С самого приезда в Рим Юлии пришлось непрестанно бороться за существование. Ее первый враг был грозным и безжалостным. Я знаю, о чем говорю: немало людей нашли свою погибель в первые годы царствования императора Цезаря Луция Элия Коммода Августа Пия Феликса Сарматского и так далее. Я привожу здесь лишь часть его официальных имен и опускаю небывалые прозвища, которыми он награждал себя во время своего правления; далее, для удобства, я буду именовать его «Коммодом».

Юлия проявила завидную волю к жизни, обитая в худшем из миров, терпя своенравие Коммода, последнего из династии Ульпиев-Элиев – или Антонинов, в зависимости от того, кто для нас важнее: ее основатели, Нерва и Траян, или последние представители, Антонин и Марк Аврелий.

Прежде чем перейти, как я обещал выше, к врагам императрицы, поговорим немного о порядке событий, обозначив начальную точку нашего повествования. Юлия, дочь жреца Элагабала, бога солнца, родилась в сирийской Эмесе, на востоке империи. Ее выдали за Септимия Севера, многообещающего римского легата, и Юлии пришлось переехать в Лугдун[7], столицу Лугдунской Галлии, наместником которой был Септимий. Девушке было всего шестнадцать или семнадцать лет; ее муж, сорокалетний вдовец, в прошлом браке не имел детей. Супруги хорошо ладили между собой. Юлия, небольшого роста, прекрасная с виду, обладала к тому же незаурядным умом, хотя никто этого не замечал: она умело скрывала его за яркой красотой лица и тела. Увидев ее, Септимий Север был мгновенно сражен. Видимо, это случилось во время их предыдущей встречи, несколькими годами ранее, когда Север служил легатом на Востоке, – Юлия была еще подростком. Ниже я расскажу подробнее об этой первой встрече.

Но продолжим.

Юлия зачала всего через девять месяцев после свадьбы, что говорит как о горячей страсти ее супруга, так и о плодовитости будущей августы. Первенцу, родившемуся в Лугдуне, дали имя Бассиан, в честь отца Юлии. А значит – большинство людей не знало об этом, – Септимий нежно любил жену и хотел ей угодить. И его можно понять: Юлия выглядела ослепительно, он же был мужчиной в расцвете сил. Я же впервые увидел императрицу, когда мне шел восьмой десяток – и все-таки, помню, ее красота разожгла во мне плотское желание, которое я считал навеки угасшим. Нет-нет, императрица не позволяла себе заигрывать с мужчинами: ни в ее поведении, ни в ее одеянии не было на это даже намека. Она всегда вела себя благоразумно, и в своих покоях, и на людях. Я не могу обвинить ее в стремлении к блеску и роскоши, как делает большинство ее врагов, из-за чего во многих провинциях империи сложилось искаженное представление о ней. Разве такой она останется в веках, разве таким будет ее образ, сотканный из недобрых слухов?

Да, она околдовывала мужчин, но не из-за своего легкомыслия или склонности к пустым любовным играм. Просто есть женщины, на которых больно смотреть из-за их красоты, и не важно, что они делают, какую одежду носят. Юлия знала, как пользоваться своими достоинствами для воздействия на мужа, даже если это могло привести к гражданской войне, бесконечной и беспощадной. Пожалуй, у нее не было выбора: она всегда старалась опережать события, наносить удар первой – и в таких случаях безошибочно определяла противника. Думаю, то была всего лишь самозащита. Но я опять забегаю вперед. Рассказывать о жизни человека куда сложнее, чем составлять руководство по строению человеческого тела. Поэтому мои читатели должны запастись терпением.

Я должен кое-что пояснить. Могущественнейшие люди в Риме живут согласно правилу: если не нападешь первым, враги уничтожат тебя, в прямом смысле слова. Юлия сразу же это осознала. Те, кто упрекает ее, не желают понимать, что она была всего лишь прилежной ученицей, осваивавшей жестокие способы борьбы за власть в Риме, и долго считалась иностранкой. Но вернемся к последним годам царствования Коммода, ведь все началось именно тогда. Септимий Север хорошо управлял Лугдунской Галлией, а потому был назначен проконсулом Сицилии. Юлия и малыш Бассиан отправились с ним. Там она произвела на свет второго ребенка, получившего имя Гета, в честь Септимиева брата. Юлия знала, как ублажить супруга, и не только в постели. А затем Септимий получил чрезвычайно важное назначение, став наместником Верхней Паннонии, которому подчинялись три легиона.

Это был счастливый брак.

Жизнь супругов текла бы спокойно, если бы не Коммод.

События замелькали с невероятной быстротой. Коммод сошел с ума, и тут случилось несчастье. В тот день я потерял все. Но не буду отвлекаться: я ведь рассказываю не о себе, а о Юлии.

Шестью годами ранее Дом семейства Северов, Рим Конец 191 г.

Юлия подняла большие темные глаза от свитка со стихами Овидия и огляделась. В атриуме никого больше не было – только ее сестра Меса, тоже погруженная в чтение. Юлия неспешно встала и втянула в себя воздух, потом еще и еще раз.

– Чувствуешь запах? – спросила она.

Меса положила свой свиток на край ложа и недоуменно посмотрела на сестру:

– Запах чего?

Казалось, Юлия ее не слышит. Она принялась расхаживать по атриуму, все чаще делая вдохи и выдохи, глядя на небо.

– Звезд не видно.

– Пасмурно, – заметила Меса.

Юлия помотала головой и вернулась на свое место. На ее прекрасном восточном лице – в которое без оглядки влюбился бы каждый легат, каждый наместник – читалось напряжение.

– Нет, ты и вправду не чувствуешь? – настаивала Юлия. Сестра пожала плечами. Юлия громко позвала атриенсия, старшего раба в доме Северов. – Каллидий, Каллидий!

На зов тут же явился мужчина лет тридцати, высокий, с рельефными мышцами.

– Да, госпожа.

– Немедленно отправляйся в город, дойди до… – Юлия возвела глаза к небу и что-то прикинула. – Дойди до форума божественного Траяна, затем до императорского дворца и возвращайся. Потом расскажешь, не видел ли ты чего-нибудь необычного.

Каллидий кивнул, развернулся и стал звать других рабов. Когда те пришли, он велел им взять собой палки, ножи и три факела. Наконец все было готово, и он покинул дом, не спросив, зачем госпожа отдала такой приказ. Он добился высокого положения именно благодаря слепому послушанию.

– Что, в Риме по ночам так неспокойно? Зачем брать все это? – осведомилась Меса.

Но Юлию не волновали опасности, которые грозили прохожим в столице империи после захода солнца.

– Сестра, я ощущаю запах дыма, – объяснила она. – Где-то вспыхнул пожар. Я только не знаю, насколько велика беда.

Театр Марцелла, Рим Начало 192 г.

Сенатор Пертинакс и его сын Гельвий вошли, в числе прочих, в обширный театр Марцелла. Император велел всем собраться в этом величественном здании, что было необычно. Пертинакс поискал взглядом ветерана Клавдия Помпеяна, но не нашел. Вместо Клавдия явился его сын Аврелий Помпеян, сказавший, что из-за слабого здоровья и почтенного возраста его отец пропустит – в который уже раз – заседание Сената.

Ранее Клавдия Помпеяна обвинили в том, что он примкнул к заговору, возглавленному его супругой Луциллой, сестрой императора, но потом сняли с него подозрения. Коммод, сын Марка Аврелия, не забыл, что его отец некогда предлагал Клавдию императорскую тогу и что старый сенатор ответил отказом. Поэтому император ему поверил. С тех пор Помпеян держался вдали от общественной жизни. Он был единственным, кому Коммод разрешал не являться в Сенат.

Помимо Аврелия, Пертинакс встретил также своего тестя, Тита Флавия Сульпициана, и его сына.

– Зачем он созвал нас сюда? – спросил Сульпициан-младший.

– Он хочет, чтобы присутствовали все сенаторы, – начал Пертинакс, в то время как они пробирались по театру, – а в здании курии на старом Форуме мы не поместимся. Ну а к театру Помпея Коммод, как и всякий император, питает недобрые чувства, ведь там закололи Цезаря. Вот он и выбрал это место. Но оно будет нам велико, ведь нас семьсот человек, а театр рассчитан на десять ты…

Пертинакс не закончил. Оказавшись на нижнем ярусе, все пятеро раскрыли рты: вопреки предсказаниям Пертинакса, здесь было полно народу. Эта часть, ima cavea, предназначалась для patres conscripti. Они увидели многих сенаторов, тоже ошеломленных. На среднем ярусе – media cavea – помещались тысячи преторианцев, верхний – summa cavea – тоже был забит: магистраты, всадники, известные торговцы… Все сколько-нибудь видные римляне собрались этим утром в театре Марцелла, и за всеми, включая сенаторов, наблюдали преторианцы – императорскую гвардию согнали сюда чуть ли не целиком.

– Аврелий, – обратился Пертинакс к младшему Помпеяну, – твой отец сегодня пропустит кое-что важное. Но кто знает, может быть, он умнее нас всех. И счастливее.

Тот, по-прежнему стоявший с открытым ртом, промычал что-то в знак согласия. Пертинакс, Гельвий и оба Сульпициана уселись на скамьи. Рядом с ними расположился почтенный Дион Кассий. Вскоре подоспели остальные сенаторы.

Как только театр заполнился, запели трубы: букцинаторы изо всех сил надували щеки, чтобы въезд императора выглядел возможно более торжественным. Коммод прибыл на коне; края широкой пурпурной тоги свисали с боков животного. Миновав нижние скамьи, он поднялся по длинному деревянному пандусу, воздвигнутому для того, чтобы конь мог, не поскользнувшись, въехать на сцену. Золотые подковы сверкали в солнечных лучах.

– Это один из коней, которого запрягают в императорскую квадригу «зеленых». Ту, что всякий раз приходит первой в Большом цирке, – заметил молодой Тит, в чьем голосе сквозили страх, восхищение и презрение: так подействовало на него впечатляющее явление императора.

– Да, – согласился Пертинакс, привычный к сумасбродствам Коммода.

Гельвий, Сульпициан-старший и Дион Кассий также не выказали удивления.

Все это было настолько броско и причудливо, что могло бы показаться смешным, если бы у сидевших на скамьях не сводило внутренности от ужаса. Что замыслил непредсказуемый император, зачем он собрал в этом странном месте всех магистратов, включая сенаторов, и прочих достойнейших людей Рима? Да еще привел сюда гвардию? Именно это больше всего тревожило Пертинакса – пять сотен вооруженных до зубов преторианцев за его спиной. Он повернулся к Диону Кассию:

– Что ты думаешь обо всем этом, друг мой?

– А вот что, – Кассий говорил почти шепотом. – Калигула однажды сказал: «О, если бы у римского Сената была только одна шея!» Он мечтал расправиться с нами одним махом. Во всяком случае, так гласила молва. А теперь тут, в театре, больше мечей, чем у нас голов. Вот что я думаю.

Пертинакс ответил легким кивком. Подтверждались его худшие подозрения.

Снова зазвучали трубы. Император спешился, уселся на большой трон, поставленный посреди сцены, затем вытянул руку ладонью вниз, как бы приглашая всех присутствующих сесть. Сенаторы так и сделали; преторианцы остались стоять. Те, кто занимал верхний ярус, также не стали садиться, чтобы лучше видеть происходящее. К тому же они не были уверены, что жест императора касался всех, а не только сенаторов. Общее правило было таким: если Коммод ведет себя непонятно, лучше не делать ничего. И на всякий случай задержать дыхание.

Обычно во время заседаний Сената оба консула текущего года занимали места по обе стороны от императора. Но было трудно сказать, кто исполняет обязанности консулов, более того – какой нынче год и месяц. Коммод давно уже продавал консульские должности, чтобы пополнять свою личную казну и устраивать дорогостоящие увеселения – гладиаторские бои, невиданные до того охотничьи забавы, великолепные состязания колесниц. После того как префектом претория стал злосчастный Клеандр, консульство покупали не менее двадцати пяти раз.

Но в этот раз на сцене театра Марцелла, перед троном сиятельного Коммода, стоял только один человек: новый глава преторианцев, всемогущий Квинт Эмилий Лет.

Коммод не стал обращаться ни к сенаторам, ни к остальным собравшимся – лишь посмотрел на Квинта Эмилия и произнес одно-единственное слово:

– Приступай.

Это прозвучало как приговор. Пертинакс, его сын Гельвий, Дион Кассий, Тит Флавий Сульпициан с сыном, молодой Аврелий Помпеян и многие другие сенаторы в ужасе обернулись на средний ярус, где разместились преторианцы в полном составе. Однако ни один солдат не шевельнулся, ни одна рука не поползла к рукоятке меча. Квинт Эмилий подошел поближе к рядам скамей, развернул папирус и принялся громко читать:

– Император Цезарь Август Коммод намерен сделать важнейшее объявление перед Сенатом, представителями римского народа и императорской гвардией. Прежде всего, Император Цезарь Август извещает, что страшный пожар, опустошивший наш драгоценный город несколько недель назад, – это не проклятие, а знак, данный богами их собрату и представителю здесь, в Риме, императору Коммоду, воплощению Геркулеса среди жалких смертных. Это знак, указывающий на то, какое направление должны принять дела в Риме, новом Риме, что возродится из пепла после несчастья, разделившего нашу жизнь на «до» и «после». Пожар стал очистительным огнем, избавившим город от его прошлого, когда он существовал в мире смертных, и направившим его на Олимп, к богам, где лежит его будущее. Но чтобы заново начать свое существование, чтобы возродиться, город должен стать другим, не таким, которым был в языках жаркого пламени. Вот первое объявление: Рим отныне будет известен во всех землях не под старым именем, а под именем божественного предводителя, что руководит его возрождением. Итак, отныне все должны называть Рим иначе – Колония Коммодиана.

Квинт Эмилий прервался, чтобы перевести дух, и провел тыльной стороной левой руки по подбородку. Свиток был длинным – читать предстояло еще долго. Сенаторам, судя по всему, было что сказать, но никто не осмеливался вставить слово. Начальник преторианцев продолжил:

– Итак, новый город, новая эра. Славные дни, ознаменованные возрождением Рима, потребуют нового летосчисления. А потому, начиная с сегодняшнего дня, месяцы будут называться не так, как прежде. Каждый будет носить одно из имен божественного императора: Амазонский, Непобедимый, Феликс, Пий, Луций, Элий, Аврелий, Коммод, Август, Геркулесов, Римский, Преодолевающий.

Послышался легкий ропот. Пертинакс наклонился к Диону Кассию:

– То же самое сделал Домициан, последний из Флавиев. Поменял название месяцев.

– Но не всех, на это он не решился, – заметил тот, тоже шепотом. – А Коммод оставил лишь тот, что посвящен Августу. И, как будто этого недостаточно, дал городу новое имя.

Домициана закололи гладиаторы. Дион Кассий нахмурился: не потому ли Коммод в последние годы приказывал убивать гладиаторов – десятками, сотнями? Пожалуй, он не сошел с ума, как считали некоторые, и эта выходка была для него средством защитить себя.

Квинт Эмилий меж тем читал дальше:

– Завтра же утром будет обезглавлено гигантское изваяние Нерона, стоящее у амфитеатра Флавиев. На туловище водрузят голову нашего обожаемого, божественного императора Коммода, которому мы все обязаны столь многим. У ног статуи расположится лев, в память о том, что божественный Коммод есть новый Геркулес, вожатый римского народа среди всеобщего смятения и наш всесильный защитник в годину бедствий. Вечным напоминанием о его могуществе станет надпись на пьедестале: «Единственный левша, победивший двенадцать раз по тысяче соперников»[8].

На этом он закончил, сделал глубокий вдох и шумно выпустил воздух через рот. Потом свернул длинный свиток, отступил на несколько шагов и, поравнявшись с императором, добавил:

– Собрание окончено!

И так оно и было. Ни голосования, ни обмена мнениями, ничего. Коммод прямо-таки сиял. Встав с трона, он подошел к префекту претория, неподвижно стоявшему в середине сцены.

– Хорошо, хорошо, Квинт, вот только мало убежденности, – тихо произнес он. – Объявлять такие важные решения нужно со страстью в голосе, понял?

– Да, сиятельный.

– Не пытайся меня обмануть, – заключил Коммод с недовольным видом. Слова его, казалось, таили в себе скрытую угрозу.

Квинт Эмилий ничего не сказал, но запомнил этот тон. Уже во второй раз властелин обращался к нему презрительно и с явным осуждением. Поджав губы, префект претория молча смотрел, как император садится на своего великолепного коня и удаляется из театра. Складки его широкого пурпурного палудаментума полностью скрывали круп животного. За Коммодом последовал большой отряд преторианцев, но Квинт Эмилий остался на сцене – словно ему велели наблюдать за тем, чтобы все покинули театр в строгом порядке, и никто не посмел выказать ни малейшего недовольства.

Собравшиеся потянулись к выходу. Несколько сенаторов перешептывались о чем-то между собой.

– Надо поговорить с Квинтом Эмилием, – отважился сказать Пертинакс.

– Я не стану, – отрезал Дион Кассий, предельно осторожный, как всегда, особенно в эти дни, когда Коммод, похоже, дошел до полной непредсказуемости в своем сумасшествии. – Но если хочешь, можешь попробовать. Все равно мы пройдем мимо него. Только я не знаю, какие слова заставят его переменить свои убеждения.

– Есть одна мысль… – ответил Пертинакс и знаком велел Гельвию идти вместе с остальными, сам же направился к префекту претория.

Квинт Эмилий заметил, что один из достойнейших сенаторов зашагал к сцене. Он хорошо знал старика Пертинакса: сын вольноотпущенника, участвовавший в десятках боев от Британии до Сирии, включая тяжелейшие сражения против маркоманов при Марке Аврелии, он был вознагражден за свои заслуги сенаторским достоинством. Пертинакс не был ни трусом, ни отпрыском знатного и богатого рода – этот человек сам творил свою судьбу на поле брани, а потому пользовался уважением Квинта Эмилия. Пертинакс встал рядом с ним, ожидая, пока все остальные не покинут театр. Начальник преторианцев понял, что сенатор хочет поговорить с ним наедине, вдали от любопытных глаз и ушей, и тоже принялся ждать, храня молчание. Оба стояли у начала прохода, что вел на улицу. Наконец они остались вдвоем.

– Вижу, ты хочешь кое-что мне сказать, – проговорил Квинт Эмилий. – Тщательно взвешивай каждое слово, ведь император подозревает всех и вся, а я обязан предупреждать его о любом поползновении к мятежу. И не важно, кто собирается восстать против него – наместник провинции или же сенатор.

Пертинакс утвердительно склонил голову и оглянулся. Вокруг никого не было.

– Благодарю за то, что согласился выслушать меня, и за то, что предупредил. Но, думаю, мы оба сходимся в том, что решения императора с каждым днем выглядят все более… как бы это сказать… – Пертинакс искал нужное слово, которое не было бы ни осуждающим, ни едким. – Выглядят все более неожиданными. Мы никогда не знаем, что случится завтра.

– Это так, – подтвердил Квинт Эмилий, перед этим также оглянувшись. – Но не понимаю, куда ты клонишь, сенатор.

Пертинакс сделал глубокий вдох. Сказать это было нелегко, но необходимо. Следовало что-нибудь предпринять, и Квинт Эмилий мог им помочь, как никто другой, – действием или хотя бы бездействием.

– Выдающийся муж, – продолжил Пертинакс, используя обращение, подобающее при беседе с префектом претория, – ты предупредил меня с благими намерениями, и я хочу отплатить тебе тем же. Я считаю своим долгом объяснить тебе смысл того, что случилось.

– Что случилось? Император поменял имя города и названия месяцев. Не вижу в этом ничего особенного.

Пертинакс мотнул головой:

– То, что произошло сегодня, не так уж важно. По мне, пусть Рим и месяцы зовутся как угодно. Но сегодня он решил так, а что придумает завтра? Все обсуждают эти безделицы и не усматривают сути. И ты тоже не видишь главного, того, что затрагивает тебя.

– И что же затрагивает меня? – осведомился Квинт Эмилий.

– Руф, Кварт, Регилл, Мотилен, Грат, Перенний, Эбуциан, Клеандр… – Пертинакс начал перечислять имена предшественников Квинта Эмилия в этой должности, служивших при Коммоде. – К сожалению, не по порядку. Но ты ведь понимаешь, как нелегко вспомнить всех, кто впал при нем в немилость. Никто больше не появлялся прилюдно, а некоторые мертвы, казнены по велению императора. Надо ли к этому что-либо прибавлять?

Пертинакс замолк и отвернулся, уже готовясь покинуть театр.

– То, что ты говоришь… предлагаешь… есть измена, – изрек Квинт Эмилий.

Сенатор остановился и повернулся к префекту:

– Мне шестьдесят шесть лет, Квинт, и мой конец уже близок, но ты-то еще молод.

Старик-сенатор вновь зашагал к выходу. Квинт Эмилий в задумчивости стоял, опустив голову, посреди огромного пустого театра.

Амфитеатр Флавиев, Рим Лето 192 г.

Они прошли мимо колосса, возвышавшегося близ амфитеатра Флавиев. На пьедестале уже красовалась новая надпись. Громадная голова, венчавшая циклопическое изваяние, величественно блестела на солнце. Юлия пробиралась сквозь толпу вместе с Бассианом и Гетой, окруженная крепкими рабами, которые расчищали ей путь. Пройдя через один из семидесяти с лишним входов, они оказались внутри огромного овального здания. Каллидий показал вольноотпущенникам, от которых зависел доступ на скамьи, табличку: в ней было указано место, отведенное для супруги наместника Верхней Паннонии и ее детей. Прошагав по коридору, охранявшемуся вооруженными преторианцами, Юлия, ее дети и рабы оказались внутри. Затем они долго поднимались по vomitoria, туннелям, что вели на различные уровни грандиозного сооружения из камня, кирпича и мрамора.

Муж Юлии был сенатором и, следовательно, имел право на место в первом ряду, но Юлии, как женщине, пришлось забраться выше. Только представительницы императорского семейства имели право садиться на скамьи, ближайшие к арене, рядом с императором, который сидел в своем роскошном пульвинаре. Да еще весталки, у которых, впрочем, имелось свое отгороженное пространство. Остальные женщины – жены сенаторов, чиновников, знатных людей, богатых торговцев – были вынуждены карабкаться по ступеням.

Второй ярус занимали всадники – это сословие стояло ниже патрициев и сенаторов – и обладатели высших государственных должностей. На третьем и четвертом сидели прочие римские граждане. Места здесь также распределялись в зависимости от положения каждого, были отделены друг от друга линиями и снабжены номерами, вырезанными на мраморе ступеней.

И везде были преторианцы, сотни преторианцев.

Коммод желал держать все под своим надзором, а потому амфитеатр Флавиев превратился чуть ли не в военный лагерь. Те, кто поднимался по бесконечным лестницам, на каждом углу встречали солдат, суровых, прямых, внимательно наблюдавших за происходящим – и готовых убить любого по приказу императора.

– Идемте, – обратилась Юлия к сыновьям, которых вид такого множества солдат, похоже, привел в полное восхищение.

Дети впервые попали в величайший амфитеатр мира и были взволнованы. Обычно малышей вроде Бассиана и Геты не пускали на гладиаторские бои и травлю зверей, однако это правило не было закреплено ни одним законом, и в тот день им предстояло увидеть впечатляющую охотничью забаву.

– Мне страшно. Не бери с собой детей. Только не сегодня, – умоляла Меса, когда они собирались на представление.

Но Юлия была непреклонна:

– Сегодня мне позарез надо быть там, и детям тоже. Если император увидит, что мы охвачены страхом, он заподозрит меня и все наше семейство. И тогда нам с детьми будет грозить смертельная опасность. Это относится и к тебе, дорогая сестра, а также к Алексиану и малышке Соэмии.

Месе пришлось признать, что Юлия права. Во всяком случае, на словах.

– Видимо, и нам следует прийти? – осмелилась предложить она очень неуверенно.

– Нет. Соэмия еще совсем крошка, а ты непраздна, как сама сказала мне вчера. Это послужит для тебя извинением. Достаточно того, что там буду я с сыновьями: это докажет нашу верность императору. Жаль только, что тебя не будет рядом: ты бы могла отвести на себя часть внимания этих злоязычных гарпий.

Меса позволила себе слегка улыбнуться.

– Ты о Салинатрикс и Меруле? – спросила она, имея в виду супруг Клодия Альбина и Песценния Нигера, наместничавших в Британии и Сирии. Как и другие сенаторские жены, они свысока смотрели на Юлию с сестрой – «чужестранок», родившихся на Востоке.

– Салинатрикс – главное зло, – процедила Юлия сквозь зубы. – Змея, истинная змея! Если она прокусит свой язык, то отравит саму себя и тут же умрет. Ну да ладно. Я пойду, что бы ни случилось.

На этом разговор закончился.

Теперь Юлия с детьми поднималась на пятый ярус амфитеатра Флавиев, где, как и везде, стояли преторианцы. Эти места были дальше всего от арены, но зато их прикрывала крыша, подпираемая длинным рядом колонн: она защищала женщин от солнца и непогоды. Остальным же зрителям оставалось лишь надеяться, что перед представлением установят веларий, громадный навес, который крепился к двумстам пятидесяти столбам. В тот день, о котором идет речь, веларий разворачивать не стали.

Дородный Каллидий остался в одном из коридоров, как и прочие рабы. Невольникам не разрешалось взбираться туда, где тянулись ряды скамей.

Юлия сделала глубокий вдох, взяла сыновей за руки, миновала выстроившихся с двух сторон преторианцев и тут же почувствовала на себе острые, презрительные взгляды сенаторских жен. Одно было хорошо: все они отвернулись при ее приближении, что облегчало поиск нужного места.

– Чего нам надо бояться? – шепотом спросил маленький Бассиан, хорошо запомнивший слова, которыми обменялись мать и тетка перед тем, как они втроем вышли из дома.

Они говорили о страхе, и мальчик не понимал, чего так опасаются обе женщины. Кажется, того, что может случиться здесь, в амфитеатре Флавиев. Он поглядел вниз, на арену: как ему объяснили, туда выйдут звери. Но это настолько далеко… Бассиан не понимал, чего можно страшиться, находясь на таком расстоянии от хищников.

Мать не ответила, лишь сжала его руку крепче прежнего. Он понял все правильно: надо хранить молчание.

Данубийская граница Римской империи, Карнунт[9] Верхняя Паннония Лето 192 г.

Фабий Цилон, военный трибун, вошел в преторий. Он собирался представить доклад о наблюдении за берегами широкой реки. Ничего особенно важного не было, но наместник требовал представлять ему каждый день отчеты о том, что видели конные легионеры на другом, северном берегу Данубия. И вот теперь Цилон стоял у стола, за которым сидел Септимий Север: раб только что принес ему кубок с вином. Цилон давно служил под началом Севера и видел, что тот пребывает в задумчивости. Он понимал, что наместника снедает забота, но не знал, какая именно. А потому Цилон благоразумно решил хранить молчание.

– Сегодня как раз восемь лет, Цилон, – наконец проговорил Септимий Север. Трибун, пришедший в замешательство, решил пока ничего говорить. – Восемь лет назад я впервые встретил Юлию, мою жену, – пояснил наместник и посмотрел на трибуна, стоявшего у стола. – Выпей со мной. Налить ему вина!

Раб снова принес кувшин и щедро, до самого верха, наполнил другой кубок, на который указал Север. Затем он удалился. Наместник и трибун остались вдвоем.

– Впервые за все это время я праздную годовщину свадьбы без Юлии, – продолжил Север. – Так странно… Во имя Юпитера, я хочу выпить за здоровье жены с каким-нибудь верным человеком вроде тебя. Ты не откажешься?

– Это большая честь для меня, наместник.

Они поднесли кубки к губам. Север вытянул все одним духом, Цилон счел нужным последовать его примеру.

– Я знаю ее восемь лет, Цилон, – повторил Север. – В то время я был легатом Четвертого Скифского легиона, стоявшего в Зевгме. Как-то раз я проверял гарнизоны возле большого моста через Евфрат и оказался со своими солдатами в Эмесе. Прелестный город! Там я встретился с местным вождем Юлием Бассианом, выходцем из знатного рода, верховным жрецом бога солнца Элагабала. С этим умным человеком было приятно поговорить. Как и его предки, он поддерживал превосходные отношения с Римом – Эмеса стала нашей союзницей давно, несколько поколений назад. Несомненно, это способствовало ее процветанию. Мы долго беседовали с ним, потом сели обедать. К нам присоединились его дочери, Юлия и Меса – девочки-подростки. Юлии только-только исполнилось четырнадцать. И однако обе уже стали настоящими красавицами. У Юлии, кроме того, был пронзительный, испытующий взгляд, – казалось, она раздевает тебя. Я подумал, что она способна читать мысли… Вижу, тебе смешно.

– Нисколько, наместник… – стал оправдываться Цилон.

Но Север, похоже, вовсе не был задет.

– Знаю, это звучит необычно. Наверное, я, сам того не ведая, влюбился в нее. Тогда у меня была другая жена, и я всячески изгонял из своих мыслей эту девушку. Но вечером, прохаживаясь по саду Бассиана, полном диковинных растений и цветов, я столкнулся с ней. Она тоже прогуливалась в этом дивном месте, без спутников, как и я. Я сказал ей, что город просто чудесен, а она заверила, что прекраснее его нет во всем мире. Тогда я ответил, что когда-нибудь она окажется в Риме и сравнит. Потом мы заговорили о разных пустяках, и вдруг я, неизвестно почему, спросил, не подыскал ли ей отец мужа. В тот миг я и не думал о том, чтобы самому жениться на ней, ведь я совсем не собирался разводиться с Пакцией Марцианой. У меня не было причин для недовольства ею. Правда… правда, она так и не подарила мне ребенка. До самой смерти она оставалась примерной женой. Я задал вопрос юной сирийке из чистого любопытства. У меня появились к ней почти отцовские чувства, и я искренне желал ей добра. Ее ответ был таким, что я запомнил его на всю жизнь.

Наместник замолк и сам налил себе вина из кувшина, затем наполнил кубок Цилона.

– А что в тот день сказала та, которая стала твоей супругой, наместник? – спросил трибун: ему показалось, что Север ждет вопроса.

Тот возобновил свое повествование:

– Девочка величественно, словно богиня из «Илиады», объявила, что она принадлежит к царскому роду. Звездочеты, по ее словам, предсказали, что она станет женой царя, и никого другого, ведь она рождена, чтобы повелевать.

Цилон не стал перебивать наместника. Он знал, что Север весьма склонен доверять пророчествам звездочетов и предсказателей, а потому ответ молоденькой Юлии должен был немало впечатлить его.

– Я решил ничего не говорить по этому поводу, и мы расстались. Вскоре Четвертый легион вернулся в Рим, затем нас послали в галльский Лугдун. Там Пакция, к сожалению, захворала. Несмотря на бездетный брак, мы были очень привязаны друг к другу, и меня объяла глубокая скорбь. Но через несколько месяцев скорбь прошла, закончился и траур, подобающий в таких случаях. Я принялся размышлять о том, как буду жить дальше: мне почти сорок, детей нет – надо искать новую жену. Было много сенаторских дочерей, юных и недурных собой, с каждой из которых я мог бы вступить в союз, выгодный для обеих сторон. Но когда я вечером ложился в постель и закрывал глаза, передо мной представала та сирийская девочка, прекрасная и ослепительная. Со дня нашей встречи, думал я, прошло два года: наверное, она уже обручена, а то и вышла за кого-нибудь замуж. Пожалуй, я вел себя непоследовательно, потому что отправил Бассиану письмо с предложением, сделанным по всем правилам. Я знал, что он по-прежнему правит Эмесой. И стал ждать ответа, в возбуждении и тревоге, точно ребенок, страстно желающий подарка, но не уверенный, что получит его. Через несколько недель он пришел: Бассиан сообщал, что его дочь ни с кем не помолвлена и он принимает мое предложение. Итак, Юлия будет моей! Я был на седьмом небе от счастья. Клянусь Кастором, Поллуксом и всеми богами, я считал себя необыкновенным счастливчиком. И это повторялось день за днем после того, как мы поженились. – Север вздохнул. – А потом император разлучил нас.

– Сиятельный Коммод потребовал этого от всех трех наместников, начальствующих над тремя легионами, – заметил Цилон в попытке обелить императора: тот, мол, не питает никакой личной неприязни к наместнику Верхней Паннонии.

– Знаю, но для меня горек каждый день, проведенный вдали от нее. Мое существование кажется мне никчемным. Видимо, я слишком сильно люблю жену.

Цилон во второй раз позволил себе улыбнуться:

– Не всякий муж может сказать то же самое через восемь лет после женитьбы.

– Да уж…

И оба громко расхохотались. Затем наступила тишина. Наконец Север нарушил ее:

– Я страшусь за нее, Фабий. – Лицо его было напряженным. – Юлия – отважная женщина. Слишком отважная.

– Не понимаю, что тут плохого, наместник.

Губы Севера растянулись в улыбке, полуязвительной, полуиспуганной.

– Юлия сейчас в Риме, а Римом правит сиятельный Коммод, который на дух не переносит отважных. Ему нужны покорные. Боюсь, Юлия этого не сознает. Неизвестно почему, мне кажется, что с ней должно произойти нечто ужасное.

Больше за обедом не было сказано ни слова.

Они выпили еще по кубку вина. Наместник так и не спросил о новостях с границы, и трибун не стал о них докладывать. Все это казалось теперь несущественным.

Пятый ярус амфитеатра Флавиев, Рим 192 г.

Императорская стрела пронеслась совсем рядом с волосами Юлии, слегка их взвихрив, и сломалась о пустое каменное сиденье позади нее.

Раздались женские крики.

Юлия не издала ни звука.

Бассиан поджал губы в безмолвном гневе, но не шелохнулся. Он восхищался матерью, ее неодолимой смелостью: стрела просвистела совсем близко, а она даже не дрогнула.

В первый день он в одиночку убил сотню медведей, бросая в них дротики сверху, из-за ограды. Дело в том, что через весь амфитеатр были проведены наискосок две прочные стены, которые поддерживают перекрывающие их трибуны вокруг арены и пересекаются ровно посередине, чтобы в животных, разделенных по отсекам, отовсюду легко можно было попасть дротиком, бросая его с близкого расстояния. <…> Подобного рода игрища в общем и целом продолжались четырнадцать дней. Пока сражался Коммод, мы все, сенаторы и всадники, вместе исправно посещали амфитеатр… Что же касается остальной части народа, то многие вообще не посещали амфитеатр, а некоторые уходили, едва взглянув на это зрелище, отчасти из стыда по поводу происходящего, отчасти из страха, так как прошел слух, что Коммод захочет расстрелять сколько-то зрителей из луков, подражая Гераклу, который убил стрелами Стимфалийских птиц.

Каморка атриенсия, дом Северов, Рим 192 г.

Каллидий лег на бок, чтобы немного отдохнуть. У него слегка болела рука. Ему пришлось наносить удары направо и налево, чтобы пробиться сквозь толпу на выходе из амфитеатра Флавиев и привести свою хозяйку и детей в целости и сохранности в резиденцию хозяина – и он получил ответный удар, довольно сильный.

Он закрыл глаза. Госпожа и другие члены семейства собрались в атриуме. Он успокоился, когда увидел, что на лице Юлии больше не написана тревога, хотя оно все еще было бледнее обычного. Остальные рабы хлопотали вокруг господ. Настало время открыть и потом закрыть входную дверь в дом: это было его обязанностью. Он отвечал за все мало-мальски важное. А безопасность семейства была превыше всего. Атриенсий стоял выше остальных рабов; Каллидий занимал эту должность уже несколько лет, будучи старейшим из рабов в доме. Ему было двадцать семь. Были рабы старше его, но их купили не так давно. Он же родился в неволе – его отец и мать служили Северам, так что он помнил родителей и даже какое-то время жил с ними. Когда они уже были в летах, Публий Септимий Гета, отец наместника, продал их какому-то работорговцу. Рабы-мужчины обычно охраняли своих хозяев, женщины стряпали и прибирались в доме; а старики больше не годились для того и другого. Поэтому отец наместника поступил так же, как делал Катон Старший. Последний считал, что содержать рабов, достигших известного возраста, означает нести неоправданные затраты, ведь те больше не способны работать, как прежде. Поступит ли так же сын Публия Септимия? Каллидий не был уверен. Септимий Север вел себя с рабами куда человечнее и пока что не продал ни одного из тех, кто был куплен им или родился в доме, подобно Каллидию. Все рабы Северов, однако, были довольно молодыми. Что станет делать хозяин, когда они одряхлеют?

Но Каллидий кое-что задумал.

Он поспешил в свою каморку. Там царил холод. Лето походило к концу, дни укорачивались, и вечерами становилось довольно свежо. Холоднее всего было там, где жили рабы: трубы с горячим воздухом, проложенные под полом комнат жены и детей хозяина, не доходили до этого места.

Он не знал, что будет делать хозяин, когда ему, Каллидию, стукнет… ну, скажем, сорок лет. Если это вообще случится.

О бегстве он не помышлял. А между тем устроить его было нетрудно: он часто выходил один или с другими рабами, чтобы сделать покупки для хозяев. Но в случае поимки его участь была бы ужасной. Смерть, а при большом везении – выжженные на лбу буквы FUG, то есть fugitivo – «беглец», чтобы все знали о его неудачной попытке. Если бы его хозяева не были богаты – а они были, ведь Север распоряжался целой провинцией, – бежать было бы проще: небогатый человек, скорее всего, не станет тратить денег на поиски беглого раба, предоставив это властям. Люди же состоятельные нанимали опытных поимщиков: жестокие, неразборчивые в средствах, они искали беглецов в самых отдаленных уголках империи, в расчете получить за эту круглую сумму. Наместник провинции, вероятно, обратится к ним, чтобы показать пример другим рабам и отбить у них охоту к бегству. Нет, скрываться не стоит. И еще: повседневная жизнь раба семейства Северов, занимающего видное положение, была вовсе не плоха. Прежде всего, у него имелся постоянный доход. Хозяева – и наместник, и его супруга – щедро вознаграждали его за хорошую службу, порой вручая несколько десятков сестерциев зараз. Вот и в этот день хозяйка дала ему тридцать сестерциев за то, что он быстро и ловко вывел ее с детьми из амфитеатра Флавиев.

Каллидий сунул руку под подушку и нащупал мешочек, где хранил свои сбережения, свой peculium. Обыкновенно он прятал его в выемке, проделанной в стене и прикрытой снаружи кирпичом. Но, ложась спать, Каллидий неизменно клал мешочек себе под голову.

Он скопил уже больше тысячи сестерциев. Сперва он получал гроши, но, после того как стал атриенсием, его доходы заметно выросли. Каллидий рассчитывал собрать достаточно денег, чтобы купить себе свободу до наступления старости, а затем приобрести таверну возле речного порта на Тибре. Дело обещало быть прибыльным, ведь в тавернах всегда толпился народ, а работа выглядела легкой: подавать дешевое вино, хлеб, пшеничную кашу, сушеное мясо и сыр. Нужно было найти пять тысяч сестерциев. Каллидий выведал все досконально: он занимался покупкой рабов для дома Северов и знал, сколько они стоят. Из разговоров с работорговцами выяснилось еще кое-что. Во времена, когда границы империи постоянно раздвигались – при таких вождях, как Цезарь, – за невольников давали куда меньше, чем теперь. Божественный Юлий привел в Рим сотни тысяч пленников, обращенных в рабство, и цены, само собой, поползли вниз. Но после Траяна завоевания прекратились, военнопленных почти не стало. Нынешние рабы в большинстве своем родились в неволе, как сам Каллидий. Лишь изредка на рынках встречались британцы, германцы, даки. Многие из тех, кого продавали в Риме, были захвачены во время незаконных вылазок: торговцы беззастенчиво переходили границу и уводили пленников, не обращая внимания на то, находились сопредельные племена в мире с римлянами или нет. А ведь это могло разжечь в них ненависть к римлянам и привести к новым стычкам на границе, даже к войнам. Рассказывали, что порой в лапах этих торговцев оказывались римские поселенцы, решившие перебраться на одну из окраин империи, туда, где не было военных гарнизонов, обеспечивавших закон и порядок. Так свободные римляне навсегда становились рабами. Сенат пытался с этим бороться, но в последние годы, при Коммоде, власти закрывали глаза на подобные деяния. Поговаривали даже, что, видя безразличие повелителя, кое-кто из сенаторов вроде Дидия Юлиана, обладателя многомиллионного состояния, наживался на такой бесчестной работорговле.

Каллидий открыл глаза и снова начал прокручивать в голове свой замысел.

Здоровый мужчина стоит от одной до двух тысяч сестерциев, молодая женщина – меньше, около шестисот. Конечно, красавицы обходятся дороже, но в общем ценятся прежде всего сильные рабы-мужчины, способные работать много и долго – как в деревне, где трудиться тяжелее всего, так и в городе. Каллидий оценивал себя в две с половиной тысячи: он был еще не стар, крепок, пользовался доверием хозяев. Но чтобы собрать нужную сумму, требовалось немало лет: за это время он состарится и его стоимость упадет. Когда он сможет заговорить с хозяином о выкупе, она будет составлять от одной до полутора тысяч. Остальные деньги, которые он, должно быть, соберет за эти годы, пойдут на приобретение таверны и налаживание своего дела.

А это значит, что в старости его не продадут неведомо кому, что он не сляжет через несколько месяцев изматывающей работы. Каллидий не боялся смерти, но его страшили мучения и нищета в последние годы жизни.

Замысел выглядел неплохо.

Он все просчитал. Лет через десять он выкупит себя, особенно если хозяева по-прежнему будут к нему великодушны. Пока что у них все шло хорошо.

Каллидий нахмурился.

То, что случилось в амфитеатре, было нехорошо. Хозяйка могла погибнуть, и тогда следующей жертвой императора стал бы глава семейства, Септимий Север.

Он вытер нос тыльной стороной ладони. Легкий насморк, ничего страшного. Он не подцепил лихорадку, предвестницу роковой слабости.

Эта вражда между его хозяевами и императором… что он мог сделать? Только надеяться на то, что она не изменит его отношений с семейством Северов. Только молить богов, чтобы они защитили хозяина и его родных. От их благополучия зависел успех его замысла, рассчитанного на долгие годы.

Закрыв глаза, Каллидий воззвал к Юпитеру и всем прочим богам, прося оградить его хозяев от бед, а свой замысел – от разрушения. Одно время он подумывал, не обратиться ли в христианство, но, когда узнал, что христиане не собираются покончить с рабством – лишь призывают хозяев проявлять милосердие к рабам, – стал равнодушен к этому верованию и с тех пор хранил верность римским богам. Единственным, которых знал хорошо.

Каллидий закончил молиться и попытался заснуть.

И все-таки в его замысле кое-чего недоставало. Он чувствовал это, но не мог понять, чего именно. В голове что-то ворочалось, смутное, нечеткое, ускользавшее от определения. Такое бывало, когда он ощущал нехватку женской ласки. Тогда он брал из мешочка несколько монет – совсем чуть-чуть, иначе он никогда не смог бы выкупить себя, – и, отправляясь на рынок за покупками, заворачивал в Субуру. Там он обращался к одной из тех рыжеволосых продажных женщин, которые предлагали свои услуги день и ночь напролет. Хватало всего четырех-пяти сестерциев. Но после этих вылазок его ни разу не охватывала печаль, как сейчас: безымянная, непонятная, порожденная глубоким одиночеством.

Да, именно так: одиночеством. Он понял, в чем дело.

Послышались голоса.

Каллидий поднял веки.

Дом Северов, Рим 192 г.

Гай Фульвий Плавтиан орал во весь голос:

– Клянусь Юпитером, Лучшим и Величайшим! Ты подвергла опасности всех нас, всю семью! Император указал на тебя!

– Выпустил в меня стрелу, – поправила Юлия с невозмутимостью, поразившей остальных. Корчи в животе, позывы к рвоте, страх – все это она отложила до того времени, когда вновь останется одна. Ей не хотелось представать беспомощной перед другими, тем более перед Плавтианом. – Стрела была пущена в меня, Плавтиан, а не в тебя.

Почтенный сенатор, друг ее мужа, продолжал расхаживать по атриуму, ругаясь и плюясь:

– Ты не должна была выходить из дома без моего дозволения! И пытаться покинуть Рим в день пожара! Теперь император подозревает тебя, а заодно твоего мужа, всех близких родственников и друзей! Включая меня и мою семью.

– Тебя волнует только это, – ответила Юлия, растянувшись на ложе, и пригубила вина.

Дети слушали перебранку, спрятавшись за колонной. Маленький Гета испуганно моргал, в глазах же Бассиана читался еле сдерживаемый гнев: он смотрел на старого друга своего отца, проявлявшего такое вопиющие неуважение к его матери. Хорошо бы повелеть рабам, чтобы его высекли… Но он знал, что может только молчать и наблюдать из своего убежища. Что ж, пусть так, но однажды, однажды… Мать тем не менее выглядела спокойной. Она даже не вздрогнула, когда та стрела просвистела совсем рядом, чуть не задев голову. Бассиан твердо знал, что его мать – не только самая красивая в мире женщина, но и самая смелая.

Меса посмотрела на Алексиана, своего мужа, молча приглашая его вмешаться в спор.

– Юлия, послушай… Плавтиан неразборчив в выражениях, это правда, – начал Алексиан. – Но совершенно ясно, что после того печального дня, когда вспыхнул пожар и ты попыталась выехать из города, за нами пристально следят. Особенно за тобой. Император подозревает теперь всех нас, и Септимия тоже, хотя он ни о чем не ведает в своей Паннонии. Если твой муж перестанет быть наместником, я нисколько не удивлюсь. Коммод однажды уже выразил Септимию порицание за то, что тот справлялся у звездочетов о своем будущем. И вряд ли во второй раз император смилуется над ним. Плавтиан прав, мы должны быть предельно осторожными. Любое наше действие, которое император сочтет изменническим, станет для нас роковым.

– Знаю! – с силой воскликнула Юлия. Она еще могла вынести нападки Плавтиана, но упреки зятя вывели ее из терпения. Кроме того, он говорил с ней, как с ребенком, а на самом деле по-детски себя вели все остальные. Никто, похоже, ничего не понимал. – Знаю, той ночью я поступила недолжным образом. Но я была права, не выказав страха, когда он нацелил на меня свой лук в амфитеатре Флавиев. Он истолковал бы мой страх как признание вины. Теперь же он сомневается, и только поэтому мы все живы… пока. И ни один из вас не поблагодарил меня за проявленную смелость.

Последовало всеобщее молчание.

Бассиану хотелось захлопать в ладоши, но он остался стоять неподвижно, не издав ни звука.

– Сейчас не время для проявлений смелости, – заметил Плавтиан, уже слегка поостывший, но продолжавший смотреть на Юлию убийственным взглядом.

Она искоса наблюдала за ним. Плавтиан ненавидел ее с того самого дня, как она вышла за Септимия, – неизвестно отчего. Ходили слухи, что давным-давно, в молодости, Плавтиан был не только другом ее будущего мужа, но и возлюбленным. Но, насколько она могла судить, ни Септимия, ни Плавтиана не тянуло к мужчинам. Итак, это была не ревность брошенного любовника. Это было что-то другое. Но что? С первой женой Септимия, по всей видимости, Плавтиан вел себя вполне вежливо. Может, все из-за того, что она, Юлия, не была уроженкой Рима? Но и Септимий, и Плавтиан тоже родились в других местах, не в столице. Как и все Северы, они были выходцами из Лептис-Магны в Африке. Тогда в чем же дело? Откуда взялась извечная неприязнь Плавтиана? Юлия моргнула раз, другой. Когда она родила Септимию двоих сыновей, враждебность Плавтиана к ней многократно возросла. Сам он был бездетным. Ага!.. Возможно, Плавтиан метил высоко, очень высоко? Она всегда поздравляла себя с тем, что способна чувствовать тоньше других и видеть дальше остальных, но что за изощренные замыслы строил Плавтиан, раз дети друга стали для него помехой? Непонятно. У Септимия был брат Гета, который унаследовал бы все имущество в случае его смерти. Плавтиан был другом, не более того. Юлия никак не могла решить эту загадку. Было ясно одно: с рождением детей Плавтиан сделался еще недружелюбнее, чем раньше.

– Что же нам делать, если мы хотим вернуть доверие императора? – спросила Меса, поглядывая то на Плавтиана, то на Алексиана.

– Не знаю, – ответил друг семьи. Он сел на ложе, но не стал растягиваться на нем, и провел рукой по шее, мокрой от пота. – Не знаю.

Алексиан покачал головой, тоже не понимая, что тут можно добавить.

– Сейчас уже не важно, что думает Коммод, – заявила Юлия, отпив еще вина и перестав размышлять о поведении Плавтиана. Она хотела повести беседу в нужном ей направлении.

– Что ты хочешь сказать? – Голос Плавтиана вновь сделался раздраженным.

– Вот это и хочу: что думает Коммод – уже не слишком важно. Там, в амфитеатре, собралось вполовину меньше народа, чем обычно. Плебеи боятся его. Император утратил безоговорочную поддержку народа. Его безрассудство пугает даже простолюдинов. Сенаторы его смертельно ненавидят. Преторианцы, как я заметила, с ужасом наблюдали за тем, как император на арене убивает несчастных калек, одного за другим. А ведь многие из них получили увечья в войнах, в недавнем прошлом они были соратниками тех самых гвардейцев, которые при этом присутствовали. И все лишь ради минутного развлечения! Итак, поддержки народа нет, сенаторы враждебны, преторианцы от него отшатнулись. Коммод – мертвец куда в большей мере, чем любой из нас. Вы страшно боитесь императора, а что чувствуют те, кто живет рядом с ним, спит рядом с ним, обитает в его дворце? Не думаю, что он увидит начало нового года.

Юлия замолкла. В атриуме воцарилась тишина.

Наконец Плавтиан помотал головой и заговорил сквозь зубы, стараясь, чтобы его гнев не вырвался наружу. И что такого нашел Север в этой женщине? Что в ней есть, кроме смазливого личика?

– Вопрос не в этом, – сказал он, подчеркивая голосом каждое слово, точно авгур, уверенный в том, что видит будущее. – Вопрос в том, увидим ли мы эту развязку, смертельную для Коммода… или нет.

Юлия ничего не ответила. «Должно пройти время, должна пролиться кровь, – думала она, – и лишь тогда выяснится, кто из нас прав». Это казалось неким зловещим битьем об заклад: все или ничего, жизнь или смерть. В эту минуту всех их объединял страх – у кого-то отчаянный, у кого-то чуть приглушенный. Юлия вела себя отважно, даже дерзко посреди моря неопределенности, в которое превратилась империя при Коммоде, но и она все время размышляла о том, доведется ли ей вновь увидеть мужа, который сейчас так далеко, на севере, у данубийской границы. Лицо ее оставалось спокойным, но по щеке скатилась слеза; Юлия тут же вытерла ее тыльной стороной ладони. Никто не должен был видеть, как она плачет, и в первую очередь – надменный Плавтиан.

Императорский дворец, Рим 192 г., несколько месяцев спустя

В последнее время Квинт Эмилий много размышлял. Это длилось уже несколько недель… нет, даже несколько месяцев. Как-то раз он заметил, что Марция, любовница императора, пребывает одна в своих покоях. Толкнув приоткрытую дверь, префект претория вошел и стал смотреть, как умастительницы ухаживают за возлюбленной Коммода: одна держала баночку со смесью уксуса, меда и оливкового масла, другая – склянку размером поменьше, с мазью из сушеных корней дыни, крокодильих испражнений и помета скворцов. Все это предстояло нанести на лицо Марции. Но, увидев начальника преторианцев, женщины помчались прочь так резво, будто за ними гнался сам Цербер, вышедший из-под земли. Обнаружив, что рабыни исчезли, Марция медленно повернулась.

– Чего тебе надо? – спросила она.

Любовница самого императора могла обойтись без общепринятых слов вежливости, необходимых при обращении к префекту претория. Несмотря на надменность, звучавшую в ее голосе, она захотела сглотнуть слюну – и у нее не получилось. Горло совершенно пересохло. Квинт Эмилий был ближайшим подручным Коммода, его верным псом, как и все, кто занимал эту должность до него.

Ничего не сказав, не ответив на ее вопрос, он повернулся и закрыл дверь изнутри.

В комнате были только они вдвоем.

Девушка окинула взглядом длинный ряд всевозможных стеклянных сосудов: пузырьки с пчелиным воском, розовой водой, миндальным молоком, бутылочки, одна из которых содержала смесь шафрановой воды с огуречным соком, другая – настойку грибов, маковых семян и корней лилий; дальше стояла склянка с тмином, рядом с ней – еще одна, с измельченной слюдой… Вообще-то, Марция не смотрела на них – она с невероятной быстротой прокручивала в голове возможные исходы. Можно было закричать – но какой в этом смысл, если Коммод послал Квинта Эмилия, чтобы ее прикончить?

Префект претория мало-помалу подбирался ближе, держа правую ладонь на рукояти спаты. Когда Марция была еще ребенком, Коммод велел расправиться со своей сестрой, а затем и с женой. Приказать умертвить любовницу, которая сменила недавно казненную жену, было вполне в духе Коммода с его смертоносными умозаключениями. Может, она опротивела императору. Может, он нашел другую, которая больше его устраивает.

– С меня довольно… – начал Квинт Эмилий, но прервался на полуслове так, словно прощупывал почву.

Такая неуверенность удивила Марцию, ведь начальник преторианцев, не дрогнув, предавал смерти людей, даже сенаторов, по велению императора. Почему же сейчас он медлит?

– Воистину, с меня довольно… – повторил он, сделав еще один шаг в ее сторону, и снял руку с меча.

Марция внезапно подумала: что, если Квинту нужно другое? Что, если он просто хочет ее? Вполне вероятно. Коммод мог пресытиться ею, но ее красота никуда не делась. Именно за эту красоту властитель не так давно выбрал Марцию, хотя мог взять любую женщину в Риме. Но с чего это Квинт так осмелел?

– Чего довольно? – наконец выговорила она, дрожащим, но мягким голосом. Если она останется в живых благодаря своей красоте, что ж, так тому и быть. Да так и было всегда – иного средства выжить при императорском дворе не существовало.

– С меня довольно, и с моих людей тоже. Довольно… императорских выходок.

Эти слова ошеломили Марцию. Неужели император опять прибег к одному из своих изощренных приемов, желая убедиться в ее верности?

– У императора необычные вкусы, но все мы стольким обязаны ему, – проговорила она, взвешивая каждое слово.

Квинт Эмилий остановился. Его правая рука вновь потянулась к рукоятке меча.

Марция не знала, испытание это или что-то другое, но понимала, что настал решающий миг: нужно либо соглашаться с Квинтом Эмилием, либо ему возражать. Протянув руку, она взяла со столика, полного пузырьков и склянок, позолоченный кубок и сделала глоток воды. Казалось, вместе с ней она проглотила весь страх, что снедал ее неделями, месяцами, годами. Затем она поставила кубок обратно.

– И с меня тоже довольно.

Слова были сказаны. Испытание или что-то другое? Не важно – пути назад не было.

Квинт Эмилий медленно кивнул, потом еще раз – и снова убрал правую руку от меча.

– Тогда мы, пожалуй, сумеем договориться, – заметил он.

После этого он опустился на стул, стоявший у стены. Марция неподвижно наблюдала за ним из солиума, где усаживалась ежевечерне, отдавая себя в руки умастительниц – тех самых, что разбежались, завидев префекта претория. Вспомнив о них, Марция нахмурилась. Квинт Эмилий заговорил так, словно читал ее мысли:

– Твои рабыни будут болтать о нашей встрече?

– Не думаю, – ответила Марция, помедлив с секунду. – Они напуганы еще сильнее меня.

– Хорошо. Оставим их. А теперь к делу.

Сказав это, он снова замолк. Девушка поняла, что даже этот суровый, грубый воин нуждается в помощи, чтобы облечь свой замысел в слова.

– О чем ты думал? – спросила она.

– О яде.

Марция утвердительно склонила голову:

– Через меня?

– Да. Ты ближе всех к нему. После посещения терм император всегда берет кубок с вином из твоих рук. Очередной кубок должен стать последним.

Она стала напряженно размышлять, обводя комнату взглядом, словно испуганный кролик, который ищет несуществующий выход из клетки.

– Император крепок телом и принимает противоядия.

– Противоядия?

Квинт Эмилий повторил это слово так, будто слышал его впервые в жизни. Наверняка так оно и было.

– Териак. Его приготовляет Гален, императорский лекарь. Туда намешивают десятки составляющих, которые держатся в тайне, среди прочего – плоть ядовитых змей. Наверное, яда будет недостаточно. Раньше Гален давал териак отцу императора, божественному Марку Аврелию, и говорят, что с тех пор он усовершенствовал свою смесь.

Префект претория нахмурился. Он не рассчитывал, что столкнется с таким препятствием. Впрочем, он уже сказал слишком много и не собирался отступаться от задуманного.

– Может, посвятить Галена в наш… в наш замысел? – добавила Марция, видя его замешательство.

– Нет, – отрезал тот. – Неизвестно, что думает этот Гален. Я не хочу зависеть от него. Надо сделать все самим. И как можно скорее.

– Когда?

– Этой ночью.

– Хорошо, – произнесла Марция твердым голосом, что понравилось начальнику гвардии. Он не ожидал такой решимости от женщины. Видимо, она, как и сам Квинт Эмилий, уже не один месяц опасалась за свою жизнь. – Попробуем; чем раньше – тем лучше. Но все-таки – возвращаясь к териаку: что, если яд не подействует?

– Если яд не подействует, рядом с тобой наготове будет человек, который не подведет. А если понадобится…

Он снова поднес правую руку к рукояти меча.

Марция все поняла, но у нее невольно вырвался еще один вопрос:

– Почему не прибегнуть сразу к мечу?

Квинт Эмилий помотал головой:

– Слишком благородная смерть для этого презренного существа. Один из моих людей принесет тебе яд, перед тем как император вернется во дворец.

Он повернулся, вышел из комнаты и закрыл дверь снаружи.

Марция уставилась в пол. Через час Коммод должен был вернуться из терм.

Новость о смерти Коммода распространялась по империи, наподобие растекающегося масляного пятна: сначала по Риму, немедленно вернувшему себе прежнее имя (которое он, в сущности, и не терял), затем по провинциям, дойдя до ушей наместников, и после этого – снова по улицам Рима, на этот раз смешиваясь со страхом и вожделениями, порожденными предвестием катастрофы.

Бездыханное тело Коммода еще не успело остыть, а Сенат уже решил как можно скорее назначить его преемника. Клавдий Помпеян отказался, и новым властителем Рима стал Пертинакс. Выбор показался разумным всем, включая меня, хотя я никоим образом не мог повлиять на ход событий. Я был всего лишь зрителем, хотя и высокопоставленным, посреди всей этой круговерти. Воцарение Пертинакса встретили благосклонно: это был пожилой, опытный и осторожный сенатор. Расскажу о нем чуть подробнее. За плечами у Пертинакса был достойный cursus honorum: он родился в Альбе Помпее, получил хорошее образование и сперва хотел стать учителем, однако затем решил посвятить себя государственным и военным делам – занятие более рискованное, но зато и более выгодное. Он участвовал в войнах с парфянами и маркоманами, был трибуном Шестого Победоносного легиона, прокуратором Дакии, консулом-суффектом, наместником Верхней Мезии, Нижней Мезии, Сирии и Британии, проконсулом Африки, префектом Рима – и, наконец, стал консулом, причем его сотоварищем в том году был сам император. Мало у кого имелся такой впечатляющий послужной список. Пертинакс был спокойным, сдержанным и податливым – по мнению некоторых, даже чересчур податливым. Но в те дни требовалось найти равновесие между Сенатом, преторианцами и войском – нелегкая задача. Пожалуй, Пертинакс был именно таким человеком, в котором тогда нуждались Рим и вся империя.

Преторианцы пока что терпеливо ждали, хотя им обещали крупное вознаграждение по случаю восшествия на престол нового императора. Наместники провинций со своими легионами тоже молчали, наблюдая за тем, как разворачиваются события. Септимия Севера до сих пор снедало беспокойство, но в целом он чувствовал себя уверенно. Юлия перестала быть заложницей императора-тирана; ей, как и детям, больше не грозила непосредственная опасность, как при безумном Коммоде с его прихотями и причудами. Его уверенность основывалась не только на этом: он правил Паннонией, имея под своим началом три легиона, тогда как Плавтиан, его близкий друг, находился в Риме, где решался вопрос о власти. Кроме того, рядом с Юлией была ее сестра Меса – важное обстоятельство, поскольку это означало, что Алексиан, муж Месы, также пребывает в Риме. Если Септимий Север верно все рассчитал, он окажется весьма близок к Пертинаксу, новому повелителю Рима. И сам Септимий, и его ближайшие помощники – Лет, Цилон и другие – полагали, что дела идут прекрасно. После двух-трех недель неопределенности поступили хорошие известия. Юлия и дети, судя по всему, были в безопасности. Конечно, Септимий Север не стал уводить легионы с юга провинции, но сам немного успокоился.

На душе у него стало легче.

Как я уже говорил, Пертинакс отличался податливостью. Иногда грань между податливостью и слабостью становится почти незаметной. Тот, кто желает править другими, ни в коем случае не должен ее переходить. Пертинакс был очень близок к тому, чтобы переступить эту тонкую черту.

Один только человек мог предсказать будущее с точностью опытного авгура; одна только Юлия предчувствовала, насколько сильным будет грядущее бедствие. Возможно, Дидий Юлиан тоже понимал, к чему идет дело, но он – я в этом убежден – не мог предвидеть, с какой скоростью все завертится. А Юлия могла. Жена Севера разговаривала со многими приятелями и знакомыми, но Плавтиан, Алексиан и прочие друзья семейства Северов не выказывали никакого беспокойства. Волновалась только она. Женщина. А мнению женщины не придавали большого значения. Все, кроме Юлиана, недооценивали ее. Но не будем забегать вперед. Я еще поговорю о Юлиане, и притом подробно: он заслуживает отдельной главы в моем повествовании.

Но вернемся к Пертинаксу. Я поставил его на второе место в списке врагов Юлии. Сам он не делал ей ничего плохого, но его бездействие непременно должно было вызвать новый виток безумия и насилия, губительный для Юлии и всех остальных. Как я уже говорил, предвидела это только она. Бездействие в государственных делах порой так же непростительно, как сознательное нарушение закона. Пертинакс принадлежал к числу тех государственных мужей, которые вечно медлят, а когда решаются на что-нибудь, оказывается, что время безвозвратно ушло.

Никто, кроме супруги Септимия Севера, не мог сказать, чем закончится борьба за власть, и никто не понимал, что́ она говорила. Я имею виду, никто из близких ей людей. Юлиан прекрасно бы ее понял, но он находился в противоположном лагере. Конечно, я пишу все это, обогащенный знанием о прошлом, которое видится мне ясным и понятным: можно без труда истолковать смысл любого события.

Главное заключалось в том, что никто из родственников и друзей Юлии не прислушивался к ней.

Должно быть, жена Септимия Севера чувствовала себя очень одинокой.

Как ни удивительно, вскоре она вспомнила обо мне.

И позвала меня.

Я был погружен в горестные хлопоты, стараясь восстановить свои труды, погибшие в огне, и даже подумывал, не возобновить ли поиски загадочных книг Эрасистрата и Герофила, чтобы заглушить боль от страшной потери. Государственные дела казались мне второстепенными. Юлия знала, что я ими не интересуюсь, а потому представила все так, будто я понадобился ей как врач.

Тогда-то я и увидел ее в первый раз.

Рим Январь 193 г.

Гален откликнулся на просьбу Юлии Домны скорее по привычке, чем по внутреннему побуждению. Она была супругой чрезвычайно высокопоставленного лица – наместника Верхней Паннонии, который после убийства Коммода стал одним из самых влиятельных людей в империи, наряду с наместниками Британии и Сирии. Старого врача нисколько не волновали вопросы государственной важности, которые решались в переговорах между сенаторами, наместниками вышеуказанных провинций и преторианцами. Гален написал в Пергам и Александрию, попросив выслать копии руководств по лекарственным средствам и строению человеческого тела – тех, которые сгорели в Риме. Некоторые труды Галена, переписанные от руки, как он знал, попали в его родной Пергам и многолюдную Александрию. Но пути сообщения внутри империи стали ненадежными, так что дело обещало быть нелегким и небыстрым.

Галена охватило отчаяние.

Он подумывал, не написать ли кое-какие работы заново. Задача казалась почти непосильной, но главное – она требовала времени и, как любое предприятие, денег. Поэтому он решил и дальше лечить членов могущественнейших римских семейств. Пертинакс, новый император, по-видимому, не желал пользоваться его услугами – его больше заботило удержание власти и сокращение расходов двора. Нужно было срочно найти другого подопечного, не стесненного в средствах. В то утро ему принесли записку: внезапно слег один из сыновей супруги наместника Паннонии. Как вовремя!

Шагая по улицам, Гален видел, как сшибают с пьедесталов возведенные по всему городу статуи Коммода. Их было столько, что требовалось несколько дней непрерывного труда – или даже недель. Сказать по чести, преторианцы, занимавшиеся этим по распоряжению Сената, выглядели хмурыми и работали без особого рвения. Пертинакс по предложению большинства сенаторов издал указ о торжественном damnatio memoriae в отношении Коммода: все изображения бывшего цезаря следовало уничтожить.

Лекаря сопровождало множество рабов, вооруженных кольями. Вообще-то, Галена знали и уважали в городе: он был знаком в лицо преторианцам, сенаторам и многим простолюдинам. Он публично рассекал на части животных и проводил другие опыты, вызывавшие всеобщее изумление. Однажды, например, он показал, что голос исходит не из сердца, а из верхней части тела, вероятно из головы, хотя и кажется, что у людей он идет из груди. Для этого он решительно перевязал голосовые связки свиньи на глазах у толпы людей, ошеломленно наблюдавших, как животное перестает испускать крики боли и как – тут удивление всех присутствующих многократно возросло – вопли возобновились, когда Гален освободил связки. Стало совершенно ясно, что голос не имеет никакого отношения к сердцу. Многие были глубоко благодарны греку за то, что он спас их близких от неминуемой смерти. Слава его была поистине всенародной. Но сейчас настали смутные времена, в городе царили хаос и жестокость, и Гален благоразумно решил не передвигаться по улицам Рима в одиночку, пусть даже его призывала к себе супруга наместника Паннонии, а солнце светило ярко – близился шестой час.

– Сюда, хозяин, – сказал один из рабов, останавливаясь перед высокой и широкой дверью дома Северов.

Гален кивнул, и раб решительно постучал по ней два раза. Вскоре тяжелая деревянная дверь приоткрылась. Гален назвал себя и немедленно был впущен – но без рабов, по обычаю оставшихся снаружи.

Каллидий, атриенсий Северов, провел врача во внутренний двор.

– Госпожа сейчас явится, – сказал он.

Гален встал у края имплювия. Дно бассейна было одной гигантской мозаикой, призванной напоминать о море: рыбы, сирены, лодки ярких цветов… Стены были расписаны охотничьими сценами. Повсюду блеск и чистота. Хозяйка дома знала, как поддерживать порядок, несмотря на долгое отсутствие мужа. Гален пару раз кивнул, как будто вел беседу сам с собой. Он любил порядок, считая его основой всего.

– Спасибо за то, что пришел.

Слегка вздрогнув, врач обернулся. Перед ним стояла тонкая женщина: прекрасное круглое лицо, пухлые губы, более смуглая, чем у коренных римлян, кожа. Юлия Домна. Заморская красавица. Будущий наместник Паннонии взял в жены прямо-таки ослепительную девушку. Если есть возможность выбирать, почему бы не остановиться на лучшем из того, что есть?

– Я любовался росписями, а госпожа ходит очень тихо, – ответил Гален и низко поклонился.

В этом не было ни грана раболепия – лишь почтение к хозяйке благоустроенного дома.

– Их выполнили по велению мужа. Как всякому порядочному военному, ему нравятся сцены охоты, – любезно отозвалась Юлия.

Ее слова звучали упоительно. Гален давно не слышал такого сладостного женского голоса. А может, дело было в ее стройном стане и прекрасном лице? Или во всем этом, вместе взятом?

– Могу ли я видеть больного? – осведомился он, почти опасаясь, что Юлия прочитает в его взгляде восхищение ее красотой и сочтет это дерзостью.

По другому концу атриума с криками пробежали двое детей: один гонялся за другим. Это не очень понравилось старому лекарю: выходит, хозяйка дома не умеет обуздать своих отпрысков. Порядок в этом доме, как видно, не был совершенным.

– Эти сорванцы – мои сыновья, Бассиан и Гета, – объяснила Юлия.

– Похоже, они вовсе не больны, – заметил Гален. – Есть еще один ребенок, которому требуется мое внимание?

– Ты прав, они не больны. Но больше никаких детей у меня нет.

Гален нахмурился:

– Выходит, произошло недоразумение. В послании, полученном мной, недвусмысленно говорится о больном ребенке…

Пока она говорил, Юлия оглядела атриум, убедилась, что в нем больше никого нет, и медленно приблизилась к греку.

– Я солгала, – шепотом сказала она.

Гален заморгал. Первое впечатление от дома, где, казалось, царил порядок, было превосходным. Но эти бегающие и орущие, подобно варварам, дети… Это признание во лжи – при том что Юлия явно не испытывала чувства вины… Галену больше не хотелось оставаться в этом доме ни секунды. Его самолюбие было уязвлено. Столько неотложных дел, а он…

– Я был врачом двух императоров и не привык к тому, что меня заставляют терять время. Разрешите…

Отвесив поклон, куда менее глубокий, чем в начале, он сделал шаг к выходу. И удивился, когда Юлия схватила его за локоть. Ее ладонь была гладкой и мягкой.

– Мои сыновья здоровы, но подвергаются величайшей опасности, – пояснила она. – И мне нужна помощь знаменитого Галена.

Врач остановился. В других обстоятельствах, наедине с другим человеком, он вырвал бы локоть. Но это ощущение – прикосновение нежных пальцев Юлии, которой было двадцать два, самое большее двадцать три года, к его коже, задубевшей от возраста, ветра и солнца, после стольких знойных дней, проведенных в десятках городов империи, – это ощущение было таким приятным…

– Если нет больных, не вижу, чем я могу быть полезен, – ответил он, невольно сдержав раздражение.

Прикосновение женской руки убаюкивало лучше самого крепкого опиума.

– Мне нужно, чтобы великий Гален кое-что сделал для меня.

Уверившись, что врач не направится к двери, Юлия убрала руку.

Гален секунду-другую смотрел на свой локоть, туда, где его касались пальцы жены наместника Верхней Паннонии.

– В чем же дело?

Он сам удивился своему вопросу, ведь разумнее всего было бы продолжить путь к двери.

– Я должна отправить послание кое-кому, пребывающему за пределами Рима, – ответила она быстро, но по-прежнему тихо.

– Мне вовсе не хочется покидать город в эти дни, – сухо сказал Гален.

На его локте больше не было женской руки, и волшебство, приковавшее к этому дому, как будто ослабло.

– Что бы ты хотел получить за то, что передашь послание? – спросила она и сделала шаг в сторону, встав между Галеном и дверью.

Гален вздохнул и покачал головой:

– Со всем должным уважением… Клянусь Асклепием и всеми богами Греции и Рима, хозяйка этого дома не поможет мне справиться с моими трудностями и невзгодами. Лучше мне уйти.

И он попробовал обойти женщину, чтобы добраться до выхода.

– Мне известно, что немало твоих ценнейших книг погибло в пожаре. – (Гален остановился и пристально посмотрел на Юлию.) – Тебя знают и уважают, – поспешно прибавила она, видя, что наконец-то привлекла его внимание. – Повсюду говорят о великом целителе, служившем императорам. Ты не скрываешь своего горя. Полагаю, многие свитки из дворцовой библиотеки содержали твои заметки и другие сведения, нужные тебе для работы. Теперь их нет.

– Мне? Для работы? – Гален затряс головой. – Госпожа, свитки, сгоревшие вместе с императорской библиотекой, были нужны всему миру. «Я сделал для науки врачевания столько же, сколько император Траян сделал для империи, построив множество мостов и дорог по всей Италии. Я, и только я, смог указать врачебному искусству правильный путь. Да, Гиппократ уже наметил его и даже начал прокладывать, но двигаться по нему стало возможно благодаря мне»[14]. Теперь же я откланяюсь, с разрешения хозяйки дома или без него.

– Я не могу вернуть тебе утраченное, и у меня нет достаточных знаний, чтобы оценить твои свершения в избранной тобой науке. Но я могу предложить любую необходимую помощь. – Ее речь опять убыстрилась, чародейская рука вновь легла на локоть врача. – Если нужны деньги, я дам тебе, сколько захочешь. Ты сможешь заполучить свитки из любого города, а если тебе требуется время, чтобы писать и размышлять, мы с моим мужем сделаем так, что ты ни в чем не будешь нуждаться. Увы, я неспособна возвратить тебе погибшие рукописи, но у меня есть все средства для того, чтобы ты мог их воссоздать, насколько это в твоих силах. Не знаю, можно ли заново написать эти книги, но если время и деньги могут помочь, ты получишь их в достатке. Взамен я всего лишь прошу тебя доставить послание. За пределы Рима.

После краткого размышления Гален задал ответный вопрос:

– Супруг госпожи выполнит наш уговор?

– Выполнит. Муж уважает меня, и слово, данное мной, – закон для него.

Гален подумал о книгах, которые остались в Пергаме, у Филистиона, хотя тот обещал их прислать; о свитках, которые, возможно, хранились, никому не доступные, в Александрийской библиотеке под присмотром Гераклиана. Но он не хотел ничего просить, считая это преждевременным. Он впервые видел Юлию Домну и никогда не встречался с ее мужем. Может быть, потом… Так или иначе, обещание выглядело заманчивым: он получит время и деньги, чтобы восполнить утраченное.

– Кому надо передать послание? – осведомился он, по-прежнему нахмуренный: его все еще терзали сомнения.

– Моему мужу.

– И в чем же оно состоит?

Юлия произнесла всего одно слово: имя давно умершего, полузабытого императора.

– И все? – удивленно спросил Гален. В голове его лихорадочно закрутились мысли – история Рима была ему хорошо знакома. Наконец он решил, что понял смысл послания, и в упор посмотрел на Юлию. – Пожалуй, мне действительно стоит покинуть Рим.

– Несомненно. Я бы сама это сделала, если бы могла.

Римский Сенат Январь 193 г.

На заседании Сената прозвучало имя Коммода. Тут же раздались крики сенаторов, проникнутые яростью, гневом и жаждой мести.

– Тащить крюком, тащить крюком![15] – восклицали они, имея в виду недавно убитого императора.

По городу все еще ходили слухи, что страшный, ненавидимый всеми сын Марка Аврелия по-прежнему жив. Многие patres conscripti уже не один день спрашивали других, умер Коммод или нет, – так же как Пертинакс в разговоре с Сульпицием, Дионом Кассием и Квинтом Эмилием, когда ему предложили облачиться в пурпурную тогу.

– Император Коммод лежит в мавзолее Адриана! – объяснил им сам Пертинакс.

Это было то самое заседание, во время которого его возвели на престол. В следующий раз сенаторы закричали: «Вынуть из могилы и тащить крюком!»

Коммод велел казнить многих сенаторов. Еще больше было тех, кого предали суду и лишили имущества без всяких на то оснований. Страх и ненависть никуда не исчезли. Государственным мужам хотелось, чтобы тело Коммода протащили по всему городу. Но пока что возобладал умеренный подход, которого придерживался Пертинакс: изваяния бывшего императора повалили, его имя вычеркнули из архивных записей. Однако тело Коммода по-прежнему пребывало внутри маленького саркофага, стоявшего в мавзолее Адриана. Краткая надпись на нем гласила: «Л. Элий Коммод». Имен божественного Марка Аврелия, его отца, и великого Антонина помещать не стали: странно было бы видеть их на гробнице того, кто, особенно в последние годы, не выказывал приличествующих императору достоинства и сдержанности. Не было также невиданных титулов вроде «Геркулес», «Римский», «Амазонский» и других – нелепых и даже святотатственных. Пертинаксу вовсе не хотелось видеть, как тело его предшественника оскверняют и тащат по улицам Рима: это умалило бы его собственное достоинство как императора.

А потому тело бывшего властителя покоилось в саркофаге, снабженном краткой надписью.

Пертинакс восседал в курульном кресле посреди зала заседаний Сената, ожидая, когда вновь сможет взять слово. Сенаторы все не утихали, требуя, чтобы тело Коммода поволокли по городу. За спиной императора, как было и раньше, при умерщвленном Коммоде, стоял Квинт Эмилий, напряженный, бдительно улавливавший все движения. Он постоянно поворачивался к дверям, у которых выставили стражников, числом с дюжину.

Дион Кассий наклонился к Сульпициану:

– Любопытно, для чего здесь преторианцы? Охраняют нас или сторожат?

– И то и другое. Но скорее сторожат.

Цинично улыбнувшись, Дион Кассий посмотрел на Пертинакса:

– Он стал императором всего несколько недель назад и уже изнемогает.

– У него железное здоровье, – возразил Сульпициан. – Он выдержит. Тем более с нашей поддержкой. Мы должны подставить ему плечо в эту нелегкую пору.

– Клавдию Помпеяну и его сыну Аврелию тоже стоило бы прийти, – заметил Дион Кассий.

– Мой сын говорил с Гельвием, мальчиком Пертинакса, – пояснил Сульпициано. – Тот получил письмо от молодого Аврелия. Отец Аврелия решил, как и прежде, не ходить в Сенат и держаться вдали от событий.

– Разумно, – кивнул Дион Кассий. – Но печально. Нам бы очень не помешала его открытая поддержка.

Чуть поодаль сидел Дидий Юлиан – с отсутствующим видом, откинувшись на спинку и положив руку на кресло впереди себя. Это было второе заседание после гибели Коммода и первое, на котором Пертинакс председательствовал как princeps senatus. Наконец Юлиан обвел взглядом зал и убедился, что никто не смотрит на него. Тем лучше. Он улыбнулся. Юлиан отличался терпением. Сколько времени продержится этот Пертинакс без… без денег? Месяцев восемь, не больше. Но вот новый император заговорил. Юлиан обратился в слух.

