То, что война гитлеровской Германии против СССР была аномально жестока, не вызывает сомнений. Демографические потери Советского Союза в результате нацистской агрессии составили 26,6 миллиона человек[1]. Около 13 миллионов из них — это мирные жители[2], а еще более трех миллионов — военнопленные[3], уморенные в германском плену. Однако недостаточно еще исследован вопрос о том, в чем же состояла причина чудовищной истребительной политики нацизма и какую конечную цель преследовали верховные власти Третьего рейха, формируя систему, регулярно воспроизводящую массовые убийства гражданских лиц.

Часть историков говорят о терроре гитлеровских оккупантов[4], другие же авторы склоняются к тому, что этот термин не исчерпывает умысел нацистов, и предпочитают использовать понятие «геноцид»[5], полагая, что его объектом, наряду с евреями и цыганами, были славянские народы Советского Союза — русские, украинцы и белорусы. Необходимо, однако, сразу подчеркнуть: речь идет не о том, чтобы просто примерить к нацистской политике уничтожения максимально эффектное и эмоционально окрашенное слово. Вопрос принципиально в другом: имелось или не имелось у нацистской Германии намерение уничтожить, полностью или частично, этнические группы советских славян как таковые. Именно наличие такого зонтичного намерения, согласно Конвенции ООН от 9 декабря 1948 года, отличает «геноцид» от другого типа массового убийства[6].

Сторонники «геноцидной» концепции указывают на то, что цель вторжения нацистской Германии в СССР состояла не в смене большевистского правительства на дружественное нацистам, а в завоевании земель для последующего заселения их немцами. Соответственно гитлеровское руководство было заинтересовано вести войну таким образом, чтобы в ее результате коренное население понесло радикальные и невосполнимые потери. В этом контексте началось не только тотальное уничтожение советских евреев[7], достаточно хорошо изученное, но также частичное истребление славянского населения, призванное создать условия для немецкой колониально-переселенческой политики и, что часто недооценивается, подорвать демографическое преимущество советских славян над германцами. Как отметил один из лидеров изучения Второй мировой войны в современной Германии Вольфрам Ветте, «массовая гибель значительной части советского гражданского населения составляла исходный пункт для претворения в жизнь генерального плана „Ост“, который должен был наметить пути „германизации“ завоеванного пространства вплоть до Урала»[8].

Практически все пособия по геноцидоведению включают в себя справедливый тезис, согласно которому доказывание умысла уничтожить этническую или любую другую конвенциональную группу чрезвычайно трудно, поскольку виновный не стремится признаться в своем ужасном замысле[9]. Случай геноцида славян отличителен тем, что здесь это признание не просто зафиксировано: оно содержится в разных типах источников, которые дополняют друг друга. Это и заявления вождей нацистской Германии, которые сохранились в виде письменных записей[10], и официальные документы, например печально знаменитые «директивы по экономической политике» экономического штаба «Ост», где программировалось убийство голодом десятков миллионов «великороссов»[11]. И наконец, это показания представителей нацистского силового аппарата относительно инструкций, которые давались сверху и которые требовали использовать убийства для сокращения местного населения. Анализу последних и будет посвящена данная статья, основанная на недавно рассекреченных следственных делах членов СС из ЦА ФСБ, а также аналогичных материалах, полученных автором из NARA (США).

Наиболее известные показания о существовании умысла уничтожить как минимум 30 миллионов славян на оккупированных восточных территориях дал бывший обергруппенфюрер СС Эрих фон дем Бах-Зелевский. В начале войны против СССР этот человек занял пост высшего фюрера СС в Белоруссии и Центральной России, а позже возглавил нацистский «штаб по борьбе с бандами», то есть стал главным уполномоченным по подавлению партизанского движения. На Нюрнбергском процессе, Бах выступил свидетелем обвинения против военного командования, согласившись дать показания, что вермахт был активным участником нацистских преступлений. Вместе с тем 7 января 1946 года во время допросов, которые вели американец Телфорд Тейлор и советский обвинитель Юрий Покровский, Бах рассказал о предвоенном эсэсовском совещании в замке Вевельсбург, куда были приглашены высшие чины организации, назначенные к работе на оккупированной территории СССР. На этом совещании шеф СС Генрих Гиммлер откровенно заявил: «Цель похода на Россию — сокращение числа славян на 30 миллионов человек»[12]. Далее, как рассказывал Бах, рейхсфюрер начал рассуждать, что для массовых убийств можно использовать отряды из преступников и асоциальных личностей. Такой «преступный батальон» действительно позже был сформирован и получил название по имени его командира Оскара Дирлевангера, который прославился жесточайшими расправами над мирным населением Белоруссии[13].

В других показаниях обергруппенфюрер утверждал, что еще одним фактором «сокращения славян» Гиммлер называл в Вевельсбурге голод[14]. Это неудивительно. Число в 30 миллионов человек, как установили историки, было почерпнуто главой СС из расчетов автора так называемого плана голода, статс-секретаря министерства сельского хозяйства и продовольствия Герберта Бакке[15]. Этот экономист и личный друг рейхсфюрера разрабатывал по заданию Гитлера стратегию экономического ограбления советских территорий. Согласно его проекту, после перенаправления всех продовольственных ресурсов Востока на снабжение вермахта и граждан рейха от 20 миллионов до 30 миллионов жителей крупных городов и нечерноземных территорий СССР должны были просто умереть от голода. В документе, который зафиксировал этот план, «Директивах по экономической политике» экономического штаба «Ост», Бакке начинал с экономического обоснования такого шага — преодоления последствий британской морской блокады, лишившей Германию продовольственного импорта. Однако далее он описывал основных жертв запланированной политики уже в этнических категориях — как великороссов — и мотивировал необходимость обречь их на гибель неотменяемой враждебностью этого народа по отношению к немцам: «Великороссы, что при царе, что при большевиках, всегда остаются основными врагами Германии и Европы»[16]. Соответственно, в Вевельсбурге Гиммлер не только высказал одобрение этой программе, но и дал указание дополнить стратегию голода акциями прямого уничтожения.

Историк Алекс Кей, один из самых интересных исследователей плана Бакке, дает такую характеристику высказыванию Гиммлера относительно уничтожения тридцати миллионов: «Акцент [рейхсфюрера] на уничтожении славян показывает, что, хотя в основе плана уморить миллионы голодной смертью лежала экономическая мотивация, именно расовые соображения сняли все сомнения о допустимости такого шага. Невозможно представить подобный консенсус между военной и политической элитой по поводу французского или норвежского населения»[17].

На наш взгляд, это соображение исследователя нуждается в уточнении. Безусловно, Гиммлер был антиславянским расистом. Однако представляется, что дело не только в его пренебрежении к низшей расе, которую можно лишить пропитания ради сытости и благополучия высшей. Смерть тридцати миллионов мыслилась рейхсфюрером СС не просто как побочный результат ограбления, но как самостоятельная цель, для достижения которой голод становился весьма удобным средством.

В пользу подобного тезиса говорят показания Баха из его следственного дела, которое отложилось в американском архиве NARA. Следователям из США бывший обергруппенфюрер также сообщил о совещании в Вевельсбурге и далее заявил, что антипартизанская борьба «постепенно использовалась в качестве предлога для проведения других мер, таких как уничтожение евреев и цыган, систематическое сокращение славянских народов примерно на 30 000 000 душ (чтобы обеспечить превосходство немецкого народа)…»[18].

Речь здесь не об экономической мотивации, а о задаче закрепить немецкое господство над захваченными территориями путем сокращения численности коренного населения, причем в данный момент более многочисленного, чем население страны-оккупанта. Подобный образ мыслей выходил за пределы СС. Нелишним будет напомнить, что в ноябре 1941 года Герман Геринг сообщил итальянскому министру иностранных дел графу Чиано о предстоящей (согласно плану Бакке) гибели 20–30 миллионов жителей России от голода с характерной ремаркой: «Некоторые народы нужно сокращать»[19]. В те же ноябрьские дни сам Гитлер, беседуя с румынским вице-премьером Михаем Антонеску, согласился с тезисом собеседника, что «славянство представляет собой огромную биологическую проблему, связанную с рождаемостью в Европе», и заявил, что необходимо сообща работать, чтобы «уничтожить славян»[20]. В свете этого тезис о том, что нюрнбергские показания Баха отражают нацистские намерения сократить слишком многочисленные этносы как таковые, представляется обоснованным.

Здесь можно усмотреть перекличку и с мыслями самого Бакке об угрозе для Германии и Европы, которая якобы постоянно исходит от великороссов: очевидно, что если их станет на три десятка миллионов меньше, то эта угроза резко снизится или исчезнет вовсе. Соответственно, не будет никаких препятствий для дальнейшей колонизации восточных территорий немецкими поселенцами. Таким образом, «Директивы по экономической политике», представляющие собой зерно плана Бакке, и заявление Гиммлера в Вевельсбурге также были связаны не только узкоэкономическими соображениями, пусть и замешенными на расизме, но и общей геноцидальной логикой.

Во время следствия Бах находился в сложном положении. Он должен был, с одной стороны, говорить правду, чтобы дать следствию проверяемые улики против подсудимых трибунала, а с другой стороны — умалчивать о собственной роли в преступлениях на Востоке. Себя он представлял то спасителем белорусских евреев, то обычным штабистом, который планировал только военные операции, то вообще сторонним наблюдателем чужих бесчинств. По словам эсэсовца, чтобы увеличить масштабы истребления, Гиммлер намеренно отдавал максимально неконкретные приказы, например допустил крайне размытое толкование термина «пособник партизан».

«Подобное отсутствие руководства со стороны ответственных кругов является трусливой передачей ответственности нижестоящим эшелонам. Но если для всех очевидно, что отсутствие руководства приводит к хаосу репрессий и тем не менее не отдается четких приказов, то единственно возможный вывод состоит в том, что этот хаос задуман лидерами наверху»[21].

В этом, вероятно, есть доля правды. Однако это не вся правда, поскольку наряду с неконкретными письменными приказами существовали очень конкретные устные директивы Гиммлера, которые поясняли, как именно надо действовать. Умолчание Баха об этом, по всей вероятности, связано с тем, что одна из таких директив, весьма зловещего свойства, была адресована непосредственно ему. В этом смысле показания бывшего обергруппенфюрера очень хорошо дополняют показания его заместителя по «штабу борьбы с бандами» бригадефюрера СС Эбергарда Герфа, который, в отличие от своего командира, оказавшегося у американцев, попал в советский плен.

Накануне Минского процесса Герф дал следующие показания следователям: «О тех мерах, которые Гиммлер применял против советского населения, свидетельствует тот факт, что он отдал указание начальнику главного штаба по борьбе с партизанами Баху об уничтожении двадцати миллионов русских. Об этом в 1943 году мне рассказывал Кубе[22], которому Бах говорил о полученном им задании от Гиммлера»[23]. Позже существование такого приказа Герфу подтвердил и сам Бах, уточнив, что уничтожить предстоит «не двадцать, а больше — тридцать миллионов»[24].

То, что Бах сам нес ответственность за меры, конечной целью которых было уничтожение тридцати миллионов русских, был осведомлен также глава передовой команды «Москва» из айнзацгруппы «Б» Франц Зикс — он доверительно сообщил об этом руководителю разведки группы армий «Центр» Рудольфу Кристофу фон Герсдорфу[25]. Теперь об этом есть еще одно, очень важное свидетельство Эбергарда Герфа, ранее не вводившееся в научный оборот. Оно дает серьезные основания полагать, что обергруппенфюрер действительно не был пассивным носителем информации о намерениях Гиммлера. Приведенные показания изобличают его прямым адресатом приказа, отданного рейхсфюрером СС. Занимая важнейшие посты, связанные с насаждением германского владычества на Востоке, этот человек должен был способствовать гибели значительной части славянского населения.

Разумеется, речь не шла о том, что все тридцать миллионов будут уничтожены в ходе псевдоантипартизанских операций усилиями СС, полиции и вермахта под руководством или под контролем Баха. Значение массовых убийств коренного населения в немецкому тылу состояло в том, что они лишали Советский Союз как государство, а славянские народы — как независимые этносы критической массы человеческого ресурса, после чего, по расчетам верхушки рейха, партизанское сопротивление пошло бы на убыль, а искусственно вызванный голод довершил бы умышленное злодейство. Этим и объясняются чудовищные расправы в сожженных деревнях России, Украины и Белоруссии, символом которых стала Хатынь.

Еще одна любопытная деталь об устных инструкциях рейхсфюрера СС, приведенная в показаниях Герфа, — упоминание о своеобразном подарке Гиммлера, который представлял собой необычное руководство к действиям на Востоке.

«Когда в июле 1943 года, являясь заместителем начальника главного штаба по борьбе с партизанами, я был на приеме у Гиммлера, он высказал мне точку зрения по отношению к русскому народу. Гиммлер мне заявил, что с русским народом нужно обращаться так, как в свое время (c покоренными народами. — Примеч. авт.) делал Чингисхан»[26].

В качестве «учебного пособия» Герфу была преподнесена некая книга с описанием методов монгольского завоевателя. О какой же книге идет речь? Историк Р. Брейтман установил, что рейхсфюрер СС был поклонником трудов известного немецкого востоковеда, уроженца Российской империи Михаэля Правдина (1894–1970); в 1938 году под эгидой СС вышли роскошные издания его ключевых произведений «Чингисхан — шторм из Азии» (1934) и «Наследие Чингисхана» (1935), которые Гиммлер охотно дарил высшим офицерам «Черного ордена»[27].

Брейтман, изучавший рецепцию образа Чингисхана в среде высокопоставленных нацистов, видел большое влияние этой книги на Гиммлера в следующих идеях:

«Чингисхан поэтапно приступил к разрушению городов и истреблению всего вражеского населения — мужчин, женщин и детей. По словам Правдина, Чингисхан не был бессмысленно жестоким или варварским. Он просто считал, что человеческая жизнь стоит очень мало, и, когда видел какую-то цель в том, чтобы отнять ее, — военную необходимость, месть или нужду устрашить своих врагов, — он делал это так, „как мы уничтожаем крыс, когда считаем их вредными“… Чингисхан считал свою расу превосходящей все остальные и пропагандировал это сознание среди своих подданных. Его воины не уставали сражаться, и они не стремились к миру и легкой жизни. Более того, они не переводились, ибо „каждая победа, каждое завоевание приносили новых жен и новых детей. Каждый мужчина, павший в битве, оставлял дюжину потомков или больше“. (Правдин утверждал, что у одного из сыновей Чингисхана было сорок детей, а у одного из племянников — сто.) И поскольку самые храбрые и выдающиеся мужчины брали самых красивых женщин, внешность монголов постоянно улучшалась на протяжении поколений. Чингисхан использовал военнопленных в качестве подневольных работников, но когда их численность, да и само присутствие стали угрожающими (они могли быть „переносчиками чумы“), он без колебаний казнил их»[28].

Историк резюмирует этот пассаж так: «Гиммлер, должно быть, усмотрел здесь так много параллелей с собственными особыми потребностями нацистской Германии, что это не могло не произвести на него впечатление»[29]. В этом c американским историком, безусловно, можно согласиться. Образ Чингисхана, нарисованный Правдиным, содержал в себе все то, что составляло существо нацистской политики: принятие массовых убийств как нормы, идеологию расового господства, уничтожение вражеских городов, стремление к плодовитости своего народа и, наконец, сокращение числа рабов до того уровня, который можно безопасно контролировать. Именно на это рейхсфюрер СС нацеливал своих подчиненных, боровшихся на Востоке против «азиатских недочеловеческих орд».

Показания Баха и Герфа сходятся в том, что Гиммлер был очень радикален в проведении этой истребительной политики и жестко пресекал любые попытки оспорить или отменить ее. Себя же оба руководителя штаба борьбы с бандами рисовали противниками этой линии, которые благодаря своей принципиальности потеряли фавор шефа. В американском деле Баха есть такой отчет о его допросе:

«Источник утверждает, что несколько раз он лично предлагал Гиммлеру прекратить призывы к антипартизанским репрессиям из-за стрельбы по немецким солдатам или сожжение деревень, которые были населены русскими, настроенными к немцам дружелюбно. Он чувствовал, что все эти „чрезмерно силовые“ меры против партизан приведут только к их окончательной полной консолидации и еще сильнее сплотят русский народ перед лицом немцев. Он рекомендовал прекратить казни евреев и заложников, поджоги и разграбление деревень и попытаться создать систему, позволяющую приложить все усилия, чтобы поладить с русским народом на территории, оккупированной немецкой армией. Источник заявил, что Гиммлер холодно отверг его предложения, и в это время он почувствовал, что Гиммлера действительно интересовал только его первоначальный план — уничтожение евреев и славян»[30].

Похожие показания дал и Герф. По его словам, он лично докладывал Гиммлеру об итогах операции «Герман», проходившей с 13 июля по 11 августа 1943 года на территории Белоруссии в районе Налибокского леса. В ходе этой акции, только по немецкой статистике, было убито 4280 человек. По словам Герфа, в сводках в графу «убито партизан» включалось все убитое еврейское население, а также гражданские женщины и дети из сельской местности. «Все причислялись в эту рубрику. Я обратил внимание Гиммлера на этот пункт; но он на меня рассердился и сказал, чтобы я… радировал ему в дальнейшем в том же духе…»[31] Так нацисты маскировали в отчетности убийства невинных людей под боевые потери партизан.

Насколько Бах и Герф были искренни, говоря о своем неприятии политики Гиммлера, — сказать сложно. Но факт остается фактом: несмотря на недовольство многих военных и гражданских чиновников, общий истребительный рисунок «борьбы с партизанами» не менялся до самого конца оккупации.

Приведенные данные можно дополнить показаниями еще одного близкого к Гиммлеру человека — высшего фюрера СС и полиции рейхскомиссариата «Остланд» обергруппенфюрера СС Фридриха Еккельна. На допросе 2 января 1946 года в Риге он также упомянул директиву рейхсфюрера СС об истреблении десятков миллионов русских, сославшись, правда, на сообщение Герфа. «Герф говорил мне, что фон дем Бах получил от Гиммлера приказание об уничтожении 20 миллионов советских граждан на территории Советской Белоруссии и к востоку от нее вслед за продвижением немецкой армии»[32]. Политику массовых убийств эсэсовец связывал «с целью быстрейшего покорения захваченных нами советских территорий, исходя из программы жизненного пространства для немцев…»[33]. Но при этом, подобно Баху, пытался представить дело так, что сам он к реализации истребительных планов прямого отношения не имел. В реальности, однако, обергруппенфюрер проводил беспощадную политику уничтожения, ярким образцом чего является, например, операция «Зимнее волшебство», проходившая под его командованием в феврале — марте 1943 года в русско-белорусско-латвийском приграничье. В результате в этом регионе оккупантами была создана 15-километровая «мертвая зона», где значительная часть населения — по оценкам современных российских и белорусских историков, от 10 до 12 тысяч человек[34] — была физически уничтожена c особой жестокостью. Согласно показаниям латышского полицейского Альфреда Витиньша, штурмбаннфюрер СС Фриц Межгравис сказал ему после операции: «…Я выполнял приказ генерала Еккельна, который приказал уничтожить все русское на своем пути, я сжег более 200 сел и деревень, сжигали также детей и стариков, так как с ними некогда было возиться, полегло их тут тысяч 10, а может быть, и больше, всего разве упомнишь… Их и не следует щадить, а уничтожать всех до единого, приказ Еккельна есть приказ фюрера, и мы должны защищать его интересы»[35].

Таким образом, показания трех высокопоставленных «борцов с бандами» вполне согласуются как друг с другом, так и с другими историческими источниками. Все они организовывали и осуществляли политику массовых убийств и все были так или иначе осведомлены, что над этой политикой довлеет намерение уничтожить от 20 миллионов до 30 миллионов славян.

Летом 1942 года на Украине, возле Житомира, было закончено строительство первого немецкого городка на оккупированных территориях СССР. В поселении, получившем название Хегевальд («Заповедный лес»), разместилась резиденция рейхсфюрера СС, испытывавшего в тот момент настоящую эйфорию: Гиммлер считал, что им наконец-то сделан первый шаг к созданию великой германской империи на Востоке. В этот момент глава «Черного ордена» провел в Хегевальде совещание, любопытные показания о котором дал в преддверии Киевского процесса бывший начальник германской полиции города Киева Пауль Шеер. Этот чин пользовался покровительством шефа полиции порядка Курта Далюге и через него был хорошо известен Гиммлеру. Вероятно, именно эти связи обусловили назначение Шеера на столь важный и ответственный пост в конце 1941 года.

Согласно показаниям Шеера, на встрече с высшими чинами СС и полиции, работающими на Украине, Гиммлер зачитал секретный доклад, в рассылке которого присутствующим было отказано. В начале рейхсфюрер привел ряд фактов, которые якобы доказывали присутствие германских племен на территории Украины еще в V веке нашей эры, и таким образом обосновал законность присоединения ее территории к Германии. Он утверждал, что немцам не найти лучшего пространства для расселения, и пообещал тем эсэсовцам, кто отличится в текущей войне, большие земельные пожалования в этом регионе. При этом рейхсфюрера крайне волновал демографический вопрос, поэтому «…он предлагал начать переселение в первую очередь молодежи с той целью, чтобы добиться большого прироста населения»[36].

С другой стороны, речь пошла о сокращении числа коренных жителей.

«Гиммлер говорил, что наша задача, то есть задача карательных органов, — очистить территорию Украины для будущего переселения немцев. Для этой цели мы должны вести массовое истребление советских граждан — украинцев. По утверждению Гиммлера, число украинцев также должно сократиться в связи с потерями на фронте, а оставшиеся военные вместе со всей Красной армией будут уничтожены. Мирное украинское население на оккупированной территории нужно свести до минимума.

Гиммлер дал нам указание, что для достижения этой цели необходимо:

• как можно больше арестовывать и уничтожать мирных советских граждан под видом борьбы с антигерманским движением. Безусловно уничтожать всех, кто хоть в малейшей степени подозревается в борьбе против немцев или сопротивляется нашим мероприятиям;

• часть трудоспособного населения Украины насильно вывозить в Германию на каторжные работы;

• оставшееся в живых украинское население, то есть не уничтоженное по каким-либо причинам и не угнанное на каторжные работы в Германию, Гиммлер намеревался переселить в Россию, а территорию Украины заселить немцами»[37].

Об установках на широкое истребление, шедших с самого верха, свидетельствовали и те подчиненные Гиммлера, которые, подобно Геллерфорту, занимали скромные позиции в силовом аппарате. Во время следствия, предшествовавшего Харьковскому процессу в декабре 1943 года, такие показания дал унтерштурмфюрер СС Ганс Риц — первый эсэсовец, осужденный за преступления во время Второй мировой войны.

Профессиональный юрист, выпускник Кёнигсбергского университета, он командовал ротой, приданной части зондеркоманды 4b, которая дислоцировалась в Таганроге. Риц был взят в плен при освобождении города в августе 1943 года. Он едва ли когда-то лично видел рейхсфюрера СС, однако прекрасно обрисовал репутацию, которую тот имел в силовом блоке. «Гиммлер — имперский руководитель СС — всегда восстает в Германии против „бумажных параграфов“ и хотел бы втиснуть все в рамки мировоззрения отдельных руководителей СС. Если в Германии Гиммлер маскировал нарушение существующих законов, то в России ему никакой маскировки не потребовалось. Гиммлер и его гестапо получили возможность поступать с русскими людьми по своим прихотям»[45]. О том, что это за «прихоти», Риц получал инструкции от командира тайлькоманды гауптштурмфюрера Вильгельма Экхардта, который в стенограмме показаний ошибочно назван Эккером.

«Примерно в июле 1943 года, когда я нес службу в качестве командира роты СС при таганрогском гестапо, шеф последнего капитан Эккер дал мне следующие указания: „Не следует быть мягким в отношении к гражданскому населению оккупированной территории России. Свои действия в этой области следует производить, все время помня о будущем германского народа. Чем меньше будет русских, тем лучше будет обеспечена будущая безопасность немцев“, — говорил капитан Эккер. В случае наличия подозрения об антигерманских настроениях лучше расстрелять больше русских, чем оставить в живых хотя бы одного из подозреваемых. От старых европейских понятий о праве следует на Востоке полностью отказаться. Ему, Эккеру, доподлинно известно, что такая установка является точкой зрения германского верховного командования, хотя об этом открыто и не говорится»[46].

Любопытно, что до прибытия в Таганрог Экхардт находился в Сталино, где участвовал в массовых убийствах гражданского населения. Таким образом, его воззрения не ограничивались теорией. После общения со столь «опытным» командиром и личного участия в расправах над мирными жителями в Петрушинской балке Риц не сомневался: «Немцы, для безопасности своего собственного будущего существования, истребляют как можно больше русских, обескровливая их страну»[47].

О получении подобных инструкций рассказывал еще один рядовой подчиненный рейхсфюрера СС и подсудимый Харьковского процесса — ефрейтор тайной полевой полиции (ГФП) Рейнгард Рецлав. Согласно его показаниям, в мае — июне 1941 года он прошел обучение в полицейском батальоне «Альтенбург», сотрудников которого готовили для работы на оккупированных территориях СССР. «На курсах даже было организовано несколько лекций руководящих чиновников ГФП, которые прямо указывали, что народы Советского Союза являются неполноценными и должны быть в подавляющем большинстве уничтожены, а в незначительной своей части использованы в качестве рабов… Эти указания исходили из политики германского правительства»[48].

Показания ефрейтора Рецлава, данные советским следователям, имеют важные параллели с показаниями командиров высокого ранга Бах-Зелевского и Шеера. Здесь мы также встречаем признания, что оккупационный режим сознательно формировался таким образом, чтобы коренных жителей погибло как можно больше. Немецкое военное право дозволяло убить кого угодно и в любом количестве, представляя людей «потенциальными врагами». «Нам постоянно внушали, что каждый русский человек — это партизан, зверь с монгольским лицом, выродок человечества… Чиновников, проявлявших жестокость к русским, высоко ценили и поощряли по службе… Никаких материалов, свидетельствовавших о виновности арестованных, у нас не было, они расстреливались только потому, что были гражданами Советского Союза. Правда, на допросах отдельным людям предъявлялось обвинение в саботаже и принадлежности к партизанам, однако, как правило, это было ничем не подтверждено и являлось умозаключением чиновников ГФП»[49].

Основанием для массовых убийств был фанатичный национал-социалистический расизм. «На протяжении многих лет нас воспитывали в таком духе, что немцы являются людьми высшей расы и призваны установить новый порядок в Европе, — признавался Рецлав. — В этих лекциях нам говорили о том, что русские являются варварами, людьми, не имеющими своей культуры, и призывали нас к тому, чтобы по приезде на Восточный фронт мы истребляли русских»[50]. Ефрейтор усвоил материал и усердно затаскивал заключенных Харьковской тюрьмы в газваген. На следующий день после своей дебютной акции уничтожения в марте 1942 года он встретил старого сотрудника СД Каминского, берлинца, назначенного начальником Харьковской тюрьмы. Тот поприветствовал Рецлава словами: «Слыхал, что вчера вы имели возможность непосредственно поучаствовать в освобождении завоеванной нами земли от русских»[51].

Особенность следственных показаний как исторического источника состоит в том, что подсудимый, как правило, заинтересован представить себя или вовсе невиновным, или виновным как можно менее. Кроме того, он может идти на сделку со следствием и рассказывать лживую информацию, которая, возможно, сохранит ему жизнь. Естественно, что к таким материалам нужно относиться крайне осторожно. Однако наличие общих черт в показаниях, данных разным следователям в разное время в разных городах и даже разных странах, укрепляет основания в пользу тезиса о геноцидальном умысле верхов Третьего рейха, в частности — шефа СС Генриха Гиммлера.

Можно ли подтвердить это подозрение данными других источников? Да.

Гиммлер, на директивы которого ссылаются практически все исполнители, был достаточно откровенен и в разговорах со своими конфидентами, и в публичных речах. Уже в июле 1941 года, выступая перед боевой группой СС «Норд», рейхсфюрер заявил: «Это война идеологий и борьба рас. На одной стороне стоит национал-социализм: идеология, основанная на ценностях нашей германской, нордической крови. Стоит мир, каким мы его хотим видеть: прекрасный, упорядоченный, справедливый в социальном отношении, мир, который, может быть, еще страдает некоторыми недостатками, но в целом счастливый, прекрасный мир, наполненный культурой, каким как раз и является Германия. На другой стороне стоит 180-миллионный народ, смесь рас и народов, чьи имена непроизносимы и чья физическая сущность такова, что единственное, что с ними можно сделать, — это расстреливать без всякой жалости и милосердия…»[52]

В апреле 1943 года на совещании с чинами СС в Харькове Гиммлер изложил свою стратегию победы: «…Им пришлось чудовищно сильно мобилизовать свой народ. Я считаю… что мы должны подходить к ведению этой войны и нашего похода [на Восток] следующим образом: как мы лишим русских наибольшего количества людей — живых или мертвых? Мы делаем это, убивая их, беря их в плен и заставляя работать, стараясь полностью заполучить в свою власть области, которые мы занимаем, и оставляя области, которые мы покидаем… полностью безлюдными. Если мы — и я убежден в этом — будем в целом вести войну, последовательно проводя линию на уничтожение людей, то лично я не сомневаюсь, что еще в течение этого года и следующей зимы русские будут обескровлены»[53].

В декабре того же года он был еще более откровенен: «…Немецкий народ — единственный, который может отбить, победить и — можете спокойно использовать это слово — истребить, массово истребить этих русских до последней горстки (он использовал abschlachten — „жестоко убивать, забивать как скот“. — Примеч. Е. Я.). И мы сделаем это. Они истекают кровью, конечно, медленно, но верно. Они уже ставят русских женщин за пушки и пулеметы. Однажды и у огромного народа заканчиваются резервы — мы приблизимся к этому моменту в следующем году… Здесь, в этой войне на Востоке, разворачивается борьба на уничтожение (Vernichtungskampf) между двумя расами… В этой борьбе на уничтожение есть только азиатские правила, а именно: будет истреблена и уничтожена мужская сила либо одной расы, либо другой»[54].

Чуть позже Гиммлер заявил своему врачу Феликсу Керстену: «Главное управление СС по вопросам расы и поселений подсчитало, что… к 1952 г. население России составит 200 миллионов. Оно растет со скоростью где-то три миллиона в год. Чтобы с этим справиться, говоря по-военному, мы должны убивать от 3 до 4 миллионов русских в год»[55].

