С момента, когда глаза твои, читатель, взглянут на начало этих строк, и до тех пор, пока не дойдешь ты до последних слов на последней странице, между нами будет существовать связь: мы вместе создадим повесть о том, что происходит сейчас в Египте. Я не знаю, как быстро ты читаешь, но уверен, что в то время, которое займет у тебя чтение повести, в Египте — не в том, в котором живешь ты, а в другом — в Египте деревень и феллахов — произойдет многое, и, чтобы записать его, потребуются тома, а чтобы пересказать — миллионы уст и языков.

Я сказал, что мы создадим повесть. А у каждой повести должно быть начало. Но я на страницах, отводимых обычно под пролог или, выражаясь языком наших беллетристов-новаторов, экспозицию, сразу начну свой рассказ.

Председатель совета деревни ад-Дахрийя, связавшись по телефону прямо с начальником полицейского участка в Тауфикийе, в обход деревенского омды[5], уведомил его, что некий сельскохозяйственный рабочий набросился на врача во время исполнения последним своих служебных обязанностей и публично, при свидетелях, оскорбил его. А причина в том, что этот сельскохозяйственный рабочий совершил мошенничество, и мошенничество было раскрыто.

Молодой офицер рассмеялся, уселся поудобней в кресле и упрекнул приятеля в том, что он даже не поинтересовался ни его здоровьем, ни делами. Расспросил о новостях, о кооперативном пчельнике, о строительстве птицефермы. А в заключение непринужденной беседы, в ходе которой друзья обменялись и маленькими личными тайнами, велел председателю прислать рабочего, при содействии омды и в сопровождении кого-нибудь из деревенских сторожей, к нему — а он возьмет на себя остальное.

Председатель деревенского совета возразил, что с омдой он не в ладах и не желал бы посвящать его в дело, чтобы он своим вмешательством не бросил тень на репутацию совета.

— К чему это? Ведь я пришлю к тебе рабочего не для того, чтобы принимать против него официальные меры. Парня следует просто хорошенько проучить.

Раздавшийся на другом конце провода звонкий смех офицера резанул слух председателя.

— Я тебя понял.

— Понял как следует?

— Присылай голубчика, я покажу ему звезды в солнечный день.

Рванулась с места машина деревенского совета — она же машина «скорой помощи» больницы, — увозя в Тауфикийю сельскохозяйственного рабочего и сопровождающего его посыльного из совета. Посыльный имел при себе казенный конверт с надписью «Только лично», а в нем любезное письмо от председателя совета офицеру. В дороге посыльный, боясь встретиться взглядом с глазами рабочего, в которых застыл немой вопрос, делал вид, что его страшно интересует полоска зелени, видневшаяся через окно машины. С поникшей на грудь головой предстал сельскохозяйственный рабочий перед офицером, и тот понял, что показывать ему звезды в солнечный день нет необходимости. Рабочий выглядел таким усталым, что даже не ответил на вопросы офицера о том, как его имя, откуда он и чем занимается. За него отвечал посыльный, упомянувший, что они с рабочим дальние родственники по материнской линии. Рабочий еле держался на ногах, и офицер сделал знак солдату увести сто. А машина «скорой помощи» вернулась в деревню, увозя посыльного с еще более любезным письмом от начальника полицейского участка председателю.

Офицер отправился домой — дом его находился как раз напротив участка, а кресло за письменным столом оккупировал солдат, предварительно повесив замок на дверь арестантской, где, кроме рабочего, было еще несколько человек. Участок погрузился в сонную тишину. Солнце в высоком господнем небе готовилось завершить дневной путь и склонялось уже к западу, тени удлинились. Близился вечер, его свежее дыхание прогнало жару.

Пробудившись от послеобеденного сна, офицер вышел на балкон с северной стороны дома и расположился там с газетой в руках. На столике перед ним стоял стакан чая. Невдалеке проходила «зеленая дорога» — шоссе Каир — Александрия[6]. Гудки стремительно мчащихся машин отвлекали офицера от чтения, они пробуждали в нем воспоминания о ночной жизни больших городов. Ему стало тоскливо при мысли о надвигающейся темноте, и он тяжело вздохнул.

А председатель деревенского совета сидел в это время в одном из уютных александрийских ресторанчиков со своей невестой. В прекрасно сшитом костюме, белой крахмальной рубашке, с выбритым до блеска подбородком он выглядел безукоризненно и мило беседовал с девушкой о погоде и о своей работе — у него под началом двадцать тысяч феллахов, — о будущем. Он горячо укорял ее за то, что она до сих пор не собралась посетить его владения. В разговоре упомянул и о сельскохозяйственном рабочем, напавшем на врача, и о том, что прежде, чем ехать в Александрию, ему пришлось принять серьезные меры. Полому он и опоздал на целый час против обычного времени. Невеста ничего не отвечала и председатель начал испытывать неловкость от ее молчания. А потом она выразила желание уйти, и он с неохотой был вынужден последовать за ней. Провожая девушку домой, он понял, что пятнадцать лет разницы в возрасте не пустяк, как он пытался уверить себя, когда влюбился в нее, а суровая истина.

Врач, на которого в полдень напал сельскохозяйственный рабочий, провел день в дурном настроении. Он не мог уснуть после обеда, а вечером пошел к ветеринару пожаловаться на жизнь. Он говорил о бессмысленности пребывания его и его коллег в деревне, критиковал правительство, ущемляющее их права, утверждал, что они заслуживают надбавки к зарплате за вредность работы, поскольку им приходится иметь дело с этими полулюдьми — феллахами. Впервые он говорил с такой горечью и дошел до того, что даже намекнул на возможность своего отъезда за границу. Ветеринар как мог успокаивал коллегу. Позднее в сопровождении четырех санитаров врач обошел нескольких пациентов из числа тех, кто не ходит в больницу, предпочитая видеть врача у себя дома и платя фунт за визит. Не преминул он зайти и в дом богатой семьи, которую навещал ежедневно после того, как хозяева намекнули, что не прочь с ним породниться. Переговоры велись в полной тайне. В один из недавних визитов врач дал понять, что хотел бы открыть в деревне частный кабинет и попытаться таким путем увеличить свои доходы. А сегодня утром к нему присылали сказать, что найден подходящий дом. Осмотрев дом, который ему понравился, врач снова вернулся к своим будущим родственникам, чтобы остаться у них, как всегда, до полуночи.

Вернувшись в отведенную ему казенную виллу, он переоделся в пижаму и вышел на балкон. В густой тьме деревенской ночи ничего не было видно на расстоянии вытянутой руки. В голове врача роились неясные мысли о будущем.

С наступлением ночи ад-Дахрийя забыла о сельскохозяйственном рабочем. Четыре семейства, у которых побывал врач, извинялись перед ним за происшедшее. Подробностей они не знали, но советовали ему не отступаться от своих прав. Говорили, что нынешние времена не для порядочных людей и что надо требовать к себе уважения.

В узких деревенских улочках, на скамьях перед домами, мнения разделились. Одни жалели рабочего. Другие говорили, что он заслужил того, что с ним случилось, и даже большего. Все равно, мол, воде в гору не подняться, и ни Адхаму аш-Шаркави, ни аз-Занати Халифе[7] не под силу затолкать мула в кувшин. Многое говорили. Сквозили в этих разговорах и боль, и страх, и смелость, которой хватает лишь до утра, а сошлись на том, что случившееся — дело обычное. Рабочий напал на доктора и получил по заслугам. И ни одна голова не попыталась понять, что же за всем этим стоит.

Ночь плотно окутала мир гнетущим молчанием и мраком. А в доме сельскохозяйственного рабочего его ждали жена и трое детей. Жена бегала в контору, расспрашивала о муже, но не получила вразумительного ответа. Вернулась домой в страхе, чувствуя, как мурашки ползают по телу. К ней заглянул посыльный, отвозивший мужа в участок, и, заставив ее поклясться самым святым и покоем умерших в том, что она не проговорится, рассказал все, как было. Она собралась было идти в Тауфикийю, но удержали соседи, советуя хотя бы дождаться утра, ведь до восхода солнца она не встретит на дороге ни одной живой души[8]. Всю ночь она напрасно пыталась уснуть, а едва из соседних домов донесся петушиный крик, была уже на ногах. Вышла во двор. Звезды на небе еще не побледнели. Она вернулась в единственную комнату, снова легла.

Итак, начало повести самое обычное. Будь на моем месте любой из нынешних коммерсантов от беллетристики, он именно теперь прибегнул бы к испытанным приемам — а их множество, — подогревающим интерес читателя и до конца держащим его в напряжении. Пойди я этим путем, мне следовало бы приберечь какую-нибудь сенсационную неожиданность и ошеломить ею читателя где-то на предпоследней странице. Но я — по многим причинам — отказываюсь пользоваться подобными излюбленными приемами как старых, так и новых беллетристов.

Мы расстались с героями, оставив сельскохозяйственного рабочего в полицейском участке, председателя деревенского совета — в Александрии, офицера — на балконе его дома, врача — на его вилле, жену и детей рабочего — вглядывающимися в ночное небо в ожидании рассвета.

Но день наступил нескоро.

В полночь дежурный полицейский, который в отсутствие начальства именовал себя офицером, дрожащей рукой постучал к начальнику участка. С трудом проснувшись, офицер недовольно спросил, в чем дело. Сбивчивый ответ солдата разбудил его окончательно. Последний поступивший арестант, этот сельскохозяйственный рабочий, ему плохо. Подходя к дверям арестантской, офицер услышал прерывистый стон. Он приказал немедленно отвезти рабочего в тауфикийскую больницу, отвезти как обычного больного, без охраны.

Под крики первых петухов рабочий умер в больнице. И тут каждый понял, что он влип: председатель деревенского совета, врач, офицер, дежурный санитар в приемном покое больницы, солдат, посыльный, водитель машины «скорой помощи». Тело без шума и не ставя никого в известность, перенесли в анатомичку. Вещи, бывшие при покойном, отдали офицеру: четыре с половиной пиастра, обручальное кольцо и выцветший, с обтрепанными краями бланк — доверенность жене на получение ежемесячного пособия по социальному обеспечению в размере одного фунта. Другой бланк с прошением о назначении подателя сего штатным сторожем на место одного из сторожей, вышедшего на пенсию. На прошении резолюция красными чернилами, гласящая, что, к сожалению, назначить просителя на место штатного сторожа не представляется возможным, поскольку он не состоит действительным членом Арабского социалистического союза, а это — непременное условие для занятия такого рода должности. Офицер забрал вещи без всякой расписки в их получении и запрятал подальше от глаз.

Началось состязание, в котором целью каждого участника было спихнуть вину на других. Правда, офицер, облачившись в форму, несколько воспрял духом и заявил, что немедленно примет нужные меры, и… написал рапорт о бегстве подследственного из участка. Тем самым молодой офицер, спасибо ему, дал в руки автору повести отличный сюжетный ход. Законы жанра требовали от меня скрыть факт смерти рабочего, ограничившись сообщением о том, что ночью он исчез, затем, вместе с офицером, вести его поиски и лишь в самом конце поведать, как и при каких обстоятельствах герой умер. Но я раскрыл все свои секреты и планы. Вместе с тем я не буду требовать от читателя, чтобы он забыл о смерти сельскохозяйственного рабочего. Напротив, я буду напоминать о ней на каждой странице.

Офицер вручил рапорт о побеге рабочего из-под стражи солдату и приказал ему действовать согласно имеющимся на этот счет инструкциям. Солдат пытался возражать, говоря, что в таком случае он оказывается ответственным за побег обвиняемого, который не убегал. Но офицер успокоил его:

— Все это для отвода глаз и к тому же неофициально. Я-то отвечаю больше тебя.

Офицер сел в «виллис» и поехал в ад-Дахрийю. Дождался, когда вышел из своей виллы врач и вернулся из Александрии председатель совета, сообщил им о случившемся. На лицах обоих выразилась тренога. «Ого, — рассмеялся офицер, — я поймал вас с поличным в момент вовсе не свойственной вам душевной слабости». И заверил приятелей, что плечи его способны выдержать тяжесть не только трех звездочек, но и всего земного шара. Чтобы поскорее вернуть себе спокойствие духа, договорились позавтракать втроем на вилле врача. Завтрак оказался вкусным, и за столом сидели целый час. Потом пили чай на балконе, с которого открывался чудесный вид на волнующееся море зелени. Курили. Снова заговорили о деле. В конце концов председатель совета и врач приняли план, предложенный офицером.

После завтрака врач отправился в больницу — впервые в его практике он явился туда в столь ранний час, вызвав настоящий переполох среди обслуживающего персонала и изумление больных. Председатель выбрал себе местечко возле увитой виноградом решетки, отделяющей контору от школы. Он уселся на плетеный стул, положив ноги на другой. Вокруг него столпились служащие деревенского совета, посыльные, рабочие, всего человек тридцать. Делать им всем было нечего. Они перешептывались друг с другом, удивляясь нетребовательности нынешних начальников и благодаря за это судьбу. Офицер же обосновался в кабинете председателя совета, чтобы оттуда руководить расследованием. Кабинет прельстил его тем, что был уютно обставлен и в нем имелся телефон. Входя в кабинет, он отметил про себя, что сторожа и все, кого он вызывал для разговора, уже ждали у двери. Офицер улыбнулся. Солдат разложил перед ним на письменном столе бумаги. Взяв в руки новенькое досье, офицер заколебался, не зная, какое имя и какой номер дела проставить на обложке. Но поскольку он был в прекрасном расположении духа, то колебался недолго, протянул руку и написал:

Следствие тянулось долго. Фактически расследовалось не одно дело, а два: инцидент с нападением рабочего на врача, которого он подверг оскорблениям и избил, и бегство задержанного из-под стражи и его розыски. Задачей следствия было, разумеется, установление истины. А справедливость — основа государства. Поэтому офицер дождался, когда принесут Коран, чтобы свидетели клялись на нем. Солдат напомнил ему, что все это совершается без ведома маамура[9], прокуратуры и даже омды ад-Дахрийи. На что офицер ответил, что всех их он уведомил устно.

Итак, началось следствие. Но все это еще не начало повести. Скорее ее середина. А сейчас будет начало.

Повесть все еще не началась. Офицер стоял, заложив руки в карманы, и диктовал солдату преамбулу протокола следствия. Он запнулся, вспомнив, что начинать расследование надо было с врача. Не зная, как выйти из затруднения, пошел посоветоваться к председателю деревенского совета. Вдвоем они отправились в больницу, но врача там не застали, он уже покончил со всеми делами и ушел домой. Офицер не знал, как ему быть и на что решиться: вызвать врача к себе в кабинет и брать с него показания при свидетелях?

— Нет, конечно, нет.

Это ответил себе сам офицер. А врач подтвердил:

— Исключено. С врачами так не поступают.

Он напомнил, что является членом профсоюза не рабочих, а специалистов, то есть людей с высшим образованием, и закон требует, чтобы любое расследование его деятельности проводилось в присутствии юридического советника профсоюза, что еще больше осложнит дело и, пожалуй, приведет к раскрытию всех его обстоятельств.

— Быть может, — спросил офицер, — вопросы врачу следует изложить на отдельном листе бумаги и он ответит на них письменно? Это избавит его от необходимости являться в кабинет, где проходит расследование.

Но врач в корне отверг это предложение, сказав, что вопросы на следствиях задают лишь обвиняемым или потерпевшим, а также свидетелям обвинения и защиты. Он не принадлежит ни к одной из этих четырех категорий. То, что произошло с сельскохозяйственным рабочим, не имеет к нему ни малейшего отношения. Если тот умер, значит, так ему было суждено, нельзя рассматривать его смерть как чрезвычайное происшествие, каждый человек рождается, чтобы умереть. Если же он сбежал из участка, то это недосмотр охраны. Признать себя потерпевшим врач также категорически отказался, сочтя это за оскорбление, поскольку сельскохозяйственный рабочий не ровня ему. Голос врача дрожал от возбуждения.

— Я протестую, — кричал он, — против того, чтобы меня считали свидетелем обвинения или защиты. Не желаю, чтобы меня ставили на одну доску с полулюдьми-полуживотными, населяющими эту деревню.

Кровь не вода, гласит пословица. То, что связывало этих троих, было сильнее уз родства, происхождения, общих интересов и единства взглядов на все мировые проблемы. Поэтому они легко договорились и порешили на том, что обратятся к врачу как ответственному за здравоохранение в деревне с просьбой соблаговолить написать отчет о случившемся и что просьба должна исходить не от офицера, а от председателя деревенского совета. Просьба должна быть составлена в самых учтивых выражениях. Врач напишет отчет и представит его председателю, который, в свою очередь, передаст его офицеру, а тот приобщит к делу в качестве важного для следствия документа.

Врач сделал лишь одну оговорку, а именно, что председатель совета также должен написать отчет. Председатель как глава деревни выше его, врача, лишь по административной линии. Во всем остальном врач не уступает ему, а по размерам зарплаты и уровню образования даже превосходит. Председатель не возражал. Таким образом согласие было достигнуто. Офицер выразил неподдельное восхищение тем, как тонко врач разбирается в законах, а председатель в шутку пригрозил жестоко отомстить врачу. Осталось договориться о мелочах. Врач спросил:

— Как мне писать отчет, своей рукой или продиктовать секретарю?

Офицер разъяснил:

— Не исключено, что расследование примет официальный оборот. Поэтому предпочтительнее, чтобы ты написал своей рукой.

Председатель со смехом прокомментировал:

— Все врачи, конечно, гении, и почерк их понять труднее, чем иероглифы.

Врач со всей серьезностью предупредил:

— Если я буду писать отчет от руки, это займет у меня не менее двух дней. И напишу я его по-английски, это единственный язык, на котором я могу думать. А господин офицер потом переведет.

Офицер отказался, заявив, что у него нет на это времени. В конце концов сошлись на том, что врач продиктует отчет одному из служащих деревенского совета. И приступит к делу немедленно. Не беда, если прием больных сегодня не состоится ввиду занятости врача важными, не терпящими отлагательства делами.

Пришел служащий со стопкой бумаги. Уселся на балконе за маленький столик, с удовольствием разглядывая ветви растущего рядом с домом тутового дерева, вдыхая воздух, напоенный запахами зелени и недавно политой земли. Врач стоял, облокотившись на балконную решетку, в пижаме, открывавшей его безукоризненное нижнее белье, и диктовал свой отчет очарованному всей этой обстановкой писарю. А председатель отправился писать свой отчет в помещение деревенского совета. В душе он не желал примириться с мыслью о равенстве его и врача. Если отвлечься от некоторых общих обстоятельств, то врач, конечно, согласен он с этим или нет, прямо причастен к делу. К тому же он только член деревенского совета и равенство его с председателем сомнительно.

Председатель сел и стал быстро писать. Оба отчета должны быть как можно скорее в руках офицера, чтобы на их основании он мог строить расследование.

* П р и м е ч а н и е  а в т о р а. (Здесь и далее отмечены звездочками.) Председатель не упомянул в отчете о том, что его самого в момент прибытия груза в ад-Дахрийю не было по той простой причине, что он там не проживает. Положение о сотрудниках местных органов власти предусматривает необходимость их проживания по месту работы и запрещает отлучаться без официального разрешения. Но председатель был в это время в Александрии и прогуливался по набережной с владычицей своего сердца. Когда прибыла помощь, в совете не было никого, кроме дежурного рассыльного. Тот действовал расторопно. Послал машину «скорой помощи» в деревню, где жил секретарь совета ад-Дахрийи. Секретарь, приехав и осознав всю ответственность, послал ту же машину в Александрию, расстояние до которой составляет, ни много ни мало, сто десять километров. Председателя не оказалось и в его александрийском доме, равно как и в доме невесты. К счастью, младший брат возлюбленной председателя добровольно вызвался показать гнездышко, в котором укрываются влюбленные. Едва завидев водителя машины «скорой помощи», приближающегося к ним с лицом, залитым краской смущения, председатель заговорил о трудностях своей работы и шепнул невесте, что его вызывают, несомненно, в связи с визитом президента Никсона, путь которого проляжет через деревню ад-Дахрийя. Вызывают, разумеется, высокие инстанции, которые ни в одном деле без него обойтись не могут. И, смеясь, заключил, что таким образом он вхож в правительственные сферы и должен готовить себя к занятию высоких государственных постов. Сел в машину вместе с невестой и проводил ее до дома. И лишь после этого вернулся в деревню.

** Председатель деревенского совета отказался приобщить к делу протокол предыдущего заседания под тем предлогом, что на нем не было принято никакого решения. А ведь заседание было официальным и правомочным. Он не упомянул и о том, что закрытое совещание между ним и секретарем комитета АСС имело место лишь на бумаге. Он самолично составил протокол, подписал его и оставил место для подписи секретаря. А секретарь деревенского совета обязался эту подпись получить, что было совсем нетрудно, поскольку секретарем АСС числился один из мелких служащих деревенского совета. Он попал на этот пост случайно и не был освобожденным, продолжал исполнять свои обязанности в совете деревни.

Для прояснения общей картины событий в ад-Дахрийе требуются еще некоторые комментарии. Прежде всего следует сказать о возбуждении, которое вызвала в деревне весть о предстоящем проезде мимо нее кортежа президента Никсона. Говорили, что появление именитого гостя все равно что разлив реки: превращает сухие стебли в сочную зелень, бедность в богатство, голод в изобилие. Приезжие из городов рассказывали, что в портах стоят американские корабли, доверху груженные добром, пачками денег и оборудованием для заводов, которые немедленно будут собраны и пущены в ход. Американское благоденствие стоит на пороге страны и просит разрешения войти. Так рассказывали люди. Говорили также, что кортеж остановится в ад-Дахрийе и что десятифунтовые денежные билеты будут разбрасывать, как рисовые зерна. А та деревня, которая окажет президенту самый лучший прием, будет награждена особо. Передавали рассказ о том, что председатель одной деревни собирался переименовать ее в деревню Никсона (по странной случайности еще год тому назад жители той же деревни намеревались назвать ее деревней жертв Никсона — уж очень много жителей ее погибло на войне). Председатель той деревни поделился своим намерением с одним другом, и друг забраковал идею, посоветовав председателю забыть ее и ни с кем больше не делиться. Тем не менее история стала известна многим. Председатель совета ад-Дахрийи не избежал соблазна поддаться пустопорожним мечтаниям. Как-никак, его деревня самая большая на пути президентского кортежа. И если организовать встречу с размахом, то страшно подумать, на какие недосягаемые высоты можно взлететь; пост губернатора или министра покажется по сравнению с ними ничем. Конвейер надежд, связанных с Америкой, работал в те дни на полную мощность. Жителям городов мерещились импортные сигареты, виски, нарядные тряпки и прочая роскошь сороковых годов[12]. Ад-Дахрийя на свой манер пыталась урвать долю от этой новой жизни, жизни после визита Никсона. Споры на состоявшемся заседании шли не столько о дележе полученной помощи, сколько о должностях и акциях в той новой жизни, которая наступала в Египте. Разговоров ходило много, и самых невероятных. В такого рода случаях трудно установить источники слухов. Тем, кто ждал чуда святого шейха Абд Раббу, покровителя слепых, сообщали, что на американских кораблях — глаза для незрячих. Председателя деревенского совета очень тревожила неумолимо увеличивающаяся в размерах лысина. Его успокаивали тем, что в Америке есть мазь, одного втирания которой достаточно, чтобы через день волосы выросли снова. У Ситт Нафусы нет детей. К каким только врачам она ни обращалась, так и не родила. Ничего, говорили ей, на кораблях есть такое лекарство, от которого она родит семерых мальчиков и трех луноликих девочек. Все зашевелились, и хромые, и чахоточные, и те, кто уже дошел до последнего предела отчаяния. Американская мечта всех вернула к жизни. Каждый жаждал своей доли — и студент, и торговец, и бывший феодал, и феллах, и рабочий, и поденщик. Спрашивали друг друга: когда же мы увидим все это? И слышали в ответ: сразу же после проезда президентского кортежа, конечно, если встреча будет радушной и гостеприимной. И все-таки находились многие, кто говорил нет. Не всегда мечта способна была осушить моря крови, старой и новой, исцелить свежие еще раны, стереть память о погибших — из жителей ад-Дахрийи в последней войне погибло тринадцать человек, а после нее не прошло и года.

После заседания, на котором мы не сумели прийти к решению, я долго обдумывал вопрос об американской помощи. Даже не мог уснуть. После мучительных размышлений пришел к выводу, что самым справедливым будет распределить продукты между беременными женщинами. Сделать это можно либо на основании регистрационных записей, имеющихся в больнице, либо проведя новое освидетельствование, которое подтвердит беременность. Эту мысль я высказал председателю деревенского совета, но сначала он воспринял ее без энтузиазма. Я разъяснил ему, что выбор женщин, ждущих ребенка, сам по себе символичен. Женщина родит, ребенок станет юношей, потом мужчиной, гражданином Египта. И когда-нибудь мать скажет ему: если бы не американская помощь, которую я получила в трудные дни беременности, у меня неминуемо развилось бы малокровие и я не смогла бы родить тебя таким крепким и здоровым. И в этом лучший залог прочной дружбы между египетским народом и благородным американским народом. Я спросил председателя совета, понимает ли он, что если эта мысль дойдет до слуха ответственных лиц и они поймут ее символический смысл, то вполне возможно, что его решено будет наградить. А может быть, она дойдет и до американского народа, до самого президента Никсона, кто знает! Тогда уж последствия может предвидеть один Аллах. Известно, что, воздействуя на честолюбие людей, легче всего подчинить их своей воле. Я напомнил председателю о пророчестве цыганки и о сне, который он недавно видел, — и то, и другое подтверждало, что после визита Никсона жизнь его должна круто перемениться. Председатель тотчас же согласился, высказав лишь несколько второстепенных замечаний. Прежде всего о числе беременных. Официальная численность населения ад-Дахрийи двадцать тысяч душ. Женщин больше, чем мужчин. Это означает, что женщин по меньшей мере десять тысяч. А кто может знать, сколько среди них беременных? Может быть, все пять тысяч. Ведь мы в деревне, и девяносто процентов ее жителей — бедняки. В такой отсталой среде человек обладает лишь одной свободой — произвести любое количество детей, какое ему заблагорассудится. Я успокоил председателя, сказав, что число беременных не так уж и велико. Он предложил установить такой порядок, чтобы первыми помощь получили женщины, беременность которых официально зарегистрирована в больничных документах. Если таких окажется слишком много, то следует оказать предпочтение женщинам, находящимся на последних месяцах беременности. То есть начать с тех, которые дохаживают девятый месяц, потом восьмой и так далее, насколько хватит продуктов. Если же больничные списки будут исчерпаны, а продукты еще останутся, то следует провести освидетельствование женщин, которые заявят о своей беременности, и на этом основании предоставить им помощь. Я забыл упомянуть, что впервые участвовал в решении вопроса, имеющего общественное значение. Со времени приезда в деревню основная моя работа заключалась в том, чтобы осматривать больных. Я согласился помочь председателю, потому что распределение помощи требовало участия специалиста. Обсудив план в общих чертах с председателем, я пошел в больницу и взял тетрадь регистрации будущих матерей, решив, что она должна храниться у меня как главный в настоящее время для всей деревни документ. Никто не должен знать заранее, кому будет, а кому не будет выдана помощь. Я спрятал тетрадь в надежном месте, у себя в спальне*. Председатель деревенского совета удивился моему решению взять на себя распределение продуктов и обещал выразить мне письменную благодарность. По его словам, он впервые в жизни встретил врача, понимающего толк в административных делах**.

* Врач не упомянул о том, что сразу же после разговора с председателем он внес в списки тысячи изменений: одни имена вычеркнул, другие добавил, переправил даты с более поздних на более ранние и наоборот. Работа по вписыванию и вычеркиванию могла бы продолжаться очень долго, если бы одна страница тетради от множества помарок и исправлений не разорвалась на самой середине. Врач пытался склеить страницу и порвал еще больше. Пришлось заводить новую тетрадь. Но на складе больницы нужной тетради не нашлось. Он отправил машину «скорой помощи», которая ни разу еще не использовалась для оказания помощи кому бы то ни было, на поиски тетради в другие деревенские учреждения. Тетрадь была доставлена. Врач заполнил ее, внеся в списки беременных исключительно представительниц тех семей, которые он посещал на дому, в частном порядке, и которые при родах пользовались услугами врача, а не старой деревенской повитухи.

** Жители ад-Дахрийи до наших дней сохранили старинную веру в то, что сильные мира сего не лгут и что порок сей свойствен лишь людям низкого происхождения. Доктор принадлежит к благородному сословию, но половина слов его — ложь. Он говорит, что председателя удивил проявленный им энтузиазм. Но не поясняет, что взялся за дело с единственной целью — приблизить срок открытия частного врачебного кабинета. Закон со всей ясностью и определенностью запрещает сельским врачам заниматься частной практикой, они получают за это солидную ежемесячную компенсацию. Будущие родственники врача уже подыскали ему помещение, а он составил список необходимой мебели, которую родители невесты должны были преподнести ему в качестве задатка при заключении брачного контракта. Прибытие помощи врач воспринял как удобный случай показать жителям деревни, чего он стоит и какой властью обладает.

Всю следующую ночь я не спал, составляя списки беременных женщин в порядке очередности. Первыми записал дохаживающих девятый месяц с указанием точных дат ожидаемых родов, затем женщин на восьмом, на седьмом месяце и т. д. Во избежание малейшей несправедливости я старался соблюсти величайшую точность. Затем я переписал списки начисто, оставив место для женщин, не зарегистрированных в больничных документах. Проверил, как хранятся продукты на складе, соблюдены ли санитарные нормы. Поставил у склада охрану, чтобы не допустить воровства и не дать повода даже для слухов о недостаче продуктов. Слухи бывают часто опаснее самого воровства, они бросают тень на нашу деятельность и сводят на нет огромные усилия, которые мы прилагаем, служа родине в столь ответственный момент ее истории. Председатель деревни обсуждал со мной вопрос о возможном участии в процедуре раздачи продуктов одного из членов комитета АСС, деревенского совета или омды. С дружеской откровенностью я ему сказал, что их присутствие и ознакомление с подготовленными мною списками принесет больше вреда, чем пользы, поскольку они не сумеют по достоинству оценить мой научный подход к делу распределения продуктов. Председатель заметил, что он просто хотел придать церемонии более законный характер и преградить путь любым попыткам опротестовать наш образ действий или усомниться в наших справедливости и бескорыстии. Я дал ему понять, что смогу продолжить работу при условии, если будет составлен протокол, фиксирующий каждый мой шаг. Протокол должны подписать все те, чья подпись, по мнению председателя, имеет силу. Председатель согласился, что подписи собрать нетрудно. Я послал за глашатаем и велел ему обойти на закате все улицы деревни и объявить, что в отдел здравоохранения прибыла помощь, посланная человеком, преданным делу мира, болеющим за бедняков, американским президентом Никсоном; что огромные количества сухого молока, жира, сыру и прекрасной муки будут распределены среди беременных женщин, в первую очередь среди тех, которые зарегистрированы в больнице. Раздача продуктов начнется в десять часов утра. Каждый слышавший объявление должен сообщить о нем неслышавшим.

В воскресенье 9 июня 1974 года с восьми часов утра в деревне творилось нечто невероятное. Я услышал гул голосов под окном своей виллы. Выглянул из окна и увидел людские толпы, Послал за санитаром, который, явившись, сообщил, что возле больницы также полно народу.

— Это все беременные?

— Нет, не только. Каждая беременная привела с собой мужа и детей.

Из слов санитара я понял, что собралась добрая половина деревни и мне следует действовать быстро и решительно, чтобы удержать толпу в рамках и не выпустить из рук контроля над положением. Я не знал, как быть. Восемь часов утра — время раннее. Если я выйду, не позавтракав и не выпив даже стакана чаю, у меня на целый день разболится голова. Все же я превозмог себя и вышел. При моем появлении толпа заволновалась. Я почувствовал, что все мускулы мои напряглись. Быстрым шагом прошел в свой кабинет, сел за письменный стол. Число собравшихся женщин, конечно, намного превышало и зарегистрированных, и незарегистрированных в больничных списках. И все они каким-то чудом были на последнем месяце. Мне пришла в голову смешная мысль, что все женщины ад-Дахрийи понесли прошедшей ночью специально ради получения помощи. Я призвал санитара.

— Все присутствующие из ад-Дахрийи?

— Разумеется.

— Из деревни ад-Дахрийя?

Санитар попросил разрешения объяснить мне ситуацию.

— Есть разница между деревенским советом ад-Дахрийи и деревней ад-Дахрийя. Деревенскому совету подчиняется как сама деревня, так и прилегающие к ней маленькие деревушки и-хутора.

В замешательстве я спросил:

— Но ведь глашатай обходил только саму деревню, откуда же узнали все остальные?

— Времена нынче трудные, — улыбнулся санитар, — кусок хлеба дается нелегко. Ад-Дахрийя и все, что вокруг, — одна семья. Здесь много родственников, и в поле работают все вместе. Беднякам нужно быть заодно.

Я понял, что имею дело со странным переплетением человеческих отношений. Хотел было раздавать продукты только жителям деревни ад-Дахрийя, но секретарь отдела здравоохранения напомнил мне, что деревенский совет несет ответственность за все соседние деревни и хутора, и если исключить их жителей из раздачи, не имея на это точных инструкций от председателя совета, то последствия могут быть самыми неприятными. Председатель совета еще отсутствовал, а собравшиеся настойчиво требовали получения своей доли. Я приступил к раздаче. Поскольку толпа напирала и могла разнести мой кабинет в щепы, я позвонил омде, и он прислал мне четырех сторожей для наведения порядка. Легче всего выдать продукты тем, кто числился в моих списках. Списки — официальный документ. Но, кроме внесенных в списки, явилось множество других. Я был обязан проводить медицинское освидетельствование, но решил ограничиться наружным осмотром, ничего другого я в этой давке предпринять не мог. Единственным симптомом для меня служили размеры живота и характерное изменение черт лица. Вскоре после полудня пришел один из санитаров и прошептал мне на ухо:

— Вы неправильно выдали продукты одной крестьянке.

— Что это значит?

— Она не беременная.

— Как это возможно?! — воскликнул я.

— Очень просто. Мне сказал об этом один человек. Боюсь, у вас могут быть неприятности. А там смотрите сами, но думаю, что промолчать было бы неправильно. Ведь и другие могут последовать ее примеру. А там, глядишь, кто-нибудь жалобу напишет. Тогда уж вас никто не защитит.

Санитар замолчал с таким видом, что больше ему сказать нечего. Но самое важное было то, чего он не сказал. Действительно, может быть, при раздаче были допущены и другие ошибки? Я взглянул через дверь кабинета на толпу ожидающих и почувствовал, что имею дело со странным, на все способным существом. Трудно было сразу на что-то решиться, и я продолжал раздачу. А спустя некоторое время решил раздачу прекратить и пойти домой к крестьянке, которой продукты были выданы неправильно, и забрать у нее то, что по праву принадлежало другим. Взяв с собой сторожа, санитара и служащего деревенского совета, я отправился в деревню. По дороге все старался выяснить, как же это произошло. Полусонный сторож на мои вопросы ответствовал:

— А чего там! Бабенка мужа подговорила, и все тут.

Я не понял. Санитар разъяснил мне:

— Это все муж ее подстроил.

Продолжая не понимать, я чуть не закричал на него с досады. Тут вмешался служащий деревенского совета.

— Вы сами виноваты, вы объявили, что получат только беременные. Вот муж и придумал хитрость, чтоб выдать жену за беременную.

В узкой улочке мы разыскали дом. Дверь была открыта. Посреди двора стояла крестьянка без всяких признаков беременности. Вокруг нее трое детей, каждый держал в руках по куску сыра. Сторож, санитар и служащий совета разом протянули руки, чтобы отобрать полученное незаконным путем. Как говорят юристы, преступница была схвачена с поличным: тут же валялся сверток тряпья, перевязанный бечевкой. Секретарь совета приказал сторожу взять его в качестве вещественного доказательства. Сторож не сразу сообразил, что к чему, зато крестьянка моментально все поняла, опрометью кинулась к свертку и схватила его. Троим мужчинам пришлось приложить немало сил, чтобы вырвать сверток из ее рук. Странно, что эта женщина, выглядевшая такой слабой, с явными признаками малокровия и недоедания, оказала столь упорное сопротивление. Все же мы с ней справились. Она боролась молча, а лишившись свертка, открыла рот, словно от удивления, и из груди ее вырвался какой-то странный звук, похожий на хрип. Сторож спросил ее, где муж. Женщина сказала, что не знает. Сторож угрожающе занес руку. Она поклялась Кораном и всеми святыми Аллаха, что муж ушел и не сказал куда. Когда мы вышли из дома, сторож осведомился у меня, не следовало ли предупредить ее, чтобы муж, как вернется, явился в контору. Но я решил, что лучше дождаться приезда председателя совета из Александрии и посоветоваться с ним. Возле дома собралась толпа любопытствующих узнать, что в действительности произошло, и сторожу, чтобы пробить нам дорогу, пришлось раздать немало пинков. В больнице я не стал возобновлять раздачу, решив пообедать и отдохнуть. Но народ не расходился, и сразу же после обеда я был вынужден вновь приступить к делу. Впервые в жизни мне пришлось нарушить привычный распорядок дня. Вообще-то я обязательно должен поспать после обеда. Не успел я начать работу, как в кабинет ворвался крестьянин среднего роста и дрожащим от возбуждения голосом крикнул:

— Ты зачем забрал продукты из дома?

Стоявший рядом санитар прошептал мне на ухо, что это тот самый крестьянин. Я уже забыл и думать об этой истории, посчитав ее одной из нелепостей, обычных в том странном мире, в который забросила меня судьба. Когда-нибудь в будущем я собирался рассказать ее в качестве анекдота друзьям в своем родном городе. Я ничего не ответил крестьянину. Председатель совета еще не приехал, а именно он должен был разобраться в обстоятельствах дела. Крестьянин еще повысил голос:

— Ты почему не отвечаешь?

Среди присутствующих воцарилось странное молчание, поглощавшее, казалось и те голоса, которые доносились из самых дальних рядов толпы. Положение было напряженным, надо было действовать решительно.

Тихим голосом я сказал:

— Я попрошу председателя, омду и начальника полицейского участка, чтобы они отнеслись к тебе снисходительно.

Не расслышав, он переспросил:

— Чего?

— То, что ты совершил, называется подлог и воровство, кража государственного имущества и посягательство на права других. Тебя следует судить, но я попрошу их быть снисходительными.

Все, что я говорил, не имело другой цели, кроме как разрядить обстановку. Но крестьянин сделал шаг ко мне, протянул руку и схватил меня за рубашку. Я не думал, что дело дойдет до прямого нападения. В страшном возбуждении он изрыгал потоки ругательств — подобного я никогда раньше не слышал. Он называл нас жуликами, говорил, что мы крадем то, что обязаны стеречь, что волкам доверили охранять ягнят, что он выведет нас на чистую воду.

— Клянусь Аллахом, я напьюсь вашей кровушки. Близок день. Сейчас я слаб перед тобой, но придет день, который будет для тебя чернее ночи, скоро придет, недолго ждать!

Я пришел в себя только на вилле. Рядом со мной находился врач из соседней деревни Накля аль-Ынаб и служащие больницы. Врач написал отчет о случившемся. Все поздравляли меня с благополучным исходом. Я узнал, что феллаха они задержали и что машина «скорой помощи» послана в Александрию за председателем совета, чтобы он лично разобрался в этом опасном инциденте, впервые случившемся в египетской деревне. Мой коллега врач с грустью говорил о том, что мы учимся, прилагаем все старания, чтобы получить диплом, а потом оказываемся вот в такой ужасной обстановке. Губим лучшие годы жизни, и ради чего? Чтобы подвергнуться нападению со стороны этих полулюдей, не желающих признавать никаких рамок и никаких различий между собой и нами.

Приехал испуганный председатель. Он принял необходимые меры и отослал феллаха, о котором стало известно, что он никакой не феллах, а сельскохозяйственный рабочий и не владеет ни киратом[13] земли, в полицейский участок, в Тауфикийю. После этого председатель вернулся в Александрию, а я весь вечер просидел на балконе, чтобы успокоиться. Договорились, что раздачу продуктов мы завершим на следующее утро. Все прошло благополучно, о чем и был составлен соответствующий протокол, подписанный членами деревенского совета*.

* Автор просит прощения за то, что привел отчет врача полностью в ущерб художественной стороне повести. Но несмотря на длину отчета, врач многое в нем упустил, причем сделал это не по забывчивости, не потому, что слаб памятью, а преднамеренно. Все упущенное врачом будет восполнено на последующих страницах повести, но здесь необходимо отметить два момента. Во-первых, нападение сельскохозяйственного рабочего на врача превратилось в грандиозную битву, в ходе которой была растеряна половина продуктов. Завершение раздачи так и не состоялось. Было сказано, что вся помощь пропала и что украли ее жители деревни, которые, следовательно, получили-таки свою долю. Когда народ зашумел, ему обещали, что впредь при поступлении новых партий продовольствия такие ошибки повторяться не будут. Народ стал ждать и успокоился. Во-вторых, в день раздачи группа деревенской молодежи из числа учащихся разыскивала председателя совета и, по обыкновению, не нашла. Тогда молодые люди встретились с врачом и заявили ему протест против установленного им порядка распределения помощи, указав, что такой порядок прямой и недвусмысленный призыв к увеличению рождаемости. Тем более что, по слухам, это лишь первая партия, а за ней последуют многие другие. Следовательно, действия врача идут вразрез с усилиями государства, направленными на ограничение рождаемости. Они предложили раздавать продукты бездетным или семьям, в которых меньше троих детей. Тем самым помощь превратилась бы в средство повышения уровня жизни. Врач возмутился и наорал на ребят — так он их назвал, — велев им не мешаться не в свое дело. Всякая задержка, вызванная изменением порядка, заявил он, нанесет вред интересам государства. А их приход не что иное, как злой умысел против него и председателя деревенского совета. Ничего плохого в принятом порядке раздачи нет. Они образованные, им легко ограничивать рождаемость, и ни в какой помощи они не нуждаются, они уже свое получили. Спор превратился в перепалку, которая закончилась тем, что молодые люди потребовали зафиксировать в протоколе факт их прихода, сделанные ими предложения и отказ врача. Врач с насмешкой ответил, что он отвечает лишь за научную и техническую сторону дела, а их требование относится к компетенции административных органов, и направил их в деревенский совет, где, как всегда, никого не оказалось. Таким образом, никаких добавлений к протоколу до сих пор не сделано.

Положив перед собой отчеты председателя деревенского совета и врача, офицер решил, что проблемы его кончились. Но он ошибся. Возникла новая проблема и еще более сложная. Она поставила офицера в такое затруднительное положение, что пришлось ему держать новый совет со своими закадычными друзьями, председателем и врачом, и ни один из них не мог подсказать выхода. Проблема в том, что офицер приехал в ад-Дахрийю утром в понедельник десятого июня, а кортеж президента Никсона должен был проследовать через Тауфикийю в среду, в полдень. Как начальник полицейского участка Тауфикийи, он нес ответственность за порядок и безопасность в районе с данного момента и вплоть до проезда кортежа. Правда, в таких случаях из других районов прибывают дополнительные силы полиции, но вся полнота ответственности остается на нем. В подобных сложных условиях он не имеет права просить об отпуске, как не может уведомить начальство о случае с ад-Дабишем и о следствии, которое по нему ведется.

— Что же делать?

Закадычные друзья в один голос ответили:

— Делать чудеса!

— К сожалению, я не фокусник, — засмеялся офицер.

Офицер был вынужден неоднократно приостанавливать следствие, садиться в «виллис» и ехать в Тауфикийю, а потом снова возвращаться и продолжать начатое. Эти перемещения, а также поспешность, с которой велось дело, вызвали удивление и недоуменные вопросы жителей деревни. У офицера было очень мало времени — понедельник и утро вторника. За двадцать четыре часа до проезда кортежа он обязан был быть в Тауфикийе. Люди не знали всей этой подоплеки, и единственное объяснение быстроты расследования видели в важности дела, в его политическом характере. Говорили, что офицер ездит в Тауфикийю, потому что там находится какое-то высокое начальство, контролирующее ход следствия, с которым он и согласовывает каждый шаг. Поспешность вызвана тем, что правительство заинтересовано в установлении местонахождения ад-Дабиша заблаговременно, до проезда президента Никсона.

Следствие велось по двум направлениям: первое — нападение сельскохозяйственного рабочего на врача, второе — факт побега обвиняемого из участка прошлой ночью. По возвращении офицера из Тауфикийи писарь подал ему заготовленные списки с именами свидетелей, вызванных для дачи показаний. Свидетелей было множество. Выйдя к ожидающим, офицер прикинул, что если каждому дать по десять минут, то, чтобы опросить всех, потребуется три дня. Заметив растерянность начальника, писарь смекнул, в чем дело, и скромно попросил разрешения дать ему маленький совет.

— Почему бы вам, господин офицер, не заслушать всех свидетелей разом?

Офицер удивился.

— Это же не по правилам!

— Время дорого. И все они будут говорить одно и то же.

Офицеру эта мысль начинала нравиться.

— Ты думаешь, особых разноречий не будет? — спросил он.

— Если и будут, то лишь в частностях.

Кажется, начальник не возражает. Писарь шагнул в дверь, спросил ожидающих:

— Помните, ребята?

Ему дружно ответили:

— Помним, конечно.

Писарь разложил бумагу, взял перо, записал имена свидетелей и их коллективные показания по делу о нападении ад-Дабиша на доктора и его бегстве из-под стражи.

Взглянув на бумагу, офицер засмеялся и сказал:

— Так не пойдет.

— В протоколе все будет иначе, — успокоил писарь. — Показания каждого будут записаны отдельно.

Он по очереди вызывал свидетелей в кабинет и каждого заставлял ставить отпечаток пальца на отдельном листе бумаги, внизу. Выше оставалось место для показаний. Когда все было готово, офицер просмотрел записанное писарем со слов крестьян. Там было сказано примерно следующее.

Плакать хочется, когда вспоминаешь старые, добрые времена. Куда все девалось! Странные наступили дни. Глаза на лоб лезут от удивления. Бедняки не желают больше жить в бедности, тянут свои грубые, мозолистые руки к лицам благородных господ, у которых такая нежная кожа. Что случилось? Случилось то, что ад-Дабиш Араис пожелал получить помощь хитростью, в нарушение всех установленных на земле порядков. А когда доктор ему отказал, набросился на него, стал бить, угрожать. Угрозы его затрагивают всю страну и ее будущее. Ад-Дабиша схватили и в тот же день отвезли в участок. Потом, смотрим, он вернулся. Мы думали, его освободили под залог или еще как. А ночью все нам стало ясно. Мы видели, как ад-Дабиш шел с ружьем на плече. От него пахло порохом, а в руке он держал кинжал и всем угрожал. Потом скрылся в полях, и больше его не видели. Бродит где-то там. По ночам доносится его голос издалека, такой страшный, что кровь стынет в жилах. Все в деревне боятся. Он грозил нам, что если кто выйдет встречать великого гостя, смерти ему не избежать. А каждому богатому, который получил помощь, велел ночью принести ее и положить у порога мечети, а нет, так он сожжет его дом. Он их всех знает и знает даже, где продукты хранятся. Все знает как свои пять пальцев. Прошлой ночью слышали, как он бродил по деревне, обходил дома своих дружков Гульбана, Абдаллы, Мустафы, ас-Сувейси. Раздает им винтовки и кинжалы, подстрекает на такие дела, о каких мы раньше и не слыхивали. Намечает планы, чертит карты, снабжает сообщников листовками, передатчиками. В законах это называется антигосударственная деятельность. И все это он делает накануне важнейшего для страны, исторического визита. Цель его — отравить дружественную атмосферу. И поэтому все мы, двадцать тысяч египетских граждан, преданных своей родине и отвергающих импортированные идеи, как восточные, так и западные, южные и северные, требуем суда над ад-Дабишем Араисом и чтобы ему была предоставлена возможность защищать себя, как положено по закону. Еще нужно выяснить, кто за ним стоит, кто его слушает и кто читает его листовки.

Водя пальцем, офицер отыскивал строчки, в которых указывались должности свидетелей. В большинстве своем это были служащие больницы, деревенского совета, школы, а также люди, числившиеся в списках социального обеспечения и, значит, зависевшие от совета. Необходимо было вызвать кого-то из них дать дополнительные показания. Но офицер не успел этого сделать, так как в комнату вошел председатель совета и прошептал ему на ухо так, чтобы не слышали писарь и солдат:

— Этих свидетелей недостаточно. Придется вызывать его жену, соседей и тех, кто работал с ним вместе. Ты же видишь, все опрошенные никакого отношения к ад-Дабишу не имеют. Некоторые, наверное, в жизни его не видели.

Так же шепотом офицер ответил:

— Вы сами их насобирали, досточтимый председатель.

— Ничего не поделаешь.

— Значит, нужно вести следствие по всей форме?!

— Не забудь про розыск подследственного.

В груди офицера шевельнулась давняя страсть к приключениям и разгадыванию тайн. Он весело рассмеялся, заражая своим смехом и председателя:

— Ты в детстве никогда не мечтал стать сыщиком?

— Нет, — сказал председатель и, показывая рукой на свою голову, добавил: — Просто здесь мозги, а не солома. — И оба снова расхохотались.

Офицер протянул ладонью вверх свою полную белую руку. Председатель с размаху положил на нее свою. Раздавшийся при этом шлепок заставил присутствующих вздрогнуть. Еще храня следы улыбки на лице, председатель вышел и приказал немедленно доставить остальных свидетелей и приготовить господам следователям кофе и чай. Офицер, насмеявшись, вытер губы тыльной стороной ладони и взглянул на писаря.

— Вся эта история, — сказал он, — сплошная комедия.