– Друзья мои! – начал Пертинакс. – Я позволил себе обратиться к вам, ибо вы предоставили мне свою поддержку в эти смутные времена. Я бесконечно благодарен вам за все, что вы сделали и сказали на предыдущем заседании, когда провозгласили меня августом и императором. Более того, вы пожелали выказать мне полнейшую верность и поддержать меня в деле преобразования государства, а для этого… как бы сказать… да, так вот. Вы пожелали оказать мне великую честь, присвоив моей супруге Флавии Тициане титул августы, а моему сыну Гельвию – титул цезаря. Я признателен за такое доверие ко мне и моему семейству. Ведь наша цель – не дать потускнеть славе императорской династии, основателями которой были Нерва и Траян, – династии, не прервавшейся до наших дней. Но я с таким же пылом, с каким вы предложили это, выражаю свое несогласие. Я не хочу видеть свою супругу августой, а своего сына – цезарем.

– О-о-о-о! – полетели изумленные возгласы со многих кресел.

Но не со всех. Юлиан не издал ни звука. Оба Сульпициана, Дион Кассий и их друзья также хранили молчание.

– Прошу вас, прошу вас, – продолжил Пертинакс. – Еще раз хочу поблагодарить всех. Но сейчас не время для таких отличий. Люди могут подумать, будто моя главная забота – закрепить власть за своим семейством, а не решать неотложные вопросы, волнующие римлян. Следует пополнить казну, опустошенную Коммодом, восстановить спокойствие на северных и восточных рубежах, покончить со мздоимством, омрачившим последние годы царствования сына Марка Аврелия. Вот о чем все мы должны думать в первую очередь. И я обязан подать пример.

Раздались рукоплескания.

Кое-кто встал, в том числе Сульпициан, поддерживаемый Титом, и Дион Кассий. Юлиан понял, что он один сидит неподвижно, и захлопал, оставаясь при этом в кресле, с жаром, скрывавшим глубокое неодобрение. Все, что он услышал, ему не понравилось, но этого не следовало обнаруживать перед другими. Еще рано, думал он. Аквилий, глава фрументариев, поставлявший ему сведения, сообщил кое-что новое: Пертинакс подобен зрелому плоду, надо лишь немного потерпеть. Юлиан ждал столько времени – что значили для него несколько лишних месяцев?

– Благодарю вас, patres conscripti, благодарю вас, друзья, – рассыпался в благодарностях Пертинакс. – Благодарю снова и снова. А теперь перейду к тому, ради чего я собрал вас здесь. У меня есть три предложения. Первое: не присваивать титул августа моей супруге и титул цезаря моему сыну. Второе, намного более важное: дать мне право распоряжаться дворцовыми рабами и предметами роскоши, оставшимися от Коммода, включая его повозки и дорожную поклажу. Продав их, я смогу пополнить оскудевшую казну. И наконец, третье. Незадолго до смерти Коммод отправил на север золото, предназначенное для варварских племен, чтобы те не тревожили наши границы. Предлагаю вернуть его в Рим и пустить на уплату жалованья войску и преторианцам. – Он приподнялся с курульного кресла. – Ведь нападениям варваров должны противостоять наши легионы, а не наши сестерции. Железо против железа. Именно так мы обрели нашу силу, именно так мы сохраним ее в будущем.

Конец его речи заглушили громовые рукоплескания.

Император сел.

Все три предложения были приняты единогласно. Даже Юлиан вставал во время каждого голосования, показывая, что одобряет сказанное Пертинаксом. Его беспокоила только обещанная продажа дворцовых рабов – кое-кто из них сообщал ценные сведения Аквилию. Это означало, что он будет знать куда меньше о происходящем внутри дворца. Впрочем, Юлиан был уверен, что Аквилий не замедлит подкупить новых рабов и вольноотпущенников.

Заседание окончилось. Сенаторы окружили Пертинакса, поздравляя его, пожимая ему руку в знак дружеского расположения. До чего же хорошо, когда император – не источник страха и ужаса, а мудрый и заботливый правитель! Сульпициан с Дионом Кассием поджидали его у выхода.

– Спасибо вам за поддержку, – сказал Пертинакс. – Я сказал это, обращаясь ко всем, но вы оба прекрасно знаете, что я имел в виду прежде всего вас, друзья мои.

– Твое бремя тяжело, сиятельный, – ответил Сульпициан любезно, но при этом довольно холодно, используя официальный титул, которым наделялся princeps senatus и император. – Знай, что ты не один, это главное. Однако… – Глаза его блестели. Он огляделся. В зале не было никого, кроме Квинта Эмилия, стоявшего в нескольких шагах от них. Сульпициан придвинулся ближе. – Ты уже подумал о том, как заручиться поддержкой Клодия Альбина в Британии, Септимия Севера в Паннонии и Песценния Нигера в Сирии? Трех самых могущественных наместников, тех, у кого больше всех легионов?

– О да, конечно! Я предложил их родне высокие должности в Риме. У наместников не было возражений. Полагаю, это говорит о том, что они признают мою власть.

– Хороший знак. Очень хороший, – согласился Сульпициан, испустив вздох облегчения. – Мы не можем позволить себе гражданскую войну.

– Видимо, они думают так же. Мои назначения убедили их, что я стремлюсь к равновесию и рассчитываю на всех троих, а также на их семейства.

– Прекрасно, – заключил Сульпициан. – Это верный путь.

Сенаторы распрощались с новоизбранным императором.

Пертинакс остался стоять один посередине зала. Квинт Эмилий медленно подошел к нему.

– Сиятельный… – начал он. Пертинакс повернулся к префекту претория. – Сиятельный, мои люди… все мои люди думали, что им выплатят вознаграждение спустя несколько дней после смерти Коммода.

– Знаю, знаю… – Пертинакс пренебрежительно махнул рукой. – Но есть более срочные дела. Ты же слышал: Сенат согласился с тем, что все имущество Коммода, в том числе сотни рабов и предметы роскоши, должно быть обращено в деньги. Ты видишь, что я распорядился вернуть золото, которое покойный император отправил северным варварам. Вскоре у меня будут тысячи сестерциев, я выплачу легионерам жалованье, а преторианцам – обещанное вознаграждение. Однако всему свое время, Квинт.

Префект претория не двинулся с места. Оба стояли возле входной двери, у которой ждали стражники. Квинт Эмилий знал: все они очень хотят от него узнать, когда получат обещанное.

– Много ли времени это займет? – обратился он к императору.

– Что именно? – утомленно спросил тот.

– Получение денег.

Пришедший в раздражение Пертинакс резко выдохнул:

– Не знаю. Постараюсь сделать это как можно быстрее. Сперва нужно продать рабов, затем вернуть золото, посланное на север, после этого выдать жалованье солдатам и, наконец, заплатить преторианцам.

Квинту Эмилию не понравился этот порядок действий.

– Что, если заплатить сначала преторианцам, а уже затем – легионерам?

– Меня беспокоят в первую очередь границы, – озабоченно пояснил Пертинакс. – Или ты хочешь, будучи в Риме, беседовать с парфянами, германцами, маркоманами и роксоланами? Помни, твои люди давно не сражались, а варвары далеко не так сговорчивы, как я. У нас с тобой общий интерес: заплатить легионерам и обезопасить наши рубежи. Разве не так?

Не сказав ни слова, Квинт Эмилий посторонился. Пертинакс прошел мимо него, направляясь к двери.

Префект претория молча уставился в пол. Он самолично пообещал своим людям, что те получат деньги вскоре после кончины Коммода. Внезапно в голову пришла мысль: это ведь он стоял за убийством предыдущего императора, и теперь у него есть опыт. Как оказалось, убивать августа не так-то и сложно.

Он сделал глубокий вдох, развернулся и последовал за Пертинаксом, который держался прямо и вышагивал с важным видом. Преторианцы образовали коридор, по которому прошел новый Imperator Caesar Augustus. Квинт Эмилий обратился к одному из начальников:

– Сопровождайте императора.

Гвардейцы повиновались. Сам же Квинт Эмилий остался стоять у двери в зал заседаний Сената, пребывая наедине со своей тенью и своими мыслями.

Из Рима – в Карнунт, Верхняя Паннония Февраль 193 г.

Гален смотрел по сторонам, сидя в повозке. Перед ним ехали рабы и вольноотпущенники Септимия Севера, которых Юлия приставила к Галену. За повозкой следовали вооруженные вольноотпущенники, много лет служившие греку. Они отправились вместе с ним из чувства долга и ради собственной безопасности: находиться рядом со знаменитым врачом было куда спокойнее, чем трудиться в полях или выполнять повеления своенравного и жестокого хозяина.

Как и предполагала Юлия, теперь, после воцарения Пертинакса, преторианцы не стали препятствовать отъезду Галена. Миновав городские ворота, врач и его сопровождающие устремились на север, в Аримин[16] на адриатическом побережье. На следующий день они въехали в многолюдную Равенну: там был крупный порт, где стояло множество судов императорского флота. Задержавшись в этом городе всего лишь на ночь, чтобы пополнить припасы, они продолжили путь, по-прежнему направляясь на север.

Следующими остановками были Аквилия и Вирун[17] в провинции Норик[18]. Навстречу попадались небольшие повозки, которые перевозили драгоценное оранжевое золото, поступавшее из далеких стран, – янтарь. Этот путь издавна именовали «янтарным».

В Паннонии все чаще начали попадаться вооруженные стражники. Приходилось то и дело объяснять, что они везут важное послание для самого наместника Септимия Севера. Имя Юлии Домны в этих краях действовало куда лучше, чем пропуск, выданный императором. Чиновники сразу понимали, что едет супруга самого наместника.

Внезапно вольноотпущенники, ехавшие впереди, остановились.

Гален не понимал, в чем дело.

Наконец они тронулись, но очень медленно. Вскоре доктор увидел, что на повороте дороги лежит груда трупов. Множество солдат из паннонских легионов рылись в этой страшной куче. Стало ясно, что тут случилась небольшая стычка. Павшие воины охраняли закрытую повозку, которая, судя по всему, везла очень ценный груз. Легионеры, подчинявшиеся наместнику Верхней Паннонии, превосходили их числом и одержали верх. На некоторых из погибших были необычные одежды. Гален не знал, кто это: германцы, маркоманы или роксоланы с верховьев Данубия. Скорее всего, последние.

– Что случилось? – спросил он одного из вольноотпущенников Юлии Домны.

– Не знаю и не осмеливаюсь спрашивать, – тихо ответил тот. – Нас узнали, нам позволили проехать. Остальное меня не тревожит.

Врач удовлетворился этим ответом. Задавать вопросы, похоже, было неблагоразумно.

Они продолжили двигаться к столице Верхней Паннонии. Гален, сидевший с обеспокоенным видом, позволил себе оглянуться. Эти трупы, эта яростная битва легионеров с легионерами, в которой одни оборонялись, а другие нападали, казалась предвестием того, что ждало его и всех римлян. Наступали трудные времена не только для Рима, но и для остальной империи. Гален хорошо умел распознавать начало войны. Он зал, как это бывает: небольшое, но кровавое сражение, за ним – другое, более крупное, и так далее. Легионеры и варвары входят в раж, одна долина за другой заполняются телами убитых и раненых. И посреди этого безумия всем требуются его услуги.

Он прикрыл глаза и задремал. Через какое-то время его разбудили голоса – вольноотпущенники переговаривались между собой:

– Мы прибыли.

– Да.

Гален раздвинул занавеси повозки и увидел перед собой укрепления Карнунта, столицы Верхней Паннонии. Было холодно, вдали виднелась стена леса. С севера к городу примыкал обширный военный лагерь, где со времен Траяна размещался Четырнадцатый легион «Близнецы».

Стражники у ворот, как и те, что попадались им по пути, спросили, кто они такие.

– Мое имя Гален, опцион. Меня послала Юлия Домна, супруга наместника.

Глаза легионера широко раскрылись. Он перевел взгляд на вольноотпущенников, сопровождавших этого странного старика. Те закивали. Гален указал на перевязанную руку опциона, обмотанную тряпками, которые сплошь пропитались почерневшей, засохшей кровью:

– Тебе стоит отправиться в валетудинарий. Пусть твою рану промоют.

– Пропустите, – велел опцион своим людям.

Врач со своей свитой въехал в Карнунт. Через минуту-другую они уже были у претория. Галену вновь пришлось объяснять, кто он такой и кто отправил его в Паннонию.

– Подожди, – сказал центурион.

Голос его звучал довольно любезно, будто имя Юлии Домны, произнесенное вслух, мгновенно рассеивало любые сомнения.

В который уже раз римский солдат после слов «Меня послала Юлия Домна» становился обходительным. Судя по всему, подчиненные Септимия Севера хорошо знали и любили ее. Он вспомнил, что молодая женщина заворожила и его самого. Так почему чарам Юлии не мог поддаться центурион или опцион, видевший ее вблизи?

Явился крепкий молодой человек с властным взглядом.

– Сейчас наместник примет тебя, – сообщил он. – Я Юлий Лет, трибун легионов Верхней Паннонии.

Гален последовал за высокопоставленным воителем с берегов Данубия.

– Вижу, в претории всё по-прежнему, – заметил он, окидывая взглядом стенные росписи с изображением гладиаторских боев.

На некоторых можно было видеть гражданский амфитеатр Карнунта. Местные жители славились своим пристрастием к кровавым забавам. Насколько было известно Галену, в Карнунте, единственном из всех городов, возвели целых два амфитеатра, притом колоссальных размеров: один для гражданских, другой для военных. Арена военного амфитеатра была не меньше той, которой славился амфитеатр Флавиев.

– Прощу прощения? – произнес Лет, явно сбитый с толку.

– Я был здесь много лет назад, когда состоял при божественном Марке Аврелии во время войны против маркоманов.

– Ясно.

Лет отметил про себя, что этот старик, внешне такой худосочный, повидал на своем веку больше, чем можно было ожидать.

Они вошли в просторную рабочую комнату претория. Септимий Север восседал на небольшом солиуме и с любопытством глядел на них. Поздороваться Гален не успел.

– Мне сказали, что ты везешь послание от моей супруги.

– Да, наместник, – с поклоном подтвердил Гален.

– Что за послание? – осведомился Септимий Север.

Очевидно, он не желал говорить больше ни о чем – и даже не спросил, как зовут посланца.

Что ж, он прав, подумал Гален. Если ему доставляют послание от супруги, главное – само это послание. Ознакомившись с ним, можно заняться всем остальным: например, решить, как поступить с гонцом.

Врач оглянулся, помедлив, прежде чем ответить. Помимо Лета, который привел его сюда, в комнате был еще один человек, стоявший рядом с наместником: военный в высоком чине, такой же мускулистый и подтянутый, только пониже ростом и с цепким, испытующим взглядом.

– Это Фабий Цилон, – пояснил Септимий. – Он и Юлий Лет, сопровождавший тебя, – два моих самых доверенных трибуна. Что бы ни велела передать моя супруга, ты можешь сказать это в их присутствии. У меня нет от них тайн. – Гален промолчал, и наместник прибавил: – А еще у меня почти нет терпения.

Гален кивнул.

– Гальба, – проговорил он.

Септимий пришел в замешательство.

– Что?

– Гальба. В послании всего одно слово. Юлия Домна заверила меня, что наместник поймет.

Септимий Север глубоко вздохнул. Его жена увлекалась загадками, головоломками… и историей Рима.

– Гальба, – повторил он, понизив голос. – Да, я постиг его смысл. А ты понимаешь, о чем идет речь? – Он пристально посмотрел на грека.

– Понимаю. Как мне кажется.

– Могу ли я положиться на тебя? Ты будешь молчать?

– Да, наместник.

Последовало непродолжительное молчание. Наконец Септимий Север спросил:

– Почему ты согласился доставить это послание? Ты императорский врач, у тебя, по всей видимости, немало дел в Риме, немало больных, за которыми нужно ухаживать.

Гален понял, что наместник узнал его, хотя они виделись лишь мельком и ни разу не перемолвились ни единым словом.

– Супруга наместника обещала мне кое-что за эту услугу.

– Что именно?

– В пожаре, охватившем Рим, погибло много моих трудов – они хранились в библиотеке императорского дворца. Юлия Домна сказала, что если я захочу воссоздать утраченное, то получу вдосталь времени и денег и мне создадут наилучшие условия. Кроме того, я смогу затребовать копии свитков из двух библиотек, Александрийской и Пергамской, – там сохранилось то, чего не осталось здесь.

– Так вот какую цену ты назначил?

Гален подумал, не попросить ли чего-нибудь еще: например, разрешения ознакомиться с книгами из тайных хранилищ, вверенных попечению Филистиона в Пергаме и Гераклиана в Александрии. Но затем осторожность и честность взяли верх.

– Да, таким был наш уговор.

– То, что пообещала моя супруга.

– Да.

Септимий Север устремил взгляд на Лета с Цилоном и погладил бороду. Трибуны стояли с широко раскрытыми глазами, не понимая, что происходит. Однако их преданность не вызывала сомнений. Именно поэтому Север захотел, чтобы оба присутствовали при разговоре: пусть убедятся, что он ничего от них не скрывает. В эти месяцы важнее всего было иметь при себе верных людей, отважных и испытанных на поле боя. Уже одно это говорило о предусмотрительности Севера. Он вновь повернулся к гонцу:

– Я сдержу слово, данное супругой. Ты получишь обещанное. Это послание имеет огромную важность. Моя жена умело вышла из положения, найдя того, кто способен беспрепятственно миновать все заставы и заслоны в Риме и на Янтарном пути, не привлекая к себе внимания императора и других наместников. Любое письмо, отправленное императорской почтой или частным образом, было бы перехвачено.

– Я не настолько хорошо знаком с супругой наместника, но, к счастью, научился составлять мнение о людях после бесед с ними. Супруга Септимия Севера, безусловно, умна и… – Гален запнулся. Он хотел сказать «красива», но понял, что это может не понравиться наместнику. – Обладает даром убеждения.

Септимий улыбнулся:

– Я подумал то же самое, когда познакомился с ней. А ведь ей было только четырнадцать. – Голос наместника стал благодушнее и сердечнее. – Как ее здоровье? Что с детьми?

– Мне показалось, наместник, что Юлия Домна прекрасно себя чувствует. Дети вовсю носятся по атриуму, как и положено в их возрасте. Относительно этого славнейший муж может быть спокоен.

– Хорошо, хорошо… – Септимий глубоко вздохнул. – Думаю, тебе пора отдохнуть. Прежде чем предоставить тебе обещанное, мы, полагаю, попросим тебя помочь нам в валетудинарии. Кроме того, мне представляется, что военная лечебница – это место, где ты будешь чувствовать себя свободнее. Лет проводит тебя.

– Да, наместник, но только я не нуждаюсь в проводнике. Дорога мне знакома.

Гален вновь поклонился и покинул комнату.

– Он знает Карнунт? – осведомился Септимий Север у Лета.

– Говорит, что служил здесь при Марке Аврелии, когда тот сражался с маркоманами.

Септимий изогнул одну бровь:

– Что ж, тогда пусть направляется в старую городскую лечебницу. Если все пойдет как задумано, его услуги нам действительно пригодятся. – Он замолчал и посмотрел в упор на Лета, потом на Цилона. – Вы разгадали послание моей супруги?

Трибуны переглянулись – кому отвечать первым?

– Я не смог, наместник, – сказал Лет.

– И я тоже, – отозвался Цилон.

Септимий Север встал с солиума и принялся расхаживать по большому залу, заложив руки за спину.

– Как вам известно, Гальба был императором… – начал он.

– Да, но я не понимаю, как это связано с нынешними событиями, – сказал Лет, облекая в слова замешательство обоих.

Септимий остановился в середине зала и упер руки в бока, внимательно глядя на двух трибунов, которые уже много лет были его ближайшими соратниками. Вместе с Плавтианом, Алексианом и, пожалуй, еще Публием Септимием Гетой – наместником Нижней Мезии, в честь которого был назван его младший сын, – Лет и Цилон входили в число тех немногих верных людей, на которых он рассчитывал… что бы ни приготовило ему будущее.

– Гальбу провозгласили императором после смерти Нерона, – стал объяснять Септимий. – Он был ставленником Сената, так же как Пертинакс. Его выбрали, чтобы предотвратить гражданскую войну, ведь Нерон не оставил наследника, и династия, которой положил начало божественный Август, оборвалась[19]. Но ничем хорошим это не закончилось. Почему? – Вопрос был риторическим; он не ожидал ответа от трибунов. – Гальба был скупцом и к тому же не понимал, что преторианская гвардия, по сути, определяет исход борьбы за власть – во всей империи, но прежде всего в Риме. Он не сдержал обещаний, данных преторианцам, а главное, не выплатил вознаграждения за то, что те возвели его на престол. Гвардия взбунтовалась, и Гальба погиб, успев побыть императором всего несколько месяцев. Никто больше не управлял ходом событий, началась гражданская война, долгая и жестокая, оставившая по себе печальную память. Все успокоилось, лишь когда один из тех, кто притязал на трон, одержал решительную победу. Веспасиан разгромил силы Отона и Вителия, и в империи восстановился мир. Этим миром мы наслаждались вплоть до недавних пор. Ибо, несмотря на то что Домициан, последний император из династии Флавиев, также не оставил наследника, сменивший его Нерва немедленно назначил себе преемника, против которого никто не стал возражать. Я говорю, разумеется, о Траяне. И вот теперь не стало Коммода, умершего без наследника, подобно Нерону и Домициану. Юлия говорит, что сенаторы остановили свой выбор на Пертинаксе и что он, похоже, будет не прозорливым Нервой, а вторым Гальбой. После свадьбы мы беспрерывно обсуждали государственные дела. Я рассказывал ей о том, что творилось в Сенате, о каждом мало-мальски видном сенаторе, наместнике, префекте и прокураторе. И она запоминала все. В отличие от нее, я забыл о том, что Пертинакс, несмотря на безупречный cursus honorum и способность договориться с кем угодно, большой скряга, как и Гальба. Старается поменьше тратить на солдат и наводит порядок в войске. Если Пертинакс будет вести себя так же, как его несчастливый предшественник, это вряд ли придется по вкусу преторианцам. Насколько я понимаю, моя жена предвидит, что он не собирается удовлетворять требования гвардии или, по крайней мере, будет с этим медлить. Если преторианцы взбунтуются, Рим станет неуправляемым, как после смерти Нерона.

Лет кивнул, но все же взял на себя смелость возразить, сделав шаг вперед:

– Со всем уважением к супруге наместника и ее посланию… Сообщая о положении в Риме, Плавтиан пишет, что оно складывается в нашу пользу. Алексиан назначен прокуратором анноны, а сам Плавтиан стал префектом, отвечающим за дороги и почту. Наши легионеры остановили караван с золотом, который Коммод незадолго до своей смерти отправил на север, чтобы заплатить варварам, нападающим на дакийскую границу. Гета наместничает в Нижней Мезии, под его началом два легиона. Когда мы отошлем золото в Рим, у Пертинакса будет достаточно денег, чтобы удовлетворить преторианцев и полновластно распоряжаться внутри империи. После этого, да будет мне позволено выразиться так, положение семьи Северов станет достаточно прочным. Разве нет?

– Возможно, золото, перехваченное нами по приказу Пертинакса, поможет на время успокоить недовольных, но при Коммоде казна опустела из-за постоянных трат на пиры, гладиаторские игры и забавы со зверями. Рим обескровлен из-за того, что борцов и хищников привозили со всего света. Но вряд ли это золото поможет предотвратить то, о чем предупреждает моя жена. Помни, легионам на всех границах тоже нужно выплатить жалованье. Я знаю, предчувствия никогда не обманывали Юлию, и поэтому я привык делать, как она скажет. Но не следует забывать и о том, о чем говорит Плавтиан. Мой брат Гета в Нижней Мезии начальствует над двумя легионами, и, как ты справедливо утверждаешь, мы обладаем достаточной силой в Риме и в империи – гораздо большей, чем, например, Клодий Альбин или Песценний Нигер. Во всяком случае, так мне представляется сейчас. Если мы оставим Рим, если Алексиан, Плавтиан и моя супруга с детьми покинут город, это усилит Альбина с Нигером и ослабит Пертинакса, который опирается на мое семейство. Пока что Пертинакса можно считать достойным императором, и я не могу предать его доверие, совершив столь бесчестный поступок.

– К кому же нам прислушаться? – спросил его Цилон. – К Плавтиану? Тогда мы спокойно выжидаем. Или к супруге наместника? Тогда все семейство покидает Рим, ибо в случае мятежа преторианцев столица может стать полем боя.

Септимий глубоко вздохнул. Он размышлял. Вернувшись на солиум, он вновь уселся в кресло. Очевидно, жена изо всех сил побуждала его сделать выбор: или она, или Плавтиан. Отношения между ними никогда не отличались теплотой. Плавтиан кое-как терпел Юлию в самом начале, считая, что Септимий взял в жены простодушную юную красавицу. Но после появления детей он не упускал случая выказать свою неприязнь к Юлии, а та не одобряла ни одного решения Плавтиана. Септимий немало терзался из-за этого, потому что любил Юлию без памяти. И не только как мать своих детей – тех, которых не смогла подарить ему первая жена, – но и как пылкую любовницу, как заслуживающего доверия советчика, как союзницу во всем, чего он желал добиться. Рядом с ней он ощущал себя счастливым. Насильственная разлука, на которую их обрек ныне покойный Коммод и которая продолжилась при Пертинаксе, была для него источником ежедневных страданий, особенно когда он оказывался один в своей спальне. Одна лишь мысль о том, что вскоре они каждую ночь будут вместе, делала его сильнее. В то же время Плавтиан был его другом детства. Септимий беспредельно доверял ему, ведь они вместе совершали свой cursus honorum, помогая друг другу в нелегкие времена, отмеченные коварными происками и жестокими расправами Коммода. Не было другого человека в империи, на которого Септимий мог положиться так же, как на Плавтиана. Да, еще брат Гета… Но, как ни странно, в Плавтиане он был уверен больше. Так или иначе, если не брать в расчет Гету, вопрос звучал все так же: кого слушать – Юлию или Плавтиана?

– Когда Пертинакс был наместником в Британии, тамошние легионеры подчинялись ему с неохотой, – напомнил Лет.

– А преторианцы вообще не хотят подчиняться никому, мы все это знаем, – отчеканил Цилон.

Септимий внимательно выслушал их, не сказав ни слова. Трибуны были правы. Чтобы привести к порядку британские легионы, Пертинакс был вынужден действовать с крайней жестокостью. Разразился мятеж, и он едва спасся. Юлия должна была помнить об этом, ведь супруги в своих разговорах не раз возвращались к тем дням, а она ничего не забывала. Преторианцы же, как верно заметил Цилон, всегда проявляли непокорность. Это придавало дополнительный вес посланию Юлии. Но Плавтиан настаивал на том, что им следует оставаться в Риме, занимая должности, которыми одарил их Пертинакс. По-своему он был прав.

– Мы будем руководствоваться и советами Юлии, и советами Плавтиана, – громко сказал Септимий.

Фабий Цилон и Юлий Лет подошли ближе, зная, что получат точные указания, и смысл этих слов, на первый взгляд противоречивых, тут же прояснится.

– Ты, Фабий, отправишься в Рим и изыщешь способ вывезти из города Юлию с детьми. Если увидишь Плавтиана, скажи ему, что я так велел, что я скучаю… по своей жене. Особенно по ночам. Это более чем понятно. – Наместник улыбнулся, трибуны тоже: оба видели Юлию и знали, как она красива. – Коммод недвусмысленно приказал женам наместников Паннонии, Британии и Сирии оставаться в Риме. Пертинакс этого решения не подтвердил. Можно предположить, что это распоряжение было негласно отменено вместе со многими другими… В таком случае у меня развязаны руки, я могу привезти Юлию к себе. Вполне вероятно, что Альбин и Нигер хотят сделать то же самое – выписать к себе своих жен и детей. Но я не уверен. Как бы то ни было, Юлия хочет быть со мной, и она будет со мной. Передай также Плавтиану мое пожелание: пусть он не покидает Рима и сообщает нам обо всех событиях. Плавтиан и Алексиан остаются в городе. Я подтверждаю тем самым, что держу слово, данное Пертинаксу, независимо от того, где пребывают моя жена и мои дети. А ты, Лет, останешься со мной и поможешь привести легионы в полную готовность.

– Готовность к чему? – спросил Лет.

– К схватке.

– К схватке с кем?

– Этого я пока не знаю.

Земли квадов и маркоманов, к северу от Данубия. Северная граница Верхней Паннонии Конец февраля 193 г.

Луция вглядывалась в горизонт, приложив одну руку ко лбу, чтобы капли дождя не попадали в глаза. Другой рукой она придерживала сидевшего на коленях младенца, которого кормила грудью.

– Всадники едут в нашу сторону, отец!

Высокий, плотный мужчина вышел из сарая, где держали скотину, и встал рядом с дочерью, глядя на приближавшихся конников.

– Это легионеры? – спросила девушка.

– Не знаю, – обеспокоенно ответил отец. – Иди в дом и следи за тем, чтобы мать и дети не выходили наружу.

Луция не стала спорить и поспешила к деревянному домику, стоявшему рядом с сараем.

– Кто они? – спросила пожилая женщина. Ее лоб, руки и шею покрывали морщины, говорившие о тяжелой жизни.

– Не знаю, матушка, но отец велел закрыться в доме и не выходить.

Мать кивнула и подперла дверь толстым бревном. Луция сделала то же самое со всеми окнами, кроме одного, чтобы можно было выглядывать из него.

– Встань вон там, у огня, вместе с малышом и братьями, – сказала мать.

Луция повиновалась и, не переставая кормить младенца, примостилась рядом с очагом вместе с двумя младшими братьями, мальчиками двенадцати и десяти лет. Когда-то детей было больше, но здесь, на далеком и холодном севере, поселенцам приходилось очень тяжело: сестра и брат Луции умерли прошлой зимой, подхватив лихорадку. Ее молодой муж, отец ребенка, которого Луция сейчас кормила, скончался от той же лихорадки несколько месяцев назад. Они бежали из Рима во время опустошавшей город чумы и отправились на север, к рубежам империи, в поисках лучшей жизни. В конце жизни Марк Аврелий даже мечтал создать новую провинцию к северу от Данубия, подобно тому, как Траян образовал Дакию на востоке. Поселенцы ни о чем таком не мечтали – просто хотели обзавестись небольшим хозяйством, чтобы можно было прокормиться. Но после сражений между маркоманами и легионерами область к северу от Данубия превратилась в ничейную землю, где почти не было ни закона, ни порядка. Рим забыл об этих людях. Луция и ее родные постоянно боялись, что на них нападут маркоманы или квады, рыскавшие вдоль границы в надежде на добычу. Бедность, в которой они жили, служила им единственной защитой. Их надел, впрочем как и соседские, мало чем мог привлечь отряд северных варваров.

Мать мигом закрыла окно.

– Что там, что? – в тревоге спрашивала Луция, видя ее искаженное от ужаса лицо.

– Твой отец убит… на нас напали… – пробормотала мать, отходя от закрытого окна и ища защиты у очага. Теперь она была уверена, что им пришел конец. – Нас всех убьют.

– Это маркоманы? – спросила Луция.

– Какая разница? – сказала мать, обнимая детей.

Раздались удары в дверь.

– Во имя Юпитера, откройте! – закричали снаружи. Неизвестные говорили по-латыни без малейших признаков германского выговора.

В хижине никто не двинулся с места. Дверь продержалась недолго. Мужчины в потемневших туниках, давно не стиранных и не чищенных, ворвались внутрь. Схватив женщин, они отвели их в сторону.

– Эта слишком стара, – сказал тот, кто, видимо, был вожаком. – За нее не дадут ничего.

Сказав это, он проткнул женщину мечом с зазубренным лезвием.

– Матушка, матушка! – закричала Луция.

Обнять мать она не смогла – для этого пришлось бы выпустить из руки младенца.

– А эта сгодится. Молодая, – заметил другой, указывая на девушку, которая безутешно рыдала, склонившись над телом своей родительницы.

– И дети тоже, – добавил вожак. – Ведите их в повозку.

Луцию схватили за волосы и потащили. Девушка не имела ни малейшей возможности сопротивляться, а кроме того, была объята ужасом – вдруг они отнимут ребенка? Поэтому она покорно села в большую повозку, снабженную чем-то вроде клетки. Внутри уже сидели несчастные пленники с соседних наделов – их захватили раньше. Братьев посадили во вторую повозку; больше они никогда не увидятся.

– Вперед, – сказал предводитель работорговцев, и они направились обратно к реке. Один из разбойников подъехал к вожаку.

– Не надо было убивать того отца семейства, – заговорил он. – Чистая потеря денег. Во имя Марса, Турдитан, почему ты сразу его прикончил? Сильный, крепкий мужчина, за которого мы выручили бы много сестерциев.

– Именно потому, что он был сильным и крепким. Он создал бы нам неприятности, а я не хочу неприятностей. Этих, захваченных сегодня, мы легко продадим. Девка красива, за нее можно запросить высокую цену. А тот… Представь себе: он не дает себя связать, мы окорачиваем его, и вот он ранен или покалечен. Какой раб из него выйдет? Нет, я правильно сделал, что убил его на месте. Все прошло легко и быстро. А теперь заткнись и скачи. Я устал. Хочу поскорее добраться до Карнунта, продать этих болванов, а потом – как следует наесться, напиться и отдохнуть.

Луция слушала этот разговор, глядя во все глаза на тело отца, лежавшее на земле рядом с дорогой, по которой ехала повозка. Несколько месяцев они жили в страхе перед дикими германцами, а в итоге подверглись нападению жителей империи, которые убивали, захватывали в плен и продавали в рабство своих же сограждан.

Путь от дома Луции до заставы на окраине Карнунта занял больше шести часов. Они остановились у небольшого лагеря легионеров, охранявших пристань: возле нее стояли баржи, перевозившие товары по реке, между двумя ее берегами. Легионеры осматривали груз, обращая особое внимание на янтарь.

– Сегодня нам не везет, клянусь Геркулесом! – воскликнул Турдитан, увидев, что у заставы стоит опцион.

– Это Опеллий? – спросил один из работорговцев.

– Да. Посмотрим, сколько он захочет. Этому проклятому опциону всегда нужно больше, чем остальным.

– Стойте! – приказал Опеллий, когда всадники подъехали ближе.

Это был высокий мужчина, темнокожий и черноглазый, родом из далекой Мавритании. Его семья принадлежала к сословию всадников – ниже патрициев, выше плебеев – и жила очень скромно. Опеллий отправился в Рим, решив выучиться и стать законником, но из-за отсутствия нужных связей мир базилик и судебных разбирательств был для него закрыт. Оставалось только поступить в римское войско. Однако в те времена жалованье выплачивалось от случая к случаю, и Опеллий искал другие способы набить свой карман. Служба на границе открывала множество возможностей. За провоз товаров через реку государство взимало пошлину, но Опеллий понял, что может брать с торговцев особую плату лично для себя. Многие из них отличались еще меньшей разборчивостью в средствах, чем он сам, а происхождение их товаров почти всегда вызывало сомнения. А потому Опеллий полагал, что он обирает только тех, кто того заслуживает.

– Что привез сегодня? – спросил опцион.

– Как всегда, рабов с севера.

Опеллий медленно обошел первую повозку, осматривая сидевших в клетке пленников. Турдитан, сошедший с коня, сопровождал его. Он вручил опциону горсть сестерциев – плату, которую взимала империя, – и еще немного для самого Опеллия. Оба расположились так, чтобы остальные легионеры этого не видели. Конечно, те знали о происходящем, но все же опцион считал, что взятки не следует брать прилюдно.

– Кажется, они не очень-то с севера, – заметил Опеллий.

– Ты о чем?

– Клянусь всеми богами, это бросается в глаза! Среди них нет ни одного светловолосого. Видимо, эти несчастные – поселенцы, которых ты захватил во время незаконного налета, а не рабы.

Турдитан подошел поближе и заговорил шепотом – легионеры, поняв, что их начальник чем-то недоволен, насторожились.

– Если тебе нужно больше денег, скажи мне, и ты получишь их в следующий раз. Но не вмешивайся в эти дела, иначе мы оба окажемся в проигрыше. Ты же знаешь, что всем этим заправляет важный человек из Рима. Хочешь, чтобы я написал ему и рассказал о начальнике пограничной стражи, который решил отнять у него главный источник дохода? Предупреждаю, это очень влиятельный сенатор.

До Опеллия уже доходили слухи о том, что незаконной работорговлей руководят из далекого Рима – во главе дела стоит могущественный сенатор Дидий Юлиан. Но, видимо, ни у кого не было ни доказательств, ни желания покончить с этим. С одной стороны, рабов не хватало, с другой – у наместников приграничных провинций было много других забот: сейчас, например, им предстояло решить, стоит поддерживать Пертинакса или нет. В разгар борьбы за власть никто не собирался отстаивать права несчастных поселенцев.

Опеллий погрузился в молчание. Нет, он не станет предпринимать никаких действий, чтобы покончить с незаконным промыслом. Даже наоборот: почему бы не получить свою долю выгоды? Конечно, в той мере, в какой это устроит Турдитана. Было видно, что работорговец не намерен давать ему больше денег, чем обычно… по крайней мере, в этот день.

Какую бы еще выгоду из этого извлечь?

Начальник заставы еще раз обошел повозку и остановил взгляд на самой молоденькой девушке. Красавица! Правда, с младенцем на руках. Но что с того? Главное – привлекательная наружность. Он уже много лет не видел юной, красивой женщины. Скромное жалованье опциона позволяло ему лишь изредка заглядывать в карнунтские лупанарии, вот и все. Но там не было таких молодых и прекрасных созданий, какие встречались в Риме.

– Что ж, думаю, на севере тоже попадаются черноволосые варвары с темными глазами, – наконец проговорил он на радость Турдитану и его подручным.

Луция хотела было сказать, что эти мерзавцы безжалостно схватили их, но этот начальник с мрачным взглядом не внушал ей доверия. И потом, кто стал бы ее слушать? Если начальник не поможет, работорговцы выместят свою злобу на ней. Или, что еще хуже, на ребенке. Поэтому Луция не произнесла ни слова и затаила дыхание. Что будет дальше? Наверное, только новые несчастья.

Опеллий сказал что-то на ухо Турдитану.

– Хорошо, – ответил тот. – Но не повреди товар.

Турдитан направился к повозке, велел открыть клетку, схватил Луцию за руку и повел в небольшой дом, стоявший у начала дороги к пристани и предназначенный для стражников заставы.

– Отдай ребенка, – велел он Луции, когда они оказались внутри.

– Нет, прошу тебя, нет, только не ребенка… – принялась умолять девушка, крепко обнимая сына, как бы для того, чтобы оградить его от всех этих жестокостей.

Турдитан подошел к Луции, чтобы вырвать младенца из ее рук, но тут сзади послышался голос Опеллия:

– Оставь ей ребенка и уходи.

Турдитан пожал плечами.

– Сделай это сам, – сказал он и вышел из домика.

Молодая мать осталась наедине с Опеллием. Тот закрыл дверь.

– Уже давно, – начал он, – я не был с такой красивой девушкой. В Риме есть красивые и, конечно же, дорогие гетеры, но они далеко. Мне очень не хватает их, но пока что сгодишься и ты. Ты станешь моей наградой за многие месяцы, которые я проводил с уродливыми потаскухами карнунтского военного лагеря.

– О нет, прошу тебя… – взмолилась Луция, не отпуская ребенка.

Опеллий медленно направился к ней.

– Я могу заставить тебя. Правда, придется пустить в ход кулаки, а я обещал этому недоумку Турдитану, что не стану портить твое тело. Но в этом нет надобности. Ты сделаешь все, что я потребую, или младенец не покинет эти стены живым.

Девушка упала на колени. Мысли лихорадочно крутились у нее в голове.

– Если ты убьешь его, придется заплатить работорговцу.

Опеллий склонился над ней со злобной ухмылкой.

– А ты неглупа, – сказал он, поглаживая ее черные волосы, длинные и прямые. – Так и есть, мне придется заплатить Турдитану за твоего ребенка. Но малолетки мрут как мухи. Дети начинают чего-нибудь стоить лет с восьми-девяти, когда они уже достаточно окрепли, чтобы работать в поле, например. Мне не слишком хочется платить, но я могу себе это позволить. Ну а ты – хочешь ли ты потерять ребенка?

Он отошел прочь и уселся на походное ложе.

– Что я должна сделать? – спросила Луция дрожащим голосом.

– Оставь ребенка на полу, разденься и иди ко мне.

Луция огляделась вокруг. Земляной пол промок, крыша протекала. За последние несколько недель прошло много дождей – обычное дело в этих краях. В комнате не было ни одного сухого места. Только кровать выглядела более или менее пристойно – на ней лежали чистые новые одеяла.

– Прошу тебя, разреши оставить малыша на кровати.

– А мы с тобой ляжем на мокрый пол и будем барахтаться в воде? – разгневанно прорычал опцион. – Вряд ли я получу удовольствие. Бросай уже этого треклятого ребенка и иди сюда! Мое терпение на исходе. Этот глупец Турдитан скоро забеспокоится, а я хочу использовать тебя по полной.

Луции пришлось оставить ребенка на полу. Единственной защитой ему служило тонкое шерстяное одеяльце. Вскоре вода пропитала ткань, младенцу стало холодно и мокро, он заплакал. Девушка быстро разделась и постелила свою шерстяную тунику рядом с малышом, чтобы положить его сверху и хоть как-то защитить от влаги и холода. Но тут Опеллий поднялся и, нетерпеливо схватив Луцию за руку, потянул на кровать, прежде чем она успела уложить малыша.

Ребенок плакал и плакал.

Все это время она не открывала глаз.

Турдитан, ждавший снаружи, сплюнул на землю.

– Если этот распроклятый Опеллий повредит товар, он вернет мне все до последнего сестерция, – пробормотал он сквозь зубы.

Прошло много времени, прежде чем Опеллий появился в дверях с довольным видом. За ним шла девушка в мокрой измятой тунике. Младенец на ее руках кричал не переставая.

– В повозку, – велел Турдитан девушке.

– Можешь ехать дальше со своим грузом, – сказал ему Опеллий.

Тот не ответил, внимательно осматривая девушку и ребенка. Если не считать того, что проклятый младенец плакал, остальное было в порядке.

– Сделай так, чтобы он заткнулся, – сердито бросил работорговец, обращаясь к Луции.

Он отдал еще несколько распоряжений, и повозка с рабами наконец выехала на дорогу, ведшую к пристани. Турдитан надеялся избавиться от всех пленников в тот же день, после полудня, выручив за них круглую сумму. Предстояло выслать деньги сенатору Юлиану за рабов, проданных в последний месяц, но и после этого у Турдитана должно было остаться еще много монет. Дела шли хорошо.

Остийский порт, близ Рима Конец февраля 193 г.

Пертинакс ждал их возле хлебных складов, которые высились рядом с громадной шестиугольной гаванью Portus Traiani Felicis: великий император, рожденный в Испании, некогда велел соорудить ее, чтобы раз и навсегда защитить от бурь торговые суда, прибывающие в Рим со всей империи. Плавтиан и Алексиан появились в пять часов, как и было назначено. Император, окруженный преторианцами, встретил их у ворот гигантского хранилища.

– Благодарю вас за то, что пришли, – любезно приветствовал их Пертинакс.

– А мы благодарим императора за доверие, – ответил Алексиан, недавно ставший прокуратором анноны: на этой должности он отвечал за раздачу зерна всем жителям Рима.

– Видите ли… – Пертинакс взял за локоть Алексиана, который казался ему более сговорчивым, и повел прочь от преторианцев. Они переступили порог склада и встали в тени. – Очень важно, чтобы зерно поступало в Рим без перерывов. Это важно всегда, но в такие времена, как нынешнее, – особенно. Я не могу допустить, чтобы в городе вспыхнули беспорядки из-за нехватки хлеба или его дороговизны. За это будешь отвечать ты, Алексиан. Я рассчитываю на твои умения. Что до тебя, Плавтиан…

Пертинакс замолк. При Коммоде, в последние годы его правления, Плавтиана обвиняли в мздоимстве. Но Плавтиан был одним из самых близких друзей Септимия Севера, и Пертинакс решил одарить его высокой должностью: верные сторонники Клодия Альбина и Песценния Нигера уже получили выгодные назначения. В своем стремлении соблюдать равновесие между главнейшими силами Пертинакс старался задобрить тех наместников, кто имел в подчинении больше всего легионов. Если не взбунтуются начальники, значит можно быть спокойным за остальное войско.

– Чем я могу помочь тебе, сиятельный? – вкрадчиво спросил Плавтиан, ожидавший от императора ясных распоряжений.

– Как префект, отвечающий за дороги и почту, ты держишь в руках все сообщения внутри империи. Следи за тем, чтобы зерно, которое доставляется в порт и затем перевозится вверх по Тибру, имело преимущество над прочими грузами. Ты понял меня?

– Все будет сделано, сиятельный, – заверил его Плавтиан.

Пертинакс недоверчиво посмотрел на него. Внезапно Плавтиан, к удивлению императора, заговорил совершенно о другом:

– Имущество Коммода уже продали с торгов?

– Да.

– У него действительно были колесницы с вращающимися сиденьями, чтобы он мог обратиться лицом к ветру или оказаться в тени?

В голосе Плавтиана сквозило искреннее любопытство. Алексиан и Пертинакс недоуменно уставились на него, не понимая, зачем он задал этот легкомысленный вопрос. Тем не менее император уже собрался дать ответ, когда к нему подошел один из преторианцев.

– В Риме разгорелся мятеж, сиятельный, – сообщил он.

Император тут же забыл о странном вопросе.

– Я должен идти, – сказал он.

Алексиан и Плавтиан стояли молча. Что сказать императору, чье войско взбунтовалось?

Пертинакс повернулся и зашагал к колеснице, доставившей его в Остию.

– Насколько все серьезно? – спросил он у преторианцев, усаживаясь на сиденье.

– Похоже, Квинт Эмилий полностью владеет положением. И все же императору лучше вернуться в Рим, – ответил один солдат.

Пертинакс кивнул, и колесница отправилась в столицу на огромной скорости, словно это был Большой цирк и она участвовала в гонках. Плавтиан с Алексианом остались стоять у складов.

– Почему ты спросил о сиденьях в повозках Коммода? – полюбопытствовал Алексиан.

– Э-э… Коммод был безумцем, но при этом обладал хорошим вкусом, а меня всегда притягивали роскошные вещи. Не вижу ничего предосудительного в этом вопросе.

– Но разве сейчас время… – начал Алексиан.

Плавтиан перебил его:

– Да, пожалуй, не время. И однако, все это несущественно. Ты можешь думать что угодно о моем увлечении роскошью, но в эти часы важно лишь одно: добьются успеха мятежники-преторианцы или же нет. Если Пертинакс падет, мы войдем в историю как самые мимолетные обладатели своих должностей.

Дом Северов, Рим Конец февраля 193 г.

– Мятеж в городе! – сказала Меса, держась рукой за живот. Она только что ощутила очередной толчок.

– Говорят, преторианцы никого не слушаются, – ответила Юлия, которая вернулась с рынка и принесла свежие новости. – И кажется, решили взбунтоваться, услышав, что Пертинакс уехал в Остию. Но Квинт Эмилий, я слышала, верен императору. Он задержал смутьянов.

– Мне тревожно, – пожаловалась Меса, не отрывая ладони от живота. – Становится все яснее, что ты была права и нам следовало покинуть Рим.

Юлия предпочла сменить предмет разговора. Ее сестра, готовясь стать матерью, проявляла чрезмерную чувствительность ко всему. А время было такое, что чувствительным приходилось несладко.

– Ты снова что-то чувствуешь?

– Да. Иди ко мне.

Сестры прижались друг к другу, сидя на длинном и широком ложе. Руки их сомкнулись на большом животе Месы. Воцарилась тишина.

– Вот оно! – воскликнула Юлия. Ребенок, которого Меса носила в своем чреве, вновь шевельнулся. – Он толкается сильно, как истинный цезарь!

Обе рассмеялись и на время успокоились.

– При Коммоде эта шутка могла бы стоить нам жизни, – заметила Меса.

Юлия ничего не ответила, глядя на атриенсия, который с озабоченным видом вошел во внутренний двор.

– Госпожа, какой-то человек спрашивает супругу наместника Верхней Паннонии, – сообщил Каллидий. – Говорит, что он с севера и его послал хозяин.

– Наконец-то! Впусти его! – Юлия встала и повернулась к сестре. – Элагабал услышал мои мольбы!

Фабий Цилон вошел во двор. Атриенсий секунду-другую постоял за его спиной и удалился. Юлия встретила трибуна стоя; ее сестра осталась сидеть. Цилон был хорошо знаком Юлии: он пользовался полным доверием ее мужа и не раз бывал у них в доме. В другие, мирные времена.

– Госпожа, наместник Верхней Паннонии послал меня, чтобы я вывез из Рима его супругу с детьми и доставил их целыми и невредимыми в Карнунт, – начал Цилон, сразу перейдя к делу, как настоящий военный.

– Превосходно, – с облегчением сказала Юлия.

– Когда мы сможем отправиться, госпожа?

– Когда? Да прямо сейчас. Все давно готово.

Фабий Цилон не мог прийти в себя от изумления: он не ждал такой предусмотрительности, тем более от женщины. Правда, в лагере все говорили, что супруга наместника не такая, как все, и дело не только в ее красоте, но и в решительности. Теперь он убедился в этом лично. Цилон открыл было рот, но не успел ничего сказать – вошел еще один мужчина.

– Алексиан! – воскликнула Меса и, бросившись к мужу, заключила его в объятия.

Вообще-то, порядочная римская матрона не должна была вести себя так в присутствии постороннего. Но обе сестры были сирийками и не обращали особого внимания на все эти тонкости.

Обняв жену, Алексиан подошел к Цилону, затем к Юлии, глядя то на трибуна, то на хозяйку дома так, словно хотел задать вопрос им обоим:

– Что ты делаешь здесь, Цилон? Что он здесь делает?

– Наместник велел отвезти его жену и детей к нему в Верхнюю Паннонию. Септимий Север лично вызвал меня…

Юлия прервала его, в упор посмотрев на Алексиана:

– Это я распорядилась. Я вызвала его. Связавшись с Септимием, я сообщила ему, что в Риме опасно. Он сказал, что пришлет Цилона и тот отвезет нас на север.

Голос ее был строгим и уверенным. Юлия предвидела новые столкновения. И Плавтиан, и Алексиан не выказывали никакого желания покидать Рим, даже когда Коммода не стало. Можно было ожидать, что зять вновь воспротивится, даже в присутствии трибуна. Однако Алексиан лишь вздохнул и уселся на солиум в углу двора.

– Пожалуй, ты права, несмотря ни на что, – сказал он. – О нет, Юлия, больше того: ты права во всем. Тебе надо покинуть Рим, и пусть Меса, – он посмотрел на живот своей молодой жены, уже семь месяцев носившей ребенка, – сопровождает тебя, если сможет. Внезапно вспыхнувший мятеж Фалькона подавлен, но теперь мне совершенно ясно, что падение Пертинакса по воле преторианцев – вероятность, которой не следует пренебрегать. Фалькон – никто, и он действовал в одиночку, но есть куда более могущественные сенаторы, способные устроить заговор и добиться успеха. В таком случае хаоса не миновать. Рим – опасное место, опасное для всех. Вы вдвоем должны отправиться на север, взяв с собой детей. Меня беспокоит другое: как вы выедете из города?

– Как мы выедем из города? – нахмурившись, повторила Юлия.

Ей казалось, что после гибели Коммода не должно возникнуть никаких сложностей. Но вдруг новый император тоже расставил стражу у ворот и не хочет, чтобы жены самых могущественных наместников покидали Рим? Сын Марка Аврелия желал, чтобы войско оставалось верным ему, хотя бы эту верность и пришлось вырвать силой. Власть над тремя женщинами означала власть над девятью легионами. А когда девять легионов слепо подчиняются тебе, военный мятеж невозможен. Осторожный до крайности Пертинакс вполне мог подтвердить приказ своего предшественника, пусть и тайно. В таком случае он намеревался удерживать ее, Мерулу и Салинатрикс в Риме любой ценой. Юлия в задумчивости расхаживала по двору. Меса подошла к мужу:

– Если я отправлюсь на север, то непременно вместе с тобой, малышкой и ребенком, которого вынашиваю.

– Нет. Мое место здесь. Я прокуратор анноны, это одна из важнейших должностей в городе. Мне не пристало бежать, как испуганному мальчишке. Я останусь здесь и буду исполнять свои обязанности, следить за раздачей хлеба, чтобы все было по справедливости. Мы заслужим уважение бедняков, а в такие дни это бесценно. Уверен, что наместник не отдал никаких распоряжений насчет меня и Плавтиана.

Последние слова он произнес, глядя на военного трибуна.

– Так и есть, прокуратор, – подтвердил тот. – Он говорил только о своей жене и двух детях. Более того, он находит уместным, чтобы его друзья Алексиан и Плавтиан остались в Риме.

– Видишь, Меса? – Алексиан подошел к жене и нежно ее обнял. – Септимий ясно дал понять, что мы с Плавтианом должны остаться здесь. Если возникнут беспорядки или, хуже того, гвардия взбунтуется, мы оба укроемся в Остии. Там мы будем в безопасности, ведь мы распоряжаемся подвозом съестных припасов, а голодать никто не хочет. Пока зерно поступает бесперебойно, нас не тронут, кто бы ни верховодил в Риме. Скорее уж они перебьют друг друга в борьбе за власть. Но я буду спокоен только в том случае, если ты немедленно выедешь из Рима вместе с Юлией, под надежной охраной Цилона и его людей… – Он снова перевел взгляд на трибуна. – Ты ведь прибыл с отрядом?

– Со мной двенадцать легионеров, преданных мне, как рабы. А в нескольких милях от Рима стоит целая центурия. Эти солдаты прекрасно вооружены и ждут моих указаний – где встретить нас, когда мы покинем город. Преторианцы, решил я, не должны знать о том, что войска с Данубия прибыли в Италию без ведома императора и стоят у стен Рима.

– Да-да, Цилон. Клянусь Юпитером, ты сделал все правильно. Надеюсь, ты не против, если моя жена и дочь поедут вместе с Юлией.

Цилон пришел в замешательство. Его одолевали сомнения. Жена прокуратора вынашивает ребенка – стоит ли ей отправляться в дорогу?.. Долгое путешествие на север изнурительно даже для выносливого солдата, что уж говорить о беременной женщине. К тому же в повозке могли с удобством разместиться лишь Юлия и ее двое детей. Пятерым в ней будет тесно.

– Сестра поедет со мной, Алексиан. И твоя дочь тоже. Будь спокоен, я позабочусь о Месе.

Цилон взглянул на Юлию. Та смотрела в другую сторону. Трибун заморгал. Что происходит? Во всем этом было что-то знакомое, очень знакомое… Наконец его осенило. Звучание голоса, привыкшего отдавать приказы, вот только голос принадлежал женщине. Такого он никогда не встречал. Юлия произносила слова так, что становилось ясно: это окончательное распоряжение и оно не обсуждается.

– Остается понять, как выбраться из Рима, – сказал Алексиан.

– Я уже подумала над этим. – Все воззрились на Юлию с неподдельным любопытством. Она говорила медленно и размеренно, словно излагала замысел нападения на врага: – Преторианцы расставлены у всех ворот, как при Коммоде, как в день пожара. Алексиан прав, и за нами, скорее всего, наблюдают. Даже не так: за нами наверняка наблюдают. Сегодня, когда я возвращалась с рынка, мне показалось, что за мной следуют какие-то люди. И это уже не в первый раз. Атриенсий подтвердил, что он видел каких-то незнакомцев, которые околачиваются возле дома днем и ночью. Это не воры, сказал он мне. Я с ним согласна. Теперь совершенно понятно, что за нами следят по приказу императора или кого-то еще. За Салинатрикс и Мерулой, наверное, тоже.

– Фрументарии? – предположил Алексиан.

– Тайная стража Рима? – спросил Цилон неуверенным голосом.

В паннонских легионах никто не знал толком, существуют ли эти фрументарии на самом деле.

– Что странного в том, что прокуратор анноны желает показать жене и детям место, куда ежедневно ходит на службу?

– Ничего. Это вполне естественно. Я бы и сам предложил действовать именно так, если бы на нас не свалились все эти события.

– Так давайте притворимся, что все эти события нас мало волнуют. А если мы к тому же возьмем с собой детей, соглядатаи решат, что это семейная прогулка в речной порт, не более того. Когда они наконец догадаются, что это вовсе не прогулка, мы все – Меса, дети и я – уже будем плыть вместе с Цилоном к устью Тибра. Цилон предупредит своих людей, чтобы те встретили нас на полпути между Римом и Остией. – Не дожидаясь утвердительного ответа мужчин, Юлия повернулась к сестре. – Сколько времени уйдет у тебя на сборы?

– Дай мне полчаса. – Когда Месе недвусмысленно указывали, что делать, она могла быть такой же решительной, как сестра. – Этого хватит.

Императорский дворец, Рим 28 марта 193 г.

Шел восемьдесят седьмой день царствования Пертинакса. Император, носивший свою пурпурную тогу меньше трех месяцев, сидел в одном из обширных дворцовых атриумов и осматривал тех рабов Коммода, которые еще не были проданы. Поразительно, но после продажи двухсот с лишних рабов во дворце оставалось еще столько же или даже больше. Их тоже предстояло сбыть работорговцам.

Пертинакс подошел к делу с большим тщанием, изучая телесное состояние и внешний вид невольников, спрашивая, не обладают ли они какими-нибудь особыми умениями. Эклект, управляющий императорским двором, которого Пертинакс оставил при себе, оказался очень полезен: он руководил повседневной жизнью дворца и ни разу не высказал недовольства из-за убыли слуг.

На лицах рабов читались ярость и неугасимая ненависть к новому властителю. Неудивительно: жизнь в императорском дворце бесконечно лучше той участи, которая постигнет раба после продажи. Но Пертинаксу требовались деньги, много денег, чтобы выдать вознаграждение преторианцам, купить зерно для раздачи народу, выплатить жалованье легионерам… Рабы всё знали, но что с того? При Коммоде они служили во дворце, дела в империи шли неплохо. Зачем же менять привычный порядок?

Рабы не могли понять, что сумма, причитавшаяся преторианцам, была настолько огромной, что государство дало трещину. Эта трещина уже намечалась в последние месяцы правления Коммода, выбрасывавшего деньги на пустые забавы – гладиаторские игры, травлю зверей в амфитеатре Флавиев, гонки колесниц в Большом цирке… И никаких новых завоеваний, которые позволили бы ему удовлетворить собственные прихоти и чаяния римского народа.

Снаружи послышался шум.

Пертинакс искоса посмотрел на префекта претория: казалось, Квинт Эмилий нисколько не обеспокоен суматохой возле дворца. Если начальник преторианцев хранит невозмутимость, решил император, ему тоже не подобает волноваться. Он стал осматривать следующего раба.

– Это повар, – пояснил Эклект, который, в отличие от Пертинакса и Квинта Эмилия, был явно обеспокоен возгласами, которые доносились снаружи и становились все громче.

– У нас достаточно поваров? – осведомился Пертинакс.

– Более чем достаточно, – заверил его Эклект, с тревогой поглядывая на главную входную дверь в императорские покои.

– Тогда зачем нужен он?

– Ему нет равных в умении готовить морских ежей, которых обожал Коммод. Когда покойный император желал отведать ежей, он обращался к нему.

– Ежи? Его держат только ради ежей?! – не сдержался Пертинакс. Его кровь вскипала каждый раз, когда он видел очередной пример нелепого расточительства.

Эклект уже не отводил взгляда от входа в атриум.

– Может быть, стоит проверить, что делается снаружи, сиятельный? – осторожно подсказал он.

Пертинакс молча кивнул, глядя на Квинта Эмилия. Тот стоял как прежде, с бесстрастным видом, уставившись в пол, не обращая внимания на крики. Эклект направился к двери, но тут в атриум с воплем ворвалась Флавия Тициана.

– Они окружили дворец! И все с клинками! Да хранят нас боги!

Пертинакс повернулся к супруге:

– Кто окружил дворец? Кто с клинками?

Эклект вылетел из атриума и во весь дух понесся к двери. Главным воротам обширного императорского жилища.

– Это преторианцы! Сотни преторианцев! – ответила Тициана, устремив на Квинта Эмилия обвиняющий взгляд.

Пертинакс обнял жену: всем надлежало сохранять спокойствие. Император был уверен, что это очередная попытка мятежа вроде той, которую несколько недель назад предпринял сенатор Фалькон, сидевший сейчас в преторианских казармах и ждавший приговора.

В атриум вошел Гельвий, сын Пертинакса, и сообщил то, о чем все уже догадывались:

– Отец, гвардия снова взбунтовалась! Я все видел в окно!

Мягко отстранив от себя жену, император повернулся к Квинту Эмилию. Его присутствие успокаивало. Если префект претория не с восставшими, значит он как-нибудь их усмирит. К тому же тот сохранял полнейшую невозмутимость. Конечно, жалкие потуги недовольных вновь обернутся неудачей. Пожалуй, в этот раз следует проявить истинную суровость, казнить больше мятежников. Плетей явно недостаточно. Ход его мыслей нарушил вернувшийся Эклект:

– Там триста преторианцев, сиятельный! Они окружили дворец и стоят с обнаженными мечами.

Пертинакс даже не повернулся к управляющему, его взгляд был устремлен на префекта претория.

– Что это означает, Квинт? Ты не способен навести порядок? Сколько еще беспорядков придется на мое правление?

Квинт Эмилий наконец оторвал взгляд от пола и посмотрел на императора:

– Сиятельный Пертинакс больше не станет свидетелем мятежей. Это последний. Мои люди три месяца ждут обещанного. Они воины и не отличаются терпением. Без денег власть – пустой звук.

Он поднял глаза к небу, где собирались дождевые тучи. Хорошо, что он надел зимнюю тунику. Опустив на лицо капюшон, он прошел мимо императора, не сказав ему больше ни слова.

– Квинт Эмилий! Квинт! – закричал Пертинакс. Но массивная фигура начальника преторианцев уже виднелась на пороге.

Квинт Эмилий пересек приемный зал, вышел наружу и обвел взглядом преторианцев, не знавших, что делать теперь.

– Открывайте! – приказал он.

Те повиновались без дальнейших размышлений.

Солнце осветило все уголки приемного зала. Квинт Эмилий, казавшийся гигантским призраком, стоял на верхней ступени лестницы, у подножия которой толпились мятежники – все гвардейцы. Увидев своего начальника, они перестали кричать, но не убрали мечи в ножны.

Пертинакс побежал вслед за префектом претория.

– Квинт! – возопил император, стоя посередине приемного зала.

Эхо его голоса, будто бы шедшее из самой преисподней, отражалось от сводчатого потолка огромного помещения.

Квинт Эмилий не обернулся. Он стал молча спускаться по лестнице. Преторианцы стояли с обнаженными мечами, не очень понимая, как им быть. Понимая, что начальник не отдаст им приказа, они попросту расступились, и Квинт Эмилий пошел по этому коридору в направлении форума.

«Молчание – знак согласия», – решили мятежники. Пропустив Квинта Эмилия, они сомкнули ряды и начали подниматься по лестнице.

Пертинакс отступил в главный атриум.

– Что делать, что нам делать? – причитала Тициана.

Гельвий, чьи руки бессильно свисали вдоль тела, смотрел на отца, и в его взгляде тоже нельзя было найти ответа. Его сковал страх.

– Во дворце имеется немало вигилов, – сообщил Эклект. – Ночная стража Рима закалена в испытаниях и верна повелителю. Есть еще личные телохранители императора. Сиятельный сможет себя защитить.

Пертинакс посмотрел на Эклекта, затем на дверь в приемный зал. Слышались крики преторианцев, которые уже вошли во дворец.

– Тициана и Гельвий, идите в свои покои, – быстро распорядился император, – и возьмите с собой вигилов. А ты, Эклект, позови телохранителей. Пусть прибудут сюда.

– Что ты задумал? – спросила Тициана с дрожью в голосе. Слова давались ей с трудом.

Пертинакс ничего не ответил.

– Гельвий, иди с матерью в ее покои и делай как сказано. – Видя, что сын намерен воспротивиться, он добавил: – Они пришли не за вами. Тициана, я лишил тебя титула августы, а ты, Гельвий, больше не цезарь. Следовательно, вы не наследуете престол. Когда беспорядки закончатся, вас не станут искать. Сделай это, Гельвий. Ради своей матери.

– Да, отец, – наконец согласился Гельвий и удалился вместе с матерью, едва сдерживая слезы.

– Публий, Публий! – кричала Тициана – она обращалась к сиятельному супругу по имени.

Сын уже тянул ее за край одежды, желая как можно скорее скрыться в покоях, которым предстояло стать убежищем для них. Между тем преторианцы уже ворвались в атриум. Вбежал Эклект, сопровождаемый шестью телохранителями из числа equites singulares.

– Только эти согласились пойти, сиятельный, – уныло пояснил он, предчувствуя близкое поражение.

Пертинакс оглядел вошедших: храбрые и преданные воины, в чьих глазах, однако, читался страх. Они хорошо понимали, что враг существенно превосходит их числом. Всего через несколько мгновений их окружили десятки преторианцев с мечами в руках, наставив их на телохранителей. Те образовали небольшой круг, в центре которого стояли император и Эклект.

– Что вы себе позволяете? – вопросил Пертинакс могучим, властным голосом. При виде такой решимости мятежники отпрянули: так собака замирает на месте, когда кот выгибает хвост, вместо того чтобы спасаться бегством. – Думаете, что вы можете восставать против императора Рима? Думаете, что это останется безнаказанным? Я повелеваю тридцатью легионами! Тридцатью! – Надеясь, что это произведет на них впечатление, он продолжил сыпать цифрами: – Тридцать легионов со вспомогательными частями, вексилляриями и конницей! Более трехсот тысяч человек! Я могу призвать их всех, они явятся в Рим и раздавят вас, как муравьев! И клянусь всеми богами, мне не терпится это сделать!

Преторианцы не двигались с места.

Никто не осмеливался нанести первый удар. Неустрашимость Пертинакса привела их в замешательство. Они рассчитывали встретить старика, который бегает по всему дворцу или трусливо прячется в каком-нибудь углу, чтобы, не задумываясь, выследить его, как испуганного кролика. И кого же они увидели перед собой? Да, этот человек был немолод, как они и ожидали. Но он привык отдавать приказы и повелевать людьми, тысячами людей, закаленными в пограничных сражениях и стычках, – и его совесть была чиста как стекло. Его невозмутимость даже нравилась преторианцам, жадным до сестерциев. Но среди них был тунгр, германец с севера, поступивший на службу в римские легионы: он отличился в войне с маркоманами и поднимался все выше, пока наконец не стал преторианцем. Этот тунгр, по имени Таузий, считал, что они заняли дворец лишь потому, что несколько месяцев не получали вознаграждения. Тысячи обещанных сестерциев, ради которых гвардейцы обрекли на смерть Коммода, не встав на его защиту в решающий миг. Теперь этот проклятый Пертинакс не давал им получить деньги, ему и его товарищам. Кроме того, тунгр вовсе не знал латыни и не понимал, что говорит Пертинакс. Прекрасная речь императора глубоко подействовала на преторианцев – на всех, кроме Таузия. Он приблизился к Пертинаксу, потрясая своим оружием.

– Вот меч, который послали тебе воины![20] – произнес он, прежде чем накинуться на императора.

Таузий почти не знал языка императоров, которым он служил, и эти слова принадлежали к числу немногих, ему известных. Преторианцы договорились, что они станут условным знаком.

Пертинакс накрыл голову тогой и вверил себя попечению Юпитера Мстителя.

Снедаемый алчностью Таузий пронзил его грудь насквозь. Пролилась первая кровь. Остальное было делом времени. Преторианцы набросились на Эклекта и императорских телохранителей. Через несколько мгновений все защитники дворца распростерлись на полу. Воцарилось молчание. Что теперь? Один из гвардейцев встал на колени и отсек императору голову, затем взял у товарища копье и с силой вонзил его в пол атриума, в самой середине. Издавая победные вопли, солдаты пошли прочь, громко требуя денег, показывая всему Риму голову сиятельного цезаря, не сдержавшего своих обещаний.

Однако, как и предвидел Пертинакс, гвардейцы не стали обыскивать личные покои императорских родственников. Пертинакс не назначил наследников, которых можно было прикончить заодно с ним. Дальновидно лишив супругу и сына титула августы и цезаря соответственно, он спас им жизнь. Публий Гельвий и Тициана не пострадали во время этих кровавых событий.

А Рим?

Под конец этого дня, 28 марта 193 года, империя вновь осталась без августа и без цезаря. Так же, как после гибели Коммода. Все начиналось заново.

Пертинакс пал от рук преторианцев всего через восемьдесят семь дней после того, как Сенат возвел его на престол. Как и предвидела Юлия, он разделил судьбу злосчастного Гальбы, чью голову тоже отрезали мятежные солдаты, по той же самой причине: гвардия не получила обещанного вознаграждения.

Посреди безвластия появился новый человек – Дидий Юлиан[22], о котором никто всерьез не думал: все взоры были устремлены на могущественных наместников Британии, Верхней Паннонии и Сирии, начальствовавших над многими легионами. А сенатор Дидий Юлиан не обладал собственным войском и не пользовался поддержкой в Сенате.

Глупец или законченный безумец?

Юлиану можно было приписать какие угодно слабости и, разумеется, пороки, но глупость не входила в их число. Холодный и расчетливый, он не имел легионов, зато располагал самым смертоносным оружием: деньгами. Большими деньгами.

После убийства Коммода на престол притязали пятеро: Пертинакс, Альбин, Север, Нигер и – хотя мы в то время этого не знали – Юлиан со своими зловещими происками. Пертинакс погиб, не дожив до апрельских календ. Остались Юлиан, Альбин, Север и Нигер. У первого было золото, у прочих войска. При помощи золота можно купить расположение солдат. Это уравнивало возможности. Кто мог нарушить равновесие в этой ожесточенной схватке за верховную власть, склонить чашу весов в чью-либо сторону? Конечно же, Юлия.

Но я в который уж раз забегаю вперед. Утром 29 марта 946 года ab urbe condita – Риму, согласно календарям, составленным жрецами, было уже почти девять с половиной веков – Дидий Юлиан покинул свой дом, вознамерившись купить себе империю. Сенат возложил на Сульпициана задачу сделать так, чтобы этого не случилось.

Главный вопрос звучал: пал ли Рим настолько низко, чтобы власть в нем можно было купить, как дорогую игрушку? Мог ли любой богач приобрести себе пурпурную тогу, повинуясь своей прихоти?

Юлия меж тем добралась до наместнического дворца в далеком Карнунте и ожидала встречи с мужем. Не рассердится ли Септимий из-за того, что она попросила увезти ее из Рима? Любит ли он ее, как раньше?

У северных стен Рима 29 марта 193 г.

Сульпициан шел вдоль Сервиевой стены на север, сопровождаемый вигилами. Всего за месяц до этого он принял предложение своего зятя, покойного императора Пертинакса, и стал префектом города – praefectus urbi. Это предполагало большую ответственность, особенно в нелегкие времена. Сульпициан согласился по двум соображениям. Во-первых, его зять распределил главнейшие должности между друзьями трех самых могущественных наместников. Как знали все в Риме, Сульпициан благоволил к Клодию Альбину, правителю Британии. Он видел, что Пертинакс дал важные назначения людям, близким к Северу, с одной стороны, и Песценнию Нигеру – с другой, а потому решил, что, сделавшись префектом города, поможет сохранить равновесие между наместниками, которого с трудом добился Пертинакс. Во-вторых, Сульпициан понимал, что, если возникнут трудности, он будет находиться в выгодном положении, чтобы помочь самому Пертинаксу, Тициане, его жене и своей дочери, и юному Гельвию, своему внуку. Так и случилось: после кровавого преторианского мятежа он смог предоставить дочери и внуку кров и защиту.

Но после мятежа все пошло вкривь и вкось. Борьба за власть продолжалась.

– Тебе надо отправиться в преторианские казармы, – сказал ему час назад Дион Кассий, выражая мнение большинства сенаторов. – Я не смог назначить заседания, предписанного правилами, ибо на форуме скопилось множество вооруженных преторианцев. Они заняли также Атеней и театры и никого не пропускают. Не хотят, чтобы сенаторы собрались. И они не остановятся на этом, так как собираются продать верховную власть. Ты слышал об этом, Сульпициан. Продать тому, кто предложит больше остальных. Так, словно императорская тога – это рыба, или кусок вяленого кабаньего мяса, или какой-нибудь раб. И похоже, Дидий Юлиан не прочь поучаствовать в торгах. Для него не важно, как именно он станет императором, главное – им стать. Это позор, Сульпициан, мы не можем допустить такого. Ты – префект города, тесть злосчастного Пертинакса и сверх того сенатор, один из нас. Мы говорили кое с кем на улицах, собирая по нескольку человек. Все мы заодно, у Юлиана почти нет сторонников. Его бесстыдство невыносимо для любого, кто имеет хоть каплю достоинства.

– И в чем же вы заодно?

– В том, что ты должен объявить о своем намерении занять престол. Пусть эти презренные гвардейцы объявят императором тебя. Мы не можем остановить торги, ведь у нас нет солдат. Вигилы согласны защищать нас, но не хотят вступать в сражение с гвардией, да и не готовы к этому. Они не станут нападать на преторианцев, чтобы разрушить их замыслы. На это они не пойдут. Итак, торги неизбежны, и нам следует принять в них участие. Нельзя допустить, чтобы Юлиан, которого мы все прекрасно знаем, изворотливый, не стесняющийся в средствах, обогатившийся при Коммоде благодаря тому, что поставлял хищников и гладиаторов для удовлетворения императорских прихотей, сделавший состояние на сомнительных сделках, облекся в императорский пурпур. Он станет вторым Коммодом. Преследования, тайные списки, бесчисленные убийства… Ты можешь предложить им денег, а мы тебя поддержим. Главное – не дать Юлиану прийти к власти. А затем мы договоримся с наместниками о том, кто будет цезарем, а кто августом и как поступить с этими проклятыми преторианцами.

– Что говорит Клавдий Помпеян? – спросил Сульпициан.

Помпеян был старшим из сенаторов и к тому же дважды отказывался от императорской тоги: его мнение имело особый вес.

– Пока неизвестно. Молчит. Ты же его знаешь. Он уже много лет отказывается участвовать в важных голосованиях. Но его сын Аврелий приехал в Рим, и он на нашей стороне.

Дион Кассий говорил бодро и уверенно, будто сын – несомненно, отличавшийся смелостью – мог заменить отца с его опытом и благоразумием. Конечно, это было не так. Однако Сульпициан подумал, что Дион Кассий и остальные, пожалуй, правы: если позволить Юлиану захватить власть, это не приведет ни к чему хорошему. Следовало действовать.

– Сколько мы в состоянии предложить этим подлецам-преторианцам? – осведомился Сульпициан.

Дион Кассий несколько раз кивнул:

– Да-да. Разумеется, ты хочешь знать сколько. Клянусь всеми богами, мы обсуждали и это. Мы подсчитали, что можем предложить до двадцати тысяч сестерциев каждому. Знаю, знаю, это безумие, столько же давали Марк Аврелий и Луций Вер, когда начинали царствовать как соправители… Но именно такую сумму мы могли бы собрать – все, кто в этом участвует. Потом мы поразмыслим над тем, как вернуть эти деньги. При поддержке наместников можно будет придумать что-нибудь.

– Итак, не более двадцати тысяч сестерциев каждому, – заключил Сульпициан.

Распрощавшись с Дионом Кассием, он удалился с Форума, а затем направился к городским воротам. Пройдя через них, он зашагал на север, вдоль Сервиевой стены, сопровождаемый небольшим отрядом вигилов. Его целью были казармы преторианцев.

Дворец наместника в Карнунте, Верхняя Паннония Апрель 193 г.

Юлия ждала, храня молчание.

Но мысли ее вопияли.

Многомесячная разлука. Редкие письма. И к тому же холодные, отстраненные, особенно со стороны Севера. Юлия была уверена: супруг не желает обнаруживать свою страсть, иначе она сделалась бы еще более ценной заложницей для покойного Коммода. Но теперь, перед самой встречей, Юлия была готова усомниться во всем. Что, если холодность была не наигранной, а настоящей? Что, если за это время муж изменился? Что, если ему попалась смазливая рабыня и он увлекся ею? С мужчинами такое бывает.

Снаружи послышались шаги.

Твердые, решительные – шаги человека, привыкшего повелевать.

Юлия узнала бы их где угодно. Они предшествовали многим жарким ночам. Поступь ее супруга, шедшего по мрамору, гравию или мозаичному полу. Промежуток между двумя шагами, сильный удар…

Она оставила Рим по своей воле и до этой минуты ни разу не ставила под вопрос это решение, считая его лучшим из возможных. Ее предвидения оправдались: Пертинакс не удержался у власти. Рим бурлил и кипел, находиться в городе стало опасно. Ей надлежало быть здесь, на севере, со своим супругом. Но вдруг Септимий рассудил иначе? Вдруг он послал Цилона, видя ее решимость и боясь, что она покинет город одна? Вдруг он раздражен или, хуже того, разочарован? Вдруг он полагает, что ей, как Салинатрикс, Меруле и другим женам наместников, следовало оставаться в Риме? Но похоже, это казалось ему непростительной ошибкой… Или наоборот – ошибкой была ее просьба: «Увези меня из Рима»? От этих мыслей не было спасения…

Последний шаг.

Двое часовых распахнули двери.

Септимий Север вошел в зал, где ждала супруга, затем повернулся к легионерам, и те сразу же закрыли двери.

Он устремил взгляд на нее.

– Здравствуй, – сказала Юлия тихо, почти шепотом.

– Здравствуй. – В его голосе, могучем и властном, не слышалось недовольства. – Ты прекрасна, как всегда.

Юлия облизнула пересохшие губы и поняла, что по ее щеке скатилась слеза.

Бросившись к мужу, она обняла его.

Септимий поднял руку – решительно, но не резко, без всякой спешки, – поднес ее к подбородку жены и приподнял ее голову, после чего стал жадно покрывать поцелуями лицо Юлии.

Та принимала его ласки.

Потом стала на них отвечать.