Гиммлер был главой силового аппарата, который обладал огромной полицейской властью на оккупированной территории. Но получить эту власть, сохранять ее столь долгий срок и направлять политику истребления он мог только благодаря совпадению взглядов с главой Третьего рейха: в противном случае она была бы молниеносно пресечена. Между тем из Берлина одергивали более умеренного Розенберга, а не радикального рейхсфюрера СС, который на протяжении всей войны был наряду с Борманом самым близким к Гитлеру человеком. Таким образом, фюрер или задавал, или, во всяком случае, поддерживал истребительную линию, и это неудивительно: он сам бредил идеей завоевания «жизненного пространства» на Востоке и говорил о необходимости осуществить «биологическое устранение славян». Другие ведомства и службы также действовали в фарватере замыслов первых лиц. Таким образом, многое говорит о том, что политическое руководство Третьего рейха действительно имело устойчивое намерение значительно сократить число советских славян в ходе войны, маскируя геноцид под боевые действия, борьбу с подпольем или другие факторы.

Перекрестный анализ показаний членов СС, на наш взгляд, подтверждает этот тезис и убеждает, что приведенные заявления в целом достоверны. Если слова о желании нацистов совершить децимацию славян вписывали в протоколы ангажированные советские следователи, то почему они так четко коррелируют с речами Гиммлера? Если Геллерфорта вынудили рассказывать о геноцидальных установках рейхсфюрера СС, зачем упоминать его разногласия с более умеренным Розенбергом? Почему Бах-Зелевский рассказывает юристам из США о том же плане уничтожить 30 миллионов, про который Герф синхронно сообщает в советском плену, а в послевоенной ФРГ об этом же вспоминает высокопоставленный офицер вермахта Герсдорф?

В ходе рассекречивания документов и научного поиска обнаруживается все больше свидетельств о том, что массовые убийства жителей оккупированных территорий СССР объясняются не только желанием запугать или наказать коренное население, но и намерением значительно сократить число русских, украинцев и белорусов ради достижения колонизаторских целей нацистской Германии. С каждым годом таких свидетельств в научном обороте все больше; сегодня их насчитывается уже столько, что по-настоящему объективный историк вряд ли может их игнорировать.

1. Альтман И. А. Жертвы ненависти. Холокост в СССР. 1941–1945. М., 2002.

2. Андреев Е. М., Дарский Л. М., Харькова Т. Л. Население Советского Союза. 1922–1991. М., 1993.

3. Ветте В. Война на уничтожение: вермахт и Холокост // Новая и новейшая история. 1999. № 3.С. 72–79.

4. Ветте В. Образ врага: расистские элементы в немецкой пропаганде против Советского Союза // Почему Третий рейх проиграл войну. Немецкий взгляд. М., 2021. С 121–152.

5. Демографические потери СССР и России в первой половине XX века. Заседание Демографической секции Центрального дома ученых РАН. [Электронный ресурс]. — Режим доступа: https://www.demoscope.ru/weekly/2015/0645/nauka01.php

6. Ермаков А. М. Вермахт против евреев. Война на уничтожение. СПб., 2021.

7. Жуков Д., Ковтун И. Отморозки Гиммлера. Преступления бригады Дирлевангера. М., 2023.

8. «Зимнее волшебство». Нацистская карательная операция в белорусско-латвийском пограничье, февраль — март 1943 г.: Документы и материалы. М.: Фонд «Историческая память», 2013.

9. История Холокоста и геноцидов. XX век: Учеб. пособие для вузов / Под ред. И. А. Альтмана. М., 2022.

10. Керстен Ф. Пять лет рядом с Гиммлером. М., 2004.

11. Конвенция ООН о предупреждении преступления геноцида и наказании за него. [Электронный ресурс]. — Режим доступа: https://www.un.org/ru/documents/decl_conv/conventions/genocide.shtml

12. Письмо М. Бормана А. Розенбергу относительно политики на оккупированных территориях Востока // Дашичев В. И. Банкротство стратегии германского фашизма. М., 1973. Т.2. С 40–42.

13. План голода. Полный текст нацистских директив / Публ. и коммент. Е. Яковлева // Нацизм на оккупированных территориях Советского Союза. СПб., 2024. C. 220–248.

14. Россия и СССР в войнах XX века / Под общ. ред. Г. Ф. Кривошеева. М., 2001.

15. Руденко Р. Забвению не подлежит // Правда. 1969. 24 марта.

16. Смиловицкий Л. Л. Катастрофа евреев в Белоруссии. 1941–1944. Тель-Авив, 2000.

17. Судебный процесс по делу о злодеяниях, совершенных немецко-фашистскими захватчиками в Белорусской СССР (15–29 января 1946 г.). Минск, 1947.

18. Холокост на территории СССР. Энциклопедия. М., 2011.

19. Холокост у стен Ленинграда: сб. документов. СПб., 2005.

20. ЦА ФСБ. Д. Н-18763. Т.5.

21. ЦА ФСБ. H-16707. Т.2.

22. ЦА ФСБ. Н-16707. Т.5.

23. ЦА ФСБ. Н-16707. Т.8.

24. ЦА ФСБ. Н-18762. Т.1.

25. ЦА ФСБ. H-18763. Т.2.

26. ЦА ФСБ. Ф. К-72. Оп. 1.Д. 17.

27. Штрайт К. Они нам не товарищи. Вермахт и советские военнопленные в 1941–1945 гг. М., 2009.

28. Audienta Lа Fuhrer-Ul Cancelar a domnului professor Mihai Antonescu, vicepresedintele consiliului de ministri // Zagirdava. 2013. № 12.

29. BA NS 19/4008.

30. BA NS 19/4010.

31. BA NS 19/4011.

32. Bartow O. Anatomy of a Genocide: The Life and Death of a Town Called Buczacz. NY, 2018.

33. Breitman R. Architect of Genocide. Himmler and Final Solution. NY, 1991.

34. Breitman R. Hitler and Genghis Khan // Journal of Contemprorary History. Vol. 25, No. 2/3 (May — Jun., 1990). P. 337–351.

35. Ciano’s diplomatic papers. London, 1948.

36. Desbois P. The Holocaust by Bullets. NY, 2008.

37. Gesdorf R.-C. Soldat im Untergang. Berlin, 1977.

38. Нeer H., Streit C. Vernichtungskrieg im Osten. Judenmord, Kriegsgefangene und Hungerpolitik. Hamburg, 2020.

39. Hitler А. Monologe in Fuhrerhauptquartier. 1941–1944. Hamburg, 1980.

40. Furber D., Lower W. Colonialism and Genocide in Nazi Occupied Poland and Ukraine // Empire, Сolony, Genocide. Сonquest, Occupation and Subaltern Resistance in Modern History. New York, 2008. P. 372–403.

41. International Military Tribunal. Nuremberg, 1947–1949. Vol. IV.

42. International Military Tribunal. Nuremberg, 1947–1949. Vol. XXV.

43. Justiz und NS-verbrechen. Amsterdam-Munchen, 1968–2012. Bd. 20. Prozess gegeb Karl Wolff.

44. Kay A. Expoitation, Resettlement, Mass Murder: Political and Econimic Planning for German Occupation Policy in the Soviet Union, 1940–1941. NY, 2006.

45. Kay A. «The Purpose of the Russian Campaign Is the Decimation of the Slavic Population by Thirty Million»: The Radicalization of German Food Policy in Early 1941 // Nazi Policy on the Eastern Front, 1941: Total War, Genocide, and Radicalization. Rochester, NY, 2012. P. 101–155.

46. NARA 66 7A.

«…Речь шла об уничтожении восточных соседей, о стирании [с лица земли] русского народа, …многое указывает на то, что русскому народу была уготована примерно та же судьба, что и еврейскому»[57].

Эти слова принадлежат классику немецкой исторической науки Рольфу-Дитеру Мюллеру, который еще в конце 1980-х назвал уничтожение русских «другим Холокостом» (der andere Holocaust). Этот термин стал заголовком его статьи в популярном еженедельнике Die Zeit от 1 июля 1988 года и позже использовался такими авторитетными специалистами, как Вольф Кайзер[58], Пауль Коль[59], и целым рядом других. Тезис, что на оккупированных территориях Советского Союза нацисты одновременно осуществляли несколько геноцидов и что их жертвами были не только евреи и цыгане, но и славянские народы СССР, сегодня разделяют многие немецкие историки. Кристиан Штрайт и Ханнес Хеер (руководитель знаменитой выставки «Война на уничтожение. Преступления вермахта 1941–1944») прямо употребляют по отношению к истребительной политике нацистов на оккупированной территории СССР слово «геноцид»: «Жертвами геноцида советского населения стали более 28 миллионов человек»[60]; «необходимо наконец-то осмыслить геноцид славян во времена национал-социализма»[61]; «30 миллионов человек — „славянских унтерменшей“ на жаргоне нацистов — это был другой немецкий геноцид»[62].

«Блицкриг быстро закончился, но геноцид евреев и славян продолжился, — писал в 1989 году историк Ханс-Юрген Хасслер, впоследствии основатель и председатель фонда Немецкого музея Холокоста. — Войны Гитлера были не только войнами за господство в Европе, но и крестовыми походами на уничтожение (Vernichtungskreuzzüge) против евреев, коммунистов и — об этом часто забывают — также против славян»[63].

Кроме того, термин «геноцид» (Völkermord, реже Genozid) по отношению к славянам или населению СССР в немецкоговорящем пространстве используют представители других гуманитарных дисциплин — социологи, экономисты, политологи. Так, еще в 1964 году профессор социологии Свободного университета Берлина Дитрих Гольдшмидт охарактеризовал «попытку Гитлера и его последователей частично поработить, частично истребить славян, евреев, цыган не только в пределах Германии, но и везде, где они могли до них дотянуться» как геноцид[64]. Популярный западногерманский писатель и социолог Михаэль Шнайдер в 1989 году утверждал, что «большинство западных немцев не имело ничего против того, чтобы жить в обществе ненаказанных „убийц за письменным столом“, эксплуататоров рабского труда и генералов вермахта, которые были пособниками геноцида славян и евреев»[65]. Эту фразу процитировал в 2010 году в своей книге об экономических кризисах профессор Хайнц Глиманн[66], писатель и общественный деятель, ветеран вермахта, в свое время воевавший на Восточном фронте и попавший в плен.

Шнайдер употребил также термин «второй геноцид»: «…никогда не был забыт и не отрицался тот второй геноцид, который гитлеровская армия осуществила по отношению к советским народам в ходе „плана Барбаросса“: немедленный расстрел коммунистических функционеров и руководителей („Приказ о комиссарах“), „выжженные деревни“, карательные акции вермахта и СС против советского гражданского населения, жертвами которых стали сотни тысяч, осада Ленинграда, при которой около 900 000 человек умерли от голода, массовая смерть всего 3,3 миллиона советских военнопленных в немецких лагерях, концлагеря, подземные военные заводы и т. д. и т. п.»[67]. Это созвучно с «другим геноцидом» Штрайта и Хеера.

«Несомненно, в нацистских планах уничтожения евреям отводилось особое место, но нацисты уничтожали по расовому признаку и другие группы: цыган, большие части польского и русского населения как „неполноценных“ славян. <…> В отношении цыган и славян вполне можно говорить о геноциде»[68], — утверждал в 2022 году писатель Арн Штромайер, сын авторитетного нацистского журналиста Курта Штромайера, автора широко издаваемых романов в стиле идеологии Blut und Boden («кровь и почва») и геббельсовской газеты Das Reich, писавшего о польских и русских «унтерменшах».

Петер Бюргер, католический теолог и главный редактор проекта «Церковь и мировые войны», в объемной статье для журнала Telepolis обозначил истребление населения на Востоке в русле «антиславизма» как «крупнейший геноцид в истории»[69].

В политических кругах нынешней Германии и в языке официальных выступлений ее лидеров по отношению к массовому уничтожению нацистами населения СССР звучат какие угодно слова, кроме термина «геноцид». Впрочем, стоит отметить слова, признающие весь масштаб и ужас этой трагедии, а также вину немецкого народа. Так, в своей речи к 80-й годовщине нападения нацистской Германии на СССР бундеспрезидент Франк-Вальтер Штайнмайер в 2021 году вспомнил о 14 миллионах жертв среди мирного советского населения, о Генеральном плане «Ост», плане голода и отметил, что Третий рейх планировал «войну, в которой врагом объявлялось все советское население — все население полностью! — от младенцев до стариков. Вся европейская часть СССР должна была быть „очищена“ и подготовлена к колонизации немцами. Города-миллионники, такие как Ленинград, Москва или Киев, должны были быть стерты с лица земли»[70].

Нет также соответствующей правовой классификации этих событий как «геноцида» немецким Верховным судом. С другой стороны, тема истребления славянского населения не раз затрагивалась в послевоенные десятилетия и после объединения Германии в процессах против нацистских преступников на уровне городских и районных судов (Landgericht). На сегодняшний день имеется целый ряд судебных решений, в которых официально признаны намерение и факт истребления славян как этнической группы — что, согласно Конвенции ООН 1948 года, является геноцидом, идет ли речь о полном или частичном уничтожении.

Как известно, после Нюрнбергского процесса над главными военными преступниками (1945–1946) с 1946 по 1949 год состоялось 12 малых процессов, затем процессы по концлагерям[71], потом — после нескольких законов об амнистии[72] — эту миссию взяли на себя власти двух немецких государств. В ФРГ в период с 1945 по 2005 год было открыто около сорока тысяч уголовных дел по нацистским преступлениям, из них до суда дошло 14 693, которые рассматривались в ходе почти пяти тысяч процессов. Приговоры получили лишь 6656 обвиняемых, то есть меньше половины. Пик судебной активности пришелся на 1947–1949 годы, в середине 1950-х наблюдались затишье и волна освобождений по амнистии, следующий пик (значительно ниже) охватывает 1959–1962 годы, затем началось медленное снижение[73].

Примерно та же тенденция характерна для ГДР: большое количество процессов и приговоров в 1945–1950 годах, минимум в середине 1950-х, некоторый рост с начала 1960-х. Правда, точных цифр назвать нельзя; известно, что приговоров было намного больше, чем в ФРГ, однако разные историки оперируют различными данными: начиная от Вольфганга Айзерта, который в 1993 году насчитал 8055 приговоров за 1945–1947 годы, и заканчивая Кристианом Майером-Зайтцем, упоминающим о 17 175 приговорах только советского военного трибунала за этот период. Аннете Вайнке говорит о 8321 приговоре за 1947–1950 годы. Данные разрознены и требуют уточнения.

Что касается содержательной части процессов, то в ФРГ расследования и суды велись преимущественно по делам об уничтожении евреев и узников концлагерей, меньшая доля процессов — по делам о преступлениях против гражданского населения оккупированных стран, в частности СССР. В качестве «главного» преступления нацистов тематизировался Холокост. Суды ГДР разбирали в основном преступления нацистов по отношению к узникам концлагерей и к гражданскому населению оккупированных областей СССР и Восточной Европы. Уничтожение евреев, в отличие от стран Запада, не рассматривалось как уникальное явление в отрыве от всей прочей истребительной политики.

В ФРГ тезис о частичном уничтожении славян был впервые зафиксирован в тексте судебного решения от 1964 года. Тогда в Тюбингене за пособничество в убийстве судили надзирателей располагавшегося в Восточной Пруссии концлагеря Штуттхоф: Отто Хаупта, Бернхарда Людтке и Отто Карла Кнотта. Первые двое помогали убивать инъекциями и другими способами заключенных в лагерном лазарете. Людтке также участвовал в умерщвлении газом 40 пленных солдат Красной армии и в убийстве пятерых пленных советских офицеров, в том числе одной женщины, которую сожгли живьем. Его приговорили к шести годам, Хаупта — к 12, Кнотта оправдали. В тексте судебного решения, помимо прочего, зафиксировано:

«В своей упрямой мании Гитлер и его приспешники поставили своей целью истребление всех евреев в сфере господства немцев. Славянские народы считались неполноценными и должны были подвергнуться децимации <…>, истребление польской и русской интеллигенции было делом решенным. Конечная цель, к которой стремились с помощью всех этих мер, состояла в [завоевании] „германской расой господ“ господства над Восточной Европой „по крайней мере, на тысячу лет“. Убийство людей, от которых больше нельзя было ожидать [продуктивного] труда, также отвечало образу мыслей национал-социализма, [к таким людям] относились не только душевнобольные, но и больные и слабые здоровьем заключенные концлагерей и даже военнопленные»[74].

Стоит также обратить внимание на судебный процесс против четырех гестаповцев, обвинявшихся в массовом убийстве евреев в Польше, который состоялся в земельном суде Бохума в 1969 году. В тексте обвинительного решения суд признал, что «…расовая политика НСДАП характеризовалась не только антисемитизмом, но, кроме того, и своего рода социал-дарвинизмом. Исходя из прямо-таки бредовой переоценки немецкой нации, национал-социализм видел свою задачу в выведении элитарной расы германской крови и в уничтожении всех носителей „расово неполноценного генофонда“, к которому относились прежде всего евреи, но также и душевнобольные, цыгане и представители славянских народов»[75]. Геноцид евреев и цыган сегодня признан официально. В 1969 году суд поставил в ряд подлежащих истреблению нацистами народов также и славянские.

Весьма примечателен процесс над эсэсовцем Эрхардом Крёгером в 1969 году. До ноября 1941 года он являлся командиром айнзацкоманды 6-й айнзацгруппы С, действовавшей на Украине, был также членом рейхстага, руководителем управления по переселению на родину балтийских немцев, а с 1943 года — представителем Гиммлера в штабе РОА. Удивительно, но этого убежденного нациста приговорили всего лишь к трем годам и четырем месяцам тюрьмы. Линия защиты строилась на том, что, во-первых, Крёгер лично никого не убивал, во-вторых, он лишь передавал «дальше по цепочке» приказы высших фюреров СС, сам не будучи инициатором расстрелов, и, в-третьих, его айнзацкоманда расстреливала евреев… не из-за их расовой принадлежности, а потому что в большинстве своем это были действительно коммунисты и саботажники. Или, по крайней мере, подозрительные с точки зрения безопасности лица. Кроме того, бойцы айнзацкоманды якобы находились под впечатлением от увиденных «зверств большевиков», отступавших с Украины.

При всей очевидной неадекватности этого слишком мягкого наказания (впрочем, Крёгер был доктором права, а собрать доказательства и найти свидетелей против него в 1969 году оказалось действительно сложно) решение земельного суда Тюбингена по данному делу содержит одну очень важную формулировку:

«Историческим фактом является то, что для достижения этой цели правители национал-социалистического рейха планировали не только насильственное устранение правящего слоя и интеллигенции восточных народов, но и их [т. е. народов] физическую децимацию и осуществляли эти планы уже во время польского похода 1939 года и особенно во время войны против Советского Союза. Рука об руку с этой целью шло проводимое национал-социалистическими вождями физическое истребление евреев на Востоке; да и вообще, с весны 1941 года убийство всех евреев в сфере влияния Германского рейха было делом решенным. Поляки, русские и украинцы, но также и, прежде всего, евреи, особенно восточные евреи, считались в глазах [нацистских] вождей неполноценными по сравнению с „германской расой господ“. По отношению к этим народам и группам населения [нацистские] вожди с самого начала заняли принципиально иную позицию, чем, например, по отношению к воевавшим против них народам западных государств»[76].

Таким образом, суд признал намерение и факт массового уничтожения, намеренного сокращения, так называемой децимации славянских народов, провел параллели с уничтожением евреев, отметил, что все эти народы истреблялись как неполноценные и с ними обращались не так, как с другими. Интересно также, что обвиняемые (вместе с Крёгером судили одного из его помощников и приговорили к одному году и девяти месяцам тюрьмы) попытались обжаловать данное решение земельного суда в Верховном суде ФРГ (Bundesgerichtshof), который 9 февраля 1971 года подтвердил и оставил решение в силе. Одобренная Верховным судом, вышеприведенная формулировка действует до сих пор — как и другие.

Наконец, еще один пример — судебный процесс против надзирателя концлагеря Освенцим Эрнста Августа Кён… в Зигене в 1991 году. За три доказанных убийства 72-летнего обвиняемого приговорили к пожизненному заключению, после чего он совершил самоубийство. В тексте судебного решения есть фраза:

«После 1939 года СС все больше обращало свое внимание на людей, которые считались неполноценными и рано или поздно должны были подвергнуться уничтожению или как можно более сильной децимации: евреи, цыгане и славянские „унтерменши“ (поляки и русские)»[77]. То есть точка зрения юстиции на действия нацистов на Востоке по отношению к славянам и конкретно к славянским народам СССР в объединенной Германии не изменилась.

Всего в Западной Германии удалось найти семь процессов, где в решениях судов признается намерение и факт уничтожения славян из-за того, что они славяне — расово неполноценные, унтерменши и т. д. Не просто упоминается — таких решений больше, — а именно отчетливо прописывается как мотивация признания вины. По сравнению с общим количеством процессов над нацистскими преступниками это ничтожно мало, но все же эти формулировки существуют и на данные прецеденты можно ссылаться при подготовке юридического признания геноцида славян и/или славянских народов СССР.

Стоит отметить, что при очень мягком отношении к обвиняемым в указанных случаях, при всем нежелании или невозможности строго наказать нацистов за содеянное на Востоке западногерманские судьи тем не менее посчитали необходимым внести в тексты решений вышеприведенные пассажи при описании нацистской истребительной политики, признавая массовое истребление славян и намерение нацистского руководства как можно сильнее сократить их количество.

Что касается Восточной Германии, то в ГДР наблюдается другой вектор исследования истребительной политики на Востоке, другое отношение к нацистским преступникам. В частности, их судили больше и наказывали гораздо строже. При этом в ФРГ и в целом на Западе считалось, что восточногерманские суды пляшут под тоталитарную дудку империи зла — СССР, что часть подобных процессов используется как средство устранения недовольных, то есть антикоммунистически настроенных граждан, или является пропагандистской инсценировкой.

Именно так многие западные СМИ отреагировали на заочные суды над Теодором Оберлендером (1960) и Хансом Глобке (1963). Оберлендер — министр по делам перемещенных лиц, беженцев и жертв войны в правительстве Аденауэра, а в прошлом — политический руководитель батальона «Нахтигаль», командир батальона особого назначения «Бергман», один из ведущих нацистских экспертов по Восточной Европе и один из вдохновителей этнической концепции «нового порядка». По данным советской и восточногерманской юстиции, был организатором карательных акций на оккупированных советских территориях[78], отдавал приказы о массовых убийствах гражданского населения и военнопленных, лично принимал участие в пытках и казнях. Судом Восточного Берлина приговорен к пожизненному заключению.

Глобке занимал пост статс-секретаря канцелярии федерального канцлера ФРГ с 1953 по 1963 год. А при нацистах был официальным комментатором расовых законов и одним из идеологов преследования и уничтожения евреев, а также исключения населения оккупированных восточных территорий из правового поля, что юридически легитимировало любые жестокие действия по отношению к ним. Его судили за военные преступления, преступления против человечности и убийство и приговорили к пожизненному сроку. Интересно, что в тексте решения Верховного суда ГДР многократно употребляется и подробно раскрывается термин «геноцид», причем по отношению и к евреям, и к остальному, то есть славянскому, населению оккупированной нацистами Восточной Европы, в частности, признается, что «геноцид объективно происходил в различных стадиях»[79].

В Западной Германии суд над Глобке, к тому времени уже вышедшим в отставку, старались преподнести как показательный процесс и элемент информационной войны, зато судебные решения, о которых пойдет речь ниже, никогда не оспаривались в ФРГ и, более того, сохраняют юридическую силу и сегодня. Поскольку формально ГДР влилась в ФРГ, решения и приговоры ее судов, за исключением отмененных после обжалования или по иным причинам, до сих пор действительны.

В Восточной Германии в некоторых судах даже сложились стандартные формулы, повторявшиеся от процесса к процессу. Так, городской суд Берлина в 1976–1978 годах в своих решениях фиксировал, что «народы Советского Союза должны были быть превращены в стадо бесправных рабов, частично насильно вывезены и систематически физически уничтожаться в нарушение всех прав человека»[80].

Окружной суд Халле в 1981 и 1988 годах признавал намерение нацистских вождей вести войну на уничтожение, захватить территорию СССР, разграбить природные ресурсы, истребить и поработить миллионы советских граждан[81]. Окружной суд Зуля в 1974–1975 годах использовал формулировку «немецкие империалисты поставили себе цель завоевать территорию Советского Союза, присвоить его богатства, уничтожить его общественный порядок, истребить миллионы советских людей, а остальных превратить в рабов»[82].

В 1951 году в Баутцене за убийства, зверства и преступления против человечности судили бывшего охранника и надзирателя Освенцима Герберта Финка, застрелившего, по собственному признанию, от 300 до 400 заключенных и сопровождавшего людей в газовую камеру. Описывая в смертном приговоре вину Финка и особенности нацистского режима, суд зафиксировал, что:

«Целью этих [т. е. нацистских] планов было военными средствами захватить чужие страны, подвергнуть их народы порабощению, эксплуатации и ограблению. Население этих, в первую очередь славянских, стран, особенно русские, украинцы, белорусы, поляки, чехи, сербы, словенцы и евреи, были обречены на немилосердные преследования и массовое физическое уничтожение»[83].

В решении по делу сотрудника прокуратуры, отправлявшего на смертную казнь членов антифашистского сопротивления, окружной суд Геры в 1960 году упомянул, что «расовая ненависть нацистов была направлена особенно против евреев и славянских народов»[84]. В 1963 году в Нойбранденбурге состоялся процесс над эсэсовцем Роландом Пуром, одним из старших надзирателей концлагеря Заксенхаузен — садистом, систематически зверски избивавшим заключенных и осенью 1941 года участвовавшим в акции массового расстрела советских военнопленных, когда за восемь дней расстреляли почти 3000 человек, во время которой он лично убил минимум 30–40 пленных. За предумышленные убийства, военные преступления и преступления против человечности суд приговорил Пура к смертной казни, в тексте приговора отметив, что целью нацистского режима являлось «порабощение чужих народов, истребление евреев, славянских народов, германизация Европы»[85]. Далее в тексте имеется формулировка, позволяющая утверждать, что суд фактически признал нацистский геноцид евреев и славян, тем более ценная, что в январе 1964 года Верховный суд ГДР после апелляции обвиняемого оставил данное решение в силе:

«В ходе осуществления безумных планов фашистов добиться мирового господства, поработить другие народы, истребить славянские народы и евреев были созданы концлагеря. Идеологический и юридический фундамент для этих акций истребления предоставил Глобке — приговоренный Верховным судом [ГДР] военный преступник. На этой основе фашистские вожди устроили в различных концлагерях геноцид, жертвами которого стали миллионы невинных людей»[86].

Есть и еще одно судебное решение, которое можно толковать как признание геноцида евреев и славян: Карл-Маркс-Штадт (сегодня Хемниц), 1973 год, процесс над бывшим офицером полевой жандармерии СС Альбертом Хуго Шустером. Шустер обучал жандармов СС тактике «борьбы с бандами» (то есть тактике противопартизанских операций) на оккупированных восточных территориях, «ориентируя обучение на уничтожение партизан и помогающих партизанам». С декабря 1941 года служил на территории оккупированной Белорусской ССР, в Барановичах, где отсортировал для отправки в Германию (на принудительные работы или в концлагерь) около 500 евреев. С 1942 года командовал батальоном жандармерии СС, который действовал в Польше. За военные преступления и преступления против человечности приговорен к смерти. В тексте приговора обнаруживается следующий пассаж:

«Фашистская теория расового превосходства и сверхчеловека превратилась в государственную доктрину. В соответствии с ней, помимо евреев, к т. н. „неполноценным расам“ были причислены также и славянские народы. Исходя из нее, немецкие фашисты вывели для себя право порабощать и уничтожать другие народы. Посредством этой преступной идеологии они разбудили во многих людях самые низменные инстинкты. Побуждения человечности подверглись презрению, человеческое достоинство — издевательствам, но это было лишь прелюдией к куда более страшному преступлению. Геноцид и расовое уничтожение [Völkermord und Rassenmord], начиная с 1939 года, и особенно в последние годы войны, совершались непосредственно в промышленных масштабах»[87].

Даже если данная мысль не сформулирована в одну фразу так, чтобы слова «геноцид евреев и славян» стояли в одном предложении, из контекста все же ясно, что именно об этом идет речь. Ей полностью созвучна другая формулировка — из решения окружного суда Карл-Маркс-Штадта по делу Эрнста Киндера в 1976 году: «Фашистская теория расового превосходства и сверхчеловека превратилась в государственную доктрину. Исходя из нее, они [нацисты] вывели для себя право порабощать и уничтожать другие народы, прежде всего славянские народы и евреев, потому что те принадлежат к „неполноценным расам“»[88].

Киндер, бывший гестаповец и эсэсовец, в качестве руководителя автопарка зондеркоманды 10а айнзацгруппы D прошел от румынского города Яссы через Мелитополь, Мариуполь, Таганрог, Краснодар до Ейска, лично принимая участие в массовых расстрелах советских граждан еврейского и славянского происхождения, и убил не менее 260 человек. Участвовал в акциях уничтожения евреев в Мелитополе (2000 жертв за два дня), Мариуполе (1000 жертв), Таганроге (1500 жертв). В Ейске 9–10 октября 1942 года активно участвовал в ликвидации детской психиатрической больницы, когда 214 больных детей были убиты в пригнанной из Краснодара душегубке. Все два дня Киндер заводил и заносил в нее детей. За свои преступления судом приговорен к смертной казни.

Заслуживает упоминания также решение окружного суда Лейпцига, где в 1977 году судили Юлиуса Ханса Краузе, в 1941–1944 годах действовавшего в составе одного из подразделений тайной полевой полиции на территории Белорусской СССР и западных областей РСФСР. За участие в карательных акциях и массовых казнях и убийство нескольких десятков гражданских лиц приговорен к пожизненному заключению. Суд особо упомянул письма, написанные тогда Краузе родителям, где он утверждал, что «русские вообще не стоят того, чтобы обращаться с ними как с людьми».