Писарю здесь следовало также засмеяться, что он и сделал. Отсмеявшись, наставительно проговорил:

— Худшее из несчастий то, которое вызывает смех.

— Из несчастий? — непонимающе переспросил офицер.

— Конечно, — серьезно подтвердил писарь. — Разве не несчастье, когда умным и благородным людям приходится так обременять себя заботами из-за какой-то букашки ад-Дабиша?!

— Нет худа без добра. Мы проводим здесь время, спрашиваем, выслушиваем, беседуем, решаем судьбы рабов Аллаха.

— Это верно, эфендим[14].

Офицер выпил чашечку сладкого кофе, выкурил импортную сигарету невероятной длины. Писарь никогда раньше таких не видел, и ему показалось, что она длиной сантиметров пятьдесят, не меньше. «Чего только не придумают», — вздохнул он про себя. Снаружи собрались свидетели. Офицер заявил, что он поведет расследование новым методом, ни в Египте и нигде и мире еще не применявшимся: восстановит всю картину того злосчастного дня с помощью людей, с которыми встречался ад-Дабиш. Писарь попросил напомнить ему, в какой день все это случилось.

— В воскресенье, — ответил офицер, — недаром говорят, что в воскресном дне есть злосчастный час.

Писарь осторожно поправил господина офицера, напомнив, что таким днем считается пятница. Но, заметив выражение недовольства на лице начальника, поспешил добавить, что в каждой деревне свои поверья. Жители ад-Дахрийи называют злосчастным днем пятницу, но они, безусловно, ошибаются, так как истинно злосчастный день — воскресенье.

Первым вошел высокий человек со следами кохля[15] вокруг глаз, с ухоженной, аккуратно подстриженной бородой. Писарь представил его офицеру как деревенского глашатая. Свидетель показал, что, когда он проходил по улочке, где находится дом ад-Дабиша Араиса, объявляя о прибытии помощи, времени и условиях ее распределения, навстречу ему выбежала маленькая дочь ад-Дабиша Нурситту. Расставив ручонки, она преградила ему дорогу и закричала:

— Ты что объявляешь, дяденька?

Сочтя ее поступок детской шалостью, глашатай не ответил на вопрос. Из дома вышла жена ад-Дабиша и спросила:

— Только беременным?

— Да, ситти[16], — автоматически ответил глашатай.

Женщина взяла девочку за руку и, уводя ее в дом, вздохнула:

— Что за несправедливость такая!

Глашатай упомянул, что это был первый раз, когда он видел жену ад-Дабиша «порожней». Он подумал, что ад-Дабишу здорово не повезло.

— Я пошел дальше, обошел много улиц и все думал об ад-Дабише. А потом забыл, сказал себе, что Аллаху виднее.

— Еще кто-нибудь переспрашивал тебя об этом условии, о том, что помощь получат только беременные? — спросил офицер.

— Да, почитай, вся деревня.

Ее позвали. Она вошла. Справа, ухватившись за материнский подол, шел мальчик. Слева, также держась за мать, — девочка. На руках — грудной младенец. Медленно переставляя ноги — быстрее двигаться ей не давали дети, — подошла к столу. Картина удручающая. Офицер спросил:

— Как тебя зовут?

— Судфа.

— Как?!

— Судфа[17].

Голос у нее глухой. В простых словах звучит невысказанная мольба.

— Сколько тебе лет?

— …

— Лет сколько?

Офицер повторил вопрос несколько раз в разных выражениях. Писарь, со своей стороны, также пытался растолковать ей, чего от нее хотят. Все напрасно. Офицер махнул рукой, прикинул на глаз, продиктовал:

— Пиши, двадцать лет.

Она переводила глаза с одного на другого, потом уставилась в окно, где виднелся краешек темно-голубого неба. У нее не было счастливых воспоминаний, но в тот момент голубая полоска неба казалась ей единственной надежной вещью на свете. Взгляд ее упал на сверток старого тряпья, брошенный в угол комнаты. Офицер спросил о детях. Указав на мальчика, Судфа сказала, что его имя Араис. Имя девочки — Нурситту. А малыша, спящего на ее руках, зовут Габаши. Офицеру пришлось переспросить имена, только пояснения писаря помогли ему уразуметь их значения. Он поднялся с места и прошелся по комнате, как делал всякий раз, прежде, чем приступить к допросу.

— Послушай, Судфа.

Его пугал настойчивый вопрос, который он читал в ее глазах. Мягко предложил ей рассказать, что произошло вчера утром, начиная с того момента, когда они проснулись, и до возвращения мужа с поля, когда он отправился к больнице за продуктами. Судфа заговорила, неожиданно легко находя слова. Офицер выстраивал ее слова в правильные фразы, диктовал их писарю:

— Позавчера, на закате, пришел подрядчик. Велел ад-Дабишу с утра выходить в поле — одному землевладельцу понадобились люди. За работу уплатил вперед — двадцать пять пиастров. Дал настоящую бумажку в четверть фунта. Есть в доме было нечего. Ад-Дабиш пошел в лавку, купил тахинной халвы, чаю, сахару и табаку. Потом послали мальчонку Араиса, и он принес три куска сыра кариш[18]. Все, что купили, тут же съели на ужин. У нас было много долгов, всю жизнь они на нас висят. Всякий раз, как мы о них вспоминали, ад-Дабиш говорил:

— Ладно, бог даст, выкрутимся.

Дожевал последний кусок, протянул руку, зажег огонь, чтобы вскипятить чай. Набил трубку табаком. Это были самые счастливые его минуты. Тут мы и услышали голос глашатая:

— О рабы Аллаха! Слышащий да оповестит отсутствующего…

Я вышла на порог послушать объявление. Одна из соседок сказала, что будут давать прекрасную муку, искусственный жир, желтый сыр и молочный порошок. А насчет количества все соседки говорили разное. Голодному всегда горы хлеба снятся, как пословица гласит. Нурситту сказала:

— По мешку всего дадут.

Ад-Дабиш, выпуская дым изо рта, спросил меня:

— Только беременным?

Ответ мой потерялся в гомоне соседей, которые как раз входили в наш дом. Объявление глашатая всех обрадовало, вот они и собрались к нам потолковать. Ад-Дабиш встал и вышел. Вернулся поздно. Капли пота на его лбу и складки на лице говорили о том, как он устал.

— Ничего странного в нем ты не заметила?

— От усталости он еле на ногах держался.

— А утром?

Бывают дни, которые уже рождаются насупленными, хмурыми. Тот день с рассвета был как нежеланный гость, все сулило недоброе. Ад-Дабиш никак не мог очнуться ото сна. Я принесла немного воды, чтобы промыть детям глаза, — кувшин опрокинулся. Мальчонка Араис стакан с остатками чая разбил на мелкие кусочки. Поднялась я на крышу, смотрю — в небе самолет, черный такой. У меня сердце сжалось от предчувствия. А ад-Дабиш хлопнул ладонью об ладонь, говорит:

— Бог даст, все будет хорошо.

Я сказала:

— Взял все зло и улетел.

Злополучный, день — воскресенье. В такой день даже из уст невинных детей истины не услышишь. Ад-Дабиш выглядел очень усталым. Прислонился спиной к закопченной стене, стал жевать сухую лепешку. Ничего больше у нас не осталось, ни чаю, ни сахару. Один кусок прожевал, а на второй слюны не хватило. Проглотил с трудом. Третий и откусить не смог, скулы свело. Я поняла, что лепешкой он горло себе оцарапал. Бросил жевать, встал, собрал остатки табаку, набил трубку, затянулся так, что жилы на шее вздулись. Из ноздрей густой дым пошел. Видно, дымом хотел пустой желудок обмануть. А уходя, уже с порога спросил меня:

— Значит, если бы ты была на сносях?..

Я ничего не ответила, а про себя подумала: на все воля Аллаха. Он сказал:

— Сколько мы женаты, ты всегда на сносях, хоть нам это и ни к чему. Я ведь не чиновник, надбавки за каждого ребенка не получаю. Правда, нынешнее правительство перестало надбавку за детей платить. Единственный раз понадобилось, чтоб ты беременной была, так вот на тебе! Что делать? Не судьба!

Эти слова очень обрадовали офицера. Он велел писарю подчеркнуть их как главное признание. Отложив перо, писарь стал вслух восхищаться необыкновенным умением своего начальника вести расследование. Сказал, что он работал со многими следователями, но ни один из них не сравнится с господином офицером, — он готов поклясться в этом здоровьем отца и матери. Офицер поблагодарил подчиненного за пришедшийся очень к месту панегирик. Сказал, что всегда относится к делу с величайшей серьезностью, и если бы не обстоятельства, которые заставляют его торопиться, то он провел бы образцовое расследование, такое, что оно вошло бы в историю, и его изучали бы в полицейских колледжах и на юридических факультетах, а также на отделении истории филологического факультета в качестве примера для будущих поколений. Офицер махнул рукой, делая знак жене сельскохозяйственного рабочего подойти поближе. Теперь их разделял только стол. Следователь предупредил женщину, что хочет задать ей самый важный вопрос. Но она не дала ему окончить фразу, заявила, что пришла ее очередь говорить, что она явилась сюда из дома не для того, чтобы отвечать на его вопросы, а чтобы услышать его ответ на простой вопрос: где ад-Дабиш? В тюрьме, в больнице? Как она может его навестить? Офицер возмутился: она не имеет права спрашивать! Никто не отрицает, что он ее муж, но он находится под следствием. Пусть она не волнуется, он в надежном месте, и его хорошо охраняют. Во всяком случае, ему гарантированы кусок хлеба и место для сна. Что же касается ее вопроса, то он заставил его, следователя, вспомнить об одном моменте, без выяснения которого следствие не может считаться законченным, а именно — как ад-Дабиш додумался подложить ей живот, кто подсказал ему эту мысль, какие силы за ним стояли и кто финансировал эту операцию? Женщина ничего не отвечала. Глаза ее наполнились слезами. Как сквозь сон, услышала она голос дочери. Сомкнула веки, слезы выкатились из глаз, потекли по щекам. Губами Судфа ощутила их соленый вкус. Офицер немного растерялся, не зная, как ему быть. Потом приказал солдату вывести свидетельницу, чтобы она успокоилась. Солдат крикнул стоящим за дверью:

— Следующий.

Вошел человек со следами сильной усталости на лице.

— Имя?

— Аль-Гульбан Абдалла.

— Профессия?

— Сельскохозяйственный рабочий, товарищ ад-Дабиша.

— В котором часу ты встретил ад-Дабиша в прошлое воскресенье?

— Я встретил его утром перед мечетью святого Абдаллы ан-Нишаби. У него в руках не было пестрого платка, в котором он носит свой обед, и я понял, что ад-Дабиш или собирается вернуться в полдень поесть дома, или ему нечего было положить в платок, и он ушел с пустыми руками. Значит, в полдень он просто ляжет спать. Гордость не позволяла ему есть принесенное другими. Мы отправились в поле. Оба были босиком и шагали осторожно, обходя овечий помет, колючки от кактусов и кучи кирпича и щебня, сваленные перед домами богатых людей, которые намеревались делать ремонт или строиться заново. Я хотел спросить его насчет обеда, но не стал, чтобы не портить ему настроение с утра, и шел молча. Ад-Дабиш тоже молчал. Только когда мы оставили за собой дома и вышли в открытое поле, он неожиданно спросил:

— Твоя жена беременна?

— Конечно, — усмехнулся я.

— Везет тебе!

— В чем везет?

— По крайней мере, ты получишь сегодня продукты.

— А ты?

— А я невезучий. Что поделаешь!

Я не ответил, и мы снова замолчали. Я знал, что теперь ад-Дабиш будет молчать до вечера, он скуп на слова. Мне было не по себе. Я сказал:

— Ты ведь знаешь мое положение. Но если я смогу, я поделюсь с тобой.

— Я ничего не прошу, — отрезал он.

— Будь у нас деньги, можно было бы купить продуктов у тех, кто получит помощь несколько раз, или у тех, кто получит для себя, но не скормит своим ребятишкам, а продаст, чтобы получить деньги.

Ад-Дабиш остановился и шепотом спросил:

— Ты сказал, у тех, кто получит помощь несколько раз?

— Для точности, у тех, кто получит десять раз.

— Как это может быть?

Я обрадовался, что мне удалось его разговорить.

— Ты, что, брат, слепой? Жизни не знаешь? Думаешь, среди богатеев останется хоть один, кто не получит помощи? И не важно, беременная у него жена или нет. Ей даже не придется идти к больнице.

— Объясни-ка мне получше.

— Наши отцы говорили: кто не повинуется тебе, тому повинуешься ты. Конечно, ни одна из тех, чьи руки-ноги окрашены хной, не пойдет получать продукты. Продукты сами придут в дом. Сегодня я узнал, что начальник деревенских сторожей возьмет свою служанку, которую он выдал замуж за своего слугу — а она беременная и к тому же больная и из-за болезни про помощь ничего не слышала, — возьмет ее и поведет к доктору. Ей скажет, что на осмотр, а сам получит за нее помощь. Инспектор школы приведет уборщицу, она тоже беременная.

— Ловко… ловко, — пробормотал ад-Дабиш.

— Кому нужно, придумает ход. Люди на все идут.

— Совести у них нет.

— При чем здесь совесть! Всякий порядок устанавливается не для того, чтобы его соблюдать, а для того, чтобы его обходить. И для этого существует тысяча способов. Есть хитрецы почище Абу Зейда[19].

— Значит, нужно действовать.

— Шевели мозгами.

По всему было видно, что ад-Дабиш приободрился. Он зашагал быстрее, перекинул мотыгу с одного плеча на другое, изо всех сил размахивал свободной рукой. Работали мы в тот день далеко, но всю оставшуюся до поля дорогу больше не разговаривали. Ты спрашиваешь меня, о чем думал ад-Дабиш? Если бы я сказал, что знаю, то соврал бы. Помню только, что, придя на место, он вздохнул и обратился не то ко мне, не то к самому себе:

— Ждать нечего.

В глазах его был какой-то странный блеск. Но блеск исчез, как только мы увидели владельца поля. Офицер прервал свидетеля:

— Он ничего не говорил о том, что замыслил подложить жене живот?

— Нет.

— Врешь!

— Не вру.

— Все люди говорят, что ты лучший друг ад-Дабиша.

— А кто из них знает ад-Дабиша? Он не любит говорить. Он считает, что мужчина тот, кто хранит слова про себя, а не тратит их даром.

— Он когда-нибудь ругал председателя совета, доктора или омду?

— Никогда.

— Высказывался о визите американского гостя?

— А что мы знаем об этих делах, господин офицер? Мы рады, что гость будет проезжать через нашу деревню, потому что нас всех соберут и поставят вдоль дороги, освободят от работы. И мы будем кричать то, что нам прикажут. А потом каждый получит целых полфунта. Когда проезжают важные гости, случается, раздают и еду, и чай, и сигареты.

— Ад-Дабиш не говорил, что он против визита?

— Аллах с вами, господин офицер.

Офицер отпустил свидетеля, взглянул на писаря, многозначительно сказал, что показания Гульбана подтверждают преднамеренность преступления и то, что сам Гульбан был главным подстрекателем. Затем он хлопнул в ладоши, и солдат вызвал следующего свидетеля.

Вошедший представился: владелец земли, на которой работал ад-Дабиш. Писарь хотел что-то шепнуть на ухо офицеру, но свидетель стоял рядом и мог услышать. Поэтому он поступил иначе — написал на клочке бумаги, что стоящий перед ними — самый богатый человек в деревне, владелец более чем ста федданов, которые он разными хитростями уберег от конфискации по закону об ограничении земельной собственности. Да еще арендует около двухсот федданов. Денег у него — не сосчитать. В минуты откровенности он признается друзьям, что если бы был уверен в завтрашнем дне, то купил бы весь Египет. Офицер взглянул на вошедшего с удивлением, придвинул ему стул, угостил сигаретой, велел принести чаю с мятой. Потом задал вопрос, откуда он родом и к какой семье принадлежит. Свидетель ответил, что очень рад знакомству, хотя оно и состоялось при таких нелепых обстоятельствах. Узнав, что офицер живет в Тауфикийе, попросил после следствия прислать к нему солдата, с которым он мог бы передать господину офицеру маленький подарок по случаю знакомства. Пригласил его провести летний отпуск на вилле, на берегу Нила. Предложил без стеснения обращаться к нему, если возникнет нужда в помощи со стороны любого ответственного лица в провинции. Офицер попросил свидетеля извинить его за то, что он оказался вынужденным вызвать его; если бы не срочные обстоятельства, он, безусловно, сам бы приехал к нему. Упаси боже, возразил свидетель, он с великой готовностью отозвался на вызов, дело очень важное, связано с безопасностью государства.

— Ведь это касается нашей страны, а она нам дороже жизни.

Такими трогательными словами заключил свидетель свою речь.

Офицер приказал писарю не записывать их разговор, более похожий на беседу двух друзей. Из уважения к общественному положению свидетеля они составят протокол позже. И попросил землевладельца рассказать, что ему известно об обстоятельствах дела.

— В тот день у меня на земле работало двадцать три с половиной рабочих.

Офицер выразил удивление по поводу половины.

— Это значит, что было двадцать мужчин, двое стариков и пятеро ребятишек. Старик и ребенок получают половинную плату. Значит, всего двадцать три с половиной. Ад-Дабиш и Гульбан пришли на поле последними. Я уже думал отослать их назад, поскольку солнце поднялось высоко и лучшие часы для работы были потеряны. Но что поделаешь, нужда! Они самые молодые из рабочих и приятели. Ад-Дабиш мне показался рассеянным, словно что-то было у него на уме. Когда другие рабочие заговаривали с ним, он не отвечал, а если начинали расспрашивать, в чем дело, только хмурил брови. Во время перекура зашел в сарайчик для овец и вышел лишь к началу работы. А в обеденный перерыв сказал, что забыл принести с собой еду и сходит пообедать домой. Я возразил, что он не успеет, но он обещал обернуться мигом и ушел. Кто-то из рабочих вслух заметил, что это хитрость со стороны ад-Дабиша. А Гульбан в ответ сказал: «Хитрость! А ты попробуй пройдись сейчас до деревни! По раскаленной земле босиком! Все равно что в кипятке купаться!» Все примолкли. После обеда он не вернулся. Гульбан сказал мне, что сделает свою работу и работу ад-Дабиша. Я рассердился и заявил, что это обман и воровство, что такие вещи преследуются законом. Ближе к вечеру ад-Дабиш наконец явился. Он был сам на себя не похож, словно подменили человека. Сказал, что он сегодня же доделает работу и наверстает потерянное время. Но я отказался. Он не стал клянчить и пререкаться со мной, как обычно делают другие. В деревню возвращаться тоже не стал. Сгреб в кучу мягкую землю возле сакии, сделал из нее изголовье, лег и спал, пока не пришла его жена. Она его разбудила и что-то сказала ему. Он тут же вскочил и побежал в сторону деревни, жена за ним. Зовет его, а он не останавливается. Она устала бежать, пошла шагом. Дойдя до нас, остановилась возле Гульбана, стала просить, чтобы он удержал ад-Дабиша от необдуманного шага. Гульбан взглянул на меня. Я заявил, что, если он тронется с места, весь день ему не зачтется. Он нервно сжал мотыгу и растерянно крутил головой во все стороны. Несколько раз порывался уйти, но так и не решился. Когда Судфа поняла, что Гульбан с ней не пойдет, она ушла одна. Странно, что через некоторое время Гульбан все же, ни слова не говоря, бросил работу, взвалил мотыгу на плечо и ушел.

Офицер горячо благодарил свидетеля за его рассказ, принесший следствию неоценимую пользу, потом спросил:

— Вы знаете, что ад-Дабиш сбежал из тюрьмы?

— Конечно. Все эти дни мы живем в страхе. Вообразите только, ведь сельскохозяйственный рабочий получает фунт в день! Разве это справедливо? Мой сторож видел ад-Дабиша в ночь после его ареста. Сторож очень испугался, потому что на плече ад-Дабиша висела винтовка, а в руке он нес пулемет. Карманы же его были набиты пулями и порохом.

— Зачем ему столько оружия?

— Аллах ведает. Люди говорят, что он собирается воевать с правительством.

— Почему?

— У него все разговоры только о бедных, богатых и положении в стране. Говорят, что всю эту историю он затеял с одной целью: попасть в полицейский участок и унести оттуда оружие.

— Есть доказательства?

— Несколько дней назад я вычел у него половину дневного заработка. Он заскрежетал зубами и полным ненависти голосом воскликнул: «Где ты, Адхам?!» А на следующий день говорил Гульбану: «Почему тебя зовут Гульбан, а меня ад-Дабиш? В наши дни нужно называться Адхамом аш-Шаркави[20] и Абу Зейдом аль-Хиляли, они брали у богатых и отдавали бедным. А если не могли забрать, сжигали имение.

— Наверное, я вас утомил, — предупредительно вымолвил офицер.

Свидетель рассмеялся:

— Я еще ничего не сказал. Самое главное впереди.

Взглянув на писаря, добавил:

— У меня просьба к господину писарю: то, что я сейчас скажу, следует записать и как можно скорее довести до сведения самых высоких властей. Это касается нас, затрагивает интересы правительства и всех порядочных людей. Причина всего случившегося одна — алчность. Бедняки алчут. Тот, кто ничем не владеет, смотрит на принадлежащее другим так, словно имеет на него право. Но ведь богатство этого мира преходяще. Богатство бедняков в их терпении, смирении и честном труде. И тогда им воздастся в иной жизни. А тот, кто зарится на добро своего брата, единоверца, соотечественника, последний из людей. Разве смерть делает различие между имущим и неимущим? Неимущему будет легче в Судный день.

Свидетель снова рассмеялся, трясясь всем жирным телом. Офицер подтвердил:

— Все зло от бедняков. Это прописная истина криминалистики.

— Погодите, господин офицер. История ад-Дабиша так не окончится. Его арест — вопрос жизни или смерти. Его необходимо допросить и выяснить, кто стоит за ним. Если мы промолчим, то следующая очередь — моя. Потом — председателя деревни, секретаря АСС, омды, ваша и так далее. Мы должны раздавить яйцо прежде, чем из него вылупится цыпленок. Неизвестно, что в нем, курица или петух. Я предостерегаю. Предостерегаю правительство, при котором почувствовал себя спокойным и которое готов защищать своей кровью.

Прощание было трогательным донельзя. Офицер так расчувствовался, что, забыв всякую гордость, кинулся в объятия толстяка и от души его расцеловал. В глазах у обоих стояли слезы умиления. Офицер непременно хотел проводить свидетеля до выхода, вновь и вновь извинялся, что побеспокоил его, обещал наказать того, кто, не разобравшись, послал ему повестку с вызовом. Толстяк успокаивал офицера, заверял его, что он патриот и бывший партийный активист, что ради Египта он готов на все. Они долго жали друг другу руки, и глаза их сияли. Офицер даже назвал феодала батюшкой, а тот его — сынком. Вошедший как раз в эту минуту председатель совета удивленно заметил, что, надо полагать, чистота и свежесть деревенского воздуха очень способствуют быстрому сближению людей.

Офицер приказал солдату снова вызвать Судфу. Она вошла одна, дети остались, на улице. От слез глаза ее потемнели и казались еще больше. Пытаясь разрядить обстановку, писарь пошутил, что, мол, слезы для глаз что кохль. Офицер резко спросил:

— Ты признаешься или нет?

— В чем? — спокойно ответила женщина.

— В том, что подкладывала живот. Доказательство — вот оно! — Он указал на ком тряпья в углу.

— Какая разница, признаюсь я или нет?

Не спросив разрешения у господина офицера, писарь выпалил:

— Признание — главное доказательство. Так считает закон.

— Если не признаешься здесь, придется признаться в другом месте, — пригрозил офицер.

— Ну что ж, по крайней мере, увижу ад-Дабиша, успокоюсь за него. Ад-Дабиш у вас. Он мужчина, спросите его. А свидетели, которых вы понавели, говорят только то, что вам нужно. Двадцать пять человек, и все твердят одно и то же. Разве вам не достаточно? А живот, вон он, валяется позади тебя. Что ты еще от меня хочешь? Я скажу. Открою двери, впущу в дом всех, кто пожелает. Пусть видят то, что они и так знают. Позор вам!

Гульбан, стоявший за дверью, услышал ее крик, вошел, не спросясь.

— Не бойся, Судфа. Расскажи все от начала до конца. Хуже не будет. Если они тебя захотят утопить, все пойдут на дно.

Офицер возмутился неожиданным вторжением Гульбана, решил про себя, что накажет солдата, стоящего у дверей следственной комнаты. Хотел было арестовать Гульбана, но в последний момент заколебался. А вдруг Гульбан тоже умрет? Тогда будет не одно дело, а два. Приказал солдату вывести нарушителя. Сам выглянул в дверь, бросил взгляд на ожидающих своей очереди свидетелей. Все это были соседи ад-Дабиша — бакалейщик, цирюльник, жестянщик, портной, сапожник. Офицер понял, что ничего нового он от них не услышит, и велел всем расходиться; когда потребуется, их вызовут. Послал солдата за полицейскими, которым поручен розыск ад-Дабиша Араиса. Пусть явятся к нему немедленно.

В дверь заглянул санитар, попросил разрешения войти, сказав, что председатель деревни прислал его для дачи показаний. Писарь запротестовал. Ведь санитар, сказал он, уже участвовал в коллективном свидетельстве. Запрещается дважды давать показания по одному и тому же делу. Офицер заметил, что закон в данном случае можно толковать по-разному.

— Если повторное свидетельство одного лица может помочь установлению истины, то к чему ограничивать число показаний.

И стал диктовать писарю начало протокола:

— В ходе следствия представилось необходимым вторично заслушать показания санитара больницы на предмет уточнения некоторых оставшихся не выясненными обстоятельств.

— Давай, брат, рассказывай, — бросил писарь санитару.

— В день раздачи помощи я стоял у дверей больницы. В середине дня появился ад-Дабиш. Он сказал мне, что пришел с поля в обеденный перерыв. У жены его еще утром начались родовые схватки, и она может родить с минуты на минуту. Поэтому он хочет, чтобы я пропустил его без очереди. Я спросил, где жена. Он тут же привел ее и показал господину доктору. Было видно, что она дохаживает последние дни, еще час, другой — и родит. Женщина с ног до головы была закутана в черное покрывало, и по этому поводу я пошутил, что бедняки тоже хотят соблюдать господские приличия. Доктор, едва взглянув на нее, определил, что здесь дело пахнет двойней, а то и тройней, и когда кто-то из стоявших рядом усомнился в его словах, предложил заключить пари на полдюжины пива. Он сказал, что ничем не рискует, потому что она родит не сегодня-завтра.

— А нападение?

— Когда доктор вернулся из деревни со всем украденным, мы стали поздравлять его. Тут же следом прибежал ад-Дабиш, а с ним еще десять человек. Я узнал среди них Гульбана. В руках у них были палки, ножи и топоры. А ад-Дабиш держал маленький револьвер.

— И все это из-за продуктов?

— Конечно, нет. Если бы дело было только в продуктах, он мог бы забрать, сколько хочет, и все тут. У ад-Дабиша и его приятелей была другая цель — они хотели устроить побоище, чтобы переколотить человек сто. Представляете, если бы это произошло накануне визита, какие были бы последствия?! Доктор вел себя героически. Ад-Дабиш подбежал к нему, стал ругать, ударил. Но доктор сохранил спокойствие и тем самым не дал ад-Дабишу затеять свалку.

Последним, кого заслушал офицер, был посыльный, отвозивший ад-Дабиша в Тауфикийю.

— В воскресенье после полудня меня вызвал председатель деревенского совета и поручил срочное дело: отвезти ад-Дабиша Араиса в Тауфикийю и сдать начальнику полицейского участка. Он дал мне письмо к начальнику участка и приказал и ад-Дабиша, и письмо вручить только ему лично, желательно без присутствия других лиц. После нападения на господина доктора ад-Дабиша заперли в помещении склада медикаментов при больнице. Когда машина «скорой помощи» подъехала к двери склада и мы вошли туда, ад-Дабиш лежал ничком на полу среди разбросанных лекарств. Он не пошевелился. Мы подняли его и поставили на ноги. Он решил, что его освобождают, и двинулся было в сторону деревни. Но его схватили и затолкали в машину. Рядом с водителем мог поместиться только один человек. Я решил, что не стоит мне садиться вперед и оставлять его одного сзади. Я за него отвечаю, и, если он сбежит, меня посадят вместо него, поскольку дело политическое и затрагивает высшие интересы государства, как сказал мне председатель совета. Я сел на койку, в кузов машины, а его посадил на другую, напротив себя. Конечно, было бы приятнее сидеть рядом с водителем, оттуда все видно. Когда машина тронулась, ад-Дабиш обернулся и стал смотреть в маленькое круглое окошечко в борту машины. Через него он мог видеть дома, поля, людей. Мне показалось даже, что он щурит глаза, чтобы лучше все рассмотреть. Когда мы выехали за деревню, водитель набавил скорость. Ад-Дабиш устал смотреть в окно и растянулся на койке. Подложил руки под голову и сказал мне:

— Посплю немного.

На середине пути проснулся, спросил:

— Куда мы едем?

Я посмотрел на него. Глаза у него были спокойные и глубокие, как небо в летний день. Я сказал, что мы едем в Тауфикийю, отдадим письмо начальнику участка и вместе вернемся. Спокойствие в его глазах сменилось тревогой, черты лица исказились, словно от боли. Я отвел взгляд. В Тауфикийе он не пытался бежать. Когда, выйдя из машины, я взял его за руку, он ударил меня по руке и сказал, что бегут только трусы, а он бежать не собирается. Я пропустил его вперед. Он остановился, обернулся, поднял руку. Я подумал, что он сейчас ударит меня. На лице его отразилось колебание. Потом он опустил руку и сказал:

— Не хочу мараться.

Когда я привел его к офицеру, офицер взглянул на нас обоих и спросил:

— Кто из вас смутьян?

Я воспринял это как оскорбление. Ткнул пальцем в ад-Дабиша, отдал офицеру письмо.

— Можешь возвращаться, — кинул он мне.

Я напомнил ему про ответ, он быстро написал письмо и отдал мне, сказал, что если понадобится, переговорит с председателем по телефону. На той же машине «скорой помощи» я один вернулся в ад-Дахрийю.

Вслед за известными романистами скажу, что лишь случай свел меня с женой ад-Дабиша. Я живу вдали от родной деревни. Однажды утром навестили меня трое деревенских парней, приехавших в Каир по неотложным делам. После приветствий, объятий и обычных расспросов зашел разговор о том, что привело их в Каир. Старший из посетителей, преподаватель основ агрономии в начальной школе, сказал, что они — комиссия, а он — он указал на себя длинным пальцем — ее председатель. Приехали в столицу купить кое-что необходимое, учитывая особые обстоятельства. Эти слова возбудили мое любопытство. На мои настойчивые вопросы парень ответил, что послезавтра через их деревню должен проехать кортеж президента Никсона. Вот они и прибыли, чтобы получить в министерстве информации портреты Никсона и американские и египетские флажки, по триста штук. Флажки развесят на телефонных и электрических столбах и украсят ими здание железнодорожной станции в Тауфикийе. Он показал мне официальные письма за подписью председателя деревенского совета, в которых излагались эти просьбы. Они должны также купить магнитофонные кассеты с записями народных песен и национальных гимнов и магнитофон марки «Филиппс» или «Нейшнл». На обратном пути заедут в Кяфр аз-Зайят, где возьмут напрокат шатер, который должен быть установлен на станции, чтобы придать ей нарядный вид и заслонить собой убогие крестьянские домишки, и триста стульев, на которых будут сидеть встречающие, пока не покажется кортеж*. Возьмут они также два микрофона, один установят на железнодорожной станции, второй — на машине «скорой помощи», и некоторое количество голубей. К голубям привяжут флажки двух стран и в момент приближения кортежа выпустят их в воздух. Купят цветной материи на платья двум девочкам, которые будут приветствовать президента, стоя на видном месте, возле железной дороги. На одной девочке платье должно быть цветов египетского флага, на другой — американского**.

* Я так и не понял странного пристрастия к цифре 300. Почему все приобреталось в количестве трехсот штук? Быть может, в этом есть какой-то тайный смысл, известный лишь председателю деревенского совета.

** Позднее я узнал, что девочка, на которой было платье такой расцветки, как американский флаг, сирота. Отец ее погиб во время октябрьской войны. Ни девочка, ни ее мать, молодая вдова, не понимали, что ласково улыбающийся американский гость — виновник смерти их единственного кормильца.

— Но ведь ад-Дахрийя, — сказал я недоуменно, — находится в пяти километрах от железной дороги и президент в нее не заглянет. Все эти приготовления должны бы делаться в Тауфикийе.

Председатель комиссии сказал, что все это верно, но дело в том, что председатель деревенского совета — человек, обладающий непомерным честолюбием. Ему приснилось, что он пожимает руку президенту Никсону в качестве губернатора провинции аль-Бухейра, а президент Никсон благодарит его за исключительно радушный прием и дарит ему белую розу. Сон этот все комментировали по-разному, но сходились в одном — председателю деревенского совета визит сулит неисчислимые блага: возможно, он станет председателем совета города Этай аль-Баруд или Даманхура, а то и Александрии. А один служащий деревенского совета, человек набожный, длиннобородый и не выпускающий из рук четок, клялся, что видел во сне председателя губернатором аль-Бухейры в ранге министра — поскольку провинция очень обширная — и сам лично участвовал в его встрече, среди восторженных масс народа, при его въезде в Даманхур. Председатель совета пригласил к себе набожного служащего и — чего никогда не бывало раньше — предложил ему сесть, угостил чаем с мятой и дорогой сигаретой. Потом попросил его рассказать свой сон и истолковать его. После этого случая преобразился не только сам председатель, но и все служащие деревенского совета. Все, как один, стали мечтать о том, как после исторического визита их начальник вознесется на небывалую высоту. По очереди входили они в его кабинет и рассказывали свои сны. Председатель созвал срочное заседание деревенского совета, на котором заявил, что поскольку Тауфикийя входит в состав ад-Дахрийи (что абсолютно неверно), им следует достойно подготовиться к встрече президентского поезда. Присутствующие согласились со всеми предложениями председателя. А после заседания в кабинет председателя, со счастливым видом сидевшего у своего стола, заглянула цыганка-гадальщица. Он попросил ее предсказать ему будущее. Цыганка спросила имя его отца и матери, раскинула камешки, что-то пошептала и объявила:

— Счастье твое привезет черный и масляный.

Председатель не понял и переспросил. Цыганка повторила те же слова. Вмешавшийся посыльный совета объяснил, что черный и масляный — это поезд. Глаза председателя полезли на лоб, тело свело судорогой, он громко закричал и грохнулся на пол. Прибежавший врач еле вывел его из обморочного состояния. Но председатель долго еще не мог успокоиться, руки его дрожали, зубы стучали, а один глаз косил. С той поры ни о чем, кроме визита и будущего поста, он говорить не мог. Развил бешеную деятельность и даже хотел некоторое время пожить в ад-Дахрийе, но испугался, что невеста от него отвыкнет. Кроме того, в Александрию необходимо было ездить уже затем, чтобы информировать владычицу сердца — ее в первую очередь — о перспективах получения высокого поста.

Незадолго до того, как гости мои собрались уходить, я задал им традиционный вопрос:

— А какие новости в деревне?

И вот вместо обычных новостей о смертях, ссорах и раздорах, о бедняках, которые все больше разоряются, и о богачах, которые наживаются, они рассказали мне историю ад-Дабиша Араиса и никак ее не прокомментировали. Ни один не высказал своего мнения. Я стал расспрашивать о подробностях. Подробностей они почти не знали, сама история их мало трогала, и воспринимали они ее как ад-дахрийский курьез. В тот же день я выехал в деревню. К этому побудили меня многие и сложные причины. Через три часа я уже был в ад-Дахрийе. Там все казалось спокойным, словно ничего и не произошло. Я встретил многих знакомых, они рассказали мне об ад-Дабише. Я отобрал из их рассказов все, что раскрывает правду об этом человеке. И чем больше нового я узнавал о нем, тем больше мне хотелось встретиться с его женой. Пока я обдумывал, как это сделать, встреча произошла случайно. Я стоял с другом на центральной улице деревни, когда мимо прошла Судфа. Друг знал о том, какой интерес я питаю к истории ее мужа, и указал мне на нее: вон Судфа.

Она остановилась, подошла к нам: худенькая — кожа да кости — женщина. На руках — грудной ребенок, да еще двое держатся за подол. Старая, выгоревшая галабея, казалось, вот-вот расползется под их пальцами на куски. Лицо такое бледное, какое бывает лишь у мертвых, ожидающих погребения. Переложив младенца на левую руку, она обернула правую краешком покрывала, протянула мне. Я подал ей свою — и не успел отдернуть, как она наклонилась и поцеловала ее. Я спросил о детях. Судфа сказала, что это дети ад-Дабиша. Мой друг потрепал каждого по щеке. Малыш рассмеялся, потянулся за его рукой, и оказалось, что голова у него непропорционально большая по сравнению с тельцем. Мы замолчали, испытывая чувство ужасной неловкости. Чтобы как-то рассеять ее, я спросил:

— Что делаешь?

Как ни печальна она была, усмехнулась. Мне в ее усмешке почудилась горькая ирония. Поскольку она молчала, я подумал, что она не поняла моего вопроса, и, озираясь по сторонам, пытался найти нужные слова. Но тут услышал ее глухой, словно из пересохшего колодца выходящий голос:

— Нам лишь бы прокормиться, ты же знаешь. Богатые говорят, что деньги греют руки и карманы. Наши деньги — одна мелочь, и та в ссоре с карманом. И рук не греют, потому что никогда подолгу в них не задерживаются. Ад-Дабиш давно уж свой кошелек за печку забросил. Я его малышу вместо игрушки даю, чтоб не плакал.

— А живете как? — спросил я.

На этот раз ответа не пришлось долго ждать, словно он уже висел у нее на кончике языка:

— Зачем спрашиваешь? Я и сама не знаю, как мы живем. И никто во всей деревне не знает, как он проживет день. Заботы сердце иссушили. Трудно сердцу такую тяжесть вынести.

Глаза ее наполнились слезами. Я слушал ее и думал о многих вещах, а сам смотрел на четыре прекрасных дома, окруженных забором, который отделял их от бедняцких лачуг. Это были дома богатых семейств. Они так красиво выделялись на фоне спокойного голубого неба. Прямо за спиной Судфы вздымался ввысь минарет мечети, а рядом стоял старый, полуразвалившийся домишко.

— Скажи, — спросил я, — ад-Дабиш молился?

— Только когда бывал в настроении. Иногда ходил в мечеть. Нес туда свои заботы, а приносил оттуда слова. Говорил нам о рае, о реках, полных чистого меда, о садах, в которых яблоки и ангелы.

Мы стояли уже долго. Судфа начала переминаться с ноги на ногу. Я понял причину, только когда сам ощутил нестерпимую жару. Взглянул на землю, на босые ноги женщины. Сказал, что хочу задать ей еще несколько вопросов и мне очень важно, чтобы она на них ответила. Она согласилась, заметив, что ведь я не чужой, из этой же деревни, а кровь — не вода.

— Пойдемте к нам, — пригласила она.

Мой друг сразу ответил согласием. Я предлагал пойти в наш дом, но мне хотелось посмотреть, как живет Судфа, и я тоже принял приглашение. Она пошла впереди нас. Свернула с главной улицы в более узкую, потом в совсем узенькую. Дома по бокам ее напоминали вороньи гнезда. До крыш можно было дотянуться рукой, на крышах — вороха сучьев и сухой травы. Некоторые дома не имели дверей. Улочка заканчивалась тупиком. Судфа остановилась у последнего дома:

— Пожалуйста.

Входя в дом, я как-то растерял все слова и, пожалуй, не смогу описать то, что там увидел. Со двора открывалась дверь в единственную комнату, к которой примыкал пустой хлев. Рухлядь, находившуюся в комнате, невозможно было назвать мебелью. У стены — жаровня и кучка сухих кукурузных кочерыжек, наргиле, чайник и несколько стаканов. Нурситту расстелила на земле старый мешок вместо циновки. Здесь же печь и возле нее циновка, служащая постелью, с подушкой, давно утратившей первоначальный цвет. От стены к стене протянута веревка с развешанной на ней одеждой всех членов семьи. За печкой — таз и несколько медных блюд. На печи — все остальное имущество. Хлев они использовали как отхожее место. На крыше хранилось все, что могло служить топливом. Как сказала Судфа, собирали на полях, если хозяева разрешали. При этих ее словах, сопровождавшихся горьким смешком, я почувствовал себя одним из тех, кто живет за счет страданий других людей. Идя к дому ад-Дабиша, я готовил в уме слова, которыми опишу обстановку деревенского жилища. В памяти всплывали образы далекого детства: сундук для одежды, таблийя[21], кувшин на блюде, кровать из желтой меди, примус. Но действительность разрушила образы: ничего этого в доме ад-Дабиша я не увидел.

Усевшись на старый мешок, я стал расспрашивать Судфу о событиях того вечера, когда по улицам проходил глашатай.

— Он вышел вскоре после прохода глашатая и вернулся к полуночи, очень усталый. Всю ночь не сомкнул глаз. Я тоже спала урывками. Он без конца будил меня и задавал один и тот же вопрос: значит, если бы ты была беременная?.. А один раз спросил, может быть, я все же беременная. Я повернулась к нему спиной и уснула. Но он снова разбудил меня и спросил:

— Если б ты сейчас забеременела, завтра было бы видно?

От стыда я ничего не ответила, а он откинулся на спину и тихим голосом сказал:

— Да все равно, разве я сейчас могу?

Мне стало страшно, а он продолжал:

— Сломался я, кончилось все.

Судфа смотрела в землю и чертила полосы на земляном полу обломком спички.

— Вы уж извините, я от всего этого стала словно не в своем уме.

Я попытался переменить тему:

— А почему ад-Дабиш на следующий день вернулся с поля днем?

— Из-за помощи.

— И что он сделал?

Судфа заговорила. Видно, что рассказывала об этом впервые. Говорила подробно, иногда останавливаясь и поправляя сама себя. Вернувшись днем с поля, ад-Дабиш первый раз в жизни громко позвал ее с порога. Она сидела в комнате с младенцем на руках. Нурситту и Араис спали рядом с ней, по лицам их ползали мухи. Ад-Дабиш стоял перед ними со странным выражением на лице. Грудь его тяжело вздымалась. Дрожащими руками он взял с колен жены младшего сына, положил его на циновку. Потом помог Судфе встать. Сердце ее при этом затрепетало от радости, она вообразила, что вернулись первые дни их брака, что муж ее опять молод и здоров. Кровь быстрее побежала по жилам, шевельнулось в груди угасшее было чувство. Но он, держа ее за руку, сказал, что решил получить свою долю помощи во что бы то ни стало. Она смотрела на него непонимающе. Он поднял подол ее галабеи. Ей стало стыдно. Отойдя от жены, ад-Дабиш собрал валявшееся по углам старое тряпье, скомкал, обмотал мешком и стал обвязывать веревкой. Проснувшиеся дети с любопытством наблюдали за отцом. Ад-Дабиш выставил их во двор и закрыл дверь, сказав, чтоб не мешали. Он привязал сверток к животу Судфы. Старые, заскорузлые тряпки царапали ей кожу. Закрыв глаза, она покорно терпела, пока он обматывал ее веревкой. Кончив, проверил, прочно ли все держится, завязал узел покрепче. От боли в спине Судфа вскрикнула. Тяжело дыша, муж спросил:

— Больно? Ничего, терпи.

Он был похож в этот момент на старика, утратившего всякие чувства. Открыл дверь комнаты, отступил назад, оценивая результаты своей работы, отер пот со лба. Жена выглядела точь-в-точь, как беременная — живот торчал вперед, поднимая подол галабеи и обнажая худые ноги. Ад-Дабиш отряхнул свои ноги от пыли, сменил рабочую одежду на галабею, надел башмаки, накинул на голову жены покрывало.

— Пошли.

Теперь Судфа уже хорошо понимала его план и молча повиновалась. Если б она осмелилась возразить, он растерзал бы ее на месте. Они быстро шагали по опустевшим улицам, боясь встреч и недоуменных расспросов. К больнице подошли не через ворота — ад-Дабиш поднял проволоку, служившую забором, и помог Судфе подлезть под нее. В больнице он усадил ее в вестибюле, перед кабинетом, где принимают анализы, подальше от толпы, ожидающей получения продуктов. Аккуратно прикрыл ее лицо покрывалом и ушел, потом вернулся и повел ее к доктору. Доктор спросил у Судфы ее имя и имя мужа, записал в книгу и, взяв ее за палец, приложил его сначала к подушке для печати, а затем к листу бумаги, в нескольких местах. Зачем все это, она не знала, но была счастлива, что получит помощь.

Она говорила, а я не решался ее прервать. Наконец улучил момент, чтобы спросить, много ли продуктов она получила. Судфа положила спящего ребенка на плечо и начала считать при помощи пальцев обеих рук. Выходило, что они принесли домой четырехкилограммовую банку растительного масла, двадцать пять килограммов муки, четыре килограмма искусственного жира и мешок сухого молока, а также кусок сыра в блестящем целлофане.

Ад-Дабиш сразу вырос в ее глазах. Судфа поняла, что он кое-чего смыслит в жизни и она без него не стоит выеденного яйца. Разложив принесенное добро посреди комнаты, она любовалась им и не знала, за что взяться. Никогда за время ее замужества в их доме не было такого количества еды. Ад-Дабиш тут же ушел в поле дорабатывать остаток дня, плату за который они уже получили и проели. «Пусть лучше на мне будет долг за полдня, — сказал он, — чем за целый день». Судфа, оставшись одна, раздумывала, что бы ей приготовить на ужин. Она решила пустить в ход все: и муку, и сыр, и жир, и сухое молоко. Разожгла в печке огонь, приготовила посуду, и вскоре соседи учуяли доносящиеся из ее дома дразнящие запахи растапливаемого жира и кипящей воды, увидели над крышей голубой дымок, услышали потрескивание огня в печи и шипение масла на сковороде. Но тут явился врач со своей свитой.

Прошло не больше часа с тех пор, как они принесли домой продукты. Судфа мешала в тазу муку с горячей водой. Поднимавшийся пар окрасил ее лицо в розовый цвет, придав ей совсем юный вид. Дети полукругом сидели возле большой миски с горячим молоком, в которое были накрошены остатки сухой лепешки, и махали над ней ручонками, чтобы молоко скорей остыло. Судфа отрезала каждому по куску сыра. Она целиком ушла в работу, думая о том, что когда ад-Дабиш вернется вечером с поля, его ожидает настоящее пиршество.

Они вошли, не постучав. Судфа даже не сразу их заметила. Забрали все: муку в тазу, жир, сухое молоко, миску, стоявшую перед детьми. Судфа пыталась спрятать сверток тряпья, но не успела. Даже кусочек сыра, приготовленный Судфой для себя, они тоже углядели и забрали.

— Ничего, ничего не оставили? — спросил я.

Она развела руками. Потом вытащила из складок головного платка небольшую бумажку. Она не знала, что в ней написано, думала, что-нибудь важное. На бумажке английские слова: от американского народа беднякам мира. Прочитав надпись, я вернул ей листок, который она молча свернула и засунула снова в складки головного платка. Она выглядела очень усталой и тяжело дышала.

Сказала:

— Богатые получили помощь без всяких хитростей.

— Почему богатые получили помощь? Разве они в ней нуждаются?

— Море любит воду.

— А почему же отобрали у вас?

— У кого же еще отбирать? Разве кто-нибудь может затолкать мула в кувшин? Кто осмелится встать поперек дороги доктору, омде и богатым людям? Такой человек еще не родился на свет. Говори, что хочешь, все впустую, а враги торжествуют.

— Какие враги, Судфа?

— А к чему ты все это спрашиваешь?

Я промолчал. Друг мой объяснил ей, что я писатель, но она не знала, что это такое. Обернувшись ко мне, сказала, что ад-Дабиш не совершил никакого преступления. Вся деревня так делала. Доктор внес в списки имена всех, кого он посещает на дому, в частном порядке. Это богатые люди, и, конечно, они ни в чем не нуждаются. Одна богатая семья привязала животы пяти служанкам и послала их получать продукты. Ад-Дабиш не сам это придумал. Видно, кто-то надоумил его. От волнения голос Судфы зазвучал громче:

— Ты сам деревенский. Можешь обойти все дома и убедиться, сколько женщин и вправду беременны и сколько числится в списках у доктора. Таким путем ты узнаешь, кто еще поступил, как и мы с ад-Дабишем.

Сердце мое сжалось от тоски. Я спросил:

— Ад-Дабиш плохо себя чувствовал?

— Что?

— Я говорю, он до этого болел?

— Здоровье у него было слабое, грудь болела, и желудок, и ноги. По ночам стонал и охал. А днями работал, от восхода до заката не выпускал мотыги из рук. Болеть ему было нельзя, ведь он наемный рабочий, руки — его единственный капитал. Чтобы его нанимали, он должен был скрывать свою болезнь. Заработки маленькие. Если хоть день в неделю не поработает, значит, и есть нечего — бакалейщики не отпускают в долг беднякам.

— А плату за день вперед, которую он получил, вы всю потратили?

— Вечером потратили пятнадцать с половиной пиастров: купили еды, чаю, сахару и табака. Да долг соседке отдали — пять с половиной пиастров. Оставшиеся четыре ад-Дабиш утром с собой взял.

— Ад-Дабиш Араис? — вскинул брови мой собеседник. — Не знаю такого.

Я попросил его вспомнить — сын Заннубы.

— Кто такая Заннуба?

— Она торговала горохом возле мельницы.