Обрадованный, что жена встречает его с такой страстью, Септимий еще крепче сжал ее в объятиях.

– Я так хочу тебя, что боюсь сделать тебе больно, – сказал он.

– Этого никогда еще не случалось.

Юлия поняла, что все хорошо.

Тем вечером они больше не произнесли ни слова.

В словах не было надобности.

Но они сказали друг другу все, что хотели.

Дворец наместника, Карнунт, Верхняя Паннония Апрель 193 г.

– А-а-а-а-а!

Меса вопила из последних сил. Юлия, как могла, облегчала страдания сестры, прижимая к ее лбу смоченную водой тряпку.

– Еще немного, ну еще немного…

Но похоже, и это усилие оказалось бесполезным. Юлия встала и направилась к врачу, тщательно обмывавшему ладони и предплечья кипяченой водой с мылом.

– Младенец не хочет выходить, моя сестра истощена до предела, – начала Юлия. – Нельзя ли сделать то же самое, что сделали с первым цезарем?

– А что именно? – спросил Гален, не отрывая взгляда от кувшина с водой и куска мыла.

– Матери Юлия Цезаря вскрыли живот и достали оттуда ребенка, так? И все прошло хорошо. Неслучайно этот способ назвали его именем.

– Нет, – отрезал Гален, ополоснув руки и вытираясь чистым полотенцем. Видя, как встревожена Юлия, он счел, однако, необходимым кое-что пояснить: – Это заблуждение. Да, Плиний упоминает об этом в «Естественной истории», но указывает, что так появился на свет далекий предок Юлия, а не он сам. Если он говорит правду, семейное имя произошло от латинского слова caedere – «резать». Но Юлий Цезарь вышел, как и все остальные, из материнского лона.

– Ты так в этом уверен? – отважилась спросить Юлия. – Как будто был там и все видел?

Гален скупо улыбнулся. Он знал, что супруга наместника, сестра роженицы, не находит себе места. В других обстоятельствах он почувствовал бы себя оскорбленным из-за того, что кто-то, пусть даже человек чрезвычайно высокопоставленный, сомневается в его познаниях, прямо или косвенно связанных с врачеванием.

– Я стар, госпожа, но не настолько. Конечно, меня там не было. Однако еще ни одна женщина в мире не выжила после кесарева сечения. А мать Юлия Цезаря прожила много лет после родов. Вскрыв чрево Месы, мы, возможно, спасем младенца, но сама она истечет кровью. Такой способ годится, лишь когда мать уже мертва и надо сохранить жизнь ребенку. Нума Помпилий, один из римских царей, находил его уместным также в том случае, когда умирали оба, чтобы их можно было похоронить отдельно. Но ведь мы не собираемся никого хоронить, не правда ли?

– Нет, – подтвердила Юлия, не осмеливаясь перечить заслуженному лекарю-греку, который, судя по всему, больше ее был сведущ в истории Рима, не говоря уже о врачевании.

– Что ж, пусть госпожа вернется к своей сестре и попросит ее тужиться дальше. Рано или поздно все получится.

Супруга Септимия Севера повиновалась. Вновь положив мокрую тряпку на лоб Месы и взяв ее за руку, она прошептала сестре на ухо:

– Еще раз, крошка моя.

Юлия чувствовала вину за то, что вынудила сестру совершить путешествие из Рима в Карнунт на позднем сроке беременности. Тогда это казалось ей наилучшим решением – в Риме разгоралась борьба за власть. Теперь же она была не так уверена. Роды затягивались – явно из-за того, что поездка лишила Месу остатков сил.

Снова раздался вопль роженицы:

– А-а-а-а-а!

– Еще немного! Ради Асклепия! Еще немного! – подбадривал ее Гален. – Уже показалась голова!

Императорский дворец, Рим Апрель 193 г.

– Но как она от тебя ускользнула?

Голос Дидия Юлиана могучим эхом отдавался от сводов громадного приемного зала. Это был уже третий император, восседавший на троне в течение последних четырех месяцев: сначала Коммод, затем Пертинакс и, наконец, Юлиан.

– И когда же ты собирался мне об этом сказать, глупец? Ты знал еще до торгов, устроенных преторианцами? И собирался молчать, пока легионы Севера не окажутся у ворот города?

Эхо было особенно гулким, так как в зале не было никого, кроме Юлиана, восседавшего на большом троне – он пристрастился к этому очень быстро, – Аквилия, только что сообщившего об отъезде Юлии Домны, и горстки преторианцев, стоявших тут и там. Квинта Эмилия не было – он отправился в термы Траяна. Император воспользовался случаем, чтобы призвать к себе начальника фрументариев. К своему огромному сожалению, он обнаружил, что его доверенный человек тоже может ошибаться.

– У меня нет бойцов, способных драться, сиятельный, – начал оправдываться Аквилий. – Я могу только выслеживать и оповещать. Я собираю сведения и передаю их императору, но твой сиятельный предшественник, Пертинакс, проявил полное равнодушие, когда я сказал, что жены самых влиятельных наместников – ценные заложницы, которых надо держать под присмотром вооруженных людей. Гвардейцы… – Он искоса взглянул на преторианцев: не уловили ли те какого-нибудь обрывка разговора? Аквилий лично подбирал каждого, но кто знает, вдруг среди них оказался тайный сторонник Квинта Эмилия. Лишняя предосторожность не повредит. Он продолжил, понизив голос: – Когда Юлия Домна сбежала, гвардейцы были заняты другими делами, а вигилов Пертинакс собрал во дворце, заботясь о своей безопасности. Правда, в решающий миг они не понадобились. Я не мог силой задержать супругу наместника Верхней Паннонии. И вдобавок… Мне донесли об этом всего несколько часов назад.

Это было ложью. Он знал об этом уже много недель. Но какая разница? Юлиан сперва был озабочен действиями Пертинакса, потом победой на торгах и, наконец, верностью преторианцев, так что не имел времени говорить с Аквилием ни о чем другом. Кроме того, откуда эта навязчивая тревога из-за какой-то женщины? Да, Север вывез жену из Рима, но ведь в городе оставались его родственники и друзья…

– Ну ладно, ладно, – примирительно сказал Юлиан. – Теперь Юлия Домна для нас недосягаема. Полагаю, детей она взяла с собой.

– Именно так, сиятельный.

Юлиан откинулся на спинку трона.

– А жены Клодия Альбина и Песценния Нигера? – спросил он, устраиваясь поудобнее на подушках, покрывавших бескрайнее сиденье – средоточие императорской власти.

– Жена и дети Песценния Нигера, как нам известно, не покидали его дома. Как и Салинатрикс, ее отпрыски и прочая родня Клодия Альбина.

– Прекрасно, клянусь Юпитером! Итак, британские и сирийские легионы подвластны нам. И, само собой, все войска на Востоке. Единственный источник беспокойства – этот проклятый африканец Север с его легионами на Данубии.

– Истинная правда, сиятельный.

– Хорошо. – Юлиан сделал глубокий вдох, соединил кончики пальцев и заговорил шепотом, так что Аквилию пришлось подойти ближе. – Остается одно нерешенное дело.

Начальник фрументариев кивнул и прошептал в ответ:

– Я займусь им, сиятельный, не далее как сегодня, и притом лично.

– Да, так будет правильнее. Назначены ли заместители?

– Назначены, сиятельный. Сплошь проверенные люди. Я имел дело с ними еще при Коммоде. Это ветераны, за которыми пойдут прочие преторианцы.

– Действуй.

Аквилий поклонился, развернулся и зашагал по бесконечному залу, удаляясь от трона.

Император пребывал в задумчивости. Побег Юлии не давал ему полностью осуществить задуманное, а именно взять в свои руки все рычаги власти в Риме. Впрочем, это была мелкая неприятность. Деньгами он обеспечил верность преторианцев, а также британских и восточных легионов. Септимий ни на что не отважится. На губах Юлиана заиграла улыбка. Этим вечером, пожалуй, можно устроить роскошный пир. В конце концов, он император Рима и может вести себя соответственно.

Юлиан поднялся с трона и спустился по мраморным ступеням, возвышавшим его над всеми, кто находился в приемном зале, а значит, и над всем миром. Сделав несколько шагов, он нахмурился и остановился. На ум пришло еще кое-что. Сенаторы не жаловали его и уж точно предпочли бы ему Клодия Альбина или Песценния Нигера.

Но в памяти с особой настойчивостью всплывало имя Севера.

Нет, Север будет сидеть спокойно.

– Септимий не отважится, – шепотом сказал Юлиан и тряхнул головой. – Нет, не отважится, – повторил он, словно событие, которого он страшился, становилось от этого менее вероятным.

Дворец наместника, Карнунт, Верхняя Паннония Апрель 193 г.

Покинув квартал, предназначенный для военных, Каллидий зашагал по улицам Карнунта и вскоре дошел до городского амфитеатра – такое название он мысленно дал этому сооружению, чтобы отличать его от военного амфитеатра, предназначенного для легионеров. Он вмещал более десяти тысяч зрителей. Во всяком случае, так говорили кухонные рабы в новых покоях его хозяйки. Город явно был обширным и населенным: пятьдесят тысяч жителей, а может, и больше. Казалось удивительным, что он пребывает на границе империи, где все так непросто и в любой миг можно ждать нападения маркоманов, квадов или какого-нибудь еще германского племени, обитающего к северу от реки. Опасность была вполне ощутимой: всего лишь двадцать пять лет назад, в царствование божественного Марка Аврелия, маркоманы захватили всю провинцию и достигли Аквилеи на Адриатике. Великий император отогнал их прочь. Каллидий часто слышал разговоры об этом. Должно быть, это была славная война, но все закончилось чумой в Риме, принесенной легионерами из тех земель, где шли бои: видимо, именно там вспыхнула эта страшная болезнь. То были темные времена. Но сейчас его беспокоило не это.

– Здесь.

Легионер указал на незастроенное пространство перед амфитеатром. Каллидий кивнул. Конечно, Карнунт был большим городом, ведь в нем стоял Четырнадцатый легион «Близнецы».

– Да, точно здесь, – подтвердил другой солдат.

Каллидий вместе с полудюжиной сопровождавших его солдат устремился в ту сторону. На большом деревянном помосте были выставлены обнаженные люди, вокруг которых толпился народ. По обычаю, рабов, предназначенных на продажу, раздевали догола, чтобы покупатель мог тщательно изучить товар. Одежда могла скрывать телесные изъяны, неразвитые мышцы, рану или другой недостаток, способный повлиять на стоимость раба.

Атриенсий нахмурился: невольников насчитывалось куда больше, чем он себе представлял. Несмотря на мир с маркоманами, здесь можно было найти кого угодно, не только детей. Ребенок обходился дешевле, к тому же он был сыном рабов, рожденным в рабстве, и владелец мог продать его в любую минуту. Но на рынке предлагали также юношей, зрелых мужчин, женщин всех возрастов…

Каллидий добрался до той части рынка, где торговали детьми. Все они ежились – апрельский день здесь, на берегах Данубия, как обычно, выдался облачным и неласковым. Кое-кто кашлял. Каллидий шел мимо. Ему было нужно другое.

Легионеры глядели по сторонам – из чистого любопытства, ведь один только атриенсий супруги наместника знал, что́ следует купить. Они догадывались, что ему требуется редкий товар, поскольку Каллидий быстро шагал по проходам, бросая взгляды на рабов, но не останавливаясь ни перед одним.

Атриенсий начал отчаиваться. Женщин оказалось меньше, чем он надеялся, к тому же большинство были немолодыми – лет тридцати или больше. Хотя бы одна девушка, недавно родившая, с ребенком на руках! Но Каллидию такие не встречались. Возможно, матерей разлучали с детьми уже на рынке. Он решил внимательно осматривать груди женщин: у кормящей матери они должны быть большими, полными молока. Возвратиться домой с пустыми руками было немыслимо. Юлия Домна ясно об этом предупредила. Каллидий знал, что у господ родилась дочка и ей нужна кормилица. Если он ничего не отыщет, сестре госпожи придется самой кормить новорожденную. Но в знатных семействах Сирии это, по всей видимости, не было принято. Итак, задание следует выполнить во что бы то ни стало. И тут он увидел помост с обнаженными женщинами, среди которых было много молодых.

Каллидий остановился.

Затем подошел ближе.

К нему обратился мужчина лет тридцати, высокий, в одежде, которая, похоже, когда-то была военной.

– Что-нибудь приглянулось? – спросил он с некоторым высокомерием, видя, что перед ним человек низкого положения, раб в богатом семействе или вольноотпущенник. Правда, его сопровождали легионеры, а значит, он был послан сюда некоей высокопоставленной особой.

– Эти женщины, – ответил Каллидий.

– А!.. – улыбнулся работорговец. – Ищешь юную красотку для своего хозяина, так?

– Что я ищу – не твое дело, – с вызовом сказал Каллидий.

Торговец вызывал у него отвращение. С девушками плохо обращались, и они дрожали не только от холода, но и от недоедания. Но даже это не лишало их привлекательности: они были молоды и, по-видимому, находились в лапах этого животного не так долго. Каллидий обошел не один рынок рабов в Риме и других городах, разыскивая слуг для своих господ. Он знал, что хороший продавец всегда заботится о своих рабах: не только из сочувствия к ним, но и потому, что раба с привлекательной внешностью можно продать дороже. Этот надутый мерзавец был ко всему прочему нерасчетливым дельцом.

– Я не потерплю, чтобы вольноотпущенник или, хуже того, раб разговаривал со мной подобным образом, – заявил торговец. Резкие слова Каллидия явно вызвали у него презрение и досаду. – Убирайся отсюда, или я позову…

– Кого ты позовешь? – спросил Каллидий, не глядя на него.

Он сделал еще несколько шагов к помосту, чтобы лучше видеть обнаженных девушек. У одной или двух груди были достаточно объемистыми, но, чтобы узнать больше, следовало до них дотронуться.

– Я могу сделать так, что тебя выгонят с рынка, не будь я Турдитан! Мне знакомы солдаты, следящие за порядком здесь и на границе. И плевать на твоих легионеров. Вряд ли они станут задирать своих товарищей из-за такого болвана, как ты, – настаивал торговец, не давая себя запугать.

Каллидий вздохнул и упрятал поглубже свою гордость: рабу не подобало выставлять ее напоказ. Главное – дело, за которым он пришел сюда.

– Не слишком хорошее начало, – заговорил он примирительно. – Меня зовут Каллидий, и я действительно раб. Я принадлежу наместнику провинции и послан сюда, чтобы купить раба. Мой хозяин платит щедро.

Мгновение-другое Турдитан сохранял важный и строгий вид, затем стер с лица раздражение и скупо улыбнулся. Может, он и не имел призвания к торговле, но всегда был рад заработать хорошие деньги.

– Я же говорил, ищешь девочку для своего хозяина. У меня есть несколько весьма соблазнительных. Но предупреждаю, тебе придется раскошелиться – ни у кого больше нет таких молодых и красивых. Сегодня это редкость. К тому же завтра придут мои друзья, которые держат лучшие лупанарии в Карнунте. Я уже обещал отдать всех им. Тебе придется перебить их цену, ведь если они узнают, что кого-то из девиц продали другому, то будут очень, очень разочарованы. Но у наместника, клянусь Геркулесом, не должно быть трудностей с деньгами! Не так ли?

– Да, трудностей с деньгами не будет, – решительно подтвердил Каллидий, – но у женщины должно быть молоко. Ей придется кормить ребенка. Есть ли среди твоих девушек та, которая недавно родила?

Турдитан заморгал. Вот неожиданный вопрос! Он никогда не продавал рабыню-кормилицу.

– У твоей хозяйки случились преждевременные роды? – осведомился он. – Иначе непонятно, почему такой могущественный человек не распорядился об этом раньше.

– Вроде того, – ответил Каллидий, не желая вдаваться в подробности.

– Хорошо. – Турдитан поднялся на помост по боковой деревянной лесенке. – Вот у этой есть новорожденный.

Он подошел к Луции. Обнаженная невольница дрожала от холода, кое-как прикрывая груди и лоно. Оливковая кожа выдавала в ней уроженку юга Италии, хотя девушку взяли в плен к северу от Данубия.

– А молоко у нее есть? – гнул свое Каллидий. – Мне нужно одно: чтобы она могла кормить ребенка.

– В этом ты можешь быть уверен. Младенец умер всего несколько дней назад. Посмотри на эти титьки, их прямо-таки распирает. – Он стукнул тыльной стороной ладони по запястьям Луции, и та опустила руки, так что груди были теперь хорошо видны. Турдитан грубо ударил по одной из них. Девушка взвыла от боли и опустилась на помост. Торговец потянул ее за волосы, чтобы она снова поднялась на ноги. В глазах Луции блестели слезы, рядом с сосками виднелись белые капельки. – Сколько в них молока! Я никогда не обманываю покупателей.

Каллидий отметил про себя это уточнение. Всех остальных Турдитан наверняка обманывал по десять раз на дню – да и покупателей, пожалуй, тоже. Но это не слишком волновало атриенсия. Главное – что он нашел девушку, которая будет выглядеть вполне пристойно, если ее помыть, и молока у нее действительно много. Итак, дело сделано. И сделано вовремя. Солнце уже заходило за вершины деревьев, росших по берегам Данубия. Единственной загвоздкой оставалась цена.

– Я дам шестьсот сестерциев.

– Шестьсот сестерциев?! – возмущенно воскликнул Турдитан. Он отпустил волосы Луции и отпихнул ее. – По-твоему, я рехнулся? Клянусь Геркулесом, владельцы лупанариев заплатят мне впятеро больше.

– Неправда, – холодно возразил Каллидий, не переставая смотреть на девушку. В ее заплаканных глазах таилась какая-то загадка. – Шестьсот сестерциев. Это хорошая цена. Взрослый мужчина в Риме стоит около двух тысяч, многое зависит от его телесной крепости. И уж точно не больше шестисот-семисот денариев. Женщин, как всем известно, продают куда дешевле. Шестьсот сестерциев за девушку в Риме – это немало. Вряд ли здесь цены выше, чем в столице империи.

Турдитан нахмурился.

– В наших краях молодых рабынь не так уж много, – возразил он. – Поэтому и обходятся они дороже. Чем меньше товара, тем выше цена. Это знают даже рабы, которых хозяева отправляют за покупками. – Он позволил себе еще раз ухмыльнуться и принялся объяснять дальше: – И потом, ты ищешь не девицу для утех, а кормилицу. Дело срочное, а кормящих женщин на рынке почти нет, тем более таких молодых и здоровых, как она. Две тысячи сестерциев.

Каллидий сглотнул слюну. Торговец нащупал его слабое место. Да, ему нужна эта кормилица, и притом немедленно. Новорожденная, вероятно, уже проголодалась. Госпоже не понравится, если ее сестра будет вынуждена сама кормить грудью…

Каллидий сделал вдох и шмыгнул носом. От реки шли холодные испарения.

– Я не рабыня! – выкрикнула Луция из-за спины Турдитана. Тот резко обернулся и дал ей такую пощечину, что девушка повалилась на помост.

– Заткнись! – прошипел работорговец и снова занес руку, но тут вмешался Каллидий:

– Если ударишь еще раз, я ее не куплю. Как ее зовут?

– Анса, – ответил Турдитан, намеренно выбравший германское имя.

Луция, однако, не желала, чтобы ее продали как рабыню. Этого раба, собравшегося ее купить, сопровождали солдаты. Надо было, чтобы они обо всем узнали. В эту минуту она даже позабыла, что на приграничной заставе ее изнасиловал римский опцион.

– Меня зовут не Анса, а Луция, и я родом из Италии. – Она говорила быстро, чтобы успеть сказать как можно больше: Турдитан был готов нанести очередной удар, еще яростнее, и тем заставить ее замолчать. – Я и мои родные переселились сюда, в земли к северу от Данубия, и обзавелись хозяйством. Этот человек взял нас в плен. Моих родителей убили, мой сын умер от холода и…

Турдитана уже занес над Луцией руку, собираясь ударить ее по лицу, чтобы она свалилась без чувств. Но тут Каллидий закричал:

– Согласен! Две тысячи сестерциев!

Безжалостная рука остановилась – чего не сделаешь ради денег. Турдитан овладел собой, опустил руку и плюнул девушке в лицо.

– Давай деньги и уводи эту потаскуху, – выпалил он.

Каллидий достал из сумки два из пяти мешочков с монетами и бросил их торговцу. Турдитан поймал их и отпустил рабыню. Атриенсий притянул Луцию к себе. Он мог вручить Турдитану все пять, но негодяй вызывал у него сильнейшее отвращение. Этот человек не заслуживал даже одного мешочка, не то что двух.

– Пойдем, – резко сказал он ей.

– Я раздета, – возразила Луция.

Каллидий достал из мешка заранее припасенную им тунику. Отправляясь покупать рабов, он всегда брал с собой чистые туники: в доме его хозяев замызганная одежда выглядела бы неподобающе.

– Надевай и пойдем.

Но в этот миг Турдитан пересчитал монеты и всполошился.

– Эй, ты! – сказал он, глядя на Каллидия и знаком подзывая к себе солдат, следивших за порядком на рынке. – Здесь только четыреста сестерциев.

– Ты всегда можешь явиться в покои наместника и потребовать остальное, – ответил посланник Юлии, не задерживаясь более ни на секунду: он был уверен, что легионеры его защитят, если местные солдаты вдруг откликнутся на жалобу торговца. Правда, это казалось совершенно невероятным. Каллидий понимал, что ему ничто не угрожает, а потому добавил: – Но знай, если ты придешь туда, я сообщу наместнику, что ты добываешь рабов весьма сомнительными способами.

Турдитан принялся проклинать его на все лады – «вор», «негодяй» и так далее. Но, разумеется, он так и не позвал солдат, охранявших рынок, и не пошел во дворец наместника. Это было бы неосторожно, с учетом происхождения Луции. Турдитан знал: если девушка будет настаивать на том, что ее схватили незаконно, он ничего не выиграет – только потеряет. А если он не станет заявлять о своих правах, раб, купивший ее, сам позаботится о том, чтобы она держала рот на замке. Как именно – Турдитану было все равно. Он понимал: лучше не вмешиваться в то, что творится во дворце наместника. Им срочно потребовалась кормилица – ну что ж, бывает.

Каллидий вел девушку за руку. Она все еще вырывалась и стонала:

– Я не рабыня, нет…

Атриенсий остановился. Было ясно, что девушка должна молчать о своем происхождении, и этот вопрос надо решить раз и навсегда, прямо здесь. Конечно, не прибегая к рукоприкладству. Так уж устроен этот проклятый мир. Луция заговорила о своем пленении. Теперь Каллидий знал, каким образом ее можно убедить.

– Да, ты не рабыня, и все же твои родители убиты, твой сын мертв, – спокойно сказал он. – Ты повидала много горя. Поверь мне, куда лучше, если ты станешь рабыней в доме наместника. Хорошенько подумай об этом, прежде чем кричать на каждом углу, что ты не рабыня.

Луция заморгала.

– Идем, – сказал Каллидий, вновь взяв ее за руку.

Она все еще пыталась вырваться, но ее сопротивление ослабевало с каждым шагом.

Дворец наместника, Карнунт, Верхняя Паннония 9 апреля 193 г., час шестой

Септимий Север предстал перед женой в атриуме претория в тщательно вычищенном парадном одеянии: палудаментум, застегнутый на золотые пряжки, блестящий панцирь, новые кожаные сандалии. Рабы удалились. Они остались вдвоем.

– Ну, как я выгляжу? – спросил он.

– Великолепно. Слегка постарел с тех пор, как мы впервые увиделись в Эмесе, волосы поседели, но ты все так же великолепен, – с улыбкой ответила Юлия.

– Сила моя не уменьшилась, – ответил он, глядя в глаза супруге. – Я доказал это тебе ночью.

Юлия ничуть не смутилась.

– Да, это было неплохо, – все так же весело проговорила она.

Губы Септимия сжались от гнева.

– Неплохо?! – возмущенно переспросил он.

Она рассмеялась.

– Чтобы исполнить задуманное, тебе потребуется больше уверенности в себе, – сказала она и вновь залилась смехом.

Септимий успокоился и вздохнул. Да, она права. И к тому же так красива… И умна. Это бесспорно: сначала ее послание и твердое намерение покинуть Рим, поскольку она предвидела ужасный конец Пертинакса, затем ее приезд с детьми, облегчавший осуществление его замысла.

Север подошел ближе.

– Пути назад для нас нет, – произнес он, пристально глядя на Юлию.

Видя, что его все еще мучают сомнения, она наклонилась к мужу и поцеловала его в губы: сначала нежно, потом страстно. Затем поцелуи закончились, но оба по-прежнему крепко обнимали друг друга.

– Да, пути назад нет, наместник, – подтвердила она.

– Если я не стану останавливаться, ты больше не будешь звать меня так. И никто не будет. Все переменится.

– Но я ведь могу звать тебя именами, которые придумала для наших ночных забав? – спросила она, ненадолго сделавшись маленькой девочкой, озорной и капризной. Септимий любил смотреть на нее в такие мгновения.

– Конечно, Юлия. Всегда.

– Что ж, пойдем. – Она взяла его за руку и повела к выходу из претория. – Лет, Цилон, остальные трибуны и все воины ждут тебя.

Север внезапно остановился. Юлия повернулась к мужу.

– Что с тобой? – мягко спросила она. – Скажи мне…

Он молчал с суровым видом. Юлия стояла рядом с мужем.

– Пойдем, – наконец сказала она. – Твои легионы ждут.

Снова взяв его за руку, переплетя с ним пальцы, она потянула его к дверям.

Септимий Север зашагал, увлекаемый своей супругой… нет, самой Историей.

Дом префекта претория, Рим Апрель 193 г.

Марция была полностью обнажена. Квинт Эмилий снял панцирь, отстегнул спату и пугио, но не стал снимать военное облачение. Он пришел утолить свое вожделение и теперь был одновременно на Марции и внутри нее. Та притворялась, что наслаждается, и это возбуждало его еще больше. На улице слышались какие-то удары, но начальник гвардии был слишком занят, чтобы думать о происходящем за стенами дома. Вскоре стало ясно, что снаружи бьются на мечах. Квинт Эмилий оторвался от Марции и машинально направился туда, где на полу валялось оружие. Но когда его рука нащупала рукоятку меча, кто-то наступил на лезвие, прижав его к полу всей своей тяжестью, и префект претория не смог взять свою спату.

Марция прикрылась простыней, натянув ее до самого носа.

– Что это означает? – осведомился Квинт Эмилий, видя перед собой нескольких людей, вооруженных, но без военного облачения.

Тем не менее все они держали в руках окровавленные легионерские гладии. Вошедшие окружили префекта претория. Кое-кто устремил взгляд на прекрасное тело бывшей любовницы Коммода. Но в большинстве своем они смотрели на него. Квинт Эмилий знал, что ему нечего противопоставить им в эту минуту, что он неспособен ответить силой на силу.

– Ты рехнулся, Аквилий? – спросил он.

Этот доносчик, подслушивавший через стены, распространявший слухи и сплетни, к тому же худой как щепа, вызывал у него одно лишь презрение. Да, он был вхож в императорские покои, но Квинта Эмилия это не беспокоило. У Аквилия было совсем мало людей.

Совсем мало.

Вот в чем суть! Квинт Эмилий расхохотался и добавил:

– Если ты осмелишься меня тронуть, гвардейцы прикончат тебя вместе с твоими прихвостнями.

Марция предпочла бы, чтобы он сказал «тронуть нас». Но ей ничего не оставалось – только ждать, прикрывшись простыней. Становилось ясно: ей придется отдаться тому, кто одержит верх.

– Я лишь исполняю повеление императора, – объяснил Аквилий и продолжил усталым голосом человека, трудившегося без продыху уже много дней: – Ты больше не начальник гвардии.

– Юлиан не мог отдать такого распоряжения! – воскликнул Квинт Эмилий в ярости и потянулся к кинжалу-пугио, лежавшему в изножье кровати.

Но один из людей Аквилия подскочил и ударил его по руке. Кинжал отлетел на несколько шагов.

– Полагаю, ты хотел сказать «сиятельный Юлиан»? – заметил начальник осведомителей.

Все это начинало его забавлять. Его всегда забавляло, когда человек не видел, насколько близок конец – его собственный конец. Марция, закутанная в простыню и дрожавшая от страха, похоже, все понимала гораздо лучше смещенного Квинта Эмилия. Жаль, что эта красавица встала не на ту сторону.

– Ясно… – проговорил Квинт Эмилий, глядя в упор на того, кто пришел его задержать. – Итак, ты новый префект претория? Это ты наговорил Юлиану всякого, ты нашептал ему свои ядовитые слова, обвиняя меня?

– Ни в коем случае. Позволь я поправлю тебя. Для начала, я не возглавил гвардию. Эта должность, как бы сказать… не знаю, заметил ли ты… не дает прочного положения. Смотри: за двенадцать лет царствования Коммода сменилось семь префектов претория. Или даже восемь? И почти все сейчас мертвы – конечно, от разных причин, но тем не менее мертвы. Отчего ты думал, что с тобой будет иначе? Оттого, что тебе удалось самому расправиться с Коммодом? Да и то не самому, а с помощью Эклекта, Марции и этого атлета… Нарцисса. – Он поглядел на бывшую любовницу Коммода, вспотевшую и дрожавшую под своей простыней: не двигаясь с места, она скорчилась в изголовье кровати, словно хотела перенестись в другое место. – Эклект мертв, его прикончили твои же преторианцы, когда восстали против Пертинакса. Возможно, ты станешь следующим участником заговора против Коммода, которого ждет гибель. Убивать императора не дело. Пожалуй, это было необходимо, но не стоит быть человеком, свершающим цареубийство. Далее, Юлиан, как ты называешь императора – будем звать его так для краткости, – сам, без чьей-либо помощи, пришел к выводу, что ты причастен к смерти не одного, а двух императоров: Коммода и Пертинакса. Во втором случае решающую роль сыграло твое бездействие. Но возвратимся к нынешнему властителю. Итак, он совершенно самостоятельно сделал вывод о том, что ты будешь опасен для любого императора. Если бы возникла такая необходимость, я бы дал ему это понять, и как можно раньше, но он сам заключил, что тебя следует по меньшей мере задержать. И последнее – тебе, я думаю, будет любопытно: император решил, что префектов претория будет два. Тебя заменят преторианские трибуны Туллий Криспин и Флавий Гениал. Кстати, они в полном восторге от своего повышения и твоего, скажем так, удаления из гвардии. Я бы предпочел видеть вместо одного из них трибуна Марцелла, очень полезного мне в недавнем прошлом, но его ты убил. Это стало для меня большим ударом, и, признаюсь, мне сладко вершить месть, задерживая тебя здесь и сейчас. Так или иначе, Криспин и Гениал – люди куда более способные и надежные, чем ты.

– Собаки! Предатели! – прорычал Квинт Эмилий, кипевший от гнева. Но он был безоружен, а люди Аквилия все теснее сжимали кольцо вокруг него. – У меня много верных сторонников в гвардии…

– У тебя было много верных сторонников, – поправил его Аквилий. – Кого мы не купили, того прикончили. Да и не так уж много их оказалось. Мы казнили от силы человек десять. Похоже, ты был не слишком-то любим. Пока что мы отправим тебя в тюрьму в преторианских казармах. Забавно, не правда ли? Но такова жизнь. Новые префекты на седьмом небе от счастья, солдаты в большинстве своем довольны, ибо Юлиан выплатил им обещанное вознаграждение. Да, пока не полностью, но все равно это изрядная сумма. Она успокоила тех, кого ты еще недавно считал своими людьми.

Аквилий умолк.

Квинт Эмилий тоже не говорил ни слова.

Марция, завернувшаяся в простыню с головой, издала приглушенный всхлип.

– Ты хочешь, чтобы все прошло гладко, или нет? – спросил Аквилий у префекта претория, теперь уже бывшего.

Квинт Эмилий вздохнул и перевел взгляд со спаты, все еще прижатой к полу сандалией главы фрументариев, на дверь, где толпились подчиненные Аквилия. Он даже не повернул головы, чтобы попрощаться с Марцией. У него было дело поважнее: позаботиться о собственном выживании.

– Клянусь Юпитером, с этим покончено, – сказал Аквилий, нагибаясь, чтоб поднять меч смещенного префекта. И язвительно добавил, глядя на свою руку: – Гвардия теперь не умирает, а сдается. О времена, о нравы! Преторианцы уже не те.

– А я? – раздался женский голос.

Аквилий повернулся к Марции, которая слегка приспустила простыню, открыв лицо.

– Ну а ты? – Он пока еще не принял решения относительно этой женщины, не имея приказа императора. – Что делать с тобой? – Сомнения, в которых он пребывал, придали Марции сил: она принялась сдвигать простыню все ниже, пока не обнажила целиком свое прекрасное тело. – Ты зря теряешь время, женщина. Меня привлекают только мужчины. Как божественного Траяна.

И он расхохотался.

Ожидая, когда закончится приступ смеха, Марция снова прикрылась. Аквилий замолк, и она заговорила:

– Ты презираешь меня, как до тебя многие другие, но ведь я не виновата в том, что Коммод остановил свой выбор на мне. Не я сделала его безумцем. А потом, чтобы выжить, мне пришлось жить с Квинтом Эмилием, все те несколько недель, что императором был Пертинакс. Умоляю, скажи, как мне выжить в эти безумные времена? Могу ли я снискать милость сиятельного Юлиана, и если да, то как?

Аквилий внимательно посмотрел на Марцию: в ее глазах плескался страх. В чем-то она была права: по сути дела, эта девушка не могла распоряжаться своей судьбой. Ее красота сделала ее пленницей императора, потом – начальника преторианцев с его извращенными желаниями, а этот последний, если хорошо приглядеться, был поистине уродлив. Теперь, понимала она, для нее все кончено. Мольбы девушки и ее способность здраво оценивать опасность тронули сердце Аквилия, чего с ним не случалось уже давно. Это не было влюбленностью, даже ее подобием: просто Аквилий уважал тех, кто умел выживать, как и он.

– Ты можешь остаться в этом доме, – объявил он наконец. – Стоит уточнить, что он не принадлежит Квинту Эмилию: тот забрал его у сенатора, убитого при Коммоде. Сенатор не оставил наследников, так что можешь жить здесь, но не выходи на улицу. За снедью будешь посылать рабов. Я поставлю у двери своих людей для охраны. Если сделаешь, как я сказал, никто тебя не побеспокоит. Вот все, что я могу тебе предложить сегодня. Но ты спрашиваешь меня, как выжить в будущем. Боюсь, единственный совет, который я способен дать, звучит так: моли богов, чтобы те, кто дерется за власть, позабыли о тебе. Сидеть тихо – в этом спасение. Не зови сюда никого, не выходи и дыши как можно тише, если сможешь.

Аквилий развернулся и вышел из комнаты.

Марция встала, оделась и заглянула в атриум. Там лежали четыре трупа – преторианцы, верные задержанному Квинту Эмилию. Фрументарии никогда не убирали мертвые тела, предоставляя это рабам.

Карнунт, Верхняя Паннония Апрель 193 г.

– Как думаешь, что будет сейчас? – задала вопрос Меса, прикованная к постели.

Она была еще очень слаба после родов и, как и предсказывал Гален, нуждалась в нескольких неделях покоя. Юлия сидела в той же комнате, держа на руках малышку Авиту, и та вдруг заплакала.

– Дай ее мне, – попросила Меса. – Я не так немощна и могу подержать ее две или три минуты.

Юлия встала и осторожно передала ей ребенка, так, будто держала что-то очень хрупкое и для нее непривычное. Ребенок замолчал, как только мать его обняла. Сестра посмотрела на Месу с недоумением:

– Ты ладишь с детьми намного лучше меня.

Ничего не сказав, Меса принялась качать малышку и нежно целовать ее в крошечную щечку. То и другое явно нравилось Авите.

– Хорошо, что у меня были мальчики, – продолжила Юлия, усаживаясь на стул у кровати. – С ними проще: они покрепче и их не нужно так много держать на руках. Не знаю, что я делала бы с девочкой.

– Это не для тебя, сестра, – с улыбкой ответила Меса.

– Не для меня? А что тогда для меня?

– Думать о том, как защитить всех нас, понимать, как правильно действовать в эти безумные времена. Вот это – твое дело. Еще в детстве, когда мы играли, ты всегда хотела быть царицей, помнишь? И сражалась против царей соседних стран, строивших коварные замыслы.

– Да, ты права… – проговорила Юлия почти шепотом, вспоминая бесконечно далекие времена своего эмесского детства.

Они помолчали.

Ребенок снова заплакал.

– Хочет есть, – объяснила Меса.

Не вставая с места, Юлия крикнула:

– Каллидий!

Атриенсий мгновенно появился на пороге:

– Да, госпожа?

– Кормилицу. Сейчас же, – велела Юлия.

Каллидий бегом отправился на поиски. Вскоре вошла Луция, в белоснежной тунике без единого пятнышка. Волосы ее были убраны в пучок, взгляд устремлен в пол.

– Что я могу сделать для вас, госпожа?

– Малышка голодна, – сказала Меса.

Подойдя к кровати, на которой лежала хозяйка, Луция взяла девочку и удалилась. Она обнажила грудь и поднесла к ней новорожденную. Плач прекратился.

Сестры остались в комнате одни.

– Нам надо поговорить о том, о чем ты меня спрашивала, – сказала Юлия, вознамерившись поменять предмет беседы.

– О чем же?

Когда Авита заплакала, у Месы все мигом вылетело из головы, и она забыла о своем вопросе.

– О том, что будет сейчас. Нам придется снова пуститься в путь… – Увидев страх на лице сестры, Юлия предостерегающе подняла руку: «Не перебивай». – Я все обдумала. Мы должны направиться на юг. Я хочу сказать, Септимий должен направиться на юг со своими легионами, чтобы свергнуть этого самозванца Юлиана, продажного до мозга костей, купившего высшую власть у преторианцев на позорных торгах. Но ясно, что тебе следует отдохнуть. Тебе и так пришлось выехать из Рима с младенцем в чреве. Правда, у нас не было выбора: нельзя было оставлять женщин и детей из нашей семьи на милость тому, кому достанется Рим. Он достался Юлиану. Нужно помнить о том, что говорил греческий врач. Оставайся здесь, восстанавливай здоровье, заботься о своих дочерях. А я буду сопровождать Септимия, взяв с собой Бассиана и Гету. Я не хочу разлучаться с мужем, особенно в это тяжелое время. Это придаст ему сил. С тобой все по-другому: ты не его супруга и пребываешь вдали от Рима. Здесь ты будешь в безопасности. Я все обсудила с Септимием, он выделит войска для охраны границы. У меня был разговор и с Галеном: он тоже остается, чтобы работать в валетудинарии. Позже, когда все это закончится, мы призовем его ко двору и он вернется в Рим. К тому времени мы уже будем знать, из чего исходить и где встречаться: Септимий, мы с тобой, мои сыновья, твои дочери и, конечно же, твой муж Алексиан.

– Видишь, ты все время это делаешь.

– Что я делаю?

– Думаешь о том, как защитить нас, о том, что лучше для каждого из нас здесь и сейчас.

– Это выходит у меня лучше, чем возня с детьми.

Тут в комнату вбежал четырехлетний Гета, захлебываясь слезами. На голове его зияла рана.

– Мама, мама! – кричал он, прижимая ко лбу окровавленную руку. – Бассиан кинул в меня камень!

Виновник происшествия появился вслед за братом.

– Он плюнул в меня! Мы бегали наперегонки, я пришел первым, и вот он злится!

– Во имя Элагабала, замолчите оба! Разве не видите: ваша тетя отдыхает. Прочь из дома! И ведите себя хорошо!

Дети направились к двери. Гета стукнул брата кулаком по спине, Бассиан развернулся и ответил ударом в плечо. Их мать уже повернулась к сестре и не видела, что делается, – или притворялась, что не видит.

– Нет, дети – это не твое, – смеясь, заключила Меса.

– Я люблю их, но, когда они безобразничают, а у нас важные дела, я прихожу в отчаяние.

– Да, но ведь они еще маленькие.

– Что ж, придется им поскорее вырасти. – Юлия снова уселась рядом с сестрой. – Знаю, знаю… – добавила она с долгим вздохом, – я иногда бываю с ними очень строгой, даже холодной и суровой… Думаешь, я этого не вижу? Но рано или поздно они станут мужчинами, получат под свое начало легионы, как их отец. А тех, кому предназначено повелевать людьми, нельзя воспитывать одной лишь лаской… – Юлия отвернулась; глаза ее увлажнились, но она не желала этого показывать. – Бывают дни и ночи, когда мне хочется обнять их со всей силой, покрыть поцелуями. Я строга с ними потому, что мир, в который они войдут, обойдется с ними еще строже. Особенно теперь, когда их отца провозгласили императором. Я хочу видеть их сильными и решительными, хочу, чтобы они не прятались за спину матери.

Юлия замолкла. Сестра смотрела на нее, не говоря ни слова.

Наконец Меса заговорила, желая изменить ход беседы, отвлечь Юлию от мыслей о ее материнских чувствах: как выяснилось, они были присущи ей не меньше, чем другим женщинам, просто прятались очень глубоко.

– Ты все играешь.

– В кого?

– В царицу, что расправляется со своими врагами. Это видно по блеску твоих глаз, хоть в них и проступили слезы.

– Да, наверное… Так или иначе, мне эта игра подходит. Я ведь всегда побеждала, так?

И Юлия утерла слезы. Она знала, что в ней должна возобладать другая Юлия: строгая, сильная, неуязвимая с виду.

Меса кивнула. Конечно, Юлия всегда одерживала верх в их детских играх. И все же Меса прибавила:

– Но это не игра, а жизнь, сестра моя.

Юлия утвердительно наклонила голову:

– Я знаю. Именно поэтому сейчас так важно выиграть.

Императорская ложа Большого цирка, Рим Апрель 193 г.

Император Цезарь Марк Дидий Север Юлиан Август появился в ложе обширного стадиона и приветствовал народ Рима, вытянув правую руку[24]. Трибуны были забиты до отказа. Похоже, ни быстрая смена императоров – Коммод, Пертинакс, Юлиан, – ни мысли о том, что наместник Септимий Север, сам провозгласивший себя императором на севере империи, готов двинуться на город со своими легионами, чего не случалось уже более ста лет, ни рост цен на хлеб не могли оторвать римлян от их любимого занятия – гонок на колесницах. Зная это, Юлиан пустил часть тех денег, что оставались у него после выдачи преторианцам, на впечатляющее зрелище – колесничные гонки.

– Император, император!.. – восклицали собравшиеся.

Юлиан восседал на массивном троне, установленном на пьедестале, чтобы было легче следить за ходом состязаний. С лица его не сходила улыбка, он обращал ее то к одной части зрителей, то к другой. Его жена Скантилла, сидевшая рядом с ним на большой кафедре, делала то же самое, лучась гордостью и славой, как и он.

Состязания начались. Открылись загоны, возничие принялись понукать своих великолепных лошадей, чтобы те бежали как можно быстрее.

Юлиан выглядел очень сосредоточенным, словно все его внимание поглощали гонки, но на самом деле прикидывал, как сохранить империю под своей властью. Презренный Септимий Север приближался к Риму, имея по меньшей мере два легиона. Поступавшие сведения были противоречивыми. Неужели Север настолько безрассуден, что взял все три верхнепаннонских легиона, оставив границу совершенно открытой? Тогда он располагает внушительной силой. Выдержат ли преторианцы сражение с войском? Он провел рукой по своей роскошной бороде, густые пряди которой тщательно расчесал тем утром.

Есть еще два наместника, Нигер и Альбин… Казалось, зрители сумели прочесть мысли императора: с правой стороны цирка послышался шум, явно не имевший отношения к колесницам на арене. Сперва вопли были нечленораздельными, но вот их подхватили сотни, потом тысячи человек – и все, кто сидел в Большом цирке, ясно расслышали воодушевленные возгласы:

– Нигер, Нигер, Нигер!

Наконец состязания завершились, но даже славословия в честь победителя не могли заглушить приветственные крики, обращенные к наместнику Сирии. Но почему часть публики решила воздать ему хвалу?

Скантилла укоризненно посмотрела на мужа. Что за унижение?! Юлиан ответил беспомощным взглядом.

– Чего ты хочешь от меня, женщина? – спросил он. – Чтобы я велел убить их всех?

«Да», – хотелось сказать ей. Вокруг нее расположились сенаторы, всадники, другие видные граждане несчастного Римского государства. Здесь было не место для мстительных помыслов, которые могли бы побудить предателей и недовольных устроить заговор против ее мужа. Женщина сдержалась и ограничилась тем, что бросила ему обидные слова:

– Меня радует лишь одно: наша дочь Дидия не здесь, а во дворце. Пусть хотя бы она будет избавлена от этого унижения.

В ответ на эту презрительную тираду Юлиан лишь сжал зубы, ничего не ответив.

Сенаторы сидели в своих креслах со строгими лицами, включая старика Сульпициана и его друга Диона Кассия. Никто не хотел обнаружить перед Юлианом, что они готовы присоединиться к народу, славословившему претендента на престол, тем более что Септимий Север уже провозгласил себя императором.

Юлиан поднялся и, больше не улыбаясь никому, направился к проходу, соединявшему Большой цирк с императорским дворцом. Жена и приближенные последовали за ним. Тулий Криспин, возглавлявший преторианцев, которые сопровождали императора, не отходил от него ни на шаг, чтобы никто не задавал властителю неуместных вопросов, особенно в эту трудную минуту. И все же он сделал одно исключение: у жерла подземного хода, в столь любимой им тени, ждал начальник фрументариев. С этого места Аквилию было хорошо слышно, как немалая часть зрителей восхваляет Песценния Нигера. Судя по растерянному виду императора, тот болезненно воспринял унижение, которому подвергло его простонародье.

– Иди за мной, – велел Юлиан, поравнявшись с ним.

Аквилий пристроился возле императора и стал внимательно слушать. Криспин позаботился о том, чтобы их разговор не дошел до чужих ушей. Подземный ход видел и слышал многое, от убийства Калигулы до веселого смеха Траяна. Теперь здесь давал волю своему гневу Юлиан.

– Мало того что Септимий Север объявил себя императором, – начал он, будто выплевывая слова, – так еще и зрители в цирке приветствуют наместника Сирии. Могу я знать почему?

– В городе не хватает зерна, сиятельный. Плавтиан и Алексиан, люди Севера, засевшие в Остии, делают так, что его не поступает в достатке. Пертинакс назначил одного префектом, отвечающим за дороги и почту, другого прокуратором анноны. В их руках все перевозки, а также распределение зерна и прочих припасов. Они пользуются этим, чтобы уменьшить приток пшеницы в город. Народ недоволен повышением цен на хлеб. Все это нехорошо.

– Выходит, трудностей на самом деле нет, это все проделки Плавтиана и Алексиана? – гневно спросил император.

– Так и есть, но простолюдины не привыкли много рассуждать. Они знают только, что при Коммоде и даже при Пертинаксе хлеб был дешевым, а при сиятельном Юлиане стал дорогим. Люди хотят нового властителя, считая, что при нем будет лучше.

– Тогда следует послать в Остию две-три когорты преторианцев. И пусть Плавтиан и Алексиан, да будут они прокляты, выполняют свою работу с усердием. А может, бросить их в тюрьму?

Аквилию понравились последние слова. Вот он, действенный способ справиться с трудностями. У Плавтиана и Алексиана нет войск, способных противостоять преторианской гвардии, и, даже если им удастся сбежать, распределение зерна окажется в руках тех, кто верен Юлиану. Дело, несомненно, важное.

– Не понимаю лишь, как народ осмелился на такое, – снова заговорил император, быстро шагая по подземному ходу. За ним спешили преторианцы, стараясь не отстать. – За этим кто-то стоит. Кто-то могущественный. Например, кто-то из сенаторов.

– Вполне возможно, сиятельный.

– «Вполне возможно»? Это не ответ. Мне нужны имена.

– Да, сиятельный.

Песценний Нигер действительно мог иметь в Сенате кое-какую поддержку, однако начальник фрументариев полагал, что это не главная опасность, исходящая от него. Тем не менее он решил пока не выкладывать все, что знал о наместнике Сирии. Суть его работы заключалась в том, чтобы делиться не всеми сведениями, а только самыми необходимыми.

Они дошли до дворцового ипподрома. По знаку Юлиана гвардейцы отвели Скантиллу и прочих членов свиты в их жилые покои. Они с Аквилием остались вдвоем посреди обширного пустого пространства. Именно здесь сто лет назад зародился заговор, жертвой которого пал император Домициан. Каждый уголок каждого строения, казалось, пропитался кровью – и все же в желающих стать обитателями дворца не было недостатка.

Юлиан обвел взглядом дворец. Заговоры, всюду и всегда. Он отошел в угол. Аквилий последовал за ним. Криспин с преторианцами остался ждать поодаль, чтобы не мешать их беседе.

– Зачем Сенату поддерживать Песценния Нигера, а не Севера, уже объявившего себя императором? А простонародью? Не понимаю, – пожаловался Юлиан.

– В Сенате считают, что Север по-военному груб и прямолинеен. Его терпят, но не считают подлинно своим. Песценний же, как и большинство сенаторов, – выходец из знатного рода и, по их мнению, будет чаще прислушиваться к ним, если достигнет высшей власти. В народе же верят в нашептывания людей Нигера, рассеянных по всему городу: став императором, он пошлет в Рим дешевое египетское зерно – и цена на хлеб снизится. Приспешники сирийского наместника обещают, что каждый получит хлеба сколько пожелает, и притом задешево.

– Хорошо, я понял, почему народ поддерживает наместника Сирии. Но меня это не очень-то волнует. Наместник Сирии сейчас меня мало заботит. – Император изъяснялся откровенно, глядя на Аквилия в упор. – Его супруга Мерула и дети у нас в заложниках, верно?

– Верно, сиятельный.

Оба помолчали.

– Есть еще Альбин в Британии, – добавил император. – Он что-нибудь предпринимает?

– Ничего, сиятельный.

– А его супруга и дети тоже в наших руках, так ведь?

– Да, сиятельный. Мы внимательно следим за Салинатрикс и всей его семьей.

– Вот поэтому следовало во что бы то ни стало удержать в городе Юлию Домну, клянусь Геркулесом!

И император в бессильном гневе ударил кулаком по одной из колонн ипподрома.

Аквилий благоразумно молчал, зная, что император считает его виновником воссоединения Севера с супругой. Имея при себе жену и детей, Север смог присвоить себе императорский титул, зная, что главнейшим членам его семьи ничто не угрожает.

– Надо остановить Септимия Севера, – заключил Юлиан. – Даже если кто-нибудь из тех двоих, Альбин или Нигер тоже провозгласит себя императором, мы сможем повести с ним переговоры, ведь родственников мы держим у себя.

– Несомненно, сиятельный, – поддакнул Аквилий. Но главный вопрос остался нерешенным. – Что же делать с Севером?

– Сеп-ти-мий Се-вер… – Юлиан произнес личное и семейное имена того, кто оставался для него лишь мятежным наместником, по слогам, очень медленно. Потом он заговорил быстрее, но его речь все равно оставалась спокойной и холодной, промежутки между словами были длинными – как будто император объявлял смертный приговор: – Мы не можем вести переговоры с Севером, не имея у себя Юлии Домны.

– Он располагает по меньшей мере тремя легионами, – осмелился напомнить Аквилий, боясь, что Юлиан решил начать открытую войну, хотя враг был несравненно сильнее. – А у его брата Геты два легиона в Нижней Мезии. Я бы не стал вступать в бой. Знаю, в таких обстоятельствах договариваться трудно, но я бы попробовал найти решение.

– Я ни словом не обмолвился о том, что намерен вступать в бой, – отрезал император.

Аквилий погрузился в размышления, словно пытался припомнить, произнес ли император слово «бой». Нет, не произнес.

– Сиятельный, выходит, что мы не можем вести переговоры с ним, не имея власти над его супругой, и не собираемся сражаться. Тогда остановить его можно только одним способом – тем, который я обдумывал.

Юлиан улыбнулся – в первый раз за этот нелегкий день. Аквилий не имел себе равных как глава соглядатаев и поставщик сведений, но даже этот мастер своего дела не мог постичь замысел императора. А значит, он сможет удивить самого Септимия Севера. Теперь надо было все объяснить Аквилию.

– Аквилий, назови мне свой способ остановить Севера, а потом я назову свой.

Глава осведомителей принял вызов:

– Сиятельный Юлиан может предложить Северу стать своим соправителем.

Дидий Юлиан кивнул раз, другой:

– Неплохая мысль. Я думал об этом. Но я, в отличие от тебя, не считаю, что мы находимся в таком уж отчаянном положении.

– Это вовсе не унижение, сиятельный. Марк Аврелий и Луций Вер несколько лет были соправителями, и дела шли хорошо. Они уважали друг друга, каждый выполнял свою задачу: Марк Аврелий правил Римом, а Луций Вер защищал восточные границы от парфян. Поскольку Песценний вот-вот взбунтуется, будет разумно превратить войско, с которым Септимий движется на нас, в силу на службе императора Юлиана, чтобы поддерживать порядок на Востоке. Пожалуй, это сработает. Заключив союз с Севером, сиятельный Юлиан сможет спокойно оставаться в Риме и наблюдать за тем, как его враги, Север и Нигер, уничтожают друг друга.

– Замысел выполнимый и даже соблазнительный, – признал император. – Как я уже сказал, я приберегаю его на крайний случай. Но ты забыл об одном обстоятельстве, на первый взгляд маловажном.

Аквилий нахмурился, изображая искреннее удивление. Кажется, он продумал все до мелочей. Он много дней размышлял об этом деле и был убежден, что только его предложение поможет Юлиану сохранить власть и избежать гражданской войны если не во всей стране, то хотя бы в ее сердце. Пусть Север и Нигер сражаются друг с другом на Востоке, за тысячи миль от Рима. Но, судя по всему, императору пришло на ум кое-что еще.

– О чем же я забыл, сиятельный?

Шагнув к Аквилию, Юлиан сказал ему на ухо:

– Я куда честолюбивее Марка Аврелия. И не хочу делить высшую власть ни с кем.

Аквилий не сказал ни слова.

Император сделал шаг назад.

– Какой же у нас выход, сиятельный? – спросил начальник фрументариев.

Юлиан вновь улыбнулся. Даже после всего, что было сказано, Аквилий не разгадал его замысла.

– Выход, как выражаешься ты, или окончательное решение, как предпочитаю говорить я, состоит вот в чем, друг мой: надо обезглавить легионы, стоящие в Верхней Паннонии. Убить Септимия Севера. И этим займешься ты.

Карнунт, Верхняя Паннония Апрель 193 г.

Каллидий медленно подошел к комнате дочерей своей хозяйки Месы. Дверь была приоткрыта. Он толкнул ее и увидел в тусклом свете масляный лампы, что Луция, сидя на солиуме, кормит грудью крошку Авиту.

Атриенсий Северов вошел и закрыл за собой дверь.

– Здравствуй, – сказал он тихо, чтобы не разбудить другую девочку и не испугать малютку.

– Здравствуй, – ответила Луция, слегка обеспокоенная. Каллидий никогда еще не входил сюда.

Снаружи было зябко. С данубийской границы вновь пришли дождь и ветер – после краткой передышки, случившейся в тот день, когда губернатор провозгласил себя римским императором. Но в комнате было уютно. Каллидий чувствовал, как его ступни обволакивает тепло – под полом проходил горячий воздух.

– Здесь не холодно, – заметил он.

– Да. В комнате всегда тепло, – ответила она, по-прежнему держа младенца на руках.

Грудь ее была обнажена, но соска не было видно – его закрывала голова малышки.

– Тут есть устройство для обогрева, – объяснил Каллидий. – Как и во всех домах хозяев. А если они приезжают туда, где его нет, то велят соорудить. Это как в термах: под полом есть печь, где сжигают дрова, и горячий воздух расходится по всему дому через множество узких ходов.

– Работает прекрасно, – согласилась Луция, еще не понимая, к чему он клонит.

– Я уезжаю, – сообщил он. – Хозяин с супругой отправляются на юг, и я вместе с ними. Ты останешься с сестрой госпожи и ее детьми. Я лишь хотел попрощаться и… убедиться в том, что с тобой все хорошо.

Луция заморгала, не зная, что сказать:

– Да, со мной все хорошо.

– Превосходно.

Он стал открывать дверь, готовясь уйти.

– Мы еще встретимся? – спросила Луция.

Каллидий повернулся к ней:

– Думаю, да, ведь наши хозяйки сестры. И хорошо ладят между собой. Им нравится быть вместе. Да, мы увидимся.

– Я рада.

Он ничего не сказал, лишь задержал на ней взгляд. Что, если подойти, погладить ее по щеке, по плечу или… Он сам испугался своих мыслей, повернулся и вышел. Затворив дверь, он не успел сделать и двух шагов, как столкнулся с Юлией Домной.

– Госпожа.

Супруга Септимия лишь слегка кивнула в ответ. Когда Каллидий удалился, Юлия открыла дверь в комнату своих племянниц и увидела кормилицу, к чьей груди приникла Авита. Все шло хорошо. Никто не углядел бы в девочке, сосавшей грудь Луции, мать будущего императора Рима, представительницу династии, которую еще предстояло основать.

Или все было не совсем так?

Или Юлия решила иначе?

Юлия медленно закрыла дверь. Громкий стук мог разбудить племянницу – и разрушить сияющий мир ее собственных честолюбивых мечтаний.

Поэтовий[25], Верхняя Паннония, на пути в Рим Конец апреля 193 г.

Септимию Северу хотелось действовать. Он не мог сидеть в Паннонии и наблюдать за событиями. Это было не в его характере. Он решил двигаться туда, где происходили события, то есть к Риму. Пока что он проявлял осторожность и, как и после смерти Пертинакса, перемещал войска лишь внутри вверенной ему провинции. В этом не было ничего незаконного, выходящего за пределы его военного империя, власти над тремя легионами. А вот провозглашение себя императором было поступком совершенно иного рода. И все же он поступал благоразумно: пока войска не выходили за пределы провинции, сохранялась надежда на переговоры.

Из Карнунта он двинулся в Скарбантию[26], оттуда в Саварию[27] и наконец остановился в Поэтовии. Это место показалось ему подходящим. Здесь Веспасиан когда-то провозгласил себя императором, сражаясь за порфиру во время последней гражданской войны, опустошившей империю. Позднее Траян официально сделал Поэтовий городом, и, таким образом, он мог теперь служить для расквартирования войск. Септимий старался, чтобы все его действия были нагружены смыслом, желанным для его сограждан, и поэтому первыми на юг направились несколько когорт Десятого легиона «Близнецы» из Виндобоны, неся штандарты с изображением быка. Этот легион был одним из тех, при помощи которых Цезарь завоевал Галлию. После него в Поэтовий вошли Четырнадцатый легион «Близнецы» из Карнунта – его создал Август, взяв за основу остатки войск, с которыми Цезарь победил в легендарной битве при Алезии, – и вексилляции Первого вспомогательного. Остальные части, прежде всего Первый и Десятый легионы, остались на севере – защищать данубийскую границу.

Войска двигались быстро. Люди и животные нуждались в отдыхе. Но главное, Септимий ждал гонцов, разосланных по соседним провинциям, чтобы заручиться нужной поддержкой перед решающим шагом: он собирался покинуть свою провинцию, пойти на Рим и свергнуть Юлиана силой оружия. Однако следовало проявлять величайшую осмотрительность.

– У тебя будет встреча с Цилоном и Летом? – спросила Юлия у мужа, сидевшего на краю кровати.

– Да.

Не сказав больше ни слова, он встал и позвал Каллидия, чтобы тот помог ему одеться. Юлия лежала на кровати, прикрытая длинной туникой.

Закончив свое дело, раб вышел. Септимий повернулся к жене:

– Хочешь пойти со мной?

– Да, – ответила она.

Муж ждал ее в атриуме дома, который власти Поэтовия отвели для нового императора. Все было приготовлено наспех, но в доме имелись необходимые удобства. «Зачем я позвал жену?» – спрашивал себя Септимий и не мог найти точного ответа. Причин было много. Во-первых, надо было показать, что новый император – человек семейный, что у него есть жена и дети, которые станут наследниками: это доказательство его силы и залог будущего спокойствия в стране. Во-вторых, чутье никогда не подводило Юлию; блестящим примером тому было ее бегство из Рима с последующим воссоединением супругов в Карнунте. Именно это стало ключом ко всему, позволило ему привести в действие свой замысел свергнуть Юлиана. Да, Юлия заслуживала приглашения на эту встречу. Кроме того, было полезно показать ее ближайшим соратникам.

– Вот я. – Голос Юлии раздался позади и застиг Септимия врасплох. Две женщины, помогавшие ей одеться, покинули спальню.

Она надела вместо простой туники изысканную, из синего шелка – волнующую, но не дразнящую. Волосы были убраны назад, локоны ниспадали на лоб, чтобы он казался узким, как нравилось римлянам. Лицо было смазано маслом, как и губы – блестящие, пухлые, зовущие… Септимий тряхнул головой:

– Во имя Юпитера, пойдем отсюда.

Им не пришлось покидать здание – лишь пересечь атриум с портиком и второй атриум, примыкавший к первому. Оттуда они проследовали в обширный зал, в центре которого стоял большой стол с картой Римской империи. По одну сторону стола сидел Фабий Цилон, по другую – Юлий Лет. Оба встали и вытянулись, когда вошли император и его супруга.

– Получили ли наши посланцы какие-нибудь ответы? – спросил Септимий Север.

– Да, сиятельный, – ответил Цилон.

– У нас есть и хорошие, и плохие новости, – вставил Лет.

Север повернулся к Юлии. Никаких слов не требовалось. Она поймала его взгляд.

– Сперва хорошие, – распорядилась супруга императора. – В противоположность тому, что говорят обычно, это дает силы для того, чтобы перенести плохие. Во всяком случае, я всегда считала так.

Как Цилон, так и Лет ни единым словом или движением не показали, что недовольны ее присутствием на этом высоком совете. Впрочем, прекрасная Юлия не докучала мужчинам, кроме Плавтиана.

До этих пор.

– И каковы же хорошие новости? – осведомился Север, обратив свой взор к Цилону. Лет, всегда возвещавший о дурных событиях, ждал своего часа.

– Нам ответили наместники Норика, Реции и Нижней Паннонии. Все они поддерживают императора Септимия Севера.

– Это означает, что мы можем рассчитывать на Второй и Третий Италийские легионы, а также на Второй вспомогательный. Три легиона в дополнение к нашим.

– И еще два, которые подчиняются брату императора, наместнику Нижней Мезии. Он первым примкнул к нам, сиятельный, – добавил Лет. Он счел необходимым сказать хоть что-нибудь хорошее, зная, что испортит всем настроение новостями с Востока.

– Да, – подтвердил Цилон. – Первый Италийский и Одиннадцатый Клавдиев тоже за нас.

– Хорошо, хорошо. Я никогда не сомневался в верности моего брата, и вот очередное тому доказательство. Мы сделали правильно, назвав второго сына в его честь. – Септимий Север, ходивший вокруг стола, остановил взгляд на Юлии; та молча улыбнулась. Он посчитал в уме. – Кроме трех наших, мы теперь имеем еще восемь легионов.

– На нашу сторону перешли и другие наместники, – продолжил Цилон.

Север тут же остановился.

– Слушаю тебя, – сказал он.

– Новий Руф, наместник Испании, присоединяется к нам с Седьмым легионом «Близнецы». То же самое пообещал легат Третьего Августова легиона из Нумидии. Посланцы оттуда прибыли сегодня, измученные долгой дорогой, и принесли благоприятные для нас ответы.

– На легата Нумидии я полагаюсь всецело, – заметил Север, задумчиво уставившись в пол, – а на Руфа из Испании – нет. Это старый приятель Клодия Альбина, он сделает все, что тот скажет. Что известно о ренском войске и о самом Альбине в Британии?

– Ренские легионы, судя по всему, поддерживают императора Севера против Юлиана, – продолжил Цилон, затем помолчал, прежде чем ответить на вторую часть вопроса. – Однако от наместника Клодия Альбина ответа не поступило.

– А я-то думал, что плохие новости сообщает только Лет.

– Молчание Альбина не относится к плохим новостям, сиятельный, – тихо проговорил Цилон.

– Ах вот как? И что же это за дурное известие, которым вы хотите меня огорчить? – спросил Север; к его горлу уже подступала ярость.

Он располагал восемью легионами, еще шесть были готовы перейти к нему. Кто мог померяться с ним силой? Что могло расстроить его замысел овладеть всей империей в кратчайшие сроки?

Юлий Лет сглотнул, шагнул к карте и принялся ее рассматривать. Септимий Север тоже подошел к столу и проследил за его взглядом. Трибун изучал восточную часть римских владений.

– Нигер? – бросил Север.

Юлий Лет кивнул и принялся объяснять:

– Песценний Нигер, наместник Сирии, также провозгласил себя римским императором в Антиохии. На верность ему присягнули Каппадокия, конечно же Сирия, Палестина, Аравия, Египет и войска, размещенные в Осроене. Вместе получается десять легионов.

– Против четырнадцати наших, сиятельный. Мы сильнее, – вставил Цилон, желая сгладить впечатление от неприятного известия.

– Нет! Клянусь всеми богами, нет! – воскликнул Север, раздраженный тем, что Цилон не сознавал как следует грозившей им опасности. Теперь стало ясно, почему Лет стоял с кислым лицом: видимо, он лучше понимал, насколько все тревожно. – Мы можем твердо рассчитывать лишь на восемь данубийских легионов, Цилон. А в четырех ренских я не уверен до конца. Они могут склониться на сторону этого проклятого Альбина, который, по твоим словам, тихо отсиживается в Британии со своим войском. Нумидийские и испанские войска, даже если они верны мне, слишком далеко и не смогут прибыть вовремя, чтобы повлиять на ход событий. Итак, восемь против десяти! У нас за спиной сплошная неопределенность, ведь Альбин еще не высказался. А нам еще надо сломить сопротивление Юлиана с его преторианцами!

Все помолчали. Север сел на солиум у стола.

– Вот чего я не понимаю… – сказал он, глядя на карту Римской империи. – Как Песценний Нигер посмел провозгласить себя императором, притом что его жена и часть семьи остаются заложниками Юлиана в Риме?

– Зная Мерулу, не удивлюсь, если ему все равно, жива она или мертва, – заметила Юлия.

Мужчины переглянулись. Это обстоятельство не входило в их военные расчеты.

Септимий Север от души расхохотался. На его глазах даже выступили слезы:

– Великолепно! Клянусь всеми богами, ты, пожалуй, права.

Фабий Цилон и Юлий Лет тоже рассмеялись. Напряжение, царившее в комнате, спало.

Юлия была благодарна легатам за то, что они не стали опровергать ее предположение. Она сказала это полушутя, но, может быть, Нигер и вправду не беспокоился о судьбе своей супруги?

– Но нельзя исключать также, – осторожно начал Лет, – что Нигер и Юлиан пришли к соглашению.

– Соправители? – сказал Север.

– Я лишь указал на такую возможность, сиятельный, – поправился Лет.

– В любом случае для начала нужно решить вопрос с Римом, – вмешалась Юлия, воодушевленная тем, что может высказывать свое мнение наряду с другими.

– Согласен. – Север поглядел на жену. – Но Альбин способен доставить нам неприятности. Против Нигера я могу послать своего брата Гету: он возьмет два легиона, отправится из Нижней Мезии во Фракию и прикроет нас с этой стороны. Нигер не сможет напасть внезапно. И даже если он нападет, Гета замедлит или затруднит его продвижение. Мы выиграем время. И если мы быстро овладеем Италией, у нас в руках окажется имперский флот, стоящий в Равенне и Мизене. Но прежде чем двинуться на Рим, я должен убедиться, что Альбин не ударит по нашему тылу с запада.

– У него лишь три легиона, – решилась вставить Юлия, не понимая, отчего ее муж так тревожится из-за наместника Британии.

– Да, Юлия, три легиона, но это солдаты, закаленные в боях с племенами, что проживают севернее Антонинова вала. Я бы даже сказал, что за земли между северным валом, сооруженным по приказу императора Антонина, и Адриановым валом, расположенным чуть южнее, постоянно идет борьба. Кроме того, многие вексилляции других легионов, в том числе ренских, сейчас находятся в Британии. А потому я не слишком полагаюсь на войска, стоящие у германской границы. К тому же Альбин – куда более способный полководец, чем Нигер. Руф, пребывающий в Испании, – приятель Альбина, о чем я уже говорил. Если Альбин вызовет его, сомневаюсь, что Седьмой легион «Близнецы» сохранит верность нам. Более того, на сторону Альбина могут перейти все восемь ренских легионов. – Он вздохнул, раскинув руки над картой империи. – Итак, у нас три противника в трех разных местах: Альбин, Нигер и Юлиан. Со всеми тремя одновременно нам не справиться.

Цилон и Лет хранили молчание.

Юлия подошла к столу и поглядела на карту поверх плеча Севера, легонько коснувшись его своей тонкой, теплой рукой, а потом нежно погладила шею супруга. Эта ласка пришлась ему по душе, хотя Юлия явно нарушала приличия, поступая так в присутствии военных трибунов.

– Тебе не придется сражаться со всеми тремя, – сказала она. Септимий не проронил ни слова, видимо поощряя ее продолжать. – Два легиона из Нижней Мезии, предводительствуемые твоим братом Гетой, смогут, как ты уже сказал, отразить любую попытку Нигера ударить по нам из Азии. – Она стала показывать пальцем, как будут двигаться войска. – А чтобы спокойно идти на Рим, не опасаясь Альбина с его тремя британскими легионами, ты можешь ему кое-что предложить. То, что его удовлетворит. Соглашение.

– Соглашение? – переспросил Септимий Север.

– Что же может предложить император наместнику Британии в обмен на обещание не нападать? – полюбопытствовал Цилон.

Юлия сделала шаг в сторону от мужа, потом медленно пошла вокруг стола и заговорила, не отрывая взгляда от карты:

– Император Септимий Север может предложить Клодию Альбину стать цезарем: его цезарем, наследником, преемником. – Посмотрев на мужа, она прочла сомнение в его глазах, двинулась дальше и добавила: – Нашему сыну Бассиану, твоему первенцу, только что исполнилось пять лет. Через девять лет он станет взрослым, наденет мужскую тогу, но все еще будет слишком юн, чтобы сделаться августом и императором либо соправителем отца. Достаточно большой промежуток времени, чтобы в него уместился еще один цезарь. Думаю, Клодий Альбин примет это предложение, пусть даже не сердцем, а разумом. Ведь ему не понадобится ничего делать, не придется сражаться. Только сидеть на месте и выжидать.

Император посмотрел на военных трибунов. Оба кивнули. Теперь они, наряду с Галеном и многими другими мужчинами, признали, что Юлия Домна обладает, помимо красоты, другими достоинствами.

– Да будет так, – проговорил наконец Септимий Север. – Сейчас же отправим гонца в Британию, но продолжим двигаться на юг. Мы не можем оставаться здесь и ждать ответа. Когда он придет, я хочу быть на границе Италии.

Возле Адрианова вала, Эборак, Британия Апрель 193 г.

– Еще один гонец от Септимия Севера, наместник, – объявил Лентул, военный трибун Шестого Победоносного легиона, стоявшего в Британии.

Клодий Альбин с отвращением посмотрел на военного, прервавшего его завтрак. Хотя трибун был его правой рукой, наместник Британии не любил, когда его отвлекали во время еды.

– Я не отвечал предыдущим вестникам, – презрительно отчеканил он, – и не понимаю, Лентул, почему ты счел это настолько важным, что решил побеспокоить меня во время завтрака.

Трибун стоял навытяжку.

– На этот раз посланник Севера утверждает, что явился с предложением для правителя, – осторожно сказал Лентул.

Альбин глубоко вздохнул:

– Так пусть войдет, во имя всех богов, пусть войдет, и мы наконец перестанем впустую тратить время.

Ничто из сказанного Севером, как убеждал себя Альбин, не сможет изменить его замысла: сдерживать пиктов с помощью Шестого и Двадцатого легионов, в то время как Второй Августов легион будет готовить все необходимое для быстрого возвращения в Германию. Он не исключал, что возвратится на континент с легионерами для удара по Северу, но лишь в том случае, если Север станет представлять более серьезную угрозу, чем сейчас, после провозглашения себя императором. А это могло произойти только при одном условии: если бы Север покинул Верхнюю Паннонию и двинулся на Рим с данубийскими легионами. Тогда Альбин обрушился бы на него со своими тремя легионами и всеми, кто присоединился бы к ренскому войску, а также с Седьмым легионом «Близнецы» своего друга Новия Руфа, растерзав замыкающие отряды и потом – все войско Севера. Руф написал не только Северу, но и Альбину, заверяя, что окажет помощь, если тот попросит. Оставался жгучий вопрос: его жена Салинатрикс и дети все еще были заложниками Юлиана в Риме. Он не собирался подвергать их опасности, публично провозглашая себя императором, как сделал Север; но если напасть на наместника Паннонии, Юлиан посмотрит на это благосклонно. А если пойти на союз с Юлианом?

Подойдя к двери претория, Лентул сделал знак. Вошел опцион, посланный Севером. Преторий был полон солдат Шестого Победоносного легиона.

Альбин откинулся на спинку кресла. Он вел долгую и тяжелую войну с пиктами, имея всего два легиона, поскольку Второй Августов был послан на юг, чтобы при необходимости ударить по Северу. Воинам Шестого и Двадцатого легионов надлежало сражаться еще упорнее и постоянно перемещаться, чтобы сдерживать пиктов, которые уже перешли Антонинов вал и отваживались нападать на укрепления Адрианова вала, всего в сотне миль от того места, где он завтракал. Во всяком случае, пытались нападать. Но Альбина это не пугало. Война с ее трудностями была для него привычным делом.

Он был наместником-воином.

И поэтому все страшились его. Здесь, на берегах Данубия, в Риме и, наверное, даже на Востоке. Самой неотложной задачей было подавить мятеж племен, обитавших между Антониновым и Адриановым валами. Но все, что делал Север, сильнейшим образом ему мешало.

– Что же за предложение делает мне наместник Верхней Паннонии? – спросил Альбин у опциона, намеренно подчеркивая голосом слово «наместник».

Тот осторожно шагнул вперед и вытянул руку со свернутым папирусом, давая понять, что не намерен класть ее на рукоять меча: он чувствовал на себе пристальные взгляды десятков солдат Шестого Победоносного, следивших за всеми его движениями.

Альбин сломал печать, развернул папирус и прочел послание.

Затем откинулся на спинку солиума.

В глазах Лентула читался вопрос, но он не осмеливался обратиться к начальнику.

– Пусть все выйдут, – распорядился Альбин.

Посланник, окруженный легионерами из личной охраны наместника Британии, покинул зал, где решались все вопросы, касавшиеся этой островной провинции Рима. Остался только трибун Лентул.

– Север предлагает мне стать цезарем, быть его преемником. И даже подобрал для меня новое имя вместо Децима Клодия Альбина. Как там? – Наместник вновь заглянул в папирус. – Да, вот оно: Децим Клодий Септимий Альбин Цезарь. «Септимий» указывает на то, что мы из одной династии, «Цезарь» – на то, что я становлюсь наследником.

Лентул молчал.

– А ты что думаешь? – спросил наконец наместник.

Обдумывая ответ, трибун откашлялся – по всей видимости, бессознательно, чтобы получить больше времени.

– У Севера есть сыновья, но они еще совсем дети.

– Да, я знаю. Совсем дети, – подтвердил наместник.

– Тогда, возможно, предложение сделано от чистого сердца.

Клодий Альбин перечитал письмо Севера. Он не мог, не должен был публично провозглашать себя императором, так как навлек бы опасность на Салинатрикс и детей, оставшихся в Риме. Но заключить тайный союз с Севером, остаться в Британии и выжидать – совсем другое дело. Сам Север заверял, что не будет обнародовать соглашение между ними, поэтому родственникам Альбина в Риме ничто не угрожало. Север – или кто-то из его советников, – судя по всему, долго и тщательно размышлял над условиями этого предложения, прежде чем решиться.

Наместник посмотрел на Лентула:

– Скажи гонцу, что я согласен.

Отсалютовав по-военному, трибун повернулся и вышел из претория. Клодий Альбин посмотрел на свою правую руку, в которой держал письмо самопровозглашенного императора Септимия Севера. Он закрыл глаза и задумался. Мысли неслись полным ходом: в этой игре, где наградой была власть над миром, участвовали также сиятельный Юлиан, купивший престол у преторианцев, и Песценний Нигер, тоже провозгласивший себя императором, только в Антиохии.

Альбин открыл глаза, посмотрел на крышу претория и улыбнулся. Пусть Септимий сделает грязную работу: избавит Рим от Юлиана и его приспешников, а затем расправится с Нигером, если сможет. Дальше будет видно. Либо Юлиан, либо Нигер как-нибудь прикончат сиятельного Септимия Севера, и тогда он, Альбин, цезарь и наследник, сразу же станет новым императором. Он чувствовал, что гражданская война близка как никогда: даже если Юлиан и Нигер удержатся на ногах, жестокая схватка с Септимием непоправимо ослабит обоих. Ему, Дециму Клодию Септимию Альбину Цезарю, останется только пересечь Британское море и бросить свои легионы на всех, кто останется в живых, безжалостно сокрушив их. Да, пожалуй, неплохая мысль: остаться в Британии и наблюдать за тем, как эти трое убивают друг друга.

Он поднялся на ноги. Ему предстояли очередные сражения. Борьба с северными племенами поможет держать войско в боевой готовности. Скоро его легионы будут сражаться уже не за поддержание границ отдаленной провинции, а за полную власть над империей.

Альбин широко улыбнулся. Мечты разом рассеялись: а что, если Север одолеет всех?

Он вздохнул. Что ж, тогда он не будет торопиться. Он останется цезарем, преемником победоносного императора, и будет хранить ему верность. В этом случае он ничего не теряет, если только действия Севера не будут угрожать его положению наследника.

Наместник Британии сделал глубокий вдох. Он привык спрашивать мнения своей супруги, неизменно дававшей хорошие советы в течение его протяженного cursus honorum. Но он также знал, что игра обещает быть долгой и Салинатрикс еще успеет дать ему ценные подсказки. Главное – вывезти ее из Рима, как только закончится открытое противостояние между Юлианом и Севером.