В тексте приговора постулируется, что «фашистская оккупационная политика… была нацелена на порабощение, ограбление и истребление целых наций и групп населения», что Третий рейх вел против СССР и его народов войну на уничтожение и «намеревался убить и насильно вывезти миллионы советских граждан». «10 миллионов советских граждан пали на полях Второй мировой войны. Но столько же жертв — более 10 миллионов — погибли под обломками, были расстреляны, умерли голодной смертью в фашистских лагерях или были жестоко замучены». Далее суд признает, что гитлеровский фашизм «занимался систематическим сокращением славянства и еврейства»[89].

Легко заметить, что в последней цитате, как и в других вышеприведенных, систематическое сокращение относится к евреям и славянам. Тексты судебных решений ставят славян и евреев рядом, демонстрируя, что суть истребительной политики тут одна и та же: очищение жизненного пространства для «высшей арийской расы» от «неполноценных рас». Да, упоминание рядом массового истребления и даже геноцида евреев, славян и цыган идет несколько вразрез с современным образом геноцидов в западном и частично российском публичном и политическом пространстве. Но ведь речь о формулировках 1960–1970-х годов, когда даже на Западе картина Холокоста и вообще массового уничтожения народов и групп населения нацистами только складывалась и — будь тому определенные политические предпосылки — могла сложиться и по-другому.

Однако при всей разнице в восприятии нацистской истребительной политики в ФРГ и в ГДР или тогда и сегодня нельзя не обратить внимания на очень важный факт. Процитированные решения западногерманских судов в Бохуме и Тюбингене в 1969 году и в Зигене в 1991 году точно так же, как и перечисленные приговоры восточногерманских судов, ставят в один ряд евреев, цыган и славян, говоря о массовом физическом уничтожении по расовому или этническому признаку. И даже перечисляют конкретно: поляки, русские, украинцы. Восточногерманская юстиция добавляет сюда белорусов, сербов, чехов.

Безусловно, исторические факты и документы говорят о том, что евреев и цыган планировалось ликвидировать полностью, а славян только частично (по крайней мере, на начальном этапе). Важную роль тут сыграла огромная численность славян: нацисты понимали, что уничтожить больше ста миллионов за несколько лет просто невозможно. Не подлежит сомнению также и то, что имелись различия в методах и модусе уничтожения. Однако все это не отменяет самого факта действий нацистов, совершенных с намерением уничтожить полностью или частично перечисленные национальные, этнические или расовые группы: евреев, славян, цыган. Все три геноцида являются страшными трагедиями человеческой истории, и нет смысла сравнивать их между собой или выяснять, какая «больше» или «главнее». Частичное истребление, или децимация, или «намеренное сокращение численности», или «систематическое массовое уничтожение», согласно Конвенции ООН о предупреждении преступления геноцида от 9 декабря 1948 года, тоже является геноцидом.

1. 80. Jahrestag des deutschen Überfalls auf die Sowjetunion am 22. Juni 1941 und Eröffnung der Ausstellung «Dimensionen eines Verbrechens. Sowjetische Kriegsgefangene im Zweiten Weltkrieg». [Электронный ресурс]. — Режим доступа: https://www.bundespraesident.de/SharedDocs/Reden/DE/Frank-Walter-Steinmeier/Reden/2021/06/210618-D-Russ-Museum-Karlshorst.html.

2. Bürger P. Germanen versus Slawen // Telepolis. 22.06.2021. [Электронный ресурс]. — Режим доступа: https://www.telepolis.de/features/Germanen-versus-Slawen-6113363.html?seite=all.

3. Eichmüller A. Die Strafverfolgung von NS-Verbrechen durch westdeutsche Justizbehörden seit 1945. Eine Zahlenbilanz, in: Vierteljahrshefte für Zeitgeschichte 56 (2008). S. 624–631.

4. Gliemann H. Krisenerscheinungen kritisch kommentiert: Ökonomie/Finanzen — Bildung — Erinnerungskultur, Books on Demand, 2010.

5. Goldschmidt D. Soziologische Überlegungen zur Strafrechtsreform angesichts der Prozesse gegen nationalsozialistische Gewaltverbrecher, in: Gesellschaftliche Wirklichkeit im 20. Jahrhundert und Strafrechtsreform. Veröffentlichungen der Freien Universität Berlin, De Gruyter, 1964.

6. Hassler H.-J. (Hrsg.) 1939–1949, Erinnerungen, Standpunkte, Perspektiven, Königshausen & Neumann, 1989.

7. Heer H. / Streit Ch. Vernichtungskrieg im Osten. Judenmord, Kriegsgefangene und Hungerpolitik, VSA Verlag, 2020.

8. Kaiser W. Täter im Vernichtungskrieg: der Überfall auf die Sowjetunion und der Völkermord an den Juden. Propyläen, 2002.

9. Kohl P. Der Krieg der deutschen Wehrmacht und der Polizei 1941–1944: Sowjetische Überlebende berichten, Fischer Verlag, 2016.

10. Müller R.-D. Der andere Holocaust // Die Zeit, 01.07.1988.

11. Rüter Ch. F. / de Mildt D. W. (Hrsg.) Justiz und NS-Verbrechen. Sammlung (west-) deutscher Strafurteile wegen nationalsozialistischer Tötungsverbrechen, 1945–2012. Amsterdam, München 1968–2012. Bd. III, Lfd. Nr. 1002, 1012, 1018, 1019, 1021, 1023, 1024, 1028, 1033, 1041, 1066, 1068, 1087, 1089, 1218; Bd. XX, Lfd. Nr. 584; Bd. XXXII, Lfd. Nr. 710, 714. Bd. XLVIII, Lfd. Nr. 909.

12. Schneider M. Die abgetriebene Revolution: von der Staatsfirma in die DM-Kolonie, Elefanten Press, 1990.

13. Strohmeyer A. Falsche Loyalitäten: Israel, der Holocaust und die deutsche Erinnerungspolitik, Promedia Verlag, 2022.

Во время Второй мировой войны человечеству пришлось столкнуться со злодеяниями, масштаб которых ставил под угрозу существование целых народов. Причем происходило это в самом сердце географического пространства, считавшегося средоточием разума и прогресса, — в Европе. После победы над нацизмом и осознания его чудовищной сущности стало понятно, что для искоренения таких злодеяний им необходимо дать всеобщее и однозначное правовое определение. Такое, которое было бы юридически обязательным для всех.

Замысел реализовался в виде Конвенции о предупреждении преступления геноцида и наказании за него, принятой резолюцией № 260 Генеральной Ассамблеи ООН от 9 декабря 1948 года. В ст. II этого документа было установлено, что под геноцидом понимаются следующие действия, совершаемые с намерением уничтожить, полностью или частично, какую-либо национальную, этническую, расовую или религиозную группу как таковую:

а) убийство членов такой группы;

b) причинение серьезных телесных повреждений или умственного расстройства членам такой группы;

с) предумышленное создание для какой-либо группы таких жизненных условий, которые рассчитаны на полное или частичное физическое уничтожение ее;

d) меры, рассчитанные на предотвращение деторождения в среде такой группы;

e) насильственная передача детей из одной человеческой группы в другую[90].

1. Конвенция ООН о предупреждении преступления геноцида и наказании за него, принята резолюцией 260 (III) Генеральной Ассамблеи ООН от 9 декабря 1948 года. [Электронный ресурс]. — Режим доступа: https://www.un.org/ru/documents/decl_conv/conventions/genocide.shtml

2. Органы государственной безопасности СССР в Великой Отечественной войне. Т.2. М., 2000.

3. Паламарчук Е. А. Нацизм. Три лика геноцида. Ростов н/Д, 2003.

4. План голода. Полный текст нацистских директив // Нацизм на оккупированных территориях Советского Союза. СПб., 2024.

5. Резолюция № 56/83 «Ответственность государств за международно-правовые деяния», принята Генеральной Ассамблеей ООН 12.12.2001. [Электронный ресурс]. — Режим доступа: https://documents-dds-ny.un.org/doc/UNDOC/GEN/N01/477/99/PDF/N0147799.pdf?OpenElement

6. Уголовное право России. Части Общая и Особенная / Под ред. А. И. Рарога. М., 2004.

7. Указ Президиума ВС СССР от 18.03.1954 «О ратификации Конвенции о предупреждении преступления геноцида и наказании за него». [Электронный ресурс]. — Режим доступа: https://base.garant.ru/6159639/?ysclid=lp0bnfes2f906309367

8. Яковлев Е. Н. Нацистский геноцид народов СССР. Неизвестные страницы. М., 2024.

9. A Dictionary of Law. Oxford University press, eISBN 978019172629.

10. Benz W. Der Hungerplan im «Unternehmen Barbarossa». 1941. Berlin, 2011.

11. Heer H., Streit C. Vernichtungskrieg im Osten. Judenmord, Kriegsgefangene und Hungerpolitik. Hamburg, 2020.

12. International Military Tribunal. Nuremberg, 1947–1949. Vol. IV.

13. Kametetsky I. Secret Nazi Plans for Eastern Europe. NY, 1961.

14. Kershaw I. Hitler 1936–1945: Nemesis. NY, 2020.

15. Rome Statute of the International Criminal Court. [Электронный ресурс]. — Режим доступа: https://www.icc-cpi.int/sites/default/files/RS-Eng.pdf

Геноцид советского народа — это политика гитлеровской Германии, нацеленная на радикальное сокращение коренного населения Советского Союза для закрепления на захваченных территориях и их последующей колонизации. Оккупанты осуществляли эту политику путем массовых убийств, голода, лишения советских граждан доступа к инфраструктуре, обеспечивающей их нормальную жизнедеятельность. К счастью, благодаря ожесточенному сопротивлению Красной армии и советских людей своих окончательных целей они не добились. Однако и то, что воплотилось в жизнь, является абсолютно чудовищным и беспримерным по масштабу жертв преступлением.

Одним из убедительных доказательств того, что нацистская Германия заблаговременно планировала геноцид на оккупированных территориях Советского Союза, является «план голода»[107], или «план Бакке», разработанный статс-секретарем Имперского министерства продовольствия и сельского хозяйства Гербертом Фридрихом Вильгельмом Бакке. Согласно этому плану, вермахт и собственно население Германии должны были обеспечиваться высокими рационами питания за счет безжалостного изъятия продуктов у советских людей. Это беспрецедентное ограбление, по прогнозу Бакке, должно было привести к умерщвлению голодом порядка 30 миллионов человек, которых статс-секретарь характеризовал как «великороссов»[108]. Однако очевидно, что в число жертв этой геноцидальной программы должны были попасть (и реально попали) также представители других народов Советского Союза. Поэтому в данной статье употребляется обобщающий термин «геноцид советского народа».

В протоколе заседания государственных секретарей Германии от 2 мая 1941 года открыто говорилось, что третий год ведения войны должен обеспечить армию продуктами из России. То, что многие миллионы людей при этом погибнут, считалось желательным и выгодным — ведь эти смерти не только вытекали из экономических соображений, но и соответствовали политическим намерениям рейха: таким образом расчищалась территория «жизненного пространства» для будущих переселенцев из Германии, которые должны были прибыть на новообретенные земли. По словам главы СС Г. Гиммлера, переданным одним из его ближайших соратников — обергруппенфюрером Э. фон дем Бах-Зелевским, сама цель похода на Восток состояла «в сокращении числа славян на тридцать миллионов человек»[109]. Таким образом, план Бакке получил всемерное одобрение руководства Третьего рейха и реализовывался на оккупированных территориях СССР с самого начала Великой Отечественной войны.

По директивным документам экономической политики рейха, подписанным 23 мая 1941 года, продовольствие для нужд Германии планировалось изымать с территорий Черноземья и Кавказа, обрекая таким образом нечерноземные зоны, ранее потреблявшие зерно с Юга советской страны, на быстрое вымирание. Одно из ярких свидетельств о конечных планах Гитлера оставил начальник разведки группы армий «Центр» Рудольф-Кристоф фон Герсдорф, который летом 1941 года имел разговор с осведомленным офицером СС Францем Зиксом, командиром передовой команды «Москва» из айнзацгруппы B. Зикс заявил, что «Гитлер намеревается установить границы империи по линии Баку — Сталинград — Москва — Ленинград. А восточнее этой линии вплоть до Урала должна быть „полоса выжженной земли“. Около тридцати миллионов русских, живущих на этой полосе, планируют истребить с помощью голода… Крупные города, включая Ленинград и Москву, сровняют с землей»[110]. Но и на территориях западнее указанной линии оккупанты последовательно проводили политику голода. В инструкциях Экономического штаба «Ост» было провозглашено, что население необходимо обеспечивать провиантом «лишь постольку, поскольку это не будет вредить немецким интересам»[111]. Что это означало на практике? 16 сентября 1941 года верховный куратор немецкой экономической политики Г. Геринг на заседании с представителями армии, экономического штаба и в присутствии упомянутого Г. Бакке заявил: «Население городов лишь в минимальных количествах должно обеспечиваться продовольствием. Для крупных же городов (Москва, Ленинград, Киев) вообще ничего не предусматривается. Последствия этого суровы, но неизбежны»[112]. В ноябре на встрече с итальянским министром иностранных дел графом Галеаццо Чиано Геринг конкретизировал вышесказанное: «В этом году в России умрет от голода от 20 до 30 миллионов человек. Может быть, даже хорошо, что так произойдет; ведь некоторые народы необходимо сокращать»[113].

Военная пропаганда формулировала нацистскую установку: подкармливать местных — значит воровать у рейха. «Каждый грамм хлеба или другой пищи, который я из милосердия отдаю населению оккупированных территорий, я забираю у немецкого народа, а следовательно, у своей семьи <…>. Поэтому немецкий солдат должен оставаться невозмутимым перед голодными женщинами и детьми. Если он не выдержит, то поставит под угрозу пропитание нашего народа. Враг ныне испытывает ту судьбу, которую он готовил для нас. Но пусть он сам несет ответственность перед миром и историей»[114].

Таким образом, нацистский план голода (хотя — в результате экстраординарного сопротивления — и не так, как было задумано изначально) перешел в стадию реализации. Оккупированные советские города действительно охватил голод. Киевская художница Ирина Хорошунова 15 апреля 1942 года занесла в дневник следующую запись: «Голод приобретает ужасные размеры. На базарах ничего… Люди умирают без конца. Никто не может сосчитать количества умерших людей… Люди падают от голода, и не видно просвета»[115]. Еще более чудовищная, чем в Киеве, трагедия произошла зимой 1941/1942 года в Харькове. От геноцидальной «голодной» политики нацистов жестоко пострадали Орел, Брянск, Смоленск, Ржев, Сталино, Сумы, Полтава, Минск, Ялта, погибла значительная часть жителей исторических центров — Пушкина и Павловска. Исследователями установлена статистика гибели советских граждан от голода и заразных болезней во время оккупации в разных областях и автономных республиках РСФСР. Так, Псковская область потеряла 75 тысяч человек, Воронежская — 198 тысяч, Орловская — 65 тысяч, Великолукская — 31 тысячу, Кабардино-Балкарская — 12 тысяч, Северо-Осетинская — 24 тысячи человек.

Наконец, блокада Ленинграда, которая исходила из принципа не брать город, а уничтожить оставшееся в нем население, также была последствием этой геноцидальной стратегии: в городе на Неве, по последним оценкам, умерло около миллиона человек. По справедливым словам немецкого историка Й. Ганценмюллера, «неотъемлемой предпосылкой геноцида ленинградцев стало то обстоятельство, что вермахт не вел с Советским Союзом войну в традиционном ее понимании, что кампания в России изначально замышлялась как захватническая война на истребление. И на протяжении всей войны никто и не пытался отказаться от данной концепции»[116].

Убедительным свидетельством геноцида советского народа с помощью голода было также экстремальное урезание пайков советским военнопленным (до 900 ккал только официально). Это приводило к их необратимой дистрофии и смерти. В лагерях таким способом нацисты «естественно» умертвили более трех миллионов советских людей[117].

Смертельный голод был и одним из инструментов Холокоста. Евреи оказались еще одной категорией населения, против которой использовался этот метод уничтожения. В гетто запрещалась покупка молока, яиц, творога, а официально установленная норма питания равнялась 420 килокалориям в сутки. Зимой 1941/1942 года в различных гетто от голода умерли десятки тысяч[118].

По оценке историка А. Дж. Кея, жертвами организованного голода как целенаправленной политики стали не менее пяти миллионов граждан СССР, оказавшихся на занятых врагом территориях — гражданских лиц и военнопленных[119]. Эта цифра не окончательна. Скажем, сложно оценить, сколько людей погибло в результате голодного тифа, который стал настоящим бичом оккупированных областей и который косвенным образом вытекал из стратегии Бакке. В любом случае попытки реализации плана голода обернулись колоссальными жертвами. Еще раз отметим, что в этот план было заложено намерение убить миллионы людей по этническому признаку — таким образом, это был геноцид в чистом виде. Лишь наступательные действия Красной армии и Великая Победа не дали нацистам завершить задуманный план «запланированного» умерщвления десятков миллионов советских людей.

В контексте чудовищных преступлений нацистов антинаучна, политизирована и безнравственна занятая националистическим руководством Украины позиция относительно общей трагедии народов бывшего Советского Союза — голода начала 1930-х годов. Речь идет о так называемом геноциде украинцев сталинским руководством якобы через сознательную организацию голодомора в 1932–1933 годах[120].

Данная позиция противоречит принятой Генассамблеей ООН 9 декабря 1948 года Конвенции о предупреждении преступлений геноцида и наказании за него, подтвержденной позднее в Римском статуте 1998 года. Согласно этим документам, под геноцидом понимаются действия, совершаемые с намерением уничтожить полностью или частично какую-либо национальную, этническую, расовую или религиозную группу как таковую. Именно на этой законодательной базе действуют в настоящее время Международный уголовный суд и ряд других правовых институтов, которые судят и наказывают виновников геноцида. Никаких оснований считать, что в действиях советского руководства имелось намерение уничтожить голодом украинское население или какую-то иную этническую группу, не существует. Кроме того, голод 1932–1933 годов был общей трагедией и русских, и украинцев, и других народов СССР.

Тем не менее пришедшие к власти на Украине националисты в начале 2000-х годов при поддержке антироссийских сил на Западе стали активно продвигать в международных организациях идею «геноцида украинцев голодомором». В частности, в сентябре 2003 года в Нью-Йорке президент Украины Леонид Кучма призвал участников 58-й сессии Генеральной Ассамблеи ООН поддержать инициативу Украины и отдать дань памяти украинцам, погибшим во время «голодомора» 1932–1933 годов. МИД Украины и представительство страны в ООН подготовили проект Резолюции Генеральной Ассамблеи ООН с осуждением «голодомора» 1932–1933 годов на Украине, признанием его актом геноцида и возложением ответственности за него на современное руководство Российской Федерации. Но эта идея не получила поддержки участников 58-й сессии. Вместо Резолюции Генеральной Ассамблеи ООН на сессии было принято «Совместное заявление» делегаций двадцати шести стран — Азербайджана, Бангладеш, Беларуси, Бенина, Боснии и Герцеговины, Гватемалы, Грузии, Египта, Казахстана, Канады, Катара, Монголии, Науру, Объединенных Арабских Эмиратов, Пакистана, Республики Молдовы, Российской Федерации, Саудовской Аравии, Сирийской Арабской Республики, Соединенных Штатов Америки, Судана, Таджикистана, Тимора-Лешти, Украины и Ямайки, в котором был признан факт «Великого голода 1932–1933 годов в Украине» (документ А/С58/9 Третьего комитета). При этом среди подписантов совместного заявления не было ни одного государства Евросоюза[121].

Когда антироссийская пропагандистская кампания на тему «геноцида голодомором» набрала на Украине силу, Российская Федерация выразила свое отношение к ней в двух юридических документах. Первый из них — это Постановление Государственной думы Федерального собрания РФ № 262–5 от 2 апреля 2008 года «Памяти жертв голода 30-х годов на территории СССР» и второй — Послание Президента России Д. А. Медведева Президенту Украины В. А. Ющенко от 14 ноября 2008 года.

В постановлении Государственной думы выражалось сочувствие «миллионам жертв трагедии независимо от их национальной принадлежности». Также в нем подчеркивалась мысль об общей трагедии всех народов бывшего СССР и о том, что жертвы голода были не напрасны, поскольку благодаря им были возведены гиганты первой пятилетки (Днепрогэс и т. д.)[122].

14 ноября 2008 года по поводу голода 1932–1933 годов высказался президент России Д. А. Медведев. Поводом стало полученное им от президента Украины В. А. Ющенко приглашение посетить Украину и принять участие в памятных мероприятиях в Киеве, посвященных 75-летию голода. Д. А. Медведев отказался прибыть на них и направил В. А. Ющенко письмо, в котором изложил причины отказа и свое понимание трагедии 1932–1933 годов. В письме выражалось сожаление в связи с тем, что украинское руководство использует данную трагедию «для достижения сиюминутных конъюнктурных политических целей», в том числе — целей вступления Украины в НАТО. Был констатирован факт стремления части политической элиты и руководства Украины через внедрение идеи о «целенаправленном голодоморе-геноциде» провести своего рода «тестирование» граждан этой страны на «патриотизм и лояльность». В письме президенту Украины напоминалось о его решающей роли в принятии Верховной радой 28 ноября 2006 года закона, где утверждалось, что «голодомор 1932–1933 гг. на Украине является геноцидом украинского народа». В результате все несогласные с такой трактовкой трагедии становились по украинским законам преступниками, что нарушало их гражданское право на свободу слова и делало невозможной научную дискуссию по данной проблеме. Кроме того, Д. А. Медведев напомнил в письме своему визави о том, что в 1932–1933 годах голодали не только украинцы, но и русские, казахи и белорусы и что принятая руководством Украины трактовка трагедии направлена на «максимальное разобщение» народов, объединенных «многовековыми историческими, культурными и духовными связями». В заключение он предложил президенту Украины В. А. Ющенко исправить «образовавшийся опасный перекос», умаляющий трагедию «других пострадавших народов бывшего СССР», и сосредоточиться на всестороннем ее осмыслении на основе «объективных профессиональных исследований»[123].

В 2010 году руководство Украины попыталось навязать свою позицию относительно трагедии 1932–1933 годов Парламентской ассамблее Совета Европы (ПАСЕ). Но попытка вновь не увенчалась успехом из-за позиции заместителя председателя ПАСЕ, в последующем министра иностранных дел Турции Мевлюта Чавушоглы, подготовившего по поручению ПАСЕ основной доклад на тему голода 1932–1933 годов в СССР. Этот доклад был основан на фактах, предоставленных ему Федеральным архивным агентством в Москве в ходе организованной Российским государственным архивом экономики выставки архивных документов (при активном участии автора настоящей статьи), убедительно показавших единый механизм наступления голода в 1932–1933 годах в зерновых районах СССР и его последствий[124]. 28 апреля 2010 года Парламентская ассамблея Совета Европы в резолюции к докладу «Дань памяти жертв большого голода („голодомора“) в бывшем СССР» большинством голосов (55 против 21) отклонила поправки представителя Украины, признававшие события 1930-х годов геноцидом и трагедией исключительно украинского народа[125].

Но ситуация кардинально изменилась после начала специальной военной операции. 1 декабря 2022 года бундестаг ФРГ признал «голодомор» геноцидом украинцев. 12 декабря 2022 года аналогичную позицию заняли депутаты Европейского парламента в ходе пленарной сессии в Страсбурге, проголосовав за признание «голодомора» геноцидом большинством голосов (507 парламентариев; против высказались 12, воздержались 17). В резолюции на эту тему указывалось: «Европарламент признает голодомор (искусственно созданный голод в 1932–1933 годах на Украине) геноцидом украинского народа, направленным на разрушение социальных основ украинской нации, ее традиций, культуры и национального самосознания». Данная позиция была закреплена 12 октября 2023 года на Парламентской ассамблее Совета Европы, почти единогласно признавшей массовый голод на Украине в 1930-х годах геноцидом.

Парадокс состоит в том, что за время, прошедшее между отказом ведущих западных стран признавать голод на Украине геноцидом и кардинальной сменой их позиции, в историографии вопроса ничего не изменилось. Наукой не было получено никаких новых знаний, которые свидетельствовали бы в пользу того, что имел место «геноцид украинцев» в виде «голодомора». Все ведущие специалисты по сталинской эпохе, в том числе в Германии и других странах Запада, за исключением небольшой группы украинских историков и отдельных исследователей из Северной Америки, отрицают данный тезис. Поэтому позиция ПАСЕ, США, Канады и других стран, признавших голод на Украине геноцидом, не имеет ничего общего с исторической реальностью. Это в чистом виде свидетельство русофобии и антироссийского курса западных стран, их союзников и сателлитов. Справедливость данной оценки особенно очевидна, если рассмотреть ее в контексте не вызывающего сомнений факта геноцида голодом, который осуществляли нацисты в годы Великой Отечественной войны.

1. Ганценмюллер Й. Осажденный Ленинград. М., 2012.

2. Голод в СССР. 1929–1934: В 3 т. / Отв. сост. В. В. Кондрашин. М.: МФД, 2011–2013.

3. Дюков А. Р. Нацистская идеология и планирование «войны на уничтожение» против Советского Союза // Журнал российских и восточноевропейских исторических исследований. 2021. № 2.С. 6–69.

4. Кей А. Дж. Империя истребления. М., 2024.

5. Кондрашин В. В. Голод 1932–1933 годов: трагедия российской деревни. М., 2018.

6. Кондрашин В. В. (Интервью). Царь-голод // Русский мир. 2020. Июнь. С. 16–21.

7. «План голода». Полный текст нацистских директив / Публ. и коммент. Е. Яковлева // Нацизм на оккупированных территориях Советского Союза. СПб., 2024. C. 220–248.

8. Постановление Государственной думы Российской Федерации от 2 апреля 2008 года № 262–5 «О заявлении Государственной думы Федерального собрания Российской Федерации „Памяти жертв голода 30-х годов на территории СССР“» // Банк данных «Нормативно-правовые акты Федерального собрания Российской Федерации» (https://duma.consultant.ru).

9. Савицкая О. А. Стратегии потребления городского населения в годы Второй мировой войны: между оккупационным режимом и советской властью (на примере города Чернигова в 1941–1945 гг.) // История и археология. 2015. № 3. [Электронный ресурс]. — Режим доступа: https://history.snauka.ru/2015/03/1899.

10. Сулейманова Л. В. Инструменты и методы осуществления холокоста на оккупированной территории СССР (1941–1945 гг.) // Мир Евразии: от древности к современности. Сб. материалов Всероссийской научно-практической конференции. 2020. С. 177–181.

11. Туз А. Цена разрушения. Создание и гибель нацистской экономики. М., 2019.

12. Хорошунова И. Первый год войны. [Электронный ресурс]. — Режим доступа: http://www.judaica.kiev.ua/eg9/eg91.htm.

13. Штрайт К. «Они нам не товарищи». Вермахт и советские военнопленные в 1941–1945 гг. М., 2009.

14. Яковлев Е. Н. Война на уничтожение. Что готовил Третий рейх для России. СПб., 2017.

15. Яковлев Е. Н. Нацистский геноцид народов СССР. Неизвестные страницы. М., 2024.

16. Яковлев Е. Н. Совещание в Вевельсбурге, план голода и «окончательное решение»: истоки нацистского замысла о геноциде народов СССР // Журнал российских и восточноевропейских исторических исследований. 2021. № 2.С. 70–61.

17. International Military Tribunal. Nuremberg, 1947–1949. Vol. IV.

18. Kay А. J. Exploitation, Resettlement, Mass Murder: Political and Economic Planning for German Occupation Policy in the Soviet Union, 1940–1941. Series: Studies on War and Genocide, Vol. 10, Berghahn Books, New York/Oxford, 2006.

В ходе отступления с временно оккупированной территории Советского Союза гитлеровские войска поставили себе отчетливую цель лишить противника демографического потенциала. Все население, проживавшее на этих землях, необходимо было либо угнать на Запад и принудить к безжалостным каторжным работам, безо всякой заботы о здоровье людей, либо сразу же физически уничтожить. По словам немецкого историка Норберта Мюллера, предстояло «превратить оставляемые районы в буквальном смысле слова в мертвые зоны, в которых не должно оставаться не только материальных, но и никаких „пригодных“ людских ресурсов». Это была новая форма атаки на численность как славянских народов, так и советских граждан в целом, предпринятая, чтобы максимально ослабить СССР в биологическом смысле. Конкретные преступные действия, совершенные в этот период, имели явный геноцидальный характер, а одним из наиболее чудовищных злодеяний данного этапа является создание системы лагерей смерти на переднем крае немецкой обороны возле населенного пункта Озаричи в Белорусской ССР.

История изучения нацистских лагерей на территории Беларуси делится на несколько периодов. Первый из них связан с советской эпохой, когда фактически все места содержания, эксплуатации и массового уничтожения местных жителей относились к «лагерям смерти» без указания классификационных признаков таковых.

Следующий период, условно определяемый 1990–2000 годами, ассоциируется с деятельностью Белорусского республиканского фонда «Взаимопонимание и примирение», основное внимание которого было направлено на выплату немецкой компенсации жертвам национал-социализма. В 1998 году был издан «Справочник…», систематизировавший сведения о местах принудительного содержания гражданского населения Беларуси, на основе которых произведена их новая классификация (справочник был переиздан в 2001 году[126]). Отметим, что три лагеря в районе пункта Озаричи классифицированы здесь как «специальный лагерь смерти (уничтожения) у переднего края немецкой обороны»[127].

В конце 1990-х годов был собран значительный пласт воспоминаний узников Озаричских лагерей, содержащихся в коллекции документов, воспоминаний, писем и показаний узников концентрационных лагерей и еврейских гетто[128]. Собраны они были «с целью увековечения памяти жертв Озаричского лагеря смерти» — так указано в типовом бланке письма, адресантами которого являлись правление Белорусского республиканского фонда «Взаимопонимание и примирение» и руководство Белорусского государственного музея истории Великой Отечественной войны[129]. Хотя многие материалы были опубликованы еще в 1999 году[130], тем не менее часть из них будет введена в научный оборот впервые в данной публикации. Многочисленность собранных свидетельств (75 позиций) позволяет исследователю реконструировать ход событий от момента вывоза населения с мест постоянного проживания до места концентрации людей в районе г.п. Озаричи и до их освобождения советскими войсками. Конечно, необходимо относиться к ним критически, так как воспоминания записаны по истечении длительного срока, что не лучшим образом влияет на точность воспроизведения событий. И все же данный блок источников имеет право на осмысленное использование в исследовательской практике.