Я долгими часами могу рассказывать вам об ад-Дабише. О его детстве и юности. О том, что он ел и что его заботило. О его несбывшихся мечтах. Но сейчас это ни к чему. Быть может, я напишу об этом рассказ, и даже не один. А сейчас не стоит отвлекаться от основной темы моего повествования, чтобы не утомлять читателя. Продолжим и закончим историю ад-Дабиша. Из множества расспросов и рассказов постепенно встал передо мной ад-Дабиш, прояснился его облик, стали известны все обстоятельства его жизни. Вечно согнутая спина, с восхода до заката мотыга в руках. Сторож мельницы, принадлежавшей одной из богатых ад-дахрийских семей, женился на торговке горохом, каждый день сидевшей со своим товаром у въезда на мельницу и ставшей как бы ее неотъемлемой частью. Сам сторож не был жителем ад-Дахрийи и появился здесь вместе с машиной для мельницы. Он поселился в хибарке, которой владела его супруга, и дни их потекли, однообразные и неотличимые один от другого. Уже на склоне лет Заннуба родила сына. Преимуществом ад-Дабиша с момента его рождения было то, что он не владел ни дюймом земли. В детстве он не ходил в школу. Юность провел возле мельничного колеса. Он не захотел стать сторожем, как отец, и пошел в поденщики, чтобы работать на чужой земле и мечтать о клочке своей. Женился на Судфе. Жили, перебиваясь с хлеба на воду. В деревне его называли человек-колодец: очень был несловоохотлив. Многие землевладельцы, на которых он работал, не любили его и побаивались. Жена его рассказала мне, что последнее время он редко ее ласкал — работа и заботы надломили его. По словам же Гульбана, он часто задавал вопросы, ответа на которые Гульбан не знал: они были выше его разумения.

Чем же он владел в жизни?

Только силой рук.

Посторонний в деревне словно обладает особым запахом, который заставляет все носы, а заодно и глаза, оборачиваться в его сторону. Однажды вечером в деревне появился высокий, крупный человек с обвислыми щеками и опущенными на глаза веками, придававшими ему сонный вид. На нем была белая галабея и такия[22] из той же материи. Поверх галабеи желтое пальто, в руке длинная бамбуковая трость. Тут же по деревне пошел слух: полицейский сыщик. А когда он спросил дорогу к дому ад-Дабиша Араиса, догадки превратились в уверенность и заспорили уже о другом: кто первый догадался, что он сыщик. А один бывалый человек сказал, что, скорее всего, это переодетый офицер. Незнакомец подошел к дому ад-Дабиша в сопровождении целой толпы жителей деревни, остановился в отдалении. Доброжелатели, которым очень хотелось быть в курсе событий, наперебой приглашали его войти и подняли такой шум, что Судфа выглянула на улицу. И тут же скрылась, потому что была в старом платье, одетом на голое тело. Потом показалась снова, пригласила всех входить. Расстелила для гостя во дворе старую циновку. Соседи притащили относительно приличную на вид подушку и подложили ее под спину незнакомца. Сами стояли вокруг него. Судфа сказала:

— Приезд твой осветил деревню.

— Свет деревни — ее жители, — ответил, как положено, гость.

Наступило молчание. Судфа понятия не имела, что это за человек. Он также не был знаком ни с одним из деревенских. Весть, которую он принес, невозможно было объявить в подобной обстановке. Тягостно тянулись минуты. Один из соседей пошел приготовить чай у себя дома, принес гостю. Все поняли, что Судфе нечем угостить посетителя. Другой пошел в бакалейную лавку, вернулся с маленькой пачкой сигарет, обнес ею всех присутствующих. Воздух наполнился табачным дымом, запах его отличался от запаха наргиле, которое курил ад-Дабиш.

Судфа стояла у стены, впившись глазами в незнакомца. С того мгновения, как она открыла дверь и увидела собравшуюся у дома толпу, сердце ее колотилось неудержимо, она чувствовала, что приход гостя связан с ад-Дабишем. После первых затяжек один из деревенских набрался смелости поинтересоваться у гостя, откуда он.

— Я из ваших мест, — ответил незнакомец, — из деревни аль-Хавалид, что неподалеку отсюда, за каналом Маркоса. А работаю в Тауфикийе, санитаром в больнице. Семья живет в аль-Хавалид, и я каждый день хожу оттуда в Тауфикийю.

При этих словах сердце Судфы чуть не выпрыгнуло из груди. А в обычных любезностях, которыми присутствующие ответили на признание гостя, прозвучала искренняя симпатия. Ему сказали, что жители аль-Хавалид — лучшие люди в округе. Некоторые утверждали, что где-то уже видели пришельца, только не могут вспомнить, где и когда. Все заволновались, всем пришла в голову одна и та же мысль, но никто ее не высказал. Имя ад-Дабиша вертелось у каждого на кончике языка, но ни один его не произнес. Двор дома, где они сидели, не имел крыши, и с наступлением темноты на небе показались звезды. Незнакомцу пора было возвращаться. А ему необходимо было остаться наедине с Судфой. Он был вынужден сказать об этом присутствующим, попросив у них извинения.

— Пожалуйста, ты не чужой, — ответили ему.

Судфа стояла объятая страхом. Оставив детей во дворе, вошла в комнату. Незнакомец остановился на пороге, ждал, пока она зажжет лампу. Собравшиеся во дворе начали понемногу расходиться. Судфа поставила лампу на печь, обернулась к гостю, в нерешительности задержавшемуся на пороге, не знавшему, что сказать и с чего начать. Он опустил глаза, постучал тростью по башмакам, поднял глаза на Судфу, спросил:

— Ты, конечно, жена ад-Дабиша?

Судфа в смятении кивнула головой. Чего тут спрашивать! Он знал об этом, когда пришел в дом.

— И дети его, — сказала она отчетливым, ясным голосом.

Взглянув на потолок, незнакомец медленно и тихо заговорил:

— Послушай, дочка, я пришел сослужить тебе службу перед лицом Аллаха. Если хоть один человек узнает, что я это сделал, я лишусь работы, а может, и жизни. Поэтому я не назову свое имя. Про деревню я сказал людям неправду. Я не из аль-Хавалид, а из Бухейры. И все это дело — дело совести.

Судфа затаила дыхание, сердце в груди почти остановилось, во рту пересохло, у корней волос выступили капельки пота.

— Что случилось?

В словах ее сквозила такая тоска, словно она прощалась с жизнью и с детьми. Соседи, оставшиеся во дворе, вздрогнули от звука ее голоса. Ни один из них не мог потом описать всю степень ужаса, который вселил в них этот голос. Они поспешили в комнату и застали там Судфу, вцепившуюся в ворот галабеи незнакомца. На мгновение все растерялись, потом кинулись высвобождать гостя из рук Судфы. Дети громко заплакали, вторя матери. Оставаться в доме было невозможно. Вышедшие на улицу встретили у двери Гульбана. Привели его, представили гостю как самого близкого друга ад-Дабиша. Гульбан пригласил гостя к себе в дом, но тот отказался, сославшись на позднее время и на долгий путь. Тогда Гульбан предложил проводить его до шоссе. По дороге незнакомец просто и коротко, без всяких околичностей рассказал ему о смерти ад-Дабиша. Рассказывая, почувствовал, что Гульбану уже все известно. Добавил, что хотел поговорить с Судфой, но она набросилась на него, крича, что от него пахнет кровью ад-Дабиша, она, мол, хорошо знает запах его крови. Спасибо, люди выручили. На шоссе незнакомец не стал дожидаться попутной машины, ночью они ходят редко. Пошел пешком. Гульбан предложил проводить его до Тауфикийи и пытался узнать его имя — вдруг понадобится. Но незнакомец имя назвать отказался, сказал, что это может ему повредить, провожать себя не позволил и, оставив Гульбана, зашагал прочь.

Гульбан вернулся в деревню, ощущая в душе страшную пустоту. Ему ничего не хотелось. Он еще не ужинал и не получил поденную плату за завтрашний день, не был в мечети, не заходил в бакалейную лавку. Проводив гостя, он было ускорил шаг в надежде успеть управиться с делами, но ему стало не по себе, и он побрел, еле передвигая ноги, как пьяный. Потом надумал пойти к приятелю, такому же молодому парню, как он, рассказать о смерти ад-Дабиша, посоветоваться о том, как быть. В деревне такой разговор вести было опасно. Поэтому Гульбан с приятелем не раз прошли расстояние, отделяющее ад-Дахрийю от «зеленой дороги», уподобившись тем самым влюбленным или ад-дахрийским богачам, которые совершают на закате моцион, дабы разогнать кровь, застоявшуюся от ничегонеделания. Они шли бок о бок, взявшись за руки. Глухим, сдавленным голосом Гульбан пересказывал услышанное от незнакомца.

«В ночь с воскресенья на понедельник я дежурил в приемном покое больницы. Вскоре после полуночи к нам привезли странного пациента: солдат из полицейского участка внес на спине молодого крестьянина. Я помог ему уложить больного на кровать. Солдат прошептал на ухо дежурному врачу несколько слов. Доктор кивнул головой в знак того, что он все понял или что все сделает, — Аллах его знает. Я взял, как обычно, перо, попросил у солдата документы больного, чтобы записать данные в книгу приема. Но доктор велел мне ничего не записывать. Солдат торопился уйти, потому что в участке, по его словам, никого не оставалось. Доктор занялся больным и, осмотрев его, сказал: «Он сильно избит, не выживет».

Потом попросил дать ему лист бумаги без штампа больницы, быстро и сердито написал отчет. Я не спрашивал его о положении пациента — ведь я мало понимаю в медицине. Но думаю, его можно было спасти. Правда, в больнице нет дежурного хирурга, но вызвать хирурга из дома не составляло труда. Очевидно, этого не сделали из-за того, что больной поступил в больницу не обычным путем. А человек он был сильный, я таких раньше и не видел. У него было множество переломов, он истекал кровью, даже из глаз сочилась кровь. Но за все время, что он провел в приемном покое, он не сказал ни слова, только стонал.

Написанный отчет доктор сунул в карман, хотя по правилам его полагалось подшить в регистрационную книгу. Прежде чем уйти домой, сказал мне, что ему, возможно, потребуется мое свидетельство по поводу этого крестьянина. Когда мы остались одни, ад-Дабиш высказал мне свою единственную просьбу — навестить вас и рассказать все, как было, чтобы судьба его не осталась безвестной. Он несколько раз повторил это слово и делал руками знаки, опасаясь, что я не пойму его как следует. На заре, когда муэдзин вознес к господу призыв о милосердии, умер ад-Дабиш. Я закрыл ему глаза и подвязал челюсть, сложил на груди руки и позвонил по телефону доктору. Доктор приказал тихонько, чтобы никто не знал, перенести тело в морг и ничего нигде не записывать ни о поступлении, ни о смерти больного. В ответ на высказанные мной опасения он успокоил меня, сказав, что утром сам во всем разберется».

«Значит, умер ад-Дабиш».

«Он перешел в другой мир. Будем молить Аллаха быть к нему милосердным».

«Милосердие нужно только живым. Неужели нельзя было его спасти?»

Незнакомец объяснил, что вся больница жила ожиданием визита президента Никсона. Конечно, они занимались ад-Дабишем, но не так, как следовало. Врач, который его осматривал, уже четыре дня работал, не имея ни минуты отдыха. Кроме того, он терапевт, а не хирург. И вообще, в больнице было чрезвычайное положение.

«Почему чрезвычайное?»

«Из-за визита».

«Разве тауфикийская больница, — удивился Гульбан, — имеет какое-нибудь отношение к визиту президента Никсона?» Незнакомец засмеялся и объяснил, что Гульбан многого не понимает: больнице пришлось освободить несколько палат, выписав из них всех больных, в каком бы состоянии они ни находились. Ведь не исключено, что во время встречи из-за безграничного энтузиазма встречающих, которые будут кричать во все горло и бежать за кортежем, кто-то из гостей может получить повреждения. Два дня назад на этот счет были получены совершенно ясные и недвусмысленные указания. Три больничные машины: «скорой помощи», для перевозки трупов и грузовая, должны быть переданы комиссии по организации встречи. А сестры и санитарки должны влиться в толпу встречающих женщин.

«Значит, если бы врачи оказали ад-Дабишу больше внимания?..» — снова переспросил Гульбан.

«Все судьбы людские в руках Аллаха, — напомнил его собеседник, — значит, ад-Дабишу суждено было умереть».

Но Гульбан не согласился.

«Это еще как сказать!» — воскликнул он.

И снова стал расспрашивать о вещах, которые он недопонял: солдат, принесший ад-Дабиша в больницу, что-то прошептал на ухо врачу. Что он прошептал? Когда ад-Дабиша посадили в камеру в полицейском участке, кто в ней находился? Говорят, что за неделю до визита были арестованы все общественно опасные элементы. Где их содержат? Повреждения, которые были нанесены ад-Дабишу и повлекли за собой его смерть, не случились сами собой. Кто их нанес?

«Я сказал все, что знал».

Так и осталось неясным, когда был убит ад-Дабиш. Начальник участка в это время сладко спал у себя дома и видел во сне визит президента Никсона в Египет. В больнице и ночью продолжали готовиться к визиту. Как раз в тот момент, когда ад-Дабиш навеки закрыл глаза, на железнодорожной станции вешали плакат, на белом поле зелеными буквами (зеленый — господствующий цвет в египетской деревне) — надпись: «Привет борцу за мир во всем мире, другу египтян!» Комнатка портнихи с заднего фасада больничного здания освещена, здесь шьются новые платья для сестер и санитарок. Они наденут их в момент проезда кортежа, а потом платья сдадут на склад, где они будут храниться для других подобных же случаев. В полосе света, выходящего из окна комнаты портнихи, швейцар больницы, сторож и дежурный по моргу еще с вечера покуривают гашиш. Электрик налаживает микрофон на крыше машины «скорой помощи». Через него будут провозглашаться приветствия по-английски и по-арабски. Еще не решено, кто из врачей будет вещать по-английски, и борьба между претендентами разгорается с каждым днем. Последнее их требование: предоставить каждому возможность приветствовать гостя в течение одной минуты. Хаджи Абд аль-Фаттах Абдалла, купец, внезапно разбогатевший за последние четыре года, этой ночью раскладывал на кучки денежные банкноты и думал о расширении своей торговли. Для него предстоящий визит — золотой случай. Мать молодого солдата, не вернувшегося с войны и числившегося «пропавшим без вести», днем просила милостыню, но не набрала и нескольких миллимов на ужин, а ночью не могла уснуть, думая свою грустную думу. Прошло больше десяти месяцев с тех пор, как пропал сын. От тоски разболелось у нее сердце. Собрала все, что могла, дала взятку, поместили ее в больницу. Она очень радовалась: по крайней мере, теперь ей были гарантированы кусок хлеба и крыша над головой. А вчера на листке, что висит в ногах ее больничной кровати, врач написал: выписать. Она заплакала. Врач объяснил ей, что, конечно, она еще не здорова и ей бы не следовало покидать больницу, но они получили указание освободить сроком на неделю несколько палат, учитывая особые обстоятельства. «А через неделю?» — «Через неделю придешь, мы тебя осмотрим… Там будет видно».

Чутьем она поняла, что второй раз ей в больницу уже не попасть. На взятку она никогда не наберет денег.

В ад-Дахрийе медсестра пришла на виллу врача. Хотя она вошла с заднего входа, ее заметил ночной сторож, но отвернулся, чтобы не смущать женщину. Внутри быстро скинула одежду и приступила к исполнению своей еженощной обязанности, о которой врач говорил:

— Гигиеническая процедура.

В Александрии председатель деревенского совета вышел со своей невестой из кино, где было очень душно из-за поломки кондиционера. Владычица сердца выразила желание поужинать легкими сандвичами, и они уплетали их, прогуливаясь по набережной, вдыхая пронизанный мельчайшими брызгами воздух и любуясь набегающими на берег волнами. Председатель чувствовал себя счастливым, и сердце его рвалось из груди.

Ад-Дабиш умирал, а Судфа, с полными слез глазами, в их ветхой хибаре молила судьбу дать ей силы вынести все, что на нее обрушилось.

Вечером во вторник ад-Дабиша похоронили. Где, никто не знает. Пришел какой-то человек, забрал тело и унес. Так сказал Гульбану незнакомец. И еще сказал, что это не имеет значения, главное то, что они теперь знают, кто истинный убийца.

«Кто же?» — спросил Гульбан.

Незнакомец обвел рукой вокруг, охватив своим жестом и виллу врача, и контору председателя деревенского совета, и двор омды, и дома богачей, и помещение ячейки АСС, и бюро по делам наемных сельскохозяйственных рабочих, и гробницу бывшего паши, приготовленную им себе на случай смерти. Но умирать он, как видно, не собирался. Еще бы, вновь возвращались золотые денечки, жилось привольнее, чем в сороковые годы. Поглядел незнакомец по сторонам, в сторону Этай аль-Баруд, Тауфикийи, Каира, на все, что было вокруг, указала его протянутая рука. Зашагал и растворился в густой темноте деревенской ночи.

В полицейском участке Тауфикийи не было специалиста, которому начальник участка мог бы поручить сбор сведений об ад-Дабише. Не мог он в данном случае обратиться за помощью и в полицейский участок Этай аль-Баруда. После долгого размышления офицер решил, что единственно возможный выход — найти подходящего человека на месте. По совету своих закадычных друзей он остановил выбор на солдате, недавно прибывшем для прохождения службы в участке. Никто в округе его не знал, и он имел вполне приличный гражданский костюм. Производил впечатление человека бывалого и утверждал, что окончил среднюю школу, а в солдаты попал случайно. Он подал документы в полицейскую школу, но не прошел по возрасту. Вызвав солдата к себе в кабинет, офицер положил руку ему на плечо и заявил, что считает его единственным, на кого он может положиться, и хочет дать ему возможность проявить себя. Задание, которое он ему дает, по плечу лишь опытному офицеру, хотя и не содержит ничего сложного: ему надлежит провести дознание об ад-Дабише Араисе. Офицер не стал посвящать подчиненного во все детали, сформулировав лишь два обвинения, предъявленные ад-Дабишу. Солдат с готовностью согласился, сказав, что он самый подходящий человек для этого дела, поскольку в ад-Дахрийе у него есть родственники, — он назвал несколько известных богатых семей из числа бывших феодалов, крупных землевладельцев и торговцев. Офицер подтвердил, что все эти родовитые семьи ему хорошо известны, хотя он и не имел счастья познакомиться с ними лично. От этих почтенных людей можно узнать все, что требуется, об ад-Дабише, начиная с момента его рождения и до нападения на доктора. Богатые люди, как известно, не лгут, поэтому сведения будут абсолютно точными.

Прошел всего один день, и солдат явился к офицеру с довольным видом. Он принес два варианта, — один, как он выразился, ставит на деле точку, а второй обтекает его, как волна камень. Офицер удивился и попросил объяснить ему, что это значит.

— Первый вариант доказывает, что человека по имени ад-Дабиш Араис на свете не было, второй — что ад-Дабиш — опасная личность, смутьян и государственный преступник.

Офицеру показалось, что солдат шутит с ним и тем самым позволяет себе недопустимую в их отношениях фамильярность.

— Где доказательства? — спросил он строго.

Солдат достал из кармана два варианта доклада, к каждому из них было подколото множество бумаг. С первого взгляда офицер определил, что бумаги написаны не рукой солдата — почерк был слишком красив, а бумага — слишком хорошего сорта, листки из блокнота-календаря за 1974 год западногерманского производства. Вопрос офицера о том, сам ли он писал доклады, заставил солдата покраснеть. Доклады написаны, сказал он, под его диктовку сыном владельца хутора аль-Бахрийя, добровольно вызвавшимся помочь ему в этом патриотическом деле. А бумага принадлежит его дяде.

К настоящему докладу прилагаются официальные свидетельства, подтверждающие, что человека по имени ад-Дабиш Араис вообще не существовало. Посему продолжение следствия теряет всякий смысл. Никогда не было выдано свидетельства о рождении человека с таким именем, как не было выдано и свидетельства о его смерти. Трудно предположить, чтобы соответствующие компетентные органы могли вступить между собой в сговор в данном вопросе. Сколь ни невероятным это может кое-кому показаться, но вся история с ад-Дабишем не что иное, как хитроумная выдумка, направленная на то, чтобы отвлечь внимание правительства и местных властей от выполнения своего патриотического долга в момент, когда страна особенно в этом нуждается. Имеются ли хоть какие-нибудь доказательства существования ад-Дабиша? Осталась ли его фотография? Если он сбежал, то почему? Разве есть какие-либо причины, могущие побудить египтянина к бегству? Если же он мертв, то где захоронено тело? И было ли выдано официальное разрешение на погребение? Остается проблема жены и детей. Они действительно существуют и известны всем. Но никакой проблемы здесь нет, дело это весьма обычное в египетской деревне. Судфа — жена. Но чья? Никто этого не знает. Почтенные люди утверждают, что ее настоящий муж умер несколько лет назад. А когда произошла история с ад-Дабишем, кое-кто решил поживиться и извлечь для себя немалую выгоду. С этой целью Судфе и подсказали выдать себя за жену ад-Дабиша. Никакими документами, подтверждающими их брак, она не владеет. У нее нет даже свадебной фотографии, какие имеются обычно у всех порядочных людей, желающих увековечить минуты своего счастья. Ни один человек в ад-Дахрийе не помнит свадебного торжества, которое устраивалось бы для кого-то по имени ад-Дабиш. Известно, что свадьба и похороны членов уважаемых семей надолго остаются в памяти односельчан, служат своего рода вехами в истории деревни. Но помнит ли кто-нибудь о связанном с именем ад-Дабиша приезде из города труппы музыкантов, о продолжавшемся всю ночь веселье? Равно никто не помнит и о рождении тех, кого называют его детьми. И сам собой возникает простой вопрос: а был ли такой ад-Дабиш в ад-Дахрийе в течение последних двадцати лет? Кто видел, чтобы он отдавал свой голос на выборах? Ходил к школьному инспектору с просьбой освободить его детей от обязательного посещения школы ввиду отсутствия у него возможности нести связанные с этим расходы? Кто видел его хоть раз на базаре или на празднике в окружении детей, одетых в новое нарядное платье? Кто видел, чтобы хоть один из почтенных людей деревни входил в его дом? Поддерживал ли он какие-нибудь отношения с официальными органами? Получал ли когда-нибудь письмо по почте? Приносили ли ему из Тауфикийи телеграмму с радостным или печальным известием? Где портной, который ему шил? Цирюльник, который брил его и стриг волосы его детям? Бакалейщик и мясник, у которых он пользовался кредитом? Наконец, такой важный вопрос, как дом. Земля, на которой стоит дом, не является собственностью лица по имени ад-Дабиш. Нет и документов, которые подтверждали бы принадлежность ад-Дабишу или еще кому-то самого дома. В таком случае местные власти обязаны разобраться с вопросом, и если никто не подтвердит свои права на дом и на землю, они должны перейти в собственность государства, представителем которого является деревенский совет.

Мы проверили также все документы сельскохозяйственного кооператива, списки наемных сельскохозяйственных рабочих, но не обнаружили в них имени ад-Дабиш. Все это снова возвращает нас к вопросу: а существовал ли ад-Дабиш? Или взять его имя. Ад-Дабиш — производное от «дабш», а дабш[23] — это камень, из которого мамлюки строили свои дома. Поскольку из истории известно, что после резни в цитадели[24] мамлюков в Египте не осталось, то и камень вышел из употребления, а вместе с ним и имя. Все это свидетельствует о том, что ад-Дабиш не существовал. Любой, кто усомнится в сделанном мною выводе, может — наша новая жизнь дает ему такое право — обратиться в следственные органы и предъявить им доказательства существования человека по имени ад-Дабиш Араис. Но я утверждаю, что такого человека не было ни в ад-Дахрийе, ни в Бухейре, ни в дельте Нила, короче говоря, во всем Египте, равно как и на всем земном шаре.

П р и м е ч а н и е. Тот, кто станет утверждать, что легенда об ад-Дабише истинная правда, обязан предъявить доказательства в виде документов, фотографий и фонозаписей, а не ограничиваться словесными утверждениями.

1) Бюро регистрации актов гражданского состояния в Этай аль-Баруде провинции Бухейра свидетельствует о том, что им не выдавалось удостоверение личности или семейное удостоверение на имя ад-Дабиша Араиса. Военно-призывной пункт подтверждает, что он не имел никаких дел с гражданином по имени ад-Дабиш Араис: не призывал его в армию, не давал ему отсрочки или освобождения, не заносил в списки резервистов. Паспортно-эмиграционное управление провинции подтверждает, что лицо по имени ад-Дабиш Араис никогда не подавало заявления с просьбой о выдаче паспорта.

2) Проверкой книги регистрации рождений деревни ад-Дахрийя установлено:

За всю историю ад-Дахрийи в графы регистрации на букву «алиф» не было внесено человека по имени ад-Дабиш. Не обнаружено также регистрационной записи о рождении ребенка с именем Араис ад-Дабиш Араис.

В графах регистрации на букву «нун» числится много девочек, носящих имя Нурситту, но нет ни одной Нурситту ад-Дабиш, а на букву «гайн» нет мальчика по имени Габаши ад-Дабиш Араис.

Женское имя Судфа также не обнаружено. Был сделан официальный запрос маазуну[25] о том, заключал ли он брак между мужчиной по имени ад-Дабиш Араис и женщиной по имени Судфа. Маазун засвидетельствовал, что такого брака он не заключал, и поклялся перед лицом мечети, что Судфа — имя не египетское, и называть им женщину не разрешается. А присвоение мужчине имени ад-Дабиш — это богохульство, ибо человек — творение Аллаха, а дабш — сорт камня. Как же можно называть подобным именем живое существо!

В результате упорных — розысков, проведенных во имя служения справедливости; на основании бесед со многими людьми, выразившими полную готовность явиться к господину офицеру и подтвердить все ими сказанное; в сотрудничестве с ответственными лицами, в числе которых председатель деревенского совета, врач, заведующий бюро по делам наемных сельскохозяйственных рабочих, инспектор школы, омда, председатель конфликтной комиссии АСС, собиравшимися пять раз для согласования многих вопросов, в первую очередь вопроса о политическом аспекте деятельности ад-Дабиша, установлено следующее.

Материальное положение. Ад-Дабиш получал большие доходы. Из-за нехватки рабочих рук в египетской деревне — многие уехали в город, другие ушли в армию, не годные к строевой службе заняты в вооруженных силах в качестве вольнонаемных — поденная плата возросла с десяти пиастров до фунта. Раньше ад-Дабиш работал в поле от восхода до заката. Потом наемным рабочим были установлены определенные часы работы, точно государственным служащим. Раньше девяти ад-Дабиша в поле не увидишь, и участки работы он выбирал поближе к дороге, чтобы спрашивать у прохожих время. В два часа дня уже заявляет, что пора отдохнуть, и до четырех прохлаждается. А в шесть часов вечера рабочий день кончается. Если так будет продолжаться и дальше, интересы государства могут серьезно пострадать. Трудно даже вообразить, какие требования начнут выставлять ад-Дабиш и его приятели. Не исключено, что потребуют пятичасовой чай на английский манер. Следовательно, деньги буквально текли в руки ад-Дабиша. Его часто видели у бакалейщика, мясника, портного, торговца тканями, словом, в таких местах, где подобные ему бывают редко. Он совершал также поездки в Этай аль-Баруд, Кяфр аз-Зайят и Даманхур. Иногда отсутствовал по два дня. К нему также приезжали гости из города, жили сутками, вели тихими голосами какие-то разговоры. На вопросы о том, кто эти незнакомые гости, он отвечал, что это родственники по материнской линии. По мере приближения визита высокого гостя посещения участились; если раньше они имели место приблизительно раз в два месяца, то теперь «родственники» появлялись каждые две недели. Говорят — правда ли это, Аллах знает, — что ад-Дабишу привозили деньги, которые он распределял между своими коллегами — сельскохозяйственными рабочими. Некоторые даже утверждают, что он ездил в Джанаклис и в провинцию ат-Тахрир, где встречался с наемными рабочими из числа жителей ад-Дахрийи, причем делал это с великими предосторожностями. Чтобы не привлекать к себе внимания, денег не тратил и продолжал работать на полях других как ни в чем не бывало. А когда была получена американская помощь, специально предпринял свою акцию с целью настроить людей против визита президента Никсона. Но какие бы антипатриотические поступки он ни совершал, встреча президента пройдет на самом высоком уровне. Все состоятельные люди в деревне, родовитые семьи, крупные землевладельцы — а они люди образованные, многие учились за границей — хорошо понимают, в чем заключаются интересы страны. Что же до ад-Дабиша и ему подобных полулюдей, то они понимают лишь прямую материальную выгоду. Здесь следует остановиться на главном событии — нападении ад-Дабиша на врача, который был занят распределением даров дружеского американского народа героическому египетскому народу. Нападение на врача, да еще в такой ответственный момент — факт далеко не случайный и должен рассматриваться как покушение на политику государства, на его суверенитет, на самые высшие национальные ценности. Это нападение отражает настроения, распространившиеся среди части жителей ад-Дахрийи накануне визита американского гостя: визит вызывает недовольство и даже протесты. В оправдание своей позиции недовольные приводят тысячи доводов, начиная от национальных интересов и кончая идеологическими разногласиями, и пытаются бередить старые, давно затянувшиеся раны, вспоминая погибших в четырех войнах и указывая на безруких, безногих и безглазых инвалидов, бродящих по улицам ад-Дахрийи. При этом все время напоминают, что именно Америка снабжала Израиль оружием. Мы, конечно, знаем их побуждения и цели — их позиция целиком и полностью враждебна Египту. Она на руку лишь тем, кто стоит за их спиной. Мы не исключаем возможности того, что сельскохозяйственный рабочий выполнял чье-то задание и его нападение на господина врача есть попытка скомпрометировать американскую помощь и визит, тем более что произошло оно за сорок восемь часов до проезда президентского кортежа и моментально стало известно всей деревне. Трудно предположить, чтобы ад-Дабиш действовал в одиночку. Наверняка существует организация, которая подготовила и финансировала мероприятие. Иначе как бы осмелился сельскохозяйственный рабочий поднять руку на врача, совершить поступок, не имеющий прецедента в истории египетской деревни. Врач — государственный чиновник, человек особой категории. В глазах крестьян он единственный, кто может спасти от болезни, принести исцеление. Тем самым он уподобляется существу высшего порядка и получает право на уважение, граничащее с богопочитанием. Это доказывается хотя бы тем, что ни один человек в деревне не называет его словом «доктор», обращаясь к нему, все говорят «господин» или «бей». Да и сам замысел операции вряд ли мог прийти в голову простому сельскохозяйственному рабочему. В этом месте врач потребовал вставить следующую научную фразу: «Уровень мышления крестьянина не позволяет ему оперировать отвлеченными понятиями, он способен постичь лишь вещи, имеющие конкретный материальный смысл. Идея имитации живота с целью получения помощи могла принадлежать лишь человеку, не являющемуся жителем деревни».

Ясно, что за всем этим стоят какие-то тайные силы. Мы подчеркиваем это, заботясь об интересах страны и считая своим долгом правильно сориентировать ответственных лиц в отношении принятия должных мер, а именно — примерного наказания сельскохозяйственного рабочего. Этого требуют интересы дорогой родины, переживающей сложный момент своей истории.

О б щ и е  з а м е ч а н и я.

Египетский гражданин ад-Дабиш Араис уклоняется от военной службы и не признает официальные правительственные органы, несмотря на то, что проживает на земле Египта с момента своего рождения. Он не зарегистрировал рождение ни одного из своих троих детей. Не получил ни удостоверение личности, ни семейное удостоверение. Не имеет ни карточки избирателя, ни билета члена Арабского социалистического союза — единственной политической организации в стране. Не является владельцем продуктовой карточки, что свидетельствует о его материальной обеспеченности. Продукты стремятся получить лишь те, кто в них действительно нуждается. И в то время как даже зажиточные люди заинтересованы в получении продовольственных карточек, ад-Дабиш, как мы видим, пренебрегает ими. В ад-Дахрийе существуют официальные списки сезонных рабочих. Однако ад-Дабиш отказался от того, чтобы его имя было внесено в списки. Заведующему бюро по делам наемных сельскохозяйственных рабочих, который уговаривал ад-Дабиша зарегистрироваться, с тем чтобы бюро защищало его права, он ответил, что бюро только грабит сезонных рабочих.

Ад-Дабиш не молится. Редко посещает мечеть. А в те редкие разы, что его видели молящимся, он был похож на пьяного, который бессмысленно, без души, повторяет слово божье. Он курит на похоронах во время чтения Корана, нарушая тем самым установления ислама. А когда родину постигают беды и суровые испытания, не высказывает, как другие, честные, граждане, никаких чувств, не печалится и не горюет. Поддерживает дружеские отношения только с такими же, как он, поденными и сезонными рабочими. К уважаемым в деревне людям относится враждебно. Если с кем-либо из них случается несчастье, не скрывает своего злорадства. Курит наргиле — а это непомерная претензия для такого, как он.

За самое меньшее из перечисленных преступлений он заслуживает пожизненных каторжных работ, если не смертной казни. Как может коренной египтянин уклоняться от призыва в армию в то время, когда Египет при жизни одного поколения пережил четыре войны! Как может рядовой гражданин, ничего не смыслящий в серьезных делах, высказывать недовольство политикой государства! Как смеет получеловек поднимать руку на человека в полном смысле этого слова!

Офицер завершил следствие во вторник, в полдень. Но прежде, чем принять решение по делу, хотел посоветоваться с председателем деревенского совета и врачом и с этой целью пригласил друзей на маленькое деловое совещание. Оно состоялось на балконе виллы врача. Настроение у всех было хорошее, друзья улыбались друг другу. Председатель заметил, что нет худа без добра, раньше они опасались, что смерть этого парня повлечет за собой крупные неприятности, каждый боялся за свое место, за будущее. Но благодаря умелым действиям господина офицера все окончилось благополучно и еще более укрепило их дружбу, редкую в наше время между людьми. Дружба поможет им выжить в этом аду, именуемом деревней, куда забросили их безденежье, отсутствие влиятельных знакомых и жен из состоятельных семейств.

Счастливое настроение навело доктора на мысль превратить деловое совещание в дружеский обед и доставить тем самым маленькое, невинное удовольствие двум людям, которые были ему дороже братьев. Офицер стал было отказываться, ссылаясь на отсутствие времени, председатель напомнил о расписании поездов в Александрию, но врач настаивал на своем приглашении. И вот машина «скорой помощи» двинулась в Даманхур и вернулась, груженная бутылками пива и вина и толстым куском льда, а сверх того шофер привез каких-то необыкновенных, ранее никем не виданных в ад-Дахрийе сигарет. Из дома, где проживала семья, мечтавшая породниться с врачом, явилась служанка с огромным старинным медным блюдом, накрытым белой салфеткой. Из-под салфетки виднелись тарелки и миски, а также торчали две огромные ноги, по поводу которых между деревенскими жителями, сидевшими на скамьях у домов, разгорелись настоящие прения. Одни утверждали, что ноги принадлежат огромной курице, другие клялись, что это индюк, а кто-то поклялся священным Кораном, что ноги не иначе, как гусиные. Нашелся и такой, кто заверял, что ноги принадлежат маленькому барашку и что он сам видел утром, как мясник резал его, а потом жарил в жаровне, на тихом огне.

Повеяло свежим дыханием вечера. Но это не остудило разгоряченного воображения трех друзей, мысли и сердца которых были далеко от ад-Дахрийи. Прошел вечер, приближалась полночь, а они все говорили. О политике и деньгах, о мечтах юности. Полицейский уже давно сделался начальником службы государственной безопасности, врач — министром здравоохранения, а самый скромный, председатель деревенского совета, удовлетворился постом губернатора Александрии. Говорили громко, смеялись. Возле виллы на земле сидели сторож, солдат и санитар, ожидая, когда господа их начальники отобедают и завершат свой трудовой день. Удивлялись громкому хохоту, рисовали в своем воображении картины остатков обеда, недопитые бутылки вина и пива. Наконец офицер прокашлялся и напомнил закадычным друзьям, что самая важная тема, которую они еще не обсудили, это история с ад-Дабишем Араисом. По результатам следствия, сказал офицер, должно быть принято какое-то решение. Ситуация весьма щекотливая. Перед нами только два выхода: либо признать, что ад-Дабиш существовал; в этом случае обвинению будет дан ход. Легко подтвердить, что ад-Дабиш был связан с какой-то группой или организацией, занимающейся антигосударственной деятельностью. Если мы изберем этот план, который для краткости назовем ДС — Дабиш существует, — то необходимо подготовить свидетелей, документы и доказательства. Следствие будет продолжено, и дело не закроют, пока ад-Дабиш не будет арестован. Поскольку мы знаем, что этого не произойдет, значит, дело никогда не будет закрыто. А это опасно. Если меня в скором времени переведут на другое место, скажем, после успешной встречи американского президента, как мне намекали в вышестоящих инстанциях, то начальником участка станет другой офицер, который, возможно, примется ворошить старые дела и, чего доброго, потребует проведения нового следствия. Тогда все может открыться, и мы рискуем влипнуть в историю с политической окраской. Единственный выход, следовательно, принять второй план — ДН, базирующийся на том, что ад-Дабиш никогда не существовал.

— Мыслимо ли это?! — воскликнул председатель, у которого при последних словах офицера подкосились ноги и кровь отхлынула от лица.

— Мыслимо, и даже очень.

— А люди?

Офицер рассмеялся, засовывая при этом в рот огромный кусок индюшачьей ноги и запивая ее пивом.

— Какие люди? Ад-Дабиш родился, чтобы умереть. Он мертв со дня своего рождения. Он мог умереть не в больнице, а дома, какая разница? Мог умереть несколько лет тому назад. Кто в ад-Дахрийе посмеет возразить против этого?

— А его дети?

Офицер чуть не задохнулся от смеха. Сказал, что это чистый анекдот и что малая толика муки, сбереженной доктором при раздаче продуктов, способна заткнуть рты всей деревне. Ведь мы в деревне, а не в Каире. Но это, конечно, не значит, что мы можем преуменьшать степень риска. Следует предусмотреть самые неприятные последствия и продумать до мелочей, как мы должны себя вести в случае, если дело откроется. Кто в вашей деревне революционные элементы?

На сей раз пришла очередь хохотать врачу и председателю. В один голос они воскликнули:

— Ты не в Каире, а в деревне, господин офицер!

— Я спрашиваю, кто у вас революционные элементы? — рассердился офицер.

Врач разъяснил:

— Ты находишься в египетской деревне тысяча девятьсот семьдесят четвертого года. Политическая работа здесь отсутствует, объективное понимание действительности — также. Никаких организаций и объединений не существует, коллективных выступлений не бывает. Общественное сознание равно нулю. Правительство есть правительство, а народ — народ. У двадцати тысяч местных жителей единый лозунг: сказал великий Аллах в своей священной книге, а он — правдивейший из говорящих: повинуйтесь Аллаху, и пророку его, и опекунам вашим. А мы и есть те самые опекуны, о которых говорится в Коране. Да что там, словно ты сам не знаешь, какова сила религиозных чувств крестьянства.

Офицер уточнил, что, говоря о революционных элементах, он имел в виду всех, кто может в будущем навлечь на них какие-либо неприятности.

— Я понял тебя, — вступил в разговор председатель, — ты прав. Но доктор нарисовал истинную картину деревни. Здесь правит деревенский совет, а я его председатель. Секретарь комитета АСС — мой служащий. Он же отвечает за работу бюро по делам наемных сельскохозяйственных рабочих и хочет лишь одного — чтобы его не трогали. У него дети учатся, кто в школе, кто в университете, в городе. Здесь-то, слава Аллаху, самая высшая школа — подготовительная. У нуворишей и новых феодалов девиз один: давай, давай! Мелкие и безземельные крестьяне, сельскохозяйственные рабочие живут трудно. Но каждый решает свои проблемы в одиночку. Устают они до смерти.

— Не забывай, — предостерег врач, — есть еще этот парень из нашей деревни, который пишет романы и работает в журнале, как, бишь, его зовут?..

— Зовут его Юсуф аль-Куайид, — ответил председатель. — Крестьянин из безземельных. Думаю, он не опасен. В деревне бывает редко, наезжает туристом, в очках, в костюме, строит из себя эфенди. И потом, что он может сделать? Даже, если б был редактором газеты. Писать о смерти ад-Дабиша — значит касаться темы визита Никсона, а это не понравится никому в Каире. На это не осмелится ни один писатель, ни большой, ни маленький. Кроме того, его отец работает у меня в совете. Требовал, чтобы помощь была распределена между семьями мобилизованных в армию. Он в нашей власти.

Подумав немного, доктор принес бумагу и перо, стал записывать имена тех, кто посвящен во все обстоятельства истории ад-Дабиша: председатель деревенского совета, офицер, врач, шофер машины «скорой помощи», посыльный деревенского совета, дежурный солдат в полицейском участке, дежурный врач в больнице Тауфикийи, санитар, шофер машины, которая перевозила тело, могильщик. Из всех этих ни один не проговорится по той простой причине, что сам замешан в преступлении и, проговорившись, первым будет отвечать.

Председатель потребовал, чтобы его имя было исключено из списка участников. Он лишь выполнял свой долг как председатель и роль его ограничилась тем, что он отправил посыльного в Тауфикийю.

— Потом, ведь вероятнее всего парня избили в участке.

Офицер подскочил с места, заявив, что он, уходя из участка, оставил сельскохозяйственного рабочего целым и невредимым, как золотая монета, а что с ним случилось ночью, не знает. Тут вмешался доктор, сказав, что как специалист он считает решающим моментом в деле медицинское заключение о смерти ад-Дабиша. Офицер поспешил сообщить, что заключение составлено не было. На что врач возразил, что, к сожалению, должен опровергнуть слова друга: заключение есть и в нем сказано, что сельскохозяйственный рабочий подвергся сильному избиению, что и стало причиной смерти. В заключение упомянуто также, что у рабочего был перелом позвоночника и лопнул правый глаз. Найти это заключение нетрудно: у него лично имеется один экземпляр. Конечно, заявил он, господин офицер в этой истории не повинен. Очевидно, это дело рук дежурного полицейского, возможно, между заключенным и охранником ночью произошла ссора.

— Кто может гарантировать молчание полицейского, если все дело незаконное? — спросил офицер.

Председатель совета никак не мог справиться со своими нервами. Он ухватился за край стола, чтобы скрыть дрожь в руках. Когда врач и офицер замолчали, еле слышным голосом произнес:

— Феллахи, эти полулюди, которых вы так не любите, придумали пословицу: не видели, как они воровали, но видели, как делили добычу. Не будем же уподобляться тем, о ком идет речь в пословице. Враг у нас один, и опасность всем грозит одна, мы должны быть заодно, другого выхода у нас нет. Так ни к чему ссориться. Все остальные должны молчать. Надеюсь, господин офицер найдет средство заткнуть любой рот угрозой, либо штрафом, либо арестом на крайний случай.

Друзья успокоились. Подняли рюмки, чокнулись.

— За здоровье…

Остановились, ища имя, и, не сговариваясь, разом воскликнули:

— Живого покойника ад-Дабиша Араиса.

И пьяными голосами затянули песню.

— Итак, решено, осуществляем план ДН — никакого ад-Дабиша на свете не было. Все случившееся — кошмарный сон или один из анекдотов Гохи[26], страшная сказка, которую рассказывают долгим зимним вечером. — Это сказал офицер.

Но следующее же мгновение снова чуть не расстроило достигнутое согласие. Председатель задал вопрос о судьбе следствия. Офицер со смехом ответил, что наложит на него резолюцию о прекращении дела по причине отсутствия лица, носящего имя ад-Дабиш Араис, и укажет, что дело было начато по ложному доносу, виновные в коем должны понести наказание. Дело будет сдано в архив. Врач воспротивился, сказав, что хранить дело опасно, его следует уничтожить. Тут запротестовал офицер, сославшись на то, что, если когда-нибудь дело откроется, эти бумаги будут единственным доказательством их невиновности. Снова разгорелся спор. Но решение было найдено неожиданно быстро: договорились хранить дело в личном сейфе председателя деревенского совета до тех пор, пока он останется председателем.

Прощание было трогательным. Все упились. Тем не менее офицер твердо помнил, что ему надлежит вернуться в Тауфикийю, чтобы не опоздать к проезду американского президента, а председатель не мог и дня прожить вдали от владычицы своего сердца, поскольку хорошо усвоил пословицу: с глаз долой, из сердца вон. Постоянно находиться рядом с объектом любви так же необходимо, как необходимо ежедневно поливать посаженное дерево. Они прощались, стоя перед виллой, и каждый ощущал себя счастливым от того, что им удалось выпутаться из этой проклятой истории. Им хотелось петь и танцевать. Они искренне обнимали друг друга, и до сторожа, солдата и санитара донеслись звуки смачных поцелуев. В момент расставания друзей появился посыльный деревенского совета, подошел к председателю, шепнул ему на ухо несколько слов. Тот сделал ему знак обождать, пока уйдут офицер и врач. Офицер уселся в «виллис», поднял руку с фуражкой, помахал ею друзьям. Врач направился в деревню, к дому своих будущих родственников, чтобы лично поблагодарить их за присланный обед и договориться окончательно о сумме, которую они согласны потратить на оборудование врачебного кабинета. Он полностью отдавал себе отчет в том, что никогда не станет зятем этих людей, и бормотал под нос:

— Нужда — мать всех открытий.

Председатель совета не поехал сразу, как он намеревался, в Александрию, его задержал странный полуночный гость. Он было хотел взять его с собой, чтобы в дороге, в машине, поговорить — у них было бы больше часа времени. Но спохватился, что шофер непременно все услышит, и отказался от этого намерения. Распорядился, чтобы открыли зал заседаний, находившийся рядом с его кабинетом, и принесли бы крепкого, до черноты, чаю. Оглянулся на стоявшего рядом с ним человека, в облике которого сочетались черты горожанина и сельского жителя. На голове такия, обмотанная шелковой повязкой, костюм военного образца, а под мундиром — деревенская жилетка. Председатель прошел в зал, усадил гостя напротив себя. В стекле, которое покрывало большой стол для заседаний, отразились две фигуры.

Ночное совещание было окружено строжайшей тайной — знал о нем лишь посыльный совета. А ночной гость был человеком, готовым, как он сам себя рекомендовал, оказать любые, даже самые опасные услуги вплоть до дачи взятки машинисту поезда, на котором будет следовать американский президент, чтобы тот остановил состав в Тауфикийе на три минуты.

— Не будете ли вы добры вначале назвать себя?

Гость ответил решительным отказом, с опаской оглядываясь по сторонам. Председатель заверил его в полной секретности их встречи. Понизив голос до шепота, незнакомец объяснил, что дело гораздо сложнее, чем можно себе представить, и что он хотел бы сохранить инкогнито и не называть ни исполнителей, ни лицо, которому будет передана сумма. После успеха операции он явится к председателю, который уже займет к тому времени новый высокий пост, и тогда сообщит свое имя. Пароль, которым он через привратника оповестит о своем приходе: «Я полуночный гость».

Председатель уверился в том, что дело поставлено на серьезную ногу, а слова незнакомца о будущем высоком посте просто осчастливили его. Гость взглянул на часы, сказал, что должен идти.

— Сколько же требуется?

— Задаток — сто фунтов. Без всякой расписки, чтобы не было никаких улик.

— А вся сумма?

— Это ведомо лишь Аллаху. Сумма точно не установлена, она будет зависеть от того, что за пост вы получите. Может быть, тысяча фунтов, а может, и все пять.

Незнакомец встал и сказал, что покинет деревню в семь часов утра. Если председатель согласен на его условия, он должен оставить требуемую сумму у рассыльного совета. Перед уходом он зайдет за деньгами, остальное — его дело. Председатель пожал незнакомцу руку и задержал его немного, попросив объяснить, каким образом остановка поезда будет способствовать осуществлению его надежд.

— Но это же понятно. Остановка поезда — золотой шанс. Вы поздороваетесь с гостями, преподнесете им подарок. Все сопровождающие визитеров лица запомнят вас как человека, поднесшего подарок иностранному гостю. После этого все пойдет как по маслу. Не забывайте, что это подарок самому важному лицу в мире. Местные власти сразу станут относиться к вам совершенно иначе: вы вырастете в их глазах. А чтобы добиться остального, вам придется действовать тонко и с умом, создавать впечатление, что вы обладаете связями на самом высшем уровне.

— Подарок от председателя совета деревни ад-Дахрийя провинции Бухейра самому важному и значительному человеку в мире! — воскликнул про себя председатель и распрощался с гостем. Необходимо было приготовить требуемую сумму и подумать о подарке, который, естественно, должен представлять собой нечто из ряда вон выходящее. Прежде чем председатель покинул зал заседаний, посыльный принес ему срочные бумаги, которые секретарь совета приготовил еще днем. Председатель пробегал их глазами и подписывал. Первая бумага была административным решением о том, что среда 13 июня 1974 года будет нерабочим днем во всех учреждениях, подведомственных деревенскому совету. Безо всякого на то основания в документе утверждалось, что служащие этих учреждений потребовали освободить их в этот день от работы и отказались от оплаты, с тем чтобы выполнить свой национальный долг, приняв участие во встрече высокого американского гостя. Остальные документы касались ассигнований различных сумм Фондом развития сельского общества на организацию встречи. Проезд президентского кортежа в среду 13 июня был главным событием*.