Он нахмурился.

В этом, только в этом Север оказался дальновиднее всех: он успел вызволить жену. Как ему в голову пришла такая дерзкая мысль?

Юго-запад Верхней Паннонии Апрель 193 г.

Днем раньше они выехали из Поэтовия, направившись в Эмону[28] – первый важный город на пути из Верхней Паннонии в Рим. Север не торопился. Явиться в Эмону с паннонскими легионами не было простым пересечением границы между провинциями: Юлиан счел бы это военным вторжением. Иными словами, это означало объявление войны в прямом смысле слова.

– Мы медлим уже два дня, – пожаловалась Юлия мужу в спальне, устроенной внутри походной палатки, тесной и неудобной. Север ничего не ответил – лишь встал и начал искать свою тунику. – Чего мы ждем? – настаивала она. – Почему остановились непонятно где?

– Мы ждем ответа Альбина. Я должен быть уверен, что он не ударит мне в тыл с запада. Только тогда я смогу двинуться на Рим.

Юлия кивнула.

Они позавтракали в другой палатке, тоже небольшой. Внутри было холодно. Все надели шерстяные туники, кроме детей, которых раздражало прикосновение грубой ткани к коже. Они не позволили рабыням облачить их в одежду, способную согреть в этом холодном краю. Юлия лишь махнула рукой, когда одна из рабынь сообщила, что дети упрямятся. Опять разбираться самой, подумала она. Но тут в палатку с сияющим лицом вошел Лет. Что такое? Почему один из самых доверенных трибунов мужа не скрывает своего ликования? Туники, детские проказы – все было мигом забыто.

– Он согласился! – воскликнул Лет, выпятив грудь и крепко уперевшись ногами в землю. – Я хотел сказать, он согласился, сиятельный.

Септимий встал со своего ложа и, не обращая внимания на оговорку Лета, забывшего добавить его титул, потребовал разъяснений. Юлия тоже сгорала от нетерпения.

– Альбин? – спросил он.

– Да, сиятельный. Клодий Альбин подтвердил, что согласен стать цезарем, твоим наследником. Его легионы останутся в Британии. Он обещает подчиняться императору Северу, пока сиятельный держит свое слово.

– Пока держит свое слово… – повторил Север, подчеркивая голосом скрытое предупреждение, которое содержалось в этих словах наместника Британии.

– Не важно, что он там говорит насчет твоего слова, – вставила Юлия. – Главное, что мы можем двигаться на юг.

– Мы можем? – переспросил он, глядя на жену.

– Я не собираюсь отставать от тебя, – отрезала Юлия.

Видя, что между супругами не все благополучно, Лет отступил на шаг. Не отводя взгляда от жены, Север стал давать военному трибуну давно обдуманные им указания:

– Розий Витул будет ответственным за снабжение войск, который пойдут с нами на Рим. Сообщи ему о назначении. Он из Тергеста[29], а значит, хорошо знаком с местностью, по которой наши легионы будут двигаться в ближайшие дни. Валерий Валериан возглавит конницу. А тебе, Лет, я вверяю все войско… оставаясь, конечно же, главноначальствующим. Цилон возглавит замыкающий отряд и станет следить за тем, все ли спокойно в провинции.

– Да, сиятельный, – сказал Лет и, сделав военное приветствие – кулак, поднесенный к груди, – повернулся, оставляя императора наедине с супругой.

Трибун понимал, что сейчас между ними начнется спор, и не хотел при этом присутствовать. Никто не смел перечить Северу – никто, кроме Юлии. Лет поспешно вышел из палатки.

Север не сводил взгляда со своей жены.

Юлия вела себя точно так же. На лице ее не было ни малейшего признака неудовольствия – лишь решимость, которая, знала она, так досаждает ее мужу. Нет, она не хотела злить Септимия, но не хотела и уступать. В постели она бывала нежной любовницей, сколь угодно покорной, если так был угодно мужу, но, если не считать супружеского ложа и страстных ночей, Юлия не ведала, что такое подчинение. Чем скорее Септимий это поймет, тем лучше. Следовало внести ясность. Сейчас – значит сейчас.

Септимий понимал, что жена противится его замыслам, и заговорил серьезным голосом:

– Я разрешил тебе сопровождать меня до этого места, взяв детей, ибо твое присутствие бесконечно радует меня, ибо я люблю тебя. Мне по душе, когда ты рядом. Но сейчас я вижу, что совершил ошибку. Надо было оставить тебя в Карнунте вместе с твоей сестрой.

– Но ведь моя сестра – совсем не то, что я. – Юлия поднялась с ложа и подошла к мужу, стоявшему посередине палатки. Рабы, поставленные в углах, чтобы прислуживать императорской чете, догадались, как чуть ранее Лет, что лучше оставить супругов одних, и вышли из походной столовой.

– Совсем не то, что ты? Вы обе женщины, к тому же сестры. В чем разница?

– Разница в обстоятельствах, – не унималась Юлия, подчеркивая голосом последнее слово. – Меса только что родила, ей требуется отдых, мне – нет. Она моя сестра, но я твоя супруга, и мои дети – это и твои дети. Я не намерена вновь разлучаться с тобой. Мы едины, и именно это… – Она осеклась и поправилась. – Это одна из тех вещей, которые делают тебя сильнее Нигера или Альбина. Ты это знаешь. Ты сам говорил мне это с глазу на глаз. И твои люди тоже знают. Когда я рядом с тобой, когда дети рядом с тобой, никто не надавит на тебя.

– В Паннонии безопасно. Юлиан не доберется до этих краев.

– Может случиться все, особенно в нынешние тревожные времена. Солдаты в замыкающем отряде могут взбунтоваться, поддаться на подкуп посланцев Юлиана. Ты никогда не знаешь наверняка.

– Цилон верен мне, я оставляю тебя с ним. Он вывез тебя из Рима.

– Да-да… – Юлия начала отчаиваться. Ей очень не хотелось препираться с мужем, но сдаваться она не собиралась. – Возможно, все так. Но я буду уверена, что мне и детям не угрожает ничто, совсем ничто, только если останусь подле тебя.

– Рядом со мной небезопасно, это касается и тебя, и детей. Пока что я позволял тебе ехать со мной, поскольку мы не покидали пределов моей провинции. Но когда мы пересечем италийскую границу, въедем в Эмону, это станет объявлением войны. А война не для женщин.

– Во имя Элагабала, я не просто женщина! Я супруга императора, а место супруги императора рядом с ним! – Он помолчала, раскинула руки и опустила, видимо стараясь успокоиться. Потом закончила уже ровным голосом: – Быть рядом с тобой во время мира и войны: вот мой долг.

Юлия села на ложе. Септимий продолжал стоять, глядя на нее. Она подумывала сказать о том, что раньше он согласился с ней и предложил Альбину стать цезарем, но решила не спорить с ним об этом. Одно дело – подсказать супругу удачный ход в войне, другое – доказать необходимость своего присутствия на этой войне.

– Путь будет нелегким. – В голосе Севера уже не слышалось прежней враждебности. – До сих пор мне удавалось находить пристойные жилища для тебя и детей, в Скарбантии, Сварии, Поэтовии, в сравнительно удобных палатках. Но сейчас мы вступаем на вражескую землю, где правит Юлиан, – во всяком случае, так считается. Я могу предложить тебе лишь свою палатку, свой походный преторий, далеко не роскошный. Придется быстро передвигаться, я не каждый день смогу ставить палатку, на это просто не будет времени. Это совсем другое. Никакого мытья днями, а может, и неделями. А пища та же, что у солдат.

– Знаю.

– А дети? – спросил Септимий, похоже, уже не надеявшийся переубедить жену.

– Отправятся с нами. Пусть учатся быть солдатами. Пусть видят, как их отец восходит к вершинам власти. Пусть видят, как это нелегко. Только тогда они осознают, как это ценно.

– Я видел, как ты ведешь себя с Бассианом и Гетой. Ты холодна с ними и, похоже, ничего не знаешь об их делах. И все же ты настаиваешь, чтобы они ехали с нами.

– Что касается их дел, как ты выражаешься, то я помню о главном: о том, что их отец передаст им высшую власть. А какие туники они носят, мне все равно.

Септимий пропустил мимо ушей слова о туниках. Он понял, каково затаенное желание его жены.

– Ты ведь сама предложила сделать наследником Альбина.

– Будем двигаться к цели не спеша.

Он широко раскрыл глаза:

– Хочешь сказать, нам придется вести другие войны?

– Если понадобится, – сухо ответила Юлия, а потом заговорила уже примирительнее: – Так или иначе, Альбин получит свою долю власти, ровно в той мере, в какой будет хранить верность тебе.

Ему хотелось полюбопытствовать, что означают слова «ровно в той мере», но тут в палатку вошел Каллидий.

– Выкладывай, что у тебя там, да побыстрее.

– Вернулся военный трибун, сиятельный.

Септимий вздохнул, отвернулся от Юлии и сел на другое ложе:

– Пусть войдет.

В проеме палатки появился Юлий Лет:

– Прошу прощения, что прерываю тебя, сиятельный, но Юлиан послал к нам гонца.

– Его имя известно? Это сенатор?

– Непохоже, чтобы он принадлежал к числу patres conscripti, сиятельный. Его зовут Аквилий Феликс.

– Не слышал о таком. – Септимий посмотрел на Юлию. – А ты?

Юлия была на седьмом небе: муж разговаривал с ней, как обычно, как всегда, с любовью и нежностью. А значит, он окончательно уступил, разрешив ей и детям поехать с ним.

– Нет, это имя ничего мне не говорит, – ответила она.

– Где он? – спросил Септимий, обращаясь к трибуну.

– В лагере, сиятельный. Ждет в палатке квестора. Привести его?

Север молчал. Юлия воспользовалась этим:

– Дражайший супруг, думаю, разумнее не приводить сюда Юлианова гонца. Лучше встретиться с ним в центре лагеря, когда вокруг тебя будут воины при оружии, зорко за ним следящие. Юлиан не заслуживает доверия, а его посланцы – тем более.

Септимий поглядел на нее, ничего не сказав, потом на Лета.

– Весьма рассудительно, сиятельный, – подтвердил тот. – Надо соблюдать величающую бдительность во всем, что касается безопасности императора.

– Согласен.

Север поднялся на ноги. Юлия тоже встала со своего ложа. Лет повернулся и вышел из палатки.

– Могу я присутствовать при твоей встрече с человеком Юлиана? – осведомилась Юлия самым нежным голосом, преданно глядя на мужа. Она знала, что это действует на него безотказно.

– Клянусь Юпитером, если ты собираешься дойти со мной до Рима, спать в военных палатках, безропотно есть солдатскую пищу и терпеть всевозможные лишения, ты, конечно, можешь явиться вместе со мной на эту встречу.

Подойдя к мужу, Юлия запечатлела на его губах долгий поцелуй, затем слегка отстранилась и сказала ему на ухо:

– Я не обещала, что буду безропотно терпеть все. Пусть человек, которому ты вверил снабжение припасами, достанет нам вкусную еду.

Она повернулась, готовясь выйти, но поняла, что ее супруг не двинулся с места.

– Оставишь меня наедине с этим вестником наедине? – весело спросила она.

Септимий не ответил на ее вопрос, задав вместо этого свой:

– Я женился на особенной женщине, да?

Юлия улыбнулась:

– Обычную ты бы не захотел.

Римский Атеней Апрель 193 г.

Юлиан созвал всех сенаторов на особенное, чрезвычайно важное заседание. Он объявил об этом, но не уточнил, что содержится в указах, которые будут вынесены на голосование. «Император города», как тихо называли его некоторые patres conscripti – в отличие от самопровозглашенных императоров Септимия Севера в Паннонии или Песценния Нигера в Сирии, – отправил преторианцев к каждому сенатору, чтобы все они явились в Атеней этим апрельским днем. Юлиана поддерживали лишь немногие. Большинство сенаторов пришли по принуждению, из страха перед вооруженными гвардейцами, хотя некоторым было любопытно: что случится? Среди последних был и Дион Кассий, считавший, что перед ним разворачивается трагедия, не уступающая Эсхиловым: глаза жадно впитывали происходящее, внутренний же голос советовал держаться от всего этого подальше. Но сенатор не мог покинуть Рим – ему не позволили бы гвардейцы. Итак, он досмотрит представление до конца, стараясь не вмешиваться в события. Кто-то же должен однажды написать о том, что видел: пусть от этих безумных месяцев останется письменное свидетельство для потомков.

Дион Кассий вошел в громадное здание Атенея, воздвигнутое по велению Адриана свыше шестидесяти лет назад, и зашагал по широким коридорам, вымощенным белым и желтым мрамором. Справа и слева были комнаты, предназначенные для чтения стихов и прочих утонченных занятий. Наконец он добрался до главного, самого большого зала, куда Юлиан пригласил сенаторов. Как всегда, он сел рядом с Сульпицианом. Поглядев по сторонам, Дион Кассий увидел, что преторианцы привели даже дряхлого Клавдия Помпеяна. Тот помахал ему издали.

– Даже его вынудили прийти, – заметил он.

– Юлиан хочет, чтобы собрались все до единого, – ответил Сульпициан. – Ты знаешь, как убедительны порой бывают гвардейцы.

– Несомненно.

Они помолчали, наблюдая за тем, как входят остальные сенаторы.

– А это ты видел?

Старик Сульпициан показал ему свежеотчеканенный денарий[30] с изображением Юлиана, увенчанного лаврами, и окружавшими его словами: «IMP CAES M DID IVLIAN AVG».

– Да, конечно. – Дион Кассий взял монету и прочел вслух: – Imperator Caesar Marcus Didius Severus Iulianus Augustus. Что же тут необычного?

Юлиан велел отчеканить новые монеты со своим профилем в тот же день, когда купил императорский престол. Все как всегда.

– Поверни другой стороной, – сказал Сульпициан.

На обратной стороне монеты тоже был Юлиан, но только в полный рост: он стоял, повернувшись влево, и держал в одной руке папирус, а в другой – сферу, изображавшую мироздание. По краю монеты шли слова: «RECTOR ORBIS» – «правитель мира».

– Тебе не кажется, что все это имеет жалкий вид? – спросил Сульпициан.

– Что ж, – ответил Дион, улыбаясь, – при двух самопровозглашенных императорах, Нигере на Востоке и Севере на берегах Данубия, мир, который имеет в виду Юлиан, заметно съежился. Вместо rector orbis ему бы надо назваться rector urbis, «правитель города». Пожалуй, он слегка ошибся.

Сульпициан подавил смешок. Многие с любопытством поглядывали на него. Все же он прибавил, понизив голос:

– Ради всех богов, давай видеть во всем забавную сторону. Иначе навалятся заботы и прикончат нас раньше, чем чьи-нибудь мечи.

– Пожалуй, ты прав, – согласился Дион и достал из мешочка с деньгами, который носил под тогой, монету. – Но погляди сюда: у меня тоже есть недавно отчеканенные монеты, раз уж ты завел разговор об этом.

Сульпициан взял денарий. На нем также был изображен Юлиан в лавровом венке, вокруг шла надпись: «IMP CAES M DID IVLIAN AVG». Но на обратной стороне была богиня Конкордия, державшая в одной руке штандарт с орлом, а в другой – еще какой-то военный знак. По краю шли слова: «CONCORD MILIT SC».

– Concordia militar SC, – вслух прочел Сульпициан. – Говоришь, таких много?

– Много. Но большинство их послано на север, чтобы их увидели солдаты Септимия. Монеты будто бы вручили даже доверенному лицу Юлиана, посланному на переговоры с Севером.

– Клянусь Кастором и Поллуксом! – воскликнул старший сенатор. Очень умно. Юлиан, похоже, хитрее, чем мы думали. «SC» означает сенатский декрет – очень, очень хорошо. Он предлагает легионерам Септимия полное прощение, concordia militar, и, вероятно, рассчитывает на одобрение Сената. Не один солдат задумается, стоит ли идти на Рим или лучше покинуть войско Севера, воспользовавшись прощением, которое предлагает Юлиан посредством этих монет.

– Неплохая задумка, – кивнул Дион Кассий. – Однако все зависит от Септимия. Если он откажется от своих замыслов и примет прощение – хорошо. Но если он решит двигаться дальше, то, боюсь, может заручиться поддержкой своих воинов, пообещав им те же деньги и преимущества, что имеют преторианцы. А легионеры, как ты помнишь, всей душой ненавидят гвардию.

– Может быть… – Сульпициан посмотрел на главный помост Атенея.

Император только что поднялся наверх, окруженный, как всегда, гвардейцами под началом Флавия Гениала, одного из двух новых префектов претория.

– Юлиан совершил удачный ход, подкупив преторианцев, – продолжал Дион Кассий. Вполне естественно, что он рассчитывает купить и легионеров Севера. Но представь себе: вдруг наместник Паннонии пообещает своим людям деньги и имущество, тогда как от Юлиана они могут дождаться лишь прощения. Солдаты Десятого, Четырнадцатого и Первого легионов поддержали его в Карнунте, когда он присвоил императорский титул, и вряд ли отшатнутся от своего вождя всего через…

– Patres conscripti! – громко обратился к собравшимся Флавий Гениал.

Разговоры смолкли. Дион Кассий и Сульпициан вновь обменялись монетами и принялись их разглядывать.

Император Юлиан встал с большого курульного кресла, поставленного в середине сцены, и начал свою речь:

– Patres conscripti, сенаторы Рима! Как вам известно, мы живем в неспокойные времена, но эти времена все мы будем вспоминать как страшный сон, когда сможем отогнать опасности от императорского правительства, действующего в согласии с Сенатом. Как вы видели, я стараюсь править так, чтобы никому не мстить. Знаю, не все из вас с этим согласны; знаю также, что некоторые смотрят на вещи не так, как я; но я ни разу не разгневался и не велел задержать, а тем более кого-то казнить. Это не мой путь. Пертинакс так не поступал, не буду и я. Думаю, нам следует преодолеть разногласия, когда речь идет о важных вопросах.

Он помолчал. Все слушали, затаив дыхание. Прекрасно, подумал он. Да, их привели сюда силой, но ведь до сих пор он не приказал казнить ни одного из сидевших здесь. И когда настанет время голосовать за его предложение, многие об этом вспомнят.

– Сенаторы, друзья мои! Не важно, думаем мы одно или разное: мы не можем допустить, чтобы мятежный наместник впервые за более чем сто лет пересек границы своей провинции и направился с войсками к Риму. Вы помните, как повели себя солдаты легионов, стоявших на Рене, когда Вителлий, мятежник наподобие Севера, занял Рим? Этого ли вы хотите? Что будет с вашими домами, с вашим имуществом в Риме и во всей Италии? Или вы полагаете, что солдаты Севера будут внимательны, вежливы и осторожны с вами, вашими семьями, вашим имуществом? Подумайте, хорошенько подумайте об этом. Я прошу немедленно одобрить закон о прощении всем солдатам, приближающимся к Риму, прощении в том случае, если они раскаются и вернутся в Верхнюю Паннонию, в свои казармы и лагеря. Полнейшее прощение всем, кто взял в руки оружие, – вот что я предлагаю. Ради всеобщего согласия я также предлагаю проявить великодушие к Септимию Северу и его родственникам, позволить им жить в мире и спокойствии вдали от Рима. Разумеется, Север больше не получит под свое начало ни одного легиона. Но подчеркну, что, если Септимий Север будет упорствовать и осмелится перейти границу Италии со своим войском, он должен быть объявлен врагом народа, врагом Рима.

Юлиан замолк.

По рядам сенаторов прошел ропот.

– Забавно, – шепотом сказал Дион, обращаясь к Сульпициану. – Он уже отчеканил монеты с надписью «SC, senatus consultum», а теперь просит нас принять закон о прощении.

– Не забавно, а печально, – поправил его Сульпициан так же тихо. – Он знает, что мы не откажем ему ни в чем. Среди нас, друг мой, нет храбрецов, и я не исключение.

Это было чистой правдой.

– Но вот чего я не понимаю: Септимий Север объявляется врагом народа, а Песценний Нигер нет? Он ведь тоже провозгласил себя императором. А Юлиан не сказал о нем ни слова.

– Не все сразу, друг мой. Септимий ближе, сейчас главное – остановить его. И вдобавок у Нигера больше сторонников в Сенате. Полагаю, как только Юлиан устранит угрозу Севера, он придумает что-нибудь: расправится с Нигером или договорится.

Дион Кассий кивнул.

Началось голосование. Все предложения Юлиана были одобрены единогласно.

Два сенатора вышли из Атенея, опустив глаза.

– Если Септимий победоносно вступит в Рим, а это вполне возможно, – сказал Сульпициан Диону Кассию, когда они оказались за пределами Атенея, вдали от преторианцев, – нам надо принять его, встав на колени, и предварительно украсить улицы цветами, особенно после сегодняшнего голосования. Север, по-моему, не слишком великодушен.

– Ему придется принять во внимание, что мы голосовали по принуждению, будучи заложниками, – возразил тот.

– Пожалуй… Но мы не дали ни одного повода считать, что обладаем хоть каким-нибудь мужеством. Ни один из нас не предложил ничего другого. – Сульпициан вздохнул. – Друг мой, дела принимают дурной оборот. Север – намного более искусный полководец, чем Юлиан. Это не столько война, сколько борьба за власть. И мы оказались в стане побежденных.

– Возможно, у Юлиана есть в запасе то, о чем он не говорит, – предположил Дион Кассий. – Он выглядит чрезвычайно уверенным.

Сульпициан остановился и возвел глаза к небу:

– Да услышат тебя боги.

Шел апрель 193 года. Римский Сенат по предложению Дидия Юлиана назначил малоизвестного Валерия Катуллина новым наместником Верхней Паннонии, а затем объявил, что Септимий Север будет считаться врагом Рима, если войдет в Италию с вооруженными солдатами.

Военный преторий Четырнадцатого легиона «Близнецы», дальний юго-запад Верхней Паннонии Апрель 193 г.

Септимий Север, облаченный в панцирь, крепко сжимая рукоять спаты, вошел широким шагом в палатку, из которой распоряжался своими легионами. Его сопровождали супруга и Юлий Лет. В палатке уже находился Цилон. Вместе с ним был жилистый, невероятно тощий человек, бросавший зловещие взгляды и к тому же подмечавший все, что происходит. Их окружало около десятка легионеров, следивших за всем, что делается в палатке, особенно за движениями незнакомца: видимо, это и был загадочный посланец Юлиана.

– Приветствую тебя, наместник. – Аквилий проявил дерзость, не признавая за Севером императорского достоинства. – Разве для переговоров нужны все эти солдаты? Я безоружен.

Ни голос, ни поведение этого человека не понравились Юлии Домне, стоявшей позади супруга, который молча выжидал. В этом гонце было что-то удивительно знакомое, но она не могла понять, что именно, и это раздражало ее еще больше.

– Для тебя, как и для всех жителей империи, я император, и, если ты хочешь остаться в живых, я ожидаю, что ты будешь обращаться ко мне, признавая мой сан, – начал Север, указывая Аквилию на неуместность его приветствия. – Если ты снова совершишь такую же ошибку, разговор немедленно закончится и ты заплатишь за это своей жизнью. Достаточно ли ясно я выражаюсь?

Аквилий Феликс немедленно стер с губ легкую улыбку. Все его осведомители говорили, что наместник Верхней Паннонии – суровый человек, делающий честь имени Северов. Переговоры предстояли нелегкие.

– Приношу свои извинения, сиятельный, – сказал начальник фрументариев с низким поклоном. – Этого больше не повторится, сиятельный.

Север сел на свой стул. Больше сидеть было не на чем, и Юлия осталась стоять позади мужа. Она не потребовала принести дополнительные предметы мебели – было не время докучать мужу такими мелочами. К тому же ум ее был занят: она пыталась вспомнить, что знает об этом посланце.

– Но, сиятельный, – настаивал Аквилий, – нужны ли нам все эти свидетели? Большая часть того, что я скажу… не предназначена для чужих ушей. Это сообщение, которое император желает передать… императору.

У Аквилия отобрали гладий, который он обычно носил, но в складках его одеяния был спрятан кинжал. Легионеры Четырнадцатого, по всей видимости, не обладали ловкостью и быстротой преторианцев, когда речь шла о личной охране. Солдаты Септимия умели сражаться, но не защищать своего начальника от коварного противника во время борьбы за власть. Им еще предстояло многому научиться. Аквилий вовсе не собирался приносить себя в жертву, убив Севера после того, как легионеры покинут преторий. Он настаивал на разговоре с глазу на глаз не только потому, что принесенные им известия были в высшей степени тайными, но и потому, что рассчитывал узнать, можно ли подобраться к Северу, когда вокруг него не будет людей. Следовало решить, и поскорее, как именно с ним расправиться – пронзить кинжалом либо отравить, подкупив доверенного раба (на чем настаивал Юлиан). Прежде чем войти в палатку, он заметил, что вокруг нее бродит атриенсий Северов, некий Каллидий. Аквилий сразу узнал его, ведь в царствование Коммода он несколько ночей охранял римский дом Северов. Видя, насколько подозрителен Север, всегда окруженный легионерами, он все больше укреплялся в мысли, что надо предложить денег этому атриенсию. Замысел уже начал складываться, когда случилось неожиданное. Вмешательство того, о ком никто не думал, в очередной раз разрушило хитроумные построения…

– Я вспомнила, где видела его, – внезапно заговорила Юлия, не дожидаясь, пока ей дадут слово. Она глядела на Аквилия, положив руки на плечи Севера, который по-прежнему сидел перед ней. – Этот посланник Юлиана – один из соглядатаев, которые постоянно следили за нами в Риме. Со времен Коммода. Я уверена. Я не раз видела это мертвенное лицо в тени улиц возле нашего дома, когда мы возвращались из города.

Север повернулся к жене и кивнул. Та замолкла и убрала руки. Север вновь обратился к посланнику:

– Похоже, ты не заслуживаешь доверия. Ты не назвал ни своего имени, ни своего занятия и не хочешь говорить, что предлагает мне Юлиан. Ты никудышный переговорщик.

– Прошу прощения, сиятельный. Переговорщик из меня действительно не лучший. Я занимаюсь тем, что собираю сведения. Мое имя – Аквилий Феликс. В последние годы я был начальником фрументариев и сообщал римским императорам о тысячах событий, что происходят в городе. Да, я следил в числе прочих за Юлией Домной, в то время – супругой одного из самых могущественных наместников в империи. По распоряжению императора Коммода. При Коммоде мы все делали много такого, о чем, вероятно, стоит сожалеть. Я прошу прощения за эту слежку, но я никогда не угрожал, ни прямым, ни косвенным образом, безопасности супруги императора, присутствующего здесь.

Он лгал: тогда, в амфитеатре Флавиев, Коммод выпустил стрелу в сторону Юлии, основываясь на том, что поведал ему Аквилий.

От Севера не укрылось уточнение, сделанное им в конце: «Императора, присутствующего здесь». Аквилий намекал, что есть еще два: Юлиан в Риме и Нигер на Востоке. Но Северу сейчас было не до этих тонкостей.

– Что ж, во имя Юпитера, ты назвал свое имя и должность. Итак, перед нами – один из этих загадочных фрументариев. Я всегда мечтал познакомиться с одним из них, чтобы бросить ему в лицо: «Шныряя повсюду, ты не заслуживаешь тех денег, что платит тебе Рим». Ты следишь за женщинами и детьми. Отважный воин, ничего не скажешь.

И Север расхохотался.

Военные трибуны, чиновники и легионеры последовали его примеру.

Юлия же стояла молча, со строгим лицом, пристально глядя на Аквилия Феликса. Начальник фрументариев понял: чтобы убедить в чем-нибудь Севера, надо сперва убедить эту женщину.

– Я прибыл, чтобы объявить всем прощение от имени Юлиана, – сказал Аквилий, когда смех прекратился и он мог говорить, уверенный в том, что присутствующие в палатке его слышат.

– Прощение? – нахмурившись, спросил Север.

Начальник фрументариев полез под тунику, несколько легионеров обнажили мечи. Аквилий замер, потом очень медленно достал мешочек с монетами, вытянул руку и, осторожно приблизившись к императору, вручил его. Септимий взял мешочек правой рукой и поднял левую. Мечи задвинули в ножны. Открыв мешочек, он увидел монеты с изображением Юлиана на одной стороне и богини Конкордии на другой, с надписью: «CONCORD MILIT SC» – по краю монеты. Север передал несколько штук своим трибунам, которые рассмотрели их так же внимательно, как и он.

– Полагаю, таких много? И Юлиан послал их на север Италии, чтобы мои люди обнаруживали их по дороге, так? – осведомился Север.

– Так и есть, сиятельный – подтвердил Аквилий. – Но согласие и прощение предназначены для всех, и для солдат, и для императора Севера с семьей, которые смогут жить обычной достойной жизнью. Просьба лишь одна: сиятельный Север должен держаться вдали от Рима, не начальствуя ни над каким войском. – Он посмотрел поверх головы императора, уперевшись взглядом в блестящие черные глаза Юлии Домны. – Так мы сможем избежать войны и обезопасить жизнь каждого, включая супругу и детей сиятельного.

– Наши дети будут в безопасности, лишь когда умрет Юлиан вместе со всем своим проклятым отродьем.

От ледяного голоса Юлии у главного соглядатая застыла кровь в жилах. Он опустил голову, ничего не сказав. Заявление супруги Севера было настолько недвусмысленным, что любые переговоры становились невозможными. Время соглашений для Севера и его людей, а тем более для его жены, давно осталось позади. Нужно было думать – немедленно, много и быстро. Итак, Юлиан и Север сцепятся не на жизнь, а на смерть, победителем из битвы титанов выйдет лишь один. Надо выбирать. Если он ошибется, то подпишет себе приговор. И кончина его, несомненно, будет не из приятных.

Аквилий Феликс поднял голову:

– Да, Юлиан послал меня не для того, чтобы вести переговоры или предлагать прощение. Я солгал. Он поручил мне войти в доверие к императору Северу, убить его при первой возможности и бежать обратно в Рим, чтобы получить щедрую награду. Я колебался между кинжалом и ядом, который вручил бы подкупленному рабу императора.

Настала мертвая тишина, так что был слышен стук сердца каждого из присутствующих. Наконец Север спросил:

– Зачем ты мне это говоришь?

– Я прекрасно вижу, что мир невозможен. А если предстоит столкновение, я предпочитаю быть на стороне того, кто, без всякого сомнения, выйдет победителем.

Север сделал глубокий вдох:

– И ты думаешь, что я смогу на тебя полагаться? Ради всех богов! По-твоему, признавшись в том, что тебе доверили это подлое поручение, ты будешь прощен и заслужишь мое доверие?

– Нет, признания недостаточно, – согласился Аквилий. На его широком лбу с уже наметившимися залысинами выступили капли пота. – Но я могу предоставить императору сведения о его врагах и тем вернуть расположение сиятельного.

– Неужели? – Север встал и подошел к нему ближе. Рядом с высоким, дородным императором тощий Аквилий, казалось, еще усох. – Ну да! Ведь перед нами – могущественный фрументарий, следящий за женщинами и детьми! Я и забыл! – Он вновь рассмеялся; вслед за ним рассмеялись и другие военные. Юлия, однако, даже не улыбнулась. Как и Аквилий. – И что это за сведения, позволь полюбопытствовать, при помощи которых ты вернешь мое доверие?

Аквилий нащупал под туникой кинжал – почти бессознательно. Выхватить его прямо сейчас означало совершить самоубийство: все бросились бы на него. Покончить с жизнью? Тогда он избежит пытки… Но нет: легионеры не дадут ему даже нанести себе рану. Оставалось одно: убедить Севера в своей полезности.

– Юлиан отправил Туллия Криспина, одного из двух новых префектов преторианцев, в Равенну, – быстро заговорил фрументарий, – чтобы императорский флот не попал в чужие руки.

– Уже знаю, болван, – отозвался Север. – Думаешь, я двигаюсь с войском вслепую, не высылая дозоры и соглядатаев? Думаешь, я посылаю легионы наугад, не сообразуясь с действиями врага, не предугадывая его передвижений, его ходов? То, что ты мне сказал о Криспине, не стоит и медной монеты. Я разберусь с этим префектом претория, когда мои люди схватят его. Равенна окажется в моей власти задолго до того, как этот негодяй там укрепится. Есть еще причина, по которой я должен ценить твою жизнь?

Аквилий отступил на шаг, другой – и наконец уперся спиной в легионеров. Император стоял неподвижно.

– Я знаю, что делают Альбин в Британии и Нигер в Азии, – объявил Аквилий, лихорадочно соображая, какие сведения нужны императору.

Север улыбнулся. Прекрасно! Он уже получил ответ от Альбина.

– С Альбином мы договорились. Что с Нигером?

– Мне известны имена сенаторов, которые его поддерживают.

– Мои люди в Риме тоже их узнают. У меня есть много способов. Например, спросить у дружественных мне сенаторов. Я могу сказать точно лишь одно: ты годен только на то, чтобы следить за женщинами и детьми. И ты даже не сенатор. Если я казню тебя, это никак не отразится на моих отношениях с Сенатом. Ты ничего не стоишь. – Он обратился к легионерам: – Выведите его и прикончите так, как вам заблагорассудится!

Солдаты окружили Аквилия.

– Нет, не-е-е-т! – завыл тот. – Я знаю то, чего не знает никто больше! Тот, кому это ведомо, опередит других в борьбе за высшую власть!

Север уже повернулся к нему спиной, собираясь направиться к своему курульному креслу, но в этот миг остановился, вновь повернулся и посмотрел на Аквилия, которого солдаты уже тащили прочь из палатки.

– Стойте! – крикнул император. Солдаты застыли на месте. – Отпустите его на минуту, ради Юпитера! – Легионеры повиновались. Глядя на Аквилия в упор, Север заговорил обычным голосом, в котором не слышалось ни уважения, ни презрения, одно безразличие. – Это твоя последняя возможность.

Аквилий стер пот с губ тыльной стороной ладони. Настало время выложить Северу то, что он некогда хотел сказать Юлиану, но передумал. Если он сообщит это наместнику Верхней Паннонии, присвоившему себе императорский сан, то, может быть, избежит ужасной смерти.

– Нигер. Нигер – это ключ ко всему. Он становится сильнее с каждым днем, – проговорил Аквилий.

– У него десять легионов. Да, это грозный противник, но восточные легионы могут далеко не все, – возразил Север с утомленным видом. Эта беседа казалась ему пустой и бесплодной. – Альбин на моей стороне. Ты несешь бессмыслицу.

– Нет, сиятельный, совсем нет. Ослепленный честолюбием Нигер готов побороться за власть над империей, набрав войска за ее пределами!

Север ответил не сразу, отступив на два шага. Он сел, уперся взглядом в землю, провел правой рукой по шее, устроился в кресле поудобнее, снова встал и повернулся к Аквилию:

– Я слушаю тебя.

Тот сразу перешел к делу:

– Нигер согласился уступить римские земли Вологезу Пятому, царю Парфии. Он отдаст ему Осроену, Армению, а еще, возможно, такие города, как Нисибис, Дура Европос, Зевгма и некоторые другие. Навсегда. Взамен он получит парфянских воинов, лучников и конников – на тот случай, если Септимий Север или кто-либо еще осмелится пойти на Восток. Вологез уже согласился. У меня есть осведомители не только в Риме, сиятельный, но и во всех уголках империи. Нигер становится сильнее с каждым днем. Каждый день, потраченный сиятельным Севером на борьбу с Юлианом, увеличивает могущество Нигера.

– Парфяне, – произнес Север так, словно в этом слове заключалась суть сказанного Аквилием. Впрочем, так оно и было.

– Да, Вологез Парфянский пообещал военную помощь Нигеру, а также царям Осроены, Адиабены и других сопредельных стран.

Глава фрументариев говорил теперь увереннее: похоже, он произвел впечатление на своего царственного собеседника, и его смертный час отодвинулся.

Север снова поглядел на него.

– Все это нужно проверить, – сказал он, – а пока ты будешь в заточении. Уведите его. Время покажет, насколько ценны его услуги и смилуюсь ли я над ним.

Аквилий поклонился Северу. Легионеры снова окружили его, но на этот раз не стали хватать под руки, а просто встали между ним и императором. Аквилий повернулся и вышел из палатки.

– Выйдите все, – распорядился Север. – Пусть останутся только Лет и Цилон.

Военачальники и легионеры покинула палатку. Юлия по-прежнему стояла позади супруга. Военные трибуны расположились перед императором.

– Как по-вашему, легионеры сохранят нам верность? – спросил Север. – Когда увидят монеты и поймут, что Юлиан дарует им прощение?

Трибуны переглянулись, и Лет начал отвечать:

– Все ненавидят преторианскую гвардию. Мысль о том, что с ней будет покончено, воодушевляет наших людей. К тому же они знают, что многие наместники присягнули на верность императору Северу. Они чувствуют, что в этом противостоянии окажутся на стороне победителя. Не думаю, что нас ждут неприятности, но… хорошо бы предложить им вознаграждение за свержение Юлиана.

– Хорошо. Я подумаю над этим, – пообещал Север. – Главное сейчас – Юлиан. Потом увидим, как все обернется. Но есть еще скользкий вопрос: как быть с парфянами, Осроеной и Адиабеной?

– Да уж, – согласился Лет.

– Дело непростое, – проговорил Цилон. – Но если ты позволишь мне вставить слово…

– Говори, – велел Север.

– Парфяне, как и оба этих царства, уже терпели поражение от нас: сначала от Траяна и, не так давно, от Луция Вера. Тот и другой наголову разбили их.

Септимий Север утвердительно наклонил голову, отметив про себя решимость Цилона. До чего не хватает таких людей! Он пошлет Цилона на Восток, против тамошних врагов, как только расправится с Юлианом.

– Приготовьте все для похода на Аквилею и далее на Равенну, – приказал император. – Если Нигер и вправду усиливается с каждым днем, следует как можно скорее покончить с Юлианом.

Отдав честь, трибуны вышли из претория.

Юлия вновь положила руки на плечи мужу. Оба хранили молчание: Юлия стояла за спиной Септимия, он сидел, уставившись в землю.

Наконец он вздохнул:

– Если мы втянем в наши пререкания такие могущественные державы, как Парфия, борьба за власть над Римом может закончиться всеобщим уничтожением.

– Мы их одолеем, – сказала Юлия ему на ухо.

– Ты так уверена? – проговорил он, по-прежнему глядя в пол.

– Это наша судьба. Элагабал поможет нам на Востоке, римские боги – на западе. Вместе мы победим.

Север больше не произнес ни слова, лишь кивнул, как бы признавая, что все будет именно так, как сказала его жена. Затем ладонью накрыл ее руку.

И уверенность Юлии передалась ему.

Императорский дворец, Рим Май 193 г.

Дидий Юлиан сидел на троне в большом приемном зале. За его спиной стояло с полдюжины преторианцев, еще около дюжины солдат расположились по всему залу, слева и справа от Юлиана.

Преторианцы.

Некогда это казалось большой удачей – переманить к себе императорскую гвардию, пусть и задорого. Но теперь все выглядело иначе.

Кроме преторианцев, у него не имелось ничего. И даже они казались не слишком-то бдительными и чуть не засыпали от скуки, от долгого пребывания в этом огромном помещении. При Траяне сюда приезжали послы со всего мира, из Парфии и даже из Индии, но теперь в обширном зале был только воздух – густой, плотный, удушливый.

Положив руки на подлокотники и почти бессознательно их сжимая, Юлиан обдумывал все, что случилось за последние дни в его империи, трещавшей по швам: Туллий Криспин не смог заручиться поддержкой начальников императорского флота в Равенне и едва успел сбежать из города, когда к его стенам подошли войска Септимия. «Северный бунтовщик», как мысленно именовал Севера Юлиан, воспользовался сорокамильным равеннским акведуком, сооруженным по велению Траяна, чтобы обеспечивать водой свое войско, город же на время недолгой осады остался без драгоценной влаги. Мучимые жаждой равеннцы почти не сопротивлялись. Об этом только что рассказал Криспин, все еще стоявший перед римским императором. Префекту претория удалось добиться немногого, но Юлиан оценил верность Криспина, вернувшегося в Рим. Хоть что-то – ведь, к примеру, тот же Аквилий Феликс попросту предал его, перейдя в стан врага. Надо разобраться с Севером, а потом уже решать, что делать с ним.

Предательство начальника фрументариев и падение Равенны были тяжелыми ударами, но Юлиан не думал сдаваться. Да, он предложил сенаторам назначать старейшего из них его соправителем, надеясь придать своему царствованию более законный вид в глазах всех, включая и Севера: получалось, что идущий на Рим наместник Верхней Паннонии бросает вызов не только ему, Юлиану, но и всему Сенату. Но Клавдий Помпеян, которому была предложена эта честь, ответил отказом, как делал и в прошлом, ссылаясь на свой возраст и болезни, действительные или мнимые. Упрямый старик в третий раз отвергал предложенную ему порфиру. Просто немыслимо. Остальные сенаторы тоже не горели желанием идти в соправители. Не будь Юлиан в таком отчаянии, он бы попросту посмеялся над этой мелкой неудачей. До чего забавно: еще несколько недель назад каждый хотел стать императором, теперь же, когда легионы Севера направлялись из Равенны к своей последней цели – Риму, трон не манил никого. Даже Сульпициан, его бывший соперник, отказался разделить с ним власть. А еще были сенаторы, преданные другому мятежнику, Песценнию Нигеру.

Юлиан в упор смотрел на Криспина, но глаза его были пусты. Побежденный в Равенне префект претория ждал новых указаний. Флавий Гениал, тоже хранивший верность Юлиану, был сейчас в Большом цирке, где выполнял распоряжения императора.

– Я не могу сдаться. Нет, ни за что, – пробормотал Юлиан.

– Я не понял тебя, сиятельный, – отозвался Криспин, подумав, что император отдает ему приказ, но тот помотал головой:

– Ты возвращаешься на север. Хочу, чтобы на этот раз ты встретился с Септимием Севером лично.

– Да, сиятельный.

Юлиан часто задышал. Было так нелегко выговорить эти слова…

– Ты предложишь наместнику Верхней Паннонии стать моим соправителем.

Вот оно.

Сказано.

И прозвучало не так уж плохо.

По правде говоря, если бы он согласился, это было бы наилучшим выходом. Согласится? А почему нет? Уже больше ста лет никто не входил в Италию с войском, чтобы овладеть Римом. Разве Септимий хочет, чтобы его имя связывали с подобным святотатством? Простят ли его сенаторы?

– Да, сиятельный.

Туллию Криспину хотелось спросить: «А если он откажется?» Но он решил не докучать императору подобным предположением. Если наместник Верхней Паннонии не согласится, он, Криспин, может и не вернуться в Рим. И вообще никуда. Или вернется одна его голова. Вопрос был, конечно же, нелепым.

Криспин поклонился. Выходя из зала, он столкнулся с Флавием Гениалом, который возвращался из Большого цирка. Префекты приветствовали друг друга легким кивком и переглянулись, ничего не говоря. Во взгляде каждого читалось: «Положение безнадежное». К чему слова?

Флавий Гениал предстал перед императором.

– Я отправил Криспина на переговоры с Севером, – без всяких приветствий и предисловий сообщил Юлиан. – Он предложит наместнику Верхней Паннонии стать моим соправителем. Посмотрим. В любом случае – как идут работы по строительству укреплений?

– Об этом я и хотел поговорить, сиятельный, – ответил Гениал и недоверчиво огляделся. – Возможно, сиятельный захочет прогуляться по дворцовым садам?

Юлиан поднял брови. Он собрался было заметить, что сейчас не время для прогулок, но понял, что Гениал хочет побеседовать без посторонних.

– Да, неплохая мысль, – согласился он и встал с трона.

Оба покинули приемный зал и вошли в один из больших дворцовых атриумов, полных растительности. Поблизости никого не было.

– Итак, префект?..

– Хотя я сам принадлежу к числу преторианцев, должен признать, что они не выказывают особого усердия, занимаясь починкой старых городских укреплений. Они нанимают людей со стороны для выполнения самых тяжелых работ. Это нехорошо. Гвардейцы давно не сражались, не ставили палатки, не совершали переходы под палящим солнцем или проливным дождем. Нехорошо. И все же работы на старой Сервиевой стене продвигаются. А вот в цирке все неблагополучно.

– В Большом цирке? – спросил Юлиан, плохо понимая, о чем говорит Гениал.

– Там теперь собраны все слоны. Те, что были в цирке изначально, и те, которых держали в амфитеатре еще со времен Коммода.

– Но ведь их немного?

– Дело не в этом, сиятельный. Вообще-то, слонов много. Больше полусотни. И мы постоянно находим новых.

– Тогда я не понимаю, в чем дело.

Гениал объяснил. Слушая его, Юлиан закрыл глаза. Когда префект закончил, он поднес ладони к вискам и с силой их потер. Затем опустил руки и открыл глаза.

– Хорошо, сделай что сможешь. – Юлиан решил расположить дела по степени важности. – Главное – стена. Пусть преторианцы или наемные рабочие продолжают чинить укрепления. Из твоего рассказа я, однако, делаю вывод о том, что нам следует быть осторожными, дабы не вызвать новые волнения в гвардии. Отправься в преторианские казармы…

Он не закончил предложения.

– Да, сиятельный, – отозвался Гениал, желая показать, что он внимательно слушает.

– Отправляйся туда. Квинт Эмилий, начальник гвардии при Юлиане и Коммоде, по-прежнему сидит там в темнице, верно?

– Так и есть, сиятельный.

– Умертви его. Он уже восставал против моих предшественников. Если все пойдет плохо, недовольные преторианцы захотят сделать его своим вождем. А если его не станет, они будут послушнее… покорнее.

– Да, сиятельный.

Видя, что император собирается покинуть атриум, не давая дальнейших указаний, префект повернулся, чтобы удалиться.

– Еще кое-что.

– Да, сиятельный.

– Любовница Коммода, Марция… я о ней почти забыл. Ее задержали и поместили в дом Квинта Эмилия, тот, что он отобрал у одной из жертв Коммода, не так ли? Так сказал этот негодяй Аквилий Феликс, прежде чем отправиться на север.

– Да, сиятельный.

– Умертви ее тоже. Я вовсе не хочу обнаружить, что она понесла от Коммода, Квинта Эмилия или кого-нибудь еще. Могут пойти слухи, что отец ребенка – Коммод. Среди всего этого нам не хватало только продолжателя рода Марка Аврелия. – Юлиан говорил, уперев руки в бока, глядя в землю. – Сооружать укрепления, предать смерти Квинта и Марцию. Это самые неотложные задачи. Будем ждать ответа Севера на мое предложение. На этом все, префект.

Юлиан направился в свои личные покои, стараясь не встретиться с женой. Скантилла была напугана, каждую минуту ее посещали новые страхи. Он не хотел добавлять ей забот.

Флавий Гениал какое-то время стоял неподвижно, переваривая услышанное. Потом сделал глубокий вдох. С Квинтом все было ясно, но он никогда еще не убивал женщин. Гениал шумно выдохнул. Он находился не в том положении, чтобы оспаривать полученные приказы.

Город в эти дни превратился не во что иное, как в военный лагерь, расположенный словно во вражеской стране. Среди тех, кто занял позиции, царил полный беспорядок, поскольку в учениях участвовали люди, кони и слоны, каждый на свой лад, а остальных охватил великий страх при виде вооруженных людей, которых они ненавидели. Бывало и так, что нас охватывал смех, так как и преторианцы не совершали ничего, что соответствовало бы их званию и притязаниям, поскольку они привыкли к изнеженному образу жизни, и моряки, вызванные из флота, стоявшего в Мизене, даже не знали, как заниматься боевой подготовкой, а слоны, которых обременяли башни, больше не хотели терпеть на своей спине погонщиков и сбрасывали их на землю.

Преторий главного лагеря паннонских легионов, Равенна Май 193 г.

– Пришел старый лекарь-грек, – доложил один из легионеров войска Севера, охранявших палатку для начальников.

– Гален? – удивленно спросил Север.

– Так он назвался, сиятельный.

– Это я за ним послала, – сказала Юлия. Тем утром она была вместе с супругом. Север нахмурился и повернулся к жене. – Впусти его, и я все объясню.

Император сделал знак, и легионер вышел из палатки, чтобы привести старого врача. Север не отводил от жены пронзительного взгляда черных глаз.

– Все из-за этого Аквилия Феликса, – начала объяснять Юлия. – Юлиан хотел убить тебя и может попытаться сделать это еще раз. Или же на тебя поднимет руку тот, кто подослан Альбином или Нигером. На кону высшая власть, и любой из этих трех, возможно, замышляет покушение на тебя. Ты должен быть под защитой.

– Для этого есть часовые-легионеры, расставленные повсюду, и моя личная охрана, которая всегда со мной, – возразил Север, не понимавший, как способен его защитить старый врач.

– Териак, – коротко сказала Юлия.

– А-а…

Север больше не произнес ни слова, но его ум лихорадочно заработал. Териак – надежное противоядие против любой отравы! Во всяком случае, так говорили… Гален давал его римским императорам начиная с Марка Аврелия. Теперь Септимий понял, зачем жена позвала врача.

– Хорошая мысль, – согласился он наконец, как раз в тот миг, когда Гален вошел в палатку.

– Как чувствуют себя моя сестра… и ее дочь? – осведомилась Юлия, прежде чем тот успел произнести слова приветствия.

– Превосходно, сиятельная.

– Спасибо. Клянусь Элагабалом, это прекрасная новость, – облегченно вздохнула она. – Ты принес то, что я попросила?

– Да, сиятельная.

Гален достал из-под туники небольшой пузырек, медленно сделал несколько шагов и протянул его императору. Тот взял склянку неуверенно, будто касался чрезвычайно опасного предмета. Судя по цвету жидкости, так оно и было.

– Итак, ты готов предоставить мне это противоядие? – спросил император. – Мне казалось, ты не из тех, кто склонен вставать на чью-либо сторону в борьбе за власть.

– Вовсе не склонен, сиятельный, но я уже сделал это, согласившись доставить в Карнунт послание супруги наместника… императора, – тут же поправился он. – Так что я всего лишь последователен.

– А взамен ты рассчитываешь получить обещанное: время и деньги, чтобы восстановить свои сочинения, свою библиотеку, – сказал Север, не отводя взгляда от крохотной склянки.

– Именно так, сиятельный.

Последовало молчание, дольше того, которое обычно наступает между двумя репликами в беседе.

– А как ты определяешь точную меру жидкости, даваемой за один прием? Вдруг ты ошибешься? – полюбопытствовал Север, по-прежнему глядя на пузырек.

– Во всем, что касается врачевания, я никогда не ошибаюсь, сиятельный. Небольшой глоток ежедневно – вот оно, нужное количество. Больше не надо. Но и меньше тоже, если мы хотим, чтобы средство подействовало.

– Да… – протянул император. – Но как мне знать, что ты не подослан теми, кто желает меня отравить?

И снова продолжительное молчание.

Юлия заморгала. Это не пришло ей в голову. Гален не мог перейти на сторону врагов. Или мог?

– Этого, – ответил старый врач, – император знать не может. Отныне сиятельному предстоит принимать непростые решения, и среди прочего – определять, кто заслуживает доверия, а кто нет. Это средство защитит его почти от всех известных ядов, но не от меня самого. Оно проверено на Коммоде, которого пытались отравить, но безуспешно, так что заговорщикам пришлось его задушить. Тот, кого защищаю я, не убоится яда, но он должен мне доверять. Императору следует решить, чего он страшится больше: меня или десятков покушений на его жизнь, которые последуют вслед за объявлением Севера властителем Рима. И это он должен сделать самостоятельно. Я останусь на несколько дней в Равенне и стану ждать указаний. Императрица выразила желание, чтобы после вручения териака я вернулся на север и присматривал за ее сестрой и новорожденной племянницей. Именно так я намерен поступить, если не будет других распоряжений. Склянка, которую сиятельный сейчас держит в руке, содержит ровно то количество противоядия, которые необходимо, чтобы постепенно к нему привыкнуть. Как я уже говорил, необходимо делать по глотку перед сном. Некоторое время будут неприятные ощущения в желудке. Через неделю я дам вторую склянку, с обычным количеством. В этом деле следует проявлять величайшую осторожность, сиятельный.

Гален поклонился и, не дожидаясь распоряжений, повернулся и вышел. Север и Юлия остались наедине. Но императрицу внезапно охватили сомнения, и она выскочила из палатки вслед за греком. Север молча рассматривал стеклянный сосудец.

– Лекарь! – позвала Юлия.

Гален обернулся.

Поскольку рядом были часовые, Юлия заговорила шепотом:

– А от териака бывают нежелательные последствия?

– Нежелательные? Какие, например?

Ей было очень трудно задать следующий вопрос.

Внутри палатки Север открыл склянку.

Юлия уточнила:

– В постели… император будет все таким же бодрым… я хочу сказать, со мной?

Гален застыл на месте. Подобного вопроса он совсем не ожидал.

Север в палатке поднес пузырек к губам и сделал крошечный глоток.

– Э-э… – неуверенно сказал он.

Снаружи Гален вынес свой вердикт:

– Териак никоим образом не повлияет на плотские желания императора.

Юлия с улыбкой повернулась и, не попрощавшись, вернулась в палатку.

В этот миг Гален многое понял. Конечно, он не собирался ни с кем делиться своими открытиями. Но возникла мысль: что, если однажды занести это на папирус… например, в свой тайный дневник?

Вилла Клавдия Помпеяна в десяти милях к югу от Рима Май 193 г.

– Как, отец, опять? – Аврелий Помпеян был вне себя, он безостановочно размахивал руками, словно хотел через движение выпустить из себя гнев. – Как ты мог в третий раз отказаться от римского престола? Тебе предлагал Марк Аврелий, но ты решил не надевать пурпурную мантию. Тебе предлагал Сенат, прежде чем обратиться к Пертинаксу, но ты вновь не дал согласия. Теперь это предлагает Юлиан, и ты говоришь ему «нет». Не было еще человека, который бы трижды отказался от императорской порфиры.

Утомившись от говорения, растратив силы на крики и размахивание руками, Аврелий Помпеян перестал ходить по атриуму отцовского дома и уселся. Клавдий Помпеян решил, что настало время все объяснить, в который уже раз. Правда, он сомневался, что сын его поймет. Неистовство, свойственное молодости, заглушало в Аврелии благоразумие и осторожность.

– Если бы я согласился стать соправителем Марка Аврелия, после его смерти от чумы Коммод ополчился бы на меня и мы оба, ты и я, были бы казнены. Впоследствии я отверг предложение Сената: как можно согласиться занять трон, если тебя окружают преторианцы, давшие убить своего повелителя? Сенат хотел нового императора, но отказывался предоставить ему другую гвардию. Что сделал Траян сразу же после восшествия на престол? Казнил всех вожаков преторианцев, допустивших убийство Домициана и затем взбунтовавшихся против Нервы. Позже он набрал новых гвардейцев, старых почти не осталось. Но после гибели Коммода сенаторы не стали этого делать. И что же? Сколько дней продолжалось царствование Пертинакса? Менее трех месяцев. Если бы я согласился, то стал бы жертвой безудержной алчности преторианцев, возглавляемых Квинтом Эмилием. Дважды отказавшись, я дважды спас нашу семью. Зачем же говорить «да» Юлиану? Он слишком долго этого ждал. В состязании уже участвуют два других императора: Север и Песценний Нигер. Альбин молчит, но будущее покажет, как он поведет себя.

– Отец, считаться надо только с Севером, – сказал Аврелий, твердо вознамерившийся на этот раз уговорить отца. – А он видит в тебе законного представителя Сената. Возможно, это его остановит. Что, если ты лишишь Юлиана поддержки, а потом низложишь, сославшись на его многочисленные преступления? Все мы знаем, что он сколотил свое состояние постыдным образом. Ты можешь втайне договориться с Севером и стать его соправителем.

Клавдий Помпеян вздохнул:

– Нет, сын мой. Совместное правление Марка Аврелия и Луция Вера было прекрасным примером, но такого придется ждать еще долго. Септимий Север, дитя мое, вышел из Карнунта с несколькими легионами, осадил Аквилею, терпя немалые потери, и, вооруженный до зубов, двинулся на Рим не для того, чтобы брать себе соправителя. Кроме того, уверяю тебя, если он приблизится к Рубикону и перейдет его, как некогда Цезарь, он, как и Цезарь, не захочет делиться ни с кем властью. Если он пересечет Рубикон, сын мой, он пожелает взять все. Это в порядке вещей. За это я уважаю его. Он пожелает взять все, ибо рискнул всем: своей собственной жизнью, а также жизнью жены и детей. Надо быть человеком особой породы, чтобы сделать такую ставку и довести игру до конца, не зная, ждет тебя победа или поражение. Я не из этой породы.

– А из какой же ты породы, отец? Из породы трусов?

Клавдий Помпеян не обиделся на эти грубые слова:

– Дитя мое, я из породы тех, кто выживает. Такие люди редки и нравятся не всем.

– Я таких презираю, – высокомерно бросил Аврелий.

– Ты вправе думать что хочешь, но позволь предупредить тебя в последний раз: ты, Аврелий, не из той же породы, что Север, Нигер, Юлиан или… Альбин. Не участвуй в их играх, ибо, как я убедился сегодня, ты не принадлежишь и к породе тех, кто выживает. Если ты вступишь в игру, то потерпишь поражение и погибнешь.

Помпеян-младший встал, гневно поднял руки, повернулся спиной к отцу и без единого слова покинул атриум родительского дома, направившись на север, в Рим.

Клавдий Помпеян сидел с подавленным видом. Тяжко было думать о том, что даже родной сын не понимает его – хуже того, презирает и даже считает трусом. Он, Клавдий Помпеян, добившийся всего сам, выглядит мягкотелым? Неужели сын совершенно позабыл о том, сколько сделали для него отец и другие родственники? Помпеяны происходили из Антиохии и получили римское гражданство лишь при божественном Клавдии. Отсюда и семейное имя – «Клавдий».

Он вздохнул.

Родившийся на востоке империи, он был никем и ничем. Затем поступил в войско и стал трибуном-латиклавием Седьмого легиона «Близнецы», расквартированного при Адриане в Испании. После этого он поднимался все выше и выше – обычный римский cursus honorum, весьма продолжительный, – и наконец стал «новым человеком», первым сенатором в своем роду. Отвага и умение, выказанные им в сражениях против парфян, маркоманов и германцев, доставили ему расположение божественного Марка Аврелия, который даже предложил ему жениться на Луциле, своей дочери, сестре Коммода. Клавдий Помпеян согласился и таким образом породнился с императорским семейством, но не считал, что дает тем самым молчаливое согласие стать цезарем и соправителем, – второй император Луций Вер умер от чумы. Он уже тогда понял, как сейчас объяснял своему сыну, что стать наследником Марка Аврелия означает вступить в смертельную вражду с Коммодом.

Нет, он не был трусом. Но он потратил столько сил… В эти безумные времена единственным правильным решением было не выпячивать себя, если только ты не принадлежишь к числу тех немногих, кто очертя голову бросается в сумятицу, притом что исход событий неясен. И вот теперь сын Аврелий рвет с ним отношения. Он боялся за жизнь сына, а ведь тот был уже взрослым. Сколько еще времени Клавдий Помпеян сможет его опекать? Очень недолго.

Он прочистил горло, пересохшее от спора с сыном, и заморгал. После перебранки разум обращался к чему угодно, лишь бы не испытывать боли. Помпеян не думал, что явится кто-нибудь вроде Септимия Севера, деятельный и решительный, готовый присвоить себе императорское достоинство и сражаться против всего и вся. Что-то было не так. Север отличался крайней расчетливостью. Этот прилив храбрости, дерзости выглядел необъяснимым…

Он закрыл глаза.

И стал припоминать свое детство в любимой, далекой Антиохии. Как прекрасны были юные сирийки! Стройный стан, черные глаза, опьяняющие ароматы, делавшие их неотразимыми, словно легендарная Клеопатра воскресла и воплотилась сразу во многих женщинах… Внезапно он все понял. На него снизошло откровение, словно луч Аполлона осветил лежащий во тьме мир. Стало понятно, что Септимий Север – не из породы тех, кто готов поставить все ради выигрыша. В отличие от своей жены-сирийки.

Дело было в Юлии.

В Юлии Домне.

Рубикон, Италийский полуостров Май 193 г.

Повозка перестала раскачиваться. Дети спали. Они выехали еще до рассвета. Юлия выглянула наружу, откинув полотнище, защищавшее от холода. Легионы остановились. Позади, на извилистой дороге, что вела из Равенны на юг, виднелась бесконечная вереница солдат. Первые лучи бледно-свинцового солнца, а также факелы, которые несли многие легионеры, освещали длинную змею – войско, двигавшееся из Верхней Паннонии в Италию. Поход на Рим. Так ее супруг назвал перемещение войск в сердце империи. Она повернула голову: впереди была речушка с перекинутым через нее узким мостом. Перед ним выстроился передовой отряд. Очертания ее мужа четко вырисовывались в утреннем свете. Север натянул поводья и поскакал вдоль неподвижной колонны к ней, свой жене. Был слышен лошадиный топот.

Стараясь не разбудить Бассиана и Гету, которые безмятежно спали, не тревожась о переменах, происходивших в мире – ее мире, – Юлия перешагнула через детей, добралась до передней части повозки и оказалась снаружи. Опцион, управлявший повозкой, и подчиненные ему легионеры вытянулись, завидев супругу императора. Она стояла у козел. Никто не говорил ни слова. Император приближался, его сопровождали вооруженные всадники – более ста человек. То была лишь малая часть его личной охраны, насчитывавшей шестьсот воинов, которые сопровождали его повсюду. Септимий не снимал панциря даже ночью. К нему уже подослали одного убийцу – Аквилия Феликса: кто мог поручиться, что Юлиан не пошлет новых, потратив на них оставшееся у него золото? Териак, выданный Галеном, мог спасти от яда, но не от предательского удара клинком.

Юлия с супругом договорились, что во время путешествия на юг будут спать раздельно. Супруги почти не говорили друг с другом. Поэтому она удивилась, когда войско остановилось и к ней под стук копыт направился Септимий. Он придержал коня, поравнявшись с повозкой, в шаге-другом от Юлии:

– Ты уже проснулась?

– Я не сомкнула глаз, – ответила она. – А вот дети еще спят.

– Разбуди их.

Юлия повиновалась, не задавая вопросов, и тут же появилась вместе с Бассианом и Гетой, которые протирали глаза кулачками.

– Отец хочет с вами поговорить, – сообщила она им.

Но Септимий Север направился к ней:

– Видишь мост и реку?

– Да.

– Это Рубикон.

– Тот, через который перешел Юлий Цезарь? Мама говорила нам, – вставил Бассиан, мигом проснувшийся, стоило ему вспомнить имя всемогущего диктатора.

– Тот самый, – подтвердил Север, с гордостью поглядев сначала на сыновей, потом на жену. – А я-то думал, она мало что вам рассказывает.

– Я рассказываю им все, что действительно важно, – отрезала Юлия.

Север кивнул:

– Ну что, перейдем через него, как сделал Цезарь?

– Да, да! – воскликнули дети.

Он улыбнулся мальчикам, затем повторил вопрос, обращаясь к жене, и голос его при этом посерьезнел:

– Ну что, перейдем через него, Юлия?

Ей стало понятно, что он по-прежнему сомневается. Да, он провозгласил себя императором и вошел в Италию с войском, но все же колебался: стоит ли продолжать, зная, что из этого следует? Одно лишь слово, оброненное ею, могло остановить мужа и изменить ход истории. Но Юлия не хотела никого останавливать. Она хотела вот этого. Пусть будет, что будет; пусть случится, что случится; пусть следует, что следует.

– Ты – император Цезарь Луций Септимий Север, – громко и четко ответила она. Все легионеры, что стояли у повозки, и конники, что сопровождали Севера, а также двое мальчиков ясно услышали ее слова. – Ты должен его перейти! Для императора нет границ!

– Клянусь Юпитером! – во весь голос воскликнул Север, ударил коня каблуками, подстегивая его и кладя конец своим сомнениям. – Вперед!

И поскакал галопом. Телохранители окружали его плотным кольцом.

Солдаты зашагали, увлекаемые своим предводителем, который пересек реку первым. За Севером следовала его охрана, за ней – бесчисленные когорты Десятого, Четырнадцатого и Первого легионов. Между двумя отрядами ехала повозка жены императора, и в конце концов Юлия также проехала по узкому мосту, за которым начиналась Эмилиева дорога: она вела к Аримину, откуда открывался путь к Риму.

Сидя рядом с сыновьями, Юлия смотрела на воды реки, катившиеся к морю и отражавшие скудный утренний свет, – небо было покрыто облаками.

Двести сорок два года спустя переход через Рубикон повторился.

Это было предвестием новой гражданской войны.

В окрестностях Аримина 25 мая 193 г.

Верхнепаннонские легионы встали на окраине Аримина, там, где начиналась Фламиниева дорога, последняя на их пути к Риму. Причина остановки заключалась не в переправе через очередную легендарную реку, а в прибытии посланников от Юлиана, привезших очередное предложение. Север принял главу посольства в походном претории, сидя в курульном кресле, облаченный в панцирь и окруженный десятками вооруженных людей. За спиной молча стояла Юлия, его супруга: только она своим видом нарушала это военное единообразие.

– Соимператор? – вопросил Север, когда Туллий Криспин, префект императорской гвардии, изложил все, что велел ему сказать Юлиан.

– Соимператор, сиятельный, именно так, – подтвердил префект.

Септимий Север потер подбородок и вытянул шею.

– Но я и так император, – произнес он наконец, не повышая голоса, даже не выказывая недовольства. В выражении его лица можно было разглядеть легчайший намек на досаду, но не более того.

– Но если ты станешь соимператором, это произойдет с одобрения Сената, – настаивал Криспин, делая последнюю, отчаянную попытку договориться.

– Да-да. Сенат. За этим я и отправляюсь в Рим: чтобы получить его согласие. Но вряд для этого мне потребуется Юлиан.

Рука Юлии, лежавшая на плече Севера, была горячей: знак безусловной поддержки. Ему нравилось это знать, притом что она не проронила ни слова.

– Но, сиятельный, мы все еще можем избежать вооруженного столкновения в Риме… – продолжил Криспин.

– Разговор окончен, – прервал его Север и посмотрел на легионеров, окружавших префекта. – Выведите его и сами решите, какой участи достоин посланец Юлиана.

– Смилуйтесь, ради Геркулеса! – завопил Туллий Криспин, которого потащили прочь из палатки.

Между тем Север поднял руку, и все телохранители вышли, остался только Лет. Юлия решила, что муж хочет поговорить с ним о том, как они будут двигаться к Риму. Цилон возглавлял замыкающий отряд, и Лет сделался правой рукой императора. Она не сказала ничего, лишь поцеловала мужа, по-прежнему сидевшего, в щеку и вышла из палатки.

– Я хочу, чтобы мы продолжили путь к Риму с первыми лучами солнца, – сказал Север. – Чем раньше доберемся, тем лучше. Есть новости от Плавтиана или Алексиана?

– Да, сиятельный. Оба вернулись в город и созовут Сенат, когда легионы будут менее чем в ста милях от Рима. Они займутся также убийцами Пертинакса. И будут представлять императора в Риме до его вступления туда.

Север кивнул:

– Мне нужны головы убийц Пертинакса.

– Да, сиятельный. – Лета, однако, снедали сомнения. – А убийцы Коммода?.. Они получат свое наказание?

Снова кивок. И сам Север, и его родные не могли чувствовать себя в безопасности, пока убийцы одного из императоров разгуливают на свободе. Пусть даже император был убит заслуженно.

– Возможно, Юлиан сделает за нас грязную работу, – сказал Север, – но все равно на свете не должно быть ни одного из тех, кто обрек на смерть Пертинакса и Коммода. Проследи за этим. Никто из тех, кто покушался на римского императора, не должен остаться в живых.

Интерамна, к северу от Рима Июнь 193 г.

Септимий Север сидел за пустым столом в походном претории. Легионеры, поставленные у палатки, отодвинули полог, и в проеме показались очертания Юлии Домны.

Она вошла.

Солдаты вновь прикрыли вход пологом.

Видя наморщенный лоб мужа, Юлия поняла: что-то не так.

– Что-нибудь случилось? – мягко спросила она, огибая стол. – Один из них не выполнил своего… – Она поколебалась: речь шла о кровопролитии. – Своего поручения?

– Каждый выполнил то, что ему поручили, – ответил Север, продолжая созерцать пустой стол. Затем уточнил: – Квинт Эмилий и его любовница мертвы. Таузий и другие преторианцы, умертвившие Пертинакса, тоже. Нарцисс, последний из убийц Коммода, брошен в тюрьму, я займусь им, когда придет время. Юлиана вместе с последним начальником преторианцев прикончили в императорском дворце. Его жену и дочь я велел не трогать. Если они не будут замышлять против меня, я оставлю их в покое. Все идет, как было задумано.

Юлия медленно кивнула, стоя за спиной мужа. Потом положила ему на затылок обе ладони и стала перебирать его волосы. Да, Скантилла смеялась над ней в числе прочих, но Юлия знала, что зачинщицей всегда была Салинатрикс, жена Альбина. Септимий проявил к Скантилле милосердие? Что ж, пускай. Юлия знала, что эта женщина не способна ни на какие происки – она лишь надутая спесивица, не более того.

Вскоре Север вздохнул и опустил голову. Поглаживания жены приносили ему громадное облегчение.

– Итак, каждый сделал свое дело, и все в порядке, – сказала она, не переставая ласкать ему голову. – Но что-то тебя тревожит.

– Преторианская гвардия, – ответил он, не поднимая головы, отдавшись приятному ощущению, которое доставляли пальцы Юлии. – Это была грозная сила. Они привыкли бунтовать против императоров и их убивать. Теперь же на них нельзя полагаться. Я могу войти в Рим со своими легионами и уничтожить гвардейцев, но после боев на улицах города обо мне пойдет дурная слава в народе и в Сенате. Преторианцы засядут в каждом доме. Погибнет много ни в чем не повинных людей. Плохое начало для царствования.

Его супруга поразмыслила, не прекращая поглаживаний. В отличие от большинства тех, кто окружал Севера, она была хорошо знакома с историей Рима и всегда считала, что знание прошлого дает ключ к пониманию настоящего и будущего.

– Разве Траян не столкнулся с такими же трудностями после кончины Домициана и Нервы? – спросила она.

– Да, – согласился император.

Он тоже знал историю Рима, но для него все это было глубокой древностью, которая плохо соотносилась с настоящим.

Пальцы Юлии достигли его макушки.

– И что же сделал Траян? – спросила она. Конечно, Юлия знала ответ: она лишь желала напомнить мужу о тех событиях.

Септимий внезапно открыл глаза.

– Обманул их, – проговорил он.

Юлия слегка наклонилась, и ее нежный шепот полился ему в уши:

– И ему все удалось?

– Да.

Руки Юлии, лежавшие на голове, доставляли ему небывалое удовольствие, ее дыхание чувствовалось теперь на висках…

Больше она не произнесла ни слова.

Все было сказано.

Она убрала руки, поцеловала мужа в щеку, затем в губы, осторожно обошла стол, отодвинула полог и покинула палатку. Но от нее кое-что осталось: запах ее духов из лепестков розы, наполнивший преторий. Император вдыхал и вдыхал его, пока аромат не заполнил его сердце целиком, до самых отдаленных уголков. Септимия Севера пропитал этот запах, смесь чувственности и честолюбия.

При всем своем богатстве Юлиан властвовал над Римом всего два с небольшим месяца. Управлять империей оказалось труднее, чем сколотить состояние: одно дело – быть первым богачом в стране, другое – быть самым могущественным человеком в мире. А этот мир меж тем менялся с ошеломительной скоростью, и мало кто понимал, к чему все идет. Столица очутилась в руках Септимия Севера с его железной хваткой. Благодаря соглашению с Клодием Альбином он не ожидал нападения со стороны Галлии, Британии, Рена или Испании; в приданубийских провинциях распоряжался его брат Гета. Таким образом, во власти Севера оказались, за немногими исключениями, западная и срединная части империи. Настоящей занозой был Песценний Нигер, наместник Сирии, чье господство распространялось на Аравию, Палестину, Малую Азию и даже Египет. Нигер не желал договариваться с Севером, а десять легионов второго самопровозглашенного императора представляли собой огромную силу, которая не давала покоя Септимию. Он не забыл, что, когда империя в последний раз сотряслась от крупной гражданской войны – после кончины Нерона, – всех одолел Веспасиан, имевший в своем распоряжении римские войска на Востоке. Этот случай навевал тревожные воспоминания.

Сенат разделился: Песценний Нигер, выходец из знатного рода, имел немало сторонников среди patres conscripti, хотя они пока и молчали из страха перед Севером. Сам Север знал, что многие сенаторы могут в любой миг предать его, но сейчас его больше беспокоила сила, которой располагал Нигер: он не хотел нового раскола, новой чистки в рядах сенаторов, которая восстановила бы против него все высокое собрание. Он сознавал всю меру своего могущества, но понимал, что у него есть грозные враги в самом Риме и за его пределами: Нигер на Востоке, готовые примкнуть к нему парфяне, Клодий Альбин, которому он не доверял, хоть и присвоил ему титул цезаря, и, наконец, сенаторы, стоявшие за Нигера.

Север решил действовать последовательно, шаг за шагом. Для начала следовало стать полновластным хозяином Рима, не применяя напрямую грубую военную силу.

По совету Юлии он обвел преторианцев вокруг пальца так же, как некогда сделал Траян со злосчастным Домицианом. Север велел им собраться за городскими стенами. Все пришли, надеясь получить награду за то, что они не стали открыто противостоять новому императору. Воспользовавшись отсутствием гвардейцев в Риме, Север отправил несколько своих когорт в преторианские казармы, приказав забрать оттуда все оружие. Затем данубийские легионы окружили преторианцев, и те, видя, что они в меньшинстве, отдали то оружие, которое взяли с собой. Север велел им также снять военное одеяние, вернуть выданные им кинжалы с драгоценными каменьями на рукоятках, расстаться со всем остальным оружием, которое у них имелось, и уйти с глаз долой. Тех, кто отказывался повиноваться, разоружали силой и казнили на месте. Гвардия была уже не та, что раньше, как заметил Аквилий Феликс: не умирала, а сдавалась.

Итак, преторианцы сдались.

Почти все поспешно сбросили военное одеяние, сдали кинжалы всех видов и, удрученные, не понимая, как они превратились из всего в ничто за считаные дни, удалились восвояси. Им запретили приближаться к Риму ближе чем на сто миль под страхом смерти. Они и не приближались, но создали множество других неприятностей. Я расскажу об этом, когда дело дойдет до событий тех дней, чтобы тот, кто прочтет написанное мной в ближайшем либо отдаленном будущем, без труда мог проследить за всем подробностями ожесточенной борьбы за власть, начавшейся в Римской империи.

После этого Север вознамерился покончить с Нигером, своим могущественным соперником.

Как все это затронуло меня, Галена? Семья императора отбыла вслед за ним на Восток, где должно было развернуться противостояние. Там, в моем родном Пергаме, располагалась большая библиотека. Я решил воспользоваться этой возможностью и скопировать рукописи, погибшие в великом римском пожаре. Более того: я подумывал о том, чтобы отыскать труды Эрасистрата и Герофила, несомненно хранившиеся где-то на Востоке – у Филистиона в том же Пергаме или у Гераклиана в Александрии. Все это не имеет отношения к драке за власть, но не менее важно. Достижения врачебной науки начинают цениться, лишь когда требуются сильным мира сего. Об этом мы еще поговорим.

Но вернемся в Рим, к главным событиям, ради которых я сел за этот дневник: гражданская война готова была разразиться со дня на день, а что же Юлия? Я обстоятельно поведал о Севере, но какое место отводил император своей супруге во время восточного похода? Нет, не так… Этот вопрос был бы справедливым по отношению к любой другой женщине; но если говорить о Юлии, он должен звучать иначе: какое место отводила себе Юлия в этой безжалостной схватке титанов, спорящих за власть над империей?

Север объявил, что Юлия останется в Риме. Следовательно, он полагал, что в борьбе с Нигером его супруга не будет играть сколь-нибудь существенной роли. Но я рассказываю не о решениях Севера, а о решениях самой Юлии.

А она думала не так, как ее муж.

У нее имелись свои соображения.

Императорский дворец, Рим Август 193 г.

Рабыни совлекали с нее траурное одеяние. Юлия, новая римская императрица, сопровождала своего мужа на государственных похоронах Пертинакса, во время которых тот был обожествлен. Зрелище было впечатляющим: огромный помост Форума с колоннами из слоновой кости и золота по краям, а в центре – большое восковое изваяние Пертинакса, уже почти причисленного к лику божеств. Участники роскошного шествия несли по улицам города разнообразные символы провинций империи и римских учреждений, за ними следовали легионеры и конники, а далее – римляне, несшие изображения знаменитых людей со всех концов света.

Юлия наблюдала за тем, как ее муж поднимается на широченный помост и произносит долгожданную речь, восхваляя благородство несчастного Пертинакса. Сенаторы, в свою очередь, принялись славословить Севера – то ли потому, что покойный, отличавшийся доблестью и достоинством, заслужил такую речь, то ли потому, что все стремились поскорее заручиться расположением нового властителя Рима. Наконец жрецы и несколько сенаторов, среди которых Юлия увидела Диона Кассия, спустились с помоста с восковым изваянием и вручили его членам сословия всадников, чтобы те отнесли статую на Марсово поле.

На нем был сооружен погребальный костер в виде трехъярусной башни, украшенной слоновой костью и золотом, а также несколькими статуями, а на самой ее вершине [была помещена] позолоченная колесница, на которой обычно ездил Пертинакс. В эту башню были сложены погребальные приношения и помещены носилки, и после этого Север и родственники Пертинакса поцеловали его изображение. Император взошел на возвышение, а мы, члены Сената, за исключением магистратов, заняли места на помосте, чтобы в безопасности и без помех наблюдать церемонию. Магистраты и представители всаднического сословия, в одеждах, соответствующих их званию, а также конные и пешие отряды прошествовали вокруг костра, выполнив соответственно гражданские и воинские ритуалы, после чего консулы наконец поднесли огонь к башне, и, как только они это сделали, из нее вылетел орел. Так Пертинакс сделался бессмертным[33].

Так завершились похороны Пертинакса.