Нельзя обойти вниманием тот факт, что различного рода публикации и монографические издания про Озаричи — как место уничтожения мирного белорусского народа — инициировали очевидцы событий и сами узники лагерей[131].

Начатое в апреле 2021 года расследование уголовного дела по факту геноцида населения Беларуси во время Великой Отечественной войны определило новый виток интереса к местам содержания гражданского населения в период нацистской оккупации, в том числе к Озаричским лагерям.

История данного «лагеря смерти для советских людей у переднего края немецкой обороны» (как указано в документах ЧГК. — Примеч. А. К.) в районе г.п. Озаричи Домановичского р-на Полесской обл. (теперь Калинковичский р-н Гомельской обл.) начинается 10–11 марта 1944 года. Три лагеря были созданы по приказам командующего 9-й армией Й. Харпе, командира 56-го танкового корпуса Ф. Хоссбаха и командира 286-й охранной и 35-й пехотной дивизий Г. Рихерта[132]. Вермахт пытался использовать изможденное и нетрудоспособное население для подрыва наступательной способности Красной армии — через размещение многотысячного контингента местных жителей в несовместимых с жизнью условиях, под открытым небом, в болотистой местности, без еды и теплой одежды. Все подходы к лагерям были заминированы. Расчет нацистов строился на том, что наступающие советские войска отвлекутся на спасение погибающих, что позволит немцам выиграть время. Кроме того, в лагерях были осознанно размещены больные тифом, фактически игравшие роль бактериологического оружия. Больные свозились немцами в лагерь из населенных пунктов Полесской, Минской, Гомельской и других областей БССР[133]. По всей вероятности, имелся умысел таким образом спровоцировать эпидемию среди красноармейцев, что еще более должно было ослабить и замедлить советские силы[134].

19 марта 1944 года три места — на болоте у поселка Дерт, в 2 км северо-западнее местечка Озаричи и на болоте в 2 км западнее деревни Подосинник — были обнаружены на переднем крае обороны войсками 65-й армии 1-го Белорусского фронта под командованием генерал-лейтенанта П. Батова[135]. В сообщении Чрезвычайной государственной комиссии по установлению и расследованию злодеяний немецко-фашистских захватчиков, составленном по горячим следам в 1944 году, имеется обобщенная информация о самих местах содержания (фактически ставших местами массового уничтожения) в районе г.п. Озаричи:

«Лагеря представляли собой открытую площадь, обнесенную колючей проволокой. Подступы к ним были заминированы. Никаких построек, даже легкого типа, на территории лагерей не было. Заключенные размещались прямо на земле. Многие из них, потерявшие способность двигаться, без памяти лежали в грязи. Заключенным было запрещено разводить костры, собирать хворост для подстилки. За малейшую попытку нарушения этого режима гитлеровцы расстреливали советских людей. Создавая концентрационные лагеря у переднего края обороны, немцы, во-первых, выбирали места для лагерей там, где они не надеялись удержать свои позиции; во-вторых, концентрируя большие массы советских людей в лагере, они размещали в них преимущественно детей, нетрудоспособных женщин и стариков; в-третьих, вместе с истощенным и нетрудоспособным населением, находившимся в антисанитарных условиях, они размещали в лагерях тысячи сыпнотифозных больных, специально вывезенных из различных временно оккупированных районов Белорусской ССР»[136].

Итоговые документы ЧГК с обобщенной информацией, безусловно, важны и представляют собой определенную ценность, состоящую в фиксации фактов по горячим следам. Они же и стали доказательной базой для обвинения по военным преступлениям. Так, в Уставе Международного военного трибунала (ст. 6) для обвинительного приговора по военным преступлениям приведен единственный пример по Беларуси:

«В начале 1944 года в районе Озаричей Белорусской ССР, до освобождения ее Красной Армией, немцы создали 3 концентрационных лагеря на открытом воздухе, в которые они поместили десятки тысяч людей из соседних местностей. Они привезли много людей в эти лагери специально из тифозных госпиталей с целью заражения других заключенных и распространения заболеваний на территориях, откуда немцы изгонялись Красной Армией. В этих лагерях совершалось много убийств и преступлений»[137].

Опубликованные материалы Нюрнбергского процесса содержат свидетельства бывших заключенных Озаричских лагерей смерти о преднамеренном распространении гитлеровцами эпидемии сыпного тифа[138]. Так, из заявления М. Пикуль 1918 г.р. следует, что «12 и 13 марта 1944 г. немцы привезли в лагерь около с. Рудобелка в 4 машинах больных сыпным тифом. <…> 14 марта нас, здоровых и больных, снова погрузили на машины и отвезли в другой лагерь, находившийся в сожженной дер. Порослище»[139].

В протоколе допроса М. Миранович имеются данные о том, что «…в д. Хоромцы немцами был организован лазарет для гражданского населения, в котором больных тифом было очень много. При нем был немецкий врач, но помощи он не оказывал…»[140]

В продолжение этому из воспоминаний узников следует, что вывезенная на территорию одного из Озаричских лагерей «тифозная больница» ускоряла гибель обреченных[141]. Очевидно, что заражение местного населения тифом было продуманным и заранее спланированным, о чем утвердительно говорят сами жертвы: «Кроме расстрелов, голода и холода, немцы заведомо распространяли заболевание сыпным тифом. Они стремились к тому, чтобы эпидемия сыпного тифа распространилась на всех заключенных в лагере. Это был метод истребления наших людей. Я была привезена больной сыпным тифом в концлагерь, находившийся близ Микуль-Городка»[142].

О том, что около д. Микуль-Городок существовал лагерь, обнесенный колючей проволокой, имеется информация и в других документах Нюрнбергского процесса[143]. Таким образом, исходя из анализа архивных материалов, ст. Рудобелка, Микуль-Городок, Порослище, ст. Красный Берег являлись промежуточными лагерями, в которых людей содержали от нескольких дней до недели и более за колючей проволокой[144], после чего осуществлялось дальнейшее перемещение до конечной точки. Подчеркнем, что в справочнике все вышеуказанные места классифицируются как «лагеря для гражданского населения»[145].

Транспортировка. Известия о том, что немцы будут угонять население в Озаричские лагеря, для кого-то из жертв оказывались спонтанными и неожиданными: «…рано утром явились немцы с большим количеством машин, вооруженные до зубов, с собаками…»[146], «…в 6 часов утра окружили деревню и приказали всем жителям через 10 минут собраться к немецкому штабу…»[147], «…окружили всю деревню, загрузили в машины и повезли…»[148] — и т. д. Кто-то знал об этом накануне: «…был в деревне староста, который наметил крестиком дома, а потом немцы подъезжали на машинах и забирали всех…»[149], «…вечером нам сказал староста, что нас повезут на другое место жительства…»[150], «…согласно списку бургомистра забирали всех…»[151] Кого-то находили в процессе облав и зачистки территории от советских партизан: «…находились в лесу, прятались, потом нас немцы поймали и пригнали в деревню, где находились под охраной немцев…»[152]

Все вышеуказанные примеры имели отношение к территории Гомельской области (в современных границах). С Могилевщины (к примеру, Кировский и Чаусский районы) население под предлогом эвакуации было перевезено сначала в г. Шклов, затем в лагерь Лесна, а потом в Озаричские лагеря[153].

Далее, исходя из воспоминаний узников, большинство из них было сконцентрировано на станции Рудобелка (ныне территория г.п. Октябрьский Гомельской обл.). До нее из разных мест везли в товарных поездах, «…в вагонах людей было как селедок, не было чем дышать. Люди млели, дети плакали и кричали…»[154], «…ехали мы в вагонах как перевозят скот…»[155]. Людям с огромным трудом приходилось решать жизненно необходимые вопросы, которые нам кажутся элементарными: «…у кого-то с людей был топорик, он сделал проруб в вагоне, когда поезд шел на ходу, тогда немного стал поступать воздух и этот проруб для всех нас был туалетом…»[156], «…проломали пол в углу и без всякого стеснения ходили туда по нужде…»[157] В дороге водой также никто не обеспечивал. М. Каранкевич вспоминала: «…на какой-то остановке учительница свое обручальное кольцо обменяла у полицаев на ведро воды. Воду делили по глотку в первую очередь детям, больным, а оставшуюся по наперстку все остальным…»[158]

Казалось бы, люди повидали уже все. Но то, какая картина предстала перед глазами прибывших узников, повергла их в шоковое состояние: «…палками стали выгонять из вагонов людей, вещи в сторону бросали, а нас на край подготовленной и дымящейся траншеи, по всем признакам там догорали ранее прибывшие люди…»[159], «…горело, дымило и лежали трупы…»[160], «…стояли обгоревшие вагоны, нам сказали, что перед нами привезли людей, облили вагоны бензином с людьми и подожгли…»[161], «…привезли нас до ст. Рудобелка вечером, и кто не мог идти и больных детей, стариков сжигали на кострах…»[162], «…когда остановился поезд, с вагона не всех выпустили. Перед нами был ужас, в гумне немцы палили заживо людей, тяжко передать очевидное, т. к. дикие крики людей были долго, пока не обвалилась крыша гумна, доносился запах паленых волос и тела людей. Когда людской крик закончился, выпустили всех остальных людей с вагонов…»[163]

Так как поезда с людьми прибывали в разное время и разные дни, соответственно, воспоминания разнятся в зависимости от этого. Исходя из высказанных воспоминаний, складывается впечатление, что тех, кто не мог самостоятельно передвигаться после транспортировки, немцы уничтожали непосредственно на станции, но в разных локациях: в вагоне, в траншее, в постройке. В целом это неудивительно.

Согласно свидетельствам очевидцев, «первый лагерь» (так порядковыми номерами узники фиксировали охраняемые и огороженные сборные пункты. — Примеч. А. К.) в Рудобелке был обнесен колючей проволокой и размещался на речке Неротовка рядом с железной дорогой[164]. В данном лагере, как правило, людей удерживали несколько дней.

Далее узников перемещали во «второй лагерь», или, как его прозвали заключенные, «сухой»: «…по пути до Озарич был еще один лагерь, в котором пробыли еще одни сутки, не помню где, только помню чистое поле и ускраек леса, там очень хотелось пить, но было сухо…»[165], «…ни капли воды…»[166]. В данном лагере, где было несколько выходов, провели сортировку: 16-летних и старше немцы забирали и увозили в сторону Бобруйска[167], а детей и стариков «прогнали» в другие ворота[168].

В процессе пешего перевода узников из лагеря в лагерь гибло много людей, не выдержавших тяжелой дороги. В памяти одной девочки запечатлелся такой момент: «Мой дедушка не дошел до лагеря и попросился сесть на пенек и сказал, что не пойду дальше. И остался сидеть. Я с дедушкой попрощалась, поцеловала его в щечку и расчесала ему бороду и зашпилила кожух на все пуговицы и пошла до лагеря дальше»[169].

Люди были доведены до состояния отчаяния. Матери, обессиленные переходом, бросали маленьких детей. Жалости со стороны конвоиров ожидать не приходилось. Один из эпизодов: «Немец подошел к малышу, взял его за ножки и ударил головой о дерево»[170].

В одном из описаний имеется информация о том, что привозили стариков и детей и «сбрасывали на территории не живых»[171]. Судя по всему, тела умерших и убитых в процессе конвоирования собирали и отвозили в лагерь как к условному месту массового захоронения.

Озаричские лагеря — конечная точка жизни[172]. Это было болото, обнесенное колючей проволокой в два ряда, под открытым небом, с большой канавой, в которой были «нечистоты и трупы людей», но к ней ходили пить воду[173]. Купин всем не хватало. Стояли в воде. «Детей, где можно было, садили на суки деревьев»[174]. К проволоке на расстояние пяти метров не подпускали — сразу стреляли без предупреждения[175]. Охрана с овчарками патрулировала по периметру[176].

У ворот лагеря стоял большой ящик размером 3 × 3[177], куда бросали забранные при досмотре оставшиеся у людей вещи. Документы отбирали и сжигали, при наличии кольца на руке — срывали вместе с пальцем, у кого были золотые зубы — «вырывали запросто»[178].

Охрана лагеря состояла непосредственно из немцев и полиции: «Немцев в лагере не было, только те, кто был за пулеметами (на вышках. — Примеч. А. К.). Но полицаев было много…»[179] Они усердствовали и в избиениях, и в убийствах[180].

В одном из лагерей, согласно свидетельствам, «…днем на полчаса разрешали разжечь костер, чтобы подогреть воды. Ясно, что за такой короткий срок на кострах из сырых сосновых веток этого нельзя было сделать. Кончался этот срок, костер надо было затушить. Иначе немцы стреляли из автоматов и убивали»[181]. В другом лагере огонь не позволяли в принципе разводить. На просьбы узников вместо огня затравливали каким-то газом, после чего у них распухали лица и закрывались глаза[182].

Красной нитью через все свидетельские показания и воспоминания очевидцев проходят два момента — голод и смерть. Естественное доведение через голод до обессиленного состояния — один из способов уничтожения нацистами мирного населения в период их оккупации советской территории, применявшийся в соответствии с печально известным планом голода. Эта стратегия оставалась в ходу до последних дней оккупации. Так, за весь период нахождения узников в Озаричских лагерях только один раз прибыла машина с «хлебом», который представлял собой «черствый»[183], «мерзлый»[184], состоящий из опилок[185], мякины[186], крахмала[187] и отрубей[188] «ячный беловатый»[189] кусок. Кроме так называемого хлеба за проволоку бросались куски сырого мяса из конины[190]. В одном из Озаричских лагерей мертвые лошади лежали прямо в канавах, на разложившихся тушах узники пытались найти кусочек получше и «варили похлебку»[191]. Иногда привозили «сухую капусту»[192]. Более того, некоторые свидетельствуют: «Началась массовая гибель, когда немцы заразили лагерь тифом и начали привозить нам овощной концентрат, это сухая картошка, морковь, свекла, капуста, кто эту смесь ел, сразу умирал»[193].

Раздача продуктов нацистами была превращена в издевательство над человеком и унижение достоинства: «бросали из машины как собакам»[194], «попадали в голову и зубы»[195]. Кто был посильнее, тот мог ухватить, а «сверху еще били палкой»[196], остальных элементарно «затаптывала толпа». При этом все происходило под смех и фотографирование на этом ужасающем фоне.

Даже в данной, казалось бы, безысходной ситуации людям приходилось рисковать жизнью: «Мы с мамой вдвоем два раза ходили за этим хлебом. Мама говорит: „Ты лови, а я буду следить, чтобы ты не упала“»[197]. Еще один пример: «Я благодарю свою тетю Шаплыко Татьяну Трапановну, у которой было пять голодных детей, она, рискуя своей жизнью, два раза за один день поймала на лету две буханки хлеба… Она шла на смерть, потому что у нее умирала с голоду дочь Катя»[198].

Как это ни парадоксально, смерть стала неотъемлемой частью жизни узников в те дни, когда люди были лишены всего — свободы, достоинства и, самое главное, надежды. Умирали по одному и даже семьями[199]. На территории одного из лагерей была «выкопана яма и утром туда стягивали мертвых замерзших, но некоторые видно было, что еще шевелились. Всех туда бросали. Жутко было»[200]. В другом «у колючей проволоки <…> складывали мертвых в скирды как дрова»[201], «штабеля трупов женщин, мужчин, стариков и детей, достигавшие в высоту более полутора метров и в длину более десятка метров»[202].

Вместе с тем родственники пытались хоронить сами своих родных: «Сидели в низине, а на возвышенности хоронили умерших. Руками копали ямки и так хоронили»[203].

Особенно высокая смертность была у детей: «…появилось много мертвых детей, они были завернуты в одеяло или в какую цветную последнюю тряпку, которая была у матери…»[204]; «…ночью выпал снег с морозом, а утром мы увидели только груды замерзших детей, покрытые снегом…»[205] Один из эпизодов, описанных в воспоминаниях очевидцев, не оставляет равнодушным никого: «Помнится мне, как я пошла по лагерю, там стояли три или четыре хатки[206] около самого шляха[207] и проходит большая канава. В этой канаве сидела девочка в шубке, глазки открытые черные. Я думала, что она живая. Потрогала ее, а она оказалась мертвой»[208].

Цифры потерь. Согласно данным, опубликованным в сборнике документов о злодеяниях немецко-фашистских захватчиков в Беларуси 1944 года издания, «лагеря смерти для советских людей у переднего края немецкой обороны», состоявшие из нескольких лагерей «в районе поселка Дерт»[209], «в 3 км северо-западнее местечка Озаричи», «в 3 км западнее деревни Подосинник», «4 км северо-западнее д. Холм» и «северо-западнее д. Медведь», содержали около 50 000 мирных граждан, из которых при освобождении Красной армией осталось в живых 33 434[210] (значительная часть из них умерла в госпиталях после освобождения), исходя из этого, около 20 000 приходится на умерших.

В информационно-аналитических материалах Генеральной прокуратуры Республики Беларусь за 2022 год представлены несколько другие данные: «…на момент освобождения находились свыше 33 480 человек, из них 15 960 детей в возрасте до 13 лет, 13 702 нетрудоспособных женщин и 4448 стариков»[211].

Так или иначе за относительно короткий срок существования Озаричских лагерей было уничтожено не менее 20 000 человек, в большинстве своем женщин, стариков и детей.

Освобождение. Отступая, немцы рассчитали все, чтобы количество жертв было максимальным, тем самым избавляясь и от свидетелей своих преступлений. Во-первых, территория возле лагерей и подходы к ним были заминированы; естественно, отсутствие охраны вызовет желание выйти за пределы лагеря: «Ура! Люди! Охраны нет. Мы свободны. Не было конца нашей радости. Крики, радостные слезы. Описать нельзя. <…> начали рваться мины, люди гибли»[212]. Во-вторых, понимая, что голодные люди, увидев еду, бросятся на нее, «…оставили погреб с хлебом, люди кинулись брать хлеб, и мины начали рваться, тоже погибли люди…»[213].

Немецкий историк Г.-Г. Нольтке убежден в том, что Красная армия узнала о существовании лагеря 18 марта 1944 года, но из-за боязни заразиться приступила к очищению лагеря медленно, лишь после прибытия соответствующего медицинского персонала[214]. Подробный анализ свидетельств очевидцев говорит об обратном: «…в три часа ночи немцы отступили <…>. В пять часов утра наши пришли в лагерь. Вокруг наши солдаты, разминировали. И только по одной стежке мы выходили»[215]. Далее «утром советские офицеры давали указы и увозили нас из лагеря на военных машинах в деревню <…>, нас поместили в бункер <…>, прожили в бункере 7 дней и солдаты делились с нами последним кусочком сухаря, а потом санчасть <…> и лазарет»[216] — и т. д.

Заключение. Таким образом, проведенный анализ блока воспоминаний и документов Чрезвычайной государственной комиссии позволяет нам говорить об «Озаричских лагерях смерти» как о сборном понятии, которое включает в себя несколько мест концентрации и уничтожения населения посредством целенаправленного распространения эпидемии сыпного тифа, доведения людей до смертельного состояния через жажду, голод и холод.

В данных лагерях содержалось около 50 000 человек, согласно официальным данным Чрезвычайной государственной комиссии, и было уничтожено не менее 20 000 человек. При этом говорить о точном количестве жертв сложно, учитывая ограниченность источниковедческой базы и отсутствие непосредственно учетной документации. К тому же итоговые цифры ЧГК имеют отношение только к проанализированным местам массовых захоронений, без учета всех погибших при транспортировке к сборным пунктам и пешему перегону непосредственно в места концентрации Озаричских лагерей, явно захороненных в других местах. А также умерших в ближайшее время после освобождения от последствий нахождения в «лагере переднего края обороны».

1. Геноцид белорусского народа = Genocide of the Belarusian people: информационно-аналитические материалы и документы / Генеральная прокуратура Республики Беларусь; под общ. ред. А. И. Шведа. Минск: Беларусь, 2022.

2. Лагери смерти. Сборник документов о злодеяниях немецко-фашистских захватчиков в Белоруссии. М.: ОГИЗ, Госполитиздат, 1944.

3. Национальный архив Республики Беларусь (НАРБ). Ф. 678. Оп. 1.Д. 1.

4. НАРБ. Ф. 678. Оп. 1.Д. 2.

5. Нольтке Г.-Г. Озаричи // Заложники вермахта (Озаричи — лагерь смерти). Документы и материалы / Сост. Г. Д. Кнатько, М. И. Богдан, А. Н. Гесь, В. И. Горбачева, Н. А. Яцкевич. Минск: НАРБ, 1999.

6. Нюрнбергский процесс. Сборник материалов. В 2 т. Т. 1.М.: Государственное издательство юридической литературы, 1954.

7. Справочник о местах принудительного содержания гражданского населения на оккупированной территории Беларуси 1941–1944 / Авт. — сост. В. И. Адамушко и др.; науч. ред. Р. П. Платонов, В. И. Адамушко. Минск: НАРБ, 2001.

8. Судебный процесс по делу о злодеяниях, совершенных немецко-фашистскими захватчиками в Белорусской ССР (15–29 января 1946 года) [Текст]: [Стеногр. отчет]. Минск: Гос. изд-во БССР, Ред. полит. лит-ры, 1947.

9. Узники Озаричских лагерей вспоминают / Нац. арх. Респ. Беларусь, Белорус. гос. музей истории Великой Отеч. войны, Белорус. респ. фонд «Взаимопонимание и примирение»; сост.: Г. Д. Кнатько (рук.), М. И. Богдан, А. Н. Гесь, В. И. Горбачева, Н. А. Яцкевич; редкол.: Г. И. Баркун, М. И. Богдан, В. Я. Герасимов, В. Д. Селеменев. Минск: НАРБ, 1999.

10. Шкуран А. Трагедия Полесья. Малоизвестные страницы войны 1943–1944 гг.: концлагерь «Озаричи» / А. Шкуран, М. Синькевич. Минск: УП «Технопринт», 2005.

Слова, которые Клара Петаччи записала в дневнике под датой 4 августа 1938 года, принадлежат ее любовнику — вождю итальянских фашистов Бенито Муссолини. К этому свидетельству, как и к любому иному нарративному источнику, следует относиться осторожно. Однако у нас есть возможность проследить расовые взгляды Муссолини вкупе с расовой политикой фашистской Италии — ибо разделить их невозможно — в развитии и на основании иных, более надежных материалов, что и будет сделано в настоящей статье.

Муссолини — националист и расист — появился не на пустом месте. Его воззрения представляют собой итог длительного развития теории итальянской исключительности — nazionalismo italiano[218]. Еще у великого Данте в трактате «Монархия» говорится о «римском народе» как о знатнейшем, которому «подобает занимать первое место по сравнению со всеми прочими»[219]. В Новое время на позициях «римскости» (Romanità) стоял Джузеппе Мадзини (1805–1872), виднейший итальянский политик и философ периода Рисорджименто, мечтавший о «Третьем Риме» — объединенной Италии. Своего апогея развитие концепции «особости» итальянского народа как преемника Великого Рима достигло у почитаемого итальянским фашизмом Винченцо Джоберти (1801–1852), философа и политического деятеля Сардинского королевства, полагавшего, что именно Италия создала принципы, на которых стоит вся современная цивилизация. В то время как Европа погрузилась в варварство и хаос темных Средних веков, именно Италия (благодаря церкви) сохранила культуру, и с нее началось возрождение мира. Больше того, итальянцы, являясь потомками легендарных пеласгов, образуют цвет «белой расы»[220].

Как известно, Италия сложилась в единое государственное целое только в 1861 году, много позже большинства европейских держав (за исключением Германии). Эта запоздалость настолько болезненно воспринималась некоторыми итальянскими интеллектуалами, что проблемы их страны, особенно на внешнеполитической арене, истолковывались порой весьма своеобразно. Так, к примеру, поражение Италии в первой итало-эфиопской войне 1895–1896 годов объяснялось среди прочего итальянским расовым вырождением[221], что стало даже предметом активной дискуссии в научных кругах. В качестве базиса к ней можно выделить труды писателя и филолога Гаэтано Треццы (1828–1892), введшего в итальянский научный оборот основные элементы теории об арийском расовом превосходстве: верховенство нордической «расы» и противостояние высокой арийской цивилизации с неполноценной семитской[222]. Обсуждение этой теории привело к идее о том, что, хотя итальянцы принадлежат к арийской «расе», они загрязнены чужеродными примесями и потому терпят неудачи.

Позднее антрополог Альфредо Никефоро (1876–1960) утверждал, что арийцы преобладали в Северной Италии, а на юге полуострова жили так называемые средиземноморцы. Арийцы, по Никефоро, — высшая «раса», их преимущество обусловлено врожденными особенностями, они добиваются процветания, несмотря на постоянно меняющиеся условия: «…психология человека севера (в Италии) лучше характера южанина приспособлена к современному социальному прогрессу и к созданию современной цивилизации»[223].

Мейнстрим расовой мысли связывал успехи европейской цивилизации именно с арийским влиянием, воплощенным в германских народах. Иоганн Фихте (1762–1814) выводил все европейские народы, кроме славян, от древних германцев. Людвиг Вольтман (1871–1907) доказывал, что все великие деятели итальянского Возрождения объявлялись этническими немцами. Йозеф Геррес (1776–1848) считал, что исключительно немецкая кровь оздоровила и привела в чувство дряхлый итальянский народ. А Жозеф Артюр де Гобино, французский писатель и социолог (1816–1882), утверждал, что итальянцы представляют собой деградирующий продукт смешения различных «рас». Труды перечисленных лиц окажут исключительно сильное влияние на идеологию германского нацизма.

Среди итальянских интеллектуалов зрела оппозиция этим взглядам. Важную, если не ключевую роль в оформлении итальянского национализма, на основе которого созреют взгляды Муссолини, сыграли труды Джузеппе Серджи (1841–1936), главы кафедры антропологии в Болонском университете и основателя Римского общества антропологии. Он выступил с жесткой критикой идеи арийского превосходства. По мнению Серджи, население Европы периода неолита имело общее африканское происхождение. От него ведет свою родословную так называемая средиземноморская «раса», расселившаяся вокруг бассейна Средиземноморья. Часть средиземноморцев мигрировала на Север, где их кожа депигментировалась до белого цвета и где они частично смешались с арийцами, шедшими в Европу из Гиндукуша.

Серджи яростно отстаивал мысль, что именно средиземноморские народы были «величайшей расой в мире… составлявшей автономную группу в человеческой семье». Отличаясь яркой индивидуальностью, способностями к творчеству, изобретательностью, они последовательно создали минойскую, эллинскую и латинскую цивилизации. По его словам, вся современная европейская цивилизация в конечном итоге ведет свое происхождение от средиземноморской «расы»! Проблему позднего политического созревания Италии Серджи объяснял двойственностью итальянского населения. У жителей итальянского севера — не из-за смешения с арийцами, а из-за проживания в холодном климате! — развилась склонность к сплоченной социальной организации, трудолюбию, организованности, которая позволила им выжить в суровой среде. Южные средиземноморцы отличались высоким творческим потенциалом, свободолюбием, лихостью, но оборотной стороной этого стала склонность к политическому хаосу. Слить воедино столь различные культуры получилось у Древнего Рима, но потом этот процесс долго не удавалось запустить вновь. Однако римское наследие взяло свое: Италия наконец образовала единство — и не только государственное, но и «духовное». А вот немцы, по Серджи, серьезно уступали итальянцам — по его словам, они ближе к африканцам и вообще склонны к примитивизму.

В контексте становления итальянского расизма следует упомянуть и воззрения известного врача-эндокринолога, убежденного фашиста Николы Пенде (1880–1970). Он выводил расовые различия, в частности между «средиземноморской и нордической расой», на основе особенностей их эндокринной системы. Последнее, по его мнению, обусловливало характеры и устремления тех или иных «рас». Именно благодаря своим биологическим отличиям средиземноморцы сумели построить великую Римскую империю, идеалы которой не способны в полной мере усвоить прочие народы[224].

Эти мысли, хотя и несколько видоизмененные, на долгие годы станут определяющими для расовой теории итальянского фашизма. Именно с целью преодоления тезиса о деградации итальянцев из-за их смешанной крови итальянские теоретики расизма важную роль отводили культурному компоненту. Если у немецких расистов культура была свойственна только людям с максимально чистой арийской кровью, то есть в этом якобы имелась прямая биологическая зависимость, то подход итальянцев оказывался более гибким: согласно им, европеец с разбавленной кровью все же мог усвоить и перенять «высшую культуру» и таким образом влиться в «расу».

Обратимся теперь к позиции самого Бенито Муссолини. Еще в 1904 году в Лозанне состоялась его полемика с пастором Альфредо Тальятелой на тему существования Бога. В своем эссе по этому поводу будущий лидер фашизма упомянул некую повышенную сложность мозга у «культурных рас» в сравнении с прочими, из чего следует, что, по Муссолини, культурные достижения основываются на умственных особенностях конкретной расы[225].

В другой ранней работе, «Теория пангерманизма» (Il pangermanismo teorico, 1911), политик выступил с резкой критикой публикаций об избранности «арийской расы — расы высоких, светлокожих, светловолосых людей»[226]. Этот протест Муссолини относительно «германского» превосходства был не единственным. Перед началом Первой мировой войны он неоднократно будет писать об этом в своей газете Il popolo d’Italia.

В 1919 году, в пору создания Fasci italiani di combattimento (Итальянских боевых отрядов, или Итальянского союза борьбы) Муссолини вошел в фарватер воззрений Филиппо Томмазо Маринетти (1876–1944), видного в ту пору поэта, драматурга и политика, основателя радикальной Футуристической партии, одного из идеологов зарождающегося фашизма. Маринетти неустанно восхвалял итальянцев, заявлял о необходимости их модернизации и милитаризации, утверждал, что они благословлены «волей к завоеваниям и приключениям», и осуждал народы, лишенные «расовой гордости». Эта гордость понималась Маринетти, а за ним и Муссолини, в качестве «нового национального сознания» и il prestigio della nostra razza («престижа нашей расы»)[227].