* Сейчас я расскажу нечто такое, от чего председателю придется краснеть. Возможно, он тем или иным образом отыграется на моей семье, но рассказать все же следует. Это касается ночного гостя. Он явился утром в назначенный час и получил задаток в казенном конверте со штампом деревенского совета, его адресом и телефоном. Осторожный незнакомец пришел в ярость, порвал конверт в клочья, пересчитал деньги и исчез. Но далее случилось то, что привело председателя в состояние прострации. В восемь часов утра в среду в административном центре провинции Бухейра состоялось расширенное заседание с участием председателей советов всех деревень и городов, через которые проследует президентский поезд. Перед началом заседания все собравшиеся вели себя странно, каждый держался так, словно скрывал какую-то тайну, и поглядывал на остальных с некоторым высокомерием. Но нашлись такие, кто не удержался и поделился с коллегами своей тайной. К их числу принадлежал и председатель совета ад-Дахрийи. Он отозвал в угол одного приятеля и рассказал ему на ухо историю полуночного гостя. Каково же было его изумление, когда выяснилось, что приятель только что собирался рассказать то же самое о себе. После шептаний в углах все начали всплескивать руками и качать головами. От изумления глаза полезли на лоб. Господа председатели советов городов и деревень обнаружили, что полуночный гость посетил каждого из них и всем обещал пост не нитке губернаторского. Каждого он заверял, что именно в его городе или деревне, и больше нигде, остановит президентский поезд. Совпадали и приметы незнакомца. Все чувствовали себя героями глупого анекдота, не знали, плакать им или смеяться. Но самое удивительное, что, возвратясь в свою деревню или город, каждый почему-то вновь поверил, что полуночный гость сдержит обещание, данное именно ему, и в душах у всех вновь затеплилась надежда.

В нашей деревне существует пословица: если конец лучше начала, то и горевать не о чем. Но поговорка, как видно, далека от жизни. Начало было горьким. Упорно и настойчиво ждали люди, что конец окажется слаще меда. Но конец так и не наступил. Мне представлялось, что, когда пишешь о каком-то событии по горячим следам, очень просто увидеть, в чем каждая из сторон неправа, хотя каждый считает себя правым и утверждает, что поступить так, а не иначе его вынудили обстоятельства. Начав же писать об убийстве ад-Дабиша, я убедился, что здесь все не так и нельзя делить вину между обеими сторонами: есть сторона виновная и сторона страдающая.

Уехал офицер. Благополучно проследовал президентский поезд. В деревне много смеялись над председателем совета, который, как утверждали, чудом избег смерти. Когда поезд подошел к станции и замедлил скорость, председатель вообразил, что он останавливается. Подошел к самому краю перрона и чуть не свалился на рельсы. Спасибо, стоявшие рядом удержали его в последний момент. Поезд не остановился, а-председатель от стыда взял длительный отпуск и уехал в Александрию. Правда, организованная им встреча американского гостя превосходила по размаху даже ту, которую власти Бухейры устроили на вокзале Даманхура, столицы провинции. Все даманхурские начальники, говорят, завидовали ад-Дахрийе. Поэтому председатель на всякий случай оставил, уезжая, свой точный адрес и номера десяти телефонов, по которым с ним можно было связаться в любой момент, если его вызовут наверх.

Никто в деревне не знал, чем закончилось расследование. Но через несколько дней после проезда американского президента появился санитар из тауфикийской больницы, и весть о кончине ад-Дабиша разнеслась по ад-Дахрийе. Разговоров об этом ходило много, и каждый добавлял от себя какие-нибудь подробности. О причинах смерти говорили, что начальник полицейского участка, исполняя указания начальства, посадил под арест всех лиц, представляющих угрозу общественному порядку. А чтобы арестованные не скучали, он каждую ночь устраивал им развлечение — знакомство с каким-нибудь вновь прибывшим. Знакомство это весьма напоминало известный в деревне обряд изгнания злых духов и называлось «война всех против всех». Если побоище грозило перерасти в смертоубийство, вмешивался стражник и прекращал забаву. Когда в арестантской появился ад-Дабиш, его испугались, было странное противоречие между внешней неказистостью его облика и спокойно-строгой манерой держаться. Знакомство при помощи слов не состоялось: на первый же заданный ему вопрос, почему он арестован, ад-Дабиш — поскольку он сам не знал причины — ответил лишь невнятным бормотанием. Тогда соседи по камере прибегли к другим способам знакомства.

По другой версии, ад-Дабишу приказали вымыть уборную рядом с кабинетом офицера. Он наотрез отказался, и дежурный солдат избил его до смерти.

Каждый день в ад-Дахрийе происходят стычки и побоища на почве мести. Меньше года тому назад среди бела дня произошла драка, в которой погибло пять человек. Зачинщиком ее был парень-школьник, насмотревшийся ковбойских фильмов и бредящий Гарри Купером с двумя револьверами за поясом. Все это не в диковинку. Но на смерть ад-Дабиша реагировали совсем иначе. Гульбан, первым узнавший печальную новость, рассказывал всем встреченным на улице, как убили ад-Дабиша. Многие говорили традиционные слова о том, что нет ни силы, ни мощи, кроме как от Аллаха. У тех, кто посмелее, от гнева вздувались жилы на шее. «Аллах отомстит обидчикам», — говорили они. А кто-то даже сказал: «Скоро и на них придет день». Но большинство все же склонялось к тому, что такова уж судьба ад-Дабиша и так ему было написано на роду. На все воля Аллаха.

У каждого времени свои герои. В наши дни, чтобы стать героем, человек должен обладать двумя важнейшими качествами — терпением и хитростью. Не упорством и не смелостью. Это не значит, что времена наши бедны мужчинами. Наоборот. В словаре бедняков появилось много новых слов. Когда Гульбан спросил: «Что же теперь делать?» — один из его товарищей сельскохозяйственных рабочих ответил:

— Сто слабых равны одному сильному, а нас много.

Другой сказал:

— Слабый всегда останется слабым, у него одна возможность уцелеть — держаться за сильных.

Но первый возразил ему:

— Неверно это. Слабые должны объединяться.

После того как история ад-Дабиша стала достоянием гласности, некоторые, не скажу, что все, зашевелились. Стали говорить, что нужно что-то делать, ведь то, что случилось с ад-Дабишем, может случиться с любым из нас.

Пошли в бюро по охране прав сезонных и наемных рабочих, встретились с заведующим, тем самым, что служит в деревенском совете и одновременно занимает пост секретаря комитета АСС. Поскольку считается, что в бюро по делам наемных рабочих он работает на общественных началах и тратит на это дополнительное время, ему выплачивается солидная компенсация. Пошли к нему. Он встретил всех с улыбкой, пожал каждому руку.

— Мы пришли по поводу ад-Дабиша, — сказал кто-то.

Заведующий указал на многочисленные бумаги и папки, разложенные перед ним на столе, извинился, что не может отложить срочную работу, и назначил встречу у себя дома, после вечерней молитвы.

При встрече рабочие сказали, что не могут молчать о том, что произошло с ад-Дабишем, потому что следующим может стать любой из них. Кто-то уточнил, что убийство ад-Дабиша заставляет их опасаться за собственную жизнь. Услышав эти слова, заведующий возмутился и потребовал, чтобы рабочий взял их назад. Но рабочий не понимал, как это можно взять слово назад. Заведующий объяснил ему, что он повторяет кем-то подсказанные слова, единственный смысл которых тот, что в стране отсутствует безопасность. А это неверно. В Египте сейчас все пользуются безопасностью и свободой. Жизнь каждого гарантирована тысячами гарантий. И он, и все другие представители власти в ад-Дахрийе только и делают, что проявляют заботу о ее жителях и стремятся уберечь их от любого зла. Государство несет ответственность за своих граждан. Что же касается ад-Дабиша…

Все насторожились, заведующий подошел к главному вопросу. Помолчав немного, он спокойно проговорил:

— В этом деле есть юридические трудности.

Рабочие напряженно слушали, стараясь ухватить смысл речи заведующего, который разъяснял, что бюро, которое он возглавляет, осуществляет свою деятельность согласно определенному порядку. Мы живем во время, когда порядок, законность и конституционные положения строго соблюдаются. Первый пункт устава кооператива сельскохозяйственных рабочих гласит, что он создан во имя соблюдения и охраны прав сезонных и поденных сельскохозяйственных рабочих. Во втором пункте дается определение поденному и сезонному рабочему. Чтобы кооператив охранял его права, рабочий должен обязательно быть в нем зарегистрирован и платить членские взносы. Непременное условие также — рабочий должен быть членом АСС. Я могу защищать лишь того, кто числится в моих списках и получает работу только при моем посредничестве. Ад-Дабиш Араис не член АСС (секретарь поклялся, что он провел целую ночь, проверяя списки местной ячейки, но не нашел в них имени ад-Дабиша). Ад-Дабиш не зарегистрирован и в бюро. Заведующий напомнил, как он пытался убедить ад-Дабиша вступить в кооператив сезонных рабочих, а тот отказался, да еще в насмешливой форме. Один из присутствующих рабочих пытался возразить, сказав, что по существу ад-Дабиш все равно был наемным рабочим, он каждый день работал на полях других, каждое утро выходил на работу с мотыгой на плече и скудным обедом в пестром платке. Зарегистрирован он или не зарегистрирован, это еще ничего не доказывает. Заведующий рассердился, обвинил рабочих, что они ничего не смыслят в юридических вопросах, а он, заведующий, слава Аллаху, вырос на политической работе и знает законы. Он ничего не может сделать ради ад-Дабиша ни как секретарь комитета АСС, ни как заведующий бюро, ни как просто односельчанин, феллах, живущий в скромном сельском доме и отказывающийся переселиться в виллу, хотя и принадлежит к одной из родовитейших в округе семей. Если бы он мог что-то сделать в качестве служащего деревенского совета, он сделал бы безотлагательно, но…

Рабочие почувствовали, что тема исчерпана.

— Значит, кровь его пролилась даром?

— Чья кровь пролилась?! — вскипел заведующий. Велел всем сесть. Начал говорить сначала. Судьба ад-Дабиша до сих пор неизвестна. Либо он в бегах. В этом случае перво-наперво требуется его поймать и сдать в руки властей. Либо он, как утверждают некоторые, убит. Но это не доказано. А чтобы доказать, необходимо найти тело ад-Дабиша. Принесите его мне, и я переверну весь мир. Тогда вы увидите, что я сделаю!

Заведующий зажег свет в комнате, где они сидели. Окрашенные масляной краской стены зеленовато заблестели. Босые ноги рабочих ощущали приятную прохладу выложенного плиткой пола. Прощаясь, заведующий громким, так, чтобы вся улица слышала, голосом говорил, что дело ад-Дабиша должно послужить уроком всем рабочим: участие в АСС и в общественных организациях гарантирует охрану прав граждан. Если бы ад-Дабиш состоял членом одной из организаций, были бы сделаны чудеса, чтобы найти его, а он, конечно, жив.

Распрощались, пошли своей дорогой. Но заведующий снова их позвал, побежал следом, нагнал, спросил:

— А что вам-то до этого дела?

— Как это, что нам? — крикнул Гульбан.

Остальные зашумели. Заведующий поднял руку, прося всех успокоиться, зашептал:

— Я хочу сказать, что делом этим занимается полиция. И не путайтесь вы в него, ребята. Как говорили наши деды, сиди тихо — не будет тебе лиха. Только головную боль наживете. Пусть полиция разбирается. Думайте о себе, о своей жизни, о своей работе. А об ад-Дабиш е Аллах позаботится.

— У него же дети остались.

— О детях мы помним. Я завтра же поговорю с председателем совета, чтобы им дали пособие. Я-то не могу выделить для них ни миллима, это было бы нарушением финансовых правил, раз ад-Дабиш не был зарегистрирован в бюро. Но я о них не забуду. Надейтесь на меня.

После свидания с секретарем комитета АСС рабочие чувствовали себя растерянными. Энтузиазм их угас, на усталых лицах резче обозначились складки. Кое-кто предлагал разойтись по домам и завалиться спать, а один даже высказал желание совсем уехать из деревни. Но Гульбан осудил его, заявив, чтобы он не позорил ад-Дахрийю, в которой все мужчины словно кипарисы весной. Решили идти к знающим людям, в деревенский совет, к омде. Проходя одной из улиц, столкнулись с владельцем поля, у которого ад-Дабиш работал в день происшествия. Всех неприятно поразил громкий, насмешливый хохот этого человека, раздавшийся за их спиной.

Те, с кем они встречались, говорили разное, требовали доказательств того, что ад-Дабиш убит и похоронен в неизвестном месте. Один член деревенского совета — из рабочих, — который всегда и всюду твердил, что он отдает все силы на служение своему классу, сказал им:

— Вопрос очень трудный и запутанный. Полицейский участок утверждает, что ад-Дабиш никогда не существовал, и официальные документы это подтверждают, нашлись даже нужные свидетели, и есть люди, которые уже поверили в эту ложь. Те, кто знал и любил ад-Дабиша, должны ее опровергнуть. Разве его вдова и дети, в которых живет частица его самого, не самое убедительное доказательство того, что ад-Дабиш существовал?

Есть и другая версия, согласно которой история ад-Дабиша — провокация города против деревни с целью замутить нашу деревенскую чистоту. По этой версии, ад-Дабиш жив и ходит по деревням, ночью тайком посещает свой дом и готовит какую-то гигантскую подрывную акцию. Ждет, когда поспеют хлеба на полях, чтобы сжечь весь урожай или взорвать плотину и затопить поля. Пресечь эти слухи может только или арест ад-Дабиша, если он жив, или обнаружение его тела. Но даже если найти тело, будут еще трудности с опознанием. Сохранилась ли какая-нибудь фотография ад-Дабиша?

Вопрос одновременно смешной и грустный. Ведь фотографируются только богатые люди. Такие, как ад-Дабиш, позируют перед фотоаппаратом один раз в жизни — при получении удостоверения личности или семейного удостоверения.

Горький смех был ответом на вопрос члена совета, руки которого еще хранили следы работы мотыгой много лет тому назад. Рабочие точно знали, что у ад-Дабиша не было фотографии ни свадебной, ни любой другой. Даже удостоверения личности он не получал.

Не надо отчаиваться, сказал их собеседник, нам важно доказать, что среди нас жил человек по имени ад-Дабиш Араис. Для этого потребуется время, придется поднимать все документы. Возможно, где-нибудь обнаружим его имя, а тогда уже легче будет ставить вопрос о розысках. Я же говорю, вопрос очень и очень трудный.

— А как же дети?

Член совета воздел руки к небу. При свете первых звезд блеснули часы на запястье и золотые кольца на пальцах.

— Аллах милостив, — вздохнул он.

Пошли к омде. Прежде чем Гульбан кончил объяснять, зачем они явились, омда, которому тема разговора была явно неприятна, сказал как отрезал:

— Напиши мне жалобу, и я разберусь в ней официальным порядком.

— Жалобу на кого? — не понял Гульбан.

— Не важно, на кого угодно, а я ею займусь.

Побывали они и у начальника полицейского участка. Тот подпер щеку ладонью, прикрыл глаза, положил вытянутые ноги на соседний стул и заверил рабочих, что им не следует волноваться: Египет переживает золотой век свободы и безопасности. Потом спросил Гульбана:

— Ты умеешь читать?

— Нет, бей, умею только писать свое имя.

— Жаль.

— Почему, бей?

— Из тебя вышел бы хороший сочинитель. Все, что ты рассказываешь, сказка. И никакого ад-Дабиша не было.

— Но вы же, бей, сами приезжали к нам в деревню расследовать историю ад-Дабиша!

— Я действительно приезжал. Но откуда ты знаешь, для чего? Если каждый будет совать свой нос в государственные дела, то как же поддерживать порядок?

И, обращаясь ко всем, заключил:

— Идите по домам. А тот, кто хочет говорить об ад-Дабише, сначала должен доказать, что на свете когда-нибудь существовал человек с таким именем.

Мы приближаемся к концу нашей повести, который так и не стал счастливым. Но она еще не завершена. Разыгрываются последние акты. Вопрос, который все еще остается без ответа: кто убил ад-Дабиша? Врач? Офицер? Председатель деревенского совета? Свидетели, показания которых не стоят и горсти пыли? Американская мечта, пришедшая из-за океана? Рай, который привезет с собой на поезде высокий гость, единственный в мире человек, способный решить проблему Ближнего Востока! После его визита Египет целое столетие не будет знать войн, не будет иметь нужды в армии. Каир превратится в город голубой мечты, в Александрии вырастут горы муки высшего качества, Порт-Саид будет завален телевизорами, автомашинами, магнитофонами, холодильниками и стиральными машинами. В центре Исмаилии встанет лес из радио- и радарных установок, обеспечивающих прямую связь с Иерусалимом и Тель-Авивом, а по европейским кварталам будут бродить солдаты в зеленых мундирах. Живые арабские короли нахлынут в Суэц и в другие города.

Рабочие долго думали, кому подать жалобу. Пошли к деревенскому писцу, который составлял все прошения и жалобы. Положили перед ним на стол пять шиллингов[27].

— Чего вы хотите, ребята?

Не поверил своим ушам, переспросил удивленно:

— Коллективная жалоба? На кого?

Они сначала смешались, потом заговорили все разом, путаясь в словах. Писец с трудом понимал их бестолковую, горячую речь.

Ад-Дабиш не существовал! Анекдот! Только нас он не смешит. У него не было свидетельства о рождении! Да разве мать ад-Дабиша, торговка горохом на мельнице, могла дать взятку санитару, сторожу в доме омды, писарю или сама пойти в Этай аль-Баруд, чтобы выправить свидетельство о рождении? А когда он женился на Судфе, той было едва десять лет. Брак был заключен устно, маазун не зарегистрировал его в своих книгах, удовлетворился присутствием свидетелей. А кто может это доказать? И когда появились трое детей, их тоже не зарегистрировали. Все равно, у ад-Дабиша не было продовольственной карточки, и даже имей дети свидетельство о рождении, он не смог бы получать на них ни сахар, ни чай, ни масло. А в армию ад-Дабиша не призывали потому, что у него не было удостоверения личности. Он пошел его получать и узнал, что для этого требуется свидетельство о рождении, а где он его возьмет? Он несколько раз ходил в социальный центр, но все без толку. Сам над собой смеялся, говорил, анекдот какой-то, у правительства нигде не записано мое имя. Считал, что ему не повезло, оттого что его не могут призвать: если бы ушел в армию, выбрался бы из ад-Дахрийи. Ему предлагали ехать в Каир, в комитет по мобилизации и там подтвердить свою личность. Но у него только и было, что медное обручальное кольцо, которое он носил в нагрудном кармане. А то, что о нем говорят, — выдумки и неправда.

Теперь о помощи. Спрашивается, почему схватили одного ад-Дабиша? У богачей дома ломятся от продуктов, некоторые получали их по десять раз, и ничего. А тот, который донес на ад-Дабиша, сам получил семь раз и хвастался, что только скромность не позволяет ему взять больше. Рассказывают, что в доме ад-Дабиша нашли оружие, револьверы, кинжалы и ножи. Но всякий знает, что если бы у него было оружие, он перерезал бы тех, кто его схватил. А вернее всего, продал бы его, чтобы накормить детей. И по какому праву его арестовали? Говорят, в стране существует ясный закон: никто, даже офицер полиции, не имеет права арестовывать человека без письменного разрешения прокуратуры. Самое большее, что могут сделать, — посадить на несколько часов под замок. Когда в ад-Дахрийе узнали, что ад-Дабиша отправили в участок, люди даже не поняли, что это арест. Он и сам этого не понял. Кто знает, что на свете существует прокуратура? Просто все боятся полиции.

В этом месте их прервал незнакомый голос, повернувший весь разговор в неожиданную сторону. В лицо все знали говорившего, это был юноша из их деревни, учившийся в Александрии. Но сейчас смотрели на него так, словно видели в первый раз.

— Надо возбудить судебное дело.

Рабочие согласно закивали головами. Юноша рассказал им об эре справедливости и законности, о ликвидации нищеты и наступлении всеобщего благоденствия и настоятельно посоветовал обратиться к помощи судебных органов. Гульбан горячо поддержал идею.

— Только для этого требуются деньги, — заметил юноша.

— Сколько?

— Фунтов пятьдесят на первый случай: гербовый сбор, оформление документов, залог.

Гульбан решил, что образованный юноша шутит. Соглашаясь на его предложение, он воображал, что требуемая сумма будет исчисляться в пиастрах — расходы на поездку в Этай аль-Баруд и обратно.

— Пятьдесят фунтов?!

— А потом потребуется еще сто.

— Что за слова ты говоришь? Детям ад-Дабиша нечего есть, в доме ни миллима, и мы все чистехоньки…

Образованный юноша, энергично взмахнув рукой, ответил:

— Глупость, недальновидность и невежество! Что важнее, допустить, чтобы дети ад-Дабиша умерли с голоду, но пресечь несправедливость или накормить детей, но допустить, чтобы завтра пришел черед детей Гульбана?

Он заявил, что изучает юридические науки и готовится стать работником прокуратуры, а если это не удастся, то будет работать в суде адвокатом, защищать обиженных.

— В смысле денег это дело выгодное, и нельзя упускать случай.

— Какое дело?

— Дело ад-Дабиша.

Юноша пояснил свою мысль: жена и дети ад-Дабиша имеют право подать иск в суд и потребовать денежной компенсации в сумме не менее десяти тысяч фунтов. Можно заявить, что в момент ареста он имел при себе деньги. Конечно, у правительства день — что год, и процесс будет тянуться бесконечно долго, но когда-нибудь жена ад-Дабиша все-таки получит десять тысяч фунтов.

— А кому предъявлять иск?

— Президенту Ричарду Никсону лично. Ведь он виноват во всей истории от начала до конца. Представляете, если подать в суд на самого богатого человека в мире?! На президента великой державы! Что для него десять тысяч фунтов? В Америке деньги считают на миллионы. Потом, это привлечет внимание мировой общественности к Судфе и ее детям. Пресса, радио, телевидение. Может быть, о них даже фильм снимут.

— Да при чем же здесь Никсон?

— Его визит в Египет — вот причина всему. В связи с визитом была прислана помощь. При распределении помощи были нарушены правила, что привело к конфликту между доктором и ад-Дабишем. Остальное известно. Никсон — главный виновник, а все прочие — соучастники преступления. Поэтому иск надо предъявлять Никсону.

Гульбан спросил:

— А куда предъявлять?

— В суд, в Этай аль-Баруд.

— И долго там ждать?

— Придется подождать. Возможно, больше года.

— Ну, парень, уволь нас…

Юноша объяснил, что он все понимает, знает, что они бедняки и неимущие. Но это не значит, что они должны молчать. Ведь Аллах наделил их разумом, и следует этот разум использовать. Почему бы не договориться с каким-нибудь богатым человеком, чтобы он финансировал проект?

— Какой проект?

— Судебное дело. А заодно содержал бы детей ад-Дабиша. Пусть ему достанутся три четверти выплаченной суммы. Успех гарантирован на сто процентов. Надо убедить Судфу. Что толку плакать? Мужа она все равно не вернет. А ей надо подумать о будущем. Появись у нее сто фунтов, и сто мужчин будут бегать за ней.

Юноша поведал, что каждое лето он ездит в Америку и там усвоил практический взгляд на вещи. Он готов заняться поисками человека, который согласится финансировать проект. А если не найдет, можно будет объявить всеобщую подписку, продавать самые дешевые акции — для привлечения публики — по пяти пиастров, создать административный совет. Учреждение будет называться: Всеегипетская ассоциация памяти мученика ад-Дабиша Араиса. Административный совет возьмет на себя реализацию проекта, а все доходы пойдут на благоустройство ад-Дахрийи. Если подумать, ад-Дахрийя — золотое дно. Можно превратить ее в туристическую деревню, настроить на берегу Нила коттеджей для иностранцев, которые захотят провести отпуск на берегу великой реки. Можно начать поиски нефти или источников минеральной воды. Построить ковровую фабрику, которая будет изготовлять ковры получше персидских, и экспортировать их в Европу.

Юноша говорил долго, перебирая все возможные варианты прибыльного использования дела ад-Дабиша Араиса. Главный вывод, который слушатели сделали из его речи, был таков:

— Сначала надо узнать, где ад-Дабиш — в тюрьме, бежал или убит.

Гульбан ушел, не дослушав образованного юношу. По дороге к дому спрашивал себя: что стряслось с нашей деревней?

Я снова должен вернуться к тому моменту, когда Судфа узнала об убийстве ад-Дабиша, хотя и не знаю, как его передать. Подобные моменты неоднократно описаны в романах, но избитость ситуации делает ее тем более трудной для описания. Боюсь, в душе читателя она не возбудит чувства, которое соответствовало бы трагизму реальности. Сказать, что Судфа плакала? Кричала? Рвала на себе единственное свое платье? Или что она застыла, потрясенная, и ни одна слеза не выкатилась из ее глаз? Жизнь здорово переменилась. Точные приборы регистрируют сейчас даже удары человеческого сердца. Наука все подвергает беспристрастному анализу. Так к чему же пытаться описывать страдания Судфы? И все же душа человеческая по-прежнему, как и во все времена, тоскует по другой душе, тянется к ней и страдает. Поэтому короткая фраза «Сердце Судфы сжималось от горя» будет верным отражением того, что происходило в ее душе.

В тот день, когда ад-Дабиша увезли в полицейский участок, Судфе пришлось отвечать на вопросы детей о том, где их отец. Ад-Дабиш не возвращался по вечерам домой с карманами, полными сластей, не играл в свободные минуты с детьми, не носил их на плечах. Но они спросили о нем, и она ответила, что отец заночует в поле, занят, дескать, на поливке посевов. Когда утром ад-Дабиш также не вернулся, вопросы повторились, и ей опять пришлось придумать какую-то ложь. В дом их тяжелым гостем вошел голод.

Вечером их навестил Гульбан. Встал на пороге, прислонился спиной к стене, сказал:

— Ад-Дабиш приказал долго жить, Умм Араис[28].

Судфа подошла к нему, утерла слезы рукавом галабеи и сказала — эту фразу она когда-то давно слышала от своей матери: «Рукав мой затвердел оттого, что я утираю им слезы глаз, но кто утрет слезы сердца?» Никогда не забудет Гульбан, как она это проговорила и какими огромными темными впадинами казались в полутьме комнаты ее глаза.

Гульбан рассказал Судфе все, что знал. Мысль о том, чтобы устроить поминки по ад-Дабишу, не пришла ей в голову по той простой причине, что в доме ничего не было. Некоторые считали, что даже если бы Судфа могла, ей не следовало устраивать поминок, чтобы не раздражать власти, которые утверждали, что ад-Дабиш вовсе не мертв, а бежал из тюрьмы. Но Гульбан стоял на том, что по ад-Дабишу необходимо устроить поминки. А расходы возьмут на себя его товарищи. Но ад-Дабиш убит, и поминки могут иметь место только после того, как он будет отмщен.

Жители ад-Дахрийи делятся на два сорта людей. Те, которые изнемогают под бременем своего добра, не подали Судфе и сухой корки. А те, кто говорит о себе, что они чище только что вымытого блюда, товарищи ад-Дабиша, первые дни после его смерти разламывали пополам свою лепешку, чтобы отдать половину детям. Но долго это продолжаться не могло, их самих заедала бедность.

Пришлось Судфе пойти в прислуги, не за деньги, за еду. Сама она ее не ела, несла вечером детям, делила на всех. Принесенного едва хватало на то, чтобы заглушить чувство голода в пустых желудках. Чтобы дети не плакали ночью, Судфа отдавала им почти все. Сама завязывала кушак потуже и пораньше ложилась спать. Думала и о том, чтобы просить милостыню, но не решилась, зная, что ад-Дабиш был бы недоволен. В ад-Дахрийе нет нищих. Не потому, что все жители ее сыты, а потому, что, обойдя всю деревню, просящий милостыню разживется не больше чем краюшкой хлеба величиной в ладонь.

Ее вызвали в социальный центр. Там служащий принял ее ласково, предложил сесть на мягкий стул. От удивления и страха Судфа чуть не бросилась наутек. Служащий успокоил ее, сказал, что председатель деревенского совета — человек добросердечный. И хотя он сейчас в отпуске, в Александрии, он вспомнил о ней и прислал письмо, чтобы ей выдали пособие. Но поскольку вопрос финансовый, она должна представить документы.

— Какие документы?

Служащий объяснил, что от нее требуется свидетельство о том, что она вдова. На лице Судфы появилось слабое подобие улыбки. Служащий запнулся перед этой бессмысленной улыбкой, но, овладев собой, добавил, что еще требуется свидетельство о бедности.

— О бедности?

— Простая бумажка из любого учреждения, подтверждающая, что у тебя нет другого источника дохода. Возьми ее в АСС или у омды, лишь бы на ней стояла круглая государственная печать. Да еще свидетельства о рождении на всех детей и семейное удостоверение. А обследование я сам проведу во имя Аллаха.

Далее служащий объяснил, что, когда все документы будут представлены, ей придется обождать своей очереди на получение пособия. В списках очередников числится около трехсот человек, а бюджет предусматривает выплату пособия двум или трем лицам в год. Следовательно, ждать придется сто пятьдесят лет. Но он поговорит о ней в деревенском совете, на следующем его заседании, которое состоится по возвращении председателя из отпуска. Если совет согласится сделать для нее исключение, документы будут посланы в управление социальных дел, в Даманхур, и, возможно, пособие будет выплачено из бюджета следующего года, то есть всего через шесть месяцев.

— Тогда считай, что тебе повезло.

Судфа чувствовала себя так, как если бы она проваливалась в глубокий колодец.

— А какое пособие? — спросила она.

— Один фунт и один пиастр ежемесячно.

Выйдя из кабинета, Судфа начала прикидывать, какие же документы от нее требуются и сколько понадобится денег, чтобы их выправить. И в результате всего она будет получать фунт в месяц, а что такое фунт для семьи из четырех человек? Судфа вспомнила своих родных, переехавших в провинцию ат-Тахрир. Их запертый на ключ дом стоял пустым. Отец, мать, трое братьев и две сестры — все нанялись сезонными рабочими в провинцию ат-Тахрир, да так там и осели, слабая надежда на что-то лучшее удерживала их от возвращения домой. Приезжавшие от них говорили, что и там трудно, очень много народу понаехало со всех сторон. Прошли годы. За это время умер отец и один из братьев. Две сестры вышли замуж. А приходившие из провинции ат-Тахрир вести по-прежнему говорили, что живется там трудно.

Эх, если бы поехать туда, но как? Судфа почувствовала себя бесконечно одинокой. Вернувшись домой, крепко прижала к себе маленького Араиса и двух других детей. По вечерам до них доносились с улицы голоса людей, обрывки слов. Человеческое тепло по-прежнему существовало в мире, только их дом был лишен тепла.

Все же, читатель, я потревожу тебя вопросом, на который сам не могу найти ответа: что ждет Судфу? Женщину, которая вышла замуж за несуществующего призрака и прижила от него троих детей в то время, как все официальные документы решительно это отрицают.

Не думаю, чтобы и ты, читатель, мог ответить на этот неприятный, царапающий душу вопрос. А если ты к тому же начал читать мою повесть в надежде получить удовольствие, развеяться и забыть о грубой прозе повседневности, я не стану докучать тебе вопросами, на которые у тебя нет ответа. И предоставим Судфу ее собственной судьбе.

Люди называли между собой этот район города свободным, и не без оснований, хотя вряд ли такое могло понравиться властям. С тех пор как англичане и НИКА[35] высадились в Индонезии, район, о котором пойдет речь, превратился в крепость, отказавшуюся подчиниться чужеземцам.

Все осталось по-прежнему и тогда, когда англичане убрались с Явы, отдав бразды правления голландцам. Перемены, резкие и неожиданные, наступили лишь через несколько месяцев после появления белых ассигнаций Республики Индонезии[36]. Стоило упасть в цене республиканским деньгам, как сразу приуныли многие из тех, которые еще вчера называли себя борцами за свободу. И все же боевые группы, ни разу не появлявшиеся при свете дня, упорно продолжали сопротивление, как они сами называли свои действия. Даже Первая военная акция[37] не умерила их пыла.

«Свободным районом» называют улицу Тенгах в Джакарте.

В одном из переулков, пересекающих эту улицу, стоит хижина, в которой живет семья Амилы — потому что старшая в семье именно Амила, — или семья Саамана, поскольку кормилец в доме не кто иной, как Сааман. Они переехали в «свободный район» неделю спустя после окончания «первой акции». Новоселы еще только обживались, а все соседи уже в один голос расхваливали Саамана — такого в целом свете не найдешь, — зато его мать, Амилу, звали не иначе, как старой солдатской подстилкой, и, может быть, не зря, раз уж все были так единодушны на этот счет. Одно несомненно: мать с сыном совсем не походили друг на друга.

Пока Салама, Салами, Патима и Хасан крепко спят в большой комнате, а Амила, измучив себя бесплодными думами, дремлет на своем кресле, капрал Чанимин и рядовой Картиман стоят в дозоре. В сущности, они совсем недалеко от того дома, где спят их сестры и младший брат, где прикорнула за столом их старая мать. В каких-нибудь сорока километрах на юго-восток. Разве это расстояние для взрослого мужчины?! И все же они давно уже ничего не знают о своих близких, да и о себе не могут послать весточку.

Братья находятся на одном из передовых постов, в укрытии под развесистым деревом, возле шоссе. При них старый ручной пулемет с водяным охлаждением. Ночь надежно маскирует обоих партизанов, и, только внимательно присмотревшись, можно при свете высоких звезд разглядеть очертания их фигур.

Оба они отлично знают окрестности, хотя заняли свой пост всего два часа назад. Прежде они дневали и ночевали в этих местах. Прежде — когда еще никто не слышал слов «военная акция». Но после того как «военная акция» стала поистине притчей во языцех, оба брата вместе со своим поредевшим отрядом отступили на несколько километров. Лишь иногда они возвращались на старые позиции, чтобы напасть из засады на идущий по шоссе вражеский конвой. Когда завершились индонезийско-голландские переговоры, у них появилось новое имя. Их стали называть «мешочниками»[47]. Трудно было придумать что-нибудь более оскорбительное. Но что поделаешь, если этой кличкой ты обязан собственному правительству? И так как Чанимин и Картиман оба попали в разряд «мешочников», волей-неволей им пришлось передислоцироваться вместе со своей частью.

Братья уже вдосталь нанюхались пороху. Обоим пришлось поначалу сражаться в Мадиуне, когда там подняли восстание коммунисты, и они вышли из боя победителями. После этого начался долгий марш к их давнишнему месту расположения. И вот они снова здесь, в своем «мешке», или, как прежде говорили, в своем старом секторе.

Салама и Хасан спят. В хижине, похожей на десятки других хижин «свободного района», наступила тишина. Но не прошло и четверти часа, как Амила проснулась. Ей приснился страшный сон — будто за ней гонится не то шайтан, не то какой-то страшный зверь. Она распрямляется и пристально смотрит на дверь. Уже третий месяц она ждет, что дверь откроется и в дом войдет Сааман. И принесет он на этот раз не какие-то жалкие двадцать рупий, а сразу четыре тысячи, а то и семь тысяч рупий. Но всем известно: чудес на свете не бывает.

Когда Амила грезит наяву, она улыбается или разговаривает сама с собой. Иногда смеется — то тихонько, то громко. Такое происходит с ней все чаще. То она сияет от радости, то становится мрачнее тучи, то вдруг разражается проклятиями.

Сейчас на лице у нее блаженная улыбка. На столе стоит светильник, так и не погашенный с вечера. Губы Амилы шевелятся, она бормочет себе под нос:

— Аман, сыночек! Ты, наверно, уже разбогател теперь, негодник! Знаю, скоро ты вернешься домой, Сколько можно шататься по чужим людям?!

Вдруг счастливой улыбки как не бывало, Амила подозрительно смотрит по сторонам. Она чем-то недовольна, даже скрипнула зубами от злости.

— Это уж чересчур, чересчур, — отчетливо произносит она.

Амила качает головой, замирает и вот уже снова сидит неподвижно, уставившись на дверь. Только мысли ее теперь не о Саамане. Глазам ее открылся мир, помолодевший на целых четверть века. О, какие это были славные времена, сколько парней — и военных, и шпаков — сходило по ней с ума. Пора счастья. Пора молодости. В ушах у нее звучит голос Бенни — того самого Бенни, которого она любила больше всех на свете.

— Ами, — окликает он ее. Он один зовет ее так До чего же приятно, когда он нежно произносит «Ами». — Ами, — говорит он, — у нас с тобой разная вера. Я верю в Христа, ты — в Аллаха. Может быть, нам лучше разойтись, пока не поздно? Подумай сама, Ами.

Она чувствует, как все в ней цепенеет при этих словах.

— Отец ни за что не согласится, Ами. И мать тоже.

Тут Амила дает волю гневу.

— Я так и знала, — кричит она, — так и знала! Будь они прокляты, твои родители!

— Нет, Ами, не говори так. (Как мягко он возражает ей!) Ты не права! Они хорошие люди. В нашей округе каждый тебе это скажет. Все дело в том, что у нас разная вера. Ты мусульманка, а я — нет. И отец с матерью не позволят мне на тебе жениться.

Амила презрительно выпячивает губу.

— Разная вера! Да при чем тут вера?! Нет, ты скажи мне, при чем? Скажи, скажи!

Бенни смотрит куда-то вверх, прижав руки к груди, и молчит с таким видом, будто молится.

— Ну, отвечай же, — настаивает Амила. Потом она разражается горьким смехом. — Хотелось бы знать, о чем ты раньше думал? Молчишь?

— Ами, тебе все равно — есть вера или нет!

— А-а-а! А ты что, не мужчина? Или, может быть, я не женщина?! Чего же нам еще надо — скажи!

— Значит, тебе больше ничего не надо?

— Ничего! Ничего мне больше не надо! А тебе этого мало?

Наступает молчанке. Каждый думает о своем. Лицо Бенни страдальчески морщится, словно от боли. Он молится своему богу. Амила смотрит на него и качает головой. Она никак не может понять, зачем люди молятся. Но вот терпению ее приходит конец. Она привлекает к себе парня и осыпает его нежными упреками:

— Трусишка! Ну какой же ты трусишка!

— Бог простит тебя, Ами.

— Трусишка! Слышишь — трусишка! Или ты не мужчина?!

— Ну зачем ты спрашиваешь…

— У-у! Заяц ты, и больше никто. — Амила прижимается к нему еще крепче, словно боится, что вот сейчас им придется расстаться.

Амила видит, как затуманились у Бенни глаза. Чувствует, как его бросило в дрожь, как затряслись его губы, участилось дыхание. Амила не может больше сдержать себя и набрасывается на него, позабыв обо всем на свете. И в конце концов происходит то, чему не раз бывали свидетелями стены казармы. Незаметно пролетели два месяца. Воистину это судьба свела их в казармах Кутараджи. Господи, как же они были тогда молоды!

А потом вышел приказ: Бенни перевели в охранение в дальний район. Перед его отъездом у них было еще одно свидание — ночью. Оно оказалось последним. Ачехские копья бьют без промаха, и Бенни пал смертью храбрых во славу Нидерландского королевства. Напрасно ждала его Амила. Тот, о ком она столько мечтала, навсегда покинул ее, превратился в прах. Его место занял Паиджан. И хотя он был намного старше Амилы, она смирилась со своей судьбой. Так началась для Амилы новая жизнь, которая тянулась вплоть до падения Нидерландской Индии.

В памяти ее мелькают бесчисленные любовные похождения, будто кто-то прокручивает перед ней стершуюся киноленту. И пока перед ее внутренним взором проносятся потускневшие кадры, она по-прежнему следит за входной дверью, той самой дверью, на которую беспрерывно смотрит вот уже целых три месяца.

Лента обрывается. Амила вздрагивает, в глазах у нее загорается огонек. Кто-то тихонько постучал в дверь. Женщина прислушивается, затаив дыхание. Стук повторяется.

— Я знаю, это Аман, — шепчет Амила.

Она подходит к двери. Молча стоит перед ней, пока снова не раздается осторожный стук.

— Это ты, Аман?

— Это его друг, — доносится из-за двери.

Амила сверлит взглядом дверь:

— В такое время не приходят в чужой дом!

— Прошу вас, откройте!

Амила не отвечает. Она колеблется. Потом рука ее сама отодвигает засов. За дверью — предрассветная мгла.

— Кто стучал? — спрашивает Амила, вглядываясь в темноту.

И тут перед ней вырастает мужская фигура.

— Это я стучал, мать, — откликается незнакомец.

При тусклом свете керосиновой лампы Амиле едва удается разглядеть крепко сбитого человека в форме сержанта королевской армии. С виду ему лет под тридцать. На форменной одежде не видно обозначений части, лишь на фуражке эмблема, изображающая поджарого льва. На боку у незнакомца пистолет в кожаной кобуре.

— Кто вы, господин?

Сержант отвешивает поклон, потом говорит почтительно и в то же время настойчиво:

— Я к вам по важному делу. Разрешите войти.

— По какому еще делу? — спрашивает Амила, глядя на ноги военного, а потом шепчет, словно отвечая самой себе: — Это насчет Амана, конечно же, насчет Амана, наверное, он скоро вернется домой! Вы насчет моего сына, господин? Вы что-то узнали о нем?

— Да, мать, я пришел поговорить насчет Амана.

Амила хватает гостя за руку, тащит в дом.

— Заходите же, — радостно шепчет она, — милости просим в наше убогое жилище!

Следуя за женщиной, гость не спеша входит в дом, усаживается на единственное кресло, внимательно все оглядывает и начинает тихо покашливать.

Амила пристраивается на большом лежаке и, не отрывая глаз, смотрит на сержанта. Тот вежливо опускает глаза, затем поднимает их на Амилу и доверительным тоном говорит:

— Так вот, мамаша, я пришел сюда потому, что я вашему сыну друг. — Он снова осматривает комнату. — Это ведь дом Саамана бин Паиджана?

— Да, господин, это его дом.

— Вот и хорошо, значит, я попал куда надо.

— Что вас привело к нам в такую пору, господин?

— Важное дело, мать. И знаете, кто пришел к вам с этим делом? Сержант Касдан.

— Сержант Касдан, — повторяет Амила, — сержант Касдан… У меня теперь с головой плохо…

— Как?! Неужели вы забыли меня, мамаша? А ведь мое имя должно быть вам известно, — говорит сержант, силясь разглядеть, кто спит на большом лежаке. — Я вижу, вы не помните меня?!

— Как это не помню? Я в первый раз слышу ваше имя, господин. Я никогда вас в глаза не видала. Где Аман? Где мой сын? — уже резким тоном спрашивает Амила.

Но человек, назвавшийся сержантом Касданом, как будто не слышит вопроса и продолжает:

— Нельзя забывать старых знакомых, мамаша. Мы с Аманом еще мальчишками вместе играли. Я потом пошел в армию, а Аман в вечернюю школу записался, в муло. Это-то вы хоть помните? Или тоже забыли?

— Нет-нет, — трясет головой Амила, — я вас в первый раз вижу, господин. В первый раз, это точно! Лучше скажите, где Аман?

— Об этом не беспокойтесь, мамаша. С ним все в порядке. Где Аман, что с ним — это одному мне известно. Больше никому. Потому что это государственная тайна. Поняли?

Амила не хочет больше слушать сержанта и снова спрашивает с надеждой в голосе:

— Так где же все-таки Аман?

Но сержант Касдан все говорит и говорит:

— Главное, что Аман здоров, мать. Он еще в Палембанге был здоровым парнишкой. Помните военный городок в Палембанге?

На губах сержанта появляется мечтательная улыбка.

— По мне, во всем мире не найдешь города лучше Палембанга, — говорит он. — Да-а! Но хочешь не хочешь, а перед самым приходом японцев, — он на минуту останавливается, — мне пришлось оттуда уехать. Останься я там, дал бы я жару япошкам. Но я был тогда простым солдатом. Приказ есть приказ. Так мне и не довелось увидеть ни одной японской рожи. Ну, отправили наш батальон на Яву, а когда пала Суматра, нас снова погрузили на пароход и повезли на Бали, потом в Холландию[64] — и так до самой Австралии.

Амила не слушает болтовни сержанта, она тихонько повторяет:

— Аман, Аман.

— Аман жив и здоров, мать. Только пока я не могу сказать вам, где он.

— Где вы познакомились с ним, господин? — спрашивает Амила.

— То есть как где? В Палембанге. Я ведь только что сказал вам об этом.

— В Палембанге? Как же, как же, я помню Палембанг…

— Ну а я что говорю?! Только потом вы с Аманом уехали на Яву, а меня отправили в Австралию. Не куда-нибудь, а в Австралию.

Время идет, а сержант, назвавшийся Касданом, все рассказывает о своих успехах.

— В Австралии я полгода проучился на разведчика. На войне это самое опасное дело, мать. Побывал почти на всех фронтах — и на Тиморе, и на Амбоне, даже на Таракане был. На чем только я не ездил! И на военных судах, и на подлодках, и на самолетах! А однажды меня доставили на место в простой лодке. С парашютом сколько раз прыгал. Пешком пробирался, на лошадях ездил — все перепробовал.

Он умолкает и испытующе смотрит на Амилу. Но лицо ее бесстрастно, взгляд, как обычно, устремлен на дверь, она думает о своем, предоставляя гостю болтать сколько угодно. Такое безразличие к его удивительной жизни не по душе сержанту, и он круто меняет тему разговора:

— Ну, а насчет Амана что вам сказать, в общем он чувствует себя неплохо.

Амила сразу же приходит в себя:

— Куда они дели моего сына?

— Главное — это не волноваться, мать. Ваш Аман жив и здоров. Вы лучше скажите: где Мимин?

Амила вдруг вспомнила, что у нее есть еще один взрослый сын.

— Мимин? — переспрашивает она.

— Да-да, он-то куда подевался?

Амила на мгновение задумывается, потом говорит:

— Не знаю я.

— Не знаете? — удивляется гость. — Чудеса! — И после минутного молчания спрашивает: — А где Маман?

— Маман? — вдруг Амила вспоминает, что у нее есть еще и Картиман. Она долго думает, а потом слабым голосом отвечает: — Не знаю.

— Тоже не знаете?! — поражается гость.

После этого он начинает говорить словно бы сам с собой, и в голосе его слышится угроза:

— Не знаю, где Мимин! И это родная мать! Чудеса, да и только! Куда же это он подевался! И про Мамана ничего не знает. Он тоже пропал?! Удивительно! Странное это военное время — люди пропадают из дому, как будто их и не было. А тут еще ни с того ни с сего забирают моего друга Амана.

Потом сержант обращается к Амиле уже совсем другим тоном:

— А что с Амой? Где она? — спрашивает он отчетливо и громко.

Вместо ответа Амила показывает на девичьи ноги, достающие почти до самого изножья лежака.

— Ама? Это она? Как выросла! — вежливо говорит сержант.

— Да, выросла, — повторяет за гостем Амила, — а это Патима, это Мими, а это, — она показывает пальцем себе за спину, — Хасан.

— Какие все большие стали! Подумать только! Время как бежит! Не угонишься! А ваш муж? Где он сейчас?

— Не знаю.

— И о нем ничего не знаете?! — Гость таращит на Амилу глаза. — Ну и ну!

— Сперва его снова произвели в капралы, а потом он пропал. И с тех пор о нем ничего не слышно. — Вот и Амиле есть кому пожаловаться на свою судьбу. — Ушел и будто в воду канул. А что здесь у него дети остались — до этого ему дела нет. Видите, сколько я их народила на свою голову! Посчитайте-ка: Сааман, Чанимин, Картиман, Салама, Патима, Салами, Хасан.

— Неужели так молчком и ушел?! Странно! Бывает же такое! Ничего не понимаю! — разводит руками гость.

Судя по его лицу, он доволен: Амилу все же удалось вызвать на разговор.

Но мысли Амилы снова вернулись к Сааману, и она перебивает сержанта:

— Вы говорили, господин, что знаете, где Аман. Скажите же мне об этом. Я должна знать — где мой сын!

— Опять вы за свое! Ох и нетерпеливая!

У Амилы сразу пропадает всякий интерес к незнакомцу, и она снова устремляет взгляд на дверь, в которую бог весть сколько времени не входил ее сын.

— Аман, — сокрушенно вздыхает женщина.

А сержант подливает масла в огонь.

— Да, мать, — говорит он. — Такого, как Аман, поискать надо! Я прямо обалдел, когда узнал, что его забрали эмпи. Такого парня! Вот уж кто, как говорится, мухи не обидит! Всю жизнь, можно сказать, жертвовал собой для других. Что нынче творится на белом свете!

Он понижает голос и говорит так, что Амиле становится не по себе:

— Я могу сделать так, что ваш Аман вернется домой.

Амила вздрагивает, сжимается в комок. Не веря собственным ушам, спрашивает:

— Это правда, господин сержант?

— Чистая правда, мать. Только на этом деле легко погореть, и надо действовать наверняка, сами знаете: тише едешь, дальше будешь. Иначе неприятностей не оберешься. Больших неприятностей, мать. Не мне одному — всем нам тогда несдобровать.

Амила горящими глазами смотрит на гостя и вдруг спрашивает прерывающимся голосом:

— Вы зачем явились к нам, господин? Добрые люди в такое время не стучатся в чужие дома.

— Служба, мать. Военная служба. Сегодня в ночь заступил, иду мимо вашего переулка и сразу вспомнил что наказывал мне Аман. Он и адрес мне дал. Как он просил, так я и сделал. Я когда только вошел сразу про это сказал, только вы не расслышали.

Не сводя взгляда с Амилы, он продолжает:

— Извините, конечно, мать, но сначала я посмотрел в замочную скважину. Вижу: вы уже на ногах. Ну, думаю, слава богу! Времени у меня в обрез, дел по самое горло. Вот и заявился я к вам ни свет ни заря. Неловко как-то, но что поделаешь? Жаль было упустить случай. Думаю: передам наказ Амана…

— Наказ, говоришь?! — выходит из себя Амила. — Наказ пришел передать?!

— Что с вами, мать?

— Пень ты, больше никто! Пустой, трухлявый пень! — Амилу понесло.

— Погодите, мать! Вы послушайте меня сначала, — старается урезонить ее сержант.

Но Амила слушать ничего не желает:

— Приперся ни свет ни заря, а толку что? Наказ принес! А что мне наказ, когда в доме нет ни гроша!