Переодевшись, Юлия вышла из новых покоев, отведенных ей в императорском дворце, и, окруженная солдатами, пошла по комнатам и залам, пока не добралась до большого атриума с внутренним садом. Там Север собирался поужинать со своими ближайшими соратниками. С ней были воины, прибывшие с Севером из Паннонии и образовавшие новую императорскую гвардию. Все они были безраздельно преданы императору и его семье. Каждому из них Север дал только тысячу сестерциев – намного меньше суммы в двадцать пять тысяч, которую некогда пообещал гвардейцам свергнутый Юлиан. «Старые» преторианцы сочли бы предложение Севера смехотворным, но для паннонских легионеров тысяча сестерциев была целым состоянием. Так Север удовлетворил гвардейцев и сберег деньги для набора новых солдат и для раздачи конгиария народу. Истратив деньги, которых раньше хватало лишь для содержания развращенных подачками преторианцев, муж Юлии умудрился осчастливить гвардию, набрать новые когорты и ублажить народ, недовольный присутствием в городе военных.

Юлия вошла в атриум.

Все взгляды обратились к ней. Она была прекрасна, как всегда, но причесана по-новому: крупные пряди, зачесанные вперед, поднимались от затылка до макушки. Север уже не был прежним Севером, и ей тоже хотелось показать, что она – уже не просто супруга наместника. Если, конечно, она хоть мгновение была просто супругой наместника.

– Вот новая римская августа, – сказал Север.

Встав, он взял жену за руку и отвел к ложу, стоявшему на почетном месте, справа от его собственного. Север добился от сенаторов титула августы для своей супруги, ясно давая понять, что его семья намерена удерживать власть тем или иным способом, хоть ее и пришлось разделить с Клодием Альбином, который стал цезарем и наследником.

Оба возлегли на свои ложа. Рабы принялись разливать вино. Юлия пробежалась глазами по атриуму. Вот Алексиан, весело отпивающий вино; вот Юлий Лет, воинственный и суровый, ожидающий, когда император заговорит; вот Фабий Цилон, недавно прибывший из Паннонии, чтобы получить указания от Севера. Цилон поднял руку, приветствуя ее, когда их взгляды встретились. Слева от ее супруга возлежал Плавтиан – он лучился счастьем и оглядывал колонны атриума так, словно прикидывал, во сколько ему обойдется такой же дворец.

Посмотрев на него, Юлия мгновенно посерьезнела.

Ее муж назначил Плавтиана префектом претория, наделив огромной властью. Довольствуется ли этим Плавтиан? Должность была предметом вожделения многих, и Юлия предпочла бы, чтобы ее занял Алексиан или, в общем, кто угодно другой. Но Север не стал с ней советоваться – возможно, потому, что предвидел возражения. И действительно, взаимная неприязнь Юлии и Плавтиана никуда не делась, хотя и смягчилась после этой оглушительной победы, когда оба оказались близ средоточия власти.

Разговор, начатый императором, вскоре уже вращался вокруг того, кто вызывал всеобщее беспокойство, – Песценния Нигера. К этому времени на столах стояли красивые подносы с едой: свинина и оленина в сочных, жирных, но очень вкусных соусах, а также блюда из рыбы, которых Юлия никогда раньше не видела и не пробовала. Объедение! Ей, наследнице царей, пришлось признать, что императорская кухня – это что-то невиданное.

– Цилон! – обратился Север к своему трибуну.

– Да, сиятельный, – отозвался тот, кладя обратно на поднос кусок мяса.

– Хочу, чтобы ты отправился на Восток с одним из новонабранных легионов.

– Да, сиятельный.

– Как идет набор войск? – осведомилась Юлия, кое-что знавшая об этом, но лишь в общих чертах.

Она была очень занята, усердно изучая государственный погребальный обряд, требовавший ее участия, и устраиваясь в императорском дворце вместе с Бассианом и Гетой. Тем не менее она принимала близко к сердцу судьбу новых частей. Они могла сыграть решающую роль в предстоявшем… как бы это сказать? Поединке. Слово «война» казалось ей низменным.

– Прекрасно. У нас есть три новых легиона, – ответил ее супруг.

Юлия кивнула. Уже давно Рим не прибегал к набору новых войск. Теперь ей стало ясно, что столкновение с Нигером может оказаться куда более жестоким, чем ожидалось.

– Один из них, Цилон, ты возьмешь с собой, – продолжил Север, обводя взглядом собравшихся: как они отнесутся к его замыслам? – Второй…

– Не стоит ли избавиться от лишних ушей? – прервал его Плавтиан и косо посмотрел на раба, поставившего перед ним поднос с морскими ежами.

Север поглядел на него, но ничего не сказал.

Плавтиан, усердно жевавший, долго не понимал, почему император молчит. Наконец до него дошло.

– Думаю, лучше поговорить об этом без свидетелей… сиятельный.

Септимий улыбнулся. Плавтиану требовалось совершать немалое усилие, чтобы добавлять титул, обращаясь к нему. Впрочем, какая разница? Ведь Плавтиан – верный сподвижник. Однако следовало дать пример остальным. Все, включая самых доверенных людей, должны обращаться к нему в соответствии с его императорским достоинством. Разговор наедине – другое дело, но здесь, в присутствии легатов и трибунов, следовало соблюдать церемониал.

– Звучит здраво, – согласился Север. – Но если Нигер узнает, что его ждет… скорее всего… будет даже лучше. – И он продолжил, глядя на всех собравшихся: – Цилон отправится на Восток с одним из новых легионов. Еще один легион мы пошлем в Африку. Я пока не решил, кто будет его начальником. Он необходим, чтобы не прерывались поставки зерна из Египта. Это очень важно, ведь Египет пока что поддерживает Нигера. Думаю, это первостепенная задача… Да, и следует задержать жену и детей Нигера.

Все кивнули.

Указания выглядели разумными.

Ужин продолжился. Вино рассеяло беспокойство, овладевшее гостями, когда речь зашла о грядущих столкновениях в Азии.

Цилон удалился первым, словно жаждал поскорее приступить к выполнению своей задачи и стать первым, кто сразится с Нигером. Затем ушел Лет, вскоре после него – Алексиан. Меса не пришла, сославшись на нездоровье, так что у ее супруга был хороший предлог пораньше покинуть празднество.

– Передай моей сестре пожелание поскорее выздороветь, – сказала Юлия.

Она знала, что Меса не больна, просто у нее настали женские дни.

– Конечно… сиятельная, – ответил Алексиан, улыбнулся и вышел из атриума.

Наконец все разошлись, кроме Плавтиана, явно не желавшего покидать императорский дворец. Как префект претория, он мог заночевать здесь, но из-за неотложных дел, ждавших его в казармах, все же встал с ложа и с большой неохотой попрощался с хозяевами.

Север и Юлия остались одни. Рабы под умелым руководством Каллидия убирали со столов подносы и кубки с вином и водой.

– Я не собираюсь сидеть в Риме, – сказала Юлия.

Несмотря на холодный тон супруги, Север не удержался от улыбки:

– Почему ты думаешь, что я попрошу тебя остаться в Риме?

– С некоторого времени ты избегаешь смотреть мне в глаза. А это случается, только когда ты хочешь сказать мне что-то неприятное.

Он кивнул, про себя решив быть осмотрительнее:

– Согласен. Я попрошу тебя не уезжать из Рима. – Понимая, что жена обрушит на него шквал доводов в пользу своего отъезда, он воздел обе руки, и Юлия смолчала. – Знаю, что́ ты мне скажешь; знаю, что ты будешь настаивать, говорить, что вдвоем мы сильнее; знаю, что ты боишься вновь стать заложницей, но Рим, в котором ты останешься, – совсем не тот, в котором ты пребывала при Коммоде. Преторианская гвардия полностью обновлена. Теперь уже мои люди обходят дозором улицы города. Во главе их стоит Плавтиан. Ты будешь в безопасности, и… Рим – твое место.

Юлия хотела было перебить мужа и заметить, что она нисколько не доверяет Плавтиану, но понимала, что не стоит испытывать его терпение. Подавив гнев, она продолжила слушать.

– Кроме того, – продолжил Север, – мы идем в большой поход. Речь идет не о взятии одного города без должной защиты, без обороняющих его войск, как было с Римом. Я отправляюсь на беспощадную войну в далеких негостеприимных землях, пустынных, нестерпимо жарких, населенных враждебными народами, где исход каждого сражения будет неясным. Это война, Юлия. А война – не женское и не детское дело.

Он говорил резко, и его тон не допускал возражений.

Казалось, все слова были произнесены.

Казалось…

Юлия протянула руку, взяла кубок с вином и осушила его одним глотком. Потом посмотрела на Каллидия. Не нуждаясь в дальнейших указаниях, он быстро подошел и вновь наполнил кубок.

– Императрица Фаустина сопровождала божественного Марка Аврелия в его походах, – возразила она.

– Марк Аврелий бился с варварами. – Септимий был уверен в весомости своих доводов. – А я иду на гражданскую войну. Сражаясь с варварами, не сомневаешься в своих воинах, но в гражданской войне бывают случаи предательства. Я не хочу, чтобы ты была со мной, если грянет мятеж.

Юлия помолчала. Сравнение с Фаустиной явно не произвело желаемого действия. Но, не собираясь сдаваться, она прибегла к другим доводам.

– Эти далекие земли, муж мой, – начала она мягким голосом, – близки моему сердцу. Эти негостеприимные, по твоим словам, места были и остаются моей родиной. Эти жуткие пустыни под безжалостным солнцем видели, как я родилась на свет. Да, в родительском доме я была окружена роскошью, но я видела также песчаные бури, бесконечные засухи, проливные дожди: казалось, сами боги ополчаются на людей. Ты предвидишь битвы. Да, они неизбежны, но я верю в тебя. Я знаю, что ты победишь, и хочу видеть это своими глазами. И потом, многие из этих враждебных, как ты говоришь, народов, родственны моему. В Сирии, с ее удушающей жарой, я буду вести себя так же стойко, как твои легионеры с берегов Данубия. Для тебя все это – большая война, а для меня – возвращение домой, в мое отечество, на земли предков. Я знаю об этих землях больше, чем ты, твои трибуны и другие начальники, вместе взятые. Если хочешь, чтобы я не следовала за тобой, вонзи кинжал мне в сердце, только так ты этого избежишь. Здесь, на этом самом месте, где твои слова так сильно ранили меня. – Юлия встала и принялась расхаживать по атриуму, потому что, как и предвидел Септимий, ей в голову ударило выпитое за вечер вино. Она остановилась и повернулась к нему. – И не трудись приходить в мою спальню сегодня, завтра и еще много дней. Поищи какую-нибудь рабыню – податливую, покорную, безмозглую, чтобы утолять свой мужской пыл. – Она с вызовом выгнулась, взяла кубок с вином, поднесла к губам и опять осушила до дна. – Клянусь Элагабалом, так и будет! – Она бросила кубок на пол. Каллидий, все еще присутствовавший в атриуме, не стал приближаться и поднимать его, а вместо этого спрятался между колонн. – Остаться в Риме? Ни за что! Битвы? Да, они будут, но, скажу еще раз, я верю в тебя. Ты – блестящий полководец. Все это знают. Куда лучше, чем этот хвастливый Нигер. Веди свою проклятую войну, но не смей полагать, что сможешь удержать меня в тылу. Если ты так думаешь обо мне, значит ты меня не знаешь.

Сделав шаг, она споткнулась об одно из лож, упала на него, затем уселась на край.

– Да, пожалуй, я выпила лишку, – призналась она, – но, только придя в отупение, я способна выносить тебя. – Немного помолчав, она решительно повторила: – Я не намерена оставаться в тылу.

Напряжение стремительно росло. Ни один не замечал, что, несмотря на соединявшие их узы любви, они подошли к черте, за которой нет возврата, к Рубикону, который не должны пересекать влюбленные: за этим рубежом лежат неизведанные, неспокойные, опасные земли.

– Ты сделаешь так, как я сказал, – отчеканил император Септимий Север, не желая ничего обсуждать.

Он хотел решить вопрос раз и навсегда. Все казалось ему таким ясным, что возражения выглядели бессмысленными: ради безопасности Юлии и детей им лучше оставаться в Риме, и они останутся, пусть даже против своей воли. Это было необходимо. Ради блага их семейства.

Но Юлия помотала головой. И не раз. Затем, в ответ на недвусмысленные слова мужа, улыбнулась – слегка презрительно:

– Ошибаешься, Септимий. Я буду делать то, что хочу, ибо знаю, что так лучше для нас двоих. – Он хотел что-то сказать, но она заговорила быстро, резко, не давая себя перебить: – И однажды настанет, да, настанет день, когда ты признаешь мою правоту – не только в этом, но и во всем остальном, даже в вещах, которых ты сейчас не представляешь, не видишь, не считаешь возможными.

Север усвоил только первую часть: Юлия не хочет повиноваться и оставаться в Риме. Поэтому он не стал слушать ее последние слова и тем более вникать в их смысл.

– Ты пьяна, – только и сказал он.

– Может быть. Но истина в вине, как говорят в Риме.

Он не стал ничего добавлять, поскольку уже все сказал, а Юлия, по его мнению, не могла в эту минуту рассуждать здраво. Если так, к чему слова?

Императрица медленно поднялась, правильно поняв молчание мужа. Дальнейшая беседа лишь еще больше отдалила бы их друг от друга. Развернувшись, она пошла неверным, но решительным шагом прочь из атриума, не попрощавшись с Севером.

Он поднес руку к животу. Ему было не по себе. Он сглотнул слюну, запрокинул голову, потом опустил, все это время растирая себе затылок правой ладонью.

Охваченный раздражением и гневом, он сделал вдох.

Юлия думает, что он уступит, но она ошибается.

Это она не знает его.

Юлия останется в Риме.

Говорить больше не о чем.

Близ Перинфа, Фракия Август 193 г.

Три легиона, подчиненные Песценнию Нигеру, – Четвертый Скифский, Шестнадцатый Флавиев и Третий Галльский – проплыли по Босфору, оставив позади союзный город Византий, и теперь приближались к Перинфу. Они представляли собой главную ударную силу огромного войска сирийского наместника, провозгласившего себя императором. Ему присягнули на верность все легионы Востока, от Египта до Палестины, те, что стояли в Азии и Аравии, и, конечно, все войска в Сирии и на границе с Парфией.

К Нигеру почти галопом подскакал Эмилиан, один из его приближенных.

– Все как мы и предполагали, сиятельный! – воскликнул он, слезая с коня и вытягиваясь перед императором.

– Слушаю тебя, – ответил Нигер, выглядевший сосредоточенным, но не слишком обеспокоенным.

– У ворот Перинфа нас ожидает Фабий Цилон. Он вывел за пределы города все свои войска и, видимо, хочет сразиться с нами в поле. Но у него всего один легион.

– А у нас три, – отрезал Песценний Нигер.

Эмилиан подошел ближе и заговорил шепотом:

– Что, если мы обогнем Перинф, не вступая в бой? Можно двинуться прямо в Мезию и искать там столкновения с самим Севером.

– Нет, – решительно возразил Нигер.

– Но с Востока скоро подойдут новые войска. Пусть они и расправятся с Цилоном, – настаивал Эмилиан.

Ему хотелось, чтобы схватка произошла как можно ближе к Риму, оказав должное воздействие на умы. Так поступил Ганнибал во время Второй Карфагенской войны, избегая прямого столкновения с легионами вплоть до своего вступления в Италию.

– Знаю, ты хочешь, чтобы сражение развернулось на землях, которые подвластны Септимию, а не нам. Пожалуй, в чем-то ты прав. Но я не могу двигаться вперед, оставив за спиной вражеские войска. – Нигер умолк, уставился в землю, затем поднял взгляд на Эмилиана. – А нельзя ли подкупить этого Цилона? Может, он перейдет к нам вместе со своим легионом, если я предложу ему деньги и место в императорском совете?

Эмилиан помотал головой:

– Не выйдет. Цилон и Лет – два преданнейших соратника Севера среди военачальников. Служили с ним много лет в разных провинциях. Их не подкупить.

Нигер глубоко вздохнул.

– Что ж, тогда мы его раздавим, – заключил он. – Три легиона против одного. Никакой надежды, даже призрачной.

Дом Месы, Виминаций[34], Верхняя Мезия Сентябрь 193 г.

Здесь, на берегах полноводного Данубия, шли дожди, но для Месы это был радостный день. Не находя себе места от волнения, она все утро отдавала распоряжения рабам, собираясь устроить большой пир, хотя даже не знала, останется ли Алексиан на ужин. Все было подчинено нуждам войны с Нигером, но эта же самая война позволяла ей вновь встретиться с супругом.

Стоя спиной к дверям их дома в Виминации, Меса услышала самый желанный для себя голос:

– Во имя Юпитера! Отца семейства уже не встречают подобающим образом?

Меса тут же обернулась.

– Алексиан, Алексиан! – воскликнула она, бросилась к мужу и заключила его в объятия.

– Да-да… – Он крепко сжал запястья жены, следя, однако, за тем, чтобы не причинить ей вреда, затем медленно отстранился. – Как девочки?

Меса поглядела на Луцию, одну из рабынь. Та мигом все поняла и быстро зашагала в детскую комнату.

– Сейчас их приведут. – Меса взяла мужа под руку и повела в триклиний, болтая без умолку. – Располагайся. Этот дом предоставил нам Публий Септимий Гета. Когда мы узнали, что придется переехать сюда из Карнунта, я задрожала от страха, ведь это означало, что война с Нигером близка. Но потом сказали, что ты приедешь сюда с императором, и я забыла о войне, вообще обо всем. Я так скучала…

Он не сказал ничего, да Меса и не давала ему такой возможности. В этот миг вошла рабыня, ведя двухлетнюю Соэмию: та уже ходила сама, хотя и нетвердым шагом. Она уже много месяцев не видела отца.

– Папа! – воскликнула девочка.

Алексиан уселся на ложе и нежно обнял ее.

– Клянусь Геркулесом, ты совсем уже большая!

– А теперь – долгожданный подарок, – объявила Меса, поворачиваясь к Луции.

Та успела выйти и вновь вернуться, на этот раз с младенцем на руках. Взяв малышку, Меса передала ее в могучие руки отца. Глаза Алексиана увлажнились, но он все же сдержал слезы.

– Держи ее. Это твоя вторая дочь, Юлия Авита Маммея.

Алексиан наслаждался встречей с родными. Наверное, стоило бы провести старинный римский обряд: девочку кладут на пол, и если pater familias берет ее на руки, значит он признает ее своей дочерью. Но Алексиан так давно не видел Месу… К тому же она, сирийка, не стремилась соблюдать древние римские обычаи.

Увидев, что малышка собирается заплакать, мать взяла ее и прижала к груди.

– Хочет есть, – объяснила она. – Пора к кормилице.

Лусия с привычной ловкостью взяла девочку правой рукой, а левой потянула Соэмию, которая, похоже, не хотела разлучаться с отцом, только что явившимся после долгой разлуки. Но мать была непреклонна:

– Маме надо поговорить с папой. Поиграешь с ним потом.

Луция и девочки удалились.

Супруги остались одни.

– Что Юлия? – спросила Меса. – Я ожидала увидеть ее по приезде, но она предпочла последовать за императором.

Алексиан молчал. Что-то случилось, догадалась Меса. Но что?

– С Юлией все хорошо?

– Все хорошо, – подтвердил он, не объяснив, почему его лицо внезапно омрачилось.

Но Меса, проницательная, как и ее сестра, правильно истолковала его молчание:

– У них с Септимием разлад?

От Византия до Анкиры[35] Зима 194 г.

Север отказался делить империю с Песценнием Нигером.

Война разгорелась с новой силой.

Легионы Севера сняли осаду с Перинфа, где изнемогали люди Цилона, и отбросили когорты Нигера к Византию.

Последний, как выяснилось, был хорошо укреплен и выдержал приступ. Но Север не стал поступать с ним так же, как Нигер – с Перинфом. Чтобы не увязнуть в боях у стен города, он оставил там своего брата Гету и Цилона, доверив им ведение осады, а сам с большей частью мезийских и паннонских легионов устремился вглубь Азии. С ним были Алексиан, Лет, прочие легаты и, конечно же, Юлия, ни в коем случае не желавшая оставаться в тылу. А также ее сестра Меса и их дети.

Прежде чем Север успел расположиться близ Византия и приступить к осаде, Нигер покинул город, оставив там множество солдат, а кроме того, большие запасы оружия и продовольствия. Он направился на восток, зная, что Север будет его преследовать. Именно это и было нужно Нигеру.

В битвах при Кизике и Никее данубийские легионы одержали верх над противником. Север стал хозяином двух провинций, Вифинии и Азии. Воины еще дважды провозгласили его императором[36], вновь подтвердив, что они соединили свою судьбу с судьбой бывшего наместника Верхней Паннонии и всегда будут с ним, что бы ни случилось.

Север – возможно, руководствуясь суеверием – двинулся в Галатию[37], чтобы пройти хотя бы частично тем же путем, что и Александр Великий, полтысячи лет назад сражавшийся в этих краях с Дарием Третьим. Все знали, как глубоко чтит Север знаменитого македонца, – но, помимо этого, захват срединной части Анатолии позволил бы укрепить его власть в недавно занятых провинциях, так что никто из легатов не стал возражать. Да и легионеры чувствовали себя бодрее, шагая дорогой Александра.

Но затем настала зима.

Суровая зима. Эти малонаселенные области Малой Азии, гористые, удаленные от моря, славились сильными холодами. Север благоразумно укрылся в Анкире, как некогда Александр, и его солдаты неплохо провели зиму – в тепле и сытости, более или менее защищенные от ветра.

Снег шел почти ежедневно.

Неудивительно, что в эти тягостные, свинцово-серые дни жители Анкиры и легионеры часто видели, как Север заходит в храм, воздвигнутый в честь божественного Августа. Он проводил там многие часы, читая надписи – те же самые, что по велению Августа были нанесены на стены его мавзолея в Риме. На двух языках, латинском и греческом, перечислялись деяния первого римского императора, с подробным описанием каждого из них. Список казался бесконечным. Север начал с первой записи. Уставившись на выведенные краской строки, он принялся внимательно читать:

Rerum gestarum divi Augusti, quibus orbem terrarum Imperio populi Rom. subiecit, et impensarum, quas in rem publicam populumque Romanum fecit, incisarum in duabus aheneis pilis, quae sunt Romae positae, exemplar subiectum. Annos undeviginti natus exercitum privato consilio et privata impensa comparavi…

[Перечень деяний божественного Августа, посредством которых он подчинил весь земной круг власти римского народа, и денег, потраченных им на благо Римского государства и народа, как отлито на двух бронзовых колоннах, стоящих в Риме. В девятнадцать лет, по собственному побуждению и за свой счет, я набрал войско…]

Наконец он оторвался от стены, вышел из храма и побрел прочь, сутулясь – то ли от холода, как думали одни, то ли от забот, легших на его плечи после начала войны с Нигером, как считали другие. И только сам Север знал, что он согнулся под грузом сомнений. Поведает ли кто-нибудь вот так же о его собственных свершениях – если, конечно, ему удастся одолеть Нигера? Воздвигнут ли в его честь памятник, который станет напоминать будущим поколениям о том, что он сделал? Заслуживает ли он этого? Имеет ли право поступать так, как поступает сейчас? Ему казалось, что он прав во всем. Юлиан был презренным негодяем, втайне от всех захватившим власть. Альбин и Нигер смолчали, ничего не стали предпринимать, и только он один пошел прямо на Рим, избавил город и империю от узурпатора, восстановил честь и достоинство Пертинакса, устроив ему пышные государственные похороны и обожествив его. Только ему, Северу, удалось раз и навсегда покончить с продажными преторианцами, набрав новую гвардию. Он сделал всю грязную работу, и теперь Нигер хочет пожать плоды его трудов. Нет, никогда! Только через его труп…

Пергамская библиотека Май 194 г.

Гален поднялся на вершину холма, где стоял пергамский акрополь, а оттуда направился на север, к главной городской библиотеке. Величественное здание разочаровывало того, кто в нем оказывался. Само сооружение было великолепным и снаружи, и внутри, но бесконечно длинные полки теперь стали полупустыми. Знаменитая Пергамская библиотека, вторая в мире после Александрийской, так и не оправилась от бесчисленных грабежей – войны в этих краях не прекращались веками. После того как в Александрии сгорели музей и библиотека, Марк Антоний, чтобы утешить легендарную Клеопатру, отдал ей двести тысяч свитков из Пергама. Это стало окончательным приговором учреждению, некогда служившему средоточием научной мысли. И все же библиотека старалась вернуть себе былую славу, во множестве покупая новые книги. В шкафах, тянувшихся вдоль стен, виднелось немало папирусов и еще больше пергаментов. Прорехи, однако, давали понять: библиотека совсем не та, что была раньше.

Гален взглянул на столы, за которыми сидели юноши, изучавшие по большей части врачебное дело и философию. За ними наблюдали библиотекари, смотревшие сурово и недружелюбно.

Грек сразу узнал одного из них и улыбнулся. То был Филистион, с которым они вместе постигали тайны врачебного искусства в Александрии.

– Добрый день, – негромко сказал Гален.

Филистион обернулся и увидел старого товарища с доброй улыбкой на лице. Но не улыбнулся в ответ.

– Не притворяйся, что мы незнакомы, – добавил Гален.

– Я не улыбаюсь именно потому, что мы знакомы, – ответил Филистион, шагая прочь от столов, за которыми сидели читатели.

Старый врач вздохнул. Он знал, что тщеславие, свойственное ему в прошлом – хотя зачем лгать самому себе, ведь оно никуда не делось, – отталкивало от него сотоварищей, постигавших тайны врачебной науки. Гален не раз обрушивался на них, когда считал ошибочными их мысли или представления. Чаще всего они делали неверные выводы из трудов Гиппократа и высказывали совершенно варварские соображения об устройстве человеческого тела. Да, такие замечания льстили его самолюбию: «Я – лучший врачеватель своего времени…» Но теперь почти все относились к Галену враждебно, включая и стоявшего перед ним Филистиона.

– Что ты ищешь? – осведомился библиотекарь, отойдя от читателей подальше.

– А ты не думаешь, что я пришел только из желания увидеться с тобой?

На лице Филистиона появилась едкая улыбка.

– Прекрасно, клянусь Асклепием! – Он тут же посерьезнел. – Начнем с того, что ты ничего не делаешь просто так. Помнишь те строки Аристотеля о корыстной дружбе? Так вот, тебе ведома только она, и никакая другая. Ты много лет выставлял меня бестолковым врачом, стремясь унизить моего наставника Метродора. Думаешь, я поверю, что ты явился сюда из-за меня?

Гален помолчал, воскрешая в памяти тот давний случай: Филистион лечил женщину от бесплодия, кормя ее чуть ли не чистой сепией, которую та немедленно извергала обратно. Предварительно он получил от нее громадные деньги за лечение, которое должно было вестись согласно мудрым наставлениям Метродора. Как видно, все закончилось самым печальным образом.

– Это случилось давно, я был молод и горяч, – стал оправдываться Гален. – Каждый из нас хотел доказать, что он лучше других.

– Да, но ты сделал это в письменном виде, – возразил Филистион. Каждое его слово дышало злопамятством. – В комментариях ко Второй книге Гиппократа о заразных болезнях… если не ошибаюсь. Перед всяким, кто разворачивает ее, предстает не моя былая ошибка, а нечто злободневное, животрепещущее. Как по-твоему, почему я стал библиотекарем?

Гален ничего не ответил. Филистион продолжил:

– После этого никто не хотел у меня лечиться. Все бы забылось, если бы ты не обрушился на моего учителя в своем труде. Ты нанес удар по Метродору и одновременно прикончил меня. Может, ты достиг невиданных высот во врачебном деле, Гален, но ты дрянной человек.

Гален стер с лица улыбку. Ждать помощи от Филистиона не приходилось. Ни на что не надеясь, он тем не менее продолжил беседу: раз уж он добрался до Пергама, может быть, удастся что-нибудь выяснить?

– Ты знаешь, что я ищу.

– Догадываюсь. Но этих опасных книг здесь нет, – ответил Филистион с явным злорадством.

– Когда мы вместе учились, они были…

Филистион уселся на один из стульев:

– Зачем мне помогать тебе в поисках?

Видя, что взывать к старой дружбе бесполезно, Гален решил выложить все начистоту, не оставляя себе путей для отхода:

– Я врач нового императорского семейства. Если я скажу, что ты произвел рассечение кожи, несмотря на строжайший запрет, тебя схватят, и тогда тебе конец. Не как врачу или библиотекарю. Это будет конец твоей жизни.

Страшная угроза, казалось, не слишком подействовала на Филистиона. Он знал, что Гален страстно жаждет заполучить тайные книги. Тот не раз отправлял ему послания с просьбой прислать копии, Филистион же неизменно отказывался, утверждая, что боится за свою жизнь. Держать их при себе в течение долгого времени было бы неблагоразумно. А снятие копий требовало многодневной работы.

– Это не единственный римский император, – заметил он, к удивлению Галена. – Твой повелитель – Септимий Север, но Песценний Нигер сражается с ним за порфиру.

– Север одержал несколько побед. Он возьмет верх.

– А я в этом не так уверен. Нигер может быть кем угодно, но он хитер. Сейчас он делает вид, что отступает. Но отступает ли? Или он заготовил для Севера смертельную ловушку у Исса, близ Антиохии, в тех местах, где его могущество неоспоримо?

Гален вздохнул:

– Я пришел сюда не для того, чтобы рассуждать о замыслах полководцев.

– И зря. Книги, которые ты ищешь, забрал Гераклиан, возвращаясь в Александрию, вместе с сочинениями своего отца Нумизиана. Ты же знаешь: с тех пор как Рим стал властвовать над миром, нашу библиотеку постоянно обирают в пользу Александрийской. Гераклиан без труда убедил наместника в том, что самые ценные труды по врачебному делу должны храниться в Александрии.

– Гераклиан… – задумчиво протянул Гален. По всей видимости, Филистиан говорил правду. Но его тут же одолели сомнения. – Почему ты считаешь, что я должен вникать в замыслы Севера и Нигера, воюющих друг с другом?

Филистион вновь улыбнулся:

– Александрия – столица Египта, жители которого стоят за Нигера, а не за Севера. Твой драгоценный император должен добиться решающего успеха, иначе тебя, его врача, не очень-то захотят видеть в обширнейшей библиотеке империи, которая через несколько дней может целиком подчиниться Нигеру. Как ты думаешь? – Он встал. – Не могу сказать, что был рад тебя увидеть, но, зная, что ты не развернешь запретных свитков, я испытываю… удовольствие.

– Египет уже перешел на сторону Севера, – объявил Гален, не двигаясь с места.

Его собеседник перестал улыбаться.

– Даже если так, – Филистион опять уселся на стул, – египтяне будут держать нос по ветру. Все определит сражение, которое развернется под Иссом. И как бы ни повернулись дела…

Он замолк.

– Что произойдет в любом случае, как бы ни повернулись дела? – спросил Гален.

– Гераклиан не даст тебе запретных сочинений своего отца. – Филистион вновь просиял улыбкой. – Ты забыл, что унизил среди прочих Юлиана, нашего учителя и доброго друга?

Гален промолчал, вспоминая те события: Юлиан, врач, как и все они, вслед за Метродором неверно истолковал сочинения Гиппократа. Он, Гален, произнес несколько публичных речей, не оставив камня на камне от умозаключений Юлиана. Это продолжалось шесть дней подряд.

– То, что произошло в эти шесть дней, – не самое плохое. – Казалось, Филистион читает его мысли. – Хуже всего, что ты опять занес все на папирус, получивший свободное хождение. Не забыл?

– Для человека, презирающего меня, ты слишком хорошо помнишь мои книги.

– Я не презираю тебя как ученого. Ты проделал большую работу. Но высокомерие тебя сгубило.

Оба замолкли. Были слышны шаги юношей, проходивших мимо шкафов и читавших списки хранившихся там сочинений. Будущие врачи усердно овладевали своим ремеслом.

– Как бы то ни было… Ты ищешь книги, которые были у Нумизиана, а теперь оказались у его сына Гераклиана. Труды Герофила и Эрасистрата о рассечении человеческих тел. Ты считаешь их ценными, но врачи Марка Аврелия, сопровождавшие его в походе против маркоманов, доказали, что они никуда не годятся. Ты гонишься за призраком. Все это – пустой звук. Незачем вскрывать мертвецов и смотреть, что у них внутри. Они устроены по-другому, не так, как живые. Ты зашел в тупик.

– Марка Аврелия в том проклятом походе сопровождали безмозглые тупицы. Они не знали, что́ нужно искать. Сиятельный Марк Аврелий с тем же успехом мог разрешить вскрытие слепцам.

– Ах да, опять это твое тщеславие… – Филистион встал. – Лишь великий Гален прозревает все, лишь он один понимает то, что недоступно остальным.

– Ты завидуешь мне, как и остальные, как те, что отвернулись от меня во время того похода. Если бы я был там, если бы видел своими глазами… – И Гален негодующе добавил: – Ты же знаешь в глубине души, что неспособен понять эти книги, прочесть их так, как следует. А потому не можешь постичь их ценность.

– Может, и так, но я точно знаю, что они опасны и бесполезны для врача. Известно ли твоему императору, что ты хочешь их раздобыть? Что он скажет, если узнает об их содержании? Я видел их однажды, когда ты настойчиво просил меня снять копии. Я внимательно просмотрел каждую. Не знаю, помогут ли эти труды в лечении недугов, но они выходят за все мыслимые пределы. Это не понравится ни одному императору. А Север к тому же весьма суеверен, в отличие от Марка Аврелия. Он не разрешит тебе резать трупы. Итак, если победит Нигер, тебе не видать этих книг; если же восторжествует Север, твои попытки заполучить их могут стоить тебе жизни.

И Филистион удалился вглубь библиотеки, ни разу не оглянувшись по пути. Гален по-прежнему стоял посреди зала, оглядывая полупустые полки древней Пергамской библиотеки и размышляя над словами Филистиона. Наконец он направился к выходу. Большая дверь была открыта, и в помещение свободно лился дневной свет. Он остановился на пороге, омываемый потоком солнечных лучей, поднял глаза к небу и зажмурился. Нужно добраться до Александрии, думал он, и побеседовать с Гераклианом. Нужно добыть у него, раз и навсегда, уговорами или силой, сочинения Герофила и Эрасистрата – те, что хранились у Нумизиана. Но кое в чем Филистион был прав. При Иссе решалось многое, если не все. Гален сделал глубокий вдох. Ни Нигер, ни Север даже не представляли себе, сколько всего стоит на кону. Империя была самой незначительной из этих вещей. Речь шла о том, сделает ли врачебная наука гигантский шаг вперед или будет топтаться на месте десятилетиями, а может, и веками. Правители так недальновидны… Неужели они искренне верят, что всегда будут здоровы? А потом, когда властитель сляжет от неведомой заразы, он призовет лекарей, тех самых ученых людей, которым годами ставил препоны, мешая исследовать, распространять знания, двигаться вперед. Лишь тогда властители все поймут, но будет поздно. Для них и для всех прочих.

Солнечный свет исчез.

Гален открыл глаза.

Небо покрылось облаками. Приближалась гроза.

А что там, под Иссом? Тоже непогода?

Равнина близ Исского залива, Киликия. Май 194 г. Конница Валериана и Лета

– Мы не пройдем, – повторил Валериан еще решительнее, чем в первый раз.

Он был готов дать приказ об отступлении и начать поиск другого пути, который привел бы его к замыкающему отряду врага. Но тут ему в спину уперлось что-то острое.

– Будем переходить реку здесь и сейчас, – сказал Лет ему на ухо.

Свистящий шепот был еле слышен сквозь грохот безудержно падающих вод. Но Валериан хорошо различил каждое слово и медленно повернул голову к своему помощнику.

– Ты рехнулся? – спросил он.

Но для Лета размышления и вопросы были уже в прошлом. А прошлого не воротишь. Валериан – предатель? Ну и пусть. Важно было одно: они потеряли много времени, а войску Севера очень нужен этот удар по замыкающему отряду Нигера. Прямо сейчас. Он слегка надавил на кинжал, острием приставленный к спине Валериана. Окружавшие их всадники не стали вмешиваться в ссору между начальниками: Лет заранее позаботился о том, чтобы рядом были только солдаты из паннонских легионов. Конников из Мезии, на которых мог положиться Валериан, было больше, но они ехали сзади.

– Ради всех богов, мы переправимся через реку, и ты, Валериан, поедешь первым, чтобы подать всем пример. Я буду за твоей спиной. И предупреждаю: либо ты начнешь переправу, либо я проткну тебя мечом. – Он обратился к одному из паннонских декурионов: – Отбери у него оружие.

Валериан против своей воли отдал спату декуриону, который всем своим видом показывал, что не намерен его слушать.

– Император узнает о твоем неповиновении, – сказал он Лету.

– Надеюсь, когда мы перейдем через эту проклятую реку и лес за ней, у нас еще будет император, которому ты сможешь пожаловаться. Если Север погибнет, я своей рукой отправлю тебя на тот свет вслед за ним.

Бросив на Лета яростный взгляд, Валериан решил прекратить разговор. К тому же его спина по-прежнему чувствовала прикосновение кинжала. Натянув поводья, он завел коня в бурный поток. Засунув кинжал под панцирь, Лет сделал то же самое. Несмотря на сильнейшее течение, вода скрыла лошадей лишь наполовину. Животные жалобно ржали. Придя в беспокойство от мощного напора, конь Валериана встал на дыбы, но всадник решительно дернул за узду, и четвероногое послушно продолжило путь, касаясь брюхом поверхности воды. Конь Лета заскользил было на камнях, но, почувствовав, как натягиваются поводья, уступил и, несмотря на сомнения, пошел через гневную реку, вздувшуюся от весенних дождей.

Остальные всадники – сперва люди Лета, затем десятки и сотни мезийских легионеров – последовали за начальниками. Лошади истошно ржали. Кое-кто падал. Люди и кони время от времени получали ранения, в том числе серьезные. Но большинство конников переправились через реку целыми и невредимыми, спеша за двумя начальниками, которые первыми выбрались на противоположный берег. С той стороны лес был не таким густым, по нему можно было двигаться не со скоростью черепахи, а чуть быстрее.

Главный лагерь паннонских и мезийских легионов близ Исского залива, Киликия Май 194 г.

Сражение завершилось.

С неба все еще обильно лило, но ветер утих. Вода понемногу смывала кровь, которой покрылись Север и Алексиан; она текла по их панцирям, струилась по рукам и ногам. Вложив спату в ножны, император ощупал свое тело. Оно все еще было в липкой темно-красной жидкости, но Север не нашел у себя никакого серьезного ранения и не ощущал сколь-нибудь сильной боли. Только царапины. Ни одному вражескому солдату не удалось поразить его стрелой или мечом.

– Нигер бежал, – сообщил Алексиан, закончивший, в свою очередь, осматривать себя. К счастью, он тоже не получил существенных повреждений. – Куда он направится теперь?

– Думаю, он укроется в Антиохии. – Север посмотрел на восток. – Как только прекратится дождь, мы свернем лагерь и двинемся на город, его столицу, его логово. И сотрем его с лица земли. Немедленно вышли вперед конницу. Пусть ее возглавит Лет.

– Будет сделано, сиятельный. Лет справился с порученной ему задачей. Его паннонские всадники и мезийские турмы Валериана очень помогли нам под конец, решив исход битвы.

– Да, Лет справился, – согласился император.

Забравшись на коня, он поскакал к преторию. Алексиан последовал за ним вместе с уцелевшими в сражении гвардейцами. В палатке уже собрались трибуны, ждавшие указаний, которые даст император после победы. Очередной победы над Нигером, одной из многих.

Войдя в преторий, Север сразу принялся объяснять, что надо сделать: для начала – вынести раненых с поля боя и переправить их в валетудинарий, затем собрать мечи и стрелы, принадлежавшие солдатам обоих войск, после этого убедиться, что в окрестностях, особенно в лесу, не осталось вражеских частей, и, наконец, остановить избиение вражеских воинов, рассеявшихся по берегу Исского залива.

– Клянусь Юпитером! – воскликнул он. – Это такие же легионеры, как те, что сражаются под нашим началом! Мы не можем допустить их гибели. Вскоре они понадобятся нам – например, для охраны парфянской границы. Следует также выяснить, сколько солдат, и наших, и Нигеровых, пало в бою. Я должен знать, сколько легионов потерял Рим из-за этого проклятого мятежа, поднятого Нигером.

Трибуны вышли из палатки.

– Что будем делать с Нигером? – спросил Алексиан.

– Если Лет доберется до него… пусть убьет. Пусть он отправится на поиски Нигера сегодня же вечером. Пусть выслеживает его сколько может, до самых рубежей империи.

– Будет сделано.

Тут в палатку вошел сам Лет, тоже забрызганный кровью, но державшийся весьма самоуверенно. По-видимому, он не был ранен. Лет лучился гордостью, ведь ему удалось выполнить поручение императора, несмотря на все трудности. Но Север, только что усевшийся в курульное кресло, тяжело вздохнул.

– Я очень устал, Лет, – признался он, как только вошел трибун. – Ты прекрасно справился с задачей, и я захочу выслушать твой рассказ о том, что произошло в лесу, но не сейчас. Алексиан сообщит тебе о новом поручении. Но знай: когда мы разделаемся с Нигером, солдаты вручат тебе в моем присутствии травяной венок – награду за то, что ты спас наше войско. Тебе и Валериану. Мезийские легионеры должны знать, что их доблесть не осталась без воздаяния.

– Да, сиятельный, – воинственно ответил Лет, с гордостью поднеся кулак к груди.

Он был бесконечно благодарен императору: травяной венок относился к числу высших военных наград. Решение отличить Валериана также казалось ему справедливым. Да, Лет усомнился в нем, когда они пробирались по лесу, но потом, когда дело дошло до рукопашной, Валериан сражался с подлинным мужеством. Испытывая легкое головокружение от оказанной ему чести, Лет покинул палатку.

– Весьма уместные награды, сиятельный, – заметил Алексиан. – К тому же соблюдается равновесие: отмечены деяния и паннонских, и мезийских легионов.

Север вздохнул:

– Да, нам придется все время искать равновесие. Божественному Пертинаксу это хорошо удавалось – он умело распределял высшие должности. Я же награждаю военачальников. Мир быстро меняется… – Прервав свои размышления вслух, Север поглядел на Алексиана. – Ты также достоин награды. Как и Аннулин, и другие легаты.

Алексиан, в свою очередь, предложил:

– За эту великую победу сиятельного следует в очередной раз провозгласить императором.

– Может быть… Но прежде мы должны овладеть Антиохией. Лучше, если во время торжеств у моих ног будет лежать корзина с головой Нигера.

– Лет доставит эту голову.

– Не знаю, не знаю. Нигер сбежал еще до конца битвы, у него есть преимущество во времени. Боюсь, он засядет в хорошо укрепленной Антиохии или, хуже того, двинется в Парфию. Пока Нигер жив, наше положение будет непрочным. Особенно в Сенате, где у него столько сторонников. Сенатор, ставший мятежником и беглецом… плохо, очень плохо. Чем раньше мы отделим его голову от тела, тем лучше. Иногда милосердие равносильно слабости – более того, слабоумию.

Алексиан промолчал. Император был прав. Все зависело от того, сумеет ли Лет схватить Песценния Нигера.

– Будут ли еще распоряжения? – спросил он, чтобы сменить предмет разговора.

– Да. – Север помедлил. Ему очень не хотелось отдавать этот приказ, но обстоятельства вынуждали. – Пошли гонца к Гете, осаждающему Византий. Пусть мой брат казнит Мерулу, супругу Нигера, и его сыновей. Нигер не снизошел до того, чтобы обсуждать их судьбу. Его родня, как и он сам, будет для нас постоянной угрозой. Я не вижу, что еще можно сделать. Со Скантиллой, женой Юлиана, и его дочерью все было иначе – Сенат ненавидел Юлиана. О Песценнии этого сказать нельзя. У нас нет выбора. Сенаторы могут устроить заговор, чтобы возвести на трон наследника Нигера. Его нельзя оставлять в живых.

Ничего не сказав, Алексиан сглотнул слюну. Император смерил его взглядом, явно желая знать, что тот думает. Обречение на смерть женщин и детей всегда ложилось на совесть тяжелым бременем.

– Да, у нас нет выбора, – согласился Алексиан. – Если бы Нигер взял верх, он сделал бы то же самое с Юлией, сыновьями императора и, конечно же, со всем императорским семейством.

– Так думаю и я. А теперь мне нужно отдохнуть.

Попрощавшись по-военному, Алексиан вышел из палатки.

Север поднес левую ладонь к виску и сделал глубокий вдох. Хотелось спать. Но вскоре входные завесы снова раздвинулись.

– Во имя Геркулеса, сколько мо… – начал было Север, но тут увидел, что это Юлия. Последовало неловкое молчание. Наконец он произнес: – Тебя не должно быть здесь.

Сделав два шага, Юлия оказалась посреди палатки и заговорила так, будто не слышала слов мужа:

– С тобой все хорошо? Ты не ранен?

Не отвечая и на ее вопрос, он принялся осыпать ее упреками:

– Я отправил гонца с ясными указаниями и думал, что ты, Меса и дети уже направляетесь к Византию. Или гонец не добрался до тебя?

– Добрался. – Юлия стояла, повернувшись лицом к Северу. – Но я решила остаться, желая быть рядом с моим супругом.

– Ради Кастора, Поллукса и всех богов! – воскликнул объятый яростью Север, поднимаясь с кресла. Он принялся расхаживать по палатке, не глядя на жену. – Твое непослушание больше нельзя терпеть! Начальники, легионеры – все видят, что ты не повинуешься мне, упрямишься. Ты не замечаешь? – Он остановился в каком-нибудь шаге от Юлии и посмотрел на нее. – Если ты не выполняешь моих распоряжений, то и солдаты не обязаны так поступать. Вот о чем говорит твое поведение. Ты этого хочешь?

Юлия не отступила ни на пядь – она стояла прямо, с гордым видом и вызывающим взглядом.

– Послание было письменным и тайным, – сказала она. – Никто не знал, о чем в нем говорится, кроме написавшего его Алексиана. Легионеры видят только одно: я, Юлия, супруга сиятельного Септимия Севера, не отступаю, не сдаюсь, не трепещу, я всегда рядом с римским августом – единственным, кто имеет право так называться. Вот что подумают десятки тысяч солдат, наблюдая за моим поведением. Но этот вывод, такой очевидный, не приходит на ум моему супругу.

Они едва не касались друг друга. Он ощущал исходивший от нее запах, аромат духов, настоянных на тысячах лепестков, опьяняющий, разжигающий страсть. Юлия была так прекрасна… Но непомерное самолюбие, распиравшее ему грудь, мешало сделать последний шаг, заключить ее в объятия, расцеловать, овладеть ею здесь и сейчас, в эту самую минуту… хотя он желал этого больше всего на свете.

Юлия чувствовала любовное пламя, поднявшееся внутри мужа. Об этом ясно говорили его блестящие глаза. Но было также ясно, что гордость и упорство не дают ему пойти на сближение первым. Она медленно повернулась и вышла из палатки, оставив после себя стойкий аромат. Север жадно вдохнул воздух, как будто долго был под водой и теперь, полумертвый, никак не мог надышаться.

– Каллидий! – позвал он атриенсия, уверенный, что тот где-то неподалеку.

И действительно, Каллидий тут же оказался в претории. Он провожал хозяйку до палаток, отведенных детям, но, услышав неумолимый призыв хозяина, мигом оставил Юлию и устремился туда, где пребывал император.

– Да, господин, – сказал он как можно смиреннее.

Он понимал, что хозяин бесконечно возмущен непослушанием хозяйки – в который уже раз. Каллидий и раньше кое о чем догадывался, но теперь, отчасти услышав их перепалку, понял, что Юлия бросила мужу открытый вызов.

– Приведи мне рабыню. Сейчас же, – велел Север, понизив голос, но при этом предельно жестко. – Молодую и смазливую. У Алексиана есть девица, которая присматривает за детьми. Доставь ее. Она хороша собой и мне вполне подойдет. Я все объясню Алексиану. Это не твоя забота. Просто приведи ее.

Каллидий застыл на месте. Император, чья гордость была уязвлена разговором с хозяйкой, хотел возлечь с Луцией, чтобы утолить свой нерастраченный пыл.

– Ты что, не слышишь меня, раб? – гневно обратился к нему повелитель, так как Каллидий не спешил выполнять поручение. Неужели против Севера, по примеру Юлии, готовы взбунтоваться даже самые верные рабы?

Атриенсий лихорадочно размышлял. У него почти не было выбора и совсем не было времени.

– У хозяйки, мой господин, – наконец вымолвил он, – завелась новая умастительница, молодая, красивая. Нет необходимости брать рабыню, которая сидит с детьми императорского свойственника. Уверен, что эта девушка гораздо больше подойдет сиятельному хозяину.

Север утвердительно наклонил голову, шумно выдохнул и вновь уселся в курульное кресло:

– Пусть так. Мне все равно кто, лишь бы побыстрее.

– Да, господин.

И Каллидий со всех ног помчался исполнять поручение.

Хозяйки уже не было там, где он ее оставил. Юлия вернулась в палатку своих сыновей, сопровождаемая десятком вооруженных солдат. Перейдя на бег, Каллидий их опередил. Юлия шагала, опустив голову, и даже не заметила атриенсия. Оказавшись в палатке с личными рабынями Юлии, он подошел к самой молодой. Ее приобрели уже в Азии, чтобы она ухаживала за императрицей во время долгого восточного похода. Хотя император был против того, чтобы его супруга ехала с войском, он велел исполнять любые ее просьбы: знак того, что в императорском семействе царит единство и Юлия является полноправной властительницей.

Каллидий склонился к уху юной умастительницы:

– Император желает видеть тебя. Сделай все, что он захочет, и с тобой не случится ничего плохого.

Девушка – ей было всего шестнадцать – кивнула. Здесь с ней обращались хорошо, и она не собиралась ставить под угрозу свое положение; она решила, что будет повиноваться и молчать. Каллидий понял это по ее лицу и успокоился. Взяв рабыню за руку, он повел ее к выходу, где стояли гвардейцы, и обратился к одному из них:

– Император распорядился доставить эту рабыню к нему в палатку. Отведи ее туда как можно быстрее, чтобы не заставлять его ждать.

Легионер повернулся к девушке и сурово проговорил:

– Идем со мной.

Тут появилась Юлия Домна, шагавшая им навстречу. Увидев, что солдат держит умастительницу за руку, она повернула голову, желая выяснить, куда они направляются, но останавливаться не стала. Поравнявшись с Каллидием, она прямо спросила его:

– Куда этот солдат ведет… новую рабыню?

Она еще не успела запомнить ее имя.

Каллидий понял, что любые увертки будут неуместными:

– Император потребовал доставить ее в преторий. – После этого он впервые в жизни солгал своей госпоже: – Именно эту рабыню.

Наступило молчание.

Самое тяжелое молчание, какое способна породить женщина, – молчание, происходящее от затаенной злобы.

– Как зовут эту гулящую девку?

– Адония, госпожа.

Каллидий выдавил из себя имя девушки, зная, что обрекает ее на тяжкую участь.

Больше императрице ничего не требовалось. Пока ей было достаточно имени, которое она постаралась как следует запомнить. Повернувшись, Юлия вошла в детскую палатку.

Атриенсий облегченно вздохнул. За его спиной раздался голос Луции:

– Что-то случилось? Ты так озабочен…

– Нет, все хорошо.

Луцию, однако, не удовлетворил этот уклончивый ответ.

– Не обманывай меня, я тебя хорошо знаю. Императрица разгневана. Что-то случилось.

Каллидий улыбнулся:

– Поистине, я не умею лгать.

– Да уж… Так в чем же дело?

– Император недоволен супругой и попросил привести ему юную Адонию.

– А-а… – Луция соображала не так быстро, как императрица, но через несколько секунд ей стало ясно. – Бедная Адония… Император будет дурно с нею обращаться? Причинит ей боль?

– Э-э… Он с ней переспит, и, если она не будет сопротивляться, этим все и закончится. – Каллидий повернулся к Луции. – Поверь мне, отдаться римскому императору – наименьшее из зол, которые могут обрушиться на эту девушку.

Луция нахмурилась:

– Не понимаю.

Атриенсий откашлялся: у него пересохло горло. От быстрого бега… или оттого, что он солгал госпоже?

– Видишь ли, Адония станет жертвой злопамятства императрицы. Это плохо.

– Конечно. Я бы не хотела, чтобы сиятельный выбрал меня.

Каллидий промолчал, но почувствовал, что его сердце бешено забилось. В глубине души он все еще не понимал, почему солгал хозяину и, главное, хозяйке. Луция улыбнулась ему и пошла к детям. Он послал ей ответную улыбку. Искусный в стольких вещах, Каллидий целую ночь пытался разобраться в собственных чувствах. Наконец, посреди долгого, но беспокойного сна, он все понял. Следовало что-нибудь предпринять, притом немедленно. Он знал, что не сможет вечно спасать Луцию, особенно если вражда между хозяином и хозяйкой продолжится. Надо было придумать то, что сработало бы раз и навсегда.

Между Исским заливом и Антиохией Май 194 г. Конница Нигера

Восточный император больше не мог полагаться на Эмилиана: он бросил своего приближенного на поле боя, предоставив его своей судьбе. Но сейчас советы трибуна пришлись бы очень кстати. Нигер был растерян и чувствовал себя затравленным. Порой казалось, что в затылок ему дышат вражеские всадники. Да, время он выиграл, но не мог останавливаться ни на миг, рискуя быть схваченным. Сколько человек его преследует? Он не знал, но был уверен, что Север выделил для этого достаточно воинов.

Его одолевали сомнения. Куда направиться? В Антиохию, как он собирался сделать поначалу? Или подумать о каком-нибудь другом месте?

Эборак, Британия Осень 194 г.

Дождь лил без передышки. Салинатрикс смотрела на мокрые склоны холмов, высившихся к северу от Адрианова вала.

– И так всегда? – спросила она.

– Всегда, – подтвердил ее супруг, наместник Клодий Альбин.

Они укрылись в одной из палаток, установленных для часовых на пограничной стене.

– Говоришь, между Антониновым и Адриановым валами полыхает мятеж?

– Да. Надо сосредоточить здесь все наши британские легионы, чтобы восстановить порядок. Но, как я уже объяснял, один легион – Второй Августов – я держу на юге, на тот случай, если Север предаст нас и нам придется идти через Германию на Рим. По моему мнению, иметь в запасе силы, чтобы сражаться за верховную власть, важнее, чем одолеть кучку варваров на землях, не содержащих в своих недрах ни золота, ни серебра. Вот только проклятый дождь никак не желает кончиться…

– Ты совершенно прав, это важнее.

С согласия Севера Салинатрикс приехала в Эборак, к своему супругу. Альбин согласился стать цезарем и преемником Севера, признав за ним императорское достоинство, и у того не было иного выхода, кроме как выказать доверие и разрешить супругам воссоединиться. Если бы Салинатрикс и дети остались в заложниках, Альбин счел бы это нарушением договора.

Супруги глядели на скудные, сырые земли, лежавшие за Адриановым валом.

– Как думаешь, что теперь будет? – спросила она. До них уже дошли новости об отсечении головы Песценния Нигера и о том, что Север подчинил себе весь Восток, оставшись единственным римским императором.

– Он расправился с Юлианом и Нигером и теперь сполна ощутит свою силу. Я знаю, что сейчас он двигается на восток. Нисибис, город за Евфратом, почти у самого Тигра, где стоит римский гарнизон, осажден адиабенцами. Пользуясь гражданской войной между римскими легионами, они восстали против власти Рима. В этих местах Севера ждут новые опасности, новые сражения.

– И это нам на руку, так? – улыбнулась Салинатрикс.

– Да, весьма на руку.

Оба смотрели на север, но мысленно пребывали на юге и на востоке. Остров, стоявший на краю мира, беспрестанно заливали дожди, а они жаждали получить последние известия из пустынь Месопотамии.

От Эмесы до Осроены Весна 195 г.

С Нигером было покончено.

Север спокойно проводил время в Эмесе, наслаждаясь – во всяком случае до поры до времени – своим положением: он наконец-то стал единственным императором. Но радость была недолгой. Явились гонцы с Востока, принесшие тревожные вести: осроенцы и адиабенцы, пользуясь ослаблением власти Рима в этих краях, взбунтовались и пошли войной на римские гарнизоны. Хуже всего дело обстояло в Нисибисе, важнейшем римском оплоте к востоку от Евфрата: город осадили вражеские войска. Парфяне, предводительствуемые Вологезом Пятым, еще не выступили в открытую, ожидая ответных действий Севера, чтобы при первом удобном случае завладеть всей северной Месопотамией. А между тем эта область уже несколько десятилетий принадлежала Риму или, по крайней мере, находилась под его влиянием. Если бы император выказал хоть малейшую слабость, парфяне не раздумывая начали бы крупное наступление. Север знал, что не может сидеть сложа руки. Он выслушал гонцов с озабоченным видом, молча, и наконец заговорил – как отрезал:

– Нападать, клянусь Юпитером, нападать! Мы не можем вот так вот принести в жертву целый римский гарнизон!

Больше он не сказал ничего, подумав, однако, что это позволит уменьшить трения между данубийскими и восточными легионами. Совместная борьба против внешнего врага укрепит Рим. А Рим есть то, что объединяет всех солдат. Все недавние разногласия, побуждавшие их сражаться друг против друга, сойдут на нет. Кроме того, Север понимал: если осроенцы и адиабенцы нанесут поражение римлянам, сенаторы, которые поддерживали поверженного Нигера, поднимут голову и станут открыто осуждать императора. Замечания, отпущенные вполголоса, сквозь зубы, сделаются семенами будущих мятежей. «А вот при Нигере осроенцы, адиабенцы и парфяне не осмеливались на нас нападать» – такие разговоры будут вестись в тени колонн Форума. Надо было действовать, чтобы укрепить единство войска перед лицом внешней угрозы и заткнуть рот своим врагам внутри империи.

Север начал с того, что пошел на Эдессу, столицу Осроены. Вскоре она была взята; данубийские легионеры, одержавшие уже немало побед на Востоке, сражались с предельным воодушевлением. Те же солдаты, которые бились против них под началом Нигера, радовались тому, что их включили в состав войска Севера на общих правах: теперь их, несомненно, ждали щедрые пожалования – антиохийцы выплатили большой выкуп.

Осроенцы испытали всю тяжесть поражения: Север урезал их царство до крошечного клочка земли, а остальное сделал новой провинцией Рима, посадив там наместника.

Походный преторий Севера близ Нисибиса Лето 195 г.

Септимий Север лучился радостью. Он решил обосноваться за пределами города, где могли остаться предатели, способные покуситься на его жизнь. Что же касается всего остального, он был спокоен и даже доволен: Нигер повержен и умерщвлен, Сирия пала к ногам победителя, в Эмесе, родном городе его супруги, он был встречен как герой-освободитель. И это еще не все: его усилия увенчались разгромом Осроенского и Адиабенского царств, взбунтовавшихся против Рима. Мятежные города были наказаны, гарнизоны, сохранившие верность Риму, как в Нисибисе, – освобождены. Империя приросла двумя новыми провинциями: Осроеной и Месопотамией. Один лишь Траян зашел дальше его – но то случилось после многих лет царствования и многих походов. Правление же Севера только начиналось. Может быть, рано или поздно он воздвигнет в Риме монумент для напоминания о своих подвигах тем, кто живет ныне, и тем, кто придет на смену. Наподобие мавзолея Августа или, например, колонны Траяна… В память намертво врезались строки, посвященные деяниям первого императора и высеченные на стенах анкирского храма.

Сидя в походном курульном кресле, Север одним духом опустошил кубок с вином – до последней капли. Затем протянул руку, и раб, сопровождавший его повсюду, быстро наполнил сосуд. Император никак не мог стереть улыбку со своего лица. Ничто не омрачало удовольствия, доставляемого вином, этой летней ночью в сердце Месопотамии, невдалеке от освобожденного Нисибиса.

Ничто и никто.

Было приятно также знать, что и его легионеры в этот самый миг наслаждаются вином, которое он повелел раздать сверх положенного, за свой счет.

Поводов, чтобы пить, было немало, и все радостные.

Он стал обладателем новых титулов – parthicus arabicus и parthicus adiabenicus, причем отказался зваться просто parthicus или parthicus maximus: то и другое означало бы, что он одержал победу над парфянским царем. Ему пока что не хотелось дразнить Вологеза Пятого. Возможно, позднее… Но для начала следовало утвердиться у власти, вернуться в Рим, убедиться, что все спокойно. Дальше будет видно. В будущем может случиться все, что угодно. Почему бы не дойти до тех мест, которых достиг Траян? Не завоевать Парфию, раз и навсегда покончив с надоедливым и воинственным восточным соседом?

Он отпил еще.

– А-а-а-ах!

То был вопль чистого наслаждения. Как хорошо! После победы вино казалось еще вкуснее.

Помимо прочего, поход, как он и предполагал, позволил восстановить единство внутри войска, разные части которого прежде насмерть бились друг с другом: одни на стороне Севера, другие на стороне Нигера. В Месопотамию вошли большей частью солдаты из Паннонии и Мезии, но также несколько сирийских вексилляций. Север желал, чтобы все они сражались в одном строю против внешнего врага: это лучшее средство, чтобы сплотить солдат и народы. Борьба с внешним противником стала отличным лекарством для римского войска, израненного гражданской войной. Все шло так, как он задумал.

Он сделал еще один глоток.

Казалось, напиток становится все вкуснее и вкуснее.

Да, он был хорош. Не напиток, а сам Север. Превосходный военачальник, достойный государственный муж. Вот почему он одолел Юлиана, сенаторов, Нигера, осроенцев и адиабенцев. Он очень хорош. После победы над адиабенцами солдаты в седьмой раз провозгласили его императором – и все это за каких-нибудь два года. Пятый, шестой и седьмой – после сокрушения Нисибиса и уничтожения последних очагов сопротивления в этих местах. Мало кто из императоров мог похвалиться столькими чествованиями. Ему хотелось расплакаться от ничем не замутненного счастья. Он знал: никто и ничто никаким образом не может омрачить его великого торжества здесь, в палатке, где он сидел один. Из этой походной палатки он правил почти безграничной империей – от Каледонии до Евфрата, а теперь и до Тигра, от Рена и Данубия до своих родных африканских пустынь.

Но вот занавеси отодвинулись, в проеме показались Лет, Валериан, Аннулин и Кандид, его доверенные легаты, вместе с которыми он одержал все эти победы.

– Что-то случилось? – спросил Север без тени напряжения в голосе.

Какие еще трудности, какие неприятности – в Месопотамии, на Востоке, во всей империи – могли нарушить полнейшее спокойствие, в которое он погрузился после победы над всеми своими врагами?

Валериан, Аннулин и Кандид посмотрели на Лета. Тому не надо было оглядываться – он знал, чего все ждут от него. Именно он проводил с Севером больше всего времени – и до, и после того, как они оставили Верхнюю Паннонию. Именно он вручил Северу голову Нигера. Дело, с которым они явились, было весьма щекотливым. Не зная, как воспримет его император, легаты решили, что говорить должен Лет, ближайший соратник Севера, которого тот ценил больше всех.

– Сиятельный… – несмело начал Лет.

– Говори, говори, – подбодрил его Север. – Вы пришли очень вовремя. Выпейте со мной. – Он повернулся к рабу. – Кубки и вина для всех!

Каллидий спешно отправился исполнять повеление хозяина.

Минута-другая – и четыре золотых кубка были полны вина. Император встал, готовясь произнести здравицу.

– За единство Рима! За разгром всех наших врагов и за Юпитера!

– За единство Рима, за императора Севера, за Юпитера! – воскликнули четверо военачальников – хором, словно подготовились к этому заранее.

Возглас шел из самых глубин души: они были крепко привязаны к Северу, считая, что тот делает все правильно – в Риме, на границах империи, в борьбе с врагами… Но сейчас они пришли, чтобы кое-что прояснить и кое-чего потребовать.

Осушив кубок, Лет поставил его на стол под стенкой палатки. Затем вернулся на середину и встал перед императором:

– Сиятельный, мы пришли, потому что легионеры беспрестанно говорят об одном и том же.

Улыбка Севера слегка потускнела. В голове стали роиться мрачные мысли. Правда, он еще был опьянен радостью победы, все опасности казались далекими. Солдаты не поделили добычу? В валетудинарии плохо лечат раненых? Приближается еще одно неприятельское войско? Вологез решил предпринять наступление? Но разве он не занят подавлением мятежа в Мидии? А может, легионерам выдали не все жалованье?

– О чем же они говорят? – спросил он, по-прежнему спокойно, без напряжения, но уже понимая: что-то произошло. Кто же решил прервать его наслаждение победной ночью?

Лет сглотнул слюну.

– Это касается императрицы, – сказал он наконец.

Север с самого начала знал, что Юлия приносит ему много пользы, но ее присутствие вызовет недовольство легионеров. Он не знал еще, в чем дело, но вот они, неприятности – после стольких битв и походов. Казалось, солдаты смирились с тем, что супруга императора повсюду сопровождает его, но теперь выяснилось, что это не так.

– Что же они говорят о Юлии?

И Лет рассказал.

Во всех подробностях.

Слушая его, Септимий Север растирал кончиками пальцев виски, не прерываясь ни на секунду.

По-моему, Юлия могла бы на этом остановиться.

Довольствоваться тем, что есть.

Но вышло иначе.

Многие упрекали ее в честолюбии. И наверное, справедливо. Но даже если признать за ней этот недостаток, разве не честолюбие двигало многими великими людьми – Александром, Цезарем, Августом?

Согласен, Юлия была весьма честолюбива. Как и многие вокруг нее. С одним существенным отличием – нет, даже двумя. Во-первых, она была единственной женщиной среди многих мужчин. Во-вторых, она была умнее их всех.

После отвоевания Нисибиса они провели зиму в Лаодикее, городке к югу от Антиохии: Север объявил, что столицей будет именно она, а не ее многолюдная соседка. В Антиохии была ставка Нигера, которого горячо поддерживали многие горожане. Слишком уж горячо. Многие антиохийцы даже вступили в войско Нигера и сражались на его стороне при Иссе. Одолев врага и расправившись с его семейством, Север не удовлетворился громадной суммой денег, которую потребовал от жителей Антиохии: он сделал столицу могущественной восточной провинции обычным округом Лаодикеи, ее южной соперницы, которая также получила ius italicum – все права, которые имелись у италийских городов. Именно поэтому Север, совершивший поход в Месопотамию и Осроену и заканчивавший переустраивать римский Восток, решил отдохнуть там несколько недель.

Юлия же еще раз вмешалась, чтобы гнев ее супруга не обрушился на всю Сирию. Тот – отчасти желая угодить жене, отчасти понимая, что следует карать в назидание, но нельзя делать это до бесконечности, – прислушался к ней и не стал проливать моря крови. Решено было разделить Сирию напополам: на севере – новая провинция Келесирия с новой столицей Лаодикеей вместо Антиохии, впавшей в немилость, на юге – Сирия-Финикия, главным городом которой стал Тир. Унижение – но зато никакого кровопролития. К тому же это помогало предотвратить новые мятежи или, по крайней мере, не дать им разрастись.

Сиятельный Север хотел бы действовать суровее, но не мог. Одареннейший военачальник, он, сам того не сознавая, в государственных делах творил волю Юлии. Но даже если в глубине души он все понимал, супруги желали одного и того же: чтобы им принадлежала безраздельная, неоспоримая власть над всей Римской империей. Севера надо было лишь слегка подтолкнуть к правильным действиям. Именно такой толчок дала Юлия – и Север окончательно и бесповоротно встал на этот путь. Если память не подводит меня, это случилось на пиру в честь начала нового года, после возвращения Нисибиса.

Лаодикея, Келесирия Январь 196 г.

– У тебя все еще есть враги в Сенате, – заметила Юлия под конец пышного пира, устроенного в императорском дворце для отдыха, что стоял в срединной части Лаодикеи.

– Знаю… Поэтому я и решил переустроить весь этот край, а не вершить кровавую месть. В том числе благодаря твоим советам.

– Да, но ты не спрашивал меня, когда провозгласил себя приемным сыном божественного Марка Аврелия. Думаешь, без этого было не обойтись?

И она взяла своими тонкими пальцами кусок сыра со стола, поставленного возле ее ложа.

Остальные уже ушли. Во время ужина Юлия едва прикасалась к пище, слушая других, участвуя в разговорах, оценивая, взвешивая, наблюдая за легатами мужа, Летом, Алексианом, своей родной сестрой, с которой они воссоединились в Лаодикее после месопотамского похода. Теперь, когда все покинули триклиний, она поняла, что голодна.

– Называясь сыном Марка Аврелия, я упрочиваю свое положение в войске, в Сенате – везде, – без обиняков заявил Север. Он действительно не посоветовался с Юлией, но был уверен, что она не станет возражать. – Я понимаю, что сам назначил себя приемным сыном, что божественный Марк Аврелий не делал этого при жизни. Но, поступая так, я еще больше укрепляю свой авторитет. Заодно я смогу выяснить, осмелится ли кто-нибудь открыто выступить против меня. Если так, я сочту это святотатством.

– Легионы семижды провозглашали тебя императором. Вряд ли найдется много таких, кто возвысит голос против тебя, – сказала она, подыгрывая мужу. Ей хотелось сменить предмет разговора, но надо было дождаться подходящей минуты. – Ты уже распорядился о чеканке монет, которые отражают новую связь между божественным Марком Аврелием и тобой?

– Да, – кивнул император. – Все должны об этом знать. Отсюда до Британии. И конечно, в Риме.

– Ты сказал «в Риме». Когда мы туда возвратимся?

Он улыбнулся:

– Твой вопрос удивляет меня.

– Почему? – спросила Юлия с неподдельным любопытством.

– Мне казалось, тебе хорошо здесь, на родине. Мы всего в нескольких десятках миль от Эмесы, города, где ты жила. Я не думал, что ты хочешь вернуться в столицу империи.

– Все не так, муж мой. Даже совсем наоборот. Хочу знать, сколько времени мне еще предстоит наслаждаться пребыванием в родных местах.

– А-а, понимаю. По правде говоря, от меня это не зависит.

– Во имя Элагабала! – воскликнула пораженная императрица. – Неожиданно! Кто-то принимает решения за императора?

– Никто – отрезал он с суровым видом. – Такого никогда не будет. Мы задерживаемся здесь из-за наших врагов.

– Но ведь с ними, кажется, покончено…

– Да, со многими. Но Византий все еще сопротивляется. По-моему, будет неосмотрительно, если я покину Восток, не взяв все города, которые в свое время поддержали Нигера, и не покарав их должным образом. Византий уже сопротивляется слабо, но я не уйду из этих краев, пока он не будет покорен. Осаду ведут мой брат Гета и Цилон. Уже более года назад они при помощи катапульты забросили в город голову Нигера. И все равно Византий не сдается. Затем надо решить, что делать с Вологезом Парфянским.

– Ты хочешь с ним воевать?

– Парфия – давняя заноза. Если бы Адриан в свое время не пошел на попятную и завершил то, что начал Траян, нам, возможно, не пришлось бы вести все эти бесконечные войны. Луций Вер задал им трепку, но вопрос так и остался нерешенным, и Вологез решил поддержать Нигера. Да, он не сделал этого прямо, лишь настраивал против меня осроенцев и адиабенцев. И все же его следует покарать. Но ясно также, что нам следует как можно скорее отправиться в Рим – убедиться, что мы держим в руках столицу и всю империю, прежде чем предпринимать большой поход против этих проклятых парфян. Стало быть, после падения Византия мы вернемся в Рим. Судя по известиям от Цилона, город откроет свои ворота в считаные недели. Осада длится почти два года, многие ослабли от голода. Мой брат Гета тоже уверен, что победа близка.

Выслушав объяснения мужа, Юлия ничего не сказала. Оба сидели посреди тихого атриума, снабженного полотняной крышей для защиты от ночных холодов, и потягивали вино – в полумраке, при неверном свете масляных ламп. Север смотрел на полотно, колыхаемое вечерним ветром. Что, если выйти наружу, думал он, и по положению звезд попытаться определить будущее, уготованное ему в ближайшие годы?

– Полагаю, тебе следует сделать кое-что еще в ожидании сдачи Византия, – решилась произнести Юлия.

Север посмотрел на нее в упор. Она не отвела глаз. В ее взгляде не было вызова – лишь увлеченность и страсть. Так горят глаза у человека, думающего о чем-то и твердо верящего, что его надежды сбудутся.

– Что же? – спросил император.

– Провозгласить Бассиана цезарем.

Он помолчал, обдумывая ответ и по-прежнему глядя на супругу.

– Цезарем? Моим преемником, моим наследником?

– Да, – коротко ответила Юлия.

– Но ему всего восемь лет.

– Однажды ему исполнится четырнадцать и он наденет мужскую тогу. Шесть лет пролетят как одно мгновение.

– Все так… – Император устремил взгляд на дно своего опустевшего кубка. – Напомню, однако, что цезарь уже есть. Мой законный наследник.

– Клодий Альбин, наместник Британии? С несчастными тремя легионами, наводящими страх на весь мир? – тут же отозвалась она.

– Само собой. Эти несчастные три легиона, как ты их называешь, – Второй Августов, Двадцатый Победоносный Валериев и Шестой Победоносный. Они прекрасно обучены и постоянно сражаются с племенами, обитающими в срединных и северных областях Британии. Но дело не только в них. Главное в другом: если Альбин выступит против меня, он способен заручиться сильной поддержкой.

– Твои легионы сокрушили Нигера, а затем осроенцев и адиабенцев, – сказала Юлия, делая вид, что пропустила мимо ушей последние слова супруга.

– Это другое, – отрезал Север. – Нигер – ничтожество и трус. Только такой глупец, как он, мог потерпеть поражение при Иссе. Если бы он бросил против нас всадников под конец боя, война все еще продолжалась бы, и я, видя, как потрепаны мои войска, пошел бы на соглашение с ним. Альбин куда способнее его. А Осроена и Адиабена… Там у нас было громадное численное превосходство. Да, это славные победы, но было ясно, что по-другому закончиться не может. Кроме того, Альбин может перетянуть на свою сторону ренские легионы и Седьмой легион «Близнецы», стоящий в Испании, – с тамошним наместником он дружит уже много лет. Неизвестно, кто еще присоединится к нему. Он может собрать грозное войско за небольшое время. Мы еще не закончили сражаться, Византий близок к падению, но пока держится. И ты предлагаешь мне начать новую войну? Ты хочешь этого? И вдобавок, если ты хочешь видеть наследником нашего сына, то почему просила объявить Альбина цезарем?

– Чтобы обеспечить твой тыл, пока ты подавлял мятежи – Юлиана, а затем Нигера. И это сработало, Альбин не шелохнулся.

– Да… – тихо, задумчиво проговорил Север. – Но отобрать титул цезаря куда сложнее, чем вручить.

Императрица посмотрела на потолок, зная, что взгляд ее супруга устремлен туда же. Она выждала несколько месяцев после их счастливого примирения в Нисибисе, прежде чем высказать свою просьбу. Ей не хотелось новых трений, как было в Риме, когда она настаивала, снова и снова, что должна сопровождать мужа в восточном походе – против его желания. Но теперь ее провозгласили матерью лагерей – знак того, что чутье ее не подвело. И у нее был замысел – такой обширный и сложный, что его навряд ли постиг бы даже Север. Настало ли время открыться супругу? Ей хотелось все рассказать, но в глубине души она знала: он не поймет, как велики ставки. Хороший муж, великий полководец, искусный правитель, он не умел заглядывать слишком далеко. Как, впрочем, и любой мужчина. Нет, она не станет делиться с ним своим замыслом. Пока не станет. Удивительно, что он не видит того, что видит она, но что поделаешь. Значит, следует изложить все по-другому, не вступая в открытое противостояние.

– Я не хочу сказать, что надо отнимать титул у Альбина. Назначь второго цезаря. Ты почему-то уверен, что Клодий Альбин поднимется против тебя, если ты сделаешь преемником своего старшего сына, – сказала она, вновь направляя взгляд на императора.

– Он сочтет это вызовом, решит, что я посмеялся над ним. Что я заключил соглашение лишь для того, чтобы обрушиться на Юлиана и Нигера, не опасаясь удара в спину. Как ты только что и сказала.

– Но ведь ты можешь послать гонцов. Пусть они разъяснят, в чем суть этого решения. Властелины Рима не раз назначали второго цезаря: если единственный наследник скончается, возникнет вопрос о передаче трона, замаячит призрак гражданской войны. Сам Август поступил именно так. Ничего нового. Подобное случалось и раньше. Альбин тоже об этом знает. Как и сенаторы.

– Сенаторы предпочтут мне Альбина, как некогда предпочли Нигера. Оба они – выходцы из знатных семейств, патриции. А я – грубый вояка, который всего добился сам. Я не обладаю благородным происхождением, которое так любезно сенаторам. Мои естественные союзники в Риме – это всадники.

– Знаю. Но мы сейчас говорим не о Сенате, а о присвоении титула Бассиану, твоему сыну, нашему первенцу, – настаивала Юлия, заметив, что ее муж вместо одной причины приводит сразу несколько.

– Но почему же сейчас? – колебался Север. – Как подать это Альбину именно сейчас?

Обстановка заметно накалилась. Оба говорили громко. Правда, между ними не было никаких трений. Всего лишь спор, который ведут от чистого сердца. Это придавало Юлии сил.

– Ты победил, ты в одиночку одолел Юлиана и Нигера и заслуживаешь награды за эти великие труды. Смотри: Альбин договаривается с тобой, соглашается стать наследником, цезарем, а взамен обещает хранить верность тебе и не нападать, пока ты идешь на Рим против Юлиана и на Восток, чтобы покончить с угрозой в лице Нигера, который еще и вступил в союз с чужеземными царями. Разве не видишь? Нет, правда не видишь?

– Что я должен увидеть, женщина?