Измышления Маринетти как нельзя лучше соотносились с работами Энрико Коррадини (1865–1931) — писателя, политика и члена Большого фашистского совета, автора книг Il nazionalismo Italiano 1914 года и L`unita e la potenza delle nazioni, вышедшей в 1922 году. Коррадини являлся радикальным националистом. Он постулировал идеи, ставшие впоследствии движущей силой внутренней и внешней политики фашистской Италии, идеи, под которыми не раздумывая подписался бы и Гитлер (к сожалению, нет данных о том, читал ли диктатор Третьего рейха или кто-то из его приближенных работы Коррадини): «национализм укоренен в природе», «непременным условием консолидации наций является непрерывная борьба одной нации против другой», «национализм утверждает необходимость борьбы на международной арене, чтобы нация могла занять достойное экономическое и моральное место в мире». При этом основным врагом национализма является социализм[228]. Нация (раса), по Коррадини, — не просто совокупность живущих здесь и сейчас людей. Она есть нечто большее — сплав предыдущих, отошедших в историю «рас», бесконечное число прошлых и, что еще важнее, будущих человеческих поколений. Именно поэтому «раса» способна быть и бесконечно старой, и непрерывно юной; продолжение этого ряда перерождений есть ее важнейшая самозадача. Понятно, что подразумевалась Коррадини прежде всего итальянская «раса, нация».

В 1921 году Муссолини эхом отзовется на посыл Коррадини, написав в преамбуле программы фашистской партии: «Нация — не просто сумма живых индивидуумов и не инструмент партий для достижения их собственных целей, а организм, состоящий из бесконечного ряда поколений, в котором индивидуумы являются лишь преходящими элементами; это высший синтез всех материальных и нематериальных ценностей расы». И вскоре в ходе речи в Болонье он заявит о «нашей (итальянской) арийской и средиземноморской расе», а в ноябре 1921 года станет говорить о необходимости евгеники ради оздоровления нации. Итальянцев необходимо сделать более многочисленными, воинственными, сильными, дисциплинированными. Поскольку «раса» есть совокупность организмов, ее общее благо важнее индивидуального блага составных частей. Нельзя допустить вырождения, цикл самовоспроизведений должен продолжаться вечно. В 1927 году Муссолини публично заявит: «Мы должны быть исключительно бдительными в отношении судьбы расы, нам нужно заботиться о расе» — и примет ряд мер по повышению рождаемости итальянцев. Отсюда льготы многодетным семьям, почетные звания многодетным матерям, порицание бездетных граждан и т. д.[229]

Любопытно, что агрессивное навязывание нацистской расовой теории о господстве арийцев, к которым итальянцы, по мнению немецких антропологов, принадлежали только частично и вообще имели смешанную кровь, заставляло Муссолини иногда и скептически высказываться о вопросах чистоты расы. Например, в 1932 году в беседах с журналистом Эмилем Людвигом (1881–1948), этническим евреем, Муссолини говорил: «Ничто… не заставит меня поверить, что биологически чистые расы могут существовать сегодня»[230]. В 1934-м, на волне недовольства действиями Третьего рейха в связи с июльским путчем в Австрии, дуче произнесет с резкой иронией: «…Какая раса? Существует ли немецкая раса? Существовала ли она когда-либо? Будет ли она когда-либо существовать?»[231] Но хотя Муссолини и ставил периодически вопрос о невозможности «идеальной чистоты расы», сам по себе расовый подход он вовсе не отрицал.

В 1937–1938 годах, на фоне сближения с гитлеровским режимом, в фашистской расовой теории стало подчеркиваться родство обитателей Северной Италии — «нордиков» — с избранной «расой» рейха. Свою роль в этом сыграли труды писателя Джулио Коньи (1908–1983), в частности его «Расизм» (Il razzismo) 1937 года. По словам Коньи, «нордический не значит германский. Германия является одной из самых нордических стран Европы. Другая, без сомнения, Италия»[232].

Еще большее влияние на фашистский расизм оказал молодой антрополог и ярый антисемит Гвидо Ландра (1913–1980). Он стал основным автором опубликованного 14 июля 1938 года Manifesto della razza («Расового манифеста»), подписи под которым поставил также целый ряд деятелей из Римского, Флорентийского, Миланского, Болонского университетов. Манифест постулировал существование человеческих «рас», биологически различных. Итальянцы, согласно ему, в своем большинстве относятся к «арийской расе». Необходимо отличать их от восточных и африканских народов, а также от евреев. Недопустимо скрещивание итальянцев с представителями внеевропейских рас. Этот манифест предшествовал введению расового законодательства в Италии в конце 1938 года.

В литературе можно встретить апологетические высказывания в адрес Муссолини, который якобы не был расистом и согласился на введение расовых законов в 1938 году только вынужденно, под влиянием гитлеровского Берлина. Однако это крайне узкий и европоцентричный взгляд. Дискриминация по расовому признаку в самой Италии действительно началась только с 1938 года. Новшеством итальянского «расового законодательства» стал государственный антисемитизм. Но это отнюдь не значит, что ранее фашистский расизм не существовал и не проявлял себя в практической политике. Его малоизвестность связана с тем, что он был обращен не внутрь итальянского общества, а вовне — по отношению к народам африканских колоний Италии. Там он уже дал обильные плоды — был закреплен законодательно и стал идеологической основой для совершения ужасных военных преступлений и геноцида.

Муссолини и его последователи позиционировали фашизм в качестве идеологии действия как способа достижения результата. Основным же считалось действие агрессивное, насильственное. Историю, по мнению фашистов, толкают вперед конфликт, противостояние и, наконец, война — как высшая форма насильственного действия. «Фашизм в отношении будущего и развития человечества вообще… не верит в возможность и полезность вечного мира. Поэтому он отвергает пацифизм, за которым скрываются отказ от борьбы и трусость… Только война доводит все человеческие энергии до максимального напряжения и дает печать благородства народам»[233].

Война же мыслилась как необходимый механизм завоевания spazio vitale — жизненного пространства, необходимого для процветания итальянского народа. Тезис о необходимости завоевания новых земель для размещения избытка своего населения и обретения вожделенных ресурсов имелся не только в арсенале Гитлера. Итальянские фашисты также прекрасно его усвоили, а главное (о чем часто забывают) — применили на практике еще до начала нацистских аннексий в Европе. Они же успешно осуществили колониальный геноцид, дав своим немецким единомышленникам не исторический, известный по книгам, а вполне наглядный образец.

Организационно spazio vitale в итальянском изводе делилось на две составляющие: picolo spazio, то есть территории, которые предстояло завоевать и полностью заселить итальянцами, и grande spazio, где порабощенные коренные народы должны были бы работать ради благоденствия метрополии. Подобная структура, естественно, подразумевала иерархию «наций», деление на людей высшего и низшего порядков. На самую вершину, разумеется, ставились итальянцы, поскольку «в Средиземноморье только Италия эффективно достигла расового единства и полного политического сознания», далее шли славянская и эллинская «расы», каждая из которых якобы уступала итальянской, но превосходила турецкую, семитскую и хамитскую. В самом основании пирамиды — коренные народы Африки, из которых обитатели Ливии и Эритреи все-таки стояли немного выше прочих[234].

Главная опасность «низших народов» в понимании фашистских идеологов состояла в стремительном росте их популяции. Падение рождаемости, вымирание «белой расы» в Европе при увеличении численности «желтой и черной» неизбежно влекли катастрофу. Избежать ее и предполагалось путем завоевания жизненного пространства для белых, увеличения в связи с расширением ресурсной базы их численности и, наоборот, пресечения размножения прочих. Таким образом, вся расовая политика итальянского фашизма служила в конечном итоге инструментом обоснования и оправдания тех откровенно хищнических войн, которые Италия провела после установления фашистской диктатуры.

Жуткий пример итальянской политики spazio vitale дает так называемое умиротворение Ливии, которое в реальности представляло собой устроенный итальянскими фашистами в 1929–1934 годах геноцид коренного населения. Обширные территории этой страны, с точки зрения Муссолини, представляли собой picolo spazio. В одной только Триполитании (область на западе Ливии) у местных жителей было конфисковано порядка 200 гектаров плодородной земли, исключительно редкой в тех краях. Ее по символическим ценам передавали в аренду или продавали итальянским капиталистам, население же просто выгонялось с родных мест в никуда и обрекалось на вымирание. В соседней Киренаике в 1929–1931 годах генералы Родольфо Грациани и Пьетро Бадольо с теми же целями устроили чудовищное опустошение плато Гебель. В общей сложности порядка 100 тысяч жителей Ливии были согнаны в шестнадцать концлагерей, организованных в пустыне, и оставлены на мучительную голодную смерть. При этом Бадольо открыто призвал к полному уничтожению жителей покоренных территорий. Из общего числа населения Киренаики, составлявшего к началу 1920-х годов 225 тысяч человек, к 1931 году уцелело лишь около 142 тысяч. Людей лишали даже тех скудных возможностей для выживания, что у них оставались. С 1926 по 1933 год поголовье овец сократилось с 800 тысяч до 98 тысяч, верблюдов — с 75 тысяч до 2,5 тысячи, лошадей — с 14 тысяч до 1 тысячи, ослов — с 9 тысяч до 5 тысяч[235]. Позже большой интерес к этому опыту итальянских союзников проявили нацисты. Он послужил одним из примеров для знаменитого Генерального плана «Ост» — попытки гитлеровцев воспроизвести ту же модель очищения жизненного пространства на оккупированных территориях Советского Союза и Польши[236].

Оставшееся ливийское население подпало под гнет фашистского расового законодательства. Политика приобщения арабов к европейской культуре, проводившаяся дофашистским правительством Италии, была свернута. Изучение итальянского языка запрещено. Образование для коренного населения Ливии было ограничено шестью классами, после которых единственной перспективой местного жителя оставалась участь чернорабочего[237].

Но это было только начало. В 1935 году режим Муссолини развязал ужасную войну против Эфиопии, государства заведомо более слабого и отсталого. В перспективе часть его территории тоже предстояло заселить итальянцами.

Вторжение долго планировалось; еще до его начала Муссолини потребовал от военных озаботиться «абсолютным превосходством по артиллерии и газовым вооружениям»[238]. Рассматривался даже вопрос об использовании бактериологического оружия. В ходе боевых действий фашисты применяли бомбы весом 280 килограммов, в которых не менее 212 килограммов составлял иприт. Было выпущено около тысячи таких бомб, не считая малокалиберных ипритовых и фосгенных снарядов. Использовались они не только против эфиопских военных на поле боя, но и для заградительных бомбардировок, создания «мертвых зон», вынуждающих эфиопские отряды двигаться по нужным итальянцам коридорам, а также ради отравления посевов, водоемов, пастбищ, скота, уничтожения населения.

В телеграмме, направленной 30 декабря 1935 года в Лигу Наций, император Эфиопии Хайле Селассие резко протестовал против применения итальянцами отравляющих газов, отметив, что оно имело целью «систематическое истребление гражданского населения». Позднее правительство Эфиопии призвало провести независимое расследование «новых и продолжающихся нарушений обычаев войны и международных соглашений», поскольку «речь идет не о случайных действиях, которые можно отнести на счет отдельных преступников, а об очевидном и неустанном осуществлении программы истребления, беспощадно направленной против эфиопского народа, о которой было объявлено итальянским правительством в своей прессе»[239].

Вскоре после итальянского завоевания Эфиопии, 5 августа 1936 года — за два года до расового манифеста — вышел указ о полной сегрегации «белых и черных», начиная от жилищ и заканчивая нормами обращения, о запрете не просто браков, но и межрасовых половых контактов! «История учит нас, что империи завоевываются армиями, но удерживаются престижем. А для престижа необходимо иметь ясное, суровое расовое сознание, устанавливающее не только различия, но и явное превосходство (имперской расы)»[240].

Покоренное население не заслуживало снисхождения, итальянские завоеватели не собирались церемониться с людьми, заведомо, по их мнению, не способными приобщиться к благам цивилизации. Так, только 19–21 февраля 1937 года в ходе устроенной в эфиопской столице Аддис-Абебе резни фашисты убьют от 3 тысяч до 30 тысяч человек. Общее же число жертв за время войны и оккупации Эфиопии составило порядка 750 тысяч человек[241]. Эта трагедия целиком и полностью является следствием расовой политики фашистской Италии.

Говоря об итальянском расизме, следует хотя бы кратко упомянуть о так называемых Расовых законах (Leggi razziali fasciste), принятых в Италии в ноябре 1938 года после опубликования «Расового манифеста». Бенито Муссолини ввел их в действие вовсе не потому, что находился в зависимости от благосклонности Адольфа Гитлера. Разумеется, дуче преследовал практические цели и стремился как можно больше сблизиться с потенциальным союзником. Но он и сам также являлся закоренелым антисемитом.

Еще в 1913 году в газете Avanti! Муссолини опубликовал статью, в которой возлагал на евреев вину за гибель Римской империи[242]. В 1919 году он исключительно резко высказывался о происходящих в России событиях: «Если Петроград еще не пал, если Деникин не движется вперед, то потому, что так постановили великие еврейские банкиры Лондона и Нью-Йорка. Эти банкиры связаны узами крови с теми евреями, которые в Москве, как и в Будапеште, мстят арийской расе, обрекшей их пребывать в рассеянии столько веков. В России 80 процентов руководителей Советов — евреи, в Будапеште 17 из 22 народных комиссаров — евреи. Не является ли большевизм вендеттой иудаизма против христианства? <…> Мировые финансы находятся в руках евреев… За марионетками (заключающими мир) в Париже стоят Ротшильды, Варбурги, Шиффы, Гуггенхаймы, которые одной крови и покоряют Петроград и Будапешт. Раса не предает расу»[243].

Придя к власти, Муссолини некоторое время избегал антисемитской риторики и каких-либо репрессий в отношении еврейского населения. Но к 1936 году ситуация начнет меняться в связи с эфиопской войной. «Мировое еврейство делает дурное дело, присоединяясь к антифашистской кампании санкций против единственной европейской страны, которая, по крайней мере до сих пор, не практиковала и не проповедовала антисемитизм». Так дуче заявит публично[244]. В частных же разговорах Муссолини и вовсе перестанет стесняться. «Эти отвратительные евреи, мы должны уничтожить их всех. Я устрою резню, как сделали турки. В конце концов, я заключил под стражу семьдесят тысяч арабов, смогу заключить и пятьдесят тысяч евреев… Или я уничтожу их… Они негодяи, враги и трусы… Моя жалость показалась им трусостью… Они отвратительны… Они увидят, на что способен стальной кулак Муссолини. Я уничтожу их»[245].

Относительная мягкость расового законодательства фашистской Италии: исключение евреев с государственной гражданской и военной службы, запрет смешанных браков, ограничения в получении образования, преподавании и т. д. — не должна вводить в заблуждение. Будь Муссолини полностью свободен в принятии решений, он, несомненно, действовал бы решительнее. Для его осторожности имелся ряд причин. Хотя евреев в Италии проживало немного, в пределах 50 тысяч человек, они были глубоко интегрированы в общество. Одно дело — истреблять людей низшего порядка где-то на задворках «жизненного пространства», и совсем иное — в самом его центре, чуть ли не на руинах Великого Рима. Кроме того, против антисемитской кампании выступили многие высокопоставленные деятели католической церкви, имевшей серьезное влияние на умонастроения населения. Наконец, и самое важное, внутри фашистской партии хватало как евреев, так и просто противников антисемитской политики, включая такие влиятельные фигуры, как Дино Гранди и Итало Бальбо. Но даже несмотря на то что евреев при Муссолини не заключали в концентрационные лагеря, не расстреливали и не травили газом, подобно несчастным ливийцам и эфиопам, после принятия Расовых законов они мгновенно оказались выброшенными на обочину общественной жизни, превратившись в касту отверженных. Пока что они останутся живы, но после немецкой оккупации Италии их будет ожидать куда более мрачная трагедия, что, впрочем, выходит за рамки настоящего очерка.

Расизм итальянского фашизма не был импортирован из нацистской Германии и не являлся результатом вынужденной подстройки режима Муссолини под требования из Берлина в 1938 году. Он возрос на местной почве и был чрезвычайно влиятельным, хотя и имел свои специфические черты. Он в гораздо меньшей степени был сфокусирован на еврейской проблеме и в качестве главного врага рисовал народы Африки, занимающие «жизненное пространство». Итальянский фашистский расизм раньше немецкого привел к уничтожению и жесточайшему подавлению «колониальных этносов», в связи с чем можно ставить вопрос о влиянии событий в Ливии и Эфиопии на умонастроения и планы Третьего рейха. Колониальная политика Италии показывает, что в определенных вопросах, таких как планы геноцида и поселенческий колониализм, дуче шел впереди Гитлера и в некоторой степени может быть описан как его учитель и пример для подражания.

1. Баткин Л. М. Данте и его время. Поэт и политика. М., 1965.

2. Данте Алигьери. Монархия. М., 1999.

3. Трофимов В. А. Итальянский колониализм. М., 1965.

4. Gillette A. Racial theories in fascist Italy. London/NY, 2002.

5. Gioberti V. Del Primato Morale e Civile degli Italiani. Torino, 1925.

6. Gregor J. A. Ideology of Fascism. NY, 1969.

7. Kallis A. Fascist ideology. Territory and Expansionism in Italy and Germany, 1922–1945. London, 2000.

8. Ludwig E. Talks with Mussolini. 1933.

9. Mattioli A. Entgrenzte Kriegsgewalt. Der italienische Giftgaseinsatz in Abessinien 1935–1936 // Vierteljahrshefte für Zeitgeschichte. 2003. H.3. S. 311–337.

10. Moseley R. Mussolini: The Last 600 Days of Il Duce. NY/London, 2004.

11. Mussolini B. L’uomo e la divinita. Opera Omnia di Benito Mussolini, XXXIII. Florence, 1951.

12. Niceforo A. Italiani del nord e italiani del sud. Torino/Milano, 1901.

13. Petacci C. Mussolini segreto. Diari 1932–1938. Roma, 2009.

14. Pende N. Biologia delle razze ed unità spirituale mediterranea. ACS, SPD, CO 1922–43, b. 1005, f. 500057/509059.

15. Rodogno D. Fascism’s European Empire. Italian Occupation During the Second World War. Cambridge University Press, 2006.

16. Rochat G. Il colonialismo italiano. Torino, 1973.

17. Scritti politici di Benito Mussolini. Milano, 1979.

18. Sergi G. Arii e italici: attorno al`italia preistorica. 1898.

19. Shinn C. A. Inside the Italian Empire: Colonial Africa, Race Wars, and the Southern Question // Shades of Whiteness. Brill, 2016.

20. Trezza G. Studi critici. Verona, Lipsia, Padua: Drucker & Tedeschi, 1878.

21. Wiley F. The Civilization of the Holocaust in Italy: Poets, Artists, Saints, Anti-Semites. Rosemont Publish & Printing Corp., 2003.

22. Zimmerman J. D. (ed). Jews in Italy Under Fascist and Nazi Rule, 1922–1945. Cambridge University Press, 2005.

Введение. С момента образования Федеративной Республики Германия в 1949 году в стране шла дискуссия о коллективной вине немецкого народа за преступления, совершенные в годы Второй мировой войны. В первые девять лет существования ФРГ необычайные зверства, совершенные гитлеровским режимом, недостаточно преследовались судебными органами, а в некоторых случаях не преследовались вообще[246]. Согласно сделанному в 1960 году докладу представителя Федерального министерства юстиции в комитете по правовым вопросам германского бундестага, в федеральных землях в начале 1950-х годов считали, что «среди населения существует некая тенденция к тому, что преследование этих преступлений уже не так важно»[247]. Количество судебных процессов над нацистами к середине 1950-х годов сократилось[248]. Только после Ульмского процесса над айнзацгруппами была нарушена атмосфера отрицания нацистских преступлений в политической среде, и 1 декабря 1958 года возникло Центральное управление земельных органов юстиции по расследованию нацистских преступлений[249]. Сотрудники этого ведомства, используя дипломатические каналы, смогли получить доступ к уникальным документам из архивов США, ГДР, СССР и Польши. На основании собранных доказательств они передавали материалы по нацистским преступлениям в правоохранительные органы. Результатом деятельности Людвигсбургского управления стал резкий рост количества предварительных расследований и судебных процессов.

Тем не менее, когда дело доходило до суда, преступников часто приговаривали к минимальным срокам заключения, а то и вовсе оправдывали. Для большинства судов преступники-нацисты, совершавшие зверские убийства или отдававшие соответствующие приказы, в том числе члены айнзацгрупп и персонал концлагерей, считались убийцами в смысле уголовного права лишь в исключительных случаях. Как писала немецкий историк Керстин Фройдигер, их действия квалифицировались как пособничество так называемым главным преступникам в лице Гитлера, Гиммлера и Гейдриха, даже если они убивали лично или отдавали самостоятельные приказы об убийствах[250]. Например, в случае преступлений, совершенных в концентрационных лагерях, 80 % виновных считались пособниками и только 20 % — убийцами. Специалист по уголовному праву криминалист Юрген Бауман проиллюстрировал данную тенденцию следующими словами:

«[Один] человек говорит другому, которого только что приговорили к пожизненному заключению: „Надо было тебе убивать евреев, вышел бы через два года“»[251].

Таким образом, всю полноту ответственности за массовое уничтожение евреев, цыган, славян и «других врагов рейха» судьи возлагали на трех главных военных преступников, в то время как подсудимых часто представляли как «пособников» или «заложников обстоятельств», которые в силу «слабости характера» или «необходимости исполнять приказ» реализовывали преступную волю начальства[252].

Одним из таких «пособников», по мнению суда, являлся бывший командир зондеркоманды 10а Курт Кристман, чье подразделение несет ответственность за смерть на оккупированных территориях Украины, России и Белоруссии многих тысяч евреев, цыган и славян — военнопленных и мирных граждан.

Курт Кристман. Курт Эмиль Генрих Кристман родился 1 июня 1907 года в Мюнхене и был вторым ребенком в семье Карла Кристмана (1878–1964) и его жены Эмилии[253]. Его отец владел парфюмерным магазином и салоном красоты, которые позже пришлось закрыть из-за экономического кризиса[254]. Еще в 1921 году Карл Кристман стал членом национал-социалистической немецкой рабочей партии (НСДАП) и получил партийный билет № 186. В 1935 году, уже после прихода нацистов к власти в Германии, он стал муниципальным чиновником в городском совете Мюнхена.

Уже в 1920 году в возрасте тринадцати лет Курт Кристман вступил в роту штурмовых отрядов (СА) под руководством Ганса Ульриха Клинча. В 1923 году принимал участие в Пивном путче, где в качестве связного был послан путчистами в военное министерство. Старший брат Курта скончался после уличных столкновений с коммунистами, получив травму головы. В 1927 году Курт окончил реальное училище и поступил на юридический факультет Мюнхенского университета. В 1931 году сдал первый государственный экзамен и защитил диссертацию на соискание докторской степени по праву в университете Эрлангена на тему «Противоправное нападение при необходимой обороне». Проходил юридическую практику в Мюнхене и Нюрнберге, а с октября 1933 года — в органах службы безопасности в качестве референта по вопросам прессы и марксизма. В апреле 1934 года в Мюнхене он сдал второй государственный экзамен.

В 1933 году Кристман вступил в НСДАП (билет № 3203599) и СС (личный номер 103057). В 1934 году поступил на службу в баварскую политическую полицию, которая в 1936 году была преобразована в отделение гестапо в Мюнхене. 12 марта 1938 года произошел аншлюс Австрии, и Кристмана перевели в австрийскую столицу, где он возглавил отдел гестапо II H/SO (экономика и партийные дела). Он отвечал за «охрану еврейских активов», подразумевающую «ариизацию»[255] еврейских предприятий и имущества. В первые дни после аншлюса началось разграбление еврейской собственности: ценных бумаг, коллекций произведений искусства, складов, автомобилей, ювелирных изделий и страховых полисов на сумму в несколько миллионов рейхсмарок. Немецкий историк Вольф-Ульрих Штриттматтер указывает на то, что отдельные сотрудники гестапо использовали эту возможность для обогащения, однако такие преступления редко наказывались. Рейнхард Гейдрих (1904–1942) неоднократно требовал составления перечня изъятого и конфискованного в Австрии, но только в середине июля 1938 года Кристман привез в Берлин запрошенный список для предоставления в РСХА.

Осенью 1938 года Кристмана перевели в Инсбрук, где поручили сформировать лыжную команду полиции безопасности, а в декабре 1939 года в звании штурмбаннфюрера СС назначили руководителем отделения гестапо в Зальцбурге. В местной прессе особо подчеркивалось, что уроженец Мюнхена был участником Пивного путча. На допросе в 1956 году Кристман утверждал, что его главной задачей являлось обеспечение охраны частных поместий высшего руководства страны, однако архивные сведения показывают, что его полномочия были гораздо шире: будучи главой гестапо, он одновременно возглавлял политический отдел государственного центрального управления, которым руководил рейхсштатгальтер[256] рейхсгау Зальцбурга. Кристман имел огромную власть и мог влиять на действия полиции безопасности.

Гестапо занималось раскрытием социалистических и коммунистических ячеек. В частности, в поле зрения зальцбургской тайной полиции попали «красные испанцы» — республиканские ветераны гражданской войны в Испании, бежавшие от режима Франко в Австрию. По мнению руководителя РСХА Гейдриха, они представляли собой «коммунистически настроенный антинемецкий сброд» и поэтому подлежали заключению в концлагеря. При Кристмане 18 испанцев были арестованы и отправлены в концлагерь Маутхаузен, где подверглись так называемому «истреблению через труд» и умерли через несколько месяцев. С октября 1941 года Кристман также активно участвовал в преследовании еврейского населения, хотя позже неоднократно заявлял, что узнал о депортациях евреев и окончательном решении еврейского вопроса только после войны. В 1942 году у него появилась также необходимость следить за размещением иностранных рабочих. За проступки и нарушения законов со стороны «остарбайтеров», которых нацисты считали «расово неполноценными», гестапо строго карало.

Весной 1942 года Кристман изъявил желание добровольно отправиться на Восточный фронт; мотивом послужили карьерные амбиции и стремление получить Железный крест 1-го класса, чего он не смог бы добиться в гестапо Зальцбурга. В июле 1942 года Кристмана направили в Главное управление имперской безопасности (РСХА) в Берлине, откуда начальник IV управления Генрих Мюллер (1900–1945) командировал его в айнзацгруппу D на юге России для замены прежнего руководителя зондеркоманды 10а оберштурмбаннфюрера Генриха Зеетцена (1906–1945). 1 августа 1942 года Кристман вступил в должность. К лету 1942 года крупномасштабные операции зондеркоманды против еврейского населения уже завершились, поэтому при новом руководителе главными ее целями стали другие категории граждан Советского Союза.

Уничтожение детей в Ейске. 9 и 10 октября 1942 года зондеркоманда 10a уничтожила 214 детей-инвалидов, воспитанников детского дома в Ейске. Дети, эвакуированные из Симферополя в начале войны, страдали физическими и умственными расстройствами разной степени. Тайлькоманда под руководством оберштурмфюрера СС Курта Тримборна (1903–1978) и врача, оберштурмфюрера СС Генриха Гёрца (1908–1996) два дня подряд убивала детей в газвагене (грузовике, где людей уничтожали при помощи выхлопных газов, подаваемых через шланг в герметичный кузов). Этот автомобиль поступил в распоряжение зондеркоманды летом 1942 года. На нем была нарисована игральная карта, десятка червей, в качестве внешнего опознавательного знака зондеркоманды 10а[257]. Сам Кристман не присутствовал при убийстве детей, однако определенно знал о нем и, вероятно, отдал приказ об их уничтожении[258].

Газваген и операции в Краснодаре. С августа 1942 по февраль 1943 года, находясь в Краснодаре, Кристман занимался проведением допросов в городской тюрьме, поиском в лагере военнопленных евреев, комиссаров и коммунистов, очищением окрестных городов и деревень от «расово неполноценных и политически неблагонадежных людей». Поскольку его предшественник, Зеетцен, оставил Краснодар в целом judenfrei, то есть «свободным от евреев», жертвами Кристмана стало в основном славянское население города. Подвал трехэтажного здания комендатуры в Краснодаре, расположенного на углу улиц Седина и Орджоникидзе, использовался зондеркомандой 10а в качестве тюрьмы для всех, в том числе потенциальных, противников нацистского режима. Содержавшиеся в этом подвале заключенные, в числе которых — если верить показаниям Кристмана на суде — были партизаны, а также лица, подозреваемые в принадлежности к партизанам, или родственники таких лиц, оставлялись в живых только в том случае, если их можно было «перевербовать», то есть склонить к сотрудничеству в форме контршпионажа[259].

Часто Кристман лично руководил процессом уничтожения в газвагене. В материалах судебного процесса над ним одна из акций описывается так. «В один из дней между декабрем 1942 года и началом февраля 1943 года обвиняемый руководил операцией по использованию газвагена во дворе здания управления. После того как грузовик отъехал примерно на 1 м от двери подвала, обвиняемый приказал загнать из подвала в кузов фургона столько людей, сколько он хотел, до полной загрузки, так как желал добиться „более быстрого эффекта“ от выхлопных газов. Перед этим жертв заставили раздеться до нижнего белья в подвале, где им говорили, что они едут в баню. Газваген оставался в закрытом дворе комендатуры с работающим двигателем до тех пор, пока из него не перестали раздаваться звуки. Только после этого водитель с грузовиком покинул двор. Таким образом, местное население не было потревожено криками жертв из грузовика. Затем газваген отъехал к противотанковому рву под Краснодаром, где коллаборационисты разгрузили грузовик, сбросили тела в ров и засыпали землей»[260]. Жертвами данной акции стали не менее 30 человек. Среди них, согласно материалам процесса, были «реальные или потенциальные противники [оккупационного] режима», в том числе партизаны или люди, подозреваемые в помощи партизанам. Следует, однако, отметить, что под этим предлогом уничтожались не только заподозренные в причастности к подполью, но даже и члены их семей. Об этом говорит то, что среди жертв данной экзекуции было два ребенка в возрасте до 10 лет[261].