Сержант растерялся было, но тут же взял себя и руки. Он умел владеть собой.

— Денег, говорите, нет? Будут! Деньги — дело наживное. Сейчас главное — помочь Аману, и я взялся за это всерьез. А вы потерпите немного — все образуется.

— Потерпите! — Амила готова испепелить его взглядом. — Три месяца сидим без гроша! На улицу не и чем выйти! И снова, значит, терпеть?! Может, жалованье скоро будут платить тем, кто терпит?

Амила смеется — она довольна собственной шуткой.

— А кто заплатит за крысиное гнездо, в котором мы живем?!

Силы изменяют Амиле, но она не сдается:

— Сам терпи, если нравится, а мне советовать нечего!

Сержант снова сбит с толку, но снова берет себя в руки. Он знает: самое главное — это гнуть свою линию. Печальная улыбка появляется у него на губах — бывают же такие безмозглые старухи! И, дождавшись удобной минуты, он наносит ответный удар:

— Ну, ладно! Не хотите терпеть — не надо. Мое дело сторона!

Амила тревожно вздрагивает.

— Что он тебе говорил?

— Ох и нетерпеливая же вы, мамаша! Слыхали пословицу: кто умеет терпеть, будет песни петь, а кто сложа руки сидит да на всех кричит, тот ничего в жизни не увидит. Так и быть, скажу вам: вернется домой ваш Аман!

Амила впилась глазами в сержанта.

— Что ты сказал? — каким-то чужим голосом спрашивает она.

— Говорю — дайте срок, будет дома ваш Аман.

— Дайте срок, — переводит дух Амила. — Дайте срок! Какой еще срок? Почему ты с собой его не привел?

Глаза ее наливаются кровью и, кажется, готовы выскочить из орбит. В ней снова закипает гнев:

— А ну, выкладывай все, как есть! А не хочешь — бери ноги в руки и убирайся вон!

Сержант с трудом сдерживается и даже заставляет себя улыбнуться, от чего на лице у него проступают глубокие морщины. Потом как ни в чем не бывало закуривает.

— Прощелыга бессовестный! — кричит Амила.

Тут сержант теряет на какой-то миг самообладание, встает с места и обалдело смотрит на Амилу, издав при этом какой-то нечленораздельный звук, выражающий крайнюю степень негодования.

— Прощелыга! Прощелыга! По глазам вижу, что прощелыга! Получил?! Вокруг пальца задумал меня обвести? Меня? Старую Амилу?

Она поднимается с лежака и подходит вплотную к сержанту, отчаянно жестикулируя и чуть ли не тыча пальцем ему в лицо.

— И ты туда же? Где уж тебе! Повстречай ты меня молодую, ноги бы мне целовал! Понял? Что молчишь?! Язык проглотил?

Сержант выпускает изо рта струйку дыма, поворачивается и медленно идет к двери. У порога он оборачивается и кротко говорит Амиле:

— Хотел я тебе помочь, мамаша, оттого и пришел в такой час. Ну, а раз ты так меня принимаешь, то счастливо оставаться. — Он в упор смотрит на Амилу. — Спасибо за прием. Мне же легче. Пусть твой Аман подыхает, я пальцем не пошевельну! Не нужна, значит, тебе моя помощь, верно?

Амила молчит, но сержант понимает, что попал в самую точку.

— Ну я пошел, — говорит он и делает шаг к двери.

Амила в смятении. Она сломлена — так ломается вековое дерево под натиском бури. Выражение ее лица смягчается, глаза начинают быстро-быстро моргать, она подбегает к сержанту и хватает его за руку. Губы ее прыгают, словно безумные. Женщина вводит сержанта в круг света, падающего от лампы, и снова усаживает на кресло.

— Господин сержант, — умоляюще произносит она.

Но сержант Касдан, а может и не Касдан, остается глух к ее мольбам.

— Как угодно, — говорит он. — Мне же лучше. Не нужно будет стараться ради чужих людей — погуляю за милую душу в свободное время.

— Господин сержант, — повторяет Амила сладким, будто мед, голосом.

Сержант с видимым удовольствием делает затяжку и не обращает на Амилу никакого внимания. Он рассеянно смотрит в потолок и с шумом выпускает изо рта дым струйку за струйкой.

— Простите меня, господин сержант. Скажите только, где сейчас Аман.

Сержанта не проймешь. Он молчит и невозмутимо закуривает новую сигарету, не замечая заискивающих взглядов Амилы. А на дворе уже прочищают горло первые петухи. Еще немного, и запылает заря. По улице начали сновать машины. Некоторые сигналят вовсю, так что слышно на весь околоток.

И пока в «освобожденном районе» старая Амила выпрашивает прощение у незнакомца из той породы людей, которые охотятся за ее детьми, в сорока километрах на юго-восток от ее хижины капрал Чанимин и другие партизаны ведут прицельный огонь по движущейся цели.

— Знаешь, мать, — подает наконец голос сержант, — сколько лет живу на свете, никто еще со мной так не обходился. Ни от кого худого слова никогда не слышал. И вот дождался! И от кого! От пожилой женщины, которой хотел помочь в трудную минуту. Ну и дела! Как говорится, век живи…

— Простите старуху, господин сержант, — униженно просит Амила.

— Ладно, — говорит сержант, удостоив наконец Амилу взглядом. — Только в другой раз слушай, когда тебе говорят! Ну, так хочешь, чтобы я тебе помогал? Отвечай!

Амила кивает:

— Хочу!

— Вот это другой разговор! Поняла теперь наконец, почему я пришел сюда ночью? — Голос сержанта звучит громко, даже торжественно. — Потому, что о том, что я тебе сейчас скажу, не должна знать ни одна живая душа!

— Так где же он сейчас, господин сержант?

— Чересчур много ты хочешь знать! Этого я тебе пока сказать не могу. Слишком опасно! Лучше слушай меня! Завтра, в два часа дня, пусть Ама или Има подойдут к расположению нашей части. Знаешь, где стоит наша часть?

— Откуда мне знать, господин сержант, — кротко отвечает Амила.

— Это здесь, в городе, — объясняет сержант. — Неподалеку от Чиливунга, на улице Калибесар, знаешь как идти в Танджунгприоку…

— Теперь знаю, господин сержант, — отвечает Амила, с трудом сдерживая ярость.

— Вот и прекрасно! Значит, завтра, в четырнадцать ноль ноль, одна из девочек подойдет к казармам. Я встречу ее у ворот и провожу на территорию части. Обратно она выйдет вместе с Аманом. Только смотри — никому ни слова об этом. Иначе всем нам несдобровать. Упрячут в тюрьму, ясно?!

— Да, господин сержант. Но почему мне самой нельзя прийти за Аманом?

— А потому, что в казармах все тебя знают. Понятно?..

— Плевать мне на всех! — снова срывается на крик Амила. — Аман мой сын, глупая ты башка! А я его мать! Слышишь!

— Плевать, говоришь? — невозмутимо спрашивает сержант. — Нет, мать, так дело не пойдет. Я выхожу из игры.

Амила снова покоряется своей участи и произносит одними губами:

— Аман.

— В казармах тебя каждая собака знает. А дело это секретное, — твердит Амиле сержант. — Да и характер у тебя вредный. Заводишься из-за каждого пустяка! Придешь туда — наверняка поднимешь шум. Провалится все — эмпи в два счета до меня доберутся.

Амила молчит.

— Если ты ввяжешься в это дело, о нем через час будут толковать на всех перекрестках. А отдуваться придется мне. Я, а никто другой, буду болтаться на виселице!

— Как на виселице? — испуганно спрашивает Амила.

— А вот так — на виселице!

— И Амана могут на виселицу?

— А ты что думала — он особенный?

— Чтоб у тебя язык отсох! — вскрикивает Амила. — Кто посмеет вздернуть на виселицу моего сына?!

— А на это у нас есть правительство, мать!

— Пропади ты пропадом со своим правительством! Аман ни в чем не виноват!

— Еще как виноват, мать! По-твоему, убийства и бандитизм — это детские игрушки?

Амила вскакивает с места и машет кулаками перед самым носом сержанта.

— Ах ты, продажная шкура! — кричит она. — Сам ты бандит! Ну-ка выметайся отсюда! Чтоб ноги твоей здесь не было!

Но сержант уже изучил повадки Амилы и немедленно переходит в наступление:

— Имей в виду, мать, пойдешь против меня, я сам вздерну твоего Амана на виселицу!

И снова Амила сломлена, повергнута в прах. Она молит о милости того, кого только что готова была растерзать на куски:

— Пощадите моего сына, господин! Не отправляйте его на виселицу!

— Ну что, одумалась?

— Да, господин сержант, да!

— Вот и хорошо! А теперь помолчи и слушай меня внимательно. Значит, завтра, в два часа дня, я буду ждать Аму или Иму перед казармами. А не придут они, пеняй на себя.

Властным взглядом гость окидывает хозяйку дома, которая смотрит на него растерянно и недоуменно.

— Так не забудь — ровно в два часа дня.

— Да, господин. Только почему он не может прийти сам? Он нездоров?

Но гость словно не слышит вопроса. Решительными шагами он направляется к двери, и только у самого порога оборачивается к Амиле, кивает ей головой и тихо говорит:

— Прощай, мать.

Еще мгновение — и он исчезает за дверью.

Тут Амила, словно ужаленная змеей, срывается с места и бежит к двери с отчаянными воплями.

— Господин! Господин! Господин сержа-ант!

Она выбегает на крыльцо и мчится вдогонку за своим гостем.

Просыпаются дети. Первой вскакивает Салама.

— Матушке опять что-то померещилось, — шепчет она на ухо младшей сестре.

Патима тоже встает с лежака и протирает глаза, стараясь стряхнуть с себя сон.

Салама бежит из дому следом за матерью. Светильник по-прежнему мирно горит на столе.

Патима медленно подходит к двери, выглядывает на улицу, пытаясь разглядеть что-нибудь в темноте. Затем возвращается и говорит малышам:

— Мамочке что-то почудилось. Она нездорова. А вы спите, рано еще.

Салами и Хасан послушно закрывают глаза, а Патима тем временем отправляется на задний двор — обливаться водой. Скоро пять часов. Небо еще темное, лишь на востоке занялась заря.

За сорок километров от родного дома уже испустил последний вздох Картиман. Несколько десятков партизанов собрались проститься с солдатом, павшим смертью храбрых, защищая женщин, стариков и детей. Пришла с ним проститься и сирота Ратни, единственная, кого Картиман любил всей душой. В честь погибшего не гремит положенный залп из восемнадцати карабинов — сейчас не до воинских почестей. Так и не дождался Картиман красной зари, о которой тосковал всю ночь.

Вернулась Салама. Она ведет за руку Амилу, а та безропотно следует за дочерью. И вот обе они в большой комнате.

— Мамочка, — говорит Салама, — куда ты отправилась в такую рань?

— Он хотел меня обмануть! Мерзавец! Бывают же на свете такие наглецы! — не может успокоиться Амила.

— Не сердись, мамочка! Объясни лучше, о ком ты говоришь.

— У-у, мерзавец! Такому только попадись в лапы! Я, говорит, сержант, сержант Касдан. Видала я таких сержантов! Да будь он хоть генералом, мне-то что! «Я к тебе, мамаша, с наказом. У меня для тебя новости!» А что мне от его новостей?! Ведь Амана как не было, так и нет! Господи! Где-то он теперь?!

— Видно, не пришло еще время ему вернуться домой, — пытается ее утешить Салама.

Она подводит мать к лежаку, на котором сладко спят малыши.

— Ты так и не поспала, матушка. Ляг, отдохни! Совсем из сил выбилась, мысли тебя замучили. Поспи хоть немного…

Она тихонько подталкивает Амилу к лежаку, и та покорно ложится рядом с Хасаном и Салами и, тяжело вздохнув, закрывает глаза.

— Успокойся, матушка, — ласково говорит Салама. — Я ополоснусь, а ты поспи, пока не закипел чай.

Она снимает кофточку и кладет ее возле матери. Некоторое время смотрит на засыпающую Амилу, а потом отправляется на кухню.

Едва Салама выходит из комнаты, как Амила снова встает.

— Надо сейчас же идти в казармы. Не то будет поздно. Я его из-под земли достану, этого сержанта Касдана.

От ворчанья Амилы просыпаются дети, но, увидев мать, тотчас испуганно зажмуривают глаза.

Амила оглядывается по сторонам, смотрит с опаской на Салами и Хасана, хватает кофточку Саламы и идет к двери.

— Может быть, скоро придет Аман, — бормочет она. — Продам кофту — будет на что купить луку, красного перца и уксуса для маринада. Уж что он любит, так это маринад!

Амила поспешно выходит на улицу, но едва успевает прикрыть за собой дверь, как Салами и Хасан спрыгивают с лежака и через другую дверь бегут на задний двор. Лишь всеми забытый светильник продолжает гореть своим тусклым красно-желтым пламенем.

Утренняя перекличка петухов идет к концу. Певуны понемногу умолкают, и только один, самый неугомонный, продолжает горланить на всю округу. Остальные уже соскочили с насестов и в сопровождении кур отправились искать пропитание кто на поле, кто по дворам.

По улицам с грохотом мчатся машины, некуда деваться от рева моторов, заполнившего Джакарту с первого дня голландской оккупации. От гудения клаксонов, от паровозных свистков, доносящихся с железной дороги, не спрячешься за плетеными стенами хибарок «освобожденного района».

Сейчас шесть часов утра — минута в минуту. С трудом пробивается сквозь городской шум звон с церковной колокольни. Колокол прощается со вчерашним днем и приветствует наступившее утро.

Скоро раздастся крик первого разносчика. Начинается новый день, как две капли воды похожий на вчерашний, новый день со старым, давно надоевшим расписанием. Вот послышались велосипедные звонки — это посыльные из магазинов отправились развозить по домам молоко и хлеб. Нечего терять время, пора вставать! Вчерашним ужином сыт не будешь, а ведь после завтрака захочется еще пообедать и снова поужинать, и на все это нужны деньги.

Вот и Салама, совсем как вчера, или позавчера, уселась на корточки перед огнем и кипятит воду. То и дело она поправляет сучья в очаге, чтобы огонь горел ровнее. Тем временем Патима, Салами и Хасан по очереди моются за домом возле колодца. Только вот завтрак у них сегодня подкачал. Пока старшего брата не увели эмпи, все было иначе. Но исчез Сааман, а вместе с ним исчезли и завтраки. И вот Салама кипятит воду, чтобы заварить чай. На завтрак каждый из них получит по кружке несладкого чая.

Наконец вода закипела и чай можно заваривать. Салама принимается наливать кипяток в фарфоровый чайник, стоящий на бамбуковой скамейке, но в эту самую минуту на кухню заходит с черного хода Хадиджа.

— Уже шесть часов. Ну как ты? — спрашивает она. — Идешь или нет?

— Сядь посиди, — отвечает подруге Салама и, продолжая заниматься своим делом, говорит: — Не выйдет у меня ничего с работой, Джаджа.

— Интересно, о чем ты думаешь, — присаживаясь, молвит Хадиджа. — Если в семье никто не работает, знаешь, чем это может кончиться? Хотела бы я знать, что будет с вашими малышами? Мать вам не подмога — сама видишь, какая она у вас.

— Ей все хуже и хуже, Джаджа. Ее нельзя оставлять одну… Спасибо тебе, конечно…

— Да что с ней такое, Ама?

— Не понимаешь, что ли?

— Умом тронулась?

Тяжело вздохнув, Салама кивает головой.

— Прямо не знаю, что делать. По ночам не спит, сядет в кресло и сидит… Бывает, за целый день слова от нее не добьешься. Ну ладно бы так день или два, а то ведь три месяца — представляешь? А сегодня на рассвете припадок с ней, что ли, случился? Как закричит и побежала куда-то. И ругает-ругает какого-то сержанта Касдана. Не слыхала о таком?

— Я знаю одного Касдана, только он не сержант.

— Многомилостивый Аллах, ниспошли выздоровление моей матери.

Настроение подруги передается Хадидже, она опускает глаза и старательно шевелит губами, повторяя молитву.

— Я должна что-то сделать, Джаджа. Должна, понимаешь? Не знаю только — что именно. Я совсем растерялась…

Хадиджа не поднимает глаз. Слова не идут у нее с языка. Она чувствует, как трудно сейчас подруге.

— Если я пойду на работу и не буду подолгу бывать дома, боюсь, она совсем пропадет…

Салама не может больше говорить — ее душат слезы.

— Я понимаю, как тебе тяжело… — говорит Хадиджа.

Глядя куда-то в угол, Салама быстро вытирает глаза и опускает голову. На кухне стоит тишина, в которой притаилось страдание — вечный спутник человеческой жизни, и только огонь мирно потрескивает в очаге. Потом снова раздается печальный голос Саламы:

— А ведь братец Аман наказал мне заботиться о матери, не огорчать ее. Бог свидетель — нельзя мне уходить из дому.

Девушки молча смотрят на пляшущее в очаге пламя.

— Хадиджа! — поворачивается к подруге Салама.

— Ты что-то придумала?

— Ведь в типографию может пойти Патима, — радуется Салама пришедшей ей в голову мысли, но тут же сникает: — Только мать запретила нам поступать на работу, говорит, что я буду там гоняться за парнями и вместо денег принесу ей ребенка!

— Ой, бедненькая ты моя! — восклицает Хадиджа. — Как же тебе тяжело. Но не обижайся на мать, ведь у нее голова не в порядке, ты сама мне сказала!

— Да разве я обижаюсь, — печально отзывается Салама.

— Пусть говорит, что хочет. Главное, что ты будешь с ней, а Патима пойдет на работу. Ничего лучшего придумать нельзя. Господи, сколько же вы натерпелись за эти три месяца.

Девушки умолкают, погруженные в свои мысли, но тут в кухню через заднюю дверь входит Патима.

— Има, — чуть ли не в один голос окликают ее девушки, потом Хадиджа продолжает:

— Има, хочешь работать вместе со мной?

Патима вопросительно смотрит на старшую сестру.

— Мы только что говорили о тебе с Джаджей. Я из дому уйти не могу, а вот ты — дело другое.

— Я бы хоть сейчас, — отвечает девушка, — только что мама скажет?

Салама задумывается, потом махнув рукой, говорит:

— Ступай! Если хочешь, ступай — я тебе разрешаю.

— А как же ты, сестрица?

— Мне нельзя покидать дом. За матерью нужно присматривать. А тебе с ней не сладить. Верно я говорю, Джаджа?

Хадиджа кивает.

— Пойди причешись, — говорит Салама сестре.

Патима выходит.

— Удивляюсь я тебе, Ама. Сколько на тебя горя свалилось, а ты все терпишь, даже не пожаловалась ни разу. Да я бы на твоем месте не знаю, что сделала.

— Я и сама не думала, что мне придется все это пережить, Джаджа. Главное, чтобы братья живыми остались. Да сохранит их господь.

— Дай-то бог, — вторит ей Хадиджа.

Возвращается Патима.

— Слушай меня внимательно, Има, — поднимаясь, торжественно говорит ей Салама, — с сегодняшнего дня ты начинаешь работать. Одна будешь кормить пять ртов. Ты у нас умница, смотри не теряй головы. К тебе будут приставать шалопаи, те, что слоняются без дела по тротуарам. Делай вид, что ты их не замечаешь. Иначе рано или поздно ты очутишься на панели и домом твоим станет улица.

— Я все понимаю, сестрица, — отвечает Патима.

— Фабрика — это не школа, сестренка. В школе учителя заботятся о том, чтобы дети были скромными, воспитанными, хорошо учились. А на фабрике никому ни до кого дела нет. Там каждый думает об одном — как бы не упустить своего. Там ты поймешь, почему люди становятся злыми. Братец Аман не хотел, чтобы ты шла работать, но другого выхода нет. Помни, изо всех нас он больше всех надеялся на тебя. Ну, а теперь ступай.

Хадиджа с Патимой выходят во двор и скрываются из виду. Салама принимается было за дело, но вдруг вскакивает и бежит к двери.

— Има! Има! — кричит она.

Но Патима уже далеко.

— Бедненькая, — вздыхает Салама, — так и не попила чаю. Господи, хоть бы ее не испортили там, на фабрике.

Она садится на скрипучую скамейку, задумывается. Салами, а следом за ней и Хасан через кухню проходят в комнату. Но Салама даже не смотрит на малышей: ей вдруг вспомнился почему-то ее брат Картиман и как живой стоит перед глазами.

В эту самую минуту в тридцати девяти километрах к юго-востоку от их хижины тело Картимана поручают заботам местных крестьян, которые должны предать его земле. Рядовой Картиман отжил свой век. Его не существует больше ни для людей, ни для родины, за которую он отдал жизнь. Мало ли их, рядовых первого класса, сложило головы в этой войне!

Сердце Саламы пронзает вдруг острая боль, и она снова начинает молиться:

— Господи! Убереги от пули братца Мамана. Сохрани тебя бог, братец!

Потом она быстро встает и, отогнав прочь мысли о прошлом, принимается за стряпню.

— Сестрица! — кричит в это время из комнаты маленькая Салами и бежит к старшей сестре.

Она хочет ей что-то сказать, заглядывает в лицо, но слова застревают в горле.

— Ну, что тебе, Мими? — тихо спрашивает старшая сестра.

— Ты плачешь, сестрица, — потупившись, отвечает Салами. — Тебя кто-нибудь обидел?

Салама молчит. Только всхлипывает и крепко прижимает к себе младшую сестру. Салами прильнула к ней своим тельцем, и так они молча стоят, быть может, минуту. Наконец Салама произносит:

— Смотри никогда не забывай, как милостив к тебе бог. К тебе, ко мне, к Име, к Хасану. Мы живем в мирном городе, мы горя не знаем. Поняла?

Но Салами молчит — она не понимает, о чем толкует ей сестра.

— Ну как же ты не поймешь — сейчас в джунглях, в непролазной чаще, на склонах гор и на вершинах голодают тысячи людей. И вместе с ними Мимин и Маман. Им в десять раз труднее, чем нам. Они бредут через горы, то вверх, то вниз, да еще тащат оружие. Им приходится сражаться с врагами, и многие из них погибают — кто от пули, кто от осколка. Ни один из них не знает, когда придет его смертный час. И братья наши тоже не знают. Не то что мы здесь — живем себе тихо-мирно, по горам не лазим, с врагами не воюем. Верно?

— Верно.

— Вот ты, например, встанешь утром, умоешься, попьешь горячего чаю. А пока ты чай пьешь, там, может быть, бой идет, стреляют пушки и минометы, может, умирает какой-нибудь партизан или лежит, искалеченный. Представляешь себе, что значит на всю жизнь остаться калекой? Бывает так, что человека убьют, а родным нельзя его похоронить. Да хорошо еще, если они не стали его врагами и не вступили в голландскую армию. Порою же о мертвом и вовсе некому позаботиться, он гниет под открытым небом либо становится добычей диких зверей. Бывает так, что, едва очнувшись ото сна, им приходится хвататься за винтовку. Ты плещешься у колодца, а по ним, может быть, палят из гаубиц, и они лежат все перебитые — кому руку оторвало, кому ногу. И среди них, может быть, наши братья. Дай-то бог, чтобы с ними ничего не случилось. Чтобы ни один волосок не упал с головы Мамана и Мимина. И чтобы все вы тоже были здоровы и невредимы — и ты сама, и Хасан, и мама, и братец Аман, — все-все. И все товарищи наших братьев тоже.

— Дай бог, сестрица.

— Так о чем ты хотела меня спросить, Мими?

— Ты больше не будешь давать мне денег на расходы, сестрица?

Салама молчит. Она тихо подходит к скамейке и опускается на нее. И так она сидит, не говоря ни слова и печально глядя на слабеющее в очаге пламя.

— Сестрица!..

— Может быть, после обеда зайдет Дарсоно. Не знаю, как бы мы прожили эти три месяца, если бы не он. Матушка ничего про это не знает, да и не надо ей знать.

— Какой он хороший, Дарсоно, — задумчиво говорит своим звонким голоском Салами.

— Скажи спасибо, что у нас еще есть рис, пусть без всяких приправ.

— Сестрица, а разве Дарсоно самому не нужны деньги? — вдруг спрашивает Садами.

Вопрос застает Саламу врасплох, но она тотчас же находит ответ:

— Конечно, нужны. Будто ты не знаешь. Вот ты вырастешь — захочешь обзавестись своим хозяйством. А для этого нужны деньги. Так же и Дарсоно — ему тоже нужны деньги на обзаведение. Ведь он совершеннолетний и скоро должен начать самостоятельную жизнь, должен жениться. И он уже обзавелся обстановкой — купил стулья, стол, шкаф, кровать, кухонную утварь и разные другие вещи.

Салами пристально смотрит в глаза сестре.

— Зачем же он отдает нам деньги?

— Знаешь, когда бывают счастливы имущие? Когда могут поделиться своим добром с теми, кто в нем очень, очень нуждается. Иначе они чувствуют себя несчастными и ни ночью, ни днем не находят покоя. Подумать только, — вздыхает Салама, меняя тему, — через четыре месяца наша Има уже кончила бы среднюю школу первой ступени. Бедняжка, не пришлось ей доучиться. А уж о вас с Хасаном и говорить нечего — вы еще только в начальной школе. Да, куда подевался Хасан?

— Он пошел на улицу.

— Пусть поиграет. А что мама — проснулась? Она ведь всю ночь не спала…

— Мама и не ложилась, — удивленно отвечает Салами. — Она ушла, когда мы еще не вставали.

— Ушла?! Неужели в пять часов?

— Да.

— Ох, горе мое! Что ни день, ей все хуже и хуже. Бродит вот уже больше часа, где мне теперь ее искать?! Господи, хоть бы скорее домой вернулась. А то начнет каждого встречного спрашивать про братца Амана — и все будут над ней смеяться и показывать на нее пальцами.

Выпалив все это единым духом, Салама печально опускает голову и погружается в раздумье, потом говорит:

— Сколько раз я старалась ей втолковать — не отпустят Амана, пока не закроют дела. Но она не понимает. Все-то она думает о братце Амане, а до Мимина и до Мамана ей словно и дела нет!

Салама умолкает, но губы ее продолжают шевелиться, она мысленно обращается к старшему брату:

— Братец Аман, ума не приложу, что делать, если матушке станет еще хуже. Хоть бы бог вернул ей рассудок!

— Знаешь, сестрица, — говорит вдруг Салами, — я все думаю: «Где сейчас братец Маман?»

— И я о нем думаю. Наверное, он вспоминает сейчас нас всех! Бедный Маман! Уже четыре года, как он ушел в лес! Представляю, как ему хочется вернуться домой! Пронеси господи мимо него все напасти.

— Пронеси, господи, напасти, — повторяет за сестрой Салами.

— Ну, а теперь берись за уроки. Может, в будущем году и тебе придется уйти из школы, — говорит Салама.

— У нас совсем не осталось денег, сестрица?

— Не думай об этом. Делай уроки.

— У меня нет бумаги.

— Готовь пока устные задания.

Салама подходит к очагу, начинает подправлять хворост, а когда Салами уходит в переднюю комнату, снова усаживается на кухонную скамейку.

«Она наверняка унесла с собой мою последнюю кофту, — думает Салама. — Матушка! Из всех своих детей ты любишь одного Саамана. Сколько наших вещей ты перетаскала на рынок! Продашь, а на вырученные деньги купишь лука, уксуса и красного перца — ведь Сааман больше всего любит маринад. Я даже знаю, где ты прячешь свои покупки — у себя под лежаком. Но Амана все нет, и припасы твои портятся, только ты этого не замечаешь, бедная моя мама! Скоро детям твоим не в чем будет выйти на улицу. — Салама вздыхает. — Ну и бери мою последнюю кофту, хорошо — бери. Глупая ты! Думаешь, Сааман похвалил бы тебя, знай он, что ты здесь вытворяешь!»

Салама презрительно выпячивает нижнюю губу, но тут же спохватывается и молит бога, чтобы он вернул матери здоровье.

Тишину на кухне нарушает лишь грохот заморских машин. Сколько их, этих машин, и все разных марок, разного вида и разного назначения. Машины которым нет никакого дела до человека, до его судьбы, у которых одна только цель — мчаться неведомо куда. А там, в партизанском крае, тысячи бойцов сопротивления отстаивают дело своей совести, и помогают им в этом деле тоже машины, которым они поклоняются. Странный, расколотый мир, и об этом-то мире размышляет Салама, сидя перед своим очагом.

Пламя добродушно лижет дно глиняного горшка, в котором закипает рис. И Салама пристально смотрит на это пламя — то желтое, то красноватое, то дымно-черное. Перед нею встают одно за другим лица братьев: Саамана, Чанимина, Картимана. Картиман дольше всех задерживается в памяти. Странно! Почему-то вся ее любовь сосредоточилась сейчас на Картимане. В ушах звучит его любимая амбонская песня: «Берег покину, в море уйду», его высокий, резкий голос. Салама начинает тихонько вторить брату, и его голос уже не кажется ей таким резким. Песня смолкла, и перед Саламой оживает картина не такого уж далекого прошлого.

Не было, пожалуй, и пяти часов утра, когда Амила вышла на улицу, прихватив с собой кофточку Саламы. Сейчас она уже на шоссе и торопится в центр города. Но разве так она ходила в молодости, когда ее называли не иначе, как Пальмовым Цветом или Королевой Казармы?!

Посмотрите, как шевелятся у нее губы: точь-в-точь как у арабского проповедника, когда он читает молитвы на своем гортанном птичьем языке, стараясь завоевать сердца крестьян. Но Амила не молится. Она то ворчит что-то себе под нос, то проклинает кого-то, то счастливо улыбается, то жалуется.

— Может, он просто поиздеваться хотел, — бормочет она. — Может, Аман давно ждет меня в казармах? А этому паразиту только бы страху нагнать на старуху. У-у, бесстыжая рожа!

Амила хитро улыбается и старается прибавить шагу, однако ноги ее не слушаются, они тяжелы как свинец.

— А вдруг все, что он мне сказал, вранье? Вдруг я попалась на удочку? Ох, негодяй! Я покажу тебе, как обманывать Амилу! Встретился бы ты со мной раньше, ох и поплясал бы ты у меня! Он должен быть там, — шепчет она потом и обращается к сыну, словно он и в самом деле находится перед нею: — Мы продадим эту кофту, да? Ведь это ты купил ее, ты заплатил за нее деньги, и Ама только носит ее. А потом мы пойдем в Сенен[69], да? Мы купим там красного луку[70], жгучего перца и уксусу. Ты ведь так любишь все острое… Правда, Аман?

Размышления ее прерывает резкий сигнал машины. Амила испуганно отскакивает в сторону и бросает злобный взгляд на проносящийся мимо автомобиль.

— Ух, крокодил! Чтоб тебе сдохнуть! — ругается она и снова становится мрачнее тучи, между тем как день разгорается все ярче и ярче. При дневном свете особенно заметно, как ввалились у нее щеки, как недовольно морщится ее и без того морщинистое лицо. Амилу несут вперед не столько ее старые ноги, сколько воля, мечта, надежда. Ноги — те двигаются словно автоматически, и идет она тяжелыми, неуверенными шагами.

Вот она выходит на шоссе. Начинается город. Железнодорожные пути. Трамвайные пути. Асфальт. Автомобили на резиновых шинах — черные, белые, коричневые, всех цветов. Шум, грохот. Рев военных самолетов — поблизости расположен аэродром. Вдоль улицы тянутся фабрики, наполненные лязгом машин, магазины. Дворец губернатора. Сотни полицейских. Слоняющиеся без дела военные. Эмпи, которые увели ее мальчика, ее Амана. Тюрьмы, где заключенных учат уважать законы. Кинотеатры, куда горожане несут лишние или взятые в долг деньги. И среди всей этой суеты, всего чудовищного многообразия форм, красок и звуков она, Амила, старая женщина, разыскивающая своего сына, единственное сокровище, оставшееся у нее на земле.

Солнце во всем своем великолепии уже поднялось над горизонтом. Амила останавливается на углу Пасар Глодок[71], жадно озирается по сторонам. Чего только здесь не продают! И все это ей очень нужно. Только у нее нет денег. Она еще не продала кофту Саламы. Да и продав эту несчастную кофту, она все равно ничего не купит для дома, ей ведь надо побаловать чем-нибудь остреньким Саамана, на это уйдут все деньги. До чего же ей опротивело все, в том числе и трамваи с их грохотом. Но даже появись у нее желание проехать трамваем, это оказалось бы ей не по карману.

Амила не обращает внимания на встречных прохожих, да и на нее тоже никто не обращает внимания. Таков город с его обычной суетой. Город, в котором нет места ни человеку, ни человечности. Город, вечно занятый делом, одним только делом.

Амила снова пускается в путь, семеня ногами. Идет под навесами бесконечных китайских лавчонок. Сжимается в комок, когда с лязгом проезжает мимо трамвай… Вот оно наконец, то самое место, куда она так стремилась, — казармы на берегу Чиливунга. Амила останавливается. Хотя она шла целых два часа, на лбу у нее выступило разве что несколько капелек пота.

Прямо напротив нее вход в казармы и ворота из сбитых крест-накрест досок, опутанных колючей проволокой. Грозно поглядывает из своей будки часовой. Но Амиле до него нет никакого дела. Главное сейчас — найти Саамана, и Амила, не раздумывая, идет к воротам.

— Эй, бабка! — кричит часовой.

Амила останавливается, смотрит на солдата, бормочет:

— Аман! Он должен быть здесь! — и снова идет вперед.

Часовой выскакивает из будки. Берет винтовку наперевес и решительно преграждает Амиле дорогу.

— Здесь хода нет! — сердито говорит он.

— Как это нет? Сержант Касдан велел мне сюда прийти за моим сыном Аманом.

— Какое мне дело до твоего сына! Ступай отсюда!

— Сержант Касдан сказал, что он здесь…

— Говорят тебе — ступай, — кричит часовой и вполголоса доверительно добавляет: — Мать, в казарме сейчас общая проверка. Ее проводит сам майор. Если я пропущу тебя, мне несдобровать. Поняла?

— Но если…

— Никаких «если». Слушай, мать, вчера вечером, во время вечерней переклички, дознались, что из казармы сбежали восемнадцать солдат. Понимаешь ты, что это значит?! Сбежали с оружием, да еще грузовик угнали в придачу.

Но Амиле нет никакого дела до происшествия в чиливунгских казармах.

— Аман не мог убежать, — тупо говорит она.

— Пока неизвестно, кто убежал, — сейчас как раз всех выкликают по именам.

В памяти Амилы всплывают те времена, когда она с Паиджаном жила в казармах, и женщина уверенно заявляет:

— На перекличке должен быть капрал Паиджан.

— Нет у нас такого капрала, — говорит часовой.

Амила озадачена, но тут же вспоминает, что капрал Паиджан погиб еще в самом начале революции.

— Я хочу войти, — раздраженно кричит она.

— Говорят тебе — нельзя!

— Мне нужен сержант Касдан! Мне нужен мой сын Аман!

— Вон отсюда! — орет часовой, потеряв терпенье.

Амила в страхе отступает и молча садится на обочину дороги, возле проволочной ограды. Ее душит гнев. О, если бы она могла отомстить этому грубияну, пожаловаться на него лейтенанту Гедергедеру! Она так и не научилась правильно выговаривать его имя! И воспоминания снова уносят ее в далекое прошлое.

«Хелло, Королева Казарм», — говорил лейтенант Гедергедер.

И не успевала она слово произнести в ответ, как он начинал ее целовать. Сколько радости приносили ей поцелуи этого белокожего лейтенанта! Никто ее не целовал так, как он.

Но сейчас она уже не Королева Казарм, не Пальмовый Цвет. И лейтенанта Гедергедера тоже нет. Может быть, его сразил самурайский меч. На мгновение она поднимает взор к ослепительному небу. Потом вздыхает.

— Вот-вот, подожди здесь, — говорит между тем часовой. — После проверки войдешь.

Но Амила его не слышит. Она не замечает машин на шоссе. Она смотрит перед собой невидящим взглядом.

Сейчас она вспоминает Бенни — единственного парня, которого она любила. Только и Бенни теперь нет в живых — ведь его закололи ачехцы.

— Аман, сынок мой, — снова шепчет Амила, словно прощается с жизнью. — Я совсем старая. Никто больше меня не полюбит. Бенни давно убит. Лейтенанта Гедергедера зарубили японцы…

Ее шепот становится все тише и тише, медленно тянется время. Амила сидит у ограды уже добрых тридцать минут. Восемь часов. Джакартское солнце начинает припекать не на шутку. Амила встает: надо поискать тень. Она забыла, зачем пришла сюда, забыла о Саамане, о сержанте Касдане. Пристроившись под навесом какой-то конторы, она перебирает в памяти все казармы, в которых ей доводилось когда-то жить И вот самое упоительное воспоминание вытесняет все остальные.

Эту камеру трудно назвать просторной. Ее толстые железобетонные стены дышат холодом и не радуют глаз. Их нижняя половина, выкрашенная в темный цвет, у приобрела грязноватый оттенок, верхняя, некогда блиставшая белизной, потускнела. На потолке по углам темным-темно от клопов. На стенах — их многочисленные следы. С потолка бахромой свисают паутина и копоть, которые колышутся при малейшем дуновении ветерка, проникающего сюда с воли.

На зарешеченном окне тоже паутина, но ажурная, почти прозрачная. Каждое утро, на рассвете, пауки осматривают свои владения и заботливо ремонтируют участки, поврежденные ветром, комарами или мухами.

На бетонной койке, вделанной в стену, лежит молодой человек. Он лежит неподвижно — будто мертвый. Вся его одежда — майка и трусы, видимо, давно не стиранные. Это и есть Сааман бин Паиджан, сын старой Амилы. Глаза его полуприкрыты, и между веками видны две узкие черные щелочки.

В головах у Саамана стоит на железной подставке параша высотой примерно с полметра. На ней выведена белой краской цифра «99», этим же номером помечена крышка параши. Рядом с парашей — жестянка из-под маргарина, наполненная водой. Чуть дальше — две банки из-под сардин, которые служат мисками.

Каждое утро, в семь часов, надзиратель или сам начальник тюрьмы производят досмотр этого жалкого имущества. Досмотру не подлежит один лишь сверчок, живущий под нарами. Теперь это единственный друг Саамана. Заключенный уверен, что сверчок никогда его не предаст, — предать может только человек. После утренней проверки Сааман угощает своего друга вареным рисом и, пока тот путешествует по его ногам, ласково беседует с ним, изливая тоску по дому, который он столько времени согревал своей добротой.

Сааман заключен в одну из самых больших тюрем Джакарты. Здесь сидят самые разные люди — бандиты, которым ничего не стоит прикончить человека из-за десяти рупий, и карманные воры, настоящие борцы за независимость и просто болтуны, контрабандисты национального и международного класса — от американских граждан до китайцев и тех, кого не примут ни в какое подданство, солдаты, обратившие штыки против офицеров, насильники, покушавшиеся на невинность собственных или чужих дочерей. Словом, все здесь обстоит, как и в любой другой тюрьме.

Камера Саамана и еще восемь или девять ей подобных прозваны здесь «тигрятником». Так это название и укоренилось в тюремном обиходе. В «тигрятник» сажают обычно смертников, и заключенные, даже отпетые рецидивисты и бандиты, проходя мимо этих камер, отводят глаза в сторону, притихают, словно чья-то тяжелая рука опускается на их головы, заставляя склониться.

Среди смертников одни осуждены за вооруженную борьбу с голландцами, другие — за зверские преступления.

Уже три месяца сидит Сааман в «тигрятнике» и за все это время ни разу не видел солнечного света. Его стройная фигура ссутулилась, мускулистые ноги, привыкшие крутить педали бечака, похудели, стали дряблыми. Упругие мышцы обмякли, щеки ввалились, он оброс бородой.

И вот наконец вынесен приговор — как и следовало ожидать — высшая мера. Сааман не знает, сколько пуль ему достанется напоследок: двенадцать, шесть, а может, одна-единственная. Он знает лишь одно: его ждет смерть. Приговор окончательный и обжалованию не подлежит. Он должен умереть, туда ему и дорога.

Сааману не хочется двигаться. Он и не прикоснулся к тюремной пайке, которая лежит на полу рядом с жестянкой для воды. Его одолевают тысячи мыслей. Холод бетонного ложа пробирается под одежду, кажется, будто он жжет изнутри. Сааман подкладывает под себя руки, но теплее от этого не становится.

Все его думы сейчас о семье. О старой Амиле. О Саламе — слава богу, она уже выросла и может теперь выйти замуж. О Патиме, так и не успевшей окончить средней школы, и это при ее способностях! А тут еще Салами и Хасан, который мечтает стать генералом. Им так нужен наставник. Но Сааман бессилен помочь брату и младшим сестрам. Он должен умереть. Этого требует справедливость.

Но в спокойные и светлые минуты душа его проясняется и раскаяние не мучает его. В эти минуты лицо его словно озаряет свет и ему хочется крикнуть всему миру:

«Я счастлив, что прожил свою жизнь так, как считал нужным!»

И тогда его нисколько не страшит неминуемый конец.

Когда его одолевают тягостные мысли, он встает, совершает омовение и молится. Или соскакиваете койки и играет со своим сверчком.

Вот он приподнялся на койке и сел, ссутулившись.

— Нет, я не сойду с ума, — говорит он самому себе и начинает расхаживать по камере.

— Значит, высшая мера! — восклицает он, топнув ногой. — Ну что же! Пуля так пуля! Я давно понял: пуля — лучшая боевая награда. Только знайте — скорее земля перевернется, чем я сверну со своего пути. Погибну я — останется младший брат. Бог даст — он и в самом деле станет генералом. Когда-нибудь нам будут открыты все дороги.

Он идет к дверям. Камеру отделяют от коридора внутренняя решетчатая дверь и наружная, сплошная, с деревянным полотном. Арестант распахивает волчок — окошечко, проделанное в наружной двери, и выглядывает наружу.

— Эй, брат, — окликает его заключенный из соседней камеры, — был у тебя суд?

— Был, — отвечает Сааман.

— Теперь домой собираешься?

— На тот свет собираюсь.

— Что ты сказал? — Голос у соседа дрогнул.

— Ты что, с луны свалился? Я получил вышку, понятно?

— Великий боже! Тебя приговорили к смерти? Не может быть! — глухо произносит сосед.

Сааман молчит, прислонившись лбом к холодной решетке. Неожиданно раздается стук, и в дверном окошке камеры напротив появляется широкое, бледное лицо.

— Что, командир, на самом деле вышка?

— Да, — отвечает Сааман.

— О Аллах, снова высшая мера! Тюрьмы переполнены, людей бьют смертным боем — до каких же пор это будет продолжаться, господи, до каких пор?! А потом избитых людей приговаривают к высшей мере и веселятся при виде их трупов!

— Послушай, друг, — не выдерживает Сааман. — Чего ты испугался? Смерти? Жизнь и смерть — все это одинаково бессмысленно. А значит, нечего вешать нос! Еще все впереди, понимаешь? Народ еще только начал расправлять плечи. Должен же кто-то погибнуть в первой перестрелке?! Я, ты — не все ли равно?

— Может, вы и правы, командир, а только надо бороться за жизнь. У вас есть еще время…

— Просить о пощаде?

— Да, подать на помилование.

— Ты, наверно, рехнулся. Это невозможно, я не буду просить о пощаде.

— Вы еще так молоды, командир.

После некоторого молчания в разговор снова вступает заключенный из соседней камеры.

— В самом деле, почему бы не подать прошение…

— Нет.

— Ведь если высшую меру заменят пожизненным заключением…

— Нет, нет!

— Вы сможете изловчиться…

— Говорю тебе — нет!

— Устроить побег…

— Вон как!

— И пробраться к партизанам.

— Нет, — твердо говорит Сааман. — Улики налицо. Я признал все предъявленные мне обвинения. На моем счету пятьдесят шесть ихних солдат, а может, и больше. С меня хватит пролитой крови. А главное, главное, что среди убитых мною был…

Сааман умолкает.

— Ну и пусть, — медленно выговаривает он наконец. — Теперь с этим покончено. Я отвечу за то, что сделал. Я готов умереть — все равно как: на виселице, от пули, под топором. Как угодно. Я ничего не боюсь.

Все трое умолкают. В наступившей тишине слышны обрывки политических споров, циничная болтовня, молитвы, брань, смех.

— Я больше не хочу творить зло, — говорит Сааман с горечью. — Довольно с меня — сыт по горло. А добро, которое я нес людям, пока не дает всходов. Разве что домашним моим перепало от меня немного тепла, да и то сколько я им недодал! От судьбы не уйдешь. Пусть я умру молодым. Без малого четверть века прожил на свете — пора и честь знать. Такова, видно, воля Аллаха. На совести моей много грехов, но ведь я совершил их ради нашей общей победы! Худо-бедно уничтожил почти полвзвода солдат. Душу и тело свои отдал в заклад революции.

Убедившись в том, что соседи хранят молчание, он продолжает:

— Когда меня не станет, обо мне будут горевать самое большее десять человек. Десять человек из сотен миллионов людей! Так какой же тогда смысл в моей жизни? И стоит ли о ней жалеть?

Голос его становится все печальней, все тише.

— Никто с самого рождения не возлагал на меня никаких надежд, даже мать с отцом. И когда, бездыханный, я сползу вниз, к подножию столба, самое большее, на что я могу надеяться, — это на чьи-нибудь слезы. Нет, нет, ребята, я не скорблю о своем приговоре. Честное слово, нет! Умирать так умирать — хоть сегодня, хоть завтра.

Но, господи, как мрачен его голос:

— Воистину мне не о чем жалеть! Только бы остались в живых мои товарищи по борьбе, которым предстоит избавить людей от тщетных страданий, навязанных им судьбой. Только бы храбрость их не иссякла, а сердца и помыслы оставались благородными. Господи, пошли им счастье и пошли счастье той земле, которая их носит. А что такое я?! Жалкая пылинка, букашка, — сегодня она летает, сидит на листке, а завтра ее уже нет. Родина не была для меня ласковой матерью — чересчур рано она отрывает меня от своей груди. Но я весь в ее власти и не стану роптать, если даже мне предстоит умереть сию же минуту.

Взор его невольно устремляется вверх, туда, Где под потолком покачивается на проводе пустой патрон без лампочки. Потом медленно опускается вниз. Голосом, полным смирения, он говорит:

— У меня есть господь, у меня есть вера. Мне дарована жизнь, и я вижу перед собою цель. Ничего больше у меня нет. Ровным счетом ничего. С какой же стати я должен бояться смерти? Я знаю: страх перед смертью — это удел богачей, толстосумов, которые знать не хотят ни бога, ни веры, ни жизненной цели и вечно трясутся над своим добром.

Он умолкает, справляется с охватившим его волнением и продолжает:

— Слава богу, я не богач. Я один из многих миллионов обездоленных, из тех, кто не был нужен никому на свете с самого своего рождения. Разве я не мучился вместе со всеми, разве не страдал?

Молчание.

— Эй, друзья, вы думаете, все это политика, — говорит Сааман. — Но я не агитатор и не какой-нибудь подстрекатель. Я испытал все на собственной шкуре. Хотите — верьте, хотите — нет. До «военных акций» я служил на приличном месте в Министерстве народного хозяйства. А в начале войны я стал бечаком!

— Бечаком?! — Арестанты ушам своим не верят.

— Да, бечаком.

— Зачем это вам было нужно? — спрашивает заключенный из соседней камеры.

— Я не хотел вместе с другими чиновниками заставлять народ приносить новые и новые никому не нужные жертвы. Вот и стал бечаком. И ни разу не пожалел об этом!

Снова наступает молчание. Сааман переминается с ноги на ногу, потом несколько раз нагибается, доставая руками до пола. Бросив взгляд на волчок противоположной камеры, он видит, что в нем все еще маячит бледная и округлая физиономия соседа.

— Может быть, лучше послать просьбу о помиловании, — говорит широколицый.

— Опять ты за свое?! Я же сказал — я ни о чем не жалею. Пусть все идет своим чередом.

— Послушайте, командир, если господь услышит мои молитвы и я окажусь на воле… — Широколицый делает паузу и продолжает: — Может быть, я смогу что-нибудь для вас сделать?

Сааман не отвечает.

— Может быть… как знать… у вас будут какие-нибудь поручения?

Сааман со вздохом качает головой.

— Какие еще поручения?

— Если надо что-то передать вашим товарищам…

— Ах, вот ты о чем…

— Мало ли что человеку нужно передать на волю…

— Ну что же, дай тебе бог выйти на свободу и вернуться к своей семье. А если ты в самом деле хочешь исполнить мое поручение, — голос Саамана срывается, — передай привет всем моим собратьям — знакомым и незнакомым. Поклонись всем бечакам, которые поливают своим потом городской асфальт. Ты только вообрази — что бы делали люди в Джакарте без бечаков. Попробовали бы они на своих на двоих побегать из конца в конец города! Да что тут объяснять?! Разве не остается в долгу у бечака всякий, кто хоть раз усаживался в его коляску? Ведь по справедливости это именно так. И поэтому, куда бы тебя не занесло, — в Кемайоран, в Танах Абанг, в Танах Ньонья, в Танах Тинги, в Джатинегару, в центр, в Танджунгприок, в Чикини, в Ментенг[75], — где бы ты ни брал бечака, поклонись ему от меня, а заодно передай привет всем добрым людям, которых знаешь. Скажи им, что Сааман бин Паиджан, сын безумной Амилы, кончил жизнь на тюремном дворе, что его расстреляли голландцы.

— Понятно, командир.

— Передай им поклон от того, кто заставил себя позабыть о сострадании и добре и лишил жизни полсотни с лишком человек, одетых в голландскую форму, поклонись нашим землякам от того, кто пожертвовал своей свободой ради их свободы, ради того, чтобы они стали истинными людьми. Ты слышишь меня?

— Да, командир.