– Ты сделал всю грязную работу. Вопреки закону, перешел через Рубикон со своими легионами, чтобы убрать растленного Юлиана. Затем проявил чудеса хитрости, разоружив и распустив преторианскую гвардию, восставшую против Пертинакса. Ты переустраиваешь Рим и всю Италию – и ты же самолично идешь в бой против войск Нигера. Во имя Элагабала! Кто подвергал свою жизнь опасности, сражаясь при Иссе против Нигера? Ты или Альбин? Проклятый наместник Британии не сделал ничего, ты сделал все. Будет справедливо, если ты наградишь себя, сделав старшего сына цезарем, равным Альбину. Не разрывай с ним соглашения. Не бросай ему вызов. Бассиан еще ребенок. Он не угрожает Альбину прямо сейчас. У нас есть несколько лет, чтобы спокойно обсудить все с Альбином и укрепить ваш союз. Возможно, они станут править вместе. И это уже было: Марк Аврелий несколько лет делил власть с Луцием Вером, и успешно.

Юлия замолкла. Сказать еще что-нибудь означало утратить доверие супруга. Во второй раз. Этого она не могла себе позволить. Или сказанного достаточно, чтобы его убедить, или придется ждать другого случая.

– Ты права во всем, – признал Север, медленно выговаривая слова. Он снова устремил взгляд на жену и улыбнулся. – Вижу, ты об этом давно размышляешь. Так?

Она тоже улыбнулась:

– Так. Ты был занят, сокрушая врагов. Одна битва за другой. И поскольку ты не позволял мне сражаться, я принялась размышлять.

Север закинул голову и звонко расхохотался.

– Лучше было бы бросить тебя в бой. В обозе ты слишком много думаешь, – сказал он, отсмеявшись.

– Зато не докучаю тебе. Я боялась, что ты вновь перестанешь говорить со мной. На много месяцев.

Он вздохнул:

– Ты мне не докучаешь. То, что случилось несколько месяцев назад… мне совсем не хотелось этого делать и, уж конечно, не хочется повторять. Ты говоришь разумно, очень разумно. Думаешь, я не размышлял, не раз и не два, о том, что этот негодяй Альбин удобно устроился у себя в Британии, а мне, как ты говоришь, пришлось воевать с Юлианом, преторианцами и Нигером? Конечно размышлял. И приходил в ярость. Но я хочу защитить тебя и детей. Борьба с Альбином будет нелегкой. – Он не без труда проговорил последние слова: – Я не уверен, что сумею одержать победу.

Оба помолчали.

В тишине была слышна возня рабов, которые под руководством Каллидия убирали подносы с остатками еды и время от времени показывались на глаза императору и его супруге: не хотят ли те чего-нибудь? Но ни Север, ни Юлия не отдавали никаких распоряжений. Оба были поглощены другим.

– Так что же, ты объявишь Бассиана цезарем? – шепотом спросила она.

– Пока не знаю.

– Непонятно, почему мятеж Альбина кажется тебе неизбежным. Вспомни, о чем мы говорили. В прошлом случалось так, что цезарей было двое. И даже императоров…

Север поднял руку, прерывая ее речь:

– Клодий Альбин, любезная моя, – не Марк Аврелий. Он не отличается ни широтой взглядов, ни терпением. И кроме того, ты знаешь его жену… как ее там?

– Салинатрикс.

– Да, именно так. Ты говоришь со мной, и точно так же она станет говорить с ним. Что она скажет ему? Что он должен доверять мне, нам обоим? Ты сама не раз жаловалась, что она ненавидит тебя, потому что ты не римлянка.

Юлия ничего не ответила. Ее супруг был прав. Именно это Салинатрикс, скорее всего, скажет Альбину.

Она переменила тему разговора.

– Пойдем? – предложила она.

Север улыбнулся. После примирения в Нисибисе это слово в ее устах неизменно означало приглашение в постель. Он знал по опыту, что на ложе, между поцелуями, Юлия станет настаивать на титуле для Бассиана. В сущности, ему нравилось, что жена просит, умоляет, требует чего-то, когда они возлежат вместе. Тогда она становилась страстной, как никакая другая женщина: с ней не могли сравниться ни его первая жена, ни рабыни, ни восточные гетеры, которых он посещал когда-то.

– Да, действительно, пойдем…

Септимий встал и направился в спальню лаодикейского императорского дворца. Юлия последовала за ним.

Рабы во главе с Каллидием поспешили в атриум, чтобы убрать столы. Какое-то время Каллидий стоял и смотрел вслед императорской чете. У него была просьба к хозяевам, но рабу, даже атриенсию, много лет служившему семье, было очень нелегко улучить подходящую минуту для такого дела…

Среди колонн, окружавших внутренний двор, показался малыш Бассиан. Он прошел между рабами, не обратившись ни к одному. Те, не исключая и самого Каллидия, конечно же, не осмеливались заговорить с сыном императора и молча продолжили убираться в атриуме.

Бассиан пошел той же дорогой, что и его родители, – в императорскую спальню. Но затем остановился. Нет, он не может за ними подглядывать. Он покрутил головой. Рабы уносили блюда и подносы. Бассиан наморщил свой маленький лоб: сумеет ли мама уговорить отца?

Я возобновляю свой рассказ о небывалом восхождении Юлии.

Как и при Августе, Тиберии и Клавдии, в империи теперь было два императорских наследника. Август избрал цезарями двух своих старших внуков, Гая и Луция. Тиберий – Друза и Германика. Клавдий – Британника и Нерона. Правда, из этих шести цезарей только один, Нерон, стал императором – после успешных происков против Британника. И все же Септимий решил повторить этот опыт, провозгласив своего сына Бассиана – отныне звавшегося Антонином – цезарем, равным Клодию Альбину по достоинству и правам на престол. Перед его глазами был также пример императоров-соправителей Марка Аврелия и Луция Вера, царствовавших на началах равноправия и взаимного уважения. А вдруг Альбин не станет возражать?

Шли дни, от гонцов, посланных к Альбину в Британию, не было известий. Никто не осмеливался сказать открыто, но все думали, что продолжительное молчание наместника Британии предвещает отрицательный ответ.

Об этом не говорили ни на пирах, ни на длительных послеобеденных совещаниях у императора, где обсуждали осаду Византия, положение на границах – данубийской, ренской, евфратской, – и прочие предметы, которых было уместно касаться во время напряженного ожидания.

Императрица тоже старалась избегать таких разговоров.

Следует ли понимать, что Юлия действовала простодушно, не предвидя, что наместник Британии придет в ярость? Я так не думаю. В свете событий, случившихся после провозглашения Антонина цезарем, мне с каждым днем становится все яснее, что Юлия считала новую войну неизбежной – и при этом необходимой.

Что до меня, то поездка в Египет, где я рассчитывал получить доступ к запретным трудам Герофила и Эрасистрата (если они все еще были в руках Гераклиана, как сообщил мне Филистион в Пергаме, и если Гераклиан согласился бы показать их мне), не состоялась. В эти дни, когда над государством нависла военная угроза, императорское семейство не могло обойтись без моих услуг. Север страшно боялся, что его отравят, и постоянно требовал давать ему мой лучший териак. Вообще, он хотел, чтобы я был рядом, опасаясь, что на каждого из них – самого императора, Юлию, новоиспеченного цезаря Антонина и его брата Гету – могут совершить покушение. Поэтому моя просьба о путешествии в Александрию сразу же встретила отказ. Я имел в достатке времени и денег, чтобы восстанавливать свои книги, погибшие в пожаре под конец правления Коммода, – как и обещала императрица. Я мог получить все, что захочу. Кроме Египта.

Судьба вновь не давала мне подержать в руках самые потаенные труды по врачебному искусству, создатели которых с невероятной смелостью проникали по ту сторону человеческой кожи. Порой мне казалось, что это чистый вымысел, что ни Эрасистрата, ни Герофила вовсе не существовало. Но мое внутреннее «я» восставало против этих измышлений: если подумать как следует, это было лишь неловкой попыткой разума утешить меня, неспособного добыть таинственные свитки. В любом случае подобные дела следовало отложить. Мои желания никого не волновали.

Всех, кто окружал меня, занимало лишь одно: что станет с кусками громадной мозаики под названием «Римская империя»? Если Альбин взбунтуется против Севера, на чью сторону встанет наместник Испании Новий Руф, сидевший в Тарраконе и начальствовавший над Седьмым легионом «Близнецы»? Если вспыхнет новая гражданская война, кого поддержит малоизвестный в Риме Вирий Луп с его четырьмя легионами, стоявшими на германской границе: Севера или Альбина? А данубийские легионы? Сохранят ли они верность Северу? Или же воины, изможденные после многочисленных сражений – с Юлианом, с Нигером, с осроенцами и адиабенцами, – покинут его, устав от бесконечных войн? Все было шатко, неясно. И самого Севера захлестывали сомнения.

Одна лишь Юлия, как всегда, твердо знала, что следует делать. Убеждая императора провозгласить Антонина цезарем, она понимала, что это вызовет новую войну – может быть, самую жестокую из всех. И не собиралась отступать ни на шаг. Слово «отступление» даже не приходило ей на ум: шла беспощадная борьба за безраздельную власть над Римом, в которой она сделала первый выпад.

Походный преторий Севера близ Византия Осень 196 г.

Византий, последний очаг сопротивления Нигера на Востоке, наконец пал после многолетней осады. Начались грабежи. В отсутствие приказов центурионы не считали нужным бороться с алчностью и жестокостью легионеров, которые месяц за месяцем сражались под стенами города и смотрели, как стрелы его защитников ранят и убивают их товарищей.

Увидев, что стены проломлены и легионеры устремляются в сердце города, Север удалился в свою походную палатку и послал гонцов, веля своему брату Гете, трибунам и легатам – Лету, Цилону, Алексиану, Кандиду – и другим военачальникам срочно прибыть на императорский совет. Его мало волновало то, что творилось в Византии: главное – чтобы воины получили за свои труды достойную награду в виде разграбления и полного разрушения вражеского города. Севера, который сидел в курульном кресле, ожидая приближенных, сейчас беспокоили более неотложные дела.

Юлия устроилась позади супруга.

Все входили в палатку радостные: пал последний оплот давно уже покойного Нигера! Только Север, Юлия и Гета оставались мрачными среди всеобщего ликования. Алексиан заметил это первым.

– Что случилось, сиятельный? – спросил он.

Север глубоко вздохнул и сообщил во всеуслышание:

– Клодий Альбин решил, что назначение Бассиана цезарем означает разрыв нашего договора. Он объявил себя августом в Британии. Три легиона, стоящие в этой провинции, провозгласили его императором.

Все мигом поняли, чем это грозит. Новая война казалась неизбежной.

– Я отправил к нему гонцов с посланием, где уверял, что мой сын, став цезарем, не будет представлять для него угрозы, – продолжил Север. Но не смог его образумить. Я позвал вас, чтобы мы вместе решили, как действовать.

Он замолк. Стало понятно, что Север также намерен выяснить, сохранят ли военачальники верность ему и его семейству, если начнется очередная гражданская война.

Лет сделал шаг вперед:

– Сиятельный, полагаю, я выражу всеобщее мнение, если скажу, что мы будем стоять с императором Севером до конца. Сколько бы войн ни было впереди – одна, или семь, или тысяча.

Север улыбнулся:

– Твоя уверенность отрадна, Лет. Но думаю, что каждый должен вновь принести мне клятву верности. Возможно, кто-то из вас не хочет встревать в новые междоусобные дрязги – так пусть он скажет об этом. Вы честно и доблестно служили мне, и я всегда буду о вас самого высокого мнения. Если кто-нибудь хочет отойти в сторону, не делая выбор между мной и Альбином, я пойму, лишь попрошу его, чтобы он не злоумышлял против меня в Сенате, где у Альбина немало сторонников, и не шел с оружием в руках против моих войск. Те же, кто останется со мной, разумеется, получат еще больше денег, должностей и власти, когда я заполучу всю империю, подавив этот бунт. Но каждый должен решать за себя. До вас я сообщил о мятеже Альбина своему брату Гете и своей супруге Юлии. Оба, как и Лет, подтвердили, что будут следовать за мной. Остаются все прочие. Я твердо обещаю тем, кто покинет меня сегодня, что не буду держать на них зла и что их семьи не пострадают. Но пусть каждый хорошенько подумает – в дальнейшем я не потерплю колебаний. Сегодня я великодушен, но начиная с завтрашнего дня буду беспощаден ко всем, кто дрогнет после начала борьбы с Альбином.

Воцарилось долгое, беспокойное молчание. Было слышно, как собравшиеся шумно дышат.

Юлия держала ладони на плечах мужа и теперь невольно стиснула их пальцами. Север вовсе не был раздосадован. Более того, он ничего не заметил. Сейчас императора занимало только одно: как поведут себя его люди.

– Я принадлежу к твоей семье, – сказал Алексиан. – Еще при Иссе, сиятельный, мы решили и впредь хранить семейное единство.

Север кивнул.

– Император может рассчитывать на меня, – заявил Фабий Цилон.

– И на меня, – проговорил Кандид.

Остальные сказали то же самое. Никто не покинул палатку, где шел совет.

Север устремил взгляд на Лета:

– Я был не прав, Лет: твоя уверенность не только отрадна, но и заразительна.

Император расхохотался, а за ним и все его приближенные.

Юлия ослабила хватку и очень медленно убрала руки с плеч супруга, поняв, что он намерен встать. Затем отступила на шаг. Север действительно поднялся на ноги, подошел к столу с картами и принялся раздавать указания.

– Итак, начнем. Дадим нашим легионерам вволю пограбить Византий. Город не заслужил ни малейшего снисхождения. После этого мы двинемся на запад. Цилон и Алексиан отправятся туда первыми, чтобы убедиться в верности данубийских провинций и прочих земель. Ты, Цилон, поедешь в Вифинию, где некогда наместничал, а оттуда переберешься в Верхнюю Мезию. Что до тебя, Алексиан, твой путь лежит прямо в Сингидун[43]. Надо увериться, что Четвертый Счастливый Флавиев легион на нашей стороне. Остальные во главе со мной направятся в Виминаций, где стоит Седьмой Клавдиев легион. Там мы выясним, верны ли нам данубийские войска, и будем наблюдать за действиями Альбина. Поняв, сколько у него сил и сторонников, мы решим, стоит ли идти на него или в Рим. Я велел Плавтиану изучить возможность объявить Альбина врагом народа. Он, конечно, сумеет заполучить в Сенате нужное число голосов, но это вовсе не будет означать, что сенаторы поддерживают меня в борьбе с Альбином. Знаю, что многие из них с радостью увидели бы нас поверженными. Им еще неведомо, что средоточием власти отныне стали вы, а не они. Вы, доблестно защищавшие империю от иноземных захватчиков. Поэтому сейчас для меня главное – убедиться в преданности данубийских легионов. Есть вопросы?

Никто не сказал ни слова. Четыре ренских легиона в соединении с тремя британскими и одним испанским образовали бы грозную силу. Восемь легионов! Все думали только об этом, но ни один не решился высказать свои соображения. Если Север в чем и понимал, так это в военном деле, во всем, что касалось войск, легионов и их передвижений. Его советники твердо знали, что он будет действовать умело, особенно когда дело дойдет до ренских легионов.

– Хорошо. Да будет благословен Юпитер, – заключил император. – За работу!

Совет завершился. Север подарил жене прощальный поцелуй.

– Отправлюсь к войскам, – сказал он. – Легионеры чувствуют себя бодрее, когда император среди них.

– Ты все делаешь правильно.

И Юлия в свою очередь страстно поцеловала его.

– Если так пойдет и дальше, мне придется остаться, – сказал он, отстраняясь.

Она усмехнулась:

– Нет, воины должны видеть, что ты с ними. А вечером – ты знаешь, где моя палатка. Но… – на мгновение она замялась, – но ведь ты не будешь просить вечером, чтобы мы с детьми остались в обозе? Как было уже не раз?

Север, уже готовившийся покинуть палатку, остановился и повернулся к ней:

– Нет, не буду. – Он посерьезнел. – Юлия, эта война, как никакая другая, – твоя. Ты желала ее и наконец получила. И будешь наблюдать, находясь в первых рядах.

Эти слова прозвучали веско и сурово. Затаил ли Септимий гнев или злопамятство за то, что Юлия настояла на провозглашении Антонина цезарем? Она не знала.

– Ты сердишься на меня?

Он покачал головой:

– Нет. Но придется нелегко. Альбин – способный полководец. И вовсе не трус, каким был Нигер. Он понимает толк в военном искусстве и не сбежит с поля боя. С ним будет трудно, как ни с кем другим.

– Я полностью уверена в тебе, – сказала Юлия, постаравшись, чтобы ее слова звучали предельно убедительно.

– Знаю. – Он улыбнулся, всего на секунду, потом склонил голову. – Но не знаю, уверен ли я в себе так же, как уверена во мне ты.

Оба помолчали.

– Ладно. Этой ночью, навестив тебя в палатке, – продолжил он, глядя на нее, – я не попрошу тебя остаться в обозе. Я попрошу кое о чем другом.

Юлия улыбнулась.

– А я буду во всем повиноваться тебе, супруг мой, – ответила она, к его величайшему удовлетворению.

Не сказав больше ни слова, Север удалился. Юлия осталась одна.

«Это война, как никакая другая, – твоя».

Слова мужа, его сомнения относительно исхода дела привели ее в задумчивость. Не сознавая, что делает, она уселась в курульное кресло, предназначенное для римского императора.

Вошел Каллидий, чтобы прибраться в претории. Увидев его, Юлия быстро встала с императорского кресла и подошла к столу, на котором была расстелена карта Римской империи. Ей хотелось кое-что прояснить, прежде чем возвращаться к себе. Ее мужу подчинялось данубийское войско – несомненно, куда более сильное, чем британское. Но оставались Седьмой легион «Близнецы», размещенный в Испании, и, главное, четыре ренских легиона. Exercitus germanicus[44] внушал страх больше, чем любая другая сила. Он уже не первое столетие охранял границу на Рене, притом успешно. И когда линия укреплений на севере империи была прорвана – когда маркоманы дошли до Внутреннего моря и Марк Аврелий решился на крайние меры, выставив против них восемнадцать легионов, – это случилось на Данубии, а не на Рене.

– Да, ренские легионы – ключ ко всему, – пробормотала она, настолько сосредоточенная, что Каллидий, желавший привлечь ее внимание, был вынужден кашлянуть несколько раз подряд. – Ты что-то хотел мне сказать? – спросила она, не отрываясь от карты.

Каллидий месяцами ждал, когда сможет оказаться наедине с хозяйкой, чтобы изложить ей свою просьбу. Пока хозяйка была в ссоре с императором, это представлялось неуместным. Но теперь Византий пал, внутри императорской четы, похоже, воцарилось согласие. Вот он, вожделенный миг! Каллидий, само собой, ничего не знал о том, что Клодий Альбин взбунтовался и объявил себя императором.

– Мне совестно, что я беспокою госпожу по такому пустяковому делу… но я прошу разрешения жениться.

Юлия все смотрела и смотрела на карту. Моргнув пару раз, она повернулась к атриенсию:

– Жениться? На ком же?

Ей было любопытно. Рабы время от времени вступали в брак, но еще ни разу невольник, прислуживавший ей, не спрашивал на это разрешения.

– Это… непросто, – осторожно продолжил Каллидий. – Рабыня не принадлежит императорскому семейству. У нее другая хозяйка.

Все это начало по-настоящему занимать Юлию. О ком же говорит Каллидий?

– Я хочу жениться на Луции, рабыне, которая присматривает за детьми сестры госпожи. – Он понимал, что в нынешних обстоятельствах это невозможно, и поспешил выложить все целиком. – Я готов внести нужную сумму денег, чтобы госпожа могла выкупить эту рабыню. Мне кажется, тысяча сестерциев будет достойной ценой. Как я посчитал, сестра госпожи только выиграет, ведь когда-то она выложила за эту рабыню четыреста сестерциев. Это хорошая сделка… я думаю. Но я ни в коем случае не хочу докучать госпоже и, если это невозможно, приношу свои извинения. Я только хотел сказать, что никогда ничего не просил. Да, я понимаю, что раб и не может ничего просить. Я не осмелился бы побеспокоить сиятельную, если бы дело не было таким важным для меня. Хотя, конечно, не имеет никакого значения, что для меня важно, а что нет… Я взываю к великодушию госпожи и императора.

Он сделал глубокий поклон и отступил на несколько шагов, к самой двери, готовый мигом удалиться, если хозяйка выкажет малейшее неудовольствие.

Юлию, однако, снедало острое любопытство. Рабы. Она, можно сказать, не замечала их, а ведь они всегда были рядом. И порой доставляли неприятности. Другие римские матроны жаловались на умастительниц, на служанок. Император и его приближенные рассказывали о беглых и мятежных рабах. О рабах, которые оказывались совершенно бестолковыми. Но Каллидий всегда был верным и расторопным – в Риме, в Паннонии, на Востоке. Ее муж время от времени громко хвалил его: «Какое счастье, что он служит нам!» И вот этот раб приходит к ней с необычной просьбой.

– У тебя и вправду есть тысяча сестерциев?

– Да, госпожа. – Каллидий испытал некоторое облегчение: его не прогнали с криком, просьба не была отвергнута с самого начала. – Это все мои сбережения.

– Но как тебе удалось скопить столько монет?

Юлия спросила это без тени подозрения. Было занимательно наблюдать за поведением этого раба.

– Хозяин очень щедр, он нередко одаривал меня деньгами, если был особенно доволен мной, – например, когда я сопровождал госпожу из Рима в Карнунт. Я получил немалое вознаграждение по случаю провозглашения его императором. То был радостный для него день. Госпожа также удостаивала меня своими щедротами, не раз и не два.

Юлия кивнула. Все так и было. И однако, сумма казалась непомерной для раба.

– И ты ничего не тратишь?

– Очень мало. Я откладывал почти все, чтобы когда-нибудь выкупить себя на волю.

– Понимаю… – И все же Каллидий сильно удивил ее, что редко удавалось мужчинам, будь то рабы или свободные граждане. – А теперь ты готов потратить деньги, отложенные, чтобы приобрести свободу, на выкуп этой рабыни и женитьбу?

– Да, госпожа. – Видя, что глаза императрицы расширились, он добавил: – Я сам удивлен, что принял такое решение.

– Но ты ведь больше не сумеешь скопить столько денег. Ты хорошо подумал?

– Да, госпожа. – В ее взгляде, помимо изумления, теперь читалось восхищение. Он счел нужным объясниться начистоту. – Я чувствую себя одиноким, госпожа. Но все меняется, когда она рядом, в одном доме со мной. Иногда мы не видимся по многу дней – каждый выполняет свои обязанности. Но когда императрица и ее сестра воссоединяются, моя жизнь становится совсем другой. И я хочу, чтобы она была такой всегда. Я предлагаю все, что у меня есть. Будь у меня еще, я предложил бы больше. Надеюсь, что не очень побеспокоил императрицу этим пустяком, этим…

– Этим ничтожным делом, – закончила она.

Брак Каллидия не значил ничего по сравнению с ходом истории, борьбой за власть в Риме, другими важными событиями. И все-таки в этой просьбе было нечто величественное: раб отдавал все, что имел, за женщину.

– Да-да, ничтожным, – поддакнул Каллидий. Теперь он понимал, что его просьба будет отвергнута – спокойно, без гнева, но отвергнута.

– Я поговорю с сестрой. Не стоит обращаться со всем этим к императору или Алексиану.

– Конечно не стоит, сиятельная, – тут же подхватил Каллидий, не веривший своим ушам. – Благодарю, госпожа, благодарю. Да благословят императрицу римские боги и ее бог Элагабал, да благословят ее все боги.

Юлия собралась было поднять руку в знак того, что собирается уходить. Но весь этот разговор о рабах и рабынях внезапно напомнил ей о неотложном деле.

– Еще кое что…

– Да, сиятельная, – тут же ответил Каллидий услужливее обычного, если это вообще было возможно: настолько его обрадовало известие о будущем заступничестве императрицы перед Месой.

– Адония…

– Да, сиятельная?

– Продай ее сегодня же, – отрезала Юлия, будто выносила приговор. Так оно, в сущности, и было. – Больше не желаю ее видеть.

Надо было сделать это раньше, но она не хотела, чтобы супруг заметил, как сильно говорят в ней ревность и гнев: Септимий спал с этой умастительницей во время их размолвки. Теперь, когда они помирились, а будущее грозило новой войной, он, скорее всего, и не заметит исчезновения рабыни.

– Да, сиятельная.

Она махнула рукой: «Можешь идти», – и Каллидий мигом покинул палатку. Он получил гораздо больше того, на что рассчитывал.

Юлия подняла брови и вздохнула. Разговор вышел… занятный. Пожалуй, она еще ни разу в жизни не говорила с рабом так долго. Удивительно было сознавать, что и у них есть… как это сказать? Желания, чувства, намерения? Она принялась расхаживать по палатке.

Затем остановилась у карты Римской империи и стала внимательно разглядывать то место, где была обозначена граница с Верхней Германией.

Южное побережье Британии Осень 196 г.

– Есть ли известия с того берега? – осведомилась Салинатрикс у супруга.

Оба смотрели на воду, разделявшую юг Британии и север Галлии.

Клодий Альбин перебросил на южное побережье острова почти все свои войска. Здесь был собран большой флот. Три легиона – Второй Августов, Двадцатый Победоносный Валериев и Шестой Победоносный – готовились погрузиться на корабли и совершить прыжок к континентальным провинциям империи.

Альбин выглядел озабоченным. Он все еще держал в руке письма, полученные утром, – те самые, о содержании которых так хотела узнать его жена. Ему никак не удавалось сообщить ей о последних событиях: наместник Британии был всецело поглощен передвижениями войск.

– Новий Руф сдержал слово, – начал он. – Он уже на юге Галлии и вскоре достигнет Лугдуна, как мы и договаривались. Там он наладит оборону и будет ждать нас с Шестым легионом «Близнецы», который привел из Испании.

– Прекрасные новости! Отчего же ты так мрачен?

Альбин вздохнул очень глубоко и только потом ответил:

– Наместник Германии Вирий Луп соблаговолил известить меня, что остается верен Северу. Мы не можем рассчитывать на него. А без ренских легионов все становится намного сложнее.

– Поэтому ты решил переместить три британские легиона на юг, оголив границу у Адрианова вала?

– Так и есть. Мне нужно все, что есть под рукой. Если меаты и пикты захватят Британию, мы ее отвоюем. Но сейчас главное – расправиться с Севером.

Жена кивнула. Альбин правильно расставил дела в порядке срочности.

– Луп объявил, что остается верен Северу, и мы не можем рассчитывать на него. Выходит, он собирается бросить в бой свои войска, чтобы они сражались бок о бок с данубийскими легионами? Теми самыми, которые, как мы знаем полностью подчиняются Северу? – спросила Салинатрикс, размышляя о том, существует ли хоть какая-нибудь возможность выйти из этого тупика.

– Не знаю. Полагаю, Север заставит его сражаться против нас. Скорее всего, ренские легионы выступят, чтобы преградить мне дорогу к Лугдуну, где я намерен соединиться с Руфом, который привел с собой один легион и наверняка наберет в Галлии дополнительные войска. На месте Севера я бы поступил именно так.

Салинатрикс вновь кивнула. Север отличался большой расчетливостью в военных делах и был хорошим полководцем. Это было бы самым разумным ходом: преградить ее супругу путь из Британии в Лугдун. Из Лугдуна путь вел к Риму, но сперва надо было разделаться с Севером… и его женой.

– Луп относится к числу друзей Севера? – спросила Салинатрикс.

– Насколько я знаю, нет.

– И их родственники тоже не дружат между собой.

– Не дружат.

– Это означает, что в верности Лупа нет ничего личного, просто он думает, что Север выйдет победителем из этой схватки, так?

– Бесспорно так, – согласился Альбин.

Салинатрикс показалось, что в его голосе прозвучала горечь от предчувствия грядущего поражения. Очевидно, супруг был готов дрогнуть. Следовало решить вопрос с ренскими легионами – любым способом.

– Можно воздействовать на Вирия Лупа при помощи золота, – предложила она.

Ее муж невесело рассмеялся.

– Вряд ли у меня хватит золота, чтобы склонить Лупа на свою сторону, – отозвался он с некоторой едкостью.

Как можно не понимать, что мечты о верховной власти в Риме, лелеемые ими с давних пор, вскоре разобьются о суровую действительность? Правда, перед его глазами были три легиона и внушительный флот… но это могло означать лишь то, что его постигнет циклопическое по размерам бедствие.

– Не стоит уговаривать Лупа сражаться на нашей стороне, – продолжила Салинатрикс. – Нам нужно лишь, чтобы он не бился против нас с тем рвением, на которое рассчитывает Север.

Альбин посмотрел на супругу. Посмотрел внимательно – впервые за все время разговора.

– Не очень понимаю, что ты хочешь сказать, но это любопытно.

– Пусть у нас недостаточно золота, чтобы купить безусловную верность Лупа, пусть у нас не хватает сестерциев, чтобы четыре ренских легиона присоединились к нам. Пусть так! Но мы, несомненно, располагаем изрядной суммой, способной сделать так, чтобы Луп не слишком рьяно выполнял указания Севера. К примеру, ему велят остановить тебя в Галлии, а он вдруг потерпит поражение.

– Да, можно попытаться. – Альбин сдвинул брови в раздумье. – Луп сможет на словах хранить верность Северу, а на деле – поддерживать меня. Ему не стоит беспокоиться о том, кто одержит верх, ведь он так или иначе получит вознаграждение. Север будет думать, что Луп воевал вместе с ним, я же буду знать, что он помог мне сокрушить Севера – если победа окажется за нами. Пожалуй, Луп сочтет это привлекательным. В любом случае он возьмет от нас деньги за то, что не станет сопротивляться и замедлять наше продвижение. – Альбин посмотрел на супругу. – Мне по душе твой замысел.

– Есть еще кое-что, – продолжила Салинатрикс, воодушевившись оттого, что ее муж считается с ней, замышляя военные действия. – Даже если Луп будет разгромлен, Север позовет его на решающую битву, которая, вероятно, состоится близ Лугдуна. Он захочет собрать против тебя все силы. Как ты думаешь?

– Полагаю, да. Так он и сделает. Если он не узнает о том, что Луп подкуплен, то, конечно, позовет его.

– А перед битвой ты сможешь предложить Лупу еще денег. Кто продался один раз, так и останется продажным. Представь себе: ренские легионы покидают поле боя в разгар сражения или понемногу отходят, как было условлено заранее. Можно ли обсудить с Лупом и это?

– Надо действовать постепенно, шаг за шагом. Но попробовать стоит. Этот дополнительный замысел кажется мне очень и очень привлекательным. Все, что ослабляет связь между ренскими и данубийскими легионами, повышает вероятность нашего успеха. Я сейчас же отправлю Лупу послание.

– Нет! – резко и властно возразила Салинатрикс. Альбин застыл на месте. – Ты не будешь сноситься с Лупом посредством писем. Исписанный папирус – это улика, которую можно обратить как против отправителя, так и против получателя. Направь к Лупу Лентула, твоего самого доверенного трибуна, пусть они все обговорят. Не должно остаться ни одного клочка папируса, ни одного записанного слова. Это намного безопаснее для Лупа. Его будет труднее очернить в глазах Севера.

Клодий Альбин смотрел на супругу с удивлением и гордостью. Он женился на Салинатрикс из-за денег, и та прекрасно это понимала. То был брак, удобный для обоих: аристократы по рождению, они свысока взирали на нижестоящих. Салинатрикс никогда не была красивой, а с годами подурнела еще больше. Время ее не пощадило, она рано состарилась. Зато теперь, в эти решающие дни, когда надвигалась беспощадная война с Севером, она проявила чудеса изобретательности. Альбину оставалось только восхищаться ею.

– Пошлю Лентула, – объявил он, и, не зная, как проститься с женой – они уже давно не обменивались поцелуями, – положил руку ей на плечо.

Затем отправился на поиски Лентула, которому предстояло пересечь Британское море первым, раньше всех остальных воинов.

Салинатрикс осталась смотреть на море, мысленно упиваясь своим замыслом, который уже начал приводиться в исполнение: ослабить союз между Лупом и Севером. Злобно улыбнувшись, она напоследок вспомнила о Юлии.

– Попробуй решить эту задачу, проклятая сирийская шлюха, – пробормотала она. – Попробуй.

Виминаций, Верхняя Мезия, по дороге в Рим. Осень 196 г.

Что-то ускользало от Юлии, и она понимала это, но не могла определить, что именно. Пока она лишь отметила про себя, что охвачена беспокойством. Может быть, из него и родился ее окончательный замысел. Резать по живому. Выяснить, откуда взялись все ее тревоги, и вырвать их с корнем.

Ее супруг лежал рядом, полуприкрытый простыней. Испытав высшее наслаждение, он был готов заснуть, но Юлия знала: чтобы в чем-нибудь убедить мужа, нет лучшего времени, чем эти минуты после соития. После удовольствия, которое они испытали вместе. Ей даже не приходилось притворяться. Оба испытывали страсть друг к другу. Оба преследовали одну и ту же цель. Их объединяло многое, очень многое. Из этого союза рождалась сила.

Юлия, совершенно обнаженная, лежала на боку, закинув бронзовокожую гладкую ногу на бедро супруга.

– Мне пришла одна мысль… – шепнула она.

Септимий, погруженный в сладостное забытье, всегда наступающее после близости, не стал открывать глаза. Но все же переспросил:

– Мысль?

Казалось, его голос донесся из отдаленного царства, где правит Морфей.

Она приблизила к его уху свои мягкие, чувственные губы:

– Окончательный замысел.

Он ответил, по-прежнему с закрытыми глазами:

– Я слушаю тебя.

Юлия облизнула верхнюю губу и принялась говорить, тихо, но безостановочно, излагая свой замысел:

– Ты все время твердишь, что Альбин – способный полководец, что он намного лучше Нигера, что ты не хочешь встречаться с ним на поле боя. А я знаю, что ты – великий воин и несравненный император, предводитель легионов. Поэтому твои соображения, по всей видимости, совершенно верны. Я боюсь за тебя. За нас. И считаю, что разумнее всего будет избежать сражения с Альбином.

Север отозвался, не поднимая век:

– Ты хочешь, чтобы мы начали переговоры с ним, после того как по твоей же просьбе назначили сына цезарем, восстановив Альбина против нас? Поздновато, тебе так не кажется?

– Нет, я не хочу переговоров с Альбином… – Она замолкла и про себя закончила фразу: «И с этой мерзавкой Салинатрикс».

– Но если ты не хочешь переговоров, – Север не открывал глаза, чувствуя исходящее от жены тепло, – мы никак не избежим решающей битвы с ним.

– Можно послать кого-нибудь с приказом убить Альбина.

Север открыл глаза.

– Юлиан попытался убить меня, и у него ничего не вышло, – возразил император.

По правде говоря, он не знал, как можно это осуществить.

– Да, но подготовкой того убийства руководила не я. Этим занимался безмозглый Юлиан, – отрезала Юлия. – Напомню, я мигом распознала лазутчика в его посланце. Остановить выбор на Аквилии Феликсе было величайшей глупостью.

Север вздохнул и тоже повернулся на бок. Ноги их были переплетены, к удовольствию обоих.

– Наш посланец отправится на верную смерть, – заметил он. – Найти добровольца не так-то просто. Можно, конечно, воздействовать через заложников… Но человек, стоящий у последней черты, ведет себя непредсказуемо. И потом, в таком великом деле исполнителем должна двигать сила убеждения, а не что-либо иное.

– Я не предполагаю, что его непременно ждет смерть, – возразила Юлия, – но, конечно же, нам нужен отважный, верный и решительный человек. И честолюбивый. Может быть, тот, кто не достиг высот, к которым стремился. Наш замысел станет для него надеждой на продвижение и признание. Ведь если ему все удастся, ты будешь с ним щедр?

– Очень щедр, – подтвердил Север. Ему не терпелось узнать, что еще задумала его драгоценная супруга, хоть он и был уверен, что из этого ничего не выйдет. Так или иначе, любопытство прогнало последние остатки сна. – Но как мы покончим с Альбином? Думаешь, я смогу подослать к нему своего человека и тот вонзит в него кинжал? Альбин окружен легионерами, составляющими его личную гвардию.

– При помощи яда. Смертельного, но действующего не сразу. Ты отправишь посланника, якобы для переговоров. Тот успеет вернуться в Рим, прежде чем яд начнет убивать.

Север заморгал.

– Да разве ты разбираешься в ядах? – спросил он. – Такой отравы не существует. Нельзя точно рассчитать, когда яд станет действовать.

– Я не разбираюсь в ядах, но я знаю нужного человека. Того, кто предохраняет тебя от этой же угрозы.

– Гален? Думаешь, он возьмется нам помогать? Он великий целитель, и я допускаю, что он сумел бы составить потребное нам зелье. Но при этом он своенравен и со времен Коммода держится в стороне от дворцовых дел, от всяческих происков. Да, Гален верен нам, но вряд ли захочет впутываться во что-нибудь подобное. Разумеется, можно его заставить…

– Нет, – мгновенно отрезала Юлия. – Ты верно подметил: помощник, которого принуждают, перестает быть помощником и становится слабым звеном в цепи сложного замысла. Мы не станем его заставлять – и все-таки Гален нам поможет. Каждый из нас имеет свою цену. Посмотрим, какова его цена. А тебе надо лишь подыскать того, кто решится выполнить такое поручение. Смелого, способного, честолюбивого. Повторяю, ты можешь пообещать ему, что он вернется живым.

– Если все пойдет по плану.

Юлия улыбнулась и нежно поцеловала его в губы. Потом, лишь слегка отстранившись от его лица, сказала свои последние слова, прежде чем вновь предаться любви:

– Супруг мой, все неизменно идет по плану. И это началось даже раньше, чем тебе представляется.

Колония Клавдия и Алтарь Агриппины[46], Нижняя Германия Осень 196 г.

Лентул направлялся в город под названием Колония Клавдия и Алтарь Агриппины, скача без передышки, меняя лошадей на заставах. Он получал все нужное, представляясь военным трибуном и приближенным Клодия Альбина, посланный к наместнику Нижней Германии, чтобы обсудить будущее соглашение с императором Септимием Севером. Никто не препятствовал ему. Начальники пограничных застав – и на побережье Британского моря, и на Рене, – рассуждали так: один гонец не представляет собой угрозы, если же с его посланием что-то не так, пусть с этим разберется наместник Нижней Германии – отрубит ему голову или умертвит каким-нибудь другим способом. Вирий Луп, с которым предстояло говорить Северу, славился своей твердостью и беспощадностью, когда имел дело с врагами империи. Если же Альбин с Севером и вправду достигнут согласия благодаря этому посланцу, думали стражники, это предотвратит новую гражданскую войну. Последнее, чего хотел любой легионер, – драться с другими легионерами. Так Лентул продвигался – от поста к посту, от заставы к заставе.

Точно так же и солдаты Тридцатого Победоносного Ульпиева легиона, размещенного в лагере Ветера[47], без лишних слов выдали ему пропуск до Колонии, столицы провинции. То был оживленный город с двадцатью тысячами обитателей, давно ставший римской колонией.

По пути к дому наместника Лентул окинул взглядом внушительные здания форума, вспоминая события римской истории. Отравила ли Агриппина императора Клавдия? Трудно сказать. Как бы то ни было, она родилась именно здесь – Агриппина Младшая, дочь Германика, сестра Калигулы, четвертая жена императора Клавдия и мать Нерона, последнего в череде императоров первой династии. Беспредельно честолюбивая, она все время требовала от Клавдия, чтобы тот включил ее родной город в состав империи. Таким образом, Колония с давних пор имела связь с правящим семейством. Подходящее место для всяческих происков, связанных с передачей власти внутри империи – власти, которая почти двести лет переходила от очередного августа к очередному цезарю.

Лентул ехал, глядя по сторонам и размышляя. Войск внутри города почти не было видно. Тридцатый Победоносный Ульпиев легион располагался севернее Колонии; Первый легион Минервы – южнее, в крепости Бонна[48]. Еще южнее, в соседней Верхней Германии, стояли Восьмой Августов и Двадцать второй Первородный, легаты которых краем глаза, но очень внимательно следили за тем, что делает наместник Луп. Именно он, самый высокопоставленный и самый опытный из здешних военачальников, в смутные времена получал высшую власть над «германским войском» Рима. Хотя в самой Колонии почти не было солдат, она являлась местопребыванием legatus augusti pro praetore – легата-пропретора, который распоряжался всеми силами, расквартированными в Германии.

Ожидая приема у наместника, Лентул нахмурил лоб. Как никому не известный Луп, почти не имея cursus honorum, получил такую важную должность? Неужели в последние годы жизни Коммод, озабоченный своеволием троих главнейших наместников, забыл, что правитель Нижней Германии имеет немалую власть и в Верхней, что под его началом теперь находятся не три, а четыре легиона? Но, возможно, Коммод не был так уж беспечен. Наместники Британии, Верхней Паннонии и Сирии – Альбин, Север и Нигер – были видными государственными мужами и полководцами, за которыми следовало приглядывать. Луп не был ни тем ни другим и не имел поддержки в Сенате.

Лентул молча кивнул, разговаривая сам с собой. Да, Коммод знал, что делает, когда посылал Лупа в Германию. Но он не мог предвидеть, что после убийства сына Марка Аврелия серый, незаметный Луп по воле истории окажется замешан в борьбу за верховную власть, которая разгорелась между двумя наместниками, выжившими в первой гражданской войне. Сейчас именно от Лупа зависело, кто из двух самопровозглашенных августов – Север или Альбин – станет победителем в новой войне.

– Можешь войти, – сказал один из гвардейцев.

Луп принял Лентула, сидя на большой кафедре, украшенной золотыми и серебряными накладками, что выглядело совершенно нескромно. Посланец Альбина сделал верный вывод: несмотря на небогатое прошлое, наместник Нижней Германии весьма честолюбив. Он объявил о своей верности Северу, но не принадлежал к числу его родственников или друзей. А значит, оставалась надежда на соглашение.

Лентул изложил замысел сиятельного Клодия Альбина.

– Итак, он не требует от меня перехода в другой лагерь? – осведомился Луп, выгибая брови, словно не был уверен, что понял все правильно.

– Нет, – подтвердил Лентул. – Достаточно, если заслон, поставленный тобой на пути наших легионов, движущихся в сердце Галлии, будет… э-э… не слишком прочным.

Не ожидая от наместника окончательного ответа, Лентул принялся доставать из-под своего одеяния множество мешочков с золотом и драгоценными камнями, кладя их к ногам Вирия Лупа, и при этом не забывая развязывать и открывать. Тот внимательно осматривал блестящее содержимое.

Наместник Нижней Германии помолчал, два или три раза обведя взглядом помещение. Здесь были только самые надежные, преданные гвардейцы. Преданные, конечно, не ему лично, а золоту – но, похоже, Луп теперь имел его в достатке.

– Это все? – спросил Луп.

– Если мы пройдем на юг Галлии, ты получишь еще две такие посылки.

– Еще два платежа. Ясно, – пробормотал Луп, проводя ладонью левой руки по потному лицу. Затем ему в голову пришла мысль. – Я могу забрать деньги и убить тебя, оставшись в союзе с Севером.

Лентул сглотнул слюну, но тем не менее смело ответил:

– Да, но если победит Альбин, как долго твоя голова будет держаться на плечах? После свержения Севера ренское войско будет уничтожено: на него обрушатся три британских легиона и один испанский, части, набранные в Галлии, и другие силы, которые по призыву Сената присоединятся к победоносному Альбину. Это лишь вопрос времени. Напомню, что сенаторы стоят за Альбина, а не за Севера. А Сенат по-прежнему влиятелен, во многом именно он решит исход борьбы за власть. И напротив, если ты примешь деньги и согласишься с тем, что предлагает сиятельный Альбин, то с достоинством выйдешь из положения, кто бы ни взял верх. Сиятельный Альбин вспомнит, что ты помогал ему, пусть и тайно, и отблагодарит тебя. Север не узнает, о чем говорили мы с тобой, и будет считать, что ты сражался на его стороне, хоть и не сумел одержать безусловной победы. Ты останешься наместником Германии на долгие годы или, по крайней мере, получишь равноценную должность. Приняв предложение, ты обеспечишь себе спокойное будущее и состояние, чем бы ни закончилась война. Многие, очень многие, хотели бы оказаться на месте легата-пропретора в Колонии.

В зале опять повисло долгое, напряженное молчание. Вирий Луп тер ладонью левой руки наморщенный лоб, лицо, подбородок.

– Хорошо, ради всех богов, – наконец сказал он решительным голосом. – Скажи Альбину… сиятельному Альбину, – тут же поправился он, – что Тридцатый Победоносный Ульпиев легион и Первый легион Минервы выдвинутся навстречу британскому войску, когда оно окажется в нескольких милях от Колонии. Сражение будет недолгим. Начнем утром. Triplex acies. Я не буду сколь-нибудь ощутимо сопротивляться, а в полдень начну упорядоченное отступление. И хочу получить вторую выплату вечером того же дня. Разумеется, я уведомлю о своем поражении Севера и прибавлю, что выделю для борьбы с Альбином еще два легиона из Верхней Германии. А сам сосредоточу войска в Августе Треверорум[49]. Во время второй битвы я отступлю упорядоченно, как и в первый раз, и отправлю очередное послание Северу – о том, что подвергся осаде. Вечером я буду ждать остаток денег. Альбин сможет достичь Лугдуна; но если Север потребует объединить наши силы, я буду вынужден подчиниться.

Лентул кивнул. Все шло именно так, как он рассчитывал.

– Если это случится, я, по поручению сиятельного Альбина, извещаю тебя о том, что ты получишь и четвертую выплату, более крупную, чем три предыдущие, но для этого тебе придется покинуть поле боя в разгар решающего сражения.

Вирий Луп не удержался от улыбки и даже издал беспокойный смешок.

– Это будет занятно, – сказал он, после чего долго хохотал.

Лентул решил, что будет уместно последовать его примеру, хотя и не видел в сказанном ничего забавного. Так или иначе, Вирий Луп, странный, безвестный человек, хохотавший над тем, что вовсе не казалось смешным, честолюбивый и одновременно лукавый, согласился в точности следовать замыслу Альбина. Это главное. Лентул ясно сознавал: дни Севера как римского императора подходят к концу, хотя бывший правитель Верхней Паннонии еще не представлял себе, что станет жертвой предательства и через несколько месяцев погибнет – вместе с женой Юлией и детьми – где-нибудь в сердце Галлии.

Поэтовий, Верхняя Паннония Осень 196 г.

Квинт Меций, окруженный часовыми, стоял у походного претория императора Севера, ожидая, когда тот его примет. Меций стал наместником Азии, когда ему было всего двадцать пять, но с тех пор прошло больше десяти лет. И хотя в Азии не стояло ни одного легиона – и вообще не располагалось значительных военных сил, – то было впечатляющее достижение для молодого человека, которое, несомненно, украсило его cursus honorum. С той поры, однако, не произошло больше ничего. Меций не хотел участвовать в купле-продаже государственных и военных должностей, устроенной Коммодом и его префектами претория: для этого он был слишком брезглив, а к тому же не имел поддержки среди сенаторов. Вечный трибун, переходящий из легиона в легион, пусть и с безупречным послужным списком. Став зрелым человеком, Меций чувствовал, что топчется на месте, что ему не суждено достичь высот.

Между тем в претории говорили про него.

– Но он сохранил честолюбие, сиятельный, как, впрочем, и все мы, – уверял Лет, предложивший, чтобы именно Меций отравил Альбина. – Он сумеет справиться с…

– Из этого не выйдет ничего хорошего, – прервал его Плавтиан, недавно прибывший из Рима.

Он присутствовал на совещании вместе с Летом, Цилоном, Алексианом и самим Севером. Император пожелал, чтобы в этой тайной встрече участвовало только пять человек. Любопытный и хитроумный замысел. Но само по себе намерение убить главного противника Севера – особенно если бы оно осуществилось – выглядело низким, неблагородным. Правда, это помогло бы спасти жизни тысяч легионеров с той и другой стороны и – если бы гибель Альбина положила конец гражданской войне – сохранить саму империю, которая в противном случае была бы обескровлена.

Увидев, что ее супруг вызвал Плавтиана из Рима, чтобы поинтересоваться его мнением, Юлия тут же покинула палатку, сославшись на сильную головную боль. Север знал, что это лишь предлог, но не стал возражать, надеясь тем самым предотвратить новое столкновение между его женой и префектом претория. Как только Север изложил свой замысел, Плавтиан объявил себя его противником.

Какое-то время император хранил молчание. Плавтиан утверждал, что замысел обречен на неудачу, Юлия же была полна решимости довести дело до конца. Кто из них двоих прав? Но замысел был бесконечно привлекателен тем, что позволял избежать решающего сражения с Альбином. Север знал, что при Иссе ему сопутствовала удача… а может, он снискал благосклонность римских богов, или Элагабала, или всех их сразу. Он не хотел в очередной раз просить богиню Фортуну о заступничестве.

– Замысел будет приведен в исполнение, – изрек он. – Этот трибун… как его, Меций? Пусть войдет.

В палатку ввели Меция. По суровым лицам пяти мужчин он понял, что речь идет о чрезвычайно важном деле. Север объяснил, чего от него хотят. Меций несколько раз моргнул, но не сказал ни слова, пока не выслушал все до конца. Следовало бы отказаться от предложения, но как сказать «нет» императору? К тому же его обещали снабдить ядом замедленного действия, что давало надежду на успех предприятия и на то, что он сам останется в живых. И потом, как иначе выглядело бы его будущее? Постоянные скитания из одного легиона в другой…

– Я согласен, сиятельный.

Север улыбнулся.

Трибун попрощался со всеми и вышел из палатки. За ним последовали Лет, Цилон и Алексиан. Плавтиан остался наедине с императором.

– Яда, который ты пообещал этому несчастному, не существует, – сказал он.

– Как уверяет Юлия, у Галена найдется что-нибудь в этом роде.

– Ничего хорошего не выйдет, – повторил Плавтиан, сомневавшийся в способностях грека, но не имевший веских доводов.

– Если так, ты вернешься в Рим и созовешь Сенат, чтобы тот наконец объявил Альбина врагом народа. Хочу, чтобы у меня были законные основания бросить против него все войска, какие я смогу собрать.

Плавтиан облизнул пересохшие губы, кивнул и покинул палатку.

Северное побережье Галлии Конец осени 196 г.

Салинатрикс не знала, что и думать. Она встретила супруга по дороге в большой зал, где они собрались отужинать. В Британии с ее вечными дождями и коротким летом принимать пищу в атриуме было настоящей роскошью, доступной лишь несколько дней в году. На севере Галлии погода была почти такой же скверной. Солнце превратилось в смутное воспоминание. От этого Салинатрикс бесилась еще больше: они с мужем должны быть не здесь, а в Риме – более того, должны править империей. Они, а не этот самозванец Север и заморская потаскуха, взятая им в жены. Ей было тошно от Британии, от Галлии, от всего вокруг. Хотелось вернуться на теплый, благоустроенный Италийский полуостров.

А теперь еще этот гонец и сомнения, одолевшие ее супруга.

– Ты принимаешь это предложение за чистую монету? – накинулась она на мужа, как только столкнулась с ним в коридоре.

Некий Квинт Меций, посланец самозванца Севера, предлагал от его имени поделить высшую власть в империи.

– Я над ним размышляю. Справиться с Севером будет нелегко.

– Но мы купили ренские легионы! – воскликнула она, почти не сдерживая ярость.

– И все-таки Север расправился с Нигером. Конечно, тот был никудышным полководцем, но располагал грозной силой. Прежде чем пойти против Севера, следует хорошенько поразмыслить.

– Эта подстилка… все это придумала она!

Супруги шагали по коридорам римской виллы, в которой укрывались от бесконечного дождя. Ее предоставил местный аристократ, вставший на сторону Альбина.

– Все, что тебе не нравится, ты считаешь делом рук жены Севера.

– Не все. Лишь то, что заставляет тебя отступать от главной цели – полной и безраздельной власти над империей.

– Давай на этом прервемся и поужинаем мирно. Гонец будет нашим гостем. Я еще не решил, стоит ли принимать предложение, так что мы всегда можем отрубить ему голову… или сказать, что мы согласны. А пока что будем обращаться с ним почтительно, как с посланцем моего соимператора.

– Делай как хочешь. Однако Север сперва пообещал, что ты станешь цезарем, а потом назначил вторым наследником своего сына, – прошептала она ему на ухо. – Как думаешь, много ли времени пройдет, прежде чем он сделается новым августом, этот Бассиан… или Антонин, как его теперь называют? Три императора, правящие совместно?

Клодий Альбин помотал головой и вошел в обширный зал, служивший триклинием. Салинатрикс же остановилась на пороге, потом резко развернулась и увидела подходившего к ней Лентула.

– Ты разузнал что-нибудь? – тихо спросила она его.

– Нет, сиятельная.

Салинатрикс велела ему пристально следить за посланцем Севера. При виде бездействия и – как ей казалось – излишней доверчивости супруга она решила обратиться к верному Лентулу, чтобы тот присматривал за Мецием. Приближенный Севера мог сделать попытку связаться с легатами и трибунами Альбина – насколько они преданы ему, есть ли надежда их подкупить? – так же, как они сами связались с Вирием Лупом. Лентул охотно согласился, ибо и сам подозревал посланника. Следить за ним не означало нарушить приказаний Альбина. Но, похоже, этот Меций ничего не скрывал.

– Посланец, сиятельная, не говорил ни с кем из важных особ, – прошептал Лентул. – Ни с легатами, ни с трибунами. Он очень замкнут и, кажется, не перекинулся ни с кем даже парой слов.

– Необычно… – пробормотала она, не покидая коридора и удерживая Лентула подле себя: тот не осмеливался уходить, пока императрица не даст понять, что беседа окончена. – Ведь должен же он был поговорить хоть с кем-нибудь? Иначе выходит, что Север поступает вполне искренне и… Нет, не понимаю, не верю…

– Ни с одним человеком, – повторил Лентул, надеясь, что теперь императрица его отпустит. Ему очень хотелось есть. – Разве что с каким-то рабом, но ведь рабы – не люди.

Салинатрикс кивнула. Рабы – не люди.

– Хорошо.

Сказав это, она отошла к стене, показывая, что больше ничего не хочет прибавить. Правда, ее по-прежнему мучили сомнения. Лентул вздохнул и направился в триклиний.

– С каким рабом или рабами говорил посланец? – спросила она, уже без прежнего пыла, скорее по инерции, лишь для того, чтобы знать все о действиях этого странного человека, отправленного Севером.

– С одним из кухонных прислужников, как тот сам рассказал мне. Посланец проголодался и попросил еды. Вот и все, как уверяют мои люди.

Салинатрикс вновь кивнула. Попросил еды: в этом не было ничего подозрительного.

Войдя следом за Лентулом в триклиний, она быстро прошла между столами и устроилась на ложе рядом с тем, которое занимал ее муж. Рабы стали разносить еду. Подносы с блюдами, предназначавшимися для Альбина, складывали на стол позади его ложа, за которым стоял пробователь. Он зачерпывал ложкой соус, клал в рот куски мяса и рыбы. Возле него стоял другой раб, внимательно следивший за ним: нет ли признаков того, что еда имеет странный вкус, не ощущает ли пробователь жжения в животе? Если ничего такого нет, значит пища не отравлена и пригодна к употреблению. Конечно, между снятием проб и подачей блюд императору должно было проходить больше времени, но тогда все попадало бы к властителю остывшим. Поэтому нашли золотую середину: недолгое ожидание, чтобы пробователь успел прислушаться к своим ощущениям, а кушанья не успели остыть.

– Годится, – сказал пробователь, глядя на раба, который терпеливо ждал его приговора.

Тот взял поднос и, стараясь не пролить ни капли сочного соуса, поставил его на стол рядом с императором.

Клодий Альбин беседовал с Лентулом, возлежавшим на соседнем ложе, о воинском наборе, который Новий Руф проводил в срединной Галлии: если бы они все-таки решили начать войну с Севером, войск, перевезенных из Британии, и Седьмого легиона «Близнецы», пришедшего из Испании, было бы недостаточно. Новости выглядели обнадеживающими: многие жители окрестностей Лугдуна записались во вспомогательные войска. Тем не менее Альбин находил привлекательной мысль о новом договоре с Севером. Но Сенат и супруга побуждали его вступить в противостояние, и он колебался.

Салинатрикс, задумчиво смотревшая в пол, рассеянно взяла кусок свинины с другого подноса, не того, который был у пробователя, положила в рот и начала рассеянно жевать. Вкусно! Повара на вилле были не хуже тех, которых они привезли из Эборака.

Повара.

Рабы-повара.

Она перестала жевать и повернулась к мужу, оживленно беседовавшему с Лентулом. Тот сообщал ободряющие новости о войсках, которые набирал Руф.

Салинатрикс перевела взгляд на поднос, стоявший возле Альбина, потом на пробователя. Тот уже брал еду с другого подноса и, похоже, пребывал в добром здравии, сосредоточившись на своем занятии. Однако раб, который стоял рядом с ним и подавал кушанья императору, обильно потел.

Что с ним такое?

В триклинии было нежарко.

Скорее даже прохладно.

Снаружи шел вечный дождь. Салинатрикс огляделась: никто больше не покрылся потом. Посланец, возлежавший неподалеку, тоже поглощал пищу со спокойным видом. Но было ясно, что для этой задачи выбрали хладнокровного человека. Иное дело – раб, неподготовленный, не наученный выдерживать жестокое напряжение. Он-то и дал слабину.

Она взглянула на супруга. Тот уже замолк. Лентул тоже. Оба протянули руки, чтобы взять мясо с подносов, стоявших перед ними. Альбин открыл рот.

– Погоди, – сказала ему Салинатрикс, не повышая голоса, но так, что император замер с вытянутой рукой, не успев донести кусок до рта. Медленно встав, она дошла до его ложа и встала рядом с рабом, ожидавшим, когда пробователь закончит со вторым блюдом. – Отчего ты вспотел? – (Кухонный прислужник молчал.) – Как тебя зовут, раб?

– Гай, сиятельная. Мое имя Гай.

– Хорошо, Гай. А теперь скажи мне, отчего ты вспотел? Здесь нежарко.

Наблюдавший за ними Альбин медленно положил кусок мяса обратно на поднос.

– Не знаю, сиятельная. Верно, у меня жар… – дрожащим голосом проговорил раб.

– Выходит, ты болен? – продолжила расспросы императрица, зайдя ему за спину.

Квинт Меций внимательно прислушивался к этому разговору, хотя и не мог разобрать отдельных слов: в триклинии велось сразу несколько разговоров. Движения рук императрицы, однако, были достаточно красноречивыми. Вскоре все заметили, что супруга Альбина стоит с суровым лицом, и замолкли. Меций перестал жевать, предвидя близкую беду.

Кухонный прислужник не открывал рта, и Салинатрикс обратилась к Лентулу:

– Не тот ли это раб, с которым говорил человек Севера?

Лентул не следил за посланцем самолично, а потому поискал взглядом одного из центурионов, стоявшего в углу зала: тот вместе с солдатами своей центурии был призван охранять императора и его гостей. Именно ему было поручено наблюдать за Мецием.

Центурион кивнул.

– Да, сиятельная, – подтвердил Лентул.

В голове у Салинатрикс все разом сложилось. Но именно раб был слабым звеном, и она сосредоточила свое внимание на нем.

– О чем ты говорил с посланцем Септимия Севера, раб?

Тот тупо молчал, что было равносильно признанию в предательстве.

– Пробователь, ты хорошо себя чувствуешь? – осведомилась императрица, не отводя взгляда от кухонного прислужника.

– Да, сиятельная. Я не обнаружил ничего тревожного или странного, пробуя пищу.

– Но это не означает, что она не отравлена, так ведь, кухонный раб? – Салинатрикс перешла к главному. – Есть яды, которые действуют не сразу. Они доступны не каждому, но, конечно же, Север может достать что-нибудь подобное.

Прислужник задрожал всем телом.

Меций вздохнул. Проклятая супруга Альбина с ее прозорливостью! Из-за нее рушился весь замысел. Впрочем, надвигавшаяся война его не заботила: он знал, что не доживет до ее начала. Раб, казалось, готов был рухнуть на пол – так настойчиво допрашивала его императрица.

– Что тебе предложил посланец Севера, раб? Свободу, деньги, то и другое?

– Простите! Простите! – воскликнул Гай, упавший на колени и затем простершийся на полу в знак полного подчинения.

Но императрица больше не обращала на него внимания. От предателя ей нужно было только признание, и она его получила. А вместе с признанием – подтверждение того, что от посланца Севера не следовало ждать ничего хорошего. Как и от самого Севера – то есть от Юлии. За всем этим грязным, подлым делом, плодом жажды мести и коварства, чувствовалась рука сирийки. Только эта проклятая чужестранка могла замыслить такое.

Посланец Севера.

Салинатрикс повернулась в его сторону, прошла между двумя ложами правой рукой взяла поднос с отравленными кушаньями, остановилась перед Мецием, присела на корточки и левой рукой смахнула все с его стола. Серебряные тарелки, кубки, глиняные миски полетели на пол. Послышались звон и грохот, – казалось, все букцинаторы британских легионов одновременно призвали ринуться на врага, не давая ему пощады. Очистив стол от посуды, Салинатрикс поставила на него поднос с отравленной едой. Затем встала, посмотрела на Меция сверху вниз и обратилась к нему – решительная, неумолимая, беспощадная – все тем же тихим голосом:

– Ешь.

Меций сглотнул слюну, чтобы промочить пересохшее горло.

– Ешь! – Она повысила голос, затем снова понизила его почти до шепота. – Я не стану повторять в третий раз.

Выбора не было – приходилось повиноваться. Десятки прибывших из Британии легионеров, вооруженных до зубов, охраняли каждый выход с мечами наголо, готовые вонзить клинки в того, на кого укажет сиятельный Альбин… или, вполне возможно, его супруга.

Протянув правую руку, Меций пальцами взял первый кусок свиного мяса, политый сочным, липким соусом. Сейчас этот соус казался ему таким же отвратительным, как телятина, десять дней пролежавшая на жаре. Он почти не жевал. Судя по взгляду, который устремила на него Салинатрикс, она не удовлетворилась бы поеданием двух или трех кусков, наподобие того, как делал пробователь. Мецию пришлось съесть почти все мясо с подноса. Он знал, что через два дня отправится в царство мертвых.

Клодий Альбин, как и все остальные, застыл в оцепенении, наблюдая за этой сценой. Он ожидал, что Север попытается воспрепятствовать набору войск в Галлии или заставит сенаторов объявить его врагом народа. Но этот подлый поступок – подослать человека с предложением договора, снабдив его смертельным ядом… У Альбина не было слов. Зато они были у Салинатрикс:

– Убейте этого раба и всех кухонных рабов! – велела она, не отводя взгляда от Меция.

– Не-е-ет! Не-е-ет! Пощады, госпожа, пощады! – завыл Гай.

Легионеры потащили его прочь из триклиния, чтобы тут же умертвить.

Пробователь, бледный, как луна в безоблачную ночь, вдруг почувствовал себя плохо и начал извергать съеденное.

У сообразительного Меция тут же мелькнула мысль, даже не одна. Яд не мог подействовать на пробователя так быстро, значит тот просто почувствовал недомогание из-за всего, что случилось. А значит, Меций мог…

– А-а-а-а! – завопил он, схватившись за живот и принявшись кататься по ложу, потом по мозаичному полу триклиния. Он знал, что супруга Альбина неотступно следит за ним.

Его уже окружили солдаты с обнаженными мечами.

– Прикончить его сейчас? – спросил центурион.

– Нет, – ответила Салинатрикс. – Пусть умрет от своей отравы.

Ее супруг кивнул – так тому и быть. Всем показалось, что это справедливо.

Схватив Меция за плечи, легионеры повели его прочь из обширного зала. Снаружи все еще слышались завывания пронзенного мечами Гая. Пробователь со слезами на глазах, скорчившись, вопиял о своей несчастной участи:

– Умираю… Умираю…

Он был уверен, что его смерть близка.

Салинатрикс подошла к Альбину и приблизила губы к его уху, не желая унижать мужа перед легатами и трибунами британских легионов:

– От Севера, супруг мой, можно ждать только яда и смерти, ничего больше. А теперь делай то, что сочтешь нужным.

Лагерь Септимия Севера, Поэтовий, Верхняя Паннония Конец осени 196 г.

Квинт Меций корчился от боли, лежа на постели. Гален проверял его пульс на запястьях и биение сердца в груди. Как только он встал, император Септимий Север задал ему прямой вопрос:

– Он может говорить?

– Может, – заверил его грек.

Север посмотрел на Меция, который лежал на боку, в позе зародыша – пожалуй, не самой уместной, когда рядом с тобой находится император. Но только она хоть как-то умеряла боль, разрывавшую ему внутренности.

Подойдя к Галену, Юлия шепотом спросила его:

– Он выживет?

Тот выглядел растерянным.

– Не знаю, сиятельная. Он поступил умно – несколько дней принимал полученное от меня противоядие. Это смягчило действие яда. Еще он сообразил, что надо вызвать у себя рвоту, и сделал это, когда стражники ненадолго ослабили бдительность. Возможно, в итоге он будет спасен. Но все-таки его заставили съесть целый поднос отравленной еды. Все будет зависеть от его телесной крепости.

– Неужели ты не можешь ничем ему помочь? – настаивала императрица, чувствовавшая за собой вину, ведь это она заставила дать такое поручение верному слуге своего мужа.

– Я заставил его выпить много воды – он измотан тошнотой и рвотой. Есть ему пока рано, и я не могу дать ему противоядие. Я сделаю все, что смогу, но сейчас его судьба скорее в руках богов, чем в моих.

Юлия кивнула. Север снова заговорил с несчастным. Ей очень хотелось знать, что скажет Меций, и она старалась не отходить от мужа. Позади них стоял Плавтиан, также желавший выяснить подробности неудавшегося убийства Альбина. Его присутствие злило Юлию сверх всякой меры, но она не знала, под каким предлогом можно отделаться от префекта претория, назначенного ее супругом.

– Итак, Альбин не проглотил ни одного отравленного куска? – спросил Север.

– Нет… сиятельный… – запинаясь, проговорил Меций, превозмогая боль, терзавшую его изнутри. – Его супруга… Салинатрикс… вмешалась… она каким-то образом поняла, что его хотят отравить… Кухонный раб, которого я подкупил… пришел в сильное волнение, вспотел и выдал себя… и… супруга Альбина… насторожилась…

– Салинатрикс, – сквозь зубы произнесла Юлия.

А ее супруг задал новый вопрос:

– Как ты вырвался? Я не представляю себе.

– Да, это странно, – вставил Плавтиан, не ожидавший, что Меций возвратится.

Тот повернулся и лег на спину, не отрывая ладоней от живота.

– Я понял, что супруга Альбина велит… казнить меня… прямо там… в триклинии… но увидел, что пробователю стало плохо… этого не могло быть, ведь яд действует через два дня… я притворился, что он начал меня убивать… Видя, как я извиваюсь от мнимой боли, супруга Альбина… решила дать мне умереть медленно…

Юлия, Север, Гален и Плавтиан внимательно слушали его.

– Тогда… – продолжил Меций. Его голос то и дело прерывался судорогами – такими же, что терзали его живот. – Меня оставили в палатке, охраняемой двумя легионерами… я вызвал рвоту… чтобы извергнуть побольше яда… Но все равно я знал, что обречен страдать так, как страдаю сейчас, или умереть через день-другой…

– Через два дня, – уточнил Гален, не любивший, когда его расчеты подвергали сомнению.

– Через два… – повторил больной. – Но я был полон сил. А с наступлением ночи принялся выть от боли, опять же мнимой, вошли стражники… уверенные, что это предсмертные муки… Я кинулся на них, выхватил у одного солдата меч и прикончил обоих, прежде чем они успели поднять тревогу… Незаметно прокравшись в темноте, я нашел коня и скакал до первой военной заставы… Там я представился как гонец, посланный Альбином к сиятельному Северу, и мне дали новых лошадей. На второй день начались эти боли, которые уже не отпускали меня…

Плавтиан покрутил головой в знак отрицания.

– Как узнать, не лжешь ли ты, не прикидываешься ли? – набросился на Меция префект претория. – Вдруг ты перешел на сторону врага и корчишься от несуществующих болей, чтобы разжалобить императора Севера? Он будет считать, что ты предан ему, а ты тем временем попытаешься проткнуть его кинжалом или отравить, как согласился отравить Альбина.

– Он не прикидывается, он и вправду болен, – решительно возразил Гален. – Крики могут быть сколь угодно притворными, но пот, жар, желудочные спазмы… все это неподдельно. Именно так действует составленный мной яд. Меций поглотил его в большом количестве. На чьей он стороне? Не знаю. Но его страдания подлинны.

Повисло неловкое молчание.

– Думаю, этот человек доказал свою верность, возвратившись и поведав нам о случившемся, – объявила Юлия, вступаясь за посланца. – Супруг мой, отплатить ему сомнениями будет несправедливо. Если он поправится, пошли его в сражение, пусть война покажет, чего он стоит.

Север кивнул.

Плавтиан хранил молчание. Ему не хотелось, чтобы у императора появился новый доверенный человек. Плавтиану и так приходилось соперничать с Летом, Цилоном, даже с Алексианом. Еще один приближенный Севера – это уж слишком. Сверх того, он питал неприязнь к Мецию.

– Да, война решит многое, – согласился Север. – Посмотрим, из какого теста он сделан.

– Если он не скончается от яда, – заметил Гален.

Не сказав больше ни слова, Север покинул валетудинарий. Юлия и Плавтиан последовали за ним.

– Замысел обернулся против нас, – заговорил префект претория. – Ты не должен был давать согласия на эти… происки.

Септимий остановился. Слова Плавтиана прозвучали слишком уж неприятно. Не стоило так откровенно подчеркивать постигший их оглушительный провал.

– Я хочу сказать, сиятельный, – продолжил Плавтиан спокойнее и употребляя уважительное обращение, подобающее при разговоре с повелителем, – что Альбин теперь вложит в борьбу с императором еще больше ярости и гнева.

– Он уже бросил против меня три британских легиона, Седьмой легион «Близнецы» из Испании, когорты, набранные в Лугдуне, и неизвестно сколько галлов, которых привлек на свою сторону. Куда уж больше ярости и гнева? Как по-твоему, выдающийся муж?

Север также обратился к префекту претория подобающим образом, в голосе его ясно звучал гнев: не только из-за неудачной попытки покончить с врагом и избежать новой войны, но и из-за того, что Плавтиан, можно сказать, утер ему нос.

Император и начальник преторианцев обменялись жгучими взглядами. Так они стояли несколько мгновений. Юлия смотрела на них. Между императором и вторым лицом в империи явно обозначились разногласия. В любое другое время она бы этому обрадовалась, так как по-прежнему недолюбливала Плавтиана, но в эти дни внутренний раскол был совсем некстати. Не сейчас, когда Альбин, живой и в добром здравии, идет на них со многими легионами. Возможно, как предупредил Плавтиан, Альбин пришел в ярость и жаждет мщения. Эти настроения в нем поддерживает Салинатрикс, безумная и до крайности злопамятная. Ни Север, ни Плавтиан не замечали этого обстоятельства, для Юлии же оно было ключом ко всему. И в конце концов, именно Салинатрикс не дала убить Альбина.

– Гнев нашего врага, – сказала Юлия, встав между мужем и префектом претория, – может обратиться против него самого. В своем ослеплении он начнет совершать ошибки, и мой супруг, выдающийся муж, воспользуется этими ошибками на поле боя.

Плавтиан покачал головой, но не осмелился ничего сказать: это выглядело бы как сомнение в полководческом даровании Севера. Похоже, император не потерпел бы нового выпада.

– Возможно, императрица права, – заговорил Север, пользуясь воцарившимся молчанием. – Время покажет. Теперь же, Плавтиан, если ты хочешь принести пользу, перестань оплакивать неудачу, отправляйся в Рим и сделай так, чтобы Сенат объявил мятежного наместника Британии врагом народа. Я хочу уничтожить его на поле боя в полном соответствии с законом. Вырви у сенаторов согласие любой ценой. И приглядывай за теми, кто готов переметнуться к Альбину. Мне нужны имена. За работу! Я же, со своей стороны, постараюсь сделать все, чтобы его продвижение в Галлии не напоминало триумфальное шествие. Мои указания ясны?

– Да, сиятельный, – ответил Плавтиан без всякого воодушевления. По-военному попрощавшись с императором, он развернулся и покинул царственную чету. Супруги остались одни.

Север вздохнул и опустил глаза. Спорить с Плавтианом всегда было утомительно и неприятно.

– Мы победим, – сказала Юлия, беря его за руку.

Он посмотрел ей в глаза. Во взгляде Юлии ясно читалось: «Победа».

Император слегка улыбнулся.

– Мы победим. Так и будет, клянусь всеми богами, – заключил он.

Искусный полководец, умелый властитель, отважный боец и превосходный любовник, он, однако, не обладал достаточной проницательностью, чтобы как следует улавливать самые потаенные мысли своей молодой супруги. А она скрывала их, идя бок о бок с мужем и нежно лаская обнимавшую ее мускулистую руку. Выражая на словах уверенность в победе, Юлия в глубине души – впервые за все время – усомнилась в том, что сможет привести в исполнение свой великий замысел: разбить Альбина и сделать так, чтобы Север остался единственным императором, а затем передать власть своим сыновьям. Чего-то недоставало. Но колесо Фортуны уже завертелось, никто не мог остановить его – и, несмотря на неудачную попытку покончить с Альбином, сама Юлия не желала его останавливать.

Ключом ко всему была Салинатрикс. Случившееся показало это отчетливо. Ни Север, ни Плавтиан не брали ее в расчет. Но Юлия понимала, как важно ее уничтожить. Надо было опередить Салинатрикс. Как – Юлия не знала, и это вызывало у нее неимоверную досаду. Обычно она хорошо понимала, как следует действовать сегодня, завтра, послезавтра. Сейчас следовало успокоиться. Гнев мог привести в замешательство Альбина, но не Салинатрикс. Она, Юлия Домна, должна превзойти ее в сообразительности, хитрости и, главное, в беспощадности. Новая ошибка была бы слишком большой роскошью. С Альбином еще ладно, с Салинатрикс – нет. Хуже всего было то, что ее уже несколько недель преследовало одно и то же чувство: она что-то упускает.

– Я поговорю с Летом и другими высшими начальниками, – сказал Север. Казалось, слова мужа ворвались в ее мысли откуда-то издалека. – Надо понять, сколько войск мы имеем в наличии. И послать гонцов к Вирию Лупу, чтобы он бросил против Альбина свои легионы и перехватил его, двинувшись с Рена на юг. Он хочет войны – что ж, он ее получит. Сперва он столкнется с ренским войском, а если этого окажется недостаточно – с моими данубийскими легионами. Мы победим, Юлия. Все будет, как ты говоришь.

Север запечатлел на ее устах страстный, мужественный поцелуй, и они расстались у входа претория. Наверное, стоило пойти с ним в спальную палатку и отдохнуть. Но Юлии хотелось кое-что проверить. Она без колебаний вошла в преторий. Ей даже не пришлось самой касаться занавесей: легионеры при виде императрицы поспешно их раздвинули.

Медленно пройдя по преторию, она остановилась у стола в центре. Там, как обычно, была расстелена карта Римской империи, за которую они боролись так ожесточенно, – империи, простиравшейся от Каледонии до ее родной Сирии, от Данубия и Рена до африканских песков. Рен… Она остановила взгляд на синей линии, обозначавшей великую германскую реку. Вдоль нее, до самого моря, виднелись значки – места расположения пограничных легионов, размещенных в Верхней и Нижней Германии. Уже в Византии ей стало понятно, что исход борьбы, возможно, будет зависеть от них. Но ведь Вирий Луп объявил о свой верности Северу. Здесь не должно было встретиться никаких трудностей… и все же чутье заставляло разглядывать синюю линию, снова и снова. За многие годы она привыкла доверять своему чутью. Покончить с Альбином не удалось, война шла своим чередом, как и ее мысли: Септимий бросит ренские легионы против Альбина. Что случится, когда Луп и Альбин столкнутся друг с другом на поле сражения?

Юлия вышла из претория. Охранявшие ее солдаты ждали, что императрица удалится в свою палатку, но она, к их удивлению, вновь направилась в сторону валетудинария. Там она отыскала комнату, в которой выздоравливал Квинт Меций. Обернувшись, Юлия знаком велела преторианцам подождать снаружи. Затем вошла и села на табурет у кровати.

Меций увидел чьи-то очертания в тусклом свете масляных ламп, горевших в коридоре, широко открыл глаза – и увидел прелестное лицо императрицы, словно он был моряком, а она – сиреной, собиравшейся его зачаровать.

– Ты должен поправиться, – властно сказала Юлия.

– Да, моя госпожа… сиятельная, – ответил Меций, смущенный ее посещением и не знавший толком, как обращаются к супруге императора.

Она улыбнулась – и помещение будто осветилось.

– Я говорила с тобой резко, а ты все еще болен, – продолжила Юлия уже мягче, на грани обольщения, однако грань эту не переступая. – Я хотела сказать, что моему мужу понадобятся все преданные люди, которых он сможет собрать. И желала бы, чтобы он мог рассчитывать на тебя.

– Кажется, боль уходит, сиятельная.

– Хорошая новость, – снова улыбнулась она и поднялась. – Теперь тебе нужно отдохнуть.

– Да, сиятельная.

Она повернулась и вышла, поняв, что и ей нужно немного покоя и уединения. В своей палатке она собиралась поразмышлять о множестве вещей.

Квинт Меций лежал на боку с открытыми глазами, сознавая, что он околдован, что он не сможет испытывать ни к одной женщине в мире тех чувств, что пробудил в нем этот короткий разговор. Он закрыл глаза, мудро решив: лучше всего думать, что этот разговор был всего лишь сном. Прекрасным сном.

Атеней Адриана, Рим Зима 196–197 г.

Сенат собрался вновь – в Атенее, воздвигнутом Адрианом. На заседание должны были явиться все и, как не раз случалось в недавнем прошлом, преторианцы под началом Плавтиана, правой руки Севера в Риме, стали обходить дома сенаторов, требуя от них направиться в Атеней. Только старику Клавдию Помпеяну, по личному распоряжению Севера, разрешили остаться на загородной вилле, из уважения к его возрасту и, как считалось, слабому здоровью. Север восхищался человеком, который трижды отклонял предложение стать императором, отказав сначала Марку Аврелию, затем сенаторам, вознамерившимся поставить его вместо убитого Коммода, и, наконец, продажному Юлиану. В последнее время Рим видел многих самопровозглашенных императоров – Нигера, Альбина и самого Севера; Помпеян же решил не участвовать в борьбе за верховную власть.