Расстрел жителей станицы Марьянской. Еще более показательна в этом смысле расправа, учиненная зондеркомандой над жителями станицы Марьянской. От информаторов Кристман узнал, что некоторые мужчины этой казачьей станицы, расположенной в 35 км западнее Краснодара, ушли в партизанские отряды в горы Кавказа. Возможно, на острове посреди реки Кубани, протекающей через Краснодар, и в 5 км от станицы также находилась партизанская база. По приказу Кристмана были составлены списки с именами партизан, их ближайших родственников, «старых партизан времен Гражданской войны», коммунистов и советских активистов. 18 января 1943 года ближе к вечеру начальник зондеркоманды на своей машине выехал в казачью станицу с несколькими членами своего подразделения, включая личного адъютанта, и взводом русских пособников. На основании списков, составленных информаторами, оберштурмбаннфюрер по прибытии приказал произвести аресты[262].

Позже на суде говорилось, что арестованных поместили в здание пожарной охраны и, начиная с утра 19 января, доставляли в местный полицейский участок, где с помощью переводчиков их допрашивал Кристман. Но, судя по тому, что среди жертв в итоге оказались женщины и маленькие дети, о настоящем расследовании речь не шла. Точное количество арестованных установить не удалось. Защита настаивала на том, что после допросов часть арестованных отпустили и в руках карателей осталось от 32 до 41 человека[263]. По другим данным, жертв оказалось около ста[264]. Чтобы успокоить население и арестованных, Кристман через переводчиков сообщил, что всех задержанных повезут в Краснодар на работы и они должны взять с собой еду для детей. Тем не менее люди почувствовали, что им грозит что-то плохое. Многие из них отказались ехать, но их насильно загнали в грузовики. К наступлению сумерек их довезли до расположенной в 6–7 км от станицы излучины Кубани. Там был крутой берег, который показался Кристману подходящим местом для расстрела: он ожидал, что жертвы упадут с него в реку, избавив убийц от необходимости их хоронить[265].

Примерно в 50–100 м от берега арестованных окружили пособники эсэсовцев, которым вменялось в задачу предотвратить попытки побега. По приказу Кристмана людей заставили раздеться до нижнего белья. Тех, кто не хотел раздеваться, раздевали насильно. После этого люди группами по 5–6 человек под конвоем отправлялись к обрыву. Поскольку пленные поняли, что их собираются убить, многие отказались идти — их начали избивать прикладами и тащить насильно. Дальше начался расстрел из карабинов и пистолетов-пулеметов. Двух женщин застрелили выстрелом в переносицу. Как и планировалось, большинство жертв упало с обрыва в Кубань. В одну из несчастных, Марию Тиликину, которая пыталась спастись от расстрела, прыгнув в ледяную реку, с берега стреляли коллаборационисты, в том числе свидетель Вла[266]. Была ли она смертельно ранена и впоследствии утонула, осталось невыясненным. От отчаяния и страха жертвы плакали, кричали и умоляли о пощаде. Сын одной из жертв по фамилии Пустовая, плача, умолял коллаборациониста: «Дядя, пристрелите меня на месте!» Кристман отдавал приказы с пистолетом в руке, бесстрастно ходил вокруг и наблюдал за всем происходящим. Расстрел закончился к наступлению темноты. После этого и оберштурмбаннфюрер, и члены команды вернулись в Краснодар[267].

Коллаборационисты из зондеркоманды 10а предстали перед советским военным трибуналом в Краснодаре в июле 1943 года. На Краснодарском процессе Кристману было заочно предъявлено обвинение в массовых убийствах, пытках и грабежах. В советской прессе его называли «шефом Краснодарского гестапо». Во время судебного разбирательства свидетели рассказали о работе газвагенов, называемых «душегубками», в которых было убито несколько сотен больных из местных больниц, в том числе множество детей. На процессе также описывалось применение изощренных методов пыток, изнасилования девочек и женщин Кристманом, врачом из команды и другими руководителями карательного подразделения. Прокурор говорил о «звериной жестокости» и «истинно немецком хладнокровии». Восьми подсудимым, «пособникам фашистских зверей», вынесли смертный приговор, троих приговорили к 20 годам каторжных работ[268].

Карательные акции. После отхода немецких войск с Кавказа айнзацгруппа D была фактически расформирована и преобразовалась в «боевую группу Биркампа», которая до июля 1943 года в составе кавалерийской дивизии СС участвовала в антипартизанских акциях на границе Белоруссии и Украины[269]. Части зондеркоманды 10a принимали участие в операциях «Замена» и «Зейдлиц» — «чистках» Припятских болот от партизан. 27 июня 1943 года зондеркоманда сожгла деревню Милешковичи в Гомельском районе. В отчете указывалось, что «62 бандита» попали в руки Кристмана[270]. Кто понимался под «бандитами», рассказал один из выживших жителей деревни Прокоп Вегера в 1965 году: «В июле 1943 года, точную дату я не помню, в нашу деревню из города Мозырь вошла большая карательная команда СС, которая сразу же сожгла деревню. В то время население находилось не в домах, а пряталось по лесам, так как они узнали, что деревни Казимировка и Казимировская Буда были уничтожены вместе со всеми жителями. После уничтожения деревни Мелешковичи эсэсовцы начали прочесывать леса, в которых прятались жители. Всех, кого схватили, убивали на месте. Тогда убили около 70 жителей деревни Мелешковичи. Среди погибших была моя мать»[271].

В тот же день была проведена карательная акция в деревне Костюковичи, в результате которой погибли 29 человек. Все жители, включая маленьких детей, были убиты, а трупы сброшены в колодец[272]. 28 июня была полностью разрушена соседняя деревня Махновичи[273]. 2 июля 1943 года группа СД прочесывала местность в радиусе 5 километров западнее деревни Теребунки. Согласно журналу боевых действий кавалерийской дивизии СС, зондеркоманда «застрелила 53 бандита, 5 взяла в плен, 216 бандитов также были расстреляны».

Снова в рейхе. В середине августа 1943 года Кристман стал руководителем гестапо в австрийском городе Клагенфурт. В ходе политики германизации в Каринтии в отношении словенских меньшинств проводились репрессии, вызывавшие ответную реакцию в виде создания словенских партизанских групп. В борьбе с партизанским движением Кристман мог использовать свой опыт, полученный в СССР. В январе 1944 года Кристман возглавил отдел гестапо уже в Кобленце. В национальном архиве США сохранились подписанные им циркуляры и инструкции для полицейских, касающиеся в том числе наказания остарбайтеров. В конце апреля 1944 года из филиала концлагеря Нацвайлер-Штутгоф в Кохеме в долине реки Мозель сбежали примерно 20 советских (по другим данным, польских) узников, через некоторое время 13 из них были пойманы и переданы в гестапо Кобленца для допроса и казни. Для устрашения заключенных лагеря провели маршем мимо казненных. Кристман произнес речь, в которой оправдал эту «меру». 12 марта 1945 года его перевели в полицию порядка в Зальцбурге, где он оставался до окончания войны[274].

За день до прихода американцев в Зальцбург, 4 мая 1945 года, Кристман получил фальшивые документы на имя Кристофа Крауста. Бывший оберштурмбаннфюрер добывал себе пропитание, работая на ферме, смотрителем, водителем и даже служащим криминальной полиции в американской военной администрации в Штутгарте. Там Кристман выдавал себя за учителя физкультуры и занимался цензурированием письменной корреспонденции и прослушиванием телефонных звонков. В 1946 году он был раскрыт и отправлен в лагерь для интернированных в Дахау. Осенью 1946 года совершил побег, поскольку «не доверял американскому правосудию». Бывший эсэсовец поселился в британской оккупационной зоне в Билефельде, где жил под псевдонимом «д-р Ронда» и открыл кафе. «Поскольку в моей ситуации мне, как бывшему сотруднику гестапо, было безопаснее оставаться на оккупированной территории, я установил связь с англичанами и стал заведующим столовой», — так объяснял Кристман после войны[275].

В июле 1948 года подлинная личность Кристмана оказалась под угрозой разоблачения, в связи с чем он уехал в Больцано и укрылся у бывших коллег по инсбрукскому гестапо. В Италии он воспользовался возможностью получить паспорт Красного Креста для себя и своей жены с помощью Ватикана. Решающую роль в побеге многих бывших офицеров СС сыграл австрийский епископ Алоиз Худал (1885–1963), симпатизировавший нацистам. Таким образом, супружеская пара уехала в Аргентину, где Кристман встретил «старых знакомых». В Аргентине он участвовал в деятельности организации Kameradenwerk, которая поддерживала нацистов, бежавших из Европы, а также нацистских преступников, заключенных в тюрьмы, снабжая их продуктами и оплачивая судебные издержки. Кристман поддерживал контакт с бывшим летчиком-истребителем люфтваффе Гансом-Ульрихом Руделем (1916–1982), который не скрывал своих нацистских взглядов и до самой смерти участвовал в поддержке правоэкстремистских партий и организаций в ФРГ. Кристман с супругой проживал в пригороде Буэнос-Айреса Сан-Мартин, где изначально работал токарем, позже стал директором картонажной фабрики, затем — завода по производству хрустальной посуды[276].

В феврале 1956 года Кристман вернулся в ФРГ. В Мюнхене он попытался получить работу адвоката, однако из-за нацистского прошлого ему было отказано; тогда он вместе с женой открыл фирму по торговле недвижимостью[277]. Со временем продажа земельных участков стала приносить Кристману огромную прибыль и сделала его одним из самых богатых горожан Мюнхена[278].

Попытки привлечения к ответственности. После возвращения Кристмана в Западную Германию прокуратура Кобленца начала расследование о казни тринадцати заключенных в лагере Кохем. По словам Кристмана, во время его работы в Кобленце он «никогда не отдавал приказов о расстреле каких-либо лиц», но если бы такая мера была принята, то «это было бы оправданно с учетом ситуации того времени». Более того, он «вообще не имел таких полномочий», хотя, с другой стороны, «никогда не отказывался исполнять приказ». «Чувство долга и осознание того, что о необходимости принятых мер лучше судить на более высоком уровне» не позволяли ему ставить под сомнение приказы[279]. Прокурор Кобленца не был удовлетворен показаниями подозреваемого, заявлявшего, что «ничего подобного в пределах» его «юрисдикции не происходило», все приказы об экзекуциях исходили из Берлина, но вообще «в конце 1944 — начале 1945 года… расстрел мародерствующего остарбайтера не являлся особым событием»[280]. Тем не менее расследование, завершенное прокуратурой Кобленца к 1972 году, в итоге пришло к выводу, что убийства были совершены «не по собственному решению» Кристмана, а по указанию из Берлина[281]. Также не было найдено никаких доказательств, что жертвы подвергались «излишней» боли и страданиям. Кроме того, якобы отсутствовали «низменные побуждения» и «коварство», позволяющие квалифицировать данное деяние по признакам тяжкого убийства, установленным параграфом 211 Уголовного кодекса ФРГ. Таким образом, Кристман и его соучастники оказались виновны лишь в непредумышленном убийстве (нем. Totschlag), срок давности которого давно истек. С точки зрения уголовного права это означало то, что Кристман считался невиновным, а «правильное исполнение» приказа РСХА было «следствием работы в качестве добровольных соучастников и пособников, что делает их виновными только по морально-этическим соображениям»[282].

Интерес к преступлениям Кристмана на Восточном фронте возник в начале 1960-х годов. Одной из возможных причин стали прошедшие в Ставрополе и Краснодаре судебные процессы над пособниками нацистов, служившими в качестве хиви в зондеркоманде 10а. Весной 1961 года органы государственной безопасности ГДР после запроса от коллег из Москвы занялись делом Кристмана. Найденные материалы позволили включить его в Коричневую книгу, своего рода каталог нацистских преступников, живущих в ФРГ[283]. Под влиянием этих событий в Мюнхене в 1961 году началось расследование деятельности Кристмана. В последующие годы его неоднократно вызывали на допросы и даже дважды помещали в следственный изолятор на недолгий срок до внесения залога. Бывший эсэсовец все это время вел себя надменно и даже нагло. Так, в апреле 1962 года после очередного допроса он попросил поговорить с женой и, воспользовавшись случаем, предпринял попытку побега, которую пресек один из прокуроров. Впоследствии, пытаясь избежать уголовного преследования, Кристман ссылался на принцип уголовного права, согласно которому никто не может быть дважды осужден за одно и то же преступление: он утверждал, что был осужден военным трибуналом США за преступления, в которых его обвиняли, в Дахау в 1946 году. Позже, однако, это ложное утверждение было опровергнуто американскими властями[284].

Тем временем в 1967 году в СССР вышла книга публициста Льва Гинзбурга под названием «Бездна», где преступления зондеркоманды 10a подробно описывались в отдельной главе. В ней Кристман был охарактеризован как «активная натура» «с садистскими наклонностями». Личное участие Кристмана почти во всех расстрелах и повешениях объяснялось тем, что «казнь ему была дорога как завершение разработанной и осуществленной по его разработке операции, и, как истинный творец операции, он наслаждался конечным ее результатом»[285]. После этого советская и восточногерманская пресса стала часто вспоминать о преступнике, который благоденствует в ФРГ.

В 1974 году Кристман был арестован уже третий по счету раз, однако в ноябре этого же года Уголовная палата отказалась возбудить судебное производство по делу в связи «с долговременной неспособностью обвиняемого участвовать в судебном разбирательстве». Кристман обманом пытался избежать правосудия, предложив врачу 20 000 марок за медицинское заключение, подтверждающее его недееспособность. И это ему почти удалось: из-за уловок и проволочек рассмотрение дела затянулось на десятилетия. Этому способствовали его адвокаты, среди которых были экс-министр внутренних дел Германии Герман Хёхерль (1912–1989), министр внутренних дел Баварии Альфред Зайдль (1911–1993), редактор правоэкстремистской «Немецкой национальной газеты» Герхард Фрай (1933–2013) и бывший министр культуры Баварии Теодор Маунц (1901–1993)[286].

«Недееспособный» Кристман почувствовал себя настолько свободно, что развелся с супругой-ровесницей и женился на молодой секретарше, которая вскоре родила ему дочь. Бизнес бывшего эсэсовца процветал, а «мир казался ему прекрасным»[287]. Это выглядело настолько вызывающе, что сотрудники баварской уголовной полиции все же «усомнились» в наличии у Кристмана серьезных проблем со здоровьем. Они засняли его во время утренней пробежки по паркам Мюнхена[288], и 13 ноября 1979 года Кристман был все-таки вновь арестован — в своем богатом доме во время купания в бассейне.

Судебный процесс. 25 сентября 1980 года началось слушание по делу Курта Кристмана в земельном суде Мюнхена. Бывшему командиру зондеркоманды 10a было предъявлено обвинение в трех эпизодах соучастия в убийстве в общей сложности 105 человек, однако позднее пунктов осталось только два. Кристману вменялось в вину убийство в газвагене около тридцати человек в Краснодаре и расстрел по меньшей мере тридцати человек в станице Марьянской. Стратегия защиты сводилась к полному отрицанию причастности обвиняемого к убийству евреев и гражданских лиц. По заявлению защиты, в газвагенах убивали только партизан, шпионов и саботажников, причем такой способ умерщвления подсудимый называл «особенно гуманным». Кристман заявлял, что «когда несколько человек умирают вместе, то это все равно приятнее, чем по отдельности». Бывший эсэсовец «не мог точно вспомнить», присутствовал ли он при погрузке жертв в газвагены. «Для меня это не было потрясающим событием», — безучастно говорил он на процессе[289].

Расстрел «партизан и их пособников», в том числе в казачьей станице Марьянской, якобы был обусловлен приказом «О применении военной подсудности в районе Барбаросса». Ежедневные казни не вызывали у Кристмана никаких проблем, как он уверенно заявлял на суде: «Все происходило без эмоций, не так, как у служащих вермахта. Они ненавидели противников и не были такими мягкими, как я». В то же время на суде он пытался охарактеризовать себя с положительной стороны: во время одного из инкриминируемых ему эпизодов он якобы спас девушку 17–18 лет и взял ее в команду в качестве санитарки. А население станицы Марьянской должно было бы его поблагодарить за то, что он не ликвидировал всех жителей, а выбрал только «главных зачинщиков»[290].

Бывший шеф зондеркоманды ссылался на состояние крайней необходимости в силу требования исполнения приказа. О последствиях отказа от выполнения приказа его якобы предупреждали командир айнзацгруппы D Вальтер Биркамп (1901–1945) и начальник гестапо Генрих Мюллер. Однако эти приказы, по мнению суда, еще не создавали ситуации принуждения, требуемой для крайней необходимости. Такая ситуация возникла бы только в том случае, если бы жизни или здоровью обвиняемого или его родственника грозила реальная опасность в случае отказа выполнить приказ[291]. Немецкая исследовательница Беттина Немер пишет, что в рейхе «не было зафиксировано ни одного случая, когда подчиненный был бы арестован за то, что отказался выполнить преступный приказ»[292]. Поэтому ссылка в суде на опасность для жизни и здоровья не выдерживает критики. Кроме того, безусловно, существовала возможность уклониться от операций по уничтожению, проводимых айнзацгруппами, запросив перевод в другое ведомство. Но судьи поразительным образом не обратили внимания на это обстоятельство, как и на то, что Кристман добровольно попросился на Восточный фронт и принял руководство зондеркомандой.

На процессе были представлены показания свидетелей из СССР. Стратегия адвоката Мартина Амелунга (1937–2006) состояла в том, чтобы поставить под сомнение показания советских граждан, данные в 1972 году в присутствии немецких следователей. Защита заявляла, что советское правительство предложило свою юридическую помощь только для того, чтобы представить Федеративную Республику «убежищем старых нацистов» и тем самым делегитимизировать ФРГ, которая, между прочим, восстановила свою высокую международную репутацию. Все показания свидетелей якобы были инспирированы КГБ. Адвокаты приводили и другие аргументы в стиле риторики холодной войны. Часть показаний, данных советскими гражданами в 1972 году, защите даже удалось исключить из рассмотрения по причинам процессуального характера. Однако предотвратить оглашение остальных показаний советских свидетелей не получилось, тем более что суд в октябре 1980 года специально посетил Краснодар, чтобы подтвердить подлинность свидетельств.

Оглашение показаний советских свидетелей вызвало у подсудимого приступ истерики. «Все это сплошная ложь!» — кричал Кристман в зале суда. «Я никогда не думал, что немецкий суд поедет туда, в Россию. Я считаю оскорблением для немецкого народа рассматривать этих там [т. е. в СССР] как равных нам»[293].

Сторона обвинения требовала приговорить Кристмана к пожизненному заключению за убийства, совершенные из «низменных, жестоких и коварных побуждений, в том числе за убийства маленьких детей», что подтверждалось многочисленными показаниями свидетелей. Согласно параграфу 211 Уголовного кодекса ФРГ убийцей считается тот, кто убивает человека из садистских побуждений, для удовлетворения сексуального влечения, из особо низменных корыстных или иных низменных побуждений, коварным или особо жестоким способом. Эта законодательная норма предусматривала безальтернативную санкцию в виде пожизненного заключения.

Но 19 декабря 1980 года суд вынес другой приговор: 10 лет лишения свободы за 60 случаев пособничества в убийстве: тридцати человек в «душегубке» в Краснодаре и тридцати человек в станице Марьянской. Несмотря на то что Кристман активно участвовал в нацистском движении с юных лет вплоть до крушения Третьего рейха, поддерживал беглых нацистов после войны в Аргентине и — как явствовало из его высказывания в суде в адрес жителей СССР — сохранил свои нацистские взгляды, суд присяжных пришел к выводу, что убивал он не по собственному побуждению, считая себя… лишь «орудием». При этом в решении суда говорится: на процессе установлено, что в обоих случаях — при использовании газвагенов в Краснодаре и при расстреле на Кубани — обвиняемый руководил операциями в качестве командира, он «определял время и место совершения преступления, круг подлежащих уничтожению лиц. Если в операции с газвагеном ему был предписан способ убийства, то в эпизоде Марьянской он сам определил место, время и исполнение преступления»[294]. Однако, как посчитал суд, его действия основывались преимущественно на приказах, которые он получал от Главного управления имперской безопасности из Берлина. Его карьерные устремления также заключались в верности приказам и выполнении поставленных задач, так что его действия не были основаны исключительно на собственной инициативе и заинтересованности в преступлении. Главными преступниками являлись Гитлер, Гиммлер, Гейдрих и Кальтенбруннер, а также, возможно, другие лица, которые планировали и подготовили убийства. Для реализации плана по уничтожению всех реальных и потенциальных противников режима была создана айнзацкоманда 10а, которая использовалась как инструмент национал-социалистического уничтожения противников режима, и обвиняемому, как командиру, было приказано совершить эти убийства[295].

Данная формулировка полностью соответствовала многолетней тенденции судебной практики по процессам над нацистскими преступниками в ФРГ, в которых применялась субъективная теория разграничения. Согласно данной теории, нацистские преступники совершали убийства, санкционированные высшим руководством в лице А. Гитлера, Г. Гиммлера, Г. Геринга и Р. Гейдриха, которые считались главными инициаторами и исполнителями преступлений. Преступники в большинстве своем были признаны пособниками, выполнявшими преступную волю своих начальников[296].

Убийство детей в обоих случаях, то есть в операции с газвагеном в Краснодаре и в станице Марьянской на Кубани, согласно тексту судебного решения, было совершено из низменных побуждений согласно параграфу 211 Уголовного кодекса ФРГ. Суд заключил, что «тот, кто убивает детей, чтобы добиться устрашения и запугивания местного населения, еще и преследуя при этом собственные честолюбивые интересы, действует из самых гнусных по общим представлениям морали убеждений. Не может существовать никакой мыслимой причины, которая оправдывала бы убийство невинных детей»[297]. Но и тут Кристман предстал лишь пособником. Более того, при вынесении приговора суд принял во внимание следующие смягчающие обстоятельства: «…до и после войны подсудимый вел законопослушный и упорядоченный образ жизни; с момента совершения преступления прошло 38 лет; преступление было совершено в чрезвычайных обстоятельствах, в которых он оказался в качестве подчиненного руководителя спецподразделения в России, верного своим приказам». Не исключено также, — замечал суд, — что обвиняемый испытывал чувство ненависти к партизанам, которые могли оказаться в числе жертв в газвагене, ведь они использовали безжалостные и жестокие методы в борьбе с немецким вермахтом. Наконец, в соответствии со ст. 6 п. 1 Конвенции о правах человека, в пользу подсудимого была признана длительность судебного разбирательства, поскольку он «подвергся повышенному физическому и психологическому давлению». Суд в сентиментальной форме указал на то, что Кристман «болен и нуждается в медицинском уходе, его возраст перевалил за 73 года»[298].

Приговор подвергся резкой критике в немецких СМИ как слишком мягкий[299]. Сомнительным сочли и обоснование, которое суд предложил общественности. Как писал Вольф-Ульрих Штриттматтер, «было бы совершенно гротескно считать фанатизм смягчающим обстоятельством для Кристмана»[300]. Кроме того, сам обвиняемый внес существенный вклад в затягивание процесса на 18 лет. Поразительно низкая мера наказания также была воспринята как скандальная. Уже на 46-й конференции немецких юристов в 1966 году высказывалась критика по поводу того, что в судебном подходе к нацистским преступлениям существует сильное несоответствие между приговором и справедливостью. За деяния, караемые как пособничество в убийстве, наказание часто находится в нижней части установленного законом минимального срока. Прежде всего оно не может быть оправдано, если кто-то занимал руководящую должность, проявлял особую активность или если преступления были многочисленными[301]. 14 лет спустя в приговоре Кристману в этом отношении ничего не изменилось.

Не учли судьи и тот факт, что убийства были совершены особо жестоким способом. В материалах судебного процесса говорится: «…жертвы были вынуждены раздеваться до нижнего белья, их запихивали в кузов газвагена, оставляя в полной темноте. Люди кричали и отчаянно стучали по стенам кузова грузовика в страхе смерти, в страхе, вызванном замкнутостью и изоляцией помещения. Несомненно то, что не все жертвы потеряли сознание или умерли одновременно, поэтому многим из них пришлось наблюдать за смертью других во время собственной агонии, что усиливало их страх и сделало их и без того мучительную смерть еще более мучительной»[302]. В случае с расстрелом в станице Марьянской, чтобы «показать пример подчиненным», Кристман сам стрелял из своего пистолета в стариков, женщин и детей[303]. Жертв раздели зимой до нижнего белья, им приходилось наблюдать и слушать, как расстреливают их товарищей по несчастью, включая самых близких родственников, что значительно усиливало их собственный страх смерти. Некоторые из них были избиты до казни, что причиняло им дополнительные мучения. Они не были уверены, что погибнут от выстрелов, и боялись, что утонут в Кубани после получения тяжелого ранения[304]. Однако суд присяжных не смог прийти к убеждению, что жертвы в газвагене и жертвы, расстрелянные на реке Кубани, были убиты с коварным умыслом по смыслу параграфа 211 Уголовного кодекса ФРГ[305].

На процессе также не было рассмотрено участие Кристмана в военных преступлениях в Ейске, в антипартизанских акциях на Кубани и карательных операциях в Белоруссии, несмотря на сохранившиеся показания свидетелей и его сослуживцев. За убийство детей-инвалидов в 1972 году перед земельным судом Мюнхена предстали подчиненные Кристмана доктор Генрих Гёрц и Курт Тримборн, однако виновным в пособничестве в убийстве за это преступление признали только врача зондеркоманды Гёрца, приговорив к четырем годам заключения. За преступления, совершенные Кристманом в Зальцбурге и Кобленце, он тоже никогда не привлекался к судебной ответственности. После вынесения приговора преступник не согласился с решением суда и подал ревизионную жалобу в Федеральный верховный суд ФРГ, который отклонил ее и утвердил приговор 11 ноября 1982 года. После вступления приговора в законную силу Кристман был отправлен в тюрьму города Штраубинг.

Дальнейшая судьба Кристмана до недавнего времени оставалась неизвестной. Долгое время считалось, что он умер в заключении, о чем неоднократно сообщалось в СМИ и ошибочно указано в статье Александра Фридмана[306]. Согласно личному журналу по исполнению наказания, находящемуся в государственном архиве в Мюнхене, 10 декабря 1985 года Кристман был освобожден условно-досрочно и поэтому не умер в тюрьме[307]. Причиной досрочного освобождения массового убийцы было отбытие 2/3 срока заключения[308]. 4 апреля 1987 года Курт Кристман скончался в Мюнхене у себя дома в 11:45 утра[309].

Заключение. Для привлечения к ответственности бывшего командира карательного подразделения Курта Кристмана потребовалось почти 20 лет. В заключении немецкого суда Кристман предстал «пособником», не обладавшим собственной волей, выполнявшим приказы высшего нацистского руководства. Вынесенный приговор свидетельствовал о несправедливо мягком наказании для преступника, не только организовавшего массовые казни, но и непосредственно участвовавшего в них. Процесс над Кристманом был последним процессом на территории ФРГ, в котором рассматривались преступления, совершенные на оккупированной территории РСФСР. Всего за преступления, совершенные айнзацгруппами на территории СССР, в ФРГ были осуждены 153 человека, из которых только 8 (6,3 %) признаны убийцами, в то время как 70,2 % осуждены как пособники, а 23,4 % и вовсе оправданы[310]. Как однажды сказал немецкий философ Теодор Адорно, «нужно писать о нацизме так, чтобы не было стыдно перед убитыми»[311]. Пример судебного процесса в Мюнхене продемонстрировал неготовность юстиции ФРГ к восстановлению исторической справедливости и исторической правды.

1. Гинзбург Л. В. Кристман // Бездна. М.: Советский писатель: 1967. С. 29–62.

2. Фридман А. «Палач Краснодара»: доктор Курт Кристман (1907–1987) и убийства людей с инвалидностью на Северном Кавказе // «Помни о нас»: сборник статей. СПб., 2022.

3. Angrick А. Besatzungspolitik und Massenmord. Die Einsatzgruppe D in der südlichen Sowjetunion 1941–1943. Hamburg: Hamburger Edition, 2003.

4. Braunbuch — Kriegs- und Naziverbrecher in der Bundesrepublik / Под ред. Nationaler Rat der nationalen Front des demokratischen Deutschland. Berlin (Ost): Staatsverlag der DDR, 1965.

5. Das Urteil des Landgerichts München vom 19.12.1980, Ks 314 Js 15264/78 // Justiz und NS-Verbrechen. Sammlung deutscher Strafurteile wegen nationalsozialistischer Tötungsverbrechen. 1945–1999 / Red.: F. Bauer [und andere]. Band XLIV. Amsterdam: University Press Amsterdam, 2011. № 864. S. 245–308.

6. Eichmüller A. Keine Generalamnestie. Die Strafverfolgung von NS-Verbrechen in der frühen Bundesrepublik. München, 2012.

7. Freudiger K. Die juristische Aufarbeitung von NS-Verbrechen. Tübingen, 2002.

8. Geburtsregister des Standesamtes München I Nr. 1699/1907.

9. Nehmer B. Das Problem der Ahndung von Einsatzgruppenverbrechen durch die bundesdeutsche Justiz / Hg. Perels J. Frankfurt am Main: Peter Lang-Ed., 2015.

10. Perels J. Täter als Marionetten? Zur Einschränkung der Verantwortung für die Untaten des Dritten Reichs // Perels J. Der Nationalsozialismus als Problem der Gegenwart. Frankfurt am Main: Peter Lang-Ed., 2015. S. 191–200.

11. StAM 24801/1, Vollstreckungsheft. Häftlinspersonalakte von Kurt Christmann. Teilband 4.

12. Strittmatter W.-U. Hans Weibrecht: Einer der profiliertesten Vertreter der überall einsetzbaren jungen Garde von Himmlers SS // Proske W. (Hrsg.). Täter Helfer Trittbrettfahrer, Bd. 15. NS-Belastete aus Mittelfranken. Gerstetten: Kugelberg Verlag., 2022. S. 335–347.

13. Strittmatter W.-U. Kurt Christmann: Sportskanone, Massenmörder, Immobilienmakler // Proske W. (Hrsg.). Täter Helfer Trittbrettfahrer, Bd. 16. NS-Belastete aus München. Gerstetten: Kugelberg Verlag., 2023. S. 68–92.