— Вот и хорошо. Это единственный мой наказ.

Сааман грустно улыбается, задерживаясь взглядом на бетонной койке. В глазах его — презрение: он не верит широколицему, он никому не верит. За три месяца, проведенных здесь, он узнал цену тюремным обещаниям.

Он едко усмехается и еле слышно произносит:

— О люди, люди…

— Надо написать в апелляционный суд… — говорит арестант из соседней камеры.

— Нечего меня уговаривать, — выходит из себя Сааман, — ну, заменят мне вышку каторжными работами на ананасовых плантациях в Чилачапе или на каменных карьерах в Бламбангане[76], — ведь тогда мне придется бежать, понимаешь? А дальше что? Снова убивать? Нет, хватит с меня!

— Разве это грех — спасать свою жизнь? — стоит на своем арестант.

— Конечно, не грех. Просто я не хочу.

— Вы так еще молоды! На моей совести тоже немало загубленных душ, но я буду бороться за жизнь до последнего вздоха!

— Нет, такая жизнь мне не нужна.

— Вы говорите, как самоубийца.

— Если душа с телом в разладе, если своими поступками мы позорим самое светлое в нашей душе, значит, тело надо убить. Тогда возьмет верх душа, тогда лучшее в нас победит. Не можешь сам свести счеты с жизнью, пусть это сделают за тебя другие.

На Саамана нападает кашель. Откашлявшись, он спрашивает:

— А ты, значит, тоже запятнал себя кровью?

— Да, командир, только я не из ваших. Я просто бандит, я и в подметки вам не гожусь, совесть для меня — пустой звук. Но я совсем еще молод, господи! И мне так хочется жить!

— Вот как… Выходит, ты губил людей по злому умыслу и разбоем зарабатывал на жизнь. Да ты и в самом деле злодей. А к тому же еще и трус.

— Злодей — это уж точно. А вот трус… Может, и трус.

— Зачем тебе понадобилось убивать людей?

— Затем… затем, что я без памяти влюбился в Рамалу. Я был бедняком и не мог заплатить калыма — чересчур много запросила ее семья. В это время как раз началась революция и мне удалось пустить в расход кое-кого из богатеев и прибрать к рукам их добро. Так мы и поженились… — Арестант тяжело вздыхает. — С тех пор я и пошел по этой дорожке, — вполголоса добавляет он.

— А жена знала о твоих делах?

— Аллах свидетель — ничего не знала. И дай бог, чтобы не узнала до конца дней, а то не простит. Ох, и люблю же я ее!

— Какой же ты все-таки трус, — говорит Сааман.

— Ваша правда… И вот теперь меня сцапали. Всего четыре года мы с ней прожили. Четыре годика. И вот я попался, попался, попался… — повторяет арестант, словно испорченная пластинка. — А Рамала без меня с голландским воякой спуталась, даром что я ночей из-за нее не спал, душегубом сделался. Но ничего, рано еще меня хоронить, рано! Я ему покажу!

— Но надежды на спасение у тебя в общем-то мало. Ты ведь в тигрятнике.

— Знаю, можете не напоминать мне об этом. Но пока я еще жив, и я должен жить. Должен! Будь все они прокляты — я должен остаться в живых! Я не разменял еще и третьего десятка!

— Ну, а если тебя все же поставят к стенке?

— Пусть тогда на себя пеняют, — говорит арестант, леденея от ужаса. — Я стану бродячим призраком! Превращусь в злого духа! Я рассчитаюсь с ними за все!

Сааману тягостно слушать эти излияния, но арестант продолжает:

— Знали бы вы, командир, как рвусь я на волю! К жене, к моей жене, командир, даром что ее соблазнил этот прощелыга, — он еще получит свое! Я хочу увидеть своего сына — ему всего три месяца и два дня. Волосики у него, наверное, как у меня, курчавые, и щечки кругленькие, точно такие же, как у меня в детстве. Разве я не вправе увидеть своего ребенка? Скажите, командир?

Но Сааман молчит, и человек из соседней камеры продолжает свою исповедь:

— Бывает, начнут разные мысли в голову лезть, сам себе опротивеешь, и тогда хочется руки на себя наложить. Одним негодяем меньше будет на свете… Да только чересчур дорого далась мне моя жизнь! Даром, что ли, я ради нее чужие души губил?! А может, это бог меня покарал за то, что я хоть немножко хотел пожить в свое удовольствие? Но зачем тогда он сотворил вселенную, неужели чтобы мучить и искушать людей? Значит, я обязан был всю жизнь перебиваться из кулька в рогожку и отказывать себе в самом необходимом?!

— Возьми себя в руки, друг, — говорит арестанту Сааман. — Пойми, мы должны расплачиваться за свои грехи.

— Я понимаю. Я все понимаю. Я в праведники не лезу. Вы только скажите, почему одним дозволено жить в свое удовольствие, а другим — нет? Почему одни могут влюбляться, жениться и им не нужно перерезать ради этого кому-нибудь глотку? У них родятся здоровые дети, они их тетешкают, прогуливаются с ними вечерком, когда спадает жара, по воскресеньям водят их в городской сад. Я тоже хотел жить не хуже. Понимаете? Не хуже. Вот и решил стать счастливым за чужой счет. Только маловато мне было отпущено хорошей жизни — всего четыре года. Другие до старости живут припеваючи, внуков и правнуков успевают понянчить. И знаете: кажется мне…

— Что тебе кажется? — подает наконец голос Сааман.

— Кажется, что поставят они меня к стенке, и все!

— Выходит, ты не хочешь примириться со своей судьбой?

— Вы еще спрашиваете, командир?!

Сааман пренебрежительно усмехается.

— Ты еще хуже, оказывается, чем я думал. Вот тебе мой совет: выспись хорошенько и забудь обо всех своих бедах. Может, тогда наконец ты поймешь, что такое счастье в этой жизни.

Жалобы, доносившиеся из соседней камеры, сменяются глухими безнадежными вздохами, которые сливаются с тюремным гомоном. И тогда раздается голос широколицего из камеры напротив:

— Послушайте, — говорит он Сааману, — я чувствую, что вы человек благородный. Меня не проведешь. Я не могу и представить себе, что еще недавно мог нанять вас для того, чтобы добраться из дому на службу. Совесть меня совсем замучила. Хочу покаяться вам в своем смертном грехе…

— Ты ведь тоже был в партизанах, — усмехается Сааман.

— А-а, все это вранье! — восклицает широколицый. — Нет подлее меня человека на свете! Это так же верно, как то, что я сижу в тюрьме. Все самое скверное…

— За что ты клянешь себя так? — перебивает его Сааман.

— За что? Поверьте, на то есть причина. Сам не знаю, как мог я дойти до такой жизни! Я родился в состоятельной семье, получил приличное образование. При японцах так же, как и вы, стал средним служащим. Потом — офицером Пета, а когда наступило это наше проклятое время, перешел в военную полицию и уехал в сельскую местность. Вскоре после этого…

Широколицый умолкает.

— Я понимаю, как тебе тяжело, — сочувственно говорит Сааман.

— Бог тому свидетель.

— Значит, ты перешел в военную полицию…

— Да, а потом… потом стал предателем.

— Ну что ж, не ты первый, не ты последний…

— Что верно, то верно… Многие перешли на сторону врага. И почему-то среди них оказался я. Пристал к тем, кто повернул оружие против прежних боевых товарищей. Почему я так поступил?

— Наверное, потому, что легко сбиться с пути…

— Да, но почему именно я должен был сбиться с пути? Ведь вы, к примеру, не сбились? Почему я стал изменником? И почему осознал это только здесь, за решеткой. Когда голландцы наплевали на то, что ради них я предал товарищей.

— Все верно, но еще не поздно раскаяться. А раз человек раскаялся, значит, душа в нем жива.

— Теперь-то мне понятно — слишком многого я хотел. А о главном забыл…

— Ты правильно смотришь на вещи, друг. У тебя хорошо работает голова.

— Как-никак я окончил муло…

— И все же ты действительно забыл о главном…

— Да, видно, сам дьявол поселился в моей душе. Не знаю, есть ли на земле человек более грешный, чем я. Вы тоже согрешили, но ради того, чтобы земляки ваши познали добро и обрели свободу. Ради этого вы творили зло. А что говорить обо мне…

Волчок камеры напротив со стуком захлопывается.

Сааман вздыхает, потягивается и мысленно произносит:

«Вразуми их бог. Только здесь и начинаешь понимать настоящую цену свободы».

— Послушайте, командир, — снова подает голос широколицый, — только сейчас я осознал, что, в сущности, пренебрег наставлениями родителей и уроками учителей, как был, так и остался скотом. Видно, не каждого воспитание и учеба превращают в человека. Знали бы вы, сколько народу расстреляли по моим доносам. За кого только я себя не выдавал здесь! И за революционера, и за партизана, служившего по заданию в голландской военной разведке. Мерзость, командир, самая настоящая мерзость. Когда меня спрашивали…

Он переходит почти на шепот:

— Когда меня спрашивали, за что я сижу, я отвечал: за то, что тайно переправлял партизанам голландские боеприпасы. На самом же деле… на самом деле я занимался хищениями боеприпасов ради корысти. Скажи я хоть слово правды…

Широколицый говорит все быстрее и быстрее, словно боится, что ему помешают.

— …меня избили бы тут до потери сознания. Живого места на мне не оставили бы, если б узнали, что я просто-напросто бывший голландский агент, сотрудник вражеской разведки.

Широколицый на минуту умолкает, слышно только его тяжелое дыхание.

— Примерно три с половиной месяца назад, — продолжает он, — я выследил одного республиканца. Это был мой последний донос. Бог свидетель — я не сделаю этого больше никогда в жизни. Знаете, я видел здесь своими глазами: подпольщики слушают смертный приговор с улыбкой. А улыбка эта поражает в самое сердце, как удар самурайского меча.

— Понимаю, — говорит Сааман.

— Не знаю, в какую тюрьму попал тот республиканец. Он, конечно, понятия не имеет, кто его выдал.

Сааман настораживается.

— Как его имя?

— Что-то выскочило из памяти… Катамси… кажется, Катамси, если не ошибаюсь.

— Ка-там-си, — тихо повторяет Сааман, в нем шевельнулось подозрение. — Катамси — ты не перепутал?

— Да, да, кажется, так. Но все это было потом, а мне важно добраться до самого корня, понять, почему я стал негодяем и почему моими жертвами оказались те, кто до конца был предан своей родине. Почему из меня не вышло достойного человека, такого, как вы, например? Ведь мне не приходилось, как вам, крутить педали, чтобы заработать себе на хлеб. Но вы, кажется, тоже получили хорошее воспитание?

— Я родился и вырос в казармах. Не знаю, как звали моего родного отца. А законные родители не научили меня ничему хорошему, да и чему они могли меня научить?!

— Поистине удивительно… Но ведь вы кончили школу, не так ли?

— Вечерами я ходил в муло.

— О Аллах, и несмотря на аттестат муло, вынуждены были стать бечаком?

— Что же в этом позорного? Это лучше, чем стать изменником. Сам понимаешь — выбора у меня не было.

— Но, может быть, вас надоумили сделать это отец или мать?

— О нет, нет… Я сам себя надоумил…

— Боже ты мой, — восклицает широколицый, — какая же я жалкая тварь! Я сам виноват в своем падении, и никто другой. Винить больше некого.

— Для тебя еще не все кончено, друг, — пытается успокоить его Сааман.

— Я знаю — я еще жив. Но выйти на волю мне так же трудно, как верблюду пройти в игольное ушко.

— И все же еще не все потеряно. Твоего дела пока не слушали. Может быть, ты еще успеешь стать на праведный путь.

— Я слишком много натворил зла, — с отчаянием произносит широколицый. — Моих грехов мне не исправить и за двадцать лет.

Широколицый умолкает и заходится в приступе кашля. Сааману хочется лечь, и он отворачивается от волчка, но арестант из камеры напротив снова обращается к нему:

— Послушайте…

— Чего тебе?

— Вы вручили свою душу всевышнему, командир. А я всю жизнь только и думал о выгоде…

— Моли бога о прощении, друг. Вымаливай прощение и у тех, кого загубил.

— Но разве они меня простят? Стоит мне вспомнить о том, последнем, так сразу мороз подирает по коже. Он наверняка был порядочным человеком и в поте лица зарабатывал себе на пропитание. Но я точно знаю, что в то же время он был самым заядлым террористом. Уверен, что он получил вышку. Это была крупная диверсия, и парень попался с поличным. Я собственными глазами видел, как он метнул гранату. Улик было более чем достаточно.

— Улик, говоришь? А в чем его уличили?

— Говорю же вам — он бросил гранату в конвой, который направлялся в Чианджур[77]. Это случилось прямо здесь, в Джакарте. Не наткнись он тогда на меня…

— Так ты говоришь, его звали Катамси? — криво улыбаясь, спрашивает Сааман.

— Да-да, Катамси, именно так.

— А может, не Катамси, а Косаси?

— Косаси, — растерянно повторяет широколицый. — Вы правы, у меня, видно, все перепуталось в голове. Его звали Косаси. Такой, знаете, маленький, коротышка…

— Точно, — говорит Сааман, — это он.

— Вы его знали?

— Он был из моей группы…

— Боже, боже мой, — не верит своим ушам широколицый, — так, значит, вы Сааман бин Паиджан?

Но Сааман словно не слышит вопроса и говорит с нескрываемым отвращением:

— Так это ты предал Косаси? Ты толкнул его в руки убийц?

Широколицый молчит, слышно лишь, как у него стучат зубы, как при малярии.

— Косаси и меня, — с расстановкой мрачно говорит Сааман, снова испытывая горечь от того, что свершалось, свершается и будет свершаться на земле.

Из камеры напротив вдруг доносится отчаянный вопль:

— Прости-и-и, друг!

Широколицый тяжело дышит, потом затихает, затихает и вся тюрьма, все напряженно ждут. Из камеры снова доносится еще более громкий вопль, слышен стук падения тела, после чего тюрьму оглашает похожий на вой крик безумного:

— Окаянный пес! Сатана! Да будь я проклят! Проклят! Проклят!

Сааман медленно отходит от двери, но тут его окликает арестант из соседней камеры:

— Что с ним стряслось, командир?

— Он помешался, приятель.

— Вот бедняга!

— Да, жаль его…

— Не хотел бы я оказаться на его месте…

— Не выдержал тяжести собственных грехов, — говорит Сааман.

Разговор обрывается. Тюрьма какое-то время гудит, будто встревоженный улей, но понемногу шум утихает, сменяясь обычным нестройным гулом.

— Командир, — снова обращается к Сааману арестант из соседней камеры. — Мне повезло, что я встретился с вами, да еще в такую минуту. Даже в тюрьме вы не пали духом. И с собой я, можно сказать, только тут впервые повстречался и понял, кто я есть, — грабитель и душегуб. Не зря говорят: из черного не сделаешь белого. Сколько ни толкуй злодею о добре, он все равно останется злодеем. Вы пошли в бечаки, чтобы не превратиться в продажную шкуру Может, и из меня вышел бы человек, стань я моряком, а ведь я об этом еще мальчишкой мечтал…

— Все бывает, — говорит Сааман.

— Вы знали, для чего вы живете, командир. У вас была своя цель. Вот почему вы не боитесь смерти…

— Да, да, — через силу произносит Сааман.

— Теперь и я понимаю — лучше подохнуть, чем жить так, как я жил.

— Пожалуй, так…

— Других легко убивал, почему же сам боюсь получить пулю в лоб?

— Н-да…

— И вы, и я — оба мы преступники, командир. Но всех преступников мерить одной меркой не годится! Это я понял только теперь.

— Что еще ты понял? — через силу спрашивает Сааман.

— Я совершал преступления по своей тупости, командир. А такому, как вы, надо до земли поклониться.

— Ты все сказал?

— Позвольте мне исповедоваться перед вами, командир? — робко просит арестант из соседней камеры. — Я расскажу все как есть, без утайки.

— Брат мой, скоро меня расстреляют, — отвечает Сааман. — Я великий грешник. Я своими руками убил более чем полсотни человек, отнял кормильцев у их жен и детей. Я готов ответить за каждый свой грех, и пусть господь решает, достоин ли я хоть малейшего снисхождения. Но пока я жив, пока не истекли отведенные мне часы и минуты, пока я дышу, мой долг отчитаться перед богом за все содеянное.

— Понимаю, командир, — почтительно говорит арестант из соседней камеры.

— Тогда помолчи. Я буду молиться.

— Благослови тебя бог, командир.

Сааман направляется к койке. И вдруг к тюремным сводам взмывает чей-то высокий, звонкий голос.

— Братья, прошу тишины! Слушайте все! Внимание! Внимание! Прошу ти-ши-ны! Сегодня один из наших товарищей при-го-во-рен к смерти! Сейчас он будет молиться! Прошу тишины! Повторяю — ти-ши-ны!

В ту же минуту тюрьма замирает. Трудно поверить, что в ней заточено свыше пяти тысяч человек, такая наступает тишина. Тишина поистине мертвая, тишина смерти.

Сааман наклоняется и зачерпывает воды из консервной банки, чтобы совершить омовение, затем обращается лицом в ту сторону, где находится Мекка, и простирает в разные стороны руки. После этого он залезает на койку и начинает молиться.

Неожиданно тишину нарушает топот башмаков в коридоре — кто-то приближается к камере Саамана. Но вот шаги замолкают и в волчке появляется светлокожее лицо — худое и остроносое. На фуражке незнакомца — эмблема с изображением желтого льва. Минуту спустя лицо исчезает, и из коридора слышатся удаляющиеся шаги, теперь уже осторожные и тихие.

Солнце склоняется все ниже — пожалуй, уже шестой час. Опустели фабрики Джакарты. Вернулась домой и Патима. Едва войдя в дом, она бросилась на лежак. Старшей сестры нету дома, и Патиме некому рассказать о великом событии в ее жизни: с сегодняшнего дня она — работница китайской типографии. В доме тихо — только мать стонет и похрапывает на своей постели да слышно, как на заднем дворе окатывается водой Салами.

Ничто не мешает Патиме валяться на лежаке и перебирать в памяти новые впечатления. На лице у нее поистине детская радость, глаза так и сверкают, лишь временами в них появляется беспокойство.

Вскоре с улицы доносится легкий стук — к наружной стене кто-то прислонил велосипед. Звякнул велосипедный звонок. Патима быстро встает, направляется к двери и лицом к лицу сталкивается с Дарсоно.

— Мас[78], — торжественно объявляет Патима, — я поступила на работу!

Дарсоно входит в дом. В руках у него — папка для бумаг, темно-коричневая кожаная папка.

— Не может быть! — рассеянно говорит он. — Ну, слава богу. Выходит, ты перестала бояться матери?

Патима и Дарсоно садятся на лежак, с которого только что встала девушка.

— Матушка уснула, — торопится рассказать Патима. — Ты не поверишь, все эти три месяца она не спит. Сегодня ни свет ни заря ушла из дому. Я уж волноваться стала — думала, она не вернется. Сестрица Салама говорит, что ей день ото дня все хуже. Утром вдруг стала кричать про какого-то сержанта Касдана. Будто бы он ее обманул, и все в таком духе. А мы и понятия не имеем ни о каком сержанте Касдане. Я и вправду боюсь ее, мас, — помолчав, говорит Патима. — Но если все мы будем ее слушаться и сидеть сложа руки — знаешь, что с нами будет?

— Что же она сказала, когда ты пошла устраиваться?

— Да она еще не знает об этом. А узнает — ох и достанется мне!

— А Салама тоже пошла на работу?

— Она-то и собиралась пойти, но из этого ничего не вышло, и тогда она послала меня. Знаешь, мас, я так рада!

— Понимаю. Я тоже рад за тебя, сестренка.

— Спасибо тебе, мас. Мы с Джаджей сегодня ушли с самого утра. Знаешь Джаджу? Она такая хорошая, правда. Там у них в типографии есть цех, где приклеивают этикетки и занимаются фальцовкой, так вот она там за старшую. У них было свободное место, но хозяин велел мне работать в конторе, — гордо говорит Патима.

— Благодарение Аллаху, сестренка, только смотри не бросай школу!

— Ну что ты, мас, ни за что на свете! Я обязательно буду сдавать выпускные экзамены. А потом, когда отпустят Амана, я пойду учиться на лаборантку. Как ты думаешь, выйдет из меня лаборантка, мас?

— Бог даст, выйдет, — отвечает Дарсоно и неожиданно громко спрашивает: — А где твоя сестрица Салама? Куда она ушла на ночь глядя?

— Не знаю, мас. Мими видела, как она уходила, а куда — тоже не знает. Мими только слышала, что матушка посылала ее в центр.

— В центр? Это еще зачем?

— Мими говорит — за братцем Аманом.

— За Сааманом?! — восклицает Дарсоно и смотрит на Патиму так, что та невольно опускает глаза.

— Да, мас, — тихо отвечает девушка.

— Что за дичь?

Патима поражена. Она в изумлении глядит на Дарсоно и озадаченно повторяет:

— Дичь? О чем это ты, мас?

Но Дарсоно лишь качает головой, не в силах вымолвить ни слова.

— Мы всегда делаем то, что нам велит матушка, мас, и сестрица Салама, и я, и Мими, и Хасан, — кротко говорит Патима.

— Все это так, но ведь ты видишь, и Салама тоже, что теперь стало с матерью…

— Это правда, мас. — Патима укоризненно смотрит на Дарсоно. — В нашем поселке все это знают. Но мы стараемся ни в чем ей не перечить…

— Все хорошо в меру, все хорошо в меру, сестренка, — говорит Дарсоно, печально глядя на свою будущую свояченицу, а потом спрашивает, повысив голос: — Ты что, не читала сегодняшних газет?!

Патима вздыхает:

— Нет, мас.

— Ну, разумеется! Разумеется! А ведь иногда не мешает читать газеты!

— Я знаю, мас. Но ведь я только сегодня устроилась на работу. Мне просто не на что было купить газету. Тебе-то известно, на что мы живем, правда?

Дарсоно, опомнившись, кивает головой и машинально окидывает взглядом такую знакомую ему комнату: земляной пол, единственное кресло, стол со светильником посередине, а немного поодаль узенький лежак, на котором крепко спит Амила.

— Ну ладно… Тебе не попадались газеты. Но, может быть, вам рассказали что-нибудь люди?

— А что они должны были рассказать, мас? Что-нибудь об Амане? — взволнованно спрашивает Патима. В глазах ее загорается отчаянная надежда.

— Да-да, о Саамане.

— Но к нам никто не приходил, мас, — пожимает плечами Патима.

— И Мими тоже ничего не знает?

— Она ничего не говорила.

— А эмпи? К вам не приходили эмпи?

— Мими ничего не говорила, — снова отвечает Патима. — Мас, почему у тебя такое печальное лицо? Что-нибудь случилось? Почему должны прийти эмпи? Кого еще они хотят забрать?

Дарсоно тяжело вздыхает.

— Пойди расспроси хорошенько Мими, — говорит он.

Патима уходит. Дарсоно встряхивает головой. На лице его смятение, он растерянно смотрит перед собой, не в силах разобраться в своих чувствах.

— Дурачье, какое же мы дурачье! — восклицает он, уставившись в обращенную к нему своим исподом черепичную кровлю. — Ничего-то мы не знаем! Словно слепые котята.

Он подходит к двери посмотреть, на месте ли его велосипед, и снова садится на лежак.

— Мне и в голову не могло прийти, что этот тихоня подпольщик, — вздыхает Дарсоно. — А потом на тебе — арест! Не знаю, чем он на самом деле занимался, но ведь у голландцев одно правило — если кто поднял голову, оторвать ее, и дело с концом. И вот теперь настала очередь Амана.

Дарсоно умолкает и удрученно качает головой.

В комнату входит Патима, садится рядом с ним.

— К нам никто не приходил, мас, — говорит она.

— Никто не приходил, — словно эхо повторяет Дарсоно. — Значит, вы ничего не знаете! Бог ты мой — и эти люди называют себя защитниками законности! Просто в голове не укладывается!

У Дарсоно начинается приступ кашля. Когда приступ проходит, Патима говорит:

— Знаешь, мас, мы всегда молимся о здоровье Амана.

— Бог наградит вас за это, сестренка.

— Мы молимся, чтобы с ним ничего не случилось.

— Понимаю.

— И мы верим, что все так и будет.

— Да-да, разумеется…

— Но только почему ты сегодня такой невеселый, мас? Ты узнал что-нибудь про Амана?

Дарсоно молчит. Тогда Патима принимается трясти его за плечо.

— Что с братцем Аманом? Скажи, что с ним случилось?

— Что случилось, — устало повторяет Дарсоно. — Если бы ты знала, если бы ты только знала, Патима, сколько раз я сам задавал этот вопрос. Где я только не был, каких только порогов не обивал, везде отвечали одно и то же: «Наберитесь терпения». И вот уже черным по белому обо всем напечатано в газетах, а власти даже не потрудились поставить в известность родных осужденного!

— Мас, я не возьму в толк, о чем ты…

— Сам не знаю, зачем я тебе говорю это, Има, — растерянно отвечает Дарсоно. Потом собирается с силами и продолжает твердо, торжественно и печально: — Слушай меня. Когда человек берется за оружие, когда он встает грудью на защиту родины, он дает клятву, ну как бы заключает договор со своей землей.

Подумав немного, Дарсоно продолжает:

— Тот, кто по настоящему решил сражаться, готов на все…

— О чем ты говоришь, мас? — перебивает его Патима.

— Я говорю, что такой человек готов голову сложить за народ. Все равно, кто это — твой друг или просто знакомый, твой учитель или братец Аман. Эти люди прекрасно знают, что их ждет, но не боятся и твердо ступают по земле.

— Я не понимаю, о чем ты говоришь…

— Слушай, сестренка. Если в семье, к примеру сказать, десять или двенадцать человек и кто-то один, а то и двое или трое идут сражаться за народ, их не надо удерживать.

Дарсоно умолкает и испытующе смотрит на Патиму — девушка вся обратилась в слух.

— Их нужно отпустить с миром и помнить, что, может быть, кто-то из них не вернется домой. Понимаешь — тот, кто ушел на войну, уже не подвластен своей семье, он всего себя отдал родине. Да что я тебе объясняю, ты сама это прекрасно понимаешь.

— Да, мас, мне говорили об этом и братец Аман, и сестрица Ама. И сестрица Джаджа тоже.

— Значит, ты все это знаешь не хуже меня. И в школе вам рассказывали о нашей революции, верно? — Дарсоно медленно поднимает глаза на девочку, чтобы убедиться, в самом ли деле она понимает то, что он говорит.

— Ну, конечно, рассказывали, мас, — с жаром отвечает Патима.

— Тогда ты должна знать: тот, кто сражается за свободу своего народа, куда праведнее безгрешного святоши и, уж конечно, праведнее хаджи с его белым тюрбаном, на который пошло целых двадцать локтей батиста. Он угоднее богу, чем святой, проводящий все время в молитвах. Потому что те думают лишь о собственном спасении, а этот сражается ради счастья миллионов своих земляков.

Патима внимает Дарсоно, словно юный послушник, завороженный проповедью наставника о загробной жизни.

— Понимаю, мас, — говорит она.

— Ну вот, Патима, а теперь ты должна понять, что ваш Аман один из тех, кто взялся за оружие ради спасения своего народа. Он и тысячи других молодых людей поклялись служить своей родине душой и телом. Аман готов был…

Патима тихонько ойкает, по спине у нее пробегают мурашки. Она качает головой, боясь поверить собственной догадке, и быстро говорит:

— Я поняла, мас. Я знаю, что ты хотел сказать.

Она встает, устремляет на Дарсоно неподвижный взгляд. Прерывисто дышит.

— Ты сядь, сядь, сестренка, — успокаивает ее Дарсоно.

— Я знаю, что ты хотел сказать, — дрожащим голосом произносит Патима. — Братец Аман…

Вдруг ощутив смертельную усталость, Дарсоно коротко отвечает:

— Да.

Патиму начинает бить дрожь, губы ее дрожат. На мгновенье она замирает, потом из груди ее вырывается отчаянный крик:

— Мама-а-а-а!

Амила просыпается, силится встать с топчана, но в это время Патима бросается к ней.

— Мамочка-а-а-а!

Амила спросонья что-то бормочет, потом разражается бранью:

— Пошла прочь, прочь, тебе говорят!

Патима не в силах вымолвить ни слова, не в силах заплакать. У нее перехватило дыхание. И снова из груди у нее вырывается вопль:

— Мамочка-а-а-а!

Амила с недоумением смотрит на Дарсоно.

— Матушка! Я должен вам сообщить очень важную новость.

— Насчет Амана?

— Да, матушка.

— Я все уже знаю, — небрежно бросает Амила и, прикрикнув на Патиму, снова обращается к Дарсоно: — Когда он придет домой? Вечером, ночью? Утром? Или, может быть, прямо сейчас?

— Когда он придет? — растерянно произносит Дарсоно. — Я боюсь, что он больше не придет, матушка.

— Что это ты мелешь? — вспыхивает Амила.

Лицо ее багровеет от ярости, глаза наливаются кровью. Она никак не может оттолкнуть от себя Патиму, которая цепляется за нее, и кричит:

— Убирайся сейчас же!

Патима оставляет в покое мать, послушно бредет к своему лежаку и падает на него ничком. Плечи ее вздрагивают, и она разражается горькими слезами.

Тем временем Амила неверными шагами подходит к Дарсоно.

— Что, Ама пришла? — спрашивает она.

— Пока нет.

— Я всегда говорила, что эта девка совсем потеряла совесть.

Дарсоно густо краснеет при этих словах.

— И Амана еще нет? — спрашивает Амила.

— Аман не придет, матушка.

— Что?! — с негодованием восклицает Амила и, подбоченившись одной рукой, тычет пальцем чуть ли не в самое лицо молодого человека.

— Значит, ты тоже из тех, кто любит наводить тень на ясный день, мас? Поискал бы для этого более подходящее место. У нас и без тебя хватает хлопот. Или ты решил надо мной подшутить? Что молчишь? Отвечай!

Словно ничего не слыша, Дарсоно подходит к плачущей Патиме и утешает ее:

— Не плачь, сестрица, не плачь. У тебя есть мать. Есть сестра Ама. Есть Мими, есть Хасан. И еще я. Успокойся, девочка, не убивайся так, не надо. Ты должна гордиться тем, что ваша семья послала троих братьев в бой за правое дело.

На крик прибегает Салами в мокром еще после купания платье.

— Что случилось, мас? — спрашивает она.

Следом за ней на пороге появляется Хасан и застывает на месте, увидев плачущую Патиму, склонившегося над ней Дарсоно, оцепеневшую Салами и мать, которая с воинственным видом расхаживает по комнате. Начинают собираться соседи. Между тем Амила снова подступает к Дарсоно.

— Скажи, что с Аманом? Что с ним? — В голосе ее слышатся заискивающие нотки. — Когда он вернется? Сейчас, да?

— Матушка, — волнуясь, отвечает Дарсоно, — я думаю… в общем, Сааман не вернется. Революция потребовала, чтобы он отдал ей всю свою жизнь, всю без остатка.

Амила не может осмыслить слов Дарсоно — чересчур мудрено и быстро он говорит. Соседи тоже смотрят на него с недоумением.

— У-у, проклятый! — сбитая с толку, кричит Амила. — Вон отсюда! Убирайся! Аман мой, никто его у меня не отнимет! Он вот-вот будет дома. Я послала за ним Саламу в городские казармы на Чиливунге.

— Успокойтесь, матушка, сядьте и выслушайте меня, — умоляет ее Дарсоно.

Его дружно поддерживают соседи:

— Успокойся, Амила. Давай послушаем, что за вести принес твой будущий зять.

Амила садится, садятся и все соседи.

— Я знаю, — продолжает ворчать Амила, — Аман вернется. Они все хотят обмануть меня, и этот сержант Касдан, и Ама, и Мими с Хасаном, и мас Дарсоно, и мой миленький муженек, и Бенни, и лейтенант Гедергедер. И вы все тоже. — Она обводит пальцем соседей.

Потом голосом, исполненным нежности и материнской любви, она говорит:

— Только Аман ни разу в жизни не соврал своей маме. Аман вернется. Вот увидите…

— Замолчишь ты наконец или нет?! Послушай лучше, что скажет твой будущий зять, — увещевают соседи Амилу. — Вечно ты хочешь, чтобы все было по-твоему!

И вот Дарсоно садится. Он вынимает из папки сложенную вчетверо газету и мягко говорит:

— Позвольте мне прочитать вам, что написано в газете, матушка. Как только я пришел с работы, так сразу взялся за газету и вижу сообщение…

Дарсоно переводит дух и срывающимся голосом говорит:

— Страшное сообщение, матушка… Сообщение о масе Амане.

— Читай, сынок, читай, — просят соседи.

Мас Дарсоно разворачивает газету. К нему подходит вплотную Хасан, перестает плакать Патима — и ей хочется узнать, что же напечатано в газете.

— Ну вот, — с волнением говорит Дарсоно, — слушайте: «Еще один смертный приговор».

Он окидывает взглядом окружающих и снова склоняется над газетой:

— «Джакарта. Двадцать восьмого, первого, тысяча девятьсот сорок девятого», — читает он и, подняв голову от газеты, поясняет: — Это значит — сегодня.

— Читай дальше, Дарсоно.

— «От нашего городского корреспондента. После того как три с половиной месяца назад власти напали на след террористической группы (тут он опять останавливается и, глядя на Амилу, говорит: «Террористическая группа — это значит секретный отряд, которого все боятся, понятно?»), группы под номером икс-икс шесть ноль шесть, в городе Джакарте и в окрестностях были произведены аресты. Усилиями органов безопасности были задержаны семьдесят восемь человек, в том числе и главарь группы. Поскольку улики налицо и преступники признали свою вину, сегодня было вынесено судебное решение по делу группы икс-икс шесть ноль шесть. К высшей мере наказания — смертной казни приговорены…»

Дарсоно останавливается, обводит взглядом поочередно всех собравшихся, вздыхает и скорбно произносит:

— «Сааман бин Паиджан…»

— Ублюдки! — вне себя от ярости кричит Амила.

— «…и Косаси бин Харджавината».

В наступившей тишине раздается пронзительный крик Патимы, которая изо всех сил колотит кулаком по лежаку. Плачет Салами. Плачет Хасан. Соседи сидят понурившись.

— Сатанинское отродье! — ругается Амила.

Она встает с места, судорожно хватается за ворот кофты, ее душат гнев и ненависть.

— Подумаешь, газета! Врет она все, эта газета! Все хотят дуру из меня сделать! Никому не верю! Газеты и те врут! Подавились бы они своими газетами!

Она исступленно бьет себя в грудь:

— Вы еще не знаете меня! Я Амила — Пальмовый Цвет, Королева Казарм!

— О господи, бедный Аман! — переговариваются между собой соседи. — Как это могло случиться, мас? Такой был хороший парень! Что же он сделал? А ты, Амила, только и знаешь, что кричать и ругаться! Надо выслушать до конца, что они там пишут, в этой газете.

— Плевала я на все газеты! — бушует Амила. — Скажите — кто их сочиняет? Скажите, не бойтесь! Кто посмел трепать имя Саамана бин Паиджана, моего первенца? Кто посмел его осудить? Он ведь не чей-нибудь, а мой сын. Они и в глаза его не видали!

Дарсоно не слушает ругани и причитаний Амилы и продолжает читать:

— «К девятнадцати годам тюремного заключения приговариваются Халид бин Джендил и Сумантри бин Джаенгсентико. К двадцати пяти годам тюремного заключения — Арсиди бин Мукмин. К пяти годам — Сибин бин Халидин. Самый младший из преступников — Сухейми бин Карджан (восемнадцати лет) приговорен к двум годам тюремного заключения. Остальные арестованные, в том числе семеро девушек, освобождены из-под стражи».

Дарсоно делает паузу.

Все молчат. Амила, как всегда, смотрит на входную дверь. Только горбится она сейчас сильнее обычного и донельзя напоминает теперь старую заезженную клячу. Дарсоно между тем снова обращается к газете:

— «Главарем подпольной террористической организации был Сааман бин Паиджан, двадцати четырех лет, сын капрала королевской армии Паиджана бин Суто. Он сколотил свою банду вскоре после «первой военной акции» и все это время скрывался от органов безопасности под видом бечака. Почти все его сообщники были тоже бечаками. При республиканской администрации Сааман бин Паиджан занимал скромную должность в государственном аппарате и отличался общественной активностью. По установленным данным, террористы убили не менее пятидесяти человек. Среди прочих совершенных ими преступлений — хищения из военных складов, поджоги, взрывы, о чем неоднократно сообщала в последнее время наша печать».

Дарсоно останавливается, тяжело вздыхает и дочитывает сообщение:

— «Красноречивая деталь: в период безвластия Сааман бин Паиджан не остановился перед убийством родного отца — капрала Паиджана бин Суто. Достойно удивления, что при аресте террористов не удалось обнаружить какого бы то ни было оружия. С ликвидацией террористической банды навсегда исчез источник постоянного беспокойства мирного населения столицы».

Патима, Салами и Хасан принимаются дружно реветь, едва заканчивает чтение мас Дарсоно. Приходит китаец Гиок, потом Хадиджа и какие-то совсем дальние соседи. Незаметный домик в «свободном районе» заполняют взволнованные люди. И каждый из них, войдя в дом, проникается чувством только что свершившегося несчастья.

Неожиданно Амила вскакивает с места и кричит что было сил:

— Кто сочинил эту брехню? Скажете вы мне или нет — кто этот писака! Я прикончу его — видит бог, ему не жить больше на свете! Я распорю ему брюхо и выпущу наружу все его вонючие потроха!

Потом Амила подбегает к двери и протяжно зовет, словно пытаясь разжалобить весь мир:

— Аман! Сынок! Где ты? — Она выбегает на улицу, и постепенно ее жалобные возгласы стихают вдали.

Вслед за ней один за другим покидают хижину соседи, и в доме из посторонних остается лишь китаец Гиок. Он подходит к Дарсоно, хлопает его по плечу.

— Послушайте, господин. Господин Аман — хороший человек. Я давно его знаю.

Он внимательно смотрит Дарсоно в глаза и внушительно говорит:

— Во всем мире сейчас настали худые времена. У вас большое горе, только еще больше горе всех людей. Я друг господина Саамана и очень уважаю его потому, что он боролся за свой народ. Я один остался в живых изо всей нашей семьи, когда гражданская война пришла в Шаньдун. Поверьте, господин, в жизни иногда приходится жертвовать самым дорогим, если этого требует родина.

Он умолкает и после паузы говорит:

— Если вам что-нибудь понадобится, приходите ко мне. Я живу в конце этой улицы — вы знаете мой магазин?

— Спасибо вам…

— Я правду говорю, господин, — китаец кланяется и исчезает за дверью.

В доме остаются Дарсоно, Патима, Салами и Хасан. Дети перестают плакать, подсаживаются поближе к Дарсоно, словно ища у него защиты от постигшего их несчастья.

Дарсоно о чем-то задумался, сморщив лоб. Потом говорит:

— Лучше всего мне поселиться теперь у вас. Конечно, с согласия сестрицы Амы. В доме не осталось мужчин, а тут еще с мамой вон что делается.

— Оставайся у нас, мас, — всхлипывая, просит Хасан.

— Я останусь, останусь.

— Мас, — снова окликает его Хасан, — когда голландцы расстреляют братца Амана?

— Не знаю, Хасан.

— Но ведь пока он еще жив, правда?

— Жив.

— Значит, мы можем спасти его, правда, мас? — Хасан с надеждой смотрит на Дарсоно, но тот смущенно молчит. — Или ты боишься?

— Я не боюсь, Хасан. И ты, я вижу, не боишься. Но нас только двое. У нас нет оружия, нет солдат, и нам некому помочь в этом деле.

— Все равно его надо спасти, — сквозь слезы говорит мальчик. — Они не должны его расстрелять!

— Не в наших силах им запрещать или позволять, — обреченно отвечает Дарсоно.

Вслед за Хасаном начинает плакать Салами.

— Это больно, когда расстреливают, мас? — спрашивает она.

Дарсоно молча треплет девочку по щеке. У него тоже стоят в глазах слезы.

— А зачем они хотят его расстрелять, мас? — снова спрашивает Салами, во все глаза глядя на Дарсоно.

Стараясь избежать ее взгляда, Дарсоно смотрит куда-то в угол.

— Голландцы не смеют убивать братца Амана! — громко кричит Хасан.

— Тише, малыш, — урезонивает его Дарсоно. — Не кричи так! Кругом полно шпиков!

— Откуда они берутся, мас? — допытывается Хасан. — Это индонезийцы?

— Есть среди них и индонезийцы, есть и китайцы, и арабы, и голландцы — мало ли кто.

— Когда я вырасту… — с недетской серьезностью произносит Хасан и вдруг кричит изо всех сил: — Я уйду в партизаны к брату Маману и брату Мимину! И перестреляю всех этих шпиков, всех как есть! Пускай потом голландцы убьют меня за это!

— Сейчас же перестань кричать, Хасан! Пойми, ты им не судья. Им еще предстоит суд, помяни мое слово. Только бы победила республика…

— Не нужно мне никакого суда! Я сам с ними справлюсь, будут знать, как шпионить! Только бы поскорее вырасти! Когда я стану взрослым и смогу делать, что захочу, я поубиваю всех доносчиков, которые выдали голландцам брата Амана!

— Ну ладно, скорее расти, а там видно будет, — говорит Дарсоно.

— Ой, мас, почему мне только восемь лет? Мас, пойдем с тобой ночью выручать Амана? Пойдем, мас? Ты ведь храбрый, правда?

И снова Дарсоно отводит глаза. Тут его окликает Патима:

— Мас, а это правда, что братец Аман убил отца?

Дарсоно вздрагивает и после минутного молчания отвечает:

— Конечно же, нет!

— А почему так написано в газете?

— Они сделали это нарочно, чтобы люди возненавидели Амана…

— Бедный наш братец! Если все станут его ненавидеть…

— Если все станут его ненавидеть, — продолжает Дарсоно, — никто ни слова не скажет в его защиту.

— Так ведь это же подло! Подло!

— От них всего можно ждать, сестренка, — машет рукой Дарсоно.

Словно в тумане Дарсоно видит перед собой дверь, а за дверью — безоблачную, счастливую жизнь. Воображение уносит его далеко от печальной действительности. Но лишь на считанные секунды.

— Какой стыд! — мысленно говорит он себе. — Как мог я так жить?! Спокойно подшивать в дело никому не нужные бумаги и каждый месяц получать за это жалованье. После работы отдыхать дома, изредка почитывая газету. По часам есть, по часам спать, мечтать о женитьбе, в то время как мои ровесники рисковали жизнью, в любую минуту были готовы к аресту и к казни.

Дарсоно встряхивает головой:

— Да, но ведь я поклялся никогда не становиться военным. Никогда не брать в руки оружия. Что бы ни случилось, не запятнать себя человеческой кровью — пусть даже это будет стоить жизни мне самому. Почему же мне стыдно перед самим собой? Стыдно перед масом Аманом, перед его сестрами, даже перед его маленьким братом?

Он оборачивается к мальчику и устало говорит:

— Не плачь, не плачь. Ведь я же не плачу. — А сам думает: «Господи, как они его любят! Да меня за всю мою жизнь не любила так ни одна человеческая душа».

К горлу у него подступает ком, глаза наполняются слезами.

— Ты тоже плачешь, я вижу, — рыдая, возражает ему Хасан.

Дарсоно встает и направляется к двери. У порога останавливается, затем подходит к лежаку Амилы и садится, уставившись глазами в пол.

— Он поистине удивительный человек, — шепчет Дарсоно. — Одного не понимаю: как он мог во имя борьбы пожертвовать своей душой. Решиться на убийство родного отца. Мне, пожалуй, этого никогда не понять.

Успокоившись немного, Дарсоно подходит к Хасану и, с нежностью глядя на него, говорит:

— Держись, держись, малыш. Я уверен, что сам Аман не пролил ни слезинки, когда ему выносили приговор.

— Я ведь пока еще не партизан, мас, — отвечает Хасан, — а братец Аман всегда был так добр ко мне…

— Мас, — спрашивает вдруг Патима, — а что, братца Амана в самом деле приговорили к расстрелу?

— Да, девочка. Но, бог даст, мне удастся помешать этому.

— Ты можешь спасти Амана, мас?

— Могу.

— Когда?

— У нас еще есть время. Я обращусь к властям. Я буду просить о помиловании…

Патима вскакивает с места:

— Ты хочешь просить пощады у тех самых людей, которые приговорили его к смерти, да?

— Послушай, Има, — говорит Дарсоно, — сейчас главное — это спасти его.

— Но ведь это низко! — восклицает Патима, снова разражаясь отчаянным плачем.

— Да, низко. Но другого выхода у нас нет. Пойми, это единственный выход.

— Но ведь подло просить милости у палачей! — кричит Патима.

— Тише, сестренка! — говорит растерявшийся Дарсоно. — Еще какой-нибудь шпик услышит!

Но Патима еще громче кричит:

— Это все из-за них, из-за проклятых шпиков! Это кто-то из них, чтобы раздобыть денег и купить себе риса, выдал голландцам Амана. Бедный братец, несчастный мой братец! Газеты порочат тебя, чтобы все радовались твоей казни. Предатели торгуют твоей жизнью. А ты изо всех сил старался помочь своей семье. Своей родине! Своему народу! Господи, в каком подлом мире мы живем!

— Все это так, девочка, — соглашается с Патимой Дарсоно, — и все же я подам прошение о помиловании генерал-губернатору и в военную прокуратуру.

— Будь она проклята — эта военная прокуратура!

— Ну, хватит, сестренка. Тебе что ни скажи, все не по вкусу. И еще…

Дарсоно переводит дух и только после этого пускает в ход свой последний козырь:

— И еще мы пошлем петицию самой королеве…

— Ни за что! — изо всех сил кричит Патима.

Дарсоно подавлен. Ему нечего больше сказать. Осиротевший дом с плетеными стенами снова оглашают рыданья. Когда все стихает, Дарсоно почтительно обращается к Салами:

— А ты тоже не хочешь, чтобы я просил за братца Амана?

— Нет, — коротко отвечает девочка.

— А ты, Хасан?

— Я хочу освободить братца Амана. Если никто со мной не пойдет, я сам его освобожу. Вон сколько нас: сестрица Мими, сестрица Има, да еще братец Маман и братец Мимин, — бормочет в ответ Хасан. — Увидишь, я спасу его, мас!

— Ты еще чересчур мал для таких дел.

— Ничего. Еще немножко, и я совсем вырасту…

— А сестрица Ама тоже будет против — как ты думаешь, Патима?

— Еще бы. Она ни за что не согласится, — отвечает Патима. — Пусть они его казнят! Пусть! И пусть мы расстанемся с нашим любимым братом. У нас есть еще Хасан. У нас остается еще один брат.

Мас Дарсоно задумывается. Рыдания детей омрачили его ум и его сердце. Он пытается разобраться во всем, что произошло, но сознание его заполняют образы партизан: перед его мысленным взором проходят рядами сотни, тысячи, десятки тысяч вооруженных людей, закалившихся в своей беспощадной борьбе. Дарсоно пытается представить себе среди них Чанимина и Картимана, но у него это не выходит, потому что он ни разу не видел ни того, ни другого.

— Но ведь у вас есть еще два брата — Чанимин и Картиман, — тихо говорит он.

— Мы называем их братьями. И всегда будем помнить о них, — печально отвечает Патима, — но у них другая забота — воевать за родину, за народ. И мы не должны ждать от них помощи.

Дарсоно потрясен. Какое-то время он размышляет, избегая взгляда Патимы, потом тихо, но внятно говорит:

— В таком случае пусть я заменю вам Амана. Если хотите, готов хоть сейчас поклясться вам в этом!

Дети молчат, но все трое, как по команде, перестали плакать. Дарсоно с трудом подавляет в себе волнение и, подняв голову, виновато говорит:

— Хотя жалованье у меня совсем небольшое…

— Но ведь я теперь работаю, мас, — отвечает Патима.

— Если мы будем жить все вместе, — мечтательно продолжает Дарсоно, — тебе не нужно будет работать. Ты опять пойдешь в школу, а потом поступишь в педучилище или в химический техникум.

У Патимы пропало всякое желание возражать, а Салами с Хасаном смотрят на Дарсоно широко открытыми глазами.

— И Мими тоже пойдет в школу. Ведь ты хочешь учиться, правда, сестренка?

— Еще бы, мас, — не веря своему счастью, говорит Салами.

— И я хочу учиться, мас, — шепчет Хасан на ухо Дарсоно.

И тогда, гордо подняв голову, Дарсоно говорит всем троим:

— Так вот, зарабатывать на пропитание буду я. Жить мы будем все вместе, и вы будете учиться, как хотел Аман. А наберетесь ума, сумеете постоять за родину не хуже любого другого.

— Мас, а сам ты не хочешь? — спрашивает Хасан.

— Чего не хочу?

— Постоять за родину.

— Конечно, хочу. Но сейчас мне надо как следует поработать, чтобы нам было на что жить. А потом, когда вы выучитесь и будете в силах сражаться за родину, я от вас не отстану.

У Хасана радостно сверкают глаза. Салами и Патима молчат под впечатлением волшебных слов Дарсоно.

Шесть часов пополудни. В комнате становится все темнее. Но никто не торопится зажигать лампу. Дети больше не плачут. Они смирились с тем, что их старший брат будет расстрелян голландцами, и лелеют теперь новые надежды на будущее.

— Куда же подевалась сестрица Ама, почему ее до сих пор нет? — спрашивает вдруг Салами.

Вопрос остается без ответа. Никто не понимает, в чем дело.

(В это самое время человек, назвавшийся сержантом Касданом, везет Саламу, будущую жену Дарсоно, в Богор[79], чтобы там овладеть ею).