Все это, однако, мало трогало префекта претория, не понимавшего, почему Помпеян ведет себя так. Безумец, думал Плавтиан, или, хуже того, слабоумный. Так или иначе, в Сенате это древнее семейство, состоявшее в родстве с самим Марком Аврелием, должен был представлять сын Помпеяна, Аврелий. Плавтиан удовлетворился этим признаком покорности воле сиятельного Севера.

Он наблюдал за тем, как в Атеней входят Дион Кассий, Тит Флавий Сульпициан, Аврелий Помпеян и Гельвий Пертинакс, сын императора, убитого преторианцами всего три года назад. На повестке дня стоял один вопрос: объявить Клодия Альбина, наместника Британии, самопровозглашенного императора, врагом народа.

Голосование было открытым, Атеней заполнили преторианцы – новые гвардейцы, набранные Севером и возглавляемые Плавтианом. Как и следовало ожидать, Альбин единогласно был провозглашен врагом Римского государства. Никто не высказал возражений, никто не подал голоса «против».

– Собрание окончено! – объявил Плавтиан.

Сенаторы потянулись к выходу, шагая мимо префекта претория. Тот внимательно наблюдал за ними, точно силился прочесть их мысли. Плавтиан не был простаком и хорошо понимал: единодушие сенаторов не значит, что среди них нет – как предупреждал Север – противников этого решения, навязанного им.

– В наши дни сенаторы спорят не слишком горячо, – прошептал Дион Кассий, обращаясь к своему старому другу Сульпициану, когда оба были еще далеко от префекта претория.

– Да уж… – согласился тот, не сказав больше не слова: они приближались к Плавтиану. Сульпициан, давний приятель Альбина, чувствовал, как глава преторианцев пронзает его взглядом.

И действительно, Плавтиан внимательно следил за Сульпицианом, который, сам того не сознавая, склонил голову после поражения и покидал Атенеум с огорченным видом. Это насторожило префекта претория, но пока Плавтиан предпочитал смотреть и молчать.

Вилла Клавдия Помпеяна в десяти милях к югу от Рима Зима 196–197 г.

– Враг народа? – не раз и не два переспрашивал Клавдий Помпеян, выслушав рассказ Аврелия о последнем заседании Сената. – Что ж, следовало ожидать. Как еще должен был поступить Север? Альбин поднял вооруженный мятеж, десятки кораблей высадили его солдат в Галлии, на побережье Британского моря.

– Во всяком случае, отец, Альбину не занимать храбрости, – возразил сын. В его голосе сквозила неприязнь: почему, несмотря на все происходящее, pater familias так бездеятелен? – Во всяком случае, он делает хоть что-нибудь, стараясь не дать Северу стать пожизненным диктатором.

Настало долгое молчание. Клавдий Помпеян давно взял за обыкновение не объяснять и не оправдывать своих решений в разговоре с сыном. Тот, юный и горячий, заключил, в свою очередь, что отец – трус, и стыдился родства с ним.

– Известно ли, чью сторону принял наместник Нижней Германии?

– Судя по всему, Вирий Луп во всеуслышание объявил, что поддерживает Севера. Но может и перейти в стан Альбина. Отец, ты даже не представляешь, сколько людей готовы выступить против Севера.

Клавдий Помпеян слабо улыбнулся:

– Мне кажется, тому, кто распоряжается ренскими легионами, будет нелегко перекинуться в другой лагерь. Я называю Лупа «наместником», кем он в сущности и является, но официально это легат-пропретор: по сути, – посланник императора, действующий как претор. Это означает, что узы, связывающие его с Севером, единственным императором, которого признал Сенат, очень и очень крепки. Он хранит верность именно этому императору. Взбунтоваться против него – преступление, которого Север не простит никогда.

– В наше время, отец, не до официальных названий.

– Здесь ты прав, сын мой. Главное – с кем будет Луп под конец войны, а не в ее начале.

Новое молчание.

– Я говорил с Сульпицианом, – возобновил беседу Аврелий. – Некоторые полагают, что Луп, как и ты, предпочтет держаться в стороне от схватки.

– Он не сможет, – отрезал Клавдий Помпеян.

– Да неужели? Забавно, отец: ты можешь заявлять, что не берешь ничью сторону и три раза отказываться от императорского престола. Но отказываешь в этом праве наместнику Нижней Германии.

– Между нами есть большая разница, – заявил Клавдий Помпеян все так же решительно.

– Какая же, отец?

– Я не начальствую над легионами. А у него их два: Тридцатый Победоносный Ульпиев и Первый легион Минервы. Легаты двух легионов Верхней Германии посматривают на него и поступят так же, как он. Все ренские легионы давно составляют одно большое войско. Без сомнения, Коммод назначил Лупа по той причине, что он – посредственный военачальник и не имеет поддержки в Сенате. Но тот, кто повелевает четырьмя легионами, солдаты которых ждут его решения, не может позволить себе неучастия в военных действиях. Если он все же решится на такую игру, то потерпит неудачу. Может, он даже выживет… что в наши времена уже немало. Не знаю, насколько изворотлив этот Луп…

– Луп в любом случае пойдет за Альбином, – настаивал молодой Аврелий. – Это сказал мне Сульпициан, который переписывается с Альбином.

Клавдий Помпеян вздохнул. Не посоветовать ли сыну – в который уж раз! – держаться подальше от Сульпициана? Но он знал, что из этого ничего не выйдет, и промолчал. Вскоре сами обстоятельства, богиня Фортуна и остальные боги изрекут свой приговор. Сенатор чувствовал неимоверную усталость. Пожалуй, он не доживет до развязки этой трагедии. Так или иначе, он уже выбрал для себя победителя и решил поделиться своими соображениями. Может быть, его неистовый сын проявит больше осмотрительности в выборе друзей-сенаторов.

– Мне жаль разрушать твои надежды, мой мальчик, но, боюсь, Альбин не одержит верх в новой войне, которая надвигается на всех нас. Я совершенно убежден, что победа останется за Севером. У него есть тайное оружие, которого никто не замечает.

– Тайное оружие? – Впервые за все время разговора слова отца возбудили любопытство Аврелия – так загадочно они звучали. Возможно, старик поделится важными сведениями; он, Аврелий, сообщит их Сульпициану, а тот передаст все Альбину, и это поможет ему одолеть проклятого главу семейства Северов? – Что же это такое, отец, и почему его не принимают во внимание?

– Это Юлия. Правда, будет неверно говорить, что все так уж слепы и глухи. Поверженный Юлиан, помнится, был о супруге Севера того же мнения, что и я. Но он не сумел вовремя обезвредить ее, она бежала из Рима, и вот Юлиан мертв.

Аврелий сперва посмотрел на отца с изумлением, несколько раз мотнув головой, потом с разочарованием.

– Женщина? – презрительно бросил он.

– А почему бы и нет? При Клеопатре Египет был сильнейшей державой на всем побережье Внутреннего моря, и так продолжалось все ее царствование. Она знала, как поставить себе на службу самых могущественных римлян того времени: сначала Юлия Цезаря, затем Марка Антония.

Аврелий вновь принял презрительный вид:

– Даже если все так и было, отец, Клеопатра совершила ошибку: при Акции Октавиан разбил Марка Аврелия, и это ознаменовало конец ее власти.

– Ты прав. Юлия Домна не может позволить себе ошибки, иначе она не выживет в этом военном противостоянии. Она знает это и убеждена, что ее супруг поборет противника. Если бы мы были в Большом цирке, я бы поставил на ту же квадригу, что и Юлия.

Его сын опять покачал головой. Видимо, отец совсем потерял рассудок. Разговор казался пустым и никчемным.

– Отец, я считаю, что в твоих словах нет смысла, но скажи, отчего ты решил, что жена Севера так много значит?

– Однажды я говорил с ней, покидая Сенат. Юлия ждала супруга. Мы поприветствовали друг друга любезно, как подобает сенатору и супруге другого сенатора. Какое-то время мы шли вместе: Север, Юлия и я. Я заметил, что она не только невероятно красива, но и очень умна. Большинство знакомых с ней мужчин так не думают. Мой почтенный возраст и моя несклонность к плотским удовольствиям позволили мне наблюдать за ней более отстраненно, чем это свойственно мужчинам помоложе. Я увидел, что, помимо женского очарования, она обладает острой сообразительностью и безмерным честолюбием. Далее, она замужем за мужчиной, который любит ее, и в этом, мой мальчик, ключ ко всему. Давай-ка вспомним всех римских императоров. Скажи, знаешь ли ты хоть одного, который был бы искренне влюблен в свою супругу? Юлия и Север – единственные в своем роде. Это само по себе – источник силы, но еще оказывает неведомое нам воздействие на них… на нее.

Аврелий почти невольно втянулся в игру, предложенную отцом, хотя и считал ее почти детской забавой. Он машинально принялся перечислять вслух имена римских императоров:

– Август уважал Ливию…

– Уважал, бесспорно, но это не любовь, – перебил его отец. – Ливии к тому же было нужно лишь одно: чтобы Август провозгласил цезарем одного из двух сыновей от ее предыдущего брака, Тиберия, сделал его своим наследником. Север искренне любит Юлию Домну, а она – его. Такой царственной четы еще не было. А любовь, сын мой, – великая сила, способная в случае надобности уничтожить сразу несколько легионов.

– Но, отец, Тиберий был без ума от своей первой жены, Випсании Агриппины, – заметил Аврелий, обрадовавшись тому, что может опровергнуть рассуждения отца, не спускаясь далеко вниз по списку императоров.

– Ты сам сказал: «первой жены». Да, он очень любил ее, безумно любил. Но Август заставил Тиберия развестись с ней ради брака с Юлией Старшей, своей дочерью. К этому Тиберия подталкивала и его мать, ибо такой союз открывал дорогу к верховной власти. И с этого момента он перестал быть прежним Тиберием. Он не был императором, женатым на женщине, которую любил: ему навязали супругу. Я не признаю твоего довода. Но главное сейчас – то, что Север, нынешний император, единственный, которого утвердил покорный ему Сенат, женат на женщине, которую любит, причем эти чувства взаимны.

Аврелий посерьезнел, но тем не менее продолжил перечислять императоров. Их было немало. Если бы найти хоть одного, состоявшего с женой в таких же отношениях, как Север с Юлией! Тогда он опровергнет слова отца: этот случай перестанет быть единственным и неповторимым.

– Калигула… ах да, у него было несколько жен. Первая, как ее… Юния?

– Юния Клавдия, – уточнил его отец. – Умерла при родах до провозглашения Калигулы императором.

– Хорошо… – Аврелия охватили сомнения. – Я не помню остальных жен Калигулы.

– Вторая – Ливия Орестилла, тогда он уже стал императором. Первым ее мужем был Кальпурний Пизон. Калигула заставил его развестись с супругой ради забавы. Позже Калигула сам отверг ее. Это была не любовь, а лишь желание показать всем свое могущество, которое породил извращенный ум Калигулы. То же самое было с двумя его следующими женами, Лоллией Паулиной и Милонией Цезонией. Лоллию он отобрал у Регула, ее первого мужа, в знак того, что его власть безгранична, что он может жениться на ком угодно. Затем он бросил ее, так как ей не удавалось зачать ребенка, – сколько помню, через считаные месяцы. Не очень-то похоже на любовь, как мне кажется. Да, с Цезонией все было необычно – немолодая, непривлекательная женщина… Последняя прихоть окончательно поврежденного разума. Цезония участвовала в сладострастных, развратных играх, которые обожал император. Но и это не любовь, дитя мое. Она была в ужасе и подыгрывала ему. Похоть, безумие? Не знаю, но Калигула не подходит.

– У божественного Клавдия тоже было несколько жен…

Аврелий прервался, ибо снова не смог вспомнить имен. Однако его отец, который, несомненно, провел немало времени, изучая список императриц Рима, назвал каждую и рассказал об отношениях императора с ними:

– Верно. Да, у него также было четыре супруги, сын мой: от первых двух, Плавтии Ургуланиллы и Элии Петины, он отказался. Так что и там не было особой любви, правда? Его связь с Мессалиной, третьей женой, была очень бурной, в итоге она стала злоумышлять против него, что привело к его падению. И наконец, Агриппина, сестра Калигулы и мать Нерона, была с Клавдием только для того, чтобы сделать своего сына наследником, поставив его выше сына самого Клавдия, как Ливия сделала это с Августом и Тиберием. Видишь? Между императорами и императрицами не бывает взаимной любви. Никогда не было – до наших дней. Продолжим?

Вновь наступила тишина. Спор казался малосущественным, но Аврелию нравилось думать, что, если отец признает свою неправоту в этом вопросе, который он так хорошо изучил, согласится с тем, что горячая любовь между императором и императрицей не есть ключ к нынешней борьбе за власть, он, Аврелий, сможет добиться своего, решить главную для себя задачу: присоединиться к Сульпициану и тайно поддерживать Альбина, чтобы в конце концов свергнуть Севера.

Внезапно его лицо озарилось.

– Следующий в списке – Гальба, отец.

– Ты прав.

Аврелий возликовал:

– Гальба, отец, попросту обожал свою супругу Эмилию Лепиду. И когда она умерла молодой, не стал жениться снова.

– И в этом ты прав. Но в том-то и дело, что Лепида скончалась в юности, до провозглашения Гальбы императором. Все те несколько месяцев, что Гальба носил порфиру, он был вдовцом. Говорю тебе, не было еще царственных супругов, которые бы любили друг друга.

Аврелий замолк и опять погрузился в раздумья. За Гальбой был Отон, который тоже не продержался долго. На ком был женат Отон? Да, на Поппее Сабине. Но Отон отрекся от нее, потому что Нерон захотел жениться на ней, и дал согласие на этот брак. Плохой пример любви. Нерон, похоже, убил Поппею, и Отон облекся в порфиру, будучи вдовцом, как и Гальба. Не годится. Аврелий вздохнул. За Отоном пришел Вителлий. Но он не знал имени его жены… или жен.

– Вителлий? – вопросительно произнес он.

Его отец улыбнулся:

– Вителлий, сын мой, женился сперва на Петронии, о которой, надо сказать, я почти ничего не знаю, кроме того, что она умерла. Вителлий взял себе вторую жену, Галерию Фундану, ставшую императрицей, но обращался с ней чудовищно. Похоже, она была добродетельной женщиной, он же предался всевозможным излишествам. Обо всем этом есть у Тацита. Никакой любви, если мы говорим о Вителлии. Но пойдем дальше, если хочешь: Веспасиан, одержавший победу в гражданской войне, разразившейся после смерти Нерона. Он основал династию Флавиев, которая сменила династию Августов. Жена Веспасиана, Флавия Домитилла, также умерла до его восшествия на престол. Еще один вдовый принцепс. Веспасиана сменил его сын Тит, женатый на Аррецине Тертуле, но она скончалась, и император женился на Марции Фурнилле, с которой развелся, по-видимому, из-за участия ее родственников в заговоре против Нерона. Впоследствии Тит воспылал сильнейшей страстью к Беренике, но то была его сожительница, прекрасная царевна, родом с Востока, как и Юлия, только иудейка; в отличие от Севера, Тит так и не решился сделать ее своей супругой. Любопытно, мой мальчик, что Беренику также звали Юлией, Юлией Береникой. Но Север бросил вызов знати, найдя себе жену в Сирии, – многие в Риме считают ее чужеземкой, как Беренику или Клеопатру, в которую влюбились Цезарь и Марк Антоний. Тит же, напротив, изгнал свою Юлию Беренику, когда счел нужным вернуть себе расположение римского народа. Не думаю, что Север изгонит свою жену из Рима, даже если все плебеи в Большом цирке единодушно решат ее освистать. Скорее, прикажет новонабранной преторианской гвардии напасть на сброд, осмелившийся оскорбить его жену-сирийку. Как видишь, не так-то просто найти императора и императрицу, пребывающих у власти и любящих друг друга.

– Титу наследовал его брат, – напомнил Аврелий.

– Да, Домициан, память о котором было велено стереть. Как мы знаем, он жестоко обращался со своей женой Домицией Лонгиной, и та в отместку примкнула к заговорщикам, которые умертвили ее супруга.

– И тогда Сенат избрал Нерву…

– Который, подобно многим другим, взошел на престол зрелым мужем и к тому же вдовым. Поэтому он назначил наследником Траяна. Дальновидный шаг, но…

Клавдий Помпеян вздохнул, как человек, долго доказывающий то, что ему кажется более чем очевидным.

– Но… что?

– Но опять же, Траян не был влюблен в свою жену. Он уважал императрицу Плотину, возвел ее в сан августы и присвоил другие отличия, но это был брак, заключенный для того, чтобы избежать раскола между сенаторами от Галлии, родины Плотины, и от Бетики, родины Траяна. Ловкий ход отца Траяна, позволивший императору безраздельно распоряжаться в Сенате. Но всем известно, что сына Траяна, впоследствии обожествленного, в любви притягивали только мужчины, будь то актеры или чужестранные царевичи. Еще один великий император, не пылавший страстью к жене. Божественного Траяна сменил Адриан, тоже любитель мужчин, но, в отличие от него, не уважавший свою жену-императрицу. Он дурно обращался с Вибией Сабиной, унижал ее. Совсем не похоже на близкие отношения между Севером и Юлией.

– Божественный Антонин и Фаустина Старшая! – торжествующе воскликнул Аврелий. – Ты не можешь сказать, что их союз был неудачным. И это не был брак по расчету, как между Траяном и Плотиной: Антонин Пий боготворил свою жену. Это общеизвестно.

– Да, это правда, – согласился Клавдий Помпеян. – Это лучший пример из всех, рассмотренных нами, и единственный случай, который можно сравнить с нынешним. Но все равно они не сравнимы по длительности: божественный Антонин правил Римом двадцать три года, но Фаустина умерла через два года после начала его правления. Случится ли это с Юлией? Со дня провозглашения Севера императором в Карнунте прошло уже три года. Если Юлия умрет, то, конечно, перестанет оказывать влияние на Севера, как некогда Фаустина – на Антонина. Однако нам неизвестно, что будет дальше. А вдруг Юлия, напротив, переживет супруга? Еще один любопытный вопрос на будущее. Есть и еще одно большое различие между той и другой четой: у Антонина и Фаустины было два сына, но оба умерли еще детьми, только дочь достигла взрослых лет. Юлия также родила супругу двух малышей, и один уже провозглашен цезарем. Итак, она обеспечила мужу преемственность власти, даже если он сам не сознает, насколько это важно.

– Согласен, отец, различия есть. Но как насчет дочери божественного Антонина? Фаустина Младшая вышла за Марка Аврелия, одного из двух приемных сыновей великого Антонина. Ты же не станешь утверждать, что Марк Аврелий не любил свою жену? Она сопровождала его в походах.

– Ты прав. Она первой из императорских жен была возведена в достоинство матери лагерей – именно по той причине, что всюду следовала за супругом. Но неясно, любила ли она Марка Аврелия так же сильно, как он – ее. Фаустина была склонна к проискам; Юлия, готов это признать, – тоже, но очень многие задаются вопросом о том, хранила ли Фаустина верность супругу. Как ты прекрасно знаешь, безумный Коммод, вполне вероятно, стал плодом связи Фаустины не с властителем, а с неким гладиатором. Немало людей думает, что именно так и было. И я, помня о том, как злосчастный Коммод в своем помешательстве изображал гладиатора в амфитеатре Флавиев, склонен считать это правдой, а не ложью. Что же до Юлии, никто не видел, чтобы она бросала страстные взгляды на кого-нибудь, кроме Севера. И затем, в эти три года, что прошли после объявления Севера императором, она стала матерью лагерей, притом что до меня ни дошло ни одного слуха о ее неверности. Есть и другие различия. Фаустина Младшая принялась строить козни против своего супруга, самого Марка Аврелия, когда он слег во время одного из походов. Она потом оправдывалась, что искала поддержки у Авидия, наместника Египта, поскольку Коммод, наследник, был еще очень юн, достигнув всего лишь тринадцати лет, а я, как ей казалось, мог притязать на престол. Забавно, ты не находишь? И ты, сын, всю свою жизнь обвинял меня в том, что я не стремлюсь к верховной власти. Я трижды отказывался от императорской тоги. Действительно ли Фаустина Младшая страшилась меня, или это был предлог для захвата верховной власти на тот случай, если ее супруг не выкарабкается? Следует признать, что в истории Фаустины Младшей и Марка Аврелия есть много неясного. Мы твердо знаем лишь то, что он простил ее, обожествил и упокоил в громадном Адриановом мавзолее вместе с другими видными членами династии. Но я бы не стал говорить о взаимной любви, одинаково сильной с обеих сторон. А у Севера с Юлией все именно так.

Снова повисло молчание.

Осталась лишь одна императрица, но, когда очередь дошла до нее, молодой Аврелий не произнес ни слова.

– А теперь, конечно же, твоя мать, – тихо проговорил Помпеян. Разговор принимал непростой оборот.

– Моя мать, да, – повторил Аврелий, тоже понизив голос до шепота. – Дочь Марка Аврелия и Фаустины Младшей.

– Да. Луцилла вышла замуж за Луция Вера, соправителя Марка Аврелия, второго приемного сына Антонина. Но твоя мать вступила в этот брак еще ребенком, тринадцатилетней. Она сделала все, что от нее требовалось, произведя на свет детей, хотя не все они остались в живых. Но она не отправилась с мужем в долгий парфянский поход. И снова это был брак по расчету. После смерти Вера та, что должна была стать твоей матерью, вышла замуж за меня. И тогда родился ты. – Помпеян надолго прервался, сын тоже ничего не говорил. – Я не хочу отзываться плохо о твоей матери. Не сейчас. Но, возвращаясь к предмету нашей беседы, скажу лишь, что Луцилла и любовь были несовместимы друг с другом. Остановимся на этом. Твоя мать была сестрой Коммода, ей пришлось всячески изворачиваться, чтобы выжить. Но, как ты знаешь, брат обрек ее на смерть, а я не смог этому помешать. В твоих жилах течет кровь божественного Марка Аврелия. Я понимаю твое нетерпение. Ты считаешь, что наша семья может законно притязать на престол. Но повторю еще раз: это путь в никуда, и большинство избравших его погибают.

Сын молчал. Клавдий знал, что в этот миг Аврелий думает не об отказе от императорской тоги, а о другом его поступке, который сын всегда порицал. Настало время объясниться, выложить все начистоту.

– Знаю, ты думаешь, что я должен был защитить твою мать от Коммода, – продолжил Помпеян голосом человека, делающего самое тяжкое признание в жизни, – и считаешь меня трусом за то, что я этого не сделал. Пора тебе узнать причину моего бездействия: твоя собственная мать просила меня не вступаться за нее перед ее братом, императором Коммодом. «Если ты не станешь меня защищать, он оставит тебя и нашего сына в покое; если ты вмешаешься, он убьет нас всех, и ребенка тоже. Не делай ничего. Повинуйся мне не ради меня, а ради нашего сына. Молчи. Всегда спасай и защищай Аврелия». Так сказала твоя мать, так я и поступил. И поступил правильно. Именно для того, чтобы защитить тебя, я трижды отказывался от императорской тоги. Я всегда говорил «нет». И каждый отказ, даже если тебе это не по нраву, сохранял жизнь не мне, а тебе. А главное, каждый раз, когда я говорил «нет», я держал слово, данное твоей матери. Пусть я трус, но я держу свое слово.

– Так сказала моя мать? – спросил Аврелий.

– Так и сказала.

– Почему ты не открыл мне этого раньше?

– Это самый продолжительный наш разговор после ее смерти. Ты ведь всегда слушал меня с неохотой.

Сын кивнул, но потом мотнул головой:

– Возможно, ты был прав, не согласившись стать цезарем при жизни Коммода, но все же, думаю, тебе не стоило отказывать Сенату и Юлиану.

Теперь головой покачал уже Клавдий Помпеян. Итак, сын простил ему один отказ, но не остальные два. Он решил вернуться к тому, с чего начиналась их беседа.

– Как бы то ни было, ты видишь, что ни один союз между императорами и их женами не был так крепок, так пронизан взаимным пылом, как брак между Севером и Юлией. Последняя императрица в нашем списке – Бруттия Криспина, жена Коммода. Как ты хорошо помнишь, она жила в постоянном страхе и злоумышляла против супруга, надеясь защитить себя, а когда все обнаружилось, была изгнана и, наконец, казнена. Рассмотрим также отношения между Альбином и его супругой Салинатрикс, ведь он объявил себя императором, а ее – августой. Общеизвестно, что он женился на ней из-за денег, они терпят друг друга и действуют заодно, стараясь осуществить свои многочисленные честолюбивые помыслы. Но я уверен, что они не провели ни одной ночи в страстных объятиях. Север же, несомненно, возлежит со своей женой, и они, по всей вероятности, безумно наслаждаются друг другом. Перед нами – императорская чета. И никто не берет это в расчет. Вот что привлекло мое внимание. Юлию и нынешнего римского императора связывает нечто особое, прочное, невиданное ранее. Впервые за несколько веков мы оказываемся в неведомых краях.

– Я вижу, – вставил наконец Аврелий, – что Юлия нравится тебе, потому что она тоже родом из Сирии.

Помпеян улыбнулся.

– Может быть, – согласился он. – Так или иначе, над Юлией, при всем ее уме, сгущаются тучи.

– Расскажи об этом, отец.

– Я так и думал, что тебе будет любопытно.

Аврелий продолжал настаивать, но Помпеян не говорил ни слова.

– Какие же тучи могут собраться над Юлией Домной, отец?

Он по-прежнему надеялся заполучить сведения, которые можно было бы передать Сульпициану и через него – Альбину, чтобы навсегда избавиться от Севера и его жены.

– Если власть ослепит ее, она станет требовать от супруга гораздо больше, чем тот может ей дать.

– Она уже попросила у него империю. Чего уж больше, отец? – возразил Аврелий, поняв, что не выудит из старика ничего полезного для себя.

– Для тебя и меня – ничего, для Альбина и Севера – тоже. Но, сын мой, кто может проникнуть в помыслы женщины?

– Ты почти всегда говоришь загадками, отец. И я все еще не вижу, какая опасность грозит Северу с Юлией. Разве что легионы Альбина, которые двигаются по Галлии…

– Да, есть то, что может погубить обоих, Севера и его супругу. Однажды днем или, скорее, однажды ночью она попросит у него нечто большее, чем империя, то, чего не представляем себе ни ты, ни я. И Север сделает то, что сделал бы всякий влюбленный.

– Что же?

– Он постарается дать своей возлюбленной то, что она просит. И это будет концом для них. Когда Юлия выйдет за пределы разумного или, лучше сказать, за пределы воображаемого.

– Нелепые предположения, отец!

Аврелия начал утомлять этот долгий разговор.

– Может, и так…

Клавдий Помпеян опустил глаза, размышляя над тем, что́ может попросить Юлия после того, как получит империю.

Императорский дворец, Рим Зима 196–197 г.

Плавтиан с тем же успехом мог устроить это собрание в казармах преторианцев. Это было бы уместнее, ведь он занимал должность префекта претория. Но он нередко встречался с преторианскими начальниками, сенаторами и префектами города в главном приемном зале императорского дворца.

– Пусть все видят, что здесь, в Риме, сидит представитель императора Севера, – объяснял он, когда улавливал во взгляде собеседника непонимание или сомнение.

Конечно же, Плавтиан не садился на императорский трон. Нет, его подмывало, и в глубине души он считал, что ему бы сошло с рук и такое. В конце концов, он был правой рукой Севера в Риме, а значит, мог занять этот трон на короткое время. Но он опасался, что слухи дойдут до Севера и старый друг, как бы это сказать, поймет его неправильно. И, что хуже, его неправильно поймет Юлия.

Юлия.

Плавтиан сглотнул слюну, точно ощутил неприятный вкус во рту. Юлия постоянно отравляла разум императора, его друга с детских лет. Этот союз был ошибкой с самого начала. Раньше он считал, что речь идет о простом капризе Севера: ему было около сорока, ей не исполнилось и двадцати. И вдобавок Юлия была прекрасна собою… если, конечно, вам нравились стройные, очень смуглые, длинноволосые женщины с небольшой грудью. Да, она была красива, очень красива. Знай он, что Юлия получит такое безграничное влияние на Севера, он яростно сопротивлялся бы этому браку. Но теперь было поздно.

Он вздохнул.

Устремил взгляд на пустой трон.

Огляделся.

В зале не было никого. Преторианцы, неукоснительно выполняя приказ префекта, ждали его у входа в зал. Почему бы не сейчас?

Гай Фульвий Плавтиан медленно взошел по ступеням императорского трона, остановился, затем повернулся и уселся на эту грандиозную кафедру.

Сидеть было неудобно.

Безмолвное послание, передаваемое троном, не доходило до него. Он знал лишь одно: с высоты этого кресла все кажется таким крошечным, послушным и приятным.

Он улыбнулся.

Послышались шаги.

Плавтиан тут же вскочил и сбежал по ступеням. В зал вошел человек, которому он назначил встречу: старый Аквилий Феликс, согнувшийся под тяжестью лет и невидимым, но крайне обременительным грузом тайн.

Плавтиана стали грызть сомнения: видел ли бывший начальник фрументариев, как он встает с трона?

– Центурион сказал, что меня желает видеть префект претория, – сказал Аквилий, не поприветствовав его, не назвав всех титулов, которых требовало достоинство Плавтиана. – Потом прибавил, что встреча будет, как всегда, тайной. И вот я здесь.

Слово «здесь» было произнесено не без едкости, словно Аквилий Феликс указывал на неуместность таких свиданий в зале, отведенном для императорских приемов. Но Плавтиан решил не обращать внимания на вызов, звучавший в голосе бывшего начальника тайной стражи.

Север решил дать Аквилию Феликсу еще одну возможность, так как его сведения о тайных соглашениях Песценния Нигера с парфянским царем и другими восточными властителями оказались верными. Благодаря им Север смог как следует подготовить свой поход против поверженного ныне наместника Сирии. Более того, он восстановил Аквилия в должности: в конце концов, старик был единственным, кто знал всех тайных осведомителей в Риме и остальных частях империи. Можно было бы выведать у него все имена под пыткой, но Северу показалось, что гораздо проще заставить его работать на новую власть.

Плавтиан, со своей стороны, обращался к нему за услугами в мелких делах, связанных с управлением Римом, два или три раза. И снова оказалось, что Аквилий очень полезен. Теперь предстояло выяснить, сумеет ли он помочь им в большом начинании, сравнимом с борьбой против Нигера.

– Клодий Альбин, – кратко сказал Плавтиан.

Аквилий Феликс не очень понимал, чего от него хотят, и стал перечислять всем известные сведения, надеясь получить ясные указания.

– Клодий Альбин, наместник Британии, мятежник, самопровозглашенный император, – сказал глава фрументариев. – Пересекает Британское море, взяв с собой почти все войско. Собирается выступить против Севера.

– Все это мне известно, – ответил Плауциан не без презрения. – Я ожидал, что глава тайной стражи расскажет мне больше. Расскажет больше нам. Мне и императору Северу, который, помнится, сохранил тебе жизнь.

– Я благодарен ему за это. – Аквилий Феликс принялся расхаживать по обширному залу. – Альбин направляется в Лугдун, чтобы встретиться с Новием Руфом, легатом-пропретором Тарраконской Испании. Либо он засядет там и будет налаживать оборону, либо пойдет прямо на сиятельного Севера. Полагаю, все будет зависеть от того, что решит Вирий Луп, ведь он распоряжается четырьмя легионами, стоящими на Рене.

– Луп заверил императора Севера в своей преданности.

– Я это слышал.

В голосе Аквилия не было уверенности.

– Но ты сомневаешься. – (Аквилий ничего не ответил.) – Итак, ты не убежден в верности наместника Нижней Германии, – уточнил префект претория.

– Луп всегда вел себя независимо. Пока что мы слышали лишь его публичное заявление о том, что он поддерживает императора Севера. Это знают и император, и мятежник Альбин. И только это мы можем брать в расчет.

Плавтиан был не слишком удовлетворен этими словами.

– Вижу, ты не слишком осведомлен об Альбине и его союзах, если таковые есть. С Нигером все было совершенно по-другому.

– Я соберу все сведения, если потребуется. Мне лишь нужные точные распоряжения, – ответил Аквилий с некоторым неудовольствием.

Самодовольный префект претория не желал оценивать по достоинству его работу и способности, хотя его навыки пригождались, и не раз, предыдущим императорам. А то, что они не смогли воспользоваться полученными сведениями и теперь мертвы, – не его вина.

– Хорошо, клянусь Марсом. Ты хочешь точных распоряжений, и ты их получишь. Я подозреваю, что сенаторы замышляют заговор против Севера.

– Выдающийся муж хотел сказать: «Против сиятельного Севера»? – осмелился поправить его Аквилий.

– Да, именно это я и хотел сказать. Я признаю «сиятельным» только его. Если ты не станешь меня перебивать, я отдам тебе распоряжения. – (Аквилий Феликс вытянулся, отвесил легкий поклон и молча подождал распоряжений.) – Я хочу, чтобы ты читал переписку всех сенаторов, которые имеют сношения с Альбином. Я хочу знать, кто они, сколько их, что они задумали. Предупреждаю: их немало. Тебе придется следить за шестьюстами сенаторами. За работу! Ты хотел точных распоряжений? Вот они. Отныне я буду ждать от тебя подробных отчетов о проделанном. Никаких неясностей. Мне нужно полное имя каждого сенатора, поддерживающего Альбина: преномен, номен и когномен.

– Хорошо.

– Встреча закончена. Можешь идти.

Аквилий Феликс кивнул, повернулся, побрел по роскошному залу с высокими потолками и наконец оказался за дверью. Дворцовые сады, как всегда, кишели преторианцами. Он уже начал прикидывать, как будет действовать. Конечно, он и не думал следить за шестьюстами сенаторами: у него не хватило бы осведомителей, чтобы надзирать за целым войском patres conscripti. Все было намного проще: требовалось лишь перехватывать письма, посылаемые и получаемые Клодием Альбином. Это была посильная задача. Все, что напишет Альбин, начиная с этой минуты, попадет к императору Северу. А он, Аквилий Феликс, сохранит свою должность. И жизнь. В прошлом он спасся благодаря тому, что сообщил о союзе Нигера с парфянами. Сейчас он сохранит себе жизнь, получив сведения о том, кто из сенаторов приятельствует с Альбином. Аквилий Феликс улыбнулся. Да, он стар, но у него есть свои маленькие радости: доброе вино, красивая юная рабыня, обнажающая свое тело, и возбуждение оттого, что он владеет знанием, которое недоступно остальным.

Императорская ложа Большого цирка, Рим Зима 196–197 г.

Юлия смотрела на собравшихся. В Большом цирке не осталось свободных мест – она видела такое всего раз или два в жизни. Она не раз приходила сюда, чтобы посмотреть на состязания колесниц, но в этот день, казалось, народ до отказа заполнил огромное пространство. И все же преторианцы пропускали на арену все новых и новых людей. Чем больше, тем лучше, сказал император Север. Сколько же народу здесь собралось? Двести пятьдесят тысяч? Триста? Трудно сказать. Юлия посмотрела на супруга, стоявшего посередине пульвинара, места, отведенного для императорского семейства, и вытянувшего правую руку в знак приветствия. Рядом в новенькой, сверкающей мужской тоге стоял юный Бассиан Антонин – он тоже приветствовал публику. Народ то и дело испускал хвалебные возгласы: перед ним были Император Цезарь Август и его наследник-цезарь, только что получивший новый титул – princeps iuventutis. Это еще больше возвышало его по сравнению с Альбином – но тот, поднявший открытый мятеж, уже был объявлен врагом народа.

Юлия наблюдала за всем этим с полным удовлетворением. Помимо прочего, ее супруг принял мудрое решение: нанять ради такого случая лучших в империи возничих, не считаясь с расходами.

Римляне, конечно же, были на седьмом небе: они уже привязались к новому императору, несмотря на распри внутри государства и происки сенаторов. Север, сильный вождь, держал границы империи в неприкосновенности, подобно Марку Аврелию, устраивал развлечения, подобно Коммоду, постоянно, без задержек раздавал зерно и хлеб, так же, как недавно делал Пертинакс. Чего еще хотеть? Свободы?..

Первое состязание началось. Похоже, никого из собравшихся не заботили высокие соображения умственного или нравственного свойства – и даже второстепенные, но не совсем малозначительные вопросы, такие, как появление Бассиана Антонина, нового «предводителя молодежи», в мужской тоге, хотя ему было только девять лет: слишком рано для одежды, которую носят взрослые римляне.

Юлия улыбнулась. Она сделала главное – показала всем, что ее первенец Антонин здесь и готов в случае надобности занять место отца. Теперь она испытывала даже не удовлетворение, а настоящее блаженство. Но тут же обнаружились два источника беспокойства, которые грозили разорвать безупречно задуманную цепочку событий, призванных доставить ее семейству полную власть в Риме. Во-первых, Гета смотрел на старшего брата с некоторой завистью, зародившейся еще в Виминации, когда Бассиана представили легионерам, и усилившейся теперь, когда на цезаря смотрел весь народ – младший за это время не получил ни одного титула. Во-вторых, в ложу прибыл императорский гонец, который отыскал Плавтиана и что-то зашептал ему на ухо.

Юлия понимала, что должна вмешаться и там и там. Но тут к ней подошла Меса:

– Скажи, все это и вправду так необходимо?

– О чем ты говоришь? – спросила Юлия, неотрывно глядя на старшего сына, которого приветствовали как цезаря и предводителя молодежи:

– Цезарь, Цезарь, Цезарь!

При этом она не теряла из виду насупившегося Гету и Плавтиана с гонцом, которые продолжали что-то обсуждать. Долгие разговоры всегда были предвестниками дурных новостей. В случае победы приходило краткое известие: враг разбит. Продолжительная беседа означала извинения и объяснения, которые сопровождают неудачу. Ее супруг двинул ренские легионы под началом наместника Вирия Лупа, чтобы сдержать продвижение Альбина в Галлии. Чем же закончилась битва?

Меса, видя, что сестра не отвечает, не унималась:

– Разве надо было назначать Бассиана цезарем, наследником – совершать этот выпад против Альбина и вызывать новую войну?

– Никто не совершал выпада. – Юлия наконец повернулась к сестре. – Ты ошибаешься.

– Ошибаюсь? – В голосе Месы звучало открытое недоверие. – Но именно так это воспринял Альбин, который взбунтовался и объявил себя императором. Или я не права?

– Да, Альбин воспринял это так, соглашусь с тобой. Но назначение Антонина цезарем не есть выпад.

– Неужели? Тогда скажи, что же это такое.

Юлия устремила на нее пристальный взгляд, прежде чем ответить. Ее всегда изумляло, почему другие не видят того, что для нее совершенно ясно.

– Назначение Антонина – это самозащита, сестра.

– Теперь уже я ничего не понимаю.

– Меса, нас в этом городе ненавидят. Не обольщайся приветственными криками. А может, народ искренне ликует, но сенаторы все равно ненавидят нас, чужестранок. Тебя и меня. Мы родом с Востока, и, хотя я замужем за одним из них, меня не считают своей. Меня ненавидят, как ненавидели Клеопатру и затем Беренику, возлюбленную Тита. Рано или поздно Клодий Альбин, поддерживаемый большинством сенаторов, поднял бы мятеж, несмотря ни на что. Но, имея Антонина цезарем, мы смогли добиться объявления Альбина врагом народа в Сенате. Теперь Септимий имеет полное право с ним разделаться.

– Не верю, что Альбин, как ты говоришь, восстал бы против Севера, – возразила Меса, которую не убеждали доводы сестры.

– Непременно восстал бы. И дело не в Альбине, а в его жене Салинатрикс. Меса, ты не видела, как она смотрела на меня в амфитеатре Флавиев несколько лет назад, еще в царствование Коммода. Она желала смерти мне и всем нам – и не остановилась бы, пока не добилась бы своего. Но я сделала свой ход первой, и это дало нам преимущество.

– Мне казалось, его сделал Север…

– Именно это я и хотела сказать. Септимий начал действовать раньше Альбина и получил превосходство в этом противостоянии.

Обе помолчали, слушая, как народ безудержно чествует Антонина, новоназначенного юного цезаря.

– Да, пожалуй, ты права насчет Салинатрикс, – согласилась Меса. – Она смертельно ненавидит нас с тобой и, наверное, ежедневно льет Альбину в уши яд, настраивая его против Септимия и нас.

– Будь уверена.

– А сможет ли Север одолеть Альбина?.. Я имею в виду, на поле боя.

– Он сомневается в своих силах, но это хорошо – нельзя недооценивать противника. Я слепо полагаюсь на своего мужа. Он великий полководец и разгромит Альбина. Будет непросто, ибо наместник Британии также не лишен способностей, но Септимий победит. Я в этом убеждена.

– Даже несмотря на козни Салинатрикс? А справится ли он с кознями Салинатрикс?

Юлия посмотрела на своего старшего сына, которого народ приветствовал в очередной раз, и улыбнулась:

– Происками этой потаскухи займусь я. Салинатрикс послала мне гнусную улыбку, полную презрения, я не забуду этого и не прощу. – Она вспомнила, как эта же самая Салинатрикс сорвала ее замысел убийства Альбина, но не стала ничего говорить сестре и делиться с ней сомнениями, которые породила эта неудача. – Не забуду и не прощу…

Плавтиан, выслушав гонца, направился к императору, чтобы сообщить известие ему. Юлия на миг нежно сжала руку сестры, как бы извиняясь, что вынуждена расстаться с ней, и тоже пошла к супругу. С ним уже говорил префект претория.

Рука Севера, как и прежде, была вытянута в знак приветствия. Рука юного Бассиана Антонина – тоже. Юлия изобразила притворную, но невероятно убедительную улыбку.

– Случилось то, чего мы опасались, – произнес Плавтиан и замолк, увидев подошедшую Юлию.

Но Север настаивал на продолжении разговора:

– Что именно произошло? Прошу тебя, рассказывай все начистоту.

Плавтиан кивнул и наконец пересказал послание, доставленное гонцом:

– Альбин нанес поражение Вирию Лупу, тот укрылся в Могонциаке[51], где подвергся осаде. Все остальное – оправдания по этому случаю.

Север все так же стоял с вытянутой рукой, но лицо его, как заметила Юлия, сделалось суровым, а потом мрачным. По крайней мере, он был готов и дальше выказывать решимость и силу.

– Хорошо, – сказал император. – Теперь дело за нами.

Он опустил руку, сын сделал то же самое. Впрочем, гонки уже начались, и собравшиеся переключили внимание на квадриги. Не стоило принуждать народ к выбору, кого приветствовать – императора или возничих. Настало время удалиться вглубь императорской ложи.

Плавтиан с Юлией последовали за ним. Юный цезарь Бассиан Антонин остался у края ложи, восхищаясь тем, как искусно правят возничие своими быстрыми квадригами. Его младший брат стоял чуть позади, в углу, тоже наблюдая за бегом колесниц, но без улыбки. Он был не в духе, и гонки его не интересовали.

Юлия вновь отметила про себя, что ее сыновья явились на состязания в совершенно разном настроении. Но времени размышлять об этом не было. Ее муж обратился к Плавтиану:

– Пусть Пакациан, который верен нам и знает горы Гельвеции, возьмет Второй Парфянский легион и запрет все альпийские перевалы. Ни в коем случае нельзя допустить, чтобы этот негодяй Альбин приблизился к Риму, перебравшись через хребты, и стал новым Ганнибалом. Я же соберу все паннонские и мезийские войска и, пройдя вдоль подножий гор, достигну Лугдуна, где Руф приготовляет для Альбина большой общий лагерь. Пошли гонца к Лупу, пусть он идет на Лугдун с севера. Чтобы соединиться с Руфом в ближайшие недели, Альбин будет вынужден снять осаду. Объединившись, легионы с Рена и Данубия одержат верх над британскими и испанскими силами при Лугдуне. Ты пойдешь на войну со мной, как и бо́льшая часть преторианцев, а также воины из моей личной охраны. Алексиан останется в Риме, чтобы держать Сенат и город в повиновении.

Плавтиан не стал спорить. Сказанное показалось ему разумным. Хороший замысел. Приложив кулак к груди, он повернулся и отправился передавать приказы императора.

Север остался наедине с Юлией. Приблизился раб с подносом, на котором стояли кубки с вином. Юлия взяла оба и, когда раб удалился, протянула один мужу.

– Народ не должен видеть, что известие, доставленное посыльным, тебя обеспокоило. И тем более этого не должны видеть сенатские крысы, которые сидят неподалеку и пожирают нас глазами.

Север повернулся. Сульпициан, окруженный единомышленниками – которые одновременно были сторонниками Альбина, хотя прямых доказательств и не было, – смотрели на них так же озабоченно, как они сами смотрели на публику.

– Хорошо. – Север взял протянутый кубок. – За что будем пить?

– За победу.

Каждый сделал по глотку. Юлия улыбалась непринужденно, ее супруг – с некоторой натянутостью. Но все же ему удалось принять беззаботный вид, что, без сомнения, должно было разозлить Сульпициана и его приятелей.

– Думаешь, им уже известно о поражении Лупа? – спросил Север.

– Не знаю. Но они могут прийти к такому заключению, глядя на наши печальные лица, согласись.

– Ты права. Как обычно.

И он улыбнулся, слегка успокоившись – то ли под действием вина, то ли зараженный уверенностью Юлии, как это случалось с ним всегда.

– Как обычно, – повторила она и посмотрела на раба, принесшего новый поднос с кубками.

Взяв из рук мужа полупустой сосуд, она поставила его вместе со своим на поднос и взяла две чаши, до краев наполненные соком Вакха.

Север отпил из своей.

– Полагаю, бессмысленно уговаривать тебя остаться в Риме.

– Нет, к этому ты меня не склонишь, сколько бы ни старался. Подумай хорошенько: ты берешь с собой Второй Парфянский легион и почти всех преторианцев. Здесь останется горстка верных людей – слишком мало, чтобы меня защитить. И если Сульпициан со своими прихвостнями поднимет мятеж, я могу оказаться заложницей друзей Альбина. Ты хочешь этого?

Север покачал головой:

– Ты же знаешь, что не хочу. – Он сделал небольшой глоток. – Все, что ты говоришь, в высшей степени разумно.

– Мы сделаем это, как делали все остальное, мой супруг, – вместе. И вместе победим.

Народ неистовствовал. На втором круге третьего заезда столкнулись две квадриги. Песок арены окрасился кровью. Все были в восторге.

– Кроме разгрома врагов, – произнес Север, – я хотел бы сделать вместе с тобой кое-что еще.

– Знаю. – Она выдала самую обольстительную улыбку, на какую была способна. – Этой ночью приходи в мою спальню, когда захочешь, и проси все, что захочешь. – Она наклонилась и прошептала ему на ухо: – Император владеет мной, император повелевает мной.

Отстранившись от него, она направилась к Гете: тот, по-прежнему хмурый, глядел в пол, не обращая внимания на гонки. Север остался стоять посреди императорской ложи, с кубком в руке, наблюдая за тем, как его прекрасная, стройная, молодая супруга шагает чувственной и одновременно властной поступью по мраморным плитам пульвинара. Его пожирало желание. Он собрался было сделать новый глоток, но остановился, подумав о последствиях. С возрастом Север понял, что вино несовместимо с наслаждениями определенного рода, а ему хотелось быть ночью во всеоружии.

Меж тем Юлия подошла к Гете:

– С тобой все хорошо?

– Да, мама.

В голосе мальчика, однако, слышалась горькая обида, и это расхождение между словами и его надутым видом казалось почти забавным. Юлия не стала смеяться – склонившись над младшим сыном, она тихо пообещала:

– Ты тоже будешь цезарем. Не только твой брат.

Глаза Геты загорелись.

– Правда?

– Конечно. Но сперва твой отец должен расправиться с мятежным Альбином. Тогда он объявит тебя цезарем, в империи будет один август и два цезаря… равные друг другу. Не все сразу.

– Да, мама, – ответил Гета, теперь уже с явным удовлетворением.

– Встань подле своего брата и смотри на эти удивительные гонки.

Мальчик побежал к краю ложи, где стоял Антонин; мальчик пожирал арену глазами. Только что произошло новое столкновение.

Юлия вздохнула – теперь уже с облегчением. Надо было не упускать из виду одного, другого, третьего… И ей все удавалось. Все? Она отпила вина из второго по счету кубка. Ночью ей не придется ни о чем беспокоиться: она просто ляжет и позволит Септимию делать что угодно. Ему нравилось, когда она лежит смирно, словно объятая страхом при виде его силы. Нет, она не боялась мужа, но охотно вовлекалась в игру, чтобы ему было хорошо. Септимий должен чувствовать себя самым сильным человеком в империи. И Юлия превосходно знала, как этого достичь.

Да, она управляла всем и, однако, была уверена, что от нее кое-что ускользает… а потому оставалась настороже.

По пути к Лугдуну Зима 196–197 г.

Сопровождая императора Севера, Юлия с сыновьями проехали через Пизы[52] и Геную и наконец прибыли в Сегуст[53] у южного подножия Альп, место сбора легионов из приданубийских провинций. С севера поступали неутешительные новости. Вирий Луп двинулся навстречу Альбину с чрезмерной поспешностью, и тот решил вступить с ним в бой до подхода войска Севера. В жестоком сражении при Тинурции[54], в каких-нибудь пятидесяти милях от Лугдуна, Луп снова был разбит и отступил.

– Я должен был это предвидеть! – восклицал Север в походном претории.

– Уже третье поражение подряд, – заметил Плавтиан. – Сперва при Колонии, затем при Августе Треверорум и вот теперь при Тинурции.

– Император умеет считать, – резко сказала Юлия.

Плавтиан метнул на нее яростный взгляд, но сдержался и ничего не ответил. Север, в свою очередь, сурово посмотрел на супругу. Юлия опустила глаза.

– Клянусь Юпитером! – прогремел император. – Так или иначе, это ничего не меняет. Пошли к Лупу нового гонца с приказом отойти и ждать дальнейших указаний. А мы будем двигаться с юга на север. Я сообщу ему, когда можно будет снова идти на Лугдун. Мы возьмем Альбина в клещи и покончим с его войском.

Легаты – Лет, Цилон и сам Плавтиан – знаками и кивками выразили свое согласие. Север поднял руку, и все вышли. Осталась одна Юлия, которая принялась медленно расхаживать вокруг стола с картами.

– Нет, это меняет все, – осмелилась возразить она.

Теперь, наедине с мужем, она могла открыто объявить, что ей не нравится замысел, который Север изложил Плавтиану.

– Что ты имеешь в виду? – не без досады спросил Север. – Я не желаю ломать голову над загадками. Если хочешь сказать что-нибудь, скажи сейчас и прямо.

– Хорошо. – Голос Юлии звучал так, словно она принимала вызов. – Плавтиан прав. Я в кои-то веки с ним соглашусь. Луп терпит уже третье поражение от Альбина. Происходит что-то непостижимое: ренское войско никогда не бывало повержено в приграничных сражениях, меж тем как британские легионы, да что там – даже данубийские неоднократно уступали натиску варварских народов. Силы, подвластные Лупу, безукоризненно защищали границы империи, а теперь выглядят жалко в битве с равным по силе противником, который прежде бывал побежден варварами. Очень странно.

– На что ты намекаешь, женщина? Называй все своими именами, если хочешь обвинить кого-нибудь.

– Измена, – без обиняков заявила Юлия. – Альбин подкупил Вирия Лупа. Только этим могут объясняться его неуспехи в боях с Альбином.

– У нас нет времени выяснять, так ли это. И даже если бы времени хватало, я не вижу способа это проверить. Нам нужны свидетели из окружения Лупа или чье-нибудь письмо.

– Да, ты прав. Но есть еще один выход.

Север шумно дышал. Было хорошо слышно, как он втягивает воздух носом и затем выдыхает.

– Что за выход? – наконец спросил император.

Юлия пошла к нему с другого конца стола и остановилась в паре шагов:

– Сделай так, чтобы наместник Германии не участвовал в главных событиях этой войны. Вели ему направиться на север, скажи, что предпочитаешь видеть его силы запасными или охраняющими берега Британского моря – на тот случай, если Альбин решит отступить туда из Лугдуна. – Юлия говорила очень быстро и, видимо, даже не думала об ином исходе, кроме победы ее супруга. – Луп прилюдно клялся в верности тебе, но, когда дело дошло до сражений, стал действовать неумело и уступает врагу. Предполагалось, что войска Альбина будут потрепаны после столкновения с ренскими легионами. А вместо этого Луп терпит поражения, которые порождают сомнения и страх в тебе и твоих легатах. Об этих сомнениях уже знают данубийские солдаты, все до последнего. Твое же войско всякий раз побеждает: сперва Юлиана, затем Нигера и, наконец, царей Осроены и Адиабены. Трижды победоносное! Но сейчас боевой дух солдат отравлен сомнениями и трепетом, охватывающими их при виде неспособности, а то и предательства Лупа. Я уверена, что он ведет двойную игру. Послушай моего совета, удали германские легионы из Лугдуна. Они ненадежны.

– Но мне требуется как можно больше войск – столько, сколько я могу собрать. Пришлось оставить немало вексилляций на данубийской границе, чтобы там был заслон против набегов маркоманов и роксоланов. Кроме того, несколько легионов разбросаны по всему Востоку, на случай нападения парфян. Альбин же привел из Британии всех своих солдат, оставив провинцию на произвол судьбы и не заботясь о том, что в ней творится. Мне нужны ренские легионы.

– Пока эти легионы возглавляет Луп, их верность будет… вызывать подозрения, – с нажимом ответила Юлия.

– Я не могу сместить его прямо сейчас. Подчиненные ему начальники с этим не смирятся.

– А значит, единственное, что тебе остается, – не дать ему участвовать в приближающейся битве, – с горячностью настаивала она. – Последнее, чего хочет Луп, – сражаться на твоей стороне. Если ты велишь ему направиться к северному побережью Галлии, он с радостью исполнит приказ.

– Но тогда я брошу в бой лишь те данубийские легионы, которые смогу привести. Это очень опасно.

– Поверь мне, ради Элагабала: еще опаснее ввязываться в битву с легионами, которые в любой миг могут развернуться и отступить без твоего приказа. А твои солдаты из Паннонии и Мезии будут повиноваться тебе, как хорошо натасканные собаки. Они верны тебе, надежны и всегда доставляли тебе победы – с тобой во главе. Ты не нуждаешься в Лупе. Послушай меня, удали его из Лугдуна и сражайся с одним лишь данубийским войском.

Север вздохнул и потер лицо обеими ладонями:

– Внутреннее чувство подсказывает мне, что ты права.

– Так и есть, – решительно подтвердила Юлия.

Септимий Север, римский император, кивнул, потом еще и еще раз:

– Я последую твоему совету. Но силы, которые столкнутся при Лугдуне, будут приблизительно равны. Нас ждет бойня, какой Рим не знал уже несколько веков.

– Может, и так, супруг мой, но эта бойня принесет тебе победу над последним врагом. – В голосе Юлии не слышалось ни тени сомнений, сожалений или предостережений. – Все или ничего. Но только без германских легионов.

Лугдун, Срединная Галлия 19 февраля 197 г., на рассвете Замыкающий отряд войска Альбина

Легионы выстроились друг против друга.

Клодий Альбин, сидевший на коне, окинул поле сражения удовлетворенным взглядом. Он не был чрезмерно самоуверен – он знал, что Север могущественный противник. Но британские легионы уже не единожды разбивали войска, посланные по велению Севера из Германии. Они становились грозной силой. Несколько побед, одержанных одна за другой, подняли боевой дух воинов: они не знали, что все дело в подкупе Лупа Альбином, которому было обещано что германские легионы не будут выкладываться до конца. Легионеры страстно желали одержать верх над своими сотоварищами из Паннонии и Мезии. Последние составляли бо́льшую часть войска, приведенного Севером: ренские легионы были отправлены к берегам Британского моря, якобы для того, чтобы помешать Альбину достичь Британии в случае поражения. Но сам Альбин понимал, что, скорее всего, Север – проявив величайшее благоразумие, этого нельзя было отрицать – отослал эти войска подальше, так как сомневался в верности Лупа после его неудач при Колонии, при Августе Треверорум и, наконец, при Тинурции. Без этих частей войско Севера оказывалось не таким уж многочисленным, ведь он был вынужден оставить заслоны на беспокойной данубийской границе и гарнизоны на Востоке, где после войны с Нигером приходилось опасаться парфян. Следовало признать, что подкуп Лупа – ход, подсказанный Альбину его супругой Салинатрикс, – принес даже больше пользы, нежели предполагалось изначально. Но сама Салинатрикс тревожилась из-за того, что Север удалил германские легионы с места будущей битвы. Альбин, однако, считал, что ее страхи преувеличены.

Он улыбнулся. В отличие от Севера, он взял с собой почти все британское войско, основу которого составляли три легиона – Второй Августов, Двадцатый Победоносный Валериев и Шестой Победоносный. Пришлось оставить несколько отрядов для защиты Адрианова вала, но то была простая условность. Британия уже не важна. Главное – завоевать империю. Обретя Рим со всеми его владениями, Альбин вернет себе этот проклятый остров на краю света.

Сделав глубокий вдох, Альбин оглянулся. У него за спиной стояли пять тысяч сарматских всадников, посланных в Британию Марком Аврелием, чтобы усилить exercitus britannicus. Теперь они составляли запасной отряд конницы. Альбин вновь посмотрел перед собой: когорты Шестого легиона «Близнецы», приведенные Новием Руфом, строились на равнине, образуя третью шеренгу пехоты. Он намеревался сперва бросить на врага вспомогательные части, а затем уже двинуть выстроившихся в triplex acies легионеров, оставляя промежутки между частями, чтобы когорты из второй и третьей шеренги могли без труда заменить передовые части, когда в этом возникнет необходимость. В двух первых шеренгах пехоты стояли солдаты из Британии, в третьем – легионеры из Испании, позади располагались лучники. К этому следовало прибавить когорту, набранную в Лугдуне, и многочисленных добровольцев, явившихся со всех концов Галлии. Всего около пятидесяти тысяч человек, многие из которых были опытными бойцами. Альбин, трижды разбивавший войска, посылаемые Севером, решил сразиться с ним здесь, на этой равнине, имея за спиной город, чтобы укрыться в нем, если дела пойдут плохо. Он чувствовал себя достаточно уверенно, чтобы дать врагу большое полевое сражение.

– Север выбрал то же построение, что и мы, – заметил Лентул, сидевший на коне рядом с Альбином. Здесь же находился и Руф.

– Да, мы используем одинаковые боевые порядки, – подтвердил Альбин. – Посмотрим, кто будет сражаться яростнее. Его люди прошли через две утомительные войны, с Нигером и восточными властителями, и знают, что мы недавно одержали несколько побед над ренским войском. Усталость вражеских воинов вкупе с нашими успехами окажут воздействие на их боевой дух.

Успокоенные, Руф и Лентул кивнули и, не дожидаясь дальнейших указаний, натянули поводья своих коней. Руф поскакал к правому крылу войска, Лентул – к левому, в соответствии с замыслом, составленным предыдущей ночью, когда они обсуждали ход будущей битвы, назначенной на этот холодный февральский день.

Альбин смотрел, как они удаляются, прямо сидя в седле.

Его военачальники не сомневались в победе.

Это было главное: им предстояло передать свою уверенность трибунам и центурионам.

Вера в победу – как опиум: стоит изведать ее всего раз – и она мгновенно входит в привычку.

В нескольких милях от Лугдуна Ночь на 20 февраля 197 г.

Юлия ждала в походном претории, расхаживая по палатке, словно заточенный в клетку леопард. Детей увели спать в другую палатку, охраняемую гвардейцами. Сперва она подумала, что Бассиан Антонин и Гета не должны спать до возвращения отца, но сражение затянулось до ночи, а поступавшие известия не успокаивали. Нельзя было предугадать развязку, нельзя было сказать, в каком настроении явится ее супруг. Поэтому она отослала сыновей прочь.

– Но, мама, как цезарь, как наследник своего отца, я обязан ждать императора здесь, – возразил Антонин, услышав, что мать велит уйти в другую палатку.

Гета хотел одного – делать то же самое, что его брат. И если Бассиан оставался, он не собирался уходить.

Юлия была неумолима:

– Когда ваш отец вернется, ему понадобится отдых. Что бы ни случилось к рассвету, вы должны быть начеку и готовы ко всему.

– Я ничего и не сказал, мама, – тут же отозвался Гета, не упускавший случая показать, насколько они разные – он и старший брат.

У Юлии не было никакого желания разбираться в этих тонкостях.

– Прочь отсюда, ради Элагабала!

Дети повиновались.

Сейчас, пребывая в напряженном ожидании, она жалела, что накричала на них. Но эти вечные склоки так выводили ее из себя… «Я этого не говорил», «Это он так думает», «Я ведь это заслужил», «Я заслужил другое»… Вскоре Гета станет цезарем, оба будут олицетворять будущее империи, им придется расстаться с детством, чтобы…

В палатку вошел Септимий Север.

Юлия мгновенно остановилась. Пурпурный палудаментум супруга был сверху донизу забрызган кровью. Неужели случилось самое страшное?

– Я цел. Я не вступал в бой лично, но посетил полевой валетудинарий. Там все в крови. У старика Галена и других врачей будет много работы, – проговорил он, пока Каллидий возился с застежкой запачканного плаща.

Голос императора звучал до крайности сурово.

– Ты цел, и это главное, – сказала Юлия, подойдя к нему. Ей хотелось обнять мужа, но Каллидий никак не мог расстегнуть плащ. – Оставь! Уйди! Я займусь сама.

Атриенсий понял, что хозяйка готова взорваться. Оставалось лишь подчиниться, и он тут же покинул палатку.

Юлия коснулась пальцами золотой фибулы, удерживавшей палудаментум на туловище ее супруга. Они стояли так близко друг к другу, что можно было говорить на ухо.

– Ты цел, ты цел… – повторяла она своим нежным, опьяняющим голосом.

Закрыв глаза, он втянул в себя запах жены и на краткий миг ощутил прилив счастья. Затем вернулись сомнения, подозрения и недовольство, лицо его снова омрачилось.

– Это и вправду для тебя главное? – спросил император.

Юлии наконец удалось справиться с застежкой. Она хотела расцеловать супруга, но этот вопрос, жесткость в голосе и горечь, написанная на лице мужа, заставили ее отступить на шаг, потом еще на шаг. Складывая пурпурный плащ, она проговорила:

– Не понимаю, что ты хочешь сказать и откуда этот упрек в твоем голосе.

– Ты понимала, что, узнав о провозглашении Антонина цезарем, Альбин пойдет на меня с оружием, – гневно бросил он. – И все же настаивала. Я уступил тебе и твоему… – Он прервался, но все же закончил: – И твоему безумию. И теперь мы ведем это проклятое сражение, из которого можем не выйти живыми. Ты этого хотела?

Пусть и не прямо, он назвал ее безумной, но Юлия решила оставить это без внимания и сменить предмет разговора. Кроме того, ей нужно было больше сведений, чтобы понять, насколько велики трудности. Грозит ли им полный разгром? Или Север отдался во власть сомнений, как делал всегда, если хоть что-нибудь не шло на лад?

– Битва приняла дурной оборот, – сказала она спокойно и невозмутимо, продолжая складывать плащ так бережно, словно держала в руках саму империю.

Пальцы Юлии покрылись кровью, но она, казалось, вовсе не беспокоилась на этот счет. То была кровь легионеров, преданно сражавшихся за ее супруга. Можно ли питать отвращение к этой липкой на ощупь жидкости?

– Да, она приняла дурной оборот. Я же говорил: британским легионам присуща величайшая стойкость. Они годами сражались с меатами, отадинами, неизвестно какими еще племенами, а также со сборищами пиктов, что обитают на этом нечестивом острове. И это не все. Двадцать лет назад Марк Аврелий отправил в провинцию тысячи сарматских всадников, чтобы покончить с мятежами, и Альбин привел их всех. А кроме них, есть Седьмой легион «Близнецы» во главе с этим предателем Руфом. Все дерутся с остервенением. Они знают, что поражение означает для них смерть или суровую кару от моей руки. Поле усеяно тысячами тел. Мы потеряли несчетное число легионеров. Превосходных легионеров из Паннонии, Мезии и других верных мне провинций…

Все это не было новостью для Юлии. Она хотела узнать кое-что еще…

– Но и противник, верно, потерял немало людей, – прервала она мужа, не выпуская пурпурную мантию из своих изящных ладоней.

– Да, – согласился Север, – но мои легионеры истощены многочасовым сражением, и начальники ни в чем не уверены.

– Плавтиан, Лет, кто-нибудь еще?

– Ни Плавтиан, ни Лет, ни другие не говорят ничего, но я читаю это в их глазах. Не помню боя, который продолжался бы больше одного дня. Последним, насколько я знаю, было сражение при Филиппах, когда Марк Антоний и Октавиан победили Брута и Кассия, убийц Юлия Цезаря, – тому уже более двух веков.

– Мир тогда изменился: Август заполучил империю, и… – Она замолкла, поняв, что должна сказать другое, не то, что хотела. – Эта битва, как и та, наверняка изменит мир.

Север покачал головой, его губы изогнулись в странной улыбке.

– Ты невероятно упряма, даже когда видно, что мы достигли пределов возможного и невозможного. Хочу сообщить тебе, что, подсчитав наши потери убитыми и ранеными, я намерен заключить новое соглашение с Альбином.

Юлия ничего не ответила и медленно опустилась на одно из стоявших в претории лож. Вошел Плавтиан. Императрица заметила, что на его одеянии вовсе нет пятен. Ни единой капли крови. Как префект претория ухитрился остаться чистым? Видимо, он держался вдали от передних рядов и от раненых, которых не навестил ни разу, в отличие от Септимия.

– Альбин отправил наместника Новия Руфа с посланием и ожидает от нас ответа, – объявил Плавтиан.

От Юлии не ускользнуло то обстоятельство, что в частной беседе с императором Плавтиан, как обычно, не прибавлял титула «сиятельный». Но это было не так уж важно. Хуже, что Септимий начал действовать, не посоветовавшись с ней.

– Альбин предлагает разделить империю, сиятельный, – закончил свою речь префект претория.

Юлия по-прежнему молчала, но почти невольно прижала к животу пурпурный плащ, который до того бережно сложила.

– Соимператоры? – осведомился Север.

Это казалось невероятным, но Руф был одним из ближайших сподвижников Альбина, и, значит, тот не шутил.

– Соимператоры, – подтвердил начальник преторианцев.

Ничего не говоря, Север повернул голову – медленно, очень медленно – и устремил взгляд на супругу. Та сидела совершенно неподвижно, комкая мужнин палудаментум. В словах не было надобности: ее глаза сказали все.

– Оставь нас одних. Я должен поговорить с супругой.

Плавтиан привык время от времени оспаривать сказанное императором, слегка изменять его распоряжения, выдвигать свои доводы, если считал, что тот поступает неправильно. Ему совсем не хотелось, чтобы император принял решение после разговора с Юлией, вездесущей Юлией, женой, которую он взял в Сирии и которая, похоже, вершила все государственные дела. Но по холодному, резкому, острому как клинок голосу императора было ясно: Плавтиан, его друг детства, назначенный префектом гвардии, тем не менее обязан удалиться. Поклонившись, Плавтиан вышел из палатки. Было еще рано уничтожать то, что привязывало императора к этой женщине. Цепь, сковывавшая их, еще не вполне проржавела. Всему свое время. Закрыв за собой полог, Плавтиан отправился восвояси.

Север повернулся к супруге.

– Нет, – сказала Юлия, прижимая к телу пурпурный палудаментум.

Император знал: разговор будет нелегким. Да, он мог распорядиться о чем угодно и пренебречь мнением Юлии. Но по какой-то неведомой причине, которую он не мог для себя определить, он всегда принимал в расчет ее чутье. Даже несмотря на то, что сам поставил ей в вину смертельное столкновение с Альбином, которое только что назвал безумием.

– Мы можем умереть. Ты, я, дети – все мы, – сказал он. – Даже борьба за империю не стоит таких жертв.

Юлия гладила обеими ладонями мягкую шелковую ткань императорского плаща, сложенного на ее лоне.

– Мы сражаемся не за империю, – сказала она.

– Мы сражаемся не за империю?! – воскликнул Север, схватившись руками за голову. Он повторял эти слова вновь и вновь, меря шагами преторий и бросая на жену короткие, быстрые взгляды. – Мы сражаемся не за империю?! Мы сражаемся не за империю?! – Остановившись возле Юлии, он склонил голову и пристально посмотрел на супругу. – Раз так, скажи мне, сиятельная Юлия Домна, мать лагерей, за что же мы сражаемся в этой адской войне, начавшейся из-за того, что мы оскорбили Альбина, по твоему наущению назначив нашего сына Антонина цезарем? Если мы сражаемся не за империю, выходит, я что-то упустил. Растолкуй мне, прошу тебя.

Юлия сделала долгий вдох. По-прежнему сидя на ложе, она выпрямилась и начала говорить, словно греческий педагог на уроке, – медленно, отчетливо произнося каждое слово, но без тени презрения или чувства собственного превосходства. Наподобие учителя, старающегося все объяснить и уверенного, что ученик его поймет, а затем применит полученные знания так, как сам он не сумеет. Юлия не могла совершить всего необходимого, чтобы эта битва обернулась тем, чем она могла обернуться. Это было задачей ее мужа – но сначала следовало его убедить.

– Мы сражаемся за то, что больше империи.

Север помотал головой, разочарованный таким туманным ответом, и снова встал перед ней в полный рост:

– Можно ли узнать, за что именно мы сражаемся?

Юлия поняла: настало время открыть ему все. «Мы достигли пределов возможного и невозможного», – изрек он. Два войска, равные по силе и одинаково истощенные, тысячи погибших, неясный исход боя, военачальники, обуреваемые сомнениями, легионеры, ужасающиеся при мысли о продолжении битвы, северные провинции от Британии до Данубия, лишенные защиты – в одних солдат не было вовсе, в других осталась только горстка – и отданные на милость варваров. На кону стояло все, а ее супруг не знал, что́ решается в этой смертельной схватке. Не зная этого, он не мог найти в себе достаточно отваги и веры.

– Мы сражаемся не за империю, супруг мой, а за династию. И не потому, что наша семья связана с династией, которая началась с Нервы и Траяна, а затем продолжилась божественным Антонином и божественным Марком Аврелием, хоть мы и назвали старшего сына Антонином. Нет, одно это не стоит тех усилий, тех войн, тех противостояний, на которые мы себя обрекли. Моя цель… наша цель, – тут же поправилась она, – заключается в том, чтобы основать новую императорскую династию. Нашу династию. Род Нервы и Траяна угас с нечестивым Коммодом. Настало время создать собственную династию. Ты станешь ее основоположником, а Антонин и его брат, который в должное время также получит титул цезаря, – твоими преемниками. Новый род, новая кровь, семейство, которое вечно пребудет у власти: сперва сыновья, потом сыновья сыновей. Вот за что мы ведем борьбу сейчас, на этом поле боя. И если она продлится два дня, неделю, месяц – так тому и быть. Соимператоры? Только не вы с Альбином, который предаст тебя при первом удобном случае. Ты это прекрасно знаешь и именно поэтому слушаешь меня сейчас. Соимператорами будут наши дети.

Готово.

Она это сказала.

Юлия вздохнула, затем слегка расслабила спину и плечи. Теперь все зависело от ее супруга. Сама она не могла встать и отправиться на поле сражения. Она бы с радостью так и сделала, но легионеры за ней не пойдут. Солдаты могли последовать только за Септимием – Септимием, полностью убежденным в истинности ее слов.

Север сел на солиум у стола с картами и уставился в землю: одна рука на листе бумаги с очертаниями империи, другая уперта в колени.

– И давно ты все это обдумала?

– Когда мы впервые встретились в Эмесе, я, тогда еще девочка, сказала, что рождена быть царицей. А у цариц всегда есть дети, которые становятся царями. Вот с тех пор.

– С тех пор? Еще до нашей свадьбы?

– Со дня нашего знакомства. Ты был женат на другой, но я знала, что ты вернешься ко мне, – уверенно проговорила Юлия. – Женщина, даже если она еще ребенок, знает, когда мужчина вспыхивает к ней страстью.

Север вновь улыбнулся, уже не так сурово, но все еще не поднимая взгляда:

– Тебе мало империи.

– Да. Наши сыновья должны наследовать тебе. Альбин никогда этого не позволит, и ты в глубине души это знаешь. Вы оба понимали, что ваше соглашение, направленное против Юлиана, а затем против Нигера, не просуществует долго.

Север посмотрел на нее, не двигаясь с места:

– И ты хочешь всего сразу.

– Всего сразу. Империю целиком и династию.

Оба долго смотрели друг на друга, не говоря ни слова. Наконец, не отрывая взгляда от супруги, Север выкрикнул:

– Плавтиан!

Префект претория тут же вошел в палатку. Юлии показалось, что он слишком уж быстро откликнулся на зов. Видимо, он стоял совсем близко к пологу… Так близко, что мог подслушать разговор? Что он услышал? Все? Или какую-то часть?

– Да, сиятельный?

– Пусть Руф передаст этому изменнику Альбину, что завтра мы встретимся на поле боя. И если он хочет стать императором, то сперва должен прикончить меня и перебить всех моих воинов.

Плавтиан сглотнул, но не сказал ничего. Ответ ему не понравился, но тон Севера не допускал возражений. Префект претория поклонился и покинул палатку.

Юлия с Севером снова остались одни.

– Благодарю, – сказала она и одарила его заговорщической улыбкой.

– Еще рано, – с суровым видом ответил он. – Я надеюсь войти в твою палатку живым и торжествующим, но не знаю, случится ли это. Ты убедила меня в том, что нужно сражаться и побеждать, но не в том, что победа близка. Альбин хитер, он что-нибудь придумает. Это единственное, в чем я уверен.

Поле боя, расположение войск Альбина, возле ущелья, служащего выходом из долины. Ночь на 20 февраля 197 г., вторая стража

Легионеры копали землю, как простые крестьяне, собиравшиеся засеять целое поле «лилиями».

Лентул следил за тем, чтобы они вскопали всю – до последнего клочка – равнину на правой оконечности боевого порядка войск Альбина. Солдаты работали почти всю ночь без передышки. Зато им предстояло последними вступить в бой, который должен был возобновиться с первыми лучами солнца.

– Не оставляйте нетронутой земли! – приказывал Лентул, осторожно пробираясь на своем коне между торчащих кольев.

Многочисленные ямы были почти незаметны в скудном свете звезд, но, конечно, стали бы хорошо видны в ярких лучах Аполлона. Поэтому следовало хорошенько прикрыть их ветками, срезанными с деревьев и кустов, свежесорванной травой. Когда-то такие ловушки засыпали цветами, откуда произошло их название – «лилии»[56]. Одну из них устроил Цезарь своим противникам-галлам. Но этим холодным февральским днем, в сердце Галлии, солдаты не сумели отыскать цветов и взяли то, что было под рукой.

Ямы, вырытые легионерами Цезаря были не слишком глубокими – пять футов, не более того. Однако солдаты под руководством Лентула, выполняя приказ Альбина, выкопали десятифутовые ямы и вбили колья. Острия кольев, смотревшие вверх, ждали того мига, когда они смогут вонзиться в плоть вражеских солдат и лошадей.

Работа шла споро.

Лентул неукоснительно следил за тем, чтобы легионеры закончили рыть ямы до начала четвертой стражи. Им даже удалось немного отдохнуть перед рассветом. Новый день – и последний, который предстояло встретить Северу. Лентул представлял, как тот валится со своего коня в одно из этих смертоносных углублений. А дальше – путешествие в царство мертвых, без погребальной церемонии, без монеты, которую требовал Харон, лодочник загробной страны, за перевоз души усопшего на тот берег Стикса. Император был обречен на протяжении более века бесцельно скитаться вместе с женой и детьми по берегам темноводной реки, протекающей через Аид.

Походная палатка императрицы, лагерь данубийских легионов 20 февраля 197 г.

Не в силах сидеть на месте и спокойно дожидаться Севера, Юлия мерила шагами палатку. Ее супругу предстояло вскоре вернуться, оказаться рядом с ней… вот только живым или мертвым?

Относительно финальной части сражения известия были благоприятными. Войско Альбина отступало, его предводитель нашел убежище за стенами Лугдуна, в то время как поле боя осталось за воинами Севера. И самое важное… нет, единственно важное: с Септимием все обстояло благополучно. Он попал в одну из ловушек с кольями, которые устроили легионеры Альбина, но выжил и теперь лично возглавлял заключительный натиск.

Об этом сообщали одни, другие, третьи – но Юлия уже не верила никому. Вдруг они просто не решаются сказать, как в действительности обстоят дела? Что, если Септимий выжил после падения в яму, но получил ранение, легкое… или тяжелое. Этого не мог сказать никто.

– Я хочу знать, что с моим супругом. Посмотри мне в глаза и скажи правду, – велела она Галену час назад.

В разгар жестокого боя врача вызвали на передний край, чтобы он осмотрел императора.

– Я видел его в добром здравии, сиятельная, – ответил грек, но и это ее не убедило.

Сердце подсказывало ей: что-то случилось, и Септимий…

Но вот он вошел.

Перестав бесцельно бродить по палатке, Юлия кинулась к супругу и принялась беспокойно его ощупывать.

– С тобой все хорошо? – спрашивала она снова и снова, безостановочно скользя ладонями по его телу, покрытому кровью. – С тобой все хорошо? С тобой все хорошо? Ты весь в крови… Поговори со мной, скажи что-нибудь…

Он раскрыл рот, но тут Юлия сползла на пол, прижимаясь к нему – медленно, будто постепенно теряла сознание. Она опустилась на колени и обняла ноги мужа, не переставая твердить:

– С тобой все хорошо? С тобой все хорошо?

Наконец вопрос перешел в долгое рыдание, которому, казалось, не будет конца.

Север нагнулся и взял ее за талию, чтобы помочь встать, но Юлия вцепилась в него с такой силой, что из этого ничего не вышло.

Так они и сидели на полу, обнявшись – нет, слившись друг с другом.