Публикуемый документ[312], казалось бы, известен давно. Представленный американской стороной, он фигурировал на Нюрнбергском процессе, где обвинитель от США Уитни Харрис дал им такую характеристику:

Тем поразительнее, что эти красноречивые директивы до сего времени полностью не были переведены на русский язык. Публикация более-менее пространных извлечений из документа состоялась в СССР только в 1987 году в сборнике «Преступные цели гитлеровской Германии в войне против Советского Союза», причем большая часть текста была опущена, в том числе исчезла одна из самых людоедских фраз («Многие десятки миллионов на этой территории станут излишними и умрут либо будут вынуждены переселиться в Сибирь») (Преступные цели гитлеровской Германии в войне против Советского Союза… 1987. С. 250–254). Абзац, где она находится в оригинале, был опубликован без этого предложения и даже без отточия перед вырезанным фрагментом.

Второй раз на русском языке отрывки из «Директив» увидели свет в 1991 году, в 4-м томе издания материалов Нюрнбергского процесса, но не как отдельная публикация, а внутри речи У. Харриса, который цитировал ее перед высоким судом (Нюрнбергский процесс… Т.4. С. 282). Неудивительно, что этот важнейший текст оставался и до сих пор остается практически невостребованным в отечественной историографии.

Даже на сайте государственного проекта «Преступления нацистов и их пособников против мирного населения СССР в 1941–1945 гг.» до сего дня приведены лишь выдержки из нее. В извлечениях, например, полностью опущены описание системы сельхозэкспорта Российской империи и указание на рост населения СССР как на первостепенный фактор резкого уменьшения излишков зерна для вывоза на внешние рынки. Между тем именно из этих рассуждений вытекал нацистский тезис о голодной смерти миллионов граждан Советского Союза при насильственном возврате к экспортной модели 1914 года.

В последние годы этот документ и его предыстория привлекали все больше внимания европейских и американских исследователей (Gerlach, 1999; Kay, 2011; Benz, 2011; Dieckmann, 2015; Туз, 2018). Крупнейшие ученые видят в нем основу так называемого плана голода — системы мероприятий, которые должны были привести к превращению Третьего рейха в экономическую автаркию ценой голодной смерти миллионов советских граждан. Западная историография констатировала, что, говоря словами известного британского историка Адама Туза, «вермахт вторгся в Советский Союз с намерением осуществить не одну, а две программы массовых убийств» (Туз, 2018. С. 609). С самого начала войны против СССР целью уничтожения для политической элиты Третьего рейха были не только евреи, чья трагедия была ужасна и никем не подвергается сомнению, но и широчайшая группа советских граждан других национальностей (в первую очередь великороссов), число которых нацистские планировщики оценивали в 20–30 миллионов человек.

Эта программа была подготовлена в недрах экономического штаба «Ост» (первоначально — штаб «Ольденбург»), созданного для хозяйственного освоения захваченных советских земель. Штаб начал работу в марте 1941 года. Начальником организации был назначен военный из команды уполномоченного по четырехлетнему плану Г. Геринга — генерал люфтваффе В. Шуберт. Крайне важную сельскохозяйственную группу штаба возглавил статс-секретарь министерства сельского хозяйства и продовольствия Г. Бакке — убежденный нацист, близкий к Гитлеру и Герингу, личный друг главы СС Гиммлера. Именно он является основным автором публикуемых директив.

История подготовки плана Бакке такова. После начала британской морской блокады немецкого побережья Третий рейх стал испытывать серьезные трудности с продовольствием, в первую очередь с зерном. Восполнить образовавшуюся лакуну нацистские экономисты предлагали за счет глобального ограбления СССР, с чем охотно согласились как политические руководители, так и военное командование. При этом если жители оккупированных черноземных территорий (Украины, Юга России и Северного Кавказа) изначально мыслились как полурабская рабочая сила, которая обрабатывает плодородные земли для немецких господ, то жители так называемой лесной зоны, зоны Нечерноземья (Белоруссии, Северо-Запада и Центральной России) превращались в лишних, ненужных людей. Снабжать их ресурсами изобильных территорий никто не собирался, поскольку зерно предстояло направить на удовлетворение потребностей либо вермахта, либо немецкого обывателя. Отсюда следовало, что значительная часть жителей СССР просто умрут в результате рукотворной гуманитарной катастрофы.

При этом экономические соображения истребления не были единственными и подчинялись задачам более долгосрочного планирования: они смыкались с политическими намерениями завоевания жизненного пространства на Востоке, подрыва демографических ресурсов противника и последующей замены коренного населения на немецких колонистов. Иными словами, чтобы надежно закрепить вожделенные земли за собой, нацисты должны были резко сократить число местных жителей. План голода дал им в руки инструмент, который позволял сделать это быстро.

Крайне характерно, что в записке экономического штаба «Ост» звучит не только экономическая, но и этническая мотивация уничтожения.

«…Великороссы, все равно — при царе или при большевиках, всегда остаются основным врагом не только Германии, но и Европы. Отсюда также следует, что регулирование рынка и нормирование продуктов для этого региона (то есть России. — Примеч. пер.) исключены, потому что такое нормирование означало бы, что у немецкой администрации есть какие-то обязательства перед населением. Подобные претензии заранее исключаются».

Более того, из директив мы узнаем, что нацистское руководство ведет политическую линию против конкретного народа:

«Поскольку политическая линия направлена против великороссов, важной задачей становится вытеснить великороссов в лесную зону (зону голода. — Примеч. Е. Я.), а освободившиеся колхозы занять оставшимися малороссами».

Любопытно, что этот фрагмент документа никогда не попадал в «извлечения», публиковавшиеся на русском языке ранее.

О сущности нацистской «политической линии» лучше всего говорят высказывания руководителей Третьего рейха. 10 июня 1941 года глава СС Генрих Гиммлер встретился с автором плана голода Гербертом Бакке, после чего отправился в замок Вевельсбург на встречу со своими ближайшими сотрудниками, которым предстояло работать на оккупированных территориях. Там рейхсфюрер, по свидетельству участника встречи, генерала Эриха фон дем Бах-Зелевского, заявил: «Целью похода на Россию является сокращение числа славян на 30 миллионов человек» (IMT. Vol. IV. С. 482). В дни сражений на Восточном фронте фюрер, отсылая к трагической судьбе индейцев, уверенно заявлял, что на Востоке произойдет во второй раз то же самое, что некогда случилось при завоевании белыми колонистами Северной Америки… (Kershaw, 2001. С. 434–435.)

Можно привести еще немало столь откровенных высказываний лидеров нацистской Германии. Таким образом, политическое руководство целенаправленно стремилось не только к получению продовольственных излишков, но и к подрыву демографических ресурсов противника, а также к очищению земли для ее последующего заселения немцами (подробнее см.: Яковлев, 2020).

Политическая линия нацистов по частичному уничтожению славян/великороссов реализовалась, конечно, не в полном объеме. Гитлеровской Германии не удалось захватить все черноземные территории СССР и полностью изолировать население Нечерноземья от источников питания. Тем не менее частично планы НСДАП все же воплотились в жизнь. С самого начала в планирование и проведение политики голода был вовлечен вермахт в лице руководителя экономического управления Георга Томаса, ставшего членом штаба «Ост» и генерал-квартирмейстера Эдуарда Вагнера. В результате их усилий и особенно распоряжений последнего, жертвами умышленной политики голода стали советские военнопленные, из которых скончались от 2,5 миллиона до 3,3 миллиона человек.

План Бакке подразумевал уничтожение голодом жителей Ленинграда, первого крупного города нечерноземной зоны на пути вермахта. Сегодня ученые России и Германии преимущественно солидарны в том, что блокада была именно геноцидом, то есть преследовала цель не овладеть городом как крепостью, а умертвить его население. Нежелание фюрера кормить ленинградцев зафиксировано в военном дневнике Франца Гальдера (запись от 8 июля 1941 года, Гальдер, 2003. С. 54). Позже Гитлер надиктует адмиралу Курту Фрике директиву с объяснением, почему он собирается не оккупировать, а разрушить и заморить голодом Ленинград: «В этой войне, ведущейся за право на существование, мы не заинтересованы в сохранении хотя бы части населения» (Органы Государственной безопасности СССР…, 2000. С. 538). 7 октября ОКВ отдаст группе армий «Север» директиву не принимать капитуляцию уже окруженного города, даже если она будет предложена. Это окончательно изобличает геноцидальные планы гитлеровской верхушки. Причем в тот же день в группу армий «Центр» уйдет аналогичная директива относительно Москвы: ее также предполагалось окружить и не принимать ее капитуляцию.

Кроме того, план голода работал также и на оккупированных территориях, где осуществлялось масштабное ограбление коренного населения. Причем если изначально политика искусственного голода не предполагалась для крупных городов Черноземья, то в реальности она коснулась и этого региона: так, в 1941–1942 годах нацисты организовали голод в Киеве и Харькове, который по своим последствиям, конечно, несопоставим с положением блокадного Ленинграда, но тем не менее унес десятки тысяч жизней. Жертвами плана Бакке стали также жители прифронтовых городов Ленинградской области, в первую очередь Пушкина, Павловска, Шлиссельбурга, а также других оккупированных территорий БССР, УССР и РСФСР. Голодом планомерно уничтожалось население прифронтовых зон, которое немецкое командование депортировало в тыл, нимало не заботясь о его прокормлении или сколько бы то ни было приемлемом содержании. Таким образом, хотя замысел, следы которого мы видим в директивах Бакке, был гораздо масштабнее, чем произошло в реальности, тем не менее он принес гибель миллионам советских граждан.

Несмотря на сегодняшнюю сложность отношений между Россией и Германией ведущие историки ФРГ признают, что нацисты планировали, попытались осуществить и, к сожалению, частично осуществили геноцид против народов СССР, а голод был его важным инструментом. Так, один из классиков германской исторической науки профессор Гетц Али в недавнем интервью газете «Берлинер Цайтунг» так ответил на вопрос о правомерности российских требований признать блокаду Ленинграда геноцидом:

«Я считаю это требование исторически обоснованным. В 1941 году немецкие агрессоры планировали полную блокаду Ленинграда с целью уморить голодом и холодом… миллионы человек. Гитлер заявил, что хочет „сравнять Ленинград с землей“. Также, по немецким планам, полностью разрушенную и обезлюдевшую Москву следовало в кратчайшие сроки „стереть с лица земли“ в прямом смысле этого слова. В основе этих планов лежали явно геноцидные намерения».

На вопрос «относится ли российское обвинение в геноциде только к блокаде Ленинграда?», историк ответил: «Война против Польши, а затем против Советского Союза была связана с планами геноцида. Согласно планам германского министерства продовольствия, население СССР должно было быть „сокращено“ на 30–50 миллионов человек путем блокады и разрушения крупных советских городов, а также путем прекращения поставок зерна на север из зерноизбыточных районов Украины и российского юга, то есть советские дети, женщины и мужчины должны были быть отрезаны от средств к существованию и как можно быстрее умереть от голода и холода. В разработке этих планов приняли участие многие немецкие интеллектуалы, бюрократы, диетологи и экономисты» (Historiker Götz Aly: Deutschland soll Leningrad-Blockade als Völkermord anerkennen). Хотя профессор Али уточняет, что «геноцид смог быть осуществлен в небольшой степени» — небольшой, разумеется, относительно масштабных и леденящих душу планов истребления десятков миллионов человек, — тем не менее само преступление геноцида состоялось. Таким образом, для классиков немецкой историографии нет никакого секрета относительно геноцидности нацистской политики во время войны на Востоке. Многолетнее игнорирование данной темы отечественной историографией вряд ли можно назвать нормальным.

Читателю предлагается первый на русском языке полный перевод «Директив по экономической политике» с комментариями. Он осуществлен по немецкому оригинальному тексту, опубликованному в материалах Нюрнбергского процесса.

1. Гальдер Ф. Военный дневник 1941–1942. М., 2003.

2. Нюрнбергский процесс. Сборник материалов. В 8 т. Т. 4.М., 1991.

3. Органы государственной безопасности СССР в Великой Отечественной войне: сборник документов. В 8 т. Т. 2. Начало. Кн. 2 (1 сентября — 31 декабря 1941 г.). М., 2000.

4. Преступные цели гитлеровской Германии в войне против Советского Союза. М., 1987.

5. Туз А. Цена разрушения. Создание и гибель нацистской экономики. М., 2018.

6. Яковлев Е. Н. Война на уничтожение. Третий рейх и геноцид советского народа. CПб., 2020.

7. Benz W. Der Hungerplan im «Unternehmen Barbarossa» 1941. Berlin, 2011.

8. Dieckman C. Das Scheitern des Hungerplans und die Praxis der selektiven Hungerpolitik im deutschen Krieg gegen die Sowjetunion // Kriegführung und Hunger 1939–1945. Zum Verhältnis von militärischen, wirtschaftlichen und politischen Interessen. Wallstein, Göttingen, 2015. S. 88–122.

9. Gerlach Ch. Kalkulierte Morde. Die deutsche Wirtschafts- und Vernichtungspolitik in Weißrußland 1941 bis 1944. Hamburg, 1999.

10. Kay A. Exploitation, Resettement, Mass Murder: Political and Economic Planning for German Occupation Policy in the Soviet Union, 1940–1941. NY, 2011.

11. Kay A. «The Purpose of the Russian Campaign Is the Decimation of the Slavic Population by Thirty Million»: The Radicalization of German Food Policy in Early 1941 // Nazi Policy on the Eastern Front, 1941: Total War, Genocide, and Radicalization. Rochester, 2012.

12. Kershaw I. Hitler. 1936–1945. Nemesis. NY, 2001.

13. Tribunal. Nuremberg, 14 November 1945 — 1 October 1946 (IMT). Nuremberg, 1947–1949.

Одной из ключевых точек истории Холокоста, без сомнения, является встреча в Ванзее 20 января 1942 года, на которой высокопоставленные представители нацистских органов власти определили основные механизмы уничтожения 11 миллионов европейских евреев. Менее известно, что девятью месяцами ранее, 2 мая 1941 года, состоялась похожая встреча гитлеровских статс-секретарей, где обсуждалась стратегия, подразумевавшая уничтожение голодом «Х» миллионов жителей Советского Союза. Именно эта единица фигурировала в протоколе, составленном по результатам совещания. В отличие от упомянутой Ванзейской конференции, где число подлежащих уничтожению было подсчитано с детальной точностью (вплоть до 200 албанских евреев), решения конференции 2 мая не имели конкретных цифр. К 23 мая 1941 года служба тылового обеспечения вермахта уточнила переменную «Х», обозначив в качестве конечной цели уничтожение 30 миллионов. Таким образом, определились масштабы катастрофы, запланированной нацистами для советского народа в широком понимании этого термина.

План организации этой катастрофы получил в историографии название «план голода» или «план Бакке», а его реализация известна как «стратегия голода», «политический голод» или «геополитический голод». В отечественной историографии эту тему — в контексте программы предумышленного массового уничтожения советского населения — остро поставил Е. Н. Яковлев[314], он же впервые опубликовал полную версию базового текста нацистских директив от 23 мая 1941 года, свидетельствующих, что данная политика носила не ситуативный, а стратегический характер и была сформулирована еще до начала войны[315]. В этой связи очень важно обращение к иностранной историографии вопроса, которая представлена как специальными исследованиями в рамках истории нацистских массовых убийств, так и отдельными главами монографий, посвященных политике Третьего рейха на временно оккупированных советских территориях. Среди основных зарубежных авторов, занимающихся этой проблематикой, необходимо упомянуть немецких историков Кристиана Герлаха, Гётца Али, Вигберта Бенца, Рольфа-Дитера Мюллера, Кристофа Дикмана, Кристиана Хартманна и Ганса-Генриха Нольте, британцев Адама Туза, Ричарда Джона Эванса и Алекса Кея, американских авторов Тимоти Снайдера и Герхарда Джезайна.

Выше мы обозначили первый актуальный для западной историографии момент — сопоставление двух конференций, на которых обсуждались геноцидальные планы нацистской Германии. Алекс Кей отмечает, что в отличие от Ванзейской конференции, которая широко освещена в литературе, встреча 2 мая 1941 года и принятые в результате ее решения остаются практически не затронуты исследователями[316]. Эту точку зрения разделяет и Адам Туз: «Намного меньше внимания уделяется тому факту, что вермахт вторгся в Советский Союз с намерением осуществить не одну, а две программы массовых убийств»[317]. Гётц Али отмечает, что план Бакке был сформулирован до принятия «окончательного решения еврейского вопроса» и подразумевал уничтожение в значительно больших масштабах[318]. Причем в отличие от Ванзейской конференции, окутанной ореолом секретности, берлинская встреча 2 мая 1941 года не была тайной: ее результаты открыто обсуждались с вермахтом и представителями ключевых гражданских министерств. По меткому высказыванию Гётца Али, «план голода» являлся «открытым секретом»[319].

В большинстве cвоем западные исследователи сходятся во мнении о причинах, приведших к принятию «плана голода». Одним из уроков, которые вынесли немцы из Первой мировой войны, было стремление любой ценой обеспечить армии и населению Германии качественное продовольственное снабжение, которое гарантировало бы спокойный тыл и успехи на полях сражений. Между тем британская морская блокада создала проблемы для немецкой экономики, зависимой от импорта продовольствия. Нацистская военная и политическая верхушка пришла к выводу, что за благополучие немцев должны будут заплатить другие народы, в первую очередь — славяне и евреи.

Геополитическая цель нацистской Германии заключалась в создании немецкой континентальной империи, обладающей в пределах непрерывного географического пространства всем необходимым запасом продуктов, сырья и полезных ископаемых. С этой целью А. Гитлер стремился захватить территории Восточной Европы, постепенно интегрируя их в Третий рейх. Чтобы бесперебойно снабжать армию и собственно немецкое население, необходимо было обобрать жителей СССР, что неминуемо влекло за собой их смертность от голода в колоссальных масштабах.

Реализация стратегии голода предполагала последствия как в кратко-, так и долгосрочной перспективе. К первым относилось избавление от негативных последствий британской блокады, ко вторым — насильственная депопуляция Советского Союза, большая часть населения которого в нацистской риторике маркировалась как «славянские недочеловеки» и служила препятствием для переселенческого проекта нацистов. Следующим шагом должна была стать колонизация Востока Европы «арийцами». По словам Ганса-Генриха Нольте, «Третий рейх разработал сознательную политику голода с целью уморить голодом „десятки миллионов“ жителей Восточной Европы, чтобы прокормить собственную армию с оккупированных территорий СССР, получить прибыль для казны рейха, а также в долгосрочной перспективе для обезлюживания территорий»[320]. Кристиан Хартманн характеризует «ошеломляющую невозмутимость, с которой планировщики еще до начала кампании учитывали голодную смерть „десятков миллионов человек <…>“ как признак связи „экономического планирования с геноцидом“»[321]. То, что логика политического руководства, единогласно одобрившего чудовищный план экономистов, была логикой «прямого геноцида», отмечает и Лоуренс Рис[322].

Большинство ученых сходятся в мысли, что предпосылкой к принятию бесчеловечной стратегии был гитлеровский расизм, имевший как антиеврейское, так и антиславянское измерение. По словам Кристофера Браунинга и Юргена Маттеуса, «это, казалось бы, бесстрастное, ориентированное на факты отношение было результатом полностью расистского мышления, чуждого всякой заботы о человеческой жизни, если только речь не шла об избранных, которых считали членами немецкого народа»[323].

Тимоти Снайдер, профессор Йельского университета, назвал главу, посвященную оккупационной политике в СССР, «Экономика апокалипсиса». По его словам, день 22 июня 1941 года был наполнен гораздо большим, нежели просто неожиданное нападение, перемена в расстановке сил или новая стадия войны. Он явился началом беспрецедентной катастрофы — катастрофы, не поддающейся описанию[324]. Ему вторит Адам Туз, говоря о «гуманитарной катастрофе беспрецедентных масштабов»[325].

«План голода» предусматривал обрушение России в доиндустриальную эпоху. Неудивительно, что цифра подлежащих голодной смерти жителей СССР оказалась равна 30 миллионам человек: именно настолько, по оценкам немецких экономистов, увеличилась численность населения СССР с 1913 года: со 140 миллионов до 170 миллионов человек. Помимо демографического роста изменялась социальная структура общества: 1/3 населения проживала в городах (по сравнению с 1/10 населения в 1914 году). Все это не соответствовало стратегическим интересам Германии и подлежало насильственной отмене. Как образно выражается Снайдер, «продвижение вермахта вперед должно было стать путешествием во времени назад», «поворотом сталинской пятилетки вспять»[326].

Другой немаловажный вопрос, обсуждающийся в зарубежной историографии, — авторство плана голода. В отличие от Ванзейской конференции, участники которой известны поименно, состав посетивших встречу 2 мая 1941 года остается дискуссионным. Впрочем, лидерство в создании стратегии бесспорно приписывается Герберту Бакке, статс-секретарю министерства сельского хозяйства и продовольствия, возглавлявшему сельскохозяйственную группу экономического штаба «Ост», созданную для экономического освоения захваченных территорий еще в марте 1941 года. Западные исследователи в своих работах уделяют внимание роли личности ее непосредственного автора и вдохновителя. «Царь продовольствия», как окрестил его Гётц Али, принадлежал к интеллектуальной элите Третьего рейха в отличие от большинства его соратников по государственному аппарату[327]. Американский исследователь Герхард Джезайн останавливается на пространных письмах, которые Г. Бакке писал своей супруге Урсуле, и ее дневниковых записях, напрочь лишенных личных переживаний, столь характерных для данного вида творчества, но полных дословных цитат со встреч ее супруга с фюрером или тогдашним министром продовольствия Дарре. Джезайн рисует портрет «бескомпромиссного, трудоспособного и всецело преданного идее германского превосходства» карьериста[328].

«План голода» не был реализован в полном объеме в связи с провалом молниеносной войны, неотъемлемой частью которой он и являлся. Тем не менее голодная стратегия была введена в действие. Голод осени 1941 года и зимы 1941/1942 года приобрел огромные размеры. Изъятое оккупантами продовольствие распределялось следующим образом: в первую очередь снабжали немецких солдат, затем немецких граждан в Германии, по остаточному принципу — советских граждан и лишь в последнюю очередь советских военнопленных. Последние две категории оказались наиболее пострадавшими.

Так, группа армий «Юг» сознательно морила голодом жителей Киева и Харькова. 19 сентября 1941 года был взят Киев, а уже спустя две недели, 30 сентября 1941 года, немцы запретили поставку продовольствия в город. Продовольствие должно было оставаться в селе, чтобы его контролировал вермахт, а впоследствии — сменившие военных немецкие гражданские оккупационные власти. В результате реализации политики голода в Киеве погибло до 50 тысяч человек, в Харькове — до 30 тысяч человек. Однако несомненным апофеозом в реализации «политики голода» стала блокада Ленинграда, унесшая жизни до 1 миллиона человек.

Другой многочисленной категорией жертв «политики голода» стали советские военнопленные. К концу 1941 года в плену оказались 3,35 миллиона человек. Из них 2,25 миллиона человек погибли к концу 1941 года.

Западные историки, как было показано выше, достаточно много внимания уделяют взаимосвязи «политики голода» и другого геноцида, целью которого были евреи. Ряд исследователей (Л. Рис) полагает, что намерения уничтожить славянское население голодом появились еще до того, как зародились мысли о создании лагерей уничтожения[329]. В то же время Гётц Али вообще считает, что «окончательное решение еврейского вопроса» было следствием именно продовольственной проблемы и прагматическим стремлением решить ее всеми возможными способами, то есть вытекало из плана голода напрямую[330].

Итак, в западной историографии «план голода» нашел широкое отражение. Большинство исследователей склоняется к мысли о том, что его введение имело целью решение острых проблем, связанных с обеспечением вермахта и немецкого населения продовольствием, и одновременно носило геноцидальный характер. Политика голода рассматривается также как этап подготовки к последующей колонизации территории Советского Союза, в том числе в смысле демографии, подчиненной логике нацистской расовой теории. Голодная стратегия была довольно хорошо продумана и представляла собой спланированную серию мер военно-политического и экономического характера, направленную на целенаправленное уничтожение голодом значительной части населения СССР по этническому принципу и разрушение промышленного потенциала страны. Она не была реализована в полной мере, однако отдельные примеры ее исполнения показывают потенциальные катастрофические последствия, ожидавшие Советский Союз в случае победы нацистской Германии в 1941 году.

1. Даллин А. Захваченные территории СССР под контролем нацистов. Оккупационная политика Третьего рейха. 1941–1945. М., 2019.

2. Рис Л. Холокост. Новая история. М., 2018.

3. Туз А. Цена разрушения. Создание и гибель нацистской экономики. М., 2018.

4. Эванс Р. Третий рейх. Дни войны. 1939–1945. Екатеринбург, М., 2011.

5. Яковлев Е. Н. Война на уничтожение. Третий рейх и геноцид советского народа. СПб., 2022.

6. План голода. Полный текст нацистских директив / Публ. Е. Н. Яковлева // Нацизм на оккупированных территориях Советского Союза. СПб., 2024. С. 220–248.

7. Architects of Annihilation. Auschwitz and the Logic of Destruction / Götz Aly and Susanne Heim. Princeton: Princeton University Press, 2002.

8. Gesine G. Food and Genocide: Nazi Agrarian Politics in the Occupied Territories of the Soviet Union // Contemporary European History. 18. 2009. P. 45–65.

9. Hitler’s War in the East. A Critical Assessment / Rolf-Dieter Müller and Gerd R. Ueberschär. NY, 2009. 506 p.

10. Kay Alex J. German Economic Plans for the Occupied Soviet Union and their Implementation, 1941–1944 // Stalin and Europe: Imitation and Domination, 1928–1953. New York: Oxford University Press, 2014. P. 163–189.

11. Kay Alex J. Germany’s Staatssekretäre, Mass Starvation and the Meeting of 2 May 1941 // Journal of Contemporary History. Vol. 4. No. 4.P. 685–700.

12. Kay Alex J. «The Purpose of the Russian Campaign is the Decimation of the Slavic Population by Thirty Million» // Nazi Policy on the Eastern Front, 1941: Total War, Genocide and Radicalization. Rochester, NY: University of Rochester Press, 2012. P. 101–129.

13. Snyder T. Bloodlands. Europe between Hitler and Stalin. NY.: Basic Books, 2010.

14. Nolte H.-H.: Weltgeschichte des 20. Jahrhunderts. Böhlau Verlag, Wien, 2009.

15. Hartmann С. Unternehmen Barbarossa. Der deutsche Krieg im Osten 1941–1945. München, 2011.

16. Browning Ch. Die Entfesselung der «Endlösung». Nationalsozialistische Judenpolitik 1939–1942 (mit einem Beitrag von Jürgen Matthäus). Propyläen, Berlin, 2006.

Тема нацистских преступлений в вихре послевоенных десятилетий не теряла своей актуальности. Около 80 лет профессиональные историки, социологи, политологи, психологи, философы и все думающие люди пытаются понять, как десятки миллионов людей, подчиняясь чьей-то злой воле, вдруг превращаются в единую и эффективную «машину смерти». Особую важность приобретает она сейчас, в крайне непростой геополитической ситуации в мире. В своем масштабном исследовании (Германской) империи истребления британский историк Алекс Кей вновь поднимает эту тему.

Его монография написана на обширной источниковой базе. Это и материалы немецких, британских, американских и израильских архивов, и мемуары, и другие опубликованные источники. Тема имеет обширную библиографию на многих языках, из которой Кей в основном привлекает англо- и немецкоязычную литературу.

Работа состоит из введения, трех частей, заключения, двух приложений, иллюстративного ряда из 23 фотографий, справочного аппарата.

Во введении автор ставит своей задачей проанализировать все основные группы жертв нацистского режима в ходе кампаний массовых убийств (более 12 миллионов человек) как элементы единой системы уничтожения, созданной Гитлером и его пособниками (с. 19). А. Кей выделяет семь основных групп людей, подлежащих уничтожению: лица с отклонениями в умственном и физическом развитии, польские правящие классы и элита, евреи, цыгане, советские военнопленные, советское городское население, сельские жители оккупированных районов Советского Союза (с. 19). Славяне как объект массового истребления то упоминаются пунктиром или через запятую, то вуалируются, как бы растворяются, подразумеваются. Алекс Кей пишет, что «…чувство превосходства проявилось прежде всего в политике и отношении Германии к „славянским недочеловекам“ в оккупированной Восточной Европе — сердце нацистской империи — начиная с 1939 и особенно с 1941 г.» (с. 34). Однако же славянский фактор выделяется не всегда, хотя и подразумевается, что абсолютное большинство городского и сельского населения Нечерноземья было восточнославянское, преимущественно — русское. В иных формулировках славянский маркер если не ретушируется, то отводится в тень. Например, в характеристике масштабов и систематичности нацистского массового насилия после вторжения Германии в Советский Союз Кей указывает: «Впервые — и это произошло уже в самом начале военной кампании — безудержные и откровенно идеологические массовые убийства евреев и других расовых и политических противников стали рутиной» (с. 35). При этом он понимает, что любая попытка классификации несовершенна. И отмечает, что не всех жертв можно отнести к какой-либо определенной из семи выделенных им групп (с. 382).

Также во введении приводится характеристика каждой из этих групп, где автор пытается объяснить логику их уничтожения. Так, евреи были «назначены» лидерами мирового коммунистического заговора; инвалиды и психически больные люди — «лишние рты»; сельские жители — потенциальные партизаны; интеллигенция и политические элиты — «бунтари» и «заговорщики» и т. д. (с. 30–33).

Автор лишь бегло рассматривает понятия «массовые убийства» и «геноцид». Обращая внимание на то, что «геноцид» в современном мире понятие сильно эмоционально нагруженное и политизированное (с. 23), он предпочитает использовать термин «массовое убийство». При этом особо подчеркивает, что эти понятия не взаимоисключающие (с. 25). И с этим нельзя не согласиться. Геноцид и политика массовых убийств рассматриваются как формы ведения войны (с. 20), при этом геноцид трактуется как «очень специфический вид массового убийства» (с. 25), то есть включается в его состав.

Говоря об индустрии истребления, на службу которой были поставлены бюрократия, наука и техника Третьего рейха, А. Кей полагает, что сами исполнители имели весьма смутное представление о своей роли в огромной машине убийств, а также о масштабах и подлинном характере общеевропейской программы «чистки» (с. 21–22).

Алекс Кей подчеркивает, что после завершения войны планировалось продолжить политику уничтожения. Примером тому служит, в частности, Генеральный план «Ост», предполагавший долгосрочную германизацию территории Восточной Европы (с. 26), которая неизбежно сопровождалась бы дальнейшим колониальным геноцидом славянского населения, хотя автор не использует такую формулировку.