— И матушка все не возвращается, — говорит, ни к кому не обращаясь, Хасан.

Все молчат: никому и в голову не приходит, что в этот миг старая Амила сидит у ограды из колючей проволоки и ждет, когда из тюремных ворот выведут ее Саамана.

Исчезли последние отсветы вечерней зари. В комнате непроглядная темень. Салама не вернулась. Нет и Амилы. Нет Чанимина и Картимана. В дом заявилась непрошеная гостья — ночь. Единственное кресло пустует. И только четыре молодых сердца, четыре горячих головы переполнены мыслями и чувствами, о которых невозможно рассказать.

В «свободном районе» царит ночь.

Минут пятнадцать молился Сааман своему богу, и за это время в волчок несколько раз заглядывал светлокожий человек в форменной фуражке с медно-желтым львом. В тюрьме по-прежнему тихо. Сосед в камере напротив больше не подает голоса. В соседней камере узник тоже молчит.

Сааман заканчивает молитву, распрямляется, и в этот момент в волчок опять заглядывает светлокожий в фуражке со львом.

— Ну-с? — говорит он.

Сааман равнодушно смотрит на светлокожего. Ни единый мускул не дрогнул в его лице. Звенят ключи, открывается дверь, а за ней и металлическая решетка.

Перед Сааманом заманчивый путь к свободе. Но на пути стоят люди, которые держат Саамана в неволе. Следом за светлокожим входит охранник.

— Допрыгался, собачий сын? — говорит светлокожий. Это начальник тюрьмы.

— Допрыгался, начальник, — равнодушно отвечает Сааман, не двинувшись с места.

— Смертная казнь, — с явным удовольствием произносит начальник тюрьмы. — Нет-нет, а эти скоты все же попадаются. Не такие дураки голландцы, как ты думаешь. — Он злобно хихикает.

— И вот пришла моя очередь, — спокойно говорит Сааман.

— Будь ты проклят, — ругается начальник. — Не был бы мерзавцем, не стали бы тебя расстреливать. Наверное, сейчас раскаиваешься, только поздно.

— Раскаиваюсь?!

— Ну да, раскаиваешься. Я даже не сомневаюсь в этом. Тебе осталось жить всего лишь несколько часов. Раскаяние не поможет. Таких, как ты, надо быстрей приканчивать.

— Ты и брата моего готов прикончить, восьмилетнего мальчишку, хотел бы умыться его кровью.

Начальник меняется в лице, затем становится багровым, как петушиный гребень.

— Негодяй! Будь ты проклят! — Он подходит вплотную к Сааману, толстой волосатой рукой передвигает пистолет на поясе. — Как ты смеешь скалить зубы?!

Сааман невозмутимо улыбается.

— Не пристало начальнику тюрьмы затевать ссору с арестантом.

— Да я могу здесь делать все, что захочу. Понятно? Вот захочу — и пристрелю тебя! А уж потом найду, чем оправдаться.

Все с той же спокойной улыбкой Сааман встает с койки. Начальник тюрьмы невольно пятится назад и крепче сжимает рукоятку пистолета. Отступает и охранник.

— Вы что, подраться со мной захотели? Давайте!

Начальник еще отходит назад, стараясь держаться поближе к охраннику, и говорит с явной тревогой в голосе:

— А ты отчаянный!

— Хоть последний раз подерусь, перед смертью! — Сааман с трудом сдерживает ярость.

— А пистолета ты не боишься?

Сааман смеется:

— Мне ничего не стоит отнять у тебя пистолет.

— Ну, и негодяй же ты! — Начальник сделал еще шаг назад. Охранник тоже.

— Я? Да. Только таких негодяев, как я, законы королевства Нидерландов не защищают. Они защищают таких негодяев, как ты.

Начальник тюрьмы ошарашен. Смерив взглядом Саамана, он вдруг говорит вполне дружелюбно:

— Садитесь. — Он сдвигает пистолет набок, снимает его с пояса, отдает охраннику и говорит:

— Ты можешь идти.

Охранник уходит.

Сааман снова садится на свое бетонное ложе, начальник садится рядом.

— Ты прав, — говорит он, — я тоже негодяй, только негодяй, которого защищают королевские законы. Но где ты наслушался таких слов?

Сааман, смеясь, качает головой.

— Я знаю, вы хотите скрыть, кто вы такой, — вежливо продолжает начальник. — Не могу понять одного! Зачем было вам путаться в такие опасные дела? Вот видите, теперь ваша жизнь под угрозой.

Сааман в ответ смеется.

— Вы бечак? Да?

— Совершенно верно. Только вы забыли, что я был чиновником.

— Ах, вот как?.. Три года служу здесь и в первый раз вижу такого стойкого человека. Для меня не важно сейчас, какие преступления вы совершили. Важно то, что вы по-настоящему смелый. И при этом у вас хорошо работает голова.

Начальник кладет фуражку на койку и продолжает:

— Давайте говорить, как друзья, как человек с человеком. Я понимаю, вам ненавистна моя фуражка со львом, но поговорить со мной вы не откажетесь. Верно?

— Не откажусь, — с готовностью отвечает Сааман.

— Поймите, меня заинтересовал ваш характер. Вы не только смелый, вы добрый и благородный. В ваших глазах нет жестокости. Честное слово! — Он слегка наклоняет голову. — Я глубоко уважаю вашу борьбу, — борьбу вашего народа. Это правда. Я не чистокровный голландец. Я индо[80], по вашему определению, нянькин сын. Все эти насмешки я хорошо помню. Через два месяца после японской капитуляции я читал эти издевательские слова по всей Джакарте. И вот тогда-то я стал думать: а ведь моя мать и в самом деле была прислугой отца. До тех пор я всегда держал сторону отца. С самого детства. Вы, конечно, понимаете почему. — Он заглядывает в глаза Сааману, который сидит неподвижно. — Человеку свойственно выбирать то, что повыгоднее. Я полагаю, вы меня понимаете.

— Понимаю, — кивает Сааман. — Сразу понял.

— Спасибо.

— Вряд ли вы хотите меня на чем-то подловить. Это было бы бессмысленно! — Он смотрит начальнику прямо в глаза.

— Да нет, — возражает начальник. — Я с вами вполне откровенен, даже сам не пойму отчего. Может, оттого, что вы смелый, или оттого, что набожный. Или от того и от другого вместе. — Он умолкает, издает тяжелый вздох и снова начинает говорить, медленно произнося слова:

— Я в своей жизни повидал немало хороших людей. Повидал и плохих. И думаю я, что хорошим принято называть того, кто боится, а плохой — он ничего не боится, что хочет, то и делает. Я уже немолод, но впервые вижу человека, который бы спокойно ждал казни и оставался самим собой. Не один десяток лет служу я по тюрьмам, знал разных преступников. Но вы не преступник. В вас, кажется, есть минахасская кровь, не так ли?

— Это мне неизвестно. Спросите у моей матушки.

— У вашей матушки? Я слышу печаль в вашем голосе. Мне сейчас пришла на память пьеса Стриндберга.

— Я не читал Стриндберга. Я вообще ничего не читал.

— Мне трудно поверить в это.

Наступает молчанье. Оба забыли вдруг, какая между ними преграда: узник и начальник тюрьмы. Одного ждет казнь, второй его охраняет, чтоб не сбежал. Оба забыли, что их разделяют убеждения. В эту поистине страшную минуту они помнят лишь об одном — о человечности, и ощущают ее тепло.

— Если вам не хочется об этом говорить, давайте переменим тему. Можно, я расскажу вам о себе?

Сааман кивает.

— Я вам уже сказал, что я евразиец. Мне часто кажется, что, служа на стороне отца, я становлюсь невольным пособником тех, кто угнетает мою мать и ей подобных. Из-за таких, как я, они на всю жизнь остаются прислугами.

— Так оно и есть, — подтверждает Сааман.

— Но поступить иначе я не могу. Мне надо жить. Кормить семью. Вот я и пристроился к отцу. Ради собственного благополучия.

— Пристраиваются к кому-то ради личной выгоды лишь гнусные преступники.

— Не думаю, чтобы я был хуже других, — говорит начальник, — во всяком случае, жестокость допускал редко.

— Разумеется, — говорит Сааман, — кто приспосабливается ради собственного благополучия, тому приходится защищать его.

Сааман смеется, показывая свои давно не чищенные желтые зубы, и от этого лицо его становится безобразным.

— Вы служите, сеете жестокость и гнусность — и все ради своей выгоды.

Начальник опускает голову.

— Вся жестокость и идет от тех, кто печется лишь о собственном благополучии. О своем добре. Вы никогда не видели, как гибнет семья, которая встала на защиту родины. Так погибает горящий бамбук. Вы никогда не видели, как дряхлый старик берет на плечо винтовку и идет в бой. Вы не видели, как семилетний ребенок бросает гранату в английскую автоколонну, потому что его родителей заживо сожгли враги. А я все это видел в сорок пятом здесь, в Джакарте. Так что все ваши оправдания ничего не стоят.

Начальник еще ниже опускает голову.

— Вам хочется есть досыта… сегодня… завтра, всегда… Наслаждаться жизнью… Играть со своими детьми… Ласкать свою жену. Гулять по красивым улицам, где вам захочется… Эх, начальник, добрый человек, всякому хотелось бы такой свободы. Всем людям. Не вам одному.

Начальник о чем-то напряженно думает, уронив голову на ладони. Глаза его закрыты, как во время молитвы.

— Вот оно как, — говорит Сааман.

Начальник откашливается, распрямляет плечи, глубоко вздыхает и говорит:

— Все это совершенно справедливо. Я, пожалуй, тоже жесток. Может быть, очень жесток. Со стороны виднее. Не мне об этом судить. — Начальник умолкает, задумавшись. — Многие узники, не щадя жизни, беззаветно боролись за счастье своей страны. — Лицо его выражает страдание. Он с отвращением оглядывает камеру и говорит с виноватым видом: — Параша… банка для воды, железная дверь, бетонная койка. Какая холодная! — Он трясет койку рукой. — Толстые стены… тоже холодные. Словно лед. Здесь можно заболеть бери-бери. Ад кромешный. Почему я поместил вас сюда? Дома у меня прекрасная кровать. А здесь койка… холодная… без матраца. Не удивительно, что вы считаете меня жестоким, более того — настоящим зверем.

Сааман молчит, словно не замечает его взгляда.

— Нет одеяла, — продолжает начальник. — Нет матраца. Нет полога. Нет солнечного света. И за все это время вы ни разу не болели?

— Ни разу, — отвечает Сааман. — Только слабею с каждым днем. Три месяца без солнечного света, без витамина Д — подумайте-ка сами.

— Да… я понимаю. Но что поделаешь! Такой режим в тюрьме, и я обязан его строго соблюдать. И рис, красный рис низшего сорта. Еда всегда одна и та же. Соленая рыба. Гнилые листья канкунга[81]. Но я так ничего и не сделал, чтобы улучшить рацион.

Сааман удивленно спрашивает:

— Почему вдруг вы завели разговор с узником?

— Сам не знаю. Есть в вас какая-то притягательная сила. А я человек слабый. Что бы вы сказали, — он понижает голос, — если бы я присоединился к партизанам?

— Это меня не касается.

— Хотите бежать?

Сааман качает головой.

— Не бойтесь. Вместе со мной, — шепчет начальник.

Сааман снова качает головой. Губы его кривятся в улыбке.

— Нет, — говорит он. — Благодарю.

— В самом деле не хотите?

— Нет, не хочу.

— Вы, очевидно, мне не верите. Это прекрасная возможность. И я предлагаю вам ее использовать совершенно искренне. Значит, не хотите?

— Почему вы предлагаете мне побег?

— Потому что сам хочу бежать.

— Разве вам не нравится ваша должность?

— Сейчас уже нет.

— Куда же вы собираетесь бежать?

— К партизанам. У них мой младший брат. Вообще среди партизан много индо.

Сааман смеется.

— Нет, господин, у партизан вам нечего делать. Какой вы боец! Вы нужны только вашей жене и детям.

— Я, пожалуй, смогу уйти к партизанам и в другой раз; правда, это надо сделать, пока не поздно. Жаль, — после некоторого раздумья говорит начальник тюрьмы. — У вас, наверное, есть какие-то заботы? — Он смотрит на Саамана.

— Есть, — отвечает Сааман. — Хочу, чтобы мой младший брат и сестры продолжали ходить в школу.

— Сколько их у вас?

— Трое. Одна сестра кончает среднюю. Двое в начальной.

— Вы не станете возражать, если я на правах вашего друга возьму расходы по их обучению на себя?

— Об этом вы у них спросите.

— Вы не желаете принять от меня никакой помощи, — с обидой говорит начальник, — только потому, что я ношу кокарду со львом. Дело не в фуражке, а в человеке. Позаботиться о ваших близких мне не трудно. Жалованье у меня приличное. А на этой неделе мы с братом, тем самым, что у республиканцев-партизан, получили наследство от дяди, у него на Борнео плантация каучука и кокосовых пальм, автомастерская и золотой прииск.

— Позаботьтесь лучше о собственных детях.

— Я дело вам предлагаю, — помолчав, говорит начальник. — А вы отказываетесь. Знаете, что меня мучает? — Он заглядывает Сааману в глаза. — Одиночество. Со мной произошло то же, что с одним тюремщиком две тысячи четыреста лет назад. Вы, разумеется, знаете, о ком идет речь. — Начальник тюрьмы словно хочет проверить, насколько образован Сааман. — Речь идет о начальнике тюрьмы, куда был заточен Сократ. Сократ был единственным достойным человеком из всех, кто когда-либо переступал порог той тюрьмы. Да вы знаете все это лучше меня. Меня можно сравнить с Анитом, и в то же время я подобен Критону, который предлагал Сократу свободу, а тот отказался. История повторяется.

Взгляд Саамана прикован к двери, ведущей на волю. Но он уже погасил в себе желание выйти отсюда.

— Вам не интересно слушать меня? — спрашивает начальник.

— Ну что вы, говорите, пожалуйста! — отвечает Сааман.

— Поистине счастлив тот, кто идет на смерть и не боится смотреть ей в лицо, — продолжает начальник. — Вы счастливец, чего не скажешь обо мне. Разговор с вами причинил мне столько страданий, потому что… потому что… потому что я не решаюсь рисковать судьбой своей семьи. Вы женаты?

— Нет, — отвечает Сааман.

— Наверное, есть невеста?

— Была. Но когда я стал бечаком, она бросила меня.

— Понимаю. Вы пожертвовали всем. И любовью. И собственным счастьем. А молодость без любви, скажу я вам, это не молодость. Ваш брат и сестры будут учиться, я позабочусь об этом. А вам лично я могу оказать какую-нибудь услугу? Может, вам хочется поесть лапши или жареного риса?

Начальник вдруг умолкает и настороженно прислушивается. Тихонько встает, подходит к дверям. Выглядывает наружу. — Эй, кто тебя сюда прислал? — кричит он, закипая яростью.

— Проверка, господин начальник, — доносится из-за дверей.

Начальник смотрит на часы.

— Сейчас только три. Без особого приказа никакой проверки в это время не положено.

— Так точно, господин начальник.

— Пошел отсюда!

Гулко стучат тяжелые башмаки. Когда топот стихает, начальник снова садится рядом с арестантом.

— Вы только подумайте: это солдат из дежурного батальона. Он же служит в контрразведке. Какая мерзость! Ему все равно — что служащий, что арестант, — за всеми шпионит. А еще выменивает у заключенных одежду на сигареты, по пачкам и поштучно. Гнусность! — Затем он говорит уже совсем другим тоном: — Вы в самом деле не хотите есть? Возле тюрьмы продают шашлык, сото, равон, гуле, гадо-гадо[82].

— Благодарю вас.

— Может, закурите? — Начальник извлекает из кармана уже начатую пачку «Честерфилда».

Глаза у Саамана на миг загораются, но тут же снова тускнеют.

— Если бы вы предложили мне раньше, я бы охотно, а сейчас не хочу, спасибо.

Начальник прячет пачку в карман и продолжает свои расспросы:

— Не хотите ли что-нибудь написать? Ну, может, письмо?

Глаза Саамана опять загораются.

— Вы в самом деле добрый человек. Огромное вам спасибо.

— Я велю принести перо, бумагу и чернила.

— А теперь позвольте мне вас спросить, сударь.

— Да?

— Получали ли мои родные какие-нибудь известия обо мне?

— Как? Разве вы не имели связи с семьей? — не верит своим ушам начальник.

Сааман качает головой.

— Извините, но я ничего об этом не знал. Навестили вас ваши родные хоть раз?

— Навестили? Да я впервые получил возможность спросить о них.

— И посылок не получали? И писем? Это уже переходит всякие границы. Но увы, сударь, тюремная администрация здесь ни при чем.

— Понимаю.

— Можете писать длинное письмо. Я разыщу ваших близких и передам его. Поверьте, я не обману вас. Как только вы напишете, сразу и отнесу.

— Спасибо, — говорит Сааман.

— Не могу ли я вам быть еще чем-нибудь полезен? — спрашивает начальник с неподдельной искренностью.

— Нет, сударь, ничего мне не надо. Об одном лишь хочу попросить, чтобы обряд над моим телом совершил мулла из республиканцев.

Начальник тюрьмы взволнован.

— Извините, — говорит он, — но это дело властей. Я тут бессилен. И поскольку это противоречит политике голландцев, вряд ли ваша просьба будет удовлетворена.

— Жаль, — бесстрастно произносит Сааман.

— Да, очень жаль, — говорит начальник, — но, может быть, у вас есть еще какая-нибудь просьба?

— Можно просить сейчас?

— Если вам угодно.

— Я бы хотел, чтобы меня расстреляли завтра.

— Святая Мария! — в полном изумлении восклицает начальник.

Сааман молчит, лишь насмешливо улыбается. Он словно смеется над всем миром, над всем человечеством.

— О… — только и может произнести начальник, во все глаза глядя на Саамана: уж не рехнулся ли он? — У вас есть немалые шансы спасти себе жизнь, — говорит начальник. — Впереди еще полмесяца.

— Спасибо. Но мне не нужна жизнь.

— Вы не хотите подать прошение о помиловании?

— Нет.

— На пересмотр?

— Нет.

Начальник испытующе смотрит своими прозрачными глазами на Саамана:

— Вы понимаете, что вы говорите?!

— Я думаю, что я человек достаточно зрелый.

— Ваше желание ускорить казнь не изменится?

— Нет.

— Я должен вашу просьбу передать?

— Если будете так добры.

Начальник тюрьмы переводит дыхание. Затем дрогнувшим голосом переспрашивает:

— Так, значит, ваше решение не изменится?

— Нет.

— Подумайте хорошенько.

— Уже подумал.

— Прошу вас, подумайте еще. Военная прокуратура обладает огромной властью. От нее зависит, жить вам или умереть. Помните об этом. — Затем тюремный начальник бормочет про себя: — Раз он так хочет, я сейчас же позабочусь о том, чтобы выполнить его просьбу. Я буду ходатайствовать перед всеми этими высокопоставленными бездельниками… Перед всеми, кто за это отвечает. А если они не разрешат — что ж, у меня будет случай просить об отставке. — Он смотрит на Саамана. — Я вернусь через несколько часов и сообщу вам о решении.

— Спасибо.

— А может, я все-таки могу еще что-нибудь сделать для вас?

— Ничего. Не забудьте только приказать, чтобы мне принесли перо и все остальное.

— Да-да, непременно. Может, выпили бы чего-нибудь?

— Если можно — холодной воды из-под крана.

— Апельсиновый напиток, лимонад?

— Холодной воды, — вяло произносит Сааман.

— И все?

— И все.

Начальник осторожно подходит к двери и, выходя из камеры, кричит:

— Дежурный, дежурный!

В наступившей тишине слышится звяканье ключей и скрип башмаков. И когда эти звуки замирают у дверей камеры, раздается голос начальника:

— Принеси бумагу, чернила, перо и холодной воды.

— Слушаюсь, — отвечает дежурный.

— Не забудь конверт.

Начальник возвращается в камеру и снова садится рядом с Сааманом.

— Не хотите ли повидаться с родными? — спрашивает он.

Сааман мрачнеет, задумывается, потом с горечью шепчет:

— О господи, да проживут они свой век не напрасно, да станут во имя высшей добродетели людьми, полезными своему народу. Добрыми и умными. Да будут глупы, как буйволы, если станут вершить злое дело. Аминь. — Он медленно проводит руками по лицу. Потом, глядя начальнику в глаза, твердо говорит: — Нет. Я не хочу, чтобы они сюда приходили. Я верю, что жизнь они проживут не напрасно.

— Дай-то бог, — произносит начальник. — А мать тоже не хотите видеть?

Сааман качает головой.

— А отца?

И без того бледное лицо Саамана покрывает мертвенная бледность.

— Нет… Нет. Мой отец умер. Я сам его убил.

— Вы? — восклицает начальник, глядя во все глаза на Саамана. — Вы?! Такой благородный человек! Такой добрый, воспитанный, стойкий и смелый, преданный своим близким?!

— Революция не останавливается ни перед чем… Свои жертвы она выбирает сама.

— Допустим, но как рука у вас поднялась на родного отца?

— Сударь, — устало говорит Сааман, — такова революция. Я принес в жертву ей свое человеколюбие. А сейчас отдаю ей свою душу и тело. Поверьте, все это далось мне нелегко. Я заставлял себя быть жестоким, чтобы жестокость навсегда исчезла с моей земли, чтобы на моей земле восторжествовало человеколюбие и свобода.

Наступает молчание. В уголках глаз Саамана появляются две скупые слезы. Начальник пристально смотрит, как они катятся по щекам.

— Я уверен, — говорит начальник, — что вы жалеете о содеянном.

— Да, теперь жалею, — взволнованно отвечает Сааман, — потому что… потому что я — человек. А родина об этом жалеть не будет.

— Но раскаяние, как всегда, бесполезно.

— И все же счастлив тот, кто на него способен, — говорит Сааман, постепенно справляясь со своим волнением.

Входит дежурный, приносит бумагу, перо, чернила и воду.

Сааман тотчас берет стакан с водой и с жадностью осушает его.

— Еще хотите? — спрашивает начальник.

Сааман качает головой, затем вытирает бусинки пота, выступившие на лбу, и опускает голову.

— Почему вы убили отца? — мягко спрашивает начальник.

— Он был капралом колониальной армии, мы ведем с ней войну.

— Да, теперь понимаю, — говорит, кивая головой, начальник, а после паузы добавляет: — Это слишком большая жертва.

— Слишком большая, — словно эхо повторяет Сааман.

Снова молчание. Каждый думает о своем. Начальник тюрьмы расхаживает по камере. Сааман сидит на койке, уставясь в пол и созерцая коричневые блестящие штиблеты начальника.

— Пишите, сколько хотите, сударь, — говорит наконец начальник. — Сейчас я отправлюсь к начальству и передам вашу просьбу. А что, если ваши родные подадут прошение о помиловании?

Сааман качает головой.

— Не будет ли у вас еще какой-нибудь просьбы?

— Уходите, прошу вас… И спасибо вам за все.

Начальник чуть наклоняет голову, берет фуражку и строевым шагом идет к двери. Выходит, а потом оборачивается, бросает взгляд на Саамана и сдержанно произносит:

— И все же вы мне не противны.

— Вы мне тоже не противны, — отвечает Сааман.

— Я по-прежнему вас уважаю.

Словно попугай, Сааман повторяет:

— Я по-прежнему вас уважаю.

Появляется дежурный, ввертывает лампочку и вместе с начальником уходит. Какое-то время в камере звучат их шаги, потом замирают, и слышно лишь, как гудит, словно потревоженный улей, тюрьма. Сааман помрачнел. Нехотя слезает он на пол и долго стоит на коленях, затем роняет голову на койку. Торопливо бежит время. Секунды слагаются в минуты. Только Сааман неподвижен. Проходит, пожалуй, не меньше часа, пока наконец он берет перо и бумагу, открывает пузырек с чернилами и принимается писать. Пишет он долго…

Ратни — жена рядового Картимана, погибшего в бою, — совсем молодая женщина с еще детским выражением лица. Ратни миловидна. У нее живые, черные как уголь глаза, зубы — как огуречные зернышки — мелкие, ровные и блестящие. Ратни получила из штаба полка известие о гибели мужа и собственными глазами видела, как передали его тело для погребения местным жителям. Сейчас у нее выдалось свободное время, и она целиком отдалась мыслям о своей горькой вдовьей судьбе.

Время — три часа дня, не меньше. Ратни сейчас в деревне, окруженной каучуковыми плантациями землевладельца Арнольда. Там стоит партизанский полк, в котором служит молодая вдова.

На Ратни светло-зеленые брюки и такая же кофта со знаком красного креста. Через плечо надета кожаная санитарная сумка. На голове — светло-зеленая бамбуковая шляпа, с широкими полями. Волосы свободно спадают на плечи.

Ратни входит в отведенную ей комнату не спеша, поглощенная своим горем. Пол в комнате выложен кафельной плиткой и примерно на четверть устлан двумя циновками — одна на другую. В углу, рядом с дверью, круглый мраморный столик, старомодный и очень грязный, и бамбуковое кресло. На столике зеркальце городской работы.

От жары и усталости лицо молодой женщины мокро от пота. Ратни, как была, в одежде, укладывается на циновку, снимает только сумку с плеча, шляпу и туфли. Потом, словно застыв, неподвижно лежит, глядя в черепичную крышу.

В комнате появляется капрал Чанимин. Женщина поднимается и предлагает ему сесть в кресло.

— Да, — устало говорит Чанимин, словно сам с собой разговаривая, — смерть в бою — удел солдата.

— Это верно, — несмело говорит Ратни. — Только доброта бессмертна.

— Ты совсем как Маман, любишь серьезные разговоры, — говорит Чанимин.

— Я много читала о героях ваянга[83]. Может, поэтому, братец Мимин. Но в моих рассуждениях нет ничего плохого. Правда?

— Конечно, нет.

Наступает молчание. И снова над ними витает мысль о смерти. С улицы доносится смех бойцов. Слышно, как вдалеке гудит движок.

— Ратни, — говорит Чанимин, — что ты теперь собираешься делать?

Вместо ответа Ратни тяжело вздыхает. Она сидит, опустив голову, одной рукой вытирает пот со лба, другой теребит край циновки.

Разговор происходит в доме старосты, в сельской местности, километрах в тридцати пяти на юго-восток от Джакарты, куда только что прибыл партизанский полк.

— Может, вернешься в Мадиун?

— Ма-ди-ун, — произносит Ратни задумчиво, потом переходит на шепот: — Думаю, никогда в жизни не вернусь в Мадиун.

— Ратни, ты сейчас не в себе.

— Родных у меня там нет. И на всей земле никого нет. Ни братьев, ни сестер. Зачем же мне ехать в Мадиун? — Она вопросительно смотрит на Чанимина. — Ты ведь знаешь, старшего учителя, который был так добр ко мне, нет в живых. Его зарубили во время мятежа.

— Знаю.

Ратни снова опускает голову.

— А какой хороший был человек.

— Я так и не успел с ним познакомиться, с твоим приемным отцом. Да будет легко его душе за гробом. А приди мы на несколько минут позже, тебя тоже убили бы «красные дьяволы»!

— Я от всей души тебе благодарна. А еще больше Маману. Если бы он не выстрелил сразу…

— Я знаю, ты добрая девочка, Ратни.

— Плохо мне. — Она умолкает и смотрит на Чанимина. — После его гибели я почувствовала себя осиротевшей, как в то время, когда бомбой союзников в Сурабае убило отца, мать, братьев и сестер.

— Я все это знаю, Ратни!

— Так я и не успела отблагодарить Мамана за его великую доброту. И отца с матерью я не успела отблагодарить. А главное — никогда не смогу отблагодарить моего доброго учителя, который пожертвовал жизнью, чтобы спасти мою честь. Как все в этом мире ужасно!

— Ты хорошая девочка, Ратни.

— Жизнь теперь утратила для меня всякий смысл.

— Утратила смысл, — с болью повторяет капрал Чанимин. — Но ты совсем еще молодая! А мир создан для молодых.

— Нет, братец Мимин, — устало говорит Ратни, — когда некому делать добро, жизнь не имеет смысла.

— Какая ты благородная!

— Совсем нет, братец Мимин, совсем нет! Поэтому на меня и валятся несчастья.

Чанимин не знает, что ответить, берет зеркало со стола и принимается себя рассматривать. Смуглое лицо его изуродовано ожогами и шрамами. Чанимин болезненно морщится и с ненавистью ставит зеркало обратно на столик. Но стоит ему взглянуть на Ратни, как глаза его загораются надеждой, и тоскливое выражение сменяется радостным. Но Ратни не замечает, как смотрит на нее деверь.

— Так легко овдоветь! — вздыхает Ратни.

— Ты очень много пережила, Ратни!

Снова молчание. Каждый занят своими мыслями. Смех на улице не стихает. И так же мирно гудит движок.

— Все это началось восемь лет назад, когда голландцы капитулировали и пришли японцы. А что ждет меня в будущем? — произносит Чанимин.

— Так рано овдоветь, — говорит Ратни.

— Ни о чем не беспокойся, Ратни!

— Как же мне не беспокоиться! Я ведь женщина.

— Ну и что, что женщина? — улыбается Чанимин.

— Ничего ты не понимаешь. Мужчина редко может понять женщину.

— Ты не была счастлива в замужестве? — испытующе глядя на нее, спрашивает Чанимин. Ратни не отвечает. — Ратни, прости моего брата, если он был виноват перед тобой.

— Знаешь, братец, — продолжает о своем Ратни, — я не раз замечала, что мир будто создан для одних лишь мужчин. Ты даже представить себе не можешь, какими одинокими порой чувствуют себя женщины. Словно они падчерицы божьи… Даже тогда, когда рядом единственный, самый любимый на земле человек.

Чанимин хмыкает в ответ.

— Я так и думала, что ты не поймешь меня, — с грустью говорит Ратни.

— В твоем голосе боль и горечь, — говорит Чанимин. — Почему же ты не плачешь? У тебя сухие глаза.

— Я уже выплакала все слезы, столько пришлось пережить. Несколько раз чудом спасалась от смерти.

— Я знаю все про тебя, Ратни. Но ты не должна поддаваться печали. Не должна отчаиваться. Ты совсем еще ребенок. Сколько тебе лет?

— Восемнадцать.

— Грусть и отчаяние — удел людей пожилых, умудренных опытом. А ты молодая, здоровая.

Ратни вскидывает голову, смело смотрит на Чанимина, глаза ее блестят. Теперь Чанимин смущается, но выдерживает взгляд Ратни.

— Я знаю, куда ты клонишь, братец Мимин, — быстро говорит Ратни. — Учитель однажды сказал: главные сокровища женщины — молодость, красота и здоровье и еще, пожалуй, душевная доброта. Но не надо больше говорить об этом. — Понурившись, Ратни снова принимается теребить край циновки.

Чанимина опять тянет к зеркальцу. Он опять в него смотрится и опять видит, насколько он безобразен. Это следы атаки в Мадиуне. Злоба искажает лицо Чанимина. Он никак не может примириться со своей судьбой.

«Ну и ну! — думает он. — Настоящий урод! Уж лучше бы тебя пришибло из миномета!»

— Сестрица, ты, вероятно, не веришь мне? — тихо обращается он к Ратни.

— Может, и не верю.

— Поверь мне, Ратни. У нас с тобой одно горе. Верно?

— Нет, неверно.

— Почему же?

Ратни с грустью качает головой.

— Потому что ты мужчина.

— Ну и что ж, что мужчина? Ты потеряла мужа, но у тебя есть молодость и красота. Тебя еще кто-нибудь полюбит. Приласкает. Да и ты полюбишь. А я? У меня обезображено лицо, оно вызывает только отвращение. Ведь это же сущая пытка, Ратни! И так будет всегда, до последнего моего вздоха.

— К чему ты это говоришь? — недоумевает Ратни.

Чанимин вздрагивает: «Она догадалась, что я ее ревную к погибшему мужу, что я ему завидую. Но откуда во мне эта зависть? Надо изжить ее в себе. Главное — быть добрым к людям».

— Тебе неприятны мои слова, Ратни?

— У меня же горе, братец Мимин.

— Да, горе.

Чанимину снова становится до слез жаль самого себя.

— Почему должно было со мной такое случиться? Кому нужен такой урод? Ты только представь, Ратни! Хочется, например, приласкать ребенка, а он в страхе бежит от тебя! И такое мне приходится переживать вновь и вновь.

Ратни внимательно смотрит на деверя.

— А я бы на твоем месте не стала так сильно переживать, — вдруг решительно заявляет она. — Достоинство мужчины не в его красоте. И ты это знаешь.

— От кого ты таких речей наслушалась?

— От покойной матери. Когда я была маленькой, она часто рассказывала мне о подвигах Амира Хамзы[84]. Благодари бога, что ты родился мужчиной. А ты так малодушен.

Чанимин задет за живое.

— Ты так думаешь? — спрашивает он неуверенно.

— Будь я мужчиной, я считала бы себя самой счастливой, — говорит Ратни. — Взяла бы винтовку и ушла на передовую. Не надо было бы бояться, что я останусь вдовой, молить бога, чтобы сохранил мужа в бою. Я могла бы в любую минуту пожертвовать своей жизнью.

— Ты совсем пала духом, — не без упрека говорит Чанимин.

— Да, ты прав.

— А падать духом нельзя.

— Знаю. Знаю, что господь создал мир для своих творений. Но человек не всегда способен все понять до конца…

— Я знаю, ты обиделась на меня, Ратни. Пожалуйста, прости.

— Как я могу не простить своего деверя?

— И Мамана прости, если он в чем-нибудь перед тобой виноват.

— Я уже простила его, — устало отвечает Ратни. — Хоть ему уже и не нужно мое прощение.

— Наверное, он бывал с тобой груб, Ратни, а может, и руку на тебя поднимал? Но душа у него была добрая. Да, он был грубый, но добрый. Верно ведь, он бывал груб с тобой?

— Будет тебе, братец. Помолимся лучше господу, чтобы упокоил его душу.

— Аминь.

Ратни бесстрастно смотрит на Чанимина и также бесстрастно говорит:

— Ты, вижу я, и в самом деле любил Мамана.

— Я понял это после его гибели. — Он ласково смотрит на свою юную невестку.

— А что он говорил, когда… — Лицо Ратни становится сосредоточенным.

— Он много говорил, Ратни. Очень много. Он хотел повидаться, он хотел… скучал по отцу и по матери. И по брату Аману и остальным братьям и сестрам. И еще он сказал: «Ратни хорошая девушка. Она пришла сюда со мною издалека. Позаботься о ней». — Чанимин внимательно смотрит на Ратни: как воспримет она эти слова? Лицо женщины по-прежнему сосредоточенно.

— Ратни, — говорит Чанимин, — он сказал, что тоскует по красной заре, по мысу Кравангу… Ты о нем наверняка не слыхала. Мы там с ним были в дозоре. Он тосковал по морю, омывающему Краванг, морю, усеянному серебряными парусами лодок. Он по всему тосковал. Даже по собственной смерти — никак не мог ее дождаться.

— Бедный Маман, — печально произносит Ратни, подняв глаза на Чанимина.

— Мне тоже его жаль. Но люди, покинувшие этот мир, обретают свое место в мире ином. А нам о живых надо думать.

— Верно, — отвечает Ратни со вздохом.

— У тебя сейчас никого нет, кроме меня. Позволь же мне кое о чем тебя спросить. Чем я могу тебе помочь?

— Помочь? — обиженно переспрашивает Ратни.

— По-моему, ты очень нуждаешься в помощи.

— Извини, братец, но в помощи я пока не нуждаюсь. И вообще поменьше обо мне думай. Думай лучше о себе.

Чанимин встает и испытующе смотрит на невестку.

— Гордая ты чересчур! Сама ведь говорила, что одна в целом свете. А человек не может жить в одиночестве, у него должен быть хотя бы друг.

Ратни молчит, только вздыхает.

— Подумай хорошенько, Ратни, и не обижай меня. Сейчас в голове у тебя все перепуталось. Ты сама не знаешь, чего хочешь. А помощь тебе нужна. И помни, пока жив твой деверь, ты не одинока. Может, не сейчас, так немного погодя я тебе понадоблюсь.

— Брат Мимин, если ты вправду хочешь мне помочь, — говорит Ратни, ласково глядя на капрала, отчего в глазах его появляется радостный блеск, — если ты вправду хочешь мне помочь — никогда не говори со мной так, как говорил сейчас. Очень прошу тебя об этом!

Глаза Чанимина тускнеют.

— Самое лучшее, что ты можешь для меня сделать, это предоставить меня самой себе. — Ратни опускает голову.

Чанимин снова садится в кресло.

— Ничего не понимаю, Ратни. Может быть, тебе противна моя обезображенная физиономия?

— Нет, нет, нет, — торопится ответить женщина.

— Я знаю, что противна. — Чанимин мрачнеет.

— Нет же, говорю тебе!

— Прости. Но моя рожа мне не дает покоя. Можешь ли ты это понять?

Ратни не отвечает. Наступившее молчание нарушают лишь слова команды, доносящиеся издалека, да еще электрогенератор.

Чанимин встает с кресла, подходит к Ратни, садится рядом с ней на циновку.

— Милая невестка! Моя окаянная рожа приносит мне одни несчастья. Но я заслужил их. Это расплата за все грехи, за все зло, которое я причинил людям. Мне так хочется сделать доброе дело, помочь тем, кто в этом нуждается. А ты отвергаешь мою помощь.

Ратни продолжает теребить край циновки, время от времени утирает пот со лба. Ей хочется остаться одной, собраться с мыслями.

— Я был несправедлив к Картиману, твоему мужу. Был чересчур с ним суров. Но не жестокость двигала мною. Просто я не хотел, чтоб болтали, будто я брату поблажки даю. Будь Картиман в другом отделении, он давно получил бы повышение в звании, возможно, был бы уже лейтенантом. А я только о себе думал, о своей репутации. И вот теперь мне хочется искупить свой грех, сделать что-нибудь для тебя. Ты веришь, Ратни, что я раскаялся? Веришь мне?

— Как я могу верить тебе, если самой себе не верю? — со вздохом отвечает женщина.

— И все же во всем виновна моя физиономия. Мой лейтенант говорил, что, не будь я таким уродом, я мог бы стать старшим сержантом. И может, у меня была бы верная жена и я нянчил бы своего ребенка! А так я растрачиваю свои чувства. О, какая это мука, Ратни, если бы ты знала! Сердце мое исполнено любви и нежности, но моя любовь никому не нужна.

— Эти шрамы ты получил в бою, брат Мимин, — пытается Ратни переменить тему.

— Да, в бою. Но когда я думаю, чем пожертвовал, мне хочется умереть. Здоровый человек хочет смерти. Тебе, вероятно, это кажется странным?

— Нет, не кажется. Просто это ты, а не я, совсем пал духом.

— Не совсем. Во мне еще теплится надежда.

— Это потому, что ты можешь сражаться еще долго, долго! А вот мне уже ничего не нужно. Единственная радость осталась: помогать раненым или больным беднякам. Мне так спокойно и хорошо, когда я делаю доброе дело. В эти минуты я даже забываю о том, что я сирота.

— Ты с Маманом не была счастлива, — говорит Чанимин, все еще движимый завистью к покойному брату. — Но он всегда говорил, что ты хорошая, и это в самом деле так.

— Дай бог, чтобы я не стала хуже, чем я есть.

— А что ты будешь делать после войны, Ратни? — вдруг спрашивает Чанимин.

— После войны? — Ратни запнулась и во все глаза смотрит на Чанимина. Потом говорит тихонько: — Я еще не думала об этом.

— Но ведь война когда-нибудь кончится, Ратни.

— Я, наверное, останусь в Красном Кресте. А может… я сама не знаю, что буду делать. Может, попрошу перевести меня на Суматру. Пока не хочется думать о будущем.

— Почему?

— Потому что впереди мрак. Потому что я совсем одна. Я ничего не умею делать.

— Но ты можешь стать хорошей женой и матерью.

Ратни не отвечает.

— Почему ты молчишь, Ратни? Ты не хочешь выходить замуж? Ты не хочешь, чтобы рядом был человек, который не будет тебе грубить и всегда будет относиться к тебе с уважением?

Глаза Ратни краснеют, краснеет и кончик носа. По щеке скатываются две прозрачных слезы.

— Пойми, Ратни: молодость дается человеку раз в жизни и очень быстро проходит, — пододвигаясь к невестке, говорит Чанимин. — Подумай об этом. С годами все труднее бороться за счастье.

— Но ведь у меня только что погиб муж, — недоумевая говорит Ратни.

Чанимин растерян и проклинает себя за нетерпение.

— Прости, Ратни. Но у нас с тобой общее горе.

Чанимин все ближе придвигается к невестке, а она все ниже опускает голову, продолжая хранить молчание.

— Маман был груб, это верно, — говорит Чанимин. — Но он был добрым, честным и великодушным. Несмотря на свою молодость, он не боялся смерти. И очень просил позаботиться о тебе. А ты этого не хочешь. Что же мне делать?

— Братец! Доброта, навязанная насильно, превращается в зло. — Ратни опускает голову, пытаясь скрыть хлынувшие из глаз слезы.

Ошеломленный, Чанимин бледнеет и, запинаясь, говорит:

— Я никогда не желал тебе зла, невесточка.

— А я никогда так не думала.

— Ты очень добрая, Ратни.

— Может, Маман просил мне еще что-нибудь передать?

Чанимин качает головой.

— Как мне жаль тебя, муж мой! — говорит Ратни. — Ты ничего не успел мне передать на прощанье.

— А не замечала ты каких-нибудь странностей за Маманом, когда вы жили вместе?

— Маман часто грезил во сне, неожиданно просыпался.

— А что он говорил в бреду?

— Говорил, что хочет умереть. А что, братец, у Мамана было много грехов?

— Как тебе сказать. Убийство, например, считается грехом. Но государство создает вооруженные силы, чтобы убивать. И в этом смысле ни я, ни Маман, ни остальные солдаты не могут быть причислены к грешникам. Да, Маман убил родного отца, — говорит Чанимин с таким видом, словно сбросил с плеч тяжелое бремя.

Ратни тихонько ойкает, не в силах произнести ни слова.

Чанимину становится не по себе. Глаза его блуждают по комнате, и он торопливо говорит:

— Борьба за свободу требует, чтобы мы отдали все без остатка, — и нашу безгрешность, и нашу жизнь, и этого не надо бояться.

— Какая нелепость, — вздыхает Ратни, — я оплакиваю своих родителей, сестер и братьев, погибших от бомб союзников, а тут сын убивает родного отца. И этот убийца — мой муж, моя единственная опора. О господи, прости ему его прегрешения.

— Когда бог создает человека, Ратни, он уже знает, что этот человек совершит в своей жизни, и потому должен его простить.

— Это только слова! Слова! Грех всегда грех.

— Богу все ведомо. Он создает и дурных людей, и хороших. И если человек действительно грешен, ему зачтутся те жертвы, которые он принес в борьбе за свободу.

— Грехи и подвиги не мерят одной меркой, добром не искупишь зла. За что он убил отца?

— За то, что отец пошел на службу к голландцам…

— Господи, как ужасна война. А я выхаживаю солдат, чтобы они потом возвращались на фронт и отвечали жестокостью на жестокость.

— Аллах всемогущий, что тебе в голову лезет, Ратни?

Ратни тяжело вздыхает и говорит, словно обращаясь к самой себе:

— Почему я так поздно узнала… что он убийца родного отца.

— Я вижу, тяжело тебе, Ратни, ох как тяжело!

— Тяжело, — отвечает Ратни. — Я не знала, что сплю в одной постели с убийцей. Что муж мой — злодей. Горько думать, что я дышала с ним одним воздухом.

— Порой я чувствую то же, что и ты. Но войны были во все времена и всегда требовали огромных жертв. — Чанимин вплотную придвигается к молодой женщине.

— Ты прав, брат Мимин, я в полной растерянности, в голове у меня неразбериха. Муж погиб, так и не сказав мне, чем я могла бы искупить его грехи. Все, что он мне оставил, — это полное смятение в мыслях. — Она умолкает, по щекам ее катятся слезы.

— Тебе надо опереться на мужское плечо?

— Нет, — отвечает Ратни, вытирает слезы, слегка отодвигается от Чанимина.

— Самое лучшее тебе сейчас взять отпуск и отдохнуть. Побудь пока здесь, а я уйду с отрядом. — Ратни по-прежнему хранит молчание. И Чанимин продолжает: — Я за тобой заеду, как только смогу. Отвезу тебя к нам, поживешь с родней мужа.

— Не знаю, — коротко отвечает Ратни и мягко говорит: — Можно, я побуду одна?

— Конечно, Ратни. Я сейчас уйду. Но если в чем-то у тебя будет нужда, скажи — я постараюсь помочь.

— Спасибо, — почтительно отвечает Ратни.

— Может быть, я нынешней ночью погибну. Прошу тебя, Ратни, почаще вспоминай мужа. Вспоминай по-хорошему. Не суди слишком строго.

Чанимин идет к двери. Ратни провожает его до порога.

— Если бы ты захотела выйти замуж, — шепчет Чанимин.

— Я ни от кого не жду помощи, и от тебя тоже.

Чанимин вздыхает и, шагнув за порог, исчезает за оградой.

Проводив деверя, Ратни устало опускается на циновку и закрывает глаза.

— Он не вернется, — тихонько всхлипывает женщина. — Он больше не придет. Никто больше ко мне не придет.

Неожиданно тишину разрывают выстрелы. Ратни вскакивает, набрасывает на плечо санитарную сумку и бросается к двери. Но тут же невольно втягивает голову в плечи и падает ничком возле двери. Вокруг дома идет яростная пальба. Смолк генератор. Смерть гоняется за своей добычей.

— Хоть бы наши спаслись, — молится Ратни. — Это наверняка дело рук шпионов.

Ратни с опаской выглядывает за дверь. Противник совсем близко. Выстрелы учащаются. Ратни приникает ухом к стене, прислушивается. В промежутках между выстрелами с улицы доносится чье-то прерывистое дыхание. Все слышней, все отчетливей. Кто-то ползет и вползает наконец в дверь. Это капрал Чанимин.

— Ратни, — вырывается у него едва слышный вздох.

Ратни подходит к распростертому на полу деверю. Раненый истекает кровью, и пол вокруг постепенно окрашивается в алый цвет.

— Брат Мимин! — окликает деверя Ратни.

— Я ранен, — с трудом произносит тот.

Ратни, не теряя времени, осматривает раненого.

— Не надо… не надо… Ты дала мне хороший урок… не надо мне помощи.

— Тише. Тише, шшш… — Ратни словно убаюкивает младенца.

— Лучше я умру, как брат умер. Я тоже грешник. Одной тебе признаюсь… — Он задыхается. — Наклонись… Поближе… — Голос его все слабеет.

Ратни наклоняется…

— Ратни… еще ближе…

На какой-то миг воцаряется мертвая тишина. И тут же стрельба возобновляется с новой силой. Пули пробивают тонкие стены хижины.

— Братец!

Молчание.

— Братец! — Снова молчание.

Ратни ждет, когда деверь подаст голос. Ждет долго, очень долго. Но напрасно. Капрал Чанимин скончался. Ратни поднимает глаза к небу, скрытому от нее кровлей. Пули свистят прямо над головой. Вдруг она с тревогой оборачивается к двери. За дверью слышен громкий треск сухих веток под башмаками. Беспрерывно грохочут миномет и гранатомет. На пороге появляется верзила голландец с багровой физиономией. Он испуганно обегает глазами комнату, останавливает взгляд на Ратни и направляет на нее автомат. Ратни поднимает руки. Вокруг продолжается бешеная стрельба. Вдруг голландец с жалобным воплем грохается на пол.

Еще одна жертва войны. Пуля пробила голландцу живот. На улице полыхает пожар, как в аду, слышны крики: «Огонь» и «В атаку». Оглушительно стреляет бронетранспортер. Ратни перевязывает голландцу рану, а он в бешеной злобе кричит:

— Разбойники! Убийцы! Будьте вы прокляты!

Потом, собрав последние силы, приподнимается, мутными глазами смотрит на Ратни. Его похожая на огромную клешню рука движется к горлу Ратни. Ратни испуганно вскрикивает, но крик обрывается. Рука прервала дыхание и остановила ток крови. Оба борются из последних сил. Но хрупкой восемнадцатилетней женщине не совладать с верзилой голландцем. Ратни становится все бледнее, и через несколько минут перестает дышать.

Ее враг тоже доживает последние минуты. Он падает навзничь.

— Мама! — срывается с его губ, и он больше не двигается.

Половина девятого вечера. Стемнело. Стих городской шум. Царит тишина и в доме с плетеными стенками, который находится в «свободном районе». Четверо сидят в доме и бесцельно смотрят перед собой. Страшная весть разрушила прежние надежды детей на будущее. Новые надежды должны занять их место, надежды, покоящиеся на новой основе. Сааман не вернется. Его сразит голландская пуля. И они должны смириться с этим.

Спокойно, как всегда, горит светильник, этот символ нищеты. Струйка дыма пронзает воздух и пропадает в вышине. От рассеянного по комнате неясного света мрачные лица кажутся еще мрачнее, а убогая обстановка еще более жалкой.

Четверо — Дарсоно, Патима, Салами и Хасан — сидят на лежаке и прислушиваются к шуму и голосам, доносящимся снаружи.

Они не знают, что в этот самый миг Сааман томится в тюремной камере и что от тюрьмы до их дома меньше километра. И что если они сейчас думают о Саамане, то и Сааман думает о них. Но Саамана с его родными разлучила чужая власть.

С улицы доносится нарастающий шум стремительно несущегося «джипа», который останавливается затем на углу переулка. Громко стуча башмаками, кто-то подходит к двери.

— Эй, есть тут кто-нибудь?

Четыре пары глаз с тревогой устремляются к двери, затем все четверо молча переглядываются.

— Есть тут кто-нибудь? — уже более настойчиво доносится снаружи.

Дарсоно идет к двери, но Патима испуганно хватает его за рубашку и говорит дрожащим голосом:

— Тебя тоже заберут, мас.

Дарсоно делает еще шаг. Тут в него вцепляется и Салами. Юноша опять останавливается.

— Я попробую, — произносит он растерянно. — Попробую выйти к ним.

— Тебя уведут, — со слезами в голосе произносит Патима.

— Если не открыть, они взломают дверь, — быстро отвечает Дарсоно.

— Мас, не выходи, — шепчет Салами.

Теперь, еще и Хасан схватил Дарсоно за руки и повис на нем.

А из-за двери уже в который раз доносится:

— Есть кто-нибудь здесь?

Но стоит Дарсоно снова двинуться с места, как дети начинают вопить:

— Не ходи! Не ходи, не ходи! Тебя заберут! Заберут! Не ходи!

Вмиг ночной тишины как не бывало. Снова раздается стук в дверь. Потом слышится дружелюбный голос:

— Откройте! Не бойтесь! Я не собираюсь никого забирать.

— Он врет! Врет! Он все врет тебе, мас! — кричит Хасан. — По шагам слышно, что это эмпи.

Дарсоно стоит как вкопанный, не в силах сделать ни шага. Вся его фигура выражает скованность и страх.

— Никакой я не эмпи, — доносится из-за двери.

— Кто же вы? — спрашивает Дарсоно дрожащим голосом.

— Мое имя ван Керлинг.

— Это голландец, мас! — тихо произносит Салами.

— Голландец, — вздыхает Дарсоно.

— Голландец застрелил брата Амана. Он и тебя убьет. Не ходи! — громко плача, просит Хасан.

— Может быть, я и голландец, — доносится из-за двери, — но я никого не убивал. Я ваш друг.

— У нас нет друзей голландцев, — быстро говорит Патима.

— Я друг господина Саамана и пришел по его просьбе, письмо от него принес.

— Ну-ка, дети, пустите меня. Я с ним поговорю. Должно быть, он в самом деле принес письмо от Саамана, — уговаривает детей Дарсоно.

Они неохотно отпускают его и идут следом за ним. У самой двери дети вдруг опять вцепляются в юношу, но Дарсоно решительно отодвигает щеколду и открывает дверь. В заполненном ночным мраком проеме можно разглядеть высокого индо в военной форме и фуражке со львом.

Увидев незнакомца, Патима, Хасан и Салами отступают и становятся за масом Дарсоно и во все глаза молча рассматривают ночного посетителя.

Слегка поклонившись, индо говорит: «Добрый вечер», и Дарсоно, а за ним и дети отвечают на вежливое приветствие. Им уже не так страшно, но по-прежнему тревожно.

— Что вам угодно? — спрашивает Дарсоно. В голосе его слышится легкая дрожь.

— Я принес вам письмо.

— От маса Саамана?

— Да, сударь.

— Уже три месяца мы ждем от властей какого-нибудь сообщения о нашем родственнике, арестованном военной полицией.

При тусклом свете светильника видно, как удивлен индо.

— Как, вам до сих пор ничего не сообщили о господине Саамане?

— Ничего… Его забрали три месяца назад.

— Значит, вам неизвестно, где он сейчас?

— Неизвестно! Совершенно ничего неизвестно.

Индо виновато опускает голову.

— А вы сейчас разве не с повесткой пришли? — уже спокойно спрашивает Дарсоно.

— Нет, — пожимает плечами индо. — Я принес письмо от господина Саамана.

— От самого Амана? Вы знаете, где он?

Индо медлит с ответом. Хасан украдкой бросает взгляд на улицу, нет ли солдат, но солдат не видно.

— Он в тюрьме в переулке Тенгах, — словно извиняясь, отвечает ван Керлинг.

— В переулке Тенгах! — Дарсоно изумлен. Страх проходит, и Дарсоно внимательно оглядывает ночного посетителя, пришедшего без оружия и без охраны.

Патима тоже смелеет, делает шаг вперед и говорит:

— Вы сказали, что вы наш друг?

— Да, барышня, я ваш друг. — Индо ласково смотрит на девушку.

— Вы принесли письмо от брата Амана?

— Так точно.

— Проходите, пожалуйста, в дом.

Гостя усаживают на единственное бамбуковое кресло.

Хасан уже не боится индо и, движимый детским любопытством, подходит к нему.

— Меня зовут Хасан, — говорит малыш.

— А меня ван Керлинг.

— Вы правда не заберете маса Дарсоно?

Гость улыбается, чтобы рассеять недоверие.

— Не заберу. Я же сказал, что я ваш друг.

— Но ведь вы были у нас, когда увели брата Амана, — возражает Хасан.

— Нет. Не был. Я никогда никого не арестовывал.

— Правда никого?

— Нет, конечно. — Он снова улыбается.

Сомнений наконец у Хасана больше нет, и он подходит почти вплотную к гостю.

— Но вы ведь голландец?

— Не все голландцы занимаются арестами.

— А есть среди них хорошие?

— Есть. Ведь и у тебя есть плохие товарищи? Вот и голландцы бывают хорошие, бывают плохие.

Хасан улыбается, но тут же, спохватившись, спрашивает:

— Вы ведь военный?

— Да… Но твоего брата я не арестовывал.

— Где вы служите?

— Я начальник тюрьмы в переулке Тенгах.

Хасан в ужасе отступает назад и, приблизившись к Дарсоно, хватает его за руку, потом утыкается ему лицом в колени.

— Он наш враг! Враг! — шепчет мальчик в наступившей тишине и вдруг разражается плачем: — Мас! Он наш враг! Враг! Это он засудил брата Амана!

— Тише! Тише! — успокаивает малыша Дарсоно и обращается к начальнику тюрьмы: — Значит, вы нам не принесли никаких официальных сообщений? Помолчи, Хасан! — урезонивает Дарсоно мальчика.

— Нет, официальных сообщений я не принес.

— Странно. Почему же власти не сообщат семье, где содержится мас Сааман, на каком основании и все прочее как положено?

— Этого я не знаю. Это решают высшие инстанции, — виновато отвечает начальник тюрьмы.

— Очень странно. Сегодня, сударь, я прочел в газете, что Сааман приговорен к смертной казни Это верно?

— Да, — через силу отвечает ван Керлинг.

— Почему же семье не сообщили об этом?

— Не знаю, сударь, право, не знаю. Это деле администрации.

Тут в разговор вступает Патима:

— Будь вы в самом деле нам другом, вы давно пришли бы и рассказали нам всю правду.

— Да мы только сегодня с ним подружились, барышня, — отвечает начальник. — И то совершенно случайно. Я пошел узнать, почему один из заключенных поднял шум, и тут познакомился с господином Сааманом.

Начальник обводит взглядом комнату, достает из кармана два толстых конверта и бережно кладет на стол.

— По правилам арестантам не положено много писать, но я, как начальник тюрьмы, разрешил господину Сааману написать сколько он хочет и обещал собственноручно отнести его письма всем. Могу я узнать ваше имя? — обращается он к Дарсоно.

— И только-то? И после этого вы наш друг? — все еще недоверчиво спрашивает Хасан. Он отрывает голову, от колен Дарсоно и по-детски внимательно смотрит на посетителя.

— Выходит, что так, — смущенно отвечает тот.

— Только поэтому? — настаивает Хасан.

— Да.

— Только потому, что вы сделали такое маленькое хорошее дело? — продолжает Хасан с детской смелостью, переходящей в дерзость. Начальник молчит. — Я всегда отношу письма, когда меня кто-нибудь просит. А вот братец Аман — такой добрый, а его приговорили к смерти…

Ван Керлинг избегает отвечать ребенку. Он смотрит на маса Дарсоно и спрашивает:

— Могу я узнать ваше имя?

— Меня зовут Дарсоно, эту девушку — Патима, она сестра маса Саамана, это — Салами, тоже его сестра, а это — его брат Хасан, самый младший в семье.

— Меня зовут Карел ван Керлинг. А вы тоже доводитесь братом господину Сааману?

— Я его будущий зять.

— Вы здесь живете?

— В настоящее время — да.

— Кому же я должен вручить эти письма?

— Лучше всего, если их приму у вас я, — сдержанно говорит Дарсоно, подходя к начальнику.

Начальник тюрьмы вопросительно смотрит на Патиму. Она кивает головой.

— Это «Семье Амилы», — читает он подпись на конверте и передает его Дарсоно. — А это… это… «Дорогой Зайнаб».

— Зайнаб? — Дарсоно смотрит на Патиму. — Кто эта Зайнаб? Ты ее знаешь?

— Конечно, знаю. Это же невеста брата Амана, я хотела сказать, бывшая невеста.

— Может быть, мне самому передать письмо госпоже Зайнаб, — колеблется начальник.

— Не надо! — протестует Патима. — У Зайнаб сегодня свадьба. И письмо это ей ни к чему. Отдайте его лучше нам.

Карел ван Керлинг, не раздумывая, отдает письмо и говорит:

— Я не читал этих писем, сударь! — Все молчат. — И не показывал в контрразведке. — Снова молчание. — Узнай об этом какой-нибудь осведомитель, меня бы сразу же посадили.

— Спасибо вам, сударь, — отвечает Дарсоно. — А вы не спрашивали, Сааман не хочет ли подавать на помилование?

Ван Керлинг опускает голову и чуть слышно отвечает:

— Я советовал ему подать прошение.

— А он что?

— Отказался. Наотрез отказался.

— Почему? Вы не знаете?

— Он сказал, что на его совести много грехов и потому казнь он встретит с радостью.

— Я так и думала, — говорит Патима, глядя на Дарсоно. Тот кивает в ответ.

— Я тоже думал о помиловании, — говорит Дарсоно. — Но родные маса Саамана сказали, что это низость — просить пощады у врагов. И я не посмел нарушить их волю.

Начальник смотрит на Патиму, восхищенный выражением ее глаз, и говорит:

— Впервые слышу, чтобы родные отказались подать прошение о помиловании.

Молчание. Начальник тюрьмы смотрит на мигающее пламя коптилки, не зная, что сказать. А мас Дарсоно, Патима, Салами и Хасан, рассматривая его, гадают, что будет дальше.

Неожиданно Хасан поднимается с места и громко спрашивает:

— Голландцы пришли к нам затем, чтобы убить моего брата?

Ван Керлинг вскидывает голову и долго смотрит на мальчика. В глазах начальника смятение. Он долго думает, потом как-то неуверенно отвечает:

— Не знаю.

— Но вы ведь сами голландец?

— Я индо, всего лишь индо.

— Вы тоже считаете, что братца Амана надо расстрелять?

Начальник хмурится — он в замешательстве.

— Не знаю, ничего не знаю, — бормочет он. В голосе его звучит отчаяние.

— На когда назначена казнь? — спрашивает Патима, с замиранием сердца ожидая ответа.

Начальник молчит, не решаясь ответить. Мас Дарсоно на миг закрывает глаза, а открыв их, видит ужас, застывший в глазах Патимы и Салами с Хасаном, так же, как и он, ожидающих ответа.

— Когда казнь? — снова спрашивает Патима.

— Неужели я должен ответить вам на этот вопрос? — утратив остатки своих душевных сил, спрашивает начальник. — Власти вас известят. Подождите.

— Ваши власти, сударь, никаких извещений не присылают.

Ван Керлинг молчит. Все взгляды устремлены на него.

— Когда же? — в третий раз задает вопрос Патима.

Ван Керлинг трет ладонями щеки, и вдруг у него вырывается:

— Завтра!

— Завтра? — в один голос восклицают все четверо.

— Да, завтра, таково желание господина Саамана.

После наступившего тягостного молчания Дарсоно в смятении спрашивает:

— Значит, завтра я должен забрать из тюрьмы его тело? Но у нас еще ничего не подготовлено.

— Похороны казненных берет на себя государство, — говорит начальник. — А если вы хотите забрать тело, нужно заплатить пошлину.

— Это гнусно! — восклицает Патима.

Начальник растерялся. Безудержно плачет Хасан, следом за ним начинает плакать и Салами. Мас Дарсоно не выдерживает: поднявшись, он подходит к двери глотнуть ночного воздуха, затем снова садится на лежак и спрашивает:

— Сколько же надо платить?

— Двести рупий.

— Вот это да!

— О Аллах, — причитает Патима. — Мало того, что они расстреляют моего брата, так им еще надо нас ограбить. Чтоб им сгинуть, этим проклятым голландцам, на нашей земле!

— Не надо так говорить, барышня.

— Почему не надо? Я ведь у себя дома… на своей земле.

— Это опасно.

— Опасно? Арестовывайте меня, если хотите!

— Я ваш друг, барышня, — говорит начальник. — И очень хочу помочь вашей семье. Для этого я, собственно, и пришел. А насчет пошлины можете не беспокоиться, я сам выкуплю тело господина Саамана. Только оформить все должен господин Дарсоно. Мне этим заниматься рискованно. Выкупать тело положено родственникам…

— Трус, трус! — не переставая рыдать, выкрикивает Хасан.

— Эй, Хасан, нехорошо так говорить, — останавливает его мас Дарсоно. — Сейчас же извинись перед господином ван Керлингом.

Но Хасан и не думает просить извинения.

— Оставьте его, — говорит ван Керлинг. Потом он молча вытаскивает бумажник и обводит взглядом всех, кто находится в комнате. — Господин Дарсоно, — говорит он, — вот вам двести рупий для уплаты пошлины и еще двести на все остальное. Прошу вас, примите от меня эту скромную сумму.

На мгновение наступает тишина, и вдруг в нее врывается голос Патимы:

— Не кладите на наш стол эти деньги!

— Почему, барышня? — растерянно спрашивает начальник.

— Не кладите, — упрямо повторяет Патима.

— Это в знак дружбы, барышня! Я скорблю вместе с вами.

— Нас в нашем горе не утешить никакими деньгами, а уж тем более голландскими! — кричит Патима.

— Эти деньги — знак дружбы, и ничего больше.

— Вы нам не друг, вы враг, — не унимается Патима. — Враг! Враг! Вы служите у голландцев, а голландцы собираются расстрелять братца Амана. А поскольку вы тоже голландец, то являетесь соучастником преступления.

Начальнику нечего на это сказать, и он смотрит на Дарсоно, точно ожидая помощи. Но Дарсоно тихо произносит:

— Господин начальник, я ведь не член этой семьи. Я просто зашел, чтобы побыть с ними в трудную минуту. И как решить этот вопрос, не знаю.

Начальник растерянно смотрит на бумажник, который он еще держит в руке.

— Хотите — верьте, хотите — нет, — говорит он, — но я ваш друг. Я пришел к вам, чтобы передать вам письмо от господина Саамана и предложить помощь. Других мыслей у меня не было.

Патима с сомнением качает головой. Начальник по очереди смотрит на каждого из детей, но не видит на их лицах и следа сочувствия.

— Но ведь вы взяли у меня письма, правда?

— Конечно. Но это были письма от брата, а не от вас.

— Но это же я их вам принес. И деньги принес тоже я. Почему же вы их не берете? Разве это не одно и то же?

Все смотрят на Патиму, но она молчит.

— Может, вы все-таки возьмете эти деньги? — спрашивает начальник, и его рука с кошельком начинает приближаться к столу.

— Нет! — снова говорит Патима. — Мне трудно объяснить почему, но только эти деньги вы на наш стол не кладите.

— Барышня, — умоляет ван Керлинг, — мне очень хочется вам чем-то помочь!

— Что, вам больше некому помогать? Мало на свете людей?

— Допустим, — тихим голосом продолжает начальник уговаривать Патиму, — вы хотите кому-то помочь, ну, скажем, соседу, которому зажало ногу в станке, а он отвергает вашу помощь и в то же время кричит от боли. Что бы вы при этом почувствовали?

Все слушают, затаив дыхание, даже Хасан.

— Какое вам дело до того, что бы я почувствовала? И не показывайте вы нам своих денег! Без них обойдемся!

— А я знаю, — говорит начальник, — что бы вы почувствовали. Сострадание к этому несчастному. Потому что вы добрая. А добрые люди не чужды сострадания. Вы наверняка мучились бы от того, что мучается другой. Так не заставляйте же мучиться меня!

Видно, что Патима заколебалась, но продолжает молчать, и, воспользовавшись этим, начальник кладет бумажник на стол.

Утратив прежнюю уверенность в голосе, Патима стоит на своем:

— Может быть, вы и правы, но лучше заберите свои деньги обратно.

Ван Керлинг пропускает эти слова мимо ушей и дружелюбно продолжает:

— Я еще хотел вам сказать кое-что, барышня! Господин Сааман мне признался, что больше всего он боится, как бы брату и сестрам не пришлось бросить школу.

— Это действительно так, сударь, — говорит Дарсоно, опережая Патиму. — Патима, например, хотела бы учиться дальше: либо в педучилище, либо в муло, либо в школе лаборантов. Но ей пришлось бросить занятия. И Салами, и Хасану тоже.

— Я говорил об этом с господином Сааманом, но он сказал, что дети должны решать все сами. Так согласны вы, чтобы я взял на себя расходы по вашему обучению? — спрашивает начальник, поочередно глядя на детей.

— Я, сударь, тоже могу это сделать, — говорит Дарсоно.

— Вы? — с сомнением спрашивает начальник, обводя взглядом нищенское убранство комнаты.

— Мы бедны, — говорит Дарсоно, заметив этот взгляд, — но мы будем трудиться, сударь.

— Я понимаю. Я понимаю! — неуверенно отвечает ван Керлинг. — Но вы можете принять от меня эту небольшую услугу. Что в этом плохого?

— Нет! — твердо отвечает Патима.

Начальник тюрьмы огорчен. Он медленно поднимается с кресла, которое скрипит и покачивается.

— Ну, а эти деньги возьмете?

— Положите их себе в карман, — жестко отвечает Патима.

— В таком случае позвольте откланяться.

Ван Керлинга провожают до дверей.

— Надеюсь, вы не отказываетесь от моей дружбы? — мягко спрашивает ван Керлинг, обводя всех взглядом.

Никто ему не отвечает. Лишь Дарсоно говорит:

— Мы все сердечно благодарим вас за вашу доброту!

— Да-да, — рассеянно откликается ван Керлинг, выходит и скрывается в ночной темноте.

Дарсоно и дети молча переглядываются, потом возвращаются к лежаку и садятся, как сидели до прихода ван Керлинга.

— Он голландец, — решительно произносит Хасан.

— Да, он голландец, — вторит ему Патима. — Натерпятся еще от него люди. — Помолчав минуту, девушка произносит: — Господи! Защити нас, защити! Исцели нашу матушку, упокой душу старшего брата, спаси братьев, которые ушли на войну.

— Может быть, прочитаем письмо, сестрица Има? — предлагает Дарсоно.

Патима соглашается. Дарсоно опускается в кресло, раскрывает конверт. Вокруг стоят дети.

— Сейчас прочтем, что пишет брат Аман.

— Брат Аман! — вздыхает Патима, и на глаза ей навертываются слезы.

У Дарсоно глаза тоже влажнеют, но он справляется с собой и продолжает читать:

Дарсоно прерывает чтение, медленно проводит рукой по глазам, все ниже и ниже склоняет голову и наконец приникает лицом к столу. Патима, Салами и Хасан не сводят с него глаз.

— А почему так долго нет сестрицы Амы? — спрашивает Хасан, легонько касаясь плеча Патимы.

— Она ведь давно ушла, — подхватывает Салами.

В глазах Патимы тревога.

— Ама не сказала, куда идет? — спрашивает она у Салами.

— Матушка велела ей ехать на конечную остановку трамвая за братом Аманом, — тихо отвечает Салами.

— Но ведь сейчас уже ночь. — Патима вздыхает и смотрит на Дарсоно. Тот сидит, не меняя позы.

— И матушки нету, — еще тише произносит Хасан.

— Не пойму, что случилось, — говорит Патима, глядя на Дарсоно. — Куда она могла пойти?

Дарсоно поднимает голову. Глаза у него покраснели от слез. Никто не решается нарушить молчание.

Издалека доносится гудок паровоза, бегущего в депо на станцию Джатинегара, и снова все стихает. Лишь ветер шумит, пробиваясь в дом через плетеную стенку. От ветра колеблется пламя светильника — по стенам мечутся тени.

— Наверно, матушка и сестрица придут завтра, — вслух размышляет Хасан. — И завтра застрелят брата Амана. — Мальчику страшно, он прижимается к Патиме и начинает всхлипывать. — Я боюсь, — шепчет он.

— Чего ты боишься?

— Завтра! Завтра застрелят брата Амана.

Патима вздрагивает, но не произносит ни слова.

— Завтра маса Амана казнят и мы должны выкупить его тело, — словно в бреду говорит Дарсоно и, поднимая голову, продолжает читать:

Дарсоно прерывает чтение и вздыхает.

— А мне братец Аман написал что-нибудь, мас? — спрашивает Хасан.

Дарсоно пробегает глазами письмо и говорит:

— Конечно, написал. Разве мог мас Аман забыть своего брата? Он всем написал — и Име, и Мими, и тебе. Но наберись терпения, я буду читать по порядку.

Патима с почтительным видом подходит к Дарсоно.

Патима делает шаг назад и уступает место сестре. Улыбка, вызванная ободряющими словами брата, мгновенно исчезает с ее лица.

— Но ведь брата Амана завтра казнят? — в смятении произносит Патима.

Дарсоно лишь слегка кивает в ответ с видом дипломата, которому волей-неволей приходится дать ответ.

— Сейчас прочтем, что тебе, Мими, написал брат Аман.

Дарсоно, взволнованный, умолкает на секунду.

Дарсоно дочитал письмо, сложил его. Все вздыхают, переглядываются. Уже перевалило за одиннадцать, но никто не знает, который час, для печали не существует ни времени, ни пространства.

— А вот письмо для Зайнаб, — говорит Дарсоно.

— Распечатай, мас, — просит Патима, и в глазах ее вспыхивает злой огонек. — Знаешь, мас, когда брат Аман стал бечаком, она сразу с ним порвала. Бедный братец Аман! Стерпеть такое оскорбление от любимой девушки!

Дарсоно рассеянно слушает, поглощенный какой-то мыслью.

— Она даже здороваться с ним перестала, — продолжает Патима, — делала вид, будто не замечает. И как только мог братец Аман полюбить такую! Не надо отдавать ей письмо, — решительно заявляет Патима и уже тише добавляет: — Не надо! Пусть не касаются ее грешные руки этого письма, хотя братец Аман по-прежнему ее любит. Лучше я перескажу ей то, что он написал, на словах. Тогда, по крайней мере, ее не будет всю жизнь мучить совесть.

— Но ведь это… последняя его воля, — говорит Дарсоно.

— Хасан, ложись спать, — командует Патима. — И ты, Мими, тоже. А мы с масом Дарсоно дождемся сестрицу Аму.

Когда дети ложатся на свой лежак, Дарсоно тихо повторяет:

— Ведь это его последняя воля.

— Послушай меня, братец. Зачем огорчать Зайнаб? Как раз сегодня у нее свадьба. Она выходит за моряка из голландского флота.

— А кто она, эта Зайнаб?

— Она была у Амана машинисткой в отделе Народного благосостояния во время республики.

Вдруг издалека доносятся крики. Патима и Дарсоно прислушиваются. Хасан соскакивает с постели и подбегает к ним.

— Я боюсь, — говорит он.

— Чего ты боишься? — ласково спрашивает Дарсоно.

Но Хасан молчит, лишь прижимается к Дарсоно. Крики все ближе и ближе.

— Это мама, — говорит Патима. — Бедная! С каждым днем ей все хуже.

— Аман! Сааман, сыночек! Где же ты? Все вруны! Все мошенники! Я им покажу! Пусть лучше не шутят со мной!

— Да, это матушка, — мрачно произносит Дарсоно.

— Мас, — робко спрашивает Патима, — а нет такого лекарства, чтобы ее вылечить?

Дарсоно с жалостью смотрит на Патиму.

— Не знаешь, мас?

— Знаю, только не скажу.

— Значит, ты хочешь, чтобы она навсегда осталась такой?

— Лекарства этого ни за какие деньги не купишь.

— Ну что же это за лекарство, скажи!

— Смерть. Вот что это за лекарство. Патима с ужасом смотрит на Дарсоно.

А с улицы между тем несутся отчаянные вопли Амилы. Все ближе, ближе. Угрозы, проклятья, ругательства врываются в ночное безмолвие.

— Это мама! — вскрикивает Хасан.

— Иди ложись, милый. И ничего не бойся!

Хасан бредет к своей постели, ложится и начинает плакать, тихо, жалобно — ведь он лишился главной опоры в жизни, потерял любимого старшего брата. Какое-то время Дарсоно и Патима прислушиваются к его всхлипываньям, затем Патима не выдерживает и тоже принимается плакать.

— Братик мой! Братик! — шепчет она сквозь слезы. Подбегает к Хасану и крепко его обнимает.

В этот момент распахивается дверь и в дом входит Амила с увесистой палкой в руке.

— Будьте вы прокляты! — Она подбегает к столу и разбивает светильник.

Пламя перекидывается на стену и, вырвавшись на волю, начинает бушевать.

— Пожар! — пронзает ночную тишину тоскливый крик.

Камера, обычно по ночам окутанная непроглядной тьмой, ярко освещена. Лампа в пятьдесят ватт горит с шести часов вечера, а сейчас уже около пяти утра. Сааман узнает время по ударам колокола, в который бьет часовой.

В тюрьме стоит необычная для этого часа тишина. Как правило, в пять утра распахиваются все двери, и арестанты — уголовники, политические и военнопленные — сражаются за право окатиться несколько раз грязной водой из бочки. Но сейчас пока камеры все закрыты. Тишина, мертвая тишина. Как в гробу.

Не слышно и караульного, который обычно будит пеньем заключенных. В воздухе витает смерть. Тюрьма погружена в молчание. Каждый думает о своей жизни и о жизни вообще. Тишина. Мертвая тишина. Не слышно даже призыва на утреннюю молитву.

Сааман совершенно спокоен. На лице его ни тревоги, ни раскаяния. Он пишет письмо и размышляет вслух:

— Об одном лишь я жалею, — что убил родного отца, хоть это и было моим долгом.

Сааман то и дело задумывается, и тогда его еще юный лоб бороздят морщины.

Перо застывает у Саамана в руке.

— Да что это я душу себе растравляю, — произносит он вслух и долго сидит, впав в раздумье. Но тут принимается стрекотать его друг сверчок. Сааман заглядывает под койку и ласково произносит:

— Друг, ты мне желаешь счастливого пути? Спасибо тебе. — Сааман грустно улыбается.

Сверчок вылезает из-под койки, прямо на ногу Сааману. Сааман осторожно берет сверчка и подносит к щеке.

— Ты голоден, друг? Но рис принесут в семь. А сейчас еще только светает. Со вчерашнего дня ничего не осталось. Ни зернышка! Очень жаль мне тебя. Но погоди. Придет сюда на мое место другой человек и будет кормить тебя досыта.

Сааман сажает сверчка на койку и опять берется за перо. И опять словно само собой движется перо, как бы независимо от сознания Саамана, от его чувств.

Перо останавливается. На исписанном листке бумаги резвится сверчок. Сааман смотрит на него и всей грудью вдыхает прохладный утренний воздух. Вдруг он встает и начинает ходить по камере.

— Я скоро свалюсь под столбом, где расстреливают приговоренных. Как просто, в сущности, умереть! Да и отправить человека на тот свет не так уж трудно!

Сааман останавливается в углу камеры и хлопает рукой по стене.

— Помни, стена, — говорит он, — что однажды к тебе прижался человек по имени Сааман, которому суждено через два часа умереть. Молчишь? Ты всегда будешь молчать, до самого конца света. И все же я тебе благодарен, стена.

Сверчок призывно стрекочет. Сааман оборачивается и говорит:

— Не принесли риса, приятель, мне нечем тебя накормить. — Сааман подходит к двери, осторожно открывает волчок, прислушивается. Все тихо — как будто ночь еще не прошла. Сааман опускается на колени у койки, которая служит ему столом, и снова принимается за письмо.

Сааман откладывает перо, ерошит волосы, топает ногой. Из коридора доносятся шаги дежурного надзирателя. И разом во всех камерах открываются волчки. В камере Саамана тоже. В волчке появляется голова дежурного-индонезийца.

— Проверка! — говорит дежурный и захлопывает волчок.

Слышно, как он останавливается перед камерой напротив. Открывается волчок. Потом доносится крик:

— Эй, где же он?

И снова тишина. Никто не откликается.

Теперь дежурный проверяет свои ключи.

— Все будто заперто как надо, — говорит он с подозрением.

И снова по всем, коридорам несется крик:

— Смотри не шути со мной! Шкуру спущу! Чикаться не буду! Эй ты, морда, выходи!

Ответа нет. Волчок захлопывается, и слышен тяжелый топот бегущих ног.

Саамана бьет дрожь. Он стоит неподвижно, не сводя глаз с волчка.

Не проходит и пяти минут, как в коридоре раздаются шаги уже нескольких человек. Шаги затихают перед камерой напротив. Звякают ключи. Кто-то толкает дверь камеры ногой, слышно, как охранники кричат: «Эй». Никто не откликается. Сааман в волнении хватается за грудь. Сердце бешено колотится.

— Эй! Выходи! Не то пристрелю прямо через волчок.

Молчание.

Наконец слышится скрип отворяемой двери. У Саамана схватывает живот, и он едва сдерживается.

— Где же он? — Сейчас голос доносится из глубины камеры. — Посвети по углам. Если спрятался — дай ему по башке. Под койкой! Под койкой смотри.

— Нету. Удрал, точно тебе говорю!

— Да куда он денется! Он же под замком! Наверх глянь. Нет ли пролома. Отсюда муравей и тот не вылезет. А ключи все при мне.

— А я тебе говорю, сбежал он!

— Свети! — Голос вдруг обрывается, и фонарь с грохотом падает на пол.

Охранники выбегают в коридор. Слышно чье-то прерывистое дыхание.

Сааман больше не может сдерживаться и бежит к параше.

— Я доложу начальнику, — говорит один из охранников.

— Не надо. Я сам, — отвечает другой. Шаги быстро удаляются.

— Сволочь! — доносится до Саамана. Один охранник, видно, остался у двери. — До смерти напугал. Вчера еще в волчок глядел, а сегодня болтается. Сволочь!

— Широколицый повесился, — шепчет Сааман, приводит себя в порядок и опять принимается писать.

— Все грешны, приятель… — говорит Сааман. — Так что зря ты повесился. А может, ты боялся посмотреть на мой труп? И из-за этого повесился? Ты думал, ты один грешник на свете? На любой вещи печать греха, если к ней прикасались руки грешника. И все люди грешны, каждый совершил в своей жизни какой-нибудь грех.

Из коридора снова доносится шум. Доносится топот военных ботинок. Кто-то заходит в камеру широколицего.

— Эй! Сообщи в военную полицию! Живо! — Это голос начальника тюрьмы.

Шум в коридоре стихает, и заключенный опять берется за письмо.

Он перечитывает написанное, лицо его ожесточается, еще секунда — и он рвет бумагу в клочья и бросает их на пол.

— Сочинение безумного, — ругает он сам себя. Борение противоречивых мыслей и чувств искажает черты его лица. Именно в эту минуту камеру отпирают, и он слышит голос начальника тюрьмы:

— Сударь… доброе утро.

Сааман едва слышно отвечает на приветствие и медленно идет навстречу начальнику.

— Уже пора? — спрашивает Сааман устало.

Начальник смотрит на клочки бумаги, которыми усеян пол, переводит взгляд на Саамана и очень почтительно отвечает:

— Да, пора. Минут через пятнадцать за вами придут.

На какой-то миг лицо юноши омрачает страх.

— Как мало я пожил на свете, — говорит он со вздохом.

Начальник снова уставился в пол, спрашивает:

— Можно мне побыть с вами?

Сааман молча кивает.

— Ваши письма я передал, — чуть слышно произносит начальник. — Мне кажется… — Он умолкает, Сааман вопросительно на него смотрит.

— Благодарю вас за вашу доброту. Теперь вы знаете, как живет моя семья. В таком же положении и другие индонезийские семьи.

— Вашей семье надо непременно помочь.

Сааман усмехается.

— Если вы предлагали им помощь, я уверен, что они отказались.

— Да, — упавшим голосом отвечает начальник. — Я вижу, вам сейчас не до меня. Последние минуты вам не хочется говорить. Прошу вас, простите мне мои прегрешения, вольные и невольные.

Сааман молчит, грустно улыбается. Начальник тоже не произносит больше ни слова. Потом он поднимает руку, на которую надеты часы, и показывает Сааману. Пятнадцать минут почти истекли.

— Пора? — спрашивает Сааман.

— Пора.

Побледнев, Сааман выходит из своей клетки, где его продержали три месяца. За дверью его ожидает взвод солдат. Взвод перестраивается по два, и начальник протягивает Сааману руку.

— Прощайте, — тихо произносит он.

— Прощайте! Все прощайте! — еще тише отвечает Сааман.

Ван Керлинг опускает голову. Сааман идет между двумя шеренгами людей, словно новобрачный. Свет от ламп падает ему на лицо, обросшее бородой, исхудавшее и судорожно подергивающееся.

Начальник следует позади. Выйдя на двор, он останавливается и провожает процессию взглядом. Затем бегом возвращается к себе в кабинет, берет платок и быстро вытирает глаза.

В тюремном дворе необычно пустынно. Кроме надзирателей, ни души. Дует ветер, такой холодный, что кажется, будто он хочет сообщить миру о грядущей смерти. Как только Сааман, сопровождаемый солдатами, проходит первые ворота, тюрьма начинает гудеть — узники молятся за товарища по борьбе, уходящего в дальний путь. Им словно вторят вороны на огромном фикусе, который растет за тюремной стеной.

Расстреливать Саамана будут солдаты из военной полиции — совсем молодые голландцы. Многим из них явно не по себе. Они должны стрелять в безоружного человека, который не может сопротивляться. Даже в сумрачном свете утра видно, как сильно дрожат их пересохшие губы. А в глазах — голубых, карих и серых — застыл страх и еще отвращение к тому, что им предстоит сейчас делать. Приговоренных расстреливают на заднем дворе, обнесенном четырехметровыми каменными стенами. В углу навалены мешки с песком, среди мешков высится столб. Сюда и привели Саамана.

Командир взвода по-индонезийски обращается к приговоренному. Голос его дрожит.

— Извините… Мы выполняем приказ. А приказы обсуждению не подлежат.

— Да, — коротко отвечает Сааман.

— Мы такие же люди, как вы. Но эта обязанность… — Он не договаривает. — Вы ведь тоже выполняли свой долг, долг индонезийского патриота.

— Да.

— А теперь, сударь… — командир взвода указывает на мешки, — прошу вас подняться сюда.

Офицер помогает Сааману взобраться на мешки, холодные и влажные от росы. Сааман, хоть и босой, холода не ощущает. Он ощущает лишь, как в последний раз схватывает у него живот. Вдруг по всему телу разливается какое-то удивительное спокойствие. Он смотрит без малейшего волнения на стоящих внизу солдат. Потом устремляет глаза к небу, к его прозрачной голубизне. О небо, оно, как всегда, бескрайне. Небо было, когда Сааман родился, небо простирается над ним в его смертный час, небо будет существовать, когда он умрет.

Теперь на мешки взбирается офицер и учтиво просит Саамана прислониться к столбу.

Сааман прислоняется и потускневшим взором обводит влажную от росы землю, оробевших солдат, готовящихся к убийству, стены, огораживающие двор, синее небо над головой, красную черепицу тюремной крыши.

— Пожалуйста, заведите руки за спину, — говорит офицер и становится позади Саамана.

Сааман заводит руки за спину. Тогда офицер вынимает из кармана веревку из ананасного волокна, чтобы связать руки приговоренному, но вдруг спохватывается:

— Ох, совсем забыл. Не так надо.

— Вы, я вижу, очень волнуетесь? — говорит Сааман.

— Еще бы. Ведь я должен стрелять в безоружного человека. А у вас, наверное, есть семья, которую надо кормить. Может быть, грудной младенец… Эх, сударь, собачья у нас работа, собачья!

— Жаль мне вас.

— Я много занимался теософией, сударь. А мое правительство посылает меня расстреливать беззащитных людей. Нам говорят, что мы должны это делать во имя королевы и родины.

— Да, во имя королевы и родины вам велят убивать людей.

— Но ведь и вы убиваете во имя родины А стоит ли во имя родины убивать?

Сааман улыбается — его поразили рассуждения голландца.

— Я вижу, не вы один волнуетесь. Вашим солдатам тоже не по себе.

— Мы бедняки с городских окраин, — смиренно говорит командир взвода. — А беднякам, вы это знаете, всегда приходится выполнять чужую волю вопреки собственной. Иначе не прокормишь семью. И эта работа…

— Превращает человека в зверя, — договаривает за командира Сааман.

Он снова устремляет глаза к небу. По его синеве плывут белые облака.

Сааман делает все, как велит ему офицер: плотнее прислоняется к столбу, ставит ноги, приподнимает заведенные за спину руки. Офицер привязывает их толстой веревкой к столбу. Теперь Сааману ни за что не уйти. В душе у него какая-то странная пустота. Все окружающее он воспринимает не как обычно, а совсем по-другому.

— Зря вы меня привязали, — замечает Сааман.

— Я тоже так думаю.

— Боитесь, как бы не сбежал?

— Не боюсь. Просто положено так, привязывать.

— Зачем?

— Чтобы ваше тело потом не свалилось на землю.

Сааман живо представляет себе, как падает на землю, как никто не хочет прикасаться к нему, а у него самого уже нет сил встать. Он больше не человек, а труп. По телу Саамана пробегает дрожь.

— Ну и что, если оно свалится на землю?

— Я сам не знаю. Положено привязывать.

Сааман молча смотрит на небо. Теперь оно снова синее. Облака умчались неведомо куда. Вдруг Сааман вспоминает своего младшего брата Хасана, на глаза навертываются слезы.

— Пожалуйста, ноги, — говорит офицер.

Сааман придвигает ноги вплотную к столбу. Веревка впивается в кожу так, что кажется, будто кровь остановилась.

— Пожалуйста, спину.

Сааман прижимается к столбу. И вот и спина неподвижна, и больно, очень больно — слишком тугая веревка. И Сааман сразу перестает плакать.

— Долго еще? — спрашивает он.

— Все готово.

— Когда же?

— Еще врач не пришел.

— Зачем врач?

— Чтобы засвидетельствовать факт смерти.

— Голландцы, видно, и в самом деле боятся, как бы я не остался жив?

— Я лично не боюсь этого.

Сааману становится очень грустно при мысли о том, что бог отдал его в руки врагов. Сааман хочет собраться с мыслями, но не может сосредоточиться. Перед глазами, будто живой, возникает отец, капрал Паиджан. Потом младшие братья, которые ушли в партизаны: Картиман и Чанимин. Потом мать.

— Бедная мама! Не придется тебе ждать меня больше.

Он вспоминает сестер: Саламу и Патиму. В это время к нему подходит командир взвода.

— Когда придет врач? — спрашивает Сааман.

— Скоро. Никак не может расстаться с молодой женой.

— Выходит, мне надо ждать, пока они намилуются?

Офицер пристально смотрит на приговоренного и произносит:

— Смелый вы человек.

— В каком смысле?

— Я уже третий раз занимаюсь этим проклятым делом. Один раз я еще не скомандовал «огонь», а приговоренный уже потерял сознание от страха.

— Вот и врач, — прерывает его Сааман.

Офицер прикрепляет к груди Саамана в том месте, где сердце, лист бумаги с нарисованным посредине зеленым кружком.

— Зачем это? — спрашивает Сааман.

— Мишень, — отвечает офицер. — Чтобы видно было, куда целиться. Как вас зовут? — спрашивает командир взвода.

— Сааман бин Паиджан.

— Сааман бин Паиджан, — повторяет офицер. — До конца дней своих не забуду этого имени.

Врач взбирается на мешки, подходит к приговоренному и спрашивает с явной издевкой:

— Ну что, атаман?

Сааман смотрит на него в упор, но молчит.

— Много наших поубивал? — продолжает врач.

На лице Саамана отражается душевная боль. Он переводит взгляд на командира взвода.

— Я должен ответить на этот вопрос?

— Если желаете, — офицер опускает голову.

— А кого это «ваших»? — грубо спрашивает Сааман.

— Голландцев не узнаешь? — с досадой говорит врач.

— Для голландца ты чересчур черный. Посмотри на свой руки!

Врач невольно бросает взгляд на руки и словно в первый раз замечает, какая смуглая у него кожа. Ведь он евразиец. От злобы и от стыда врач становится красным. Встав позади Саамана, он пробует веревку, затем осматривает мишень.

— Все в порядке! Можно начинать! — обращается он к командиру взвода, и оба они спускаются с мешков на землю.

Теперь Сааман остается один на один со своей участью. Со своими воспоминаниями. Со своим мужеством. Он видит, как солдаты выстраиваются в шеренгу. Видит, как скачут по краю стены воробьи. Видит, как врач смотрит на часы.

— Глаза тебе завязать? — кричит врач Сааману.

Сааман качает головой. Воцаряется тишина. И в этой тишине слышно, как гудит тюрьма. Это товарищи Саамана читают молитвы, провожая его в последний путь. Сааман закрывает глаза, в голове сразу начинается путаница от множества разнообразных видений, и он снова открывает глаза.

— Вы хотите что-то сказать? У вас есть еще минута! — кричит врач, переходя вдруг с Сааманом на «вы».

И тут губы Саамана кривятся в презрительной усмешке. Глаза его тускнеют, а душа еще полна воспоминаний и надежд. Полна злобы, страсти, гнева.

В тюрьме между тем снова наступает тишина: это арестанты отдают последний долг патриоту, который должен уйти из жизни в самом начале борьбы за свободу.

Широко раскрытыми глазами Сааман смотрит на солдат. Винтовки прыгают в их дрожащих руках.

Раздается первая команда. Взвод делает шаг вперед. Вторая команда. Взвод берет оружие на изготовку. Дула винтовок направлены на приговоренного. Врач смотрит на часы.

— Еще минута!

Сааман собирает все силы, волю и мужество, лицо его и шея становятся красными от натуги. Глаза пылают.

— Аллаху-акбар! — восклицает он, потрясая тихий утренний воздух.

Этот возглас отдается эхом по всей тюрьме. И тюрьма отвечает ему хором голосов, подобным раскатам грома. Наступает тишина. Отвечает и кампунг, который находится возле тюрьмы.

И в этот миг тысячи сомнений смущают душу Саамана. «Истинна ли моя религия?» Но голос Саамана помимо его воли звучит с новой силой:

— Аллаху-акбар!

И хор голосов вторит ему. Вторят ему и голоса за стенами тюрьмы. И снова мозг пронзает мысль: «Истинно ли учение, завещанное нам твоим пророком? Истинно или ложно? Истинно или ложно?» И опять он восклицает:

— Аллаху-акбар!

И словно гром издалека доносятся приветствия. Солдаты застыли на месте. Врач обалдело смотрит на приговоренного, он потрясен этим мощным хором голосов. Потрясен и командир взвода.

— Свобода! — восклицает Сааман, собрав последние силы. На лбу у него вздуваются жилы.

— Свобода! Свобода! — несется отовсюду.

В наступившей тишине резко звучит голландская команда. Ружейный залп эхом прокатывается по тюрьме и разносится далеко за ее пределы. Голова Саамана свешивается на грудь. Зеленый кружок в том месте, где сердце, пробит пулями, и кровь беспрепятственно брызжет красным фонтаном, заливая мешки с песком. Тело Саамана повисает на веревке. Слегка покачивается столб.

Вновь раздается команда. Взвод опускает винтовки. Врач быстро подходит к расстрелянному. Опустившись на колено, смотрит в его лицо, в его потускневшие глаза. Эти глаза смотрят на него. Врач в ужасе вздрагивает, вытаскивает пистолет и стреляет Сааману в затылок. «Выстрел милосердия». Потом сует пистолет в кобуру, слезает с мешков и идет прочь, будто ничего не случилось. Уходят и солдаты.

Все ярче и ярче разгорается солнце. Кровь, вытекшая из простреленной головы, запеклась и потемнела. Сааман неподвижен. Впрочем, это уже не Сааман. Это труп. Он живет теперь только в памяти родных и друзей. Возвращаются вспугнутые ружейным залпом воробьи. Один садится Сааману на голову и улетает, другой садится Сааману на плечо.

Тюрьма безмолвствует. Потом снова раздаются голоса, творящие молитву, — это молятся товарищи Саамана. А воробей, недолго поскакав у мертвого на плече, срывается и улетает прочь.

Пожар неистовствует. Объяты пламенем дома по соседству с домиком Амилы. Сделанные из бамбуковых щитов, они горят, словно дрова в печи. От оранжевого зарева светло на сотни метров вокруг. Люди как безумные выбегают на улицу и из-за деревьев и оград широко раскрытыми от ужаса глазами смотрят на свои дома, пожираемые огнем.

Время от времени слышен пронзительный крик А милы:

— Жги их! Жги! Чтобы одна зола от них осталась! Аман! Аман! Сааман, сынок!

Голос ее тонет в море самых разнообразных звуков и проклятий, вырывающихся из сотен обезумевших глоток. Кажется, что огненные языки лижут ночное небо, спящее в тишине, тянутся в поисках новой добычи. Мечутся люди с искаженными лицами.

Хасан, Патима, Салами, Дарсоно и Амила потеряли друг друга в охваченной паникой толпе, похожей на стадо. Среди сотен людей находятся и такие, которые, пользуясь суматохой, тащат чужие вещи.

— Мас! Мас Дарсоно! — зовет Хасан. Но его зов, как и все крики о помощи, остается без ответа.

Старухи и старики плачут в голос над своими узлами с пожитками, которые удалось спасти от огня. Дети истошно ревут, словно черти в театральной постановке. Глядя на оранжевое пламя, повизгивают собаки, а кошки бегут в поисках нового пристанища. Мыши и крысы, ища спасения, бросаются прямо под ноги.

Ветер крепчает. По земле стелются клубы дыма, окутывая тех, кто находится вблизи от пожара. Все трудней и трудней дышать. Люди отбегают подальше, чтобы глотнуть свежего воздуха.

Один за одним попадают в орбиту пожара дома.

Через четверть часа прибывают пожарные. Они гасят пожар, и остаются теперь головешки, пепел, и угли, и люди, лишенные крова.

Амила сидит под раскидистым деревом и без конца повторяет:

— Жги их! Чтоб одна зола осталась! Аман! Аман! Где ты, сыночек?

Но никому до Амилы нет дела. Каждый занят своей бедой. Китаец Гиок словно помешанный. Сгорел дотла его магазин. А вместе с магазином и обещания, которые он дал Дарсоно.

Амила встает и приплясывает при мерцающем свете пожарища.

— Все наглецы! Все мошенники! Я им головы поразбиваю. Не бойся, сыночек! А газетчикам кишки выпущу. И сержанту Касдану тоже. Аман! Аман! Сейчас мы с тобой маринадцу поедим. Только не бойся! Кто посмел моего сыночка — к смертной казни? Ты? Думаешь, Амила Пальмовый Цвет уже ни на что не годится? У меня еще есть лейтенант Гедергедер. Есть Бенни. Не бойся, сыночек! Пойдем-ка домой! Пойдем.

Она вдруг устремляется вперед, быстро-быстро семеня ногами, и вскоре исчезает во тьме. Слышны лишь ее угрозы, проклятья, ругань и жалобные стоны. Вот она выбегает на освещенную улицу. Здесь тихо — действует комендантский час военного времени. Гудя мотором, проезжают назад пожарные машины. Пыль облаком поднимается вверх, а затем тихо опускается на землю. В глазах у Амилы безумие и ярость. Но силы покидают ее. Волосы у нее спутаны, глаза провалились. Ни на минуту не умолкая, она несет всякий вздор и то и дело озирается по сторонам.

Вот и тюрьма в переулке Тенгах. Амила останавливается. Оглядывает часовых. Затем устремляет взгляд в угловые ворота, возле которых укреплен прожектор.

— Хеддар?[88] — рявкает солдат из-за прожектора. Он скрыт темнотой.

Амила продолжает двигаться вдоль колючей проволоки.

Снова окрик:

— Кто идет?

Она останавливается под фонарем, вглядывается в неосвещенное пространство. Там кто-то грубо хохочет.

— Наглая рожа, — бормочет Амила, — смеяться надо мной вздумал.

Дойдя до ворот, Амила останавливается. Там стоит часовой с винтовкой наперевес. Он подбегает к Амиле, светит в лицо ей фонариком и по-арабски поминает пророка и господа его, чтобы отогнать беса, как его учил кьяи[89] в сельской мечети.

Но Амила не бесовское наваждение. Она входит в тюремный двор и пронзительно кричит:

— Жги их! Жги их! Где мой сын?

— Ведьма лесная! — ругается часовой. — Я тебя за черта принял.

— Где мой сын? — спрашивает Амила.

— Ты что шляешься в комендантский час?

— Мой сын здесь?

— Какое мне дело до твоего сына! Пошла прочь! Еще немного, и я пристрелил бы тебя, старая дура!

Но Амила не слышит угроз. Поглощенная мыслью о сыне, она бесстрашно идет вперед. Часовой бьет ее по плечу чехлом от штыка. Амила пронзительно кричит и садится от боли на землю. Но уходить не собирается.

— Сыночка моего убивают! — причитает она.

— Какого еще сыночка?

— Все мне врут, все обманывают меня, — не слушая часового, продолжает Амила. — Лейтенанта Гедергедера японцы убили. А сыночка моего единственного увели эмпи. Наглые твари! Я его день и ночь ищу, а меня бьют. Сыночек мой! Все они наглые твари! Сжечь их надо, всех до единого сжечь!

— Ты что