– Прости, прости… – заговорила Юлия со слезами на глазах, перемежая свою речь всхлипами. – Прости. Я все время заставляла тебя сражаться. Без перерыва, без роздыха. Против одного врага, другого, третьего. Прости. Ты мог погибнуть, пропасть без вести, мы могли потерять все, потерять тебя… Ты всегда говорил, что Альбин – самый грозный противник, а я толкнула тебя на борьбу с ним… ты мог погибнуть…

Север был растроган, слыша это признание, сделанное сквозь плач, но еще больше его тронуло то, что жена впервые за долгое время не произнесла ни слова «империя», ни слова «власть».

В конце концов Юлия ослабила хватку. Север поднялся осторожно – он никогда еще не видел свою молодую супругу такой слабой, такой хрупкой, такой беззащитной.

– Со мной все хорошо, – сказал он, когда оба встали и Юлия спрятала лицо у него на груди.

– Прости, о, прости меня… Борьба с Альбином оказалась такой ожесточенной… Прости… Я была… не права.

Север стоял неподвижно, обеими руками обняв содрогавшееся от рыданий тело жены. «Не права». Никогда прежде это слово не срывалось с ее уст.

– Нет, ты не была не права, – шепнул он на ухо жене. – Мы оба были правы. Я – когда сказал, что с Альбином будет труднее, чем со всеми остальными. Ты – когда сказала, что эта схватка должна произойти.

– Все равно… прости, прости… – повторяла Юлия, не размыкая объятий.

– Ты просишь прощения за то, что помогла мне добыть империю и основать династию? – спросил он наконец, и его руки обхватили Юлию даже сильнее ее объятия. – Не стоит. Ведь без тебя я не добился бы ничего.

Юлия безостановочно рыдала: так родник, пересохший много лет назад, внезапно начинает бить с силой, которой в нем не было никогда, буйно, неудержимо. И такой же буйной и неудержимой была ее страсть к супругу, самому доблестному, самому сильному, самому могущественному из людей… тому, кто поставил на кон все, даже свою жизнь, чтобы заполучить империю… и династию. Свою империю, свою династию. Их империю, их династию. Для них двоих. На веки вечные.

Главный лагерь Севера, окрестности Лугдуна Конец февраля 197 г.

Север проснулся счастливым. Юлия отдавалась ему всю ночь так, как не бывало со времен ее первой беременности. Они ласкались, целовались, достигали вершин наслаждения. Потом уснули. Или, скорее, погрузились в сладчайшую дремоту. Ту, что следует за великими победами. Он снова принялся ласкать ее, она ответила поцелуями. А затем все повторилось и повторялось еще не раз, пока снаружи царил мрак. До рассвета.

Север был утомлен до предела, но чувственное удовольствие, разделенное с женой, и победа над Альбином на поле боя сообщили ему достаточно сил, чтобы тем утром он выглядел бодро, беседуя со своими советниками.

Гета, Лет, Плавтиан и другие ждали указаний. После разгрома Альбин укрылся в Лугдуне с несколькими легионами и все еще представлял угрозу. Было ясно: если он просидит там сколь-нибудь долго, сенаторы начнут строить козни. Алексиан извещал, что держит Рим в руках, но прибавлял: у него хватит войск лишь на то, чтобы справиться с мятежом сенаторов, поддержанных вигилами и другими вооруженными горожанами. Никто не знал, останутся ли германские легионы на стороне Севера: в верности Вирия Лупа многие сомневались.

Положение выглядело неопределенным, но Север являл собой образец спокойствия, более того – уверенности в будущем. Эту уверенность вдохнула в него Юлия – ночью, в несколько приемов. Увидев ее впервые в жизни хрупкой и беззащитной, он стал еще деятельнее и решительнее. Мысли его приобрели невиданную стройность.

– Пошлите гонцов в город, – начал он, оглядев собравшихся. – Пусть сообщат центурионам британских легионов и Седьмого легиона «Близнецы», что я не стану их карать, если они вернутся в свои лагеря, то есть в Британию и в испанский Легий.

– Никакого наказания? – спросил Плавтиан с легким оттенком сомнения, заявляя тем самым, что с решением императора не согласен.

Остальные промолчали.

– Мы можем устроить децимацию этим частям, – согласился Север. – Но они потеряли много людей, как и наши легионы. Нельзя допустить, чтобы доблестные римские воины гибли и дальше. Они нужны на границах империи и в испанских рудниках. Кроме того, мы тем самым дадим понять всем солдатам, что я законный предводитель всех легионов, великодушный к побежденным и беспощадный к мятежникам.

– Превосходное решение, мой сиятельный брат, – одобрительно проговорил Гета. – Четыре легиона покинут Лугдун, хочет того Альбин или не хочет.

– Да, я имел в виду и это тоже, – отозвался Север с улыбкой.

Его брат понял, что этот поступок преследует и чисто военную цель: оставить Альбина без войска.

На этом и порешили. Спустя день солдаты легионов, стоявших в Лугдуне, взбунтовались против начальников и ушли из города, рассчитывая на прощение императора-победителя. Схватка, призванная определить судьбу империи, продолжалась несколько месяцев, они потерпели поражение, но, несмотря на это, выжили и теперь могли вернуться в места стоянки своих легионов. Такую возможность нельзя было упустить.

В Лугдуне остались лишь конные сарматы и местные ополченцы, не знавшие, распространяется ли на них великодушие Севера. А также, разумеется, чиновники и жители города. Север пообещал, что сохранит всем им жизнь, более того – не станет сравнивать с землей мятежный город, если ему выдадут Альбина с женой, детьми и приближенными.

Альбин, покинутый солдатами, не мог ничего пообещать в ответ. Лугдунцы помнили, что́ Север сделал с Византием, до конца верным его врагу Нигеру. Выдача Альбина и его людей становилась неизбежной. Никто из жителей не хотел, чтобы Лугдун повторил судьбу восточного города.

Лентул и Новий Руф были казнены сразу же. Альбину же пришлось ждать целый день, прежде чем его привели в преторий Севера.

– Что скажешь в свою защиту? – осведомился у него Север.

Альбин стоял перед ним в грязной одежде, исхудавший от скверного питания и тревог последних дней.

– Я прошу лишь оставить в живых мою жену и моих детей, – сказал он твердым голосом, ни о чем не умоляя, полностью отдавшись на милость победителя.

Север хотел что-то сказать, но тут на его плечо легла рука Юлии.

– Не нарушай данное тобой слово перед всеми, – шепнула она.

Он не обернулся, но вместо Альбина посмотрел на Лета. Тот кивнул и обнажил меч. Легат уже казнил одного из врагов Севера – Нигера – и готов был вновь поработать палачом, лишив головы императора, побежденного в бою. И этот тоже просчитался, недооценив стойкость Севера, поддерживаемого женой и данубийскими легионерами, – Севера, чья сила и бодрость возрастали день ото дня.

– Ради Юпитера! – воскликнул Альбин, увидев клинок, занесенный над ним Летом без всяких предупреждений, предисловий и приговоров.

Больше он не успел сказать ничего.

Удар был безжалостным и точным. Голова Альбина полетела вниз и покатилась к ногам Севера.

– Коня, – велел сиятельный победитель.

Конь был покрыт пурпурной попоной, такого же цвета, как императорский палудаментум. Сев в седло, Север дернул поводья и направил коня к обезглавленному телу того, кто еще недавно был его злейшим врагом. На глазах всех военачальников, центурионов и легионеров из Паннонии и Мезии конские копыта стали топтать останки Клодия Альбина.

Затем Север спешился и медленно подошел к Юлии, осторожно обогнув голову Альбина, на чьем лице отобразились последние чувства, испытанные им при жизни, – удивление и боль. Он не хотел уродовать эту голову. Пусть все видят, как выглядел человек, взбунтовавшийся против него.

– Насадите ее на кол и укрепите его над главным воротами Лугдуна, – велел он со вздохом.

Для него все это наконец завершилось. Но когда он собирался войти в преторий, Юлия сказала мужу:

– Ты кое о чем забыл.

– О чем?

– О жене и детях Альбина.

Север помолчал, размышляя. Сперва он хотел проявить милосердие к Салинатрикс и ее отпрыскам, обойтись с ними так же, как с семейством Юлиана. Однако с Нигером он поступил неумолимо, распорядившись предать смерти всех его родных… Он не знал, как быть. Правда, Альбин, как и Нигер, имел многочисленных сторонников в Сенате, чем не мог похвастаться Юлиан. Оставить его потомство в живых… Юлия положила конец его раздумьям.

– Салинатрикс и ее дети станут для нас дамокловым мечом, – сказала она, не повышая голоса: эти слова были предназначены только для ушей мужа. – Сыновья будут расти, она примется настраивать их против тебя. Я бы на ее месте поступила именно так. А еще у них есть друзья среди сенаторов. И немало.

Север уставился в землю:

– Она ведь похожа на тебя, верно?

Ему хотелось услышать, что думает одна женщина о другой.

– Да, она ведет себя так же, как я. В этом мы одинаковы. Но я лучше ее лицом и телом, и вдобавок я взяла верх… Мы взяли верх.

Север позволил себе слегка улыбнуться, не отрывая взгляда от земли. Потом поднял правую руку. К нему подошел Плавтиан.

– Вели умертвить жену и детей Альбина, – изрек император, не поднимая глаз.

– Да… сиятельный, – проговорил глава преторианцев и удалился, чтобы отдать необходимые распоряжения.

Плавтиан больше не собирался оспаривать указания Севера. Он видел, как тот расправился с Юлианом, затем с Нигером и теперь с Альбином. Префект претория склонялся к мысли, что вернее всего будет повиноваться и молчать. Бунт против Севера был чреват роковыми последствиями для зачинщика.

– Мне нужен отдых, – сказал император и, по-прежнему глядя в землю, обратился к Юлии: – Ты идешь?

– Да, супруг мой, Император Цезарь Август.

И они, взявшись за руки, вошли в преторий.

Слезы и страх, похоже, остались позади. Настало время торжеств. Юлии хотелось праздновать, жить вовсю, быть счастливой, наслаждаться окончательной победой. Сперва она решила остаться и посмотреть, как казнят Салинатрикс, но потом передумала: много чести. Безразличие причинит ее противнице больше боли. А кроме того, ей хотелось быть рядом с мужем.

Между тем приговор, объявленный Севером по ее совету, следовало привести в исполнение: необратимое, жестокое, смертельное деяние. Салинатрикс привели к Лету.

– Вами правит чужеземная потаскуха! – выла Салинатрикс, пока солдаты вели ее к доверенному легату Севера. – И однажды вы об этом пожалеете! – Она возвысила голос, изо всех сил выкрикнув имя: – Юлия, Юлия! Где ты, трусливая гадина? Будь проклята тысячу и один раз!

Лет больше не мог этого слышать.

Довольно!

Он посмотрел на одного из солдат, сгрудившихся вокруг супруги Альбина.

Этого взгляда было достаточно.

Легионер выхватил меч и пронзил им Салинатрикс.

– А-а-а! – прокричала она и тихо добавила, согнувшись в предсмертном мучении, зажимая ладонями рану: – Проклинаю вас всех… Вы все умрете… Быстрее, чем думаете.

Больше она не издала ни звука.

– Детей тоже, – проговорил легат.

Солдаты схватили мальчиков. Лет издал глубокий вздох. Казнить женщин и детей всегда было тягостно, но он видел, в какое бешенство пришла жена Альбина перед смертью, и понимал, что оставить в живых кого-нибудь из этого семейства означает получить неприятности в будущем. Он отметил про себя, что некоторые легионеры, похоже, обеспокоены. Все римляне были суеверны, а те, кто служил в войсках, – вдвойне. Никому не хотелось, чтобы над ним тяготело проклятие.

– Мы римские легионеры, – громко сказал Лет. – В этих проклятых пограничных стычках легионеры всегда погибают раньше срока. Такова наша судьба. Клянусь всеми богами, эта женщина не сказала ничего такого, о чем мы не знаем.

На этом все закончилось. Похоже, твердое разъяснение легата несколько успокоило солдат. Проклятие Салинатрикс, поняли они, не изменит уготованной им судьбы. Все вернулись к своим делам. Перед ними стояла ясная цель: сражаться за империю, защищать империю, умирать за империю.

Мой рассказ подходит к концу.

Мне больше нечего поведать о возвышении Юлии.

Пожалуй, можно говорить о том, что и Север, и сама Юлия в этом последнем случае проявили излишнюю жестокость. Но зато они ясно дали понять, что не потерпят мятежей со стороны наместников, а если кто и взбунтуется, и бунтовщика, и все его семейство ждет смерть.

В Риме и всех провинциях империи его поняли правильно. Но Север все же принял кое-какие меры в отношении наиболее враждебных ему областей. Он поступил с Британией так же, как некогда с Сирией, разделив ее на две провинции: Верхнюю Британию со столицей в Эбораке, где располагался Седьмой Победоносный легион, и Нижнюю Британию со столицей в Лондинии, где стояли два легиона – Второй Августов и Двадцатый Победоносный Валериев. Как и на Востоке, ни один наместник отныне не должен был иметь под своим началом более двух легионов. Пример Сирии говорил о том, что это лучший способ избежать новых мятежей.

Оставалось решить непростой вопрос: как быть с союзниками Альбина в Сенате? Аквилий Феликс вручил Северу все перехваченные им письма – послания, которыми обменивались Альбин и дружественные ему сенаторы. Первым был казнен Сульпициан, за ним остальные. Дион Кассий избежал страшной участи: Аквилий Феликс не обнаружил никаких признаков того, что он связывался с Альбином. Остались в живых также Гельвий, сын Пертинакса, и молодой Аврелий Помпеян: тот благоразумно последовал совету отца и не стал вступать в переписку с друзьями Альбина.

Приблизительно в это же время Клавдий Помпеян скончался от естественных причин: трижды отвергнув императорскую порфиру, он мирно почил на своей старой вилле в окрестностях Рима. Последние его слова были обращены к Аврелию: отец заклинал сына – в который уже раз – держаться от борьбы за власть как можно дальше. Молодой сенатор, которому предстояло стать главой уважаемого семейства Помпеянов, дал такое обещание, но больше из нежелания спорить с отцом в его последние минуты, чем по внутреннему убеждению. Аврелий полагал, что Север и его род недостойны властвовать над Римом. Само собой, он не мог повернуть ход истории и отныне прятал свое недовольство за осторожным молчанием.

А что же Вирий Луп, Лет, Квинт Меций? Император по разным причинам гневался на первых двух, но был доволен третьим. Однако всему свое время. Я не хочу и не должен терять из виду той, о которой веду рассказ, – Юлии.

Итак, возвращусь к императрице. Тот, кто в будущем станет читать мой дневник, наткнется на заглавие этой части: «Заметки об окончании войны с Альбином и победе Юлии». И конечно же, спросит: разве не Север посылал легионы против Юлиана, Нигера, Альбина?

Несомненно, это делал он. Север приводил в исполнение великий замысел: завладеть империей, будущее которой после царствования безумного Коммода выглядело смутным. Но я убежден, что не он этот замысел породил. За всем этим стоял могучий ум, великий стратег – Юлия. Женщина, очаровавшая мужественного римского легата, когда была еще подростком, ослепившая его так, что, овдовев, он сразу же взял ее в жены. Юлия ни за что не согласилась бы стать его любовницей, как Береника для Тита или Клеопатра для Цезаря.

Вскоре после свадьбы Юлия родила двух детей, двоих наследников, двоих будущих цезарей – было видно, что она мыслит на десятилетия вперед. Затем она сумела выбраться из Рима, где правил Юлиан, развязав руки своему мужу, который провозгласил себя императором в Карнунте, до того как это сделали Нигер и Альбин. Это позволило приступить к исполнению самой дерзкой части замысла: пойти на Рим и завладеть городом. Затем Юлия отправилась с Севером на Восток, чтобы вместе с ним сокрушить грозного Песценния Нигера. Юлия провела в походах столько дней, что Северовы легионеры провозгласили ее матерью лагерей. И последний, завершающий удар: уступив ее настойчивым требованиям, Север назначил цезарем маленького Бассиана под именем Антонина, зная, что это вызовет новую гражданскую войну – войну с Альбином. В этой последней схватке Север и Юлия едва не лишились всего, но то ли из-за силы, излучаемой ею и передавшейся ее супругу, то ли из-за несостоятельности самого Альбина они одержали полную победу. Всего за десять лет Юлия превратилась из никому не известной молоденькой девушки с окраины империи в римскую императрицу – единственную, всемогущую, приветствуемую всеми. Не знаю никого другого, кто с такой быстротой проходил бы свой cursus honorum. Порой я задаюсь вопросом: удовлетворена ли императрица или в глубине души желает чего-то еще? Правда, не могу вообразить, о чем еще может мечтать человек, добившийся того, чего добилась она: власти над Римской империей и основания новой династии. Я еще крепок, но, думаю, почтенный возраст не даст мне увидеть, до какого предела простираются устремления Юлии. Если, конечно, ей вообще ведомо слово «предел».

Я помню до мельчайших подробностей величественное шествие войск после победы над Альбином. Для него отвели Большой цирк, где затем, к восторгу простонародья, должны были состояться впечатляющие игры. Все мы были там. Расскажу о том, как завершилось ее восхождение на вершину власти – в Риме и мире.

Императорская ложа Большого цирка, Рим Весна 197 г.

Взгляд Септимия Севера был прикован к одной из золотых монет с его собственным изображением, лежавших у него на ладони.

– Луций Септимий Север Пертинакс Август Император Девятый, – пробормотал он сквозь зубы.

Эта надпись шла по краю, окружая изображение. Улыбнувшись, он изо всех сил сжал монеты и бросил солдатам, шагавшим по арене. Многим из них досталось это необычное вознаграждение.

Север стоял в своей ложе. Он уже не раз бросал воинам монеты в этот день. Осталось вручить последнюю – но он хотел сделать это самолично. Особый подарок для того, кого он отличал среди всех.

Взгляды собравшихся были устремлены на императорскую ложу. Сюда явились сенаторы, подчинившиеся воле победителя, изначально благоволившие ему patres conscripti, горожане всех состояний и сословий, вольноотпущенники и рабы; все они изумленно и зачарованно взирали на пульвинар. У самого края ложи стоял Септимий Север, который вытянул правую руку, приветствуя легионеров. Одна когорта шла за другой – бесконечное шествие воинов перед двумястами пятьюдесятью тысячами человек на знаменитом стадионе в самом сердце Рима.

Показывая свое беспредельное могущество, Север давал понять, что солдаты идут за ним, и только за ним, и отныне тот, кто заручился верностью легионеров, кто повелевает ими, правит Римом, не обращая внимания на Сенат, другие магистраты и тысячелетние обычаи. Септимий Север и его семейство намеревались держать власть в своих руках, чтобы изменить весь римский мир. Как и предсказывала его супруга, двухдневная битва за Лугдун стала водоразделом в судьбе империи. Источником власти сделалось войско, а не Сенат или любой другой институт. И он, Север, первым понял это со всей ясностью. Благодаря этому он и победил. Благодаря этому и неизменной поддержке супруги. Он твердо знал: ход событий определила ее дальновидность. И не важно, скажет он об этом публично или нет; главное, что он все понимал и гордился своей женой-союзницей. Он повернулся, не опуская правой руки, и посмотрел туда, где сидела Юлия.

Поймав его взгляд, она ответила нежной улыбкой и обратилась к детям, сидевшим рядом с ней:

– Идите к отцу и поприветствуйте римский народ, который восхваляет вас: вы – цезари, вы – наследники. Будет справедливо, если вы разделите со своим отцом счастье по случаю установления мира и обретения высшей власти.

Бассиан Антоний и его брат Гета, которого уже звали «цезарем» до официального объявления, мигом понеслись к отцу и устроились по бокам от него, радуясь еще и тому, что отсюда открывался намного лучший вид на арену, по которой шествовали войска. Они бежали бок о бок, и Юлия испытала прилив удовлетворения: вот так же, бок о бок, они вместе будут править Римом. Гета перестал завидовать старшему брату. Об этом можно не беспокоиться.

Видя, что сыновья бегут к нему, Север кивнул, не отводя от супруги глаз.

– Император, император, император! – ликовал народ.

Юлия сделала глубокий вдох, смакуя сладкий запах полновластия.

– Ты наконец это получила, – раздался женский голос у нее за спиной.

Юлия обернулась и увидела улыбающуюся Месу. Они с Алексианом, разумеется, присутствовали на празднестве.

– Что получила? – спросила императрица, чуть смешавшись.

– Получила… все: империю и династию.

– Мы получили это вместе, – поправила ее Юлия. – Твой муж очень нам помог. В эти смутные, тревожные времена мне становилось легче, когда я вспоминала, что ты здесь, со мной. Ты всегда была рядом, кроме Лугдуна. Но в эти дни вы с Алексианом прикрывали наши позиции в Риме.

Меса изогнула брови:

– Да, мы провели почти все это время вместе, лелея одни и те же мечты, подвергаясь одним и тем же опасностям. Но внутренний голос подсказывает мне, что ты добилась бы всего и одна… хотя я очень рада, что участвовала. Это правда, что у нас были трудные времена… – прибавила Меса, вспомнив последние года царствования Коммода, бегство из Рима при Пертинаксе, попытку Юлиана убить Севера, и битву при Иссе, когда казалось, что все потеряно, и сражение при Лугдуне, когда, по словам Юлии, все точно так же висело на волоске.

К ним подошел Каллидий с подносом. Юлия и Меса взяли по кубку с вином.

Атриенсий отвел взгляд: встречаться глазами с императрицей или ее сестрой было бы непозволительной вольностью.

– За тебя, сестра, – подняла кубок Меса.

– За нас обеих! – ответствовала Юлия.

Меса улыбнулась, и обе сделали по глотку.

Юлия посмотрела в спину удалявшемуся Каллидию.

– Меса, есть кое-что… – начала она.

– Говори.

– Ничтожное дело, но я должна сказать. Меня попросили, очень вежливо, и я считаю необходимым удовлетворить эту просьбу, если ты не против…

– Что случилось? Я прямо сгораю от любопытства.

– Луция, твоя рабыня.

– А что с ней?

– Я хочу ее купить. Знаю, она заботилась о твоих детях с самого их младенчества, и ты никогда не жаловалась на нее, но мой раб, мой атриенсий, хочет взять ее в жены и, по всей видимости, жить с ней. Он предложил изрядную сумму, чтобы ее купить, и предлагает взять ее на службу в императорский дворец.

Меса заморгала:

– Не думала, что в твоей голове есть место для таких дел… как ты говоришь… ничтожных.

– Каллидий верно служит мне уже много лет и ни разу ничего не просил. Он и не может – он раб. Но он дает деньги и просит меня быть посредницей в этой сделке, ибо, конечно, не смеет обратиться к тебе. Как и полагается.

– Как и полагается, – согласилась Меса.

Сестры помолчали. Меса наблюдала за Каллидием, вручавшим кубки с вином тем, кто сидел в ложе. Вот он подошел к Гете, брату императора. Затем к Алексиану. Слышал ли он их разговор?

– Не вижу ничего плохого, – наконец проговорила она. – Если ты обращаешься ко мне, значит считаешь нужным удовлетворить просьбу своего раба.

– Ты даже не полюбопытствовала, сколько он предложил.

– Не имеет значения. Для меня важно одно: давая согласие, я исполняю твое желание. По твоим словам, сумма изрядная, и я уверена, что так оно и есть.

Юлия улыбнулась.

Каллидий вернулся, на этот раз с едой: сушеными фруктами, круглыми ломтиками сыра, кабаньим мясом в густом и, судя по всему, вкусном соусе.

– Ты слышал, о чем мы говорили, Каллидий? – осведомилась императрица.

– Я делаю все, чтобы не слышать бесед моих хозяев, сиятельная, – благоразумно ответил атриенсий.

– Моя сестра дала согласие на то, чтобы Луция служила во дворце.

Каллидий сглотнул слюну, потом еще раз и лишь тогда ответил, глядя в пол:

– Императрица милостиво согласилась ходатайствовать за меня, а госпожа Меса проявила чрезвычайное великодушие. Я могу только поблагодарить их.

И он слегка поклонился, стараясь при этом ничего не уронить с подноса.

– Ты верный слуга, Каллидий, – сказала императрица, – а верность следует поощрять всегда и везде, особенно сейчас, когда нас уже много лет окружают предатели. Сегодня день торжества. Отличный повод проявить великодушие.

Каллидий так же осторожно отвесил еще один поклон и удалился, чтобы предложить еду императорским легатам.

– Алексиан зовет меня, – заметила Меса и с улыбкой встала.

На несколько минут Юлия осталась одна. Она оглянулась. Вокруг были приближенные ее мужа – Фабий Цилон и другие военачальники, преданно и отважно сражавшиеся под его командованием. Не было только Лета и Квинта Меция. Почему же? Императрица хотела знать – и хотела знать, что сталось с Вирием Лупом, наместником Нижней Германии, который так неудачно действовал против Альбина, трижды уступив ему в бою. Но тут она встретилась взглядом с Галеном.

Старый врач смотрел на нее с уверенностью человека, знающего о своем превосходстве над остальными, но без тени высокомерия или презрения. Более того: ей показалось, что в его взгляде впервые читалось восхищение. Он направился прямо к ней, для чего ему пришлось пересечь всю ложу из угла в угол.

– У нас остался один нерешенный вопрос, – сказала императрица.

Гален слегка наклонил голову:

– Не вполне понимаю, сиятельная.

– Меня удивляет, что такой мудрый человек неспособен прочесть мысли женщины, в которых нет ничего сложного.

– Но, сиятельная, – осмелился возразить старый врач, – мысли женщины, наоборот, всегда сложны, а порой и вовсе оказываются загадкой. Прекрасной загадкой.

Юлия расхохоталась.

– Нам с тобой осталось кое-что решить, – повторила она, отсмеявшись.

Гален наморщил лоб, припоминая, свидетелем чего был в последние годы, состоя при императрице: смерти, цареубийства, безумие Коммода и, само собой, великий римский пожар, в котором он потерял столько книг, хранившихся в императорском дворце. Он неоднократно выполнял повеления императрицы и получал щедрое вознаграждение – время и деньги, которых хватало, чтобы восстановить утраченные руководства по врачеванию и составлению лекарств. Ему приходилось не только принимать роды у сестры Юлии и выхаживать солдат, получивших раны в бою: императрице потребовались его услуги, когда она замыслила отравить Альбина. Попытка оказалась неудачной, но не по его вине.

– Возможно, сиятельная имеет в виду мое участие в… том предприятии… которое предстояло довести до конца Квинту Мецию… но он не преуспел.

– Прекрасно. Благодарю тебя за осмотрительность. Ты находишь мягкие слова для описания жестких действий. Все пошло не так, как было задумано, но ты в этом нисколько не повинен. Напротив, ты очень нам помог. Как помогал всегда. Я в долгу перед тобой. И я никогда не забываю расплачиваться по счетам.

Гален молча поклонился. С его стороны было бы куда учтивее уверить ее, что это не имеет значения, что никакого долга нет. Но он был тщеславен и надеялся получить в награду то, о чем страстно мечтал и от чего был не в силах отказаться. Поклон был приглашением продолжить разговор.

– Да, я всегда расплачиваюсь по счетам. Я обещала выдать письменное разрешение, которое позволит тебе отправиться в Александрию и сверяться со всеми кодексами и папирусами, которые тебе потребны. Ничто не будет стоять между тобой и сочинениями, которые ты хочешь прочесть.

– Все так, – подтвердил Гален. – Именно это было мне обещано.

– Разрешение лежит у Алексиана. Возьми его, когда пожелаешь. На нем стоит печать императора. Ты сможешь ознакомиться с книгами, которые так тебя занимают.

– Эти книги, сиятельная, будучи истолкованы здравомыслящим человеком, то есть мной, изменят искусство врачевания. Изменят навс…

Гален не закончил свою мысль: Юлия, довольная тем, что выполнила свое обещание, пошла прочь, не дожидаясь ответа. Она направилась туда, где были ее супруг и дети, всецело поглощенные невиданным шествием солдат.

Врач замолк. Он не чувствовал себя уязвленным или униженным. Главным для него было другое: теперь никто не может отказать ему в доступе к книгам Эрасистрата и Герофила. Даже Гераклиан. Он вспомнил злопамятного Филистиона из Пергама.

– Мой император взял верх, – радостно пробормотал Гален и зашептал себе под нос: однажды Филистион узнает, что он, великий Гален, ознакомился с этими трудами, которые его сотоварищи столько раз и столько лет отказывались ему выдавать. Хорошо смеется тот, кто смеется последним. И Гален засмеялся про себя, как не смеялся давным-давно, мысленно уже собираясь в Египет, куда рассчитывал отплыть через несколько недель. Как можно раньше. Его снедало нетерпение.

Юлия остановилась на полпути. Септимий Север ненадолго покинул детей, направившись туда, где беседовали Гета, Алексиан и Меса. Юлия посмотрела, как он обнимает брата. Такие поступки укрепляют династию. Безграничная верность Геты своему младшему брату, императору, должна была стать примером для всех.

Затем Север вернулся к детям.

Юлия последовала за ним, но сперва краем глаза посмотрела на префекта претория: Плавтиан следил за великолепным шествием по случаю победы над Альбином, опустив голову. Юлия улыбнулась. Ей нравилось, что это презренное создание стоит в такой позе. Плавтиан всегда недолюбливал ее, она же питала к нему ненависть, нисколько не уменьшившуюся даже в этот радостный день.

Встав между супругом и детьми, которые облокотились на перила ложи, чтобы видеть происходившее на арене Большого цирка во всех подробностях, она сказала:

– Народ на седьмом небе.

– Хочу устроить для него игры, которые будут помнить долго, – отозвался Север. – Случай подходящий, не так ли?

– О да, клянусь Элагабалом и римскими богами.

Собравшиеся вновь одобрительно загудели, восхваляя Севера. Славословие подхватили легионеры, шагавшие по арене:

– Император, император, император!

– Что ты решил относительно Лета, Квинта Меция и Лупа? – прямо спросила Юлия, как делала всегда, разговаривая с супругом.

Тот по-прежнему приветствовал свой народ, подняв правую руку.

– Каждый получит назначение сообразно своей службе, – загадочно ответил Север.

Юлия не настаивала: место и время были неподходящие. Ночью, на императорском ложе, между ласками и поцелуями, она выведает все, что ей нужно. Она понимала, что их связывает не только брачный союз, но и страсть: эта страсть была видна в глазах Севера всякий раз, когда он смотрел на нее, не скрывая вожделения.

Остийский порт В это же время

Юлий Лет стоял у триремы, ожидая кормчего. В руках он держал папирус с указаниями: отправиться на Восток – снова на Восток! – в Нисибис, оплот Рима на краю империи, близ беспокойной парфянской границы.

Лет прекрасно понимал, что это наказание. Он дважды запаздывал со своей конницей: первый раз при Иссе, второй – при Лугдуне. И там и там это произошло из-за сотоварищей, с которыми он делил начало над войском, Валериана и Плавтиана. Но император не желал вникать в эти тонкости. Он, Лет, опоздал дважды, и повелитель возложил вину на него.

Нет, это не было окончательным приговором.

Лета не уволили со службы, он оставался видным военачальником, на которого по-прежнему рассчитывал император, – но это было наказанием.

Беспредельно верный Северу, Лет сделал глубокий вдох и стал подниматься на корабль. Оставалось лишь одно: выполнять приказы.

– Нисибис, – сказал он, шагая по мостику, перекинутому с берега на трирему.

Могло быть и хуже, намного хуже.

Могонциак В это же время

Вирий Луп чуть ли не в сотый раз перечитывал распоряжение, присланное из Рима: император, единственный, оставшийся после трех гражданских войн, назначал его наместником Верхней Британии. Это могло показаться простым перемещением, но на самом деле было очевидным признаком недоверия после поражений, понесенных им в боях с Альбином. Британия оставалась без власти уже несколько месяцев. Немногие римские силы, что там были, сдерживали натиск бриттов и пиктов, которые воспользовались слабостью римлян и осаждали их со всех сторон. Вирию Лупу предстояло отправиться туда и навести порядок, имея в своем распоряжении войска, жестоко разбитые Севером при Лугдуне. Сплошные дожди, солдаты, изведавшие горечь поражения, мятежные племена – вот что ждало его в ближайшие годы. Ко всему прочему ему оставляли лишь один легион: явное понижение.

Но зато он выжил в гражданской войне.

Пожалуй, он неверно оценил расстановку сил. Следовало быть проницательнее и поставить на Севера, стать его верным и надежным помощником с самого начала схватки. Проклятый Альбин поманил его горсткой золотых. Теперь же все ауреусы мира не могли спасти его от изгнания, от пребывания на этом далеком, смертельно холодном острове. Рим делался смутным воспоминанием, не более.

Внутреннее море, напротив Сицилии В это же время

Ветер хлестал в лицо Мецию – счастливому Мецию.

Император Север сделал его префектом Египта: заметное продвижение по службе после многих лет, когда cursus honorum Меция оставался неизменным. Повелитель отблагодарил его за службу, за то, что согласился отправиться к Альбину и выполнил полученный приказ с риском для жизни, хоть и потерпел неудачу, а затем отважно сражался при Лугдуне.

С Египтом римлянам всегда было непросто, но эта провинция имела первостепенное значение для империи: Египет – житница Рима, Египет овеян легендами. Меций чувствовал, что его вознаградили. Вмешалась ли императрица, когда зашла речь о его назначении? А вдруг вмешалась?.. Но он тут же улыбнулся и тряхнул головой, отгоняя вздорную мысль. Если красота императрицы пленила его, это не означало, что он сам привлек ее внимание.

Корабль шел по морю, мерно покачиваясь на волнах.

Квинт Меций вздохнул, вспоминая краткую встречу с Юлией в полумраке валетудинария, когда Гален лечил его после отравления. Императрица пришла и вдохнула в него силы, так что он быстрее пошел на поправку. Они обменялись всего несколькими словами, зато наедине – и до чего же она была красива… и до чего недоступна. Хорошо, что его послали в Египет, подальше от Рима: так будет легче не мечтать о невозможном. Юлия Домна, повелительница Рима, была недосягаема для него: далеко за всеми пределами, за всеми границами.

Итак, Египет: хорошее место, хорошая награда, надежда на лучшее будущее.

Проходы внутри Большого цирка, Рим В это же время

Несколько рабов, подчиненных Каллидию, вошли в ложу, неся подносы с едой и напитками для императора, его родственников и приближенных. Он воспользовался этим, чтобы пробраться между преторианцами и скользнуть в проход, где стоял длинный ряд столов и суетились десятки рабынь – они раскладывали съестное по подносам, которые потом забирали рабы-мужчины.

Найдя Луцию, он неспешно подошел к ней, наклонился к ее уху и что-то зашептал.

Он говорил, и ее лицо светлело.

Небольшой частный дом в Субуре, возле амфитеатра Флавиев, Рим В это же время

Аквилий Феликс, глава тайной стражи, возлежал на ложе. Полуобнаженная рабыня-египтянка налила ему вина, поставила близ ложа поднос с сушеными фруктами и сыром.

Старый начальник фрументариев смаковал хмельной напиток и одобрительно поглядывал на стройное, с плавными изгибами тело служанки, недавно приобретенной на невольничьем рынке. Аквилий Феликс был одним из немногих чиновников, сохранивших должность после гибели Коммода и Пертинакса, после схватки между Юлианом и Севером и, наконец, после двух еще более крупных гражданских войн, на востоке и на западе империи. Теперь он наслаждался вином и сознанием того, что остался жив там, где большинство пали.

Он медленно поставил кубок возле подноса с сыром.

Да, времена менялись: судя по всему, Север надолго утвердился у руля обитаемого мира. Точнее, Север с Юлией. Старик хорошо понимал, что для основания новой династии императрица сделала не меньше, чем ее супруг. Дни смуты и заговоров подошли к концу. К его услугам будут прибегать реже.

Он вздохнул.

Может, оно и к лучшему.

Может, новый император забудет о нем. И никто больше не станет о нем вспоминать. Это самое лучшее: провести последние дни своей жизни в скромном доме посреди самого неприглядного квартала Рима. Никто тебя не беспокоит, никто не бросает любопытных взглядов… Но прелестная рабыня всегда с тобой.

Императорская ложа Большого цирка, Рим Средоточие власти Средоточие времен

– Мне нужно еще раз поговорить с Гетой и Алексианом, – сказал Септимий супруге. – Есть дела, которые следует обсудить. Я должен спросить их совета по поводу важнейших назначений, которых будет много.

– Тогда я уединюсь с Месой.

Север покачал головой и мягко взял ее за запястье, удерживая на месте, у перил ложи, откуда приветствовал народ.

– Нет, останься с детьми. Люди рады тебя видеть.

– Но они славят тебя.

– Нет. Думаю, не только меня. И знаешь что? Я должен кое-что тебе сказать… должен был сделать это много дней, нет, недель назад.

– Что же это? – с любопытством спросила Юлия.

Септимий Север помолчал. С трибун все неслись хвалебные крики.

– Ты была права. Во всем. – Он пристально посмотрел на нее и стал что-то нашаривать под своей тогой – видимо, что-то небольшое. – Сделай мне одолжение, останься здесь. Разумеется, это есть и всегда будет твое законное место. – Он вынул из-под тоги блестящую золотую монету. – Держи.

Септимий воздел обе руки, показал ладони, имея в виду, что не ждет ответа, и направился к Гете и Алексиану.

На этот раз – редкий случай – Юлия повиновалась мужу и осталась с детьми, сжимая в руке золотой. Затем опустила взгляд и посмотрела на блестящий диск. И, как ни странно, не увидела императорского лика: на ауреусе был отчеканен ее собственный профиль, окруженный словами: «IVLIA AVGUSTA».

И тут – казалось, все подстроил сам властелин Рима, хотя это было лишь стихийным проявлением чувств шагавших по арене легионеров, – раздались новые крики, которых не слышалось раньше. Все началось с нижних трибун и пошло вверх, вплоть до последних, самых дальних рядов. Собравшиеся повторяли одно и то же слово, одно и то же имя:

– Юлия, Юлия, Юлия!

Она улыбнулась и повернулась к мужу. Тот поднял кубок в ее честь и сделал глоток, а между тем зрители на трибунах и солдаты не переставали восклицать:

– Юлия, Юлия, Юлия!

Больше она не отворачивалась – стояла неподвижно, как самое совершенное из греческих изваяний, как прекраснейшая нимфа, высеченная из мрамора телесного цвета, крепко сжав в кулаке свежеотчеканенную монету, и наслаждалась этой минутой.

Ее минутой.

Север все смотрел на нее без зависти или досады: взгляд того, кто поклоняется богине, взгляд влюбленного, готового отдать что угодно за ночь с обожаемой женщиной. Словно Юлия была лучшим трофеем, добытым благодаря величайшей из побед.

– Юлия, Юлия, Юлия!

Гай Фульвий Плавтиан, префект претория, в один прекрасный день возмечтавший разлучить эту женщину с императором, лишить ее власти, стать влиятельнейшим из приближенных властителя, а затем – если бы обстоятельства сложились благоприятно – свергнуть Севера и возвыситься до императора самому, вновь опустил голову. Противостояние с Юлией Домной закончилось для него полным провалом. Он ясно сознавал, что возможность изменить ход истории испарилась под Лугдуном. Плавтиан умел признать свое поражение, когда оно было очевидным. В тот день, хоть Север этого и не знал, именно Плавтиан был главным побежденным.

Юлия гордо стояла, прямая как струна, давая народу и воинам славословить ее, слушая, как десятки, тысячи глоток выкликают ее имя. Малыши Бассиан Антонин и Гета с улыбкой глядели на мать, которую приветствовали все.

Юлия Домна Сирийская.

Больше не будет улыбок Скантиллы, Мерулы и, главное, Салинатрикс. Все враги повержены. Теперь она правит миром.

Она, Юлия, переставшая быть чужестранкой.

Ставшая римлянкой.

– Юлия, Юлия, Юлия!

Победа была окончательной.

В период поздней империи Римом правили четыре династии. Первая – династия Юлиев-Клавдиев, основанная Августом, первым императором, и закончившаяся на Нероне; она прекрасно изображена в романах Роберта Грейвса «Я, Клавдий» и «Божественный Клавдий». После гибели Нерона началась кровавая гражданская война. За считаные месяцы сменилось несколько императоров – Гальба, Оттон, Вителлий и, наконец, Веспасиан, положивший начало династии Флавиев, последним представителем которой стал Домициан.

После смерти Домициана сенаторы избрали императором Нерву, который проявил достаточно ловкости, чтобы в короткий срок назначить себе преемника и тем избавить страну от новой гражданской войны. Так к власти пришел Траян, первый император испанского происхождения, блестящий военачальник и государственный деятель. С него началась третья великая династия времен поздней империи – Ульпии-Элии, если брать ее первых представителей (Траяна и Адриана), или Антонины, по имени Антонина Пия, последнего императора, принадлежавшего к ней. Злосчастный Коммод, сын Марка Аврелия, не назначил никого цезарем и, таким образом, не оставил наследника.

Остановив свой выбор на Пертинаксе, сенаторы рассчитывали повторить удачный ход с Нервой, быстро подыскавшим себе преемника. Но, как рассказывается в романе «Я, Юлия», Пертинакс был убит прежде, чем успел переустроить империю. Началась жестокая борьба между Юлианом, Севером, Нигером и Альбином. Как читатель уже знает, победителем вышел Север, основавший четвертую и последнюю династию эпохи поздней империи – династию Северов. После того как я закончил роман, меня одолели сомнения: можно ли называть ее так? Или лучше говорить «династия Юлии», поскольку она сделала очень много для утверждения этого семейства на престоле? Возможно, если бы рядом не было деятельной супруги, Север не осмелился бы бросить вызов стольким соперникам почти одновременно, вложив в него так много силы и убеждения.

Но, как мы знаем, история – по крайней мере до последнего времени – была историей мужчин. Историки-мужчины, а за ними и романисты-мужчины веками рассказывали о судьбах представителей сильного пола, так или иначе прославившихся. Глубоко погрузившись в историю Древнего Рима, я пришел к выводу: с учетом патриархальных отношений, царивших в Риме, на виду оказывались прежде всего мужчины, но ясно также, что историк-мужчина и романист-мужчина могут не обращать внимания на известных деятельниц прошлого только из-за их принадлежности к женскому полу. Думаю, моя книга – первый исторический роман, в котором перечисляются все императрицы первых двух веков существования империи (устами сенатора Клавдия Помпеяна – см. главу LXIV). Разве повелительницы Рима не были заметными фигурами, не пользовались влиянием, не обладали огромной властью? Наверное, большинство читателей вспомнят Ливию, жену Августа, как ее изобразил Роберт Грейвс. И будут правы – но заметим, что Ливия интриговала, устраняя и даже убивая цезарей, то есть наследников престола, назначавшихся Августом, чтобы единственным преемником стал Тиберий, сын самой Ливии от прошлого брака. Эта война с врагами, развязанная Ливией, безусловно, вошла в историю, но я считаю ее – да простят мне это выражение – ограниченной войной, особенно в сравнении с интригами Юлии Домны. Последняя боролась не с наследниками престола, а с несколькими римскими императорами, что можно назвать полномасштабной войной, заслуживающей, по моему мнению, целого романа. Лучшая и чуть ли не единственная биография Юлии Домны написана, естественно, женщиной – Барбарой Левик – и начинается так:

Левик идет еще дальше, называя Юлию историческим персонажем, достойным пера Толстого. Того, кто пишет эти строки, увы, нельзя сравнивать с великим русским писателем, но я в меру своих возможностей пользовался толстовским приемом, стараясь, чтобы различные сюжетные линии, эпизоды и персонажи вместе образовывали насыщенное повествование. Я хотел показать со всей экспрессией, на какую способен, силу и мощь Юлии, достойной не только этого романа, но и гораздо большего.

Если говорить о кино и телевидении, то профессор Энтони Бёрли указал Барбаре Левик, что Юлия все-таки появилась однажды на телеэкране – в сериале «Шкала времени» производства Би-би-си, где она, однако, является сугубо второстепенным персонажем. Это, опять же, не соответствует той роли, которую она играла. Позже я позволю себе поправить самого Бёрли, когда мы перейдем к другому вопросу. Пока же обратимся к проблеме отсутствия Юлии в художественной литературе. Барбара Левик права в том, что Юлии Домне не посвящен ни один роман, но забывает о существовании пьесы в стихах, так и называющейся – «Юлия Домна»: она принадлежит перу известного британского драматурга Майкла Филда. Мне удалось найти экземпляр (1903 года издания) в отделе редких книг главной библиотеки Кембриджского университета. Это довольно объемистое сочинение, написанное великолепными стихами. Представьте, как я был удивлен и обрадован, узнав, что Юлией всерьез интересовались и до меня. Но после некоторых разысканий выяснилось еще кое-что: «Майкл Филд» – это псевдоним двух женщин, Кэтрин Харрис Брэдли и Эдит Эммы Купер, приходившихся друг другу теткой и племянницей; вместе они создали более сорока замечательных произведений (до того как засесть за этот роман, я о них не знал, хотя много лет преподавал английскую литературу). Вот еще одно доказательство, что среди женщин есть не только видные государственные деятели вроде Юлии, но и писатели, обладающие прекрасным стилем и талантом сильно действовать на эмоции. Основы гендерного равенства следует закладывать в настоящем с мыслью о будущем; его достижению очень поспособствует не переписывание истории или истории литературы, а добавление в существующие труды имен выдающихся женщин, на которых мы не обращаем внимания, что никому не идет на пользу.

Но почему же не существует – точнее, до сих пор не существовало – романов, посвященных Юлии Домне, равно как сериалов или фильмов; почему ее жизнь послужила сюжетом лишь для одной пьесы? По моему мнению, ей не повезло из-за того, что она была, во-первых, женщиной, а во-вторых, чужестранкой; то и другое сохраняет актуальность до сего дня.

Ab urbe condita [от основания города]. Это выражение использовалось для указания на год, так как римляне вели летосчисление с даты основания Рима, традиционно принимаемой за 754 год до н. э. В трилогии о Траяне используется современное летосчисление, но время от времени дата указывается по римскому календарю, чтобы читатель имел представление о том, как римляне относились к течению времени и событиям, связанным с их городом.

Adiutrix [вспомогательный]. Название, которое получали легионы, придававшиеся различным римским соединениям.

Andabata, andabatae [андабат]. Гладиатор, сражавшийся вслепую в шлеме без прорезей; в императорском Риме это было суровым наказанием. Зрители развлекались тем, что пытались сориентировать андабатов или, напротив, еще сильнее сбить с толку.

Anfiteatro Flavio [амфитеатр Флавиев]. Ныне известен как Колизей. Самый большой амфитеатр в мире, возведенный в Риме при Веспасиане, открытый Титом и расширенный Домицианом. В нем устраивали травлю зверей, массовые казни приговоренных к смерти и, возможно, наумахии (морские сражения). Вошел в историю как место, где сражались римские гладиаторы. В романе «Я, Юлия» Коммод безумствует в стенах амфитеатра Флавиев.

Annona [аннона]. Пшеница, которую государство бесплатно раздавало свободным гражданам Рима. Долгое время основная часть зерна привозилась с Сицилии, но в царствование Траяна основным его поставщиком стал Египет.

Ateneo [Атеней]. Большое здание, возведенное императором Адрианом в центре Рима для устройства различных представлений. В нем часто проводили заседания Сената, так как старое здание курии на Форуме не вмещало всех сенаторов.

Atriensis [атриенсий]. Главный, пользовавшийся особым доверием раб в римском доме. Исполнял обязанности мажордома, присматривая за остальными рабами, был достаточно независим в своих действиях.

Audentis Fortuna iuvat [богиня Фортуна помогает отважным]. Иногда употребляется также в форме «audentes Fortuna iuvat». Винительный падеж, которого требует глагол iuvat, может иметь вид либо audentes, либо audentis, но у Вергилия мы находим второй вариант, хотя в наши дни чаще всего используется первый.

Augur [авгур]. Римский священнослужитель, занимавшийся гаданиями и предсказывавший будущее, особенно по полету птиц. Плиний Младший был назначен авгуром по распоряжению императора Марка Ульпия Траяна.

Augusta [Августов]. Название легионов, созданных императором Августом или унаследованных им от его дяди, Юлия Цезаря.

Aula Regia [главный приемный зал]. Большой зал внутри римского императорского дворца, в конце Domus Flavia. Считается, что в его центре стоял массивный императорский трон, с которого император обращался к своим подданным.

Buccinator [букцинатор]. Трубач легиона.

Caedere. Многозначный глагол, здесь используется в значении «резать».

Caesar [Цезарь]. Когномен Гая Юлия Цезаря, который позже, при Империи, стал использоваться как титул для преемника или наследника императора.

Caldarium [кальдарий]. В римских термах – зал, где располагался бассейн с горячей водой.

Carcere [стойло]. Помещение, располагавшееся в крайнем левом углу Большого цирка, со стороны Палатинского холма, откуда выезжала квадрига. Всего стойл было двенадцать, по одному на каждую из квадриг, которые участвовали в гонках на большом римском ипподроме.

Castra praetoria [преторианские казармы]. Казармы, построенные Сеяном, префектом претория при Тиберии, севернее тогдашних границ Рима. В течение I, II и III веков нашей эры являлись средоточием военной власти в столице империи.

Cathedra [кафедра]. Кресло без подлокотников, со слегка изогнутой спинкой. Сначала предназначалось только для женщин, так как считалось излишне роскошным, но вскоре его стали использовать и мужчины. Позже на кафедре восседали судьи во время разбирательств и преподаватели классической риторики – отсюда выражение «говорить ex cathedra».

Cavea. Буквально – «пустота»; слово использовалось для обозначения трибун крупных общественных сооружений Рима – театров, амфитеатров, цирков.

Circus Maximus [Большой цирк]. Крупнейший цирк Античности, располагавшийся между холмами Палатин и Авентин, там, где с незапамятных времен проводились скачки и игры. Служил местом проведения гонок колесниц. После расширения, предпринятого Юлием Цезарем, стал вмещать до ста пятидесяти тысяч зрителей, длина беговой дорожки составила около шестисот метров, а ширина цирка – более двухсот метров. Впоследствии вместимость увеличили еще больше, так что цирк мог принять двести пятьдесят тысяч зрителей.

Clarissimus vir [славнейший муж]. Вежливое обращение к римскому сенатору.

Claudia [Клавдиев]. Название Седьмого легиона, который иногда именовали также «Седьмой Клавдиев легион, верный и преданный». Первоначально назывался «Македонским», был переименован после того, как легионеры остались верны императору Клавдию во время мятежей 42 года н. э. Вместе с остальными легионами, расположенными на Данубии, стал опорой Севера в его борьбе за верховную власть. Существовали и другие легионы с этим же прозвищем, некогда поддержавшие императора Клавдия против мятежников, а также Одиннадцатый Клавдиев легион, стоявший в Нижней Мезии.

Cognomen [когномен]. Третий элемент римского имени, указывающий на род, к которому принадлежал человек. Например, Север – это когномен Луция Септимия Севера, мужа Юлии Домны.

Cohortes vigilum, vigiles [вигилы]. Римская ночная стража, учрежденная императором Августом, в первую очередь для борьбы с пожарами.

Comissatio [трапеза]. Застолье, обычно продолжавшееся после большого римского пира. Могло длиться всю ночь. Слово иногда обозначает также сам пир с музыкой и танцами.

Congiarium [конгиарий, раздача]. Раздача съестного императором римским гражданам по случаю особенно значительного триумфа.

Consilium, consilium augusti [императорский совет]. Род генерального штаба, орган, представлявший императору свои соображения во время похода, или группа императорских советников, обычно вольноотпущенников, которые предоставляли монарху сведения для лучшего управления Римом. В этот совет также могли входить сенаторы и высшие должностные лица.

Corona graminea [травяной венок]. Высшая военная награда в Древнем Риме.

Cubiculum, cubicula [кубикула]. Одна либо несколько комнат или спален, которые обычно располагались вокруг главного атриума римского дома.

Cursus honorum («путь чести»). Наименование политической карьеры в Риме. Гражданин выполнял все более и более серьезные обязанности, занимая различные должности, политические и военные: городского эдила, затем квестора, претора, цензора, проконсула, консула и, в исключительных случаях, диктатора. Эти должности были выборными, хотя степень прозрачности выборов менялась в зависимости от социальных потрясений, которые переживала Римская республика. В эпоху империи cursus honorum во многом зависел от отношений с императором, лично совершавшим назначения на многие должности или влиявшим на эти назначения.

Cyrenaica [Киренаикский]. Название легиона, созданного в Киренаике Марком Антонием.

Damnatio memoriae. «Проклятие, налагаемое на память» применительно к какому-либо человеку. После смерти императора Сенат обычно обожествлял его, за исключением случаев, когда его правление было тираническим: в этом случае сенаторы оставляли за собой право проклясть его память. Все статуи императора уничтожались, его имя стиралось из всех публичных надписей, а изображение – со всех монет, чтобы не оставалось никаких следов существования тирана. Во II веке Сенат распорядился о damnatio memoriae в отношении императора Коммода и нескольких его преемников во время гражданских войн, которые вспыхнули после смерти Коммода.

De facto [на самом деле]. Латинское выражение, противопоставляемое другому – de iure, «согласно закону». Как всем известно, дела и закон, к сожалению, нередко расходились друг с другом.

«De re rustica» [ «О сельском хозяйстве»]. Трактат о жизни и деятельности римских сельских тружеников, написанный Колумеллой около 42 года н. э. Существует труд с таким же названием, созданный Терентием Варроном несколькими десятилетиями ранее, но в романе «Я, Юлия» речь идет о сочинении Колумеллы.

Devotio. Высшая жертва, приносимая полководцем, военачальником или солдатом, который отдавал свою жизнь на поле боя, чтобы спасти честь войска.

Domus [дом, домус]. Типичное жилище зажиточного римского семейства, обычно состоявшее из прихожей и большого атриума, в середине которого располагался имплювий – бассейн. В атриум выходили основные помещения, в глубине дома находился таблинум. В атриуме возвышался небольшой алтарь для подношений ларам и пенатам, охранявшим дом. В самых богатых домах был второй, задний атриум, обычно с портиками и садом, именуемый перистилем.

Domus Flavia [дом Флавиев]. Большой императорский дворец, возведенный в центре Рима представителями династии Флавиев. Домициан, главный его создатель, первым обосновался в нем. В этом дворце произошли многие события, о которых повествуется в романе.

Donativum [пожалования]. Денежные суммы, выдаваемые преторианцам императором по случаю его воцарения.

Equites singulares augusti, singulares [личные телохранители императора]. Отряд всадников, составлявший персональную охрану императора.

Exercitus britannicus [британское войско]. Три легиона, стоявшие в Британии.

Exercitus germanicus [германское войско]. Четыре легиона, стоявшие вдоль Рейна.

Expeditio asiatica [азиатский поход]. Поход, предпринятый Севером, чтобы покончить с мятежом Песценния Нигера на Востоке.

Expeditio gallica [галльский поход]. Поход, предпринятый Севером, чтобы покончить с мятежом Клодия Альбина в Галлии.

Expeditio mesopotamica [месопотамский поход]. Поход, предпринятый Севером для завоевания Осроенского и Адиабенского царств.

Expeditio urbica [поход на Рим]. Поход, предпринятый Севером, чтобы завладеть Римом, где в то время правил Юлиан.

Ferrata [Железный]. Название Шестого легиона, созданного в I веке до н. э. и с I века н. э. стоявшего в Палестине.

Fíbula [застежка, фибула]. Небольшая металлическая застежка, пряжка или зажим, нередко из драгоценного металла, использовавшаяся для застегивания плаща, мантии и другого одеяния, которое накидывалось на плечи.

Flavia, Flavia Felix [Флавиев]. Название Четвертого и Шестнадцатого легионов, созданных императором Веспасианом около 70 года н. э.; Четвертый стоял в Сингидуне, Шестнадцатый – в Сирии.

Forum Boarium [Бычий форум]. Рынок скота, расположенный на берегу Тибра.

Fretensis [Охраняющий пролив]. Название Десятого легиона, сражавшегося под началом Августа против Секста Помпея у Мессинского пролива.

Frumentarii [фрументарии]. Первоначально это были римские солдаты, отвечавшие за поставки пшеницы, которым платили больше, чем обычно. Они также служили гонцами, передавая сообщения между различными легионами. Постепенно их функции менялись, и наконец они превратились в полноценную службу разведки и шпионажа, подчинявшуюся, как правило, префекту претория или самому императору. Роль фрументариев была наибольшей между концом II и концом III века, включая тот период, когда происходит действие романа.

Fulminata [Молниеносный]. Название одного из легендарных легионов Цезаря, существовавшего несколько веков.

Gallica [Галльский]. Название Третьего легиона, созданного Юлием Цезарем для борьбы с Помпеем. Большинство солдат, изначально входивших в его состав, участвовали в войне с галлами, откуда и происходит название подразделения.

Gemina [ «Близнецы»]. Слово употреблялось для обозначения легиона, образовавшегося вследствие слияния двух или более легионов (например, после объединения Седьмого Испанского и Первого Германского легионов). Это же название дали Четырнадцатому легиону, в который влились солдаты из другого, неустановленного легиона и который участвовал в сражении при Алезии.

Gladius [гладий]. Обоюдоострый меч иберийского происхождения, принятый на вооружение римскими легионами в период Второй Пунической войны.

Grammaticus [учитель]. Грамматик, преподаватель.

Hipogeo [гипогей]. Сеть подземных ходов под ареной амфитеатра Флавиев, по которым перемещались звери или бойцы, выходившие затем на поверхность при помощи особых подъемников. Это придавало дополнительную зрелищность гладиаторским играм или травле диких животных. Подъемниками управляли работники амфитеатра; механизм состоял из шкивов и канатов, за которые тянуло множество рабов.

«Historia Naturalis» [ «Естественная история»]. Энциклопедический труд, созданный Плинием Старшим.

Hora prima [первый час]. Первый час римского дня, делившегося на двенадцать часов. Начинался на рассвете.

Hora sexta [шестой час]. Шестой час римского дня, делившегося на двенадцать часов. Соответствует полудню. От латинского названия пошло слово «сиеста».

Horreum, horrea [склад, склады]. Крупные склады, располагавшиеся близ речного порта Рима и других значительных портов, таких как остийский.

Ima cavea. Нижний ярус трибун в римских общественных зданиях, предназначенных для развлечений. Отводился для наиболее высокопоставленных горожан.

Imperator [император]. Римский военачальник, командовавший одним, двумя или более легионами. Консул обычно был императором консульского войска, состоявшего из двух легионов. В эпоху империи этот термин стал обозначать человека, начальствовавшего над всеми легионами, то есть монарха, обладавшего военной властью.

Imperator Caesar Augustus [Император Цезарь Август]. Титул, присваиваемый Сенатом принцепсу, то есть императору. Первый указывал на его власть над войском, второй – на то, что он является наследником престола, последний – на обладание наивысшим достоинством.

Imperium [империй]. Изначально – воплощение божественной власти Юпитера, перешедшей на консулов, которые во время пребывания в должности фактически осуществляли политическую и военную власть в республике. Империй предполагал начальствование над консульским войском, состоящим из двух полных легионов с добавлением вспомогательных войск.

Impluvium [имплювий]. Небольшой бассейн или резервуар в середине атриума, предназначенный для сбора дождевой воды, которую затем можно было использовать в бытовых целях.

In vino veritas [истина в вине]. Фраза, которая подразумевает, что тот, кто пьет вино, в итоге говорит правду. Изречение часто приписывают Плинию Старшему, но стоящее за ним представление гораздо древнее. По сообщению Геродота, персы считали, что если решение было принято в пьяном виде, то разумнее пересмотреть его в трезвом. Та же мысль содержится в стихотворении Алкея; позднее это изречение, тоже на греческом, приводил Эразм Роттердамский в своих «Адагиях». Часто оно приводится в расширенном виде: In vino veritas, in aqua sanitas («Истина в вине, здоровье – в воде»).

Ipso facto. В силу самого факта.

Italica [Италийский]. Название каждого из трех легионов, набранных в Италии. Первый был создан Нероном для вторжения в Армению, однако оно так и не осуществилось, и легион был направлен в Галлию. Второй и Третий были набраны Марком Аврелием для ведения войн на дунайской границе.

Ius italicum [италийское право]. Император мог предоставлять некоторым городам за пределами Италии возможность управлять собой так, как если бы они находились на италийской земле, в соответствии с римским правом. Это давало большую автономию в управлении и повышение ранга, а также другие преимущества.

Kalendae [календы]. Первый день каждого месяца, соответствовавший новолунию.

Legatus [легат]. Представитель или посол с объемом полномочий, который менялся на протяжении долгой истории Рима. Здесь обозначает командующего легионом.

Legatus augusti. Легат, назначавшийся непосредственно императором и имевший в подчинении несколько легионов.

Legatus augusti por praetore. Императорский легат в ранге претора, исполняющий обязанности наместника провинции (назначенный непосредственно императором, а не Сенатом).

Lilia [ «лилия»]. Ловушки в виде ям, которые легионеры Юлия Цезаря устраивали во время Галльских войн, чтобы застать противника врасплох. Название связано с тем, что ловушки прикрывали листьями, ветками и лилиями.

Limes [лимес]. Граница Римской империи. Часто протяженные участки лимеса были хорошо укреплены, например на германской границе, а затем и на британской (Адрианов и Антонинов валы).

Ludi [игры]. Известны игры разных видов: circenses, проводившиеся в Большом цирке, где центральное место занимали гонки на колесницах; ludi scaenici, устраивавшиеся в крупных театрах Рима, таких, как театр Марцелла, где ставились комедии, трагедии или пантомимы, представления, очень популярные в эпоху империи. Устраивалась также травля зверей (venationes). Самые знаменитые игры – гладиаторские бои (ludi gladiatori), во время которых гладиаторы сражались в амфитеатре. Коммод постоянно устраивал venationes и ludi gladiatori. Север отдавал предпочтение гладиаторским боям и гонкам колесниц.

Ludus Magnus. Крупнейшая школа гладиаторов в Риме, располагавшаяся возле амфитеатра Флавиев, с которым соединялась подземным ходом.

Macellum. Один из самых больших рынков Рима, располагавшийся к северу от Форума.

Magnis itineribus. Форсированные марши, совершавшиеся легионами, например в тех случаях, когда предстояло настигнуть врага в кратчайшие сроки.

Manica [наручи]. Кожаные или металлические щитки, которые носили гладиаторы для защиты предплечий во время боя.

Mare Britannicum [Британское море]. Римское название Ла-Манша.

Mare Nostrum, Mare Internum [Наше море, Внутреннее море]. Римское название Средиземного моря.

Mater castrorum [мать лагерей]. Титул, который Север присвоил своей супруге Юлии за то, что она сопровождала его во всех походах и снискала расположение солдат. До нее этот титул имела только Фаустина, жена Марка Аврелия.

Mausoleum Augusti [мавзолей Августа]. Гробница императора Августа, воздвигнутая в Риме в 28 году до н. э. в виде большого круглого пантеона.

Media cavea. Средний ярус трибун в римских общественных зданиях, предназначенных для развлечений. Отводился для горожан среднего положения – всадников, торговцев, крупных чиновников.

Medicus [врач]. Профессиональный врачеватель, высоко ценимое в Риме занятие. Юлий Цезарь предоставил всем врачам римское гражданство. Многие, как Гален, были греками или уроженцами эллинистических государств.

Milla [миля]. Римляне измеряли расстояния в милях. Одна римская миля соответствовала тысяче шагов, каждый шаг равнялся примерно 1,4 или 1,5 метра. Таким образом, одна миля была эквивалентна нынешним 1400–1500 метрам, хотя по поводу ее точного значения существуют разногласия.

Minerva [Минервы]. Название легиона, созданного Домицианом для германских походов. Впоследствии солдаты легиона помогали императору Флавию подавить мятеж наместника Сатурнина, поэтому Домициан переименовал его в Pia Fidelis Domitiana. После объявления damnatio memoriae в отношении Домициана это название вышло из употребления, и соединение снова стало известно как легион Минервы.

Mithridatum [митридат]. Противоядие от множества ядов, предположительно созданное понтийским царем Митридатом в I веке до н. э. Послужило основной для териака – противоядия, составленного Галеном.

Mons Testaceus [Гора Черепков]. Место, куда сваливались обломки амфор, в которых перевозили вино, масло и другие продукты. Амфор скопилось так много, что образовался холм.

Murmillo [мурмиллон]. Гладиатор в большом шлеме с гребнем, похожим на спинной плавник рыбы; слово происходит от названия мифического морского животного mormyr. Из наступательного оружия он имел только большой прямой меч, защищая себя большим изогнутым прямоугольным щитом.

Nomen [номен]. Известен также как nomen gentile или nomen gentilicium, указывает на род или племя, к которому принадлежит человек.

Novus homo [ «новый человек»]. Человек, который первым в своем роду стал сенатором. Те, чьи предки заседали в Сенате на протяжении многих поколений, смотрели на «новых людей» как на сенаторов второго сорта, гораздо менее заслуженных, чем они сами. В семействе Северов было несколько сенаторов, но отец Септимия Севера не заседал в Сенате, поэтому многие patres conscripti считали Севера «новым человеком», поддержку же в этом учреждении, средоточии власти, ему оказывали лишь немногие.

O tempora, o mores! [ «О времена, о нравы!»]. Выражение, использовавшееся Цицероном в различных трудах и речах для обозначения упадка римских нравов.

Optio [опцион]. Один из начальников в легионе, стоявший ниже центуриона.

Ornatrix [умастительница]. Женщина, занимавшая туалетом знатной римлянки.

Paedagogus [педагог]. Наставник, как правило грек по просихождению, преподававший ораторское искусство, историю, литературу и другие предметы молодым римским патрициям.

Palla [плащ]. Накидка, надевавшаяся поверх туники или тоги.

Paludamentum [палудаментум]. Накидка, застегивающаяся на пряжку, похожая на офицерский плащ-сагум, но длиннее и пурпурного цвета. Отличительный знак начальствующего над римским войском, а в эпоху империи – императора.

Parthica [Парфянский]. Название каждого из трех легионов, набранных Септимием Севером для восточного похода против Нигера и его возможных союзников. Одни считают, что легион был сформирован в 197 году, другие – что он существовал уже в 193-м. Эта последняя версия была принята мной при написании романа.

Parthicus adiabenicus [Парфянский и Адиабенский]. Титул, дававшийся римскому легату или императору, покорившему или разгромившему адиабенцев, которые большую часть времени входили в сферу влияния Парфянской империи.

Parthicus arabicus [Парфянский и Арабский]. Титул, дававшийся римскому легату или императору, покорившему или разгромившему арабов, которые большую часть времени входили в сферу влияния Парфянской империи.

Parthicus maximus. Титул, дававшийся римскому легату или императору, покорившему или разгромившему парфянского царя царей и завоевавшему значительную часть коренных земель Парфии.

Pater familias [отец семейства]. Глава семейства как в религиозном, так и в юридическом отношении.

Pater Patriae [Отец Отечества]. Один из титулов, которые Сенат мог присвоить императору. В надписях на памятниках и монетах обычно сокращался до PP.

Patres conscripti [отцы отечества]. Обычное обращение к сенаторам. Термин происходит от древнего patres et conscripti. Первоначально patres – «отцы» – происходили из патрицианских семей, а conscripti – «приписанные» – из других римских сословий, таких как плебеи или всадники.

Peculium [сбережения]. Имущество человека (деньги или вещи).

Pilum [пилум, копье]. Оружие hastati и principes (солдат первой и второй шеренги). Состояло из деревянного древка длиной до полутора метров, которое заканчивалось железным наконечником такой же длины. Вес пилума колебался от 0,7 до 1,2 кг, легионеры метали его в среднем на 25 метров, хотя наиболее опытные забрасывали на расстояние до 40 метров. При падении пилум мог врезаться в деревянную поверхность на глубину до трех сантиметров или даже пробить металлическую пластину.

Porta Trigemina [Тройные ворота]. Ворота в Сервиевой стене, принадлежавшие к числу главных городских ворот Рима. Располагались неподалеку от Бычьего форума.

Portus Traiani Felicis. Морской порт Рима, расширенный Траяном. Остийский порт, перестроенный Клавдием, по-прежнему страдал от бурь и штормов, поэтому Траян приказал построить новый, центром которого стала огромная шестиугольная гавань. Как и многие другие сооружения времен Траяна, она была создана по проекту Аполлодора из Дамаска. Водоем хорошо сохранился и виден с воздуха тем, кто садится во Фьюмичино, международном аэропорту Рима (итальянское слово fiumicino – «речка» – обозначает канал, соединяющий порт с Тибром).

Potestas tribunicia, tribuniciae potestas. Власть трибуна.

PP. Сокращение от Pater Patriae (Отец Отечества), в эпоху империи часто употреблявшееся в надписях на памятниках или монетах.

Praefectus Aegypti. Префект Египта, обычно из сословия всадников, назначавшийся императором.

Praefectus urbi. Префект города [Рима].

Praefectus vehiculorum [префект, отвечающий за дороги и почту]. Должность, имевшая первостепенное значение, поскольку от ее обладателя зависел подвоз хлеба в Рим.

Praegustator [пробователь]. Раб, пробовавший пищу и напитки, которые подавали императору, и определявший по вкусу, отравлены они или нет.

Praenomen [преномен]. Личное имя человека, которое дополнялось родовым именем (номеном) и семейным именем (когноменом).

Praepositus annonae [ответственный за снабжение войск]. Должность, обладатель которой отвечал за раздачу съестных припасов легионерам во время военной кампании.

Praetorium [преторий]. Палатка главноначальствующего над римским войском. Устанавливалась в центре лагеря, между квесторием и форумом. Служила местом проведения военных советов, которые устраивали легат или император, если последний руководил военной кампанией на месте.

Prima vigilia [первая стража]. Первая из четырех частей, на которые делилась ночь в Древнем Риме.

Primigenia [Первородный]. Название легиона, созданного Калигулой для ведения военных действий в Германии. «Первородная» – одно из прозвищ богини Фортуны.

Princeps iuventutis (предводитель молодежи). Так называл себя уже Август, по-видимому желая показать, что он является вождем сословия всадников и рассчитывает стать princeps senatus, когда получит титул imperator.

Princeps senatus. Старейший из сенаторов, имевший многочисленные привилегии, в том числе право выступать первым на любом заседании. В эпоху империи это право обычно присваивал себе император, независимо от его возраста.

Procurator annonae [прокуратор анноны]. Должность, обладатель которой отвечал за раздачу хлеба гражданам Рима. Являлась одной из ключевых в эпоху империи.

Pugio [пугио]. Римский кинжал длиной около 24 сантиметров и шириной около 6 сантиметров у основания. Благодаря наличию срединного ребра, увеличивавшего его толщину, был очень прочным и мог пробить кольчугу.

Pulvinar [пульвинар]. Первоначальное значение слова – «подушка», затем оно стало использоваться для обозначения большой императорской ложи в Большом цирке, расположенной в центре трибун, откуда император и его семейство наблюдали за гонками колесниц и другими состязаниями.

Quadrigae [квадрига]. Колесница, которую влекли четыре лошади.

Quaestor [квестор]. Должность, обладатель которой следил за наличием съестных и других припасов, контролировал расходы, выполнял прочие административные поручения.

Quaestorium [квесторий]. Палатка квестора.

Quarta vigilia [четвертая стража]. Последняя из четырех частей, на которые делилась ночь в Древнем Риме.

Rector orbis. Правитель мира.

Rector urbis. Правитель города.

Repugnatio. Церемония, во время которой высокопоставленной римлянин отказывался от почестей.

Rictus [вид, выражение, ухмылка]. Словарь Королевской испанской академии дает такое определение этого термина: «Постоянный или временный вид лица, связанный с определенным настроением». Академия не добавляет, что обычно это слово имеет негативную коннотацию: как правило, речь идет о гримасе на лице, которая выражает боль, физические или психические страдания, или по крайней мере, серьезное беспокойство по какому-либо поводу.

SC [сенатус-консульт]. Сокращение от выражения senatus consultum, часто встречавшееся на древнеримских монетах и означавшее, что монета отчеканена с одобрения Сената.

Scythica [Скифский]. Легион, созданный Марком Антонием для ведения войны против Парфии. Название заставляет предполагать, что в какой-то момент он участвовал в тяжелых боях против скифов на Востоке.

Secunda vigilia [вторая стража]. Вторая из четырех частей, на которые делилась ночь в Древнем Риме.

Sella. Наиболее простое римское сиденье, соответствует обычному стулу.

Sella curulis [курульное кресло]. Как и у sella, у него отсутствовала спинка, однако это было нарядное кресло с изогнутыми Х-образными ножками из слоновой кости, которое складывалось для удобства транспортировки, поскольку консул брал его с собой во время обычных выездов или военных походов.

Senatus consultum. См. SC.

Solium [солиум]. Строгое, простое деревянное сиденье с прямой спинкой.

Spatha [спата]. Меч немного длиннее гладия, который обычно носили начальники легионов или римские конники.

Stola [стола]. Длинное, свободное одеяние, которое носили римские женщины.

Suffecto [суффект] («заместитель»). Сенатор, который заменял консула, скончавшегося или смещенного.

Summa cavea. Верхний ярус трибун в римских общественных зданиях, предназначенных для развлечений. Отводился для женщин, детей и горожан низкого положения.

Tabernae [таверны]. Обычно располагались на первом этаже инсул или многоэтажных зданий в городах Римской империи.

Theatrum Marcelli [Театр Марцелла]. Театр, сооружение которого началось при Юлии Цезаре, но завершилось только при Августе. Помимо различных представлений, в нем иногда проходили заседания Сената.

Tepidarium [тепидарий]. В римских термах – зал, где располагался бассейн с теплой водой.

Tertia vigilia [третья стража]. Третья из четырех частей, на которые делилась ночь в Древнем Риме.

Testudo [черепаха]. Боевое построение римской пехоты: воины держали щиты так, чтобы защищать подразделение спереди, сзади, с боков и сверху, предохраняя всех легионеров во время битвы от метательных снарядов.

Theriaca [териак]. В романе – противоядие, приготовленное Галеном для императоров, боявшихся отравлений. Состояло из сложной смеси различных ядов и других веществ, которые при правильной дозировке делали человека, принимавшего териак, нечувствительным к отраве.

Tibicines [тибицины]. В обычных обстоятельствах – флейтисты, в войске – легионеры, передававшие во время битвы приказы с помощью звуков флейты.

Toga viril [мужская тога]. Тога, которую надевал римлянин по достижении четырнадцатилетия – возраста, начиная с которого мужчина считался взрослым.

Tribunus laticlavius [трибун латиклавий]. Военная должность, которую получали молодые римские граждане, обычно из числа сенаторов или патрициев, чтобы под началом легата приобрести военный опыт.

Triclinium, triclinia [триклиний; ложе]. Столовая в римском доме, а также ложе, на котором римляне возлежали во время трапезы, особенно ужина. Как правило, ставили три ложа, но при необходимости и больше – например, во время приема гостей.

Triplex acies. Обычное боевое построение римских легионов: когорты образовывали три шеренги, чтобы солдаты могли находиться на передовой по очереди и не уставать во время битвы.

Turma [турма]. Небольшой конный отряд из трех декурий, по десять всадников в каждой; десятая часть алы.

Ulpia Victrix [Победоносный Ульпиев]. Название Тридцатого легиона, созданного Траяном для похода в Дакию. Затем был переведен на рейнскую границу.

Umbo [умбон]. Крупная металлическая бляха-накладка, обычно располагавшаяся в середине римского щита и использовавшаяся во время нападения на вражеские войска.

Valeria Victrix [Победоносный Валериев]. Название Двадцатого легиона, созданного Юлием Цезарем или Августом. Клавдий включил его в состав войска, отправленного на завоевание Британии.

Valetudinarium [валетудинарий]. Римский полевой госпиталь, где оказывали помощь раненым или заболевшим во время нелегких переходов.

Velarium [веларий]. Навес над амфитеатром Флавиев, защищавший зрителей от солнца. Его разворачивали и складывали матросы имперского флота, стоявшего в Мизене.

Venatio [травля]. Публичные травли зверей устраивались в амфитеатре Флавиев и Большом цирке для развлечения римлян или императора (в данном случае Коммода).

Vexillationes [вексилляции]. Временные подразделения, которые создавались специально или перемещались с места на место и служили подкреплениями для основных сил во время той или иной операции либо кампании.

Via Aemilia [Эмилиева дорога]. Древнеримская дорога, соединявшая Плаценцию (Пьяченца) с Аримином (Римини).

Via Flaminia [Фламиниева дорога]. Древнеримская дорога, соединявшая Аримин (Римини) с Римом.

Victrix [Победоносный]. Название Шестого легиона, созданного Августом, стоявшего в различных местах и в конечном счете отправленного в Британию.

Vomitoria [туннели]. Служили для доступа в крупные общественные здания, такие как амфитеатр Флавиев.

Аид. Царство мертвых.

Асклепий. Греческий бог медицины. В Риме ему соответствовал Эскулап.

Геркулес. Божество, соответствующее греческому Гераклу, незаконнорожденному сыну Зевса, зачатому в обманной связи с царицей Алкменой. Соответственно, римляне считали Геркулеса сыном Юпитера и Алкмены. Одним из его многочисленных подвигов было путешествие в царство мертвых и обратно, за которым последовало суровое наказание от бога Харона. Имя Геркулеса часто использовалось как междометие. Император Коммод считался его земным воплощением.

Гетера. Продажная женщина, часто греческого или восточного происхождения.

Кастор. Один из братьев-близнецов Диоскуров, вошедших в римский пантеон. Храм Касторов, или храм Кастора и Поллукса, служил местом, где помещался архив римского сословия всадников. Имена обоих часто использовались как междометие.

Мри. Титул правителей укрепленного города Хатры и правителей других городов, подвластных Парфии. Соответствует наместнику.

Шахиншах [царь царей]. Парфянское слово для обозначения верховного повелителя.

Элагабал. Сирийский бог солнца. Род Юлии происходил от царя-жреца Элагабала.

Юпитер, Лучший и Величайший. Верховный бог, отождествлявшийся с греческим Зевсом. Фламин (жрец) Юпитера имел наибольший вес в жреческой коллегии. Изначально Юпитер был скорее латинским, нежели римским, божеством, но, войдя в римский пантеон, защищал город и обеспечивал империй, поэтому всякий триумф неизменно посвящался Юпитеру.