Первая часть повествования А. Кея, которое носило проблемно-хронологический характер, затрагивает период с лета 1939 года по летние месяцы 1941 года. В ней рассматриваются убийства людей с умственными и физическими отклонениями как в самой Германии, так и на оккупированных ею территориях. Эти люди не только представляли «угрозу» сильной, здоровой немецкой нации, но и являлись «лишними ртами», занимающими к тому же потребные для других нужд помещения. С точки зрения А. Кея, это была своеобразная «репетиция» будущего истребления евреев начиная с 1941 года (способы убийства, создание специальных центров умерщвления, введение жертв в заблуждение и т. п.). Вторая глава посвящена расправе над польской политической элитой и интеллигенцией. «У поляков может быть только один хозяин, и это немец», — говорил Гитлер (с. 85). Поэтому «политически опасные» группы польского населения были обречены на смерть.

Вторая часть рассматривает события лета 1941 года — весны 1942 года. Основной фокус сделан на оккупированных советских территориях. Здесь говорится об уничтожении евреев, цыган и пациентов психиатрических больниц. Холокост сербских и советских евреев стал решающим предвестником общеевропейского «окончательного решения еврейского вопроса», а затем (начиная с 1942 года) — его неотъемлемой и постоянной частью. Идентификация евреев как партизан, диверсантов, агитаторов, пятой колонны, в общем, как «врага», а их детей — как потенциальных мстителей за родителей смела все оставшиеся барьеры к их физическому уничтожению (с. 141).

Цыгане, как и евреи и психиатрические пациенты, «были сочтены расово неполноценными людьми и угрозой для германских территориальных завоеваний, а в конечном итоге и общей победы в войне на Востоке» (с. 162).

Специальная глава посвящена политике голода на оккупированных территориях — организации условий для вымирания значительной части советского городского населения. Эта политика стала порождением не только «борьбы за жизненное пространство», но и дефицита продовольственного снабжения германского населения во время войны. Она стоила жизни миллионам (по меньшей мере 5 млн человек — с. 227) советских граждан, погибших в результате преднамеренно организованного голода и недоедания. По сути, это была геноцидальная политика голода. Также отдельные главы отведены уничтожению советских военнопленных и превентивному террору против сельского населения под эгидой «антипартизанской войны».

Третья часть посвящена заключительному этапу войны с весны 1942 года по весну 1945 года. В ней подробно рассматривается геноцид европейских евреев (операция «Рейнхард», концлагерь Аушвиц) и цыган, децентрализованные убийства в психиатрических больницах и концлагерях в Германии; в отдельную главу вынесено подавление Варшавского восстания.

В заключении автор приходит к выводу, что уничтожение почти 13 миллионов человек за шесть лет войны было частью стратегии Германии по достижению победы в глобальном конфликте. Операции по уничтожению различных групп населения как в самой Германии, так и на оккупированных территориях проводились параллельно (с. 381). Две трети из 13 миллионов были убиты на территории СССР, причем особенно много жертв было среди мирного населения и некомбатантов (с. 383). Массовые убийства детей (еврейских, «бандитских», больных) являются «преступлением, не имеющим исторического прецедента» и «иллюстрацией морального деградирования убийц» (с. 385).

Главную цель политики уничтожения автор связывает со стремлением нацистского руководства избежать повтора поражения Германии в мировой войне и последовавшего за ним кризиса 1918 года (с. 382). Геноцид и массовые убийства стали полноценной формой ведения войны (с. 387).

Перечисляются основные способы убийства: голод, расстрелы, отравление газом. Кроме этого, немало жертв было зарезано, утоплено, забито, сожжено заживо, убито смертельными инъекциями (с. 381).

Важно, что идеологию истребления поддерживали «не несколько фанатиков, но сотни тысяч людей одновременно» (с. 388). На это повлияла национальная травма 1918 года, ресентимент, грамотно разработанная нацистская идеология, «образ врага» и «санкция сверху» (с. 389, 393). При этом он подчеркивает, что исполнители могли отказаться от участия (соучастия) в преступлениях. «Не известно ни об одном случае, когда кто-либо из них понес сколько-нибудь серьезное наказание за свой отказ (смерть, тюремное заключение, штрафной батальон)». Но таких было не много (с. 390). Большинство немцев верили в то, что они жертвы, а значит, то, что они делают, оправданно: они исправляют ошибки прошлого (с. 393). Так создавалась новая мораль «сильной, здоровой, расово чистой немецкой нации» (с. 394).

А. Кей говорит о том, что нацистские массовые зверства не были уникальным явлением в мировой истории (подобное случалось и до, и после). «Но нацистский геноцид и массовые убийства, вероятно, можно рассматривать как крайний случай коллективного насилия, учитывая размеры, интенсивность и характер совершенных преступлений» (с. 386).

Если обращаться к терминологии сквозь призму конкретной территориальности нацистской истребительной политики в ходе «натиска на Восток» с перспективой его колонизации «расой господ», то в отношении СССР и Польши можно говорить о полициде — множественном, многосоставном уничтожении, включавшем в себя и Холокост (тотальный геноцид евреев), и частичный (но самый масштабный по числу жертв) геноцид славян, и умышленное полное уничтожение кочевых цыган (А. Кей подчеркнуто использует этноним «рома»), и политицид[331] (партийные работники, комиссары, польская националистическая интеллигенция).

С одной стороны, автор говорит об уничтожении советских военнопленных, сельских жителей (прежде всего «лесной зоны»), горожан как отдельных групп. С другой — это все часть большого советского народа (данные категории оказались первыми жертвами), занимавшего «столь необходимое» для немцев «жизненное пространство». Поэтому, на наш взгляд, также уместно говорить о полициде (включая геноцид советских славян и евреев) многоэтничного советского народа в целом, а не только об истреблении отдельных его групп.

На страницах своей монографии Алекс Кей доказывает существование плана голода именно как последовательной государственной политики уничтожения, что категорически, но без особенных оснований отрицается некоторыми авторами в русскоязычной литературе. Между тем в главе 5 (с. 163–200) мы отчетливо видим этапы зарождения этой политики и ее основные механизмы. На основании приведенных данных можно с уверенностью сказать, что это была действительно целенаправленная, продуманная программа уничтожения, частично опробованная ранее на других группах.

Тезис об этом в целом уже утвердился в отечественной историографии, в том числе на основе тех материалов, которые не использовались А. Кеем при написании монографии. Так, в ГАРФе отложилась докладная записка генерал-майора Х. Нагеля, из которой следует, что в августе 1941 года Г. Геринг «рассчитывал» на высокую смертность коренного населения и в крупных городах. Недавно Российское военно-историческое общество опубликовало важные документы из так называемой «Желтой папки», сборника инструкций для сельскохозяйственных фюреров, которым предстояло работать на захваченных территориях СССР. Как видно из этих документов, достаточно широкий круг чиновников, исчислявшийся тысячами человек, отчетливо представлял, что результатом проводимой ими линии станет гибель колоссального числа людей. В фундаментальном сборнике Н. А. Ломагина «В тисках голода» приведен чрезвычайно красноречивый приказ по первой дивизии 18-й армии вермахта, который ярко подчеркивает этнический фактор в нацистской «войне на уничтожение» против Ленинграда: «Эта борьба требует, чтобы у нас не появилось ни малейшей жалости к голодающему населению, даже к женщинам и детям.

Эти женщины и дети являются русскими, которые, где это только было можно, совершали преступления против наших товарищей».

Таким образом ведение нацистами государственной политики голода, которая была направлена против коренного населения РСФСР, УССР и БССР и сознательно обрекла миллионы на голодную смерть, уже не подлежит никакому сомнению. Однако нельзя не отметить, что А. Кей раскрывает тезис о системности и преднамеренности этой политики убедительно и аргументированно.

Обсуждая политику голода, автор вновь подчеркивает роль славянского фактора. Алекс Кей пишет, что «прямое указание на уничтожение славянского населения в ходе кампании против СССР показывает, что, хотя в основе предложений уморить голодом миллионы советских граждан лежали экономические мотивы, именно расовые соображения определяли дискурс, когда речь шла о том, что именно считалось возможным, а что нет» (с. 177).

Российский исследователь Е. Н. Яковлев, который активно разрабатывает тему нацистского геноцида в отечественной историографии, недавно отметил важность этого вывода Кея (известного по англоязычному изданию)[332], однако предложил скорректировать интерпретацию мотивов уничтожения со стороны нацистского руководства, и в частности Генриха Гиммлера, автора фразы о том, что «цель похода на Восток состоит в истреблении 30 миллионов человек». По мнению Яковлева, «для Гиммлера и Гитлера мотивация носила не только экономический, но также и демографический характер: они стремились децимировать славянские народы, чтобы, во-первых, полностью подчинить их остатки немцам (считалось, что сокращение огромной численности славянских народов, значительно превышавшей немецкую, является фундаментом закрепления рейха на Востоке. — Примеч. авт.), а во-вторых, чтобы высвободить землю, которую предстояло заселить расой господ»[333]. Учитывая глубокую укорененность идеи «жизненного пространства» в умах нацистской элиты и включение территории СССР в разработку Генерального плана «Ост» буквально с первых дней войны, этот вывод представляется обоснованным. Таким образом, 30 миллионов славян предстояло уничтожить как таковых. По данной причине мы полагаем справедливым характеризовать программу массовых убийств голодом именно как геноцид. Было бы весьма интересно продолжить обсуждение этой темы с автором книги «Империя истребления».

Монография снабжена «приличным» иллюстративным рядом. 23 «пронзительные» черно-белые фотографии (с. 231–234) показывают нам повседневную «рутину» жизни и «работы» массовых убийц: дым из трубы крематория на фоне безмятежного солнечного пейзажа (ил. 1); отдыхающие под звуки гармони убийцы (ил. 2); пока еще живой «последний убитый ребенок» (ил. 3); «последний еврей в Виннице» (ил. 6); «будничные» эпизоды расстрелов (ил. 5–6, 14); советские военнопленные, мисками роющие себе «пещерные жилища» в Шталаге (ил. 11–12); ожидающие своей участи дети в лагерях смерти (ил. 20–22), некоторые из которых даже улыбаются (ил. 20)…

Хочется выделить ряд неоспоримых достоинств монографии.

Несмотря на затронутую тяжелую тему, книга хорошо написана и легко читается. Видимо, отдельное спасибо за это надо сказать переводчику Владиславу Федюшину. Не откажешь Алексу Кею в любви к «эффектным» заголовкам.

Очень важным видится то, что А. Кей предлагает изучать нацистскую истребительную политику во всей ее полноте и совокупности, а не отдельно каждый из ее эпизодов (с. 21). Холокост, блокада Ленинграда, уничтожение «лишних ртов» и политических элит — звенья одной цепи. Автор подчеркивает, что более половины жертв нацистской политики уничтожения не были евреями. Антисемитизм — лишь один из элементов нацистской идеологии. Другими ее элементами были радикальный этнический национализм и биологический расизм (с. 388).

На страницах своей монографии Алекс Кей доказывает существование плана голода именно как плана для умышленной практической деятельности, что до сих пор является дискуссионной темой. В главе 5 (с. 163–200) мы отчетливо видим этапы зарождения этой политики и ее основные механизмы. На основании приведенных данных можно с уверенностью сказать, что это была действительно целенаправленная, продуманная политика уничтожения советского населения (в основном славянского), частично опробованная ранее на других группах, подлежащих уничтожению.

Вместе с тем стоит отметить и ряд недостатков, присущих работе.

Нам кажется, что логично было бы вести последовательное повествование по выбранным семи группам населения, подлежавшего уничтожению, а не сугубо по хронологии, чтобы не возвращаться постоянно к одним и тем же темам.

Выделяя группы, предназначенные нацистами для уничтожения, в числе которых польская политическая элита и интеллигенция, А. Кей «забывает» про партийно-комсомольских деятелей и политических работников Красной армии, которые с точки зрения гитлеровского режима тоже представляли для него серьезную угрозу и также подлежали уничтожению.

В монографии мало, на наш взгляд, отводится места политике «освобождения жизненного пространства» как одной из главных целей нацистской истребительной политики.

Вызывает сомнения утверждение автора, что наиболее пострадавшей от организованного нацистами голода из всех республик СССР оказалась Украина. Этот вывод не соответствует даже тем цифрам, которые приводит сам А. Кей. Он оценивает число жертв «плана Бакке» в 5 млн человек, из которых более трех миллионов приходится на советских военнопленных. При этом в блокадном Ленинграде, что признает и сам историк, скончалось не менее 1 млн человек, а в тыловом районе группы армий «Центр» (запад России и Белоруссия) по рассматриваемым причинам умерло около 200 000. Кроме того констатируется, что от голода жестоко пострадали пригороды Ленинграда. Из них приведена численность умерших от голода только в Павловске (6000), хотя, например, в соседнем Пушкине по этой же причине скончалось не менее 9000 человек. Как минимум тысячами исчисляются гражданские жертвы голода в тыловой Гатчине, в лагеря которой силами ГА «Север» безжалостно депортировалось население прифронтовой зоны. Исходя из расчетов самого автора, выходит, что РСФСР в результате «политики голода» пострадала никак не меньше чем УССР. Кроме того Кей ошибочно причисляет Крым к Украине, хотя в годы Великой Отечественной войны (до решения Н. С. Хрущева в 1954 году передать полуостров из одной республики в другую) это была часть России. На наш взгляд, в издании следовало бы сделать сноску с указанием на этот факт.

Про пособников нацистского режима на местах (Украина, Прибалтика и т. д.) автор также упоминает лишь вскользь. Поражает, что при неоднократном перечислении масштабных карательных операций в Белоруссии обходится вниманием колоссальная акция «Зимнее волшебство» (февраль — март 1943 года, 10–12 тысяч уничтоженных), в ходе которой особую доминирующую роль играли именно латышские пособники гитлеровцев — они и их родственники и соплеменники были выгодополучателями не только грабежа, но и угона более семи тысяч белорусов и русских в рабство на латвийскую территорию[334]. Тема особой со-ответственности привилегированных коллаборационистов (латышские полицейские за свою «работу» получали значительно больше, чем занимавшие аналогичные должности русские, украинцы или белорусы), претендовавших на союзничество с немцами, также не поднимается.

В поисках причин становления политики массового уничтожения автор слишком сильно увлекается психологическими и моральными мотивами (чувство неполноценности, «национальная травма», ресентимент, новая мораль и т. п.). Думается, что истинные причины гораздо шире — это и «объективная необходимость» (избавление от «лишних ртов», сокращение расходов, освобождение «жизненного пространства»), и своеобразный социально-политический эксперимент по созданию «идеального государства», основанный на нацистской идеологии, и попытка «не упустить исторический шанс» для строительства воображаемого «тысячелетнего рейха»…

Впрочем, отмеченные замечания не влияют на общий высокий уровень оценки монографии. Такие публикации, безусловно, нужны и важны. Они могут быть полезны не только узким специалистам, педагогам, студентам гуманитарных направлений подготовки, но и всем, кто не хочет «повторения прошлого» на новом витке, помнит его уроки и стремится не допустить очередной «работы над ошибками».

1. «Зимнее волшебство». Нацистская карательная операция в белорусско-латвийском пограничье, февраль — март 1943 г.: Документы и материалы. М.: Фонд «Историческая память», 2013.

2. Кей А. Империя истребления: история массовых убийств, совершенных нацистами / Пер. с англ. М.: Альпина нон-фикшн, 2024.

3. Манн М. Темная сторона демократии. Объяснение этнических чисток. М.: Пятый Рим, 2016.

4. Яковлев Е. Н. Война на уничтожение. Третий рейх и геноцид советского народа. СПб.: Питер, 2024.

5. Harff B., Gurr T. Toward an Empirical Theory of Genocides and Politicides: Identification and Measurement of Cases Since 1945 // International Studies Quarterly. 1988. Vol. 32.

6. Key A. Empire of Destruction: A History of Nazi Mass Killing. New Haven & London: Yale University Press, 2021.

В 2022 году вышла монография Е. Н. Яковлева «Война на уничтожение», которая предложила новый для отечественной историографии подход к описанию истребительной политики нацистов на оккупированных территориях СССР. Не отрицая важности идеологического противостояния между Советским Союзом и Третьим рейхом, автор обозначил характер войны со стороны нацистской Германии как колониально-поселенческий и рассмотрел в этом ракурсе истребление крупных масс народов, не принадлежащих к еврейской и цыганской национальностям. По мнению исследователя, славянские народы СССР (русские, украинцы, белорусы) стали жертвами не просто террора, на чем настаивают некоторые авторы, а именно «колониального геноцида», который виделся оккупантам непременной предпосылкой включения Востока Европы в великую Германскую империю. Речь, по Яковлеву, шла о том, что в ходе завоевания «жизненного пространства» вплоть до Урала нацисты были заранее заинтересованы сократить коренное население, чтобы облегчить заселение освободившихся территорий «высшей расой». Для определения конкретных контуров этого заселения под контролем СС самым серьезным образом разрабатывался колониально-поселенческий план, известный под названием «Генеральный план „Ост“».

Геноцид, как гласит определение ООН, может быть как тотальным, так и частичным. Именно на частичности фокусируется Яковлев и доказывает, что крупная доля славянских народов (до 30 миллионов человек) планировалась к истреблению уже зимой 1941/1942 года. Остальное славянское население после победы нацистов подлежало дальнейшему сокращению, депортациям, порабощению и (в малой степени) онемечиванию, в то время как бывшие советские немцы (фольксдойчи), наоборот, из расовых соображений оказывались в привилегированном положении и пополняли демографический ресурс оккупантов.

Тезисы, которые доказывает в своей книге «Война на уничтожение» Е. Н. Яковлев, сформулированы им на странице 9 издания:

Таким образом, автору предстоит в книге защитить два положения: преднамеренность уничтожения нацистами славянского населения и колониальный характер войны, составной частью которой является частичный геноцид местного населения, продиктованный в случае с нацистами несколькими взаимосвязанными мотивами:

1) экономической конкуренцией за землю и ее ресурсы;

2) демографическим превосходством «враждебного народа»;

3) расизмом, обеспечивающим отношение к уничтожаемому этносу как к неполноценному (такие, в принципе, и не заслуживают того, чтобы владеть землей).

Анализ известных колониальных историй, изложенных Яковлевым (уничтожение коренного населения Калифорнии, Тасмании, Австралии), включен в книгу, чтобы обнаружить, проследить и обосновать сходство колониально-поселенческих стратегий, которые используются захватчиками вне зависимости от исторической эпохи. Очертив совокупность критериев, определяющих характер захвата территории как колониально-поселенческий, автор сравнивает примеры XVIII–XIX веков с нацистской политикой и обнаруживает яркие сходства с действиями оккупантов на захваченных территориях СССР, что и позволяет ему рассматривать немецко-фашистскую оккупацию именно как колониально-поселенческую (со всеми характерными для нее событиями и процессами, включая геноцид местного населения). Выявленные Яковлевым сходства формулируются как маркеры колониально-поселенческой стратегии.

Эти маркеры можно сгруппировать в два крупных блока:

1) практические меры, способствующие переходу земли от коренного населения к колонизатору;

2) психологические способы выражения отношения к местному населению, проявляющиеся в его обесценивании и расчеловечивании.

В своей работе Яковлеву удалось указать еще на один важный аспект изучения геноцида. Исследователь не только фокусируется на дихотомических деталях определения этого преступления, характеризующих его объем (полное — частичное), но и выделяет темпоральные характеристики геноцида (быстрое — постепенное), что, на мой взгляд, обладает теоретической ценностью, во всяком случае для отечественного геноцидоведения.

Яковлев акцентирует внимание на том, что геноцид может быть относительно быстрым (как Холокост) либо постепенным, то есть растянутым, отсроченным во времени на десятилетия. Растянутость или «собранность» геноцида на шкале времени влияет на выбор способов истребления и определяет специфику процесса. Например, отказ от вакцинации ненужного населения, его стерилизация, ограничение рождаемости по этническому признаку, похищение детей — это способы длительного уничтожения, а газовые камеры, расстрелы, массовое сжигание заживо — способы быстрого.

По Яковлеву, говоря о геноциде, нужно учитывать не только объем уничтожения (полный или частичный), но и его темпоральность (протяженность во времени). Темпоральное деление очень важно, поскольку показывает, что отсроченные способы истребления позволяют совместить сиюминутные экономические выгоды захватчика (использование рабского труда населения) с последующим постепенным, но запланированным устранением этнической группы. В отличие от Холокоста геноцид славян, согласно автору, планировался как протяженный и делился на две фазы. Первый, короткий этап — война на уничтожение, в замысел которой было изначально заложено крупное сокращение коренного народа-жертвы. Второй этап — уничтожение коренного народа способами длительного истребления (социальными и медицинскими мерами).

Что же влияет на темпоральность истребления? Почему одни группы уничтожаются быстро, а истребление других растягивается на десятилетия и даже столетия? Эта тема находится в стороне от исследования Яковлева, но, основываясь на его данных, мы предложим три основных фактора такого влияния.

1. Численность уничтожаемой группы. Быстрый геноцид, даже при поселенческом колониализме, возможен в случае, если группа невелика относительно потенциальных средств уничтожения (пример — тасманийцы). В XX веке технологии нацистов позволили им уничтожить около шести миллионов евреев в течение нескольких лет, но славян было более 100 миллионов, и расправиться с ними в такие короткие сроки просто не представлялось возможным.

2. Демографическое соотношение уничтожающей и уничтожаемой групп. При поселенческом колониализме колонизаторы могут быть заинтересованы в сохранении некоего количества рабов из коренных народов, потому что их собственная популяция [пока] недостаточна, чтобы полностью освоить захваченную землю. В Северной Америке для этих целей завозилось негритянское население, на востоке Европы малочисленные немцы в качестве своих «негров» предполагали первоначально использовать оставшихся коренных жителей. Тем не менее по мере роста немецкого населения число коренных жителей предполагалось снижать, для чего разрабатывались средства массовой стерилизации и планировалась соответствующая социальная политика.

3. Степень опасности, исходящей от уничтожаемой группы. Евреи в глазах нациста представляли однозначную тотальную опасность, которую следовало ликвидировать максимально быстро и полностью. Их было слишком рискованно использовать, поскольку надуманный «ужас» последствий превышал возможный экономический эффект. Опасность славян оценивалась ниже. С точки зрения нацистов, они могли служить покорными рабами, но их было слишком много. Поэтому планировалось быстро уничтожить значительную часть местных жителей (около 30 миллионов), а остальных, хотя и расово неполноценных, временно использовать с экономической выгодой для себя.

Таким образом, оригинальное исследование Яковлева ставит важный и малоразработанный в отечественной науке вопрос о разных моделях геноцида, которые могут различаться по объему, темпоральности и наличию/отсутствию сиюминутных интересов в отношении истребляемой группы (например, интереса временного использования в качестве рабов с отложенным истреблением). В этом смысле монография «Война на уничтожение» может иметь ценность не только для историков, но также для психологов, юристов и обществоведов. Хочется надеяться, что наша статья послужит активизации обсуждений не только истории, но и теории геноцида в профессиональной среде.

15 сентября 1935 года в Германии по инициативе Адольфа Гитлера были приняты печально известные Нюрнбергские расовые законы. Они лишили людей негерманской (или не родственной ей) крови гражданства, а также криминализовали браки немцев с евреями, равно как и их внебрачные интимные связи. Общепризнано, что данные юридические акты стали важной вехой на дороге к страшному геноциду в годы Второй мировой войны.

Историки, задаваясь целью найти корни этого человеконенавистнического законодательства, вспоминают про влияние немецкой философии[335], науки, европейских политических доктрин[336] и даже искусства — музыки и живописи[337]. Однако что же можно cказать о собственно правовых образцах расовой и этнической дискриминации? Ответ на этот вопрос прозвучит для многих неожиданно: наиболее системным и совершенным законодательством, которое к 1930-м годам XX века закрепляло расовое неравенство, было законодательство Соединенных Штатов Америки.

Долгое время параллели между США и нацистской Германией уходили от внимания историков, поскольку американские законы поражали в правах темнокожее, а не еврейское население, как это было в империи Гитлера. Однако профессор европейского и сравнительного права Йельского университета Джеймс Уитмен убедительно показывает: нацистские юридические элиты обладали достаточным воображением, чтобы перенести опыт подавления одной этнической группы на совершенно другую. Именно американские корни юридических практик нацизма стали темой его важной монографии «Американская модель Гитлера».

«Когда говорят о расовом законодательстве, имеется в виду Северная Америка»[338], — эти неожиданные слова принадлежат оберштурмбаннфюреру СС Фрицу Грау, и он был далеко не единственным немцем, обращавшим свои взоры за океан в поисках примера «верной» государственной организации с точки зрения вопросов расы. Так, Уитмен указывает на пример Отто Кельрейтера (1883–1972) — «возможно, самого выдающегося нацистского специалиста по государственному праву», восхвалявшего американское иммиграционное законодательство, ограничивавшее въезд для азиатов и африканцев[339] и тем самым охранявшее расовое единство американцев. На том же настаивал юрист-международник Герберт Кир (1900–1973), будущий подручный Генриха Гиммлера, писавший:

«Американское иммиграционное законодательство демонстрирует достигнутое в США четкое понимание, что единый североамериканский Volk может возникнуть из „плавильного котла“ лишь в том случае, если полностью расово чуждые массы не будут смешиваться с основным населением, имеющим англо-скандинавско-немецкое происхождение…»[340]

Сильнейшее влияние на нюрнбергский «Закон об охране немецкой крови» оказали сегрегационные «законы Джима Кроу», действовавшие в ряде штатов США в период 1890–1964 годов. По словам Уитмена, именно «Соединенные Штаты предлагали модель законодательства, направленного против смешения рас… Как заявил рейхсминистр юстиции на собрании в июне 1934 года… „было бы весьма интересно взглянуть, как в мире справляются с этой проблемой другие Volker“, и Соединенные Штаты оказались единственной моделью, которую министерство юстиции смогло найти в качестве базы»[341]. Например, закон штата Мэриленд за смешанный брак между лицом белой расы и лицом негритянского (или малайского) происхождения предполагал наказание в виде тюремного заключения на срок не менее восемнадцати месяцев и не более десяти лет. Брак при этом объявлялся, естественно, недействительным.

Кроме того, «законы Джима Кроу» лишали цветное население возможности участвовать в политической жизни американского общества, что было весьма ценным прецедентом для адептов Гитлера. Один из главных нацистских консультантов по этому вопросу, правовед Генрих Кригер, изучал американское расовое законодательство в Университете Арканзаса в 1933–1934 годах. По возвращении он выступил с влиятельной статьей, в которой интерпретировал законы США следующим образом: поскольку конституция этой страны декларирует равенство всех граждан, то «правящая раса» в лице своих юристов была вынуждена придумать «завуалированные юридические оговорки, чтобы лишить черное население полных политических прав…»[342]. Кригер анализировал эти «оговорки», например придирчивые тесты на грамотность, и признавал их целесообразность, но вместе с тем называл их полумерой и выражал надежду, что когда-нибудь Америка избавится от иллюзий о всеобщем равенстве и перейдет к открытому юридическому расизму, который уже сейчас должна продемонстрировать миру нацистская Германия.

Идеи Кригера воспринял крупный юридический авторитет из команды Гитлера — Роланд Фрайслер, в то время государственный секретарь министерства юстиции, а в будущем — председатель Народного суда и участник печально знаменитой Ванзейской конференции, на которой были окончательно согласованы пути уничтожения еврейского населения Европы.

Фрайслер играл первую скрипку на заседании 5 июня 1934 года, где верховные юристы рейха разрабатывали основы будущих расовых законов — протоколы этой встречи стали важным источником, исходя из которого Уитмен делает свои выводы. Во время совещания Фрайслер успешно настаивал на самых радикальных и открыто расистских формулировках, ссылаясь именно на американский опыт. Особенно красноречивой — в смысле ориентации на законы Джима Кроу — стала его перепалка с более умеренным доктором Эриком Мебиусом.

«Д-р Мебиус. Мне вспоминается нечто сказанное нам недавно одним американцем: „Мы делаем то же самое, что и вы. Но зачем вам столь явно заявлять это в своих законах?“

Статс-секретарь Фрайслер. Но американцы вставляют это в свои законы еще более явно!»[343]

Единственная претензия Фрайслера к американскому законодательству заключалась в том, что оно не преследует евреев[344]. Но в остальном он призывал ориентироваться именно на него, и эта ориентация стала важной приметой итогового текста Нюрнбергских законов.

Таким образом, несмотря на то, что Уитмен является американцем, он не скрывает темные моменты истории США. Автор не только обличает американский расизм, но и не боится демонстрировать, что юридические правоприменительные практики в его государстве послужили одной из основ формирования идеологии и законодательства Третьего рейха, приведших в итоге к чудовищной катастрофе.

«…Когда речь шла о расовом законодательстве, — резюмирует профессор, — многочисленные нацистские юристы рассматривали Америку как наилучший образец; как бы нам ни хотелось это отрицать, для них вовсе не выглядело странным воспринимать свою программу начала 1930-х годов как более бескомпромиссную и жесткую реализацию американского подхода к чернокожим, азиатам, коренным американцам, филиппинцам, пуэрториканцам и прочим — даже если учесть, что нацистский режим сместил прицел на новую мишень в виде евреев… Это должно стать частью нашей национальной истории»[345].

Перевод работы Джеймса Уитмена на русский язык можно только приветствовать, а саму книгу рекомендовать к прочтению всем интересующимся историей XX века и Второй мировой войны, в особенности — преподавателям курса «Без срока давности» в отечественных вузах. Монография подтверждает, что полноценная история преступлений гитлеровской Германии едва ли может быть написана без самого пристального изучения колониализма и расизма, явно служивших источниками вдохновения для немецких национал-социалистов.

1. Уитмен Дж. Американская модель Гитлера / Предисл. и науч. ред. Е. Н. Яковлев. СПб.: Питер, 2024.

2. Шнирельман В. А. Арийский миф в современном мире. М.: Новое литературное обозрение, 2015.

3. Fest J. C. Hitler. London: Weidenfeld & Nicolson, 1974.

4. Ryback T. W. Hitler’s Private Library: The Books That Shaped His Life. New York City; Toronto: Vintage Books, 2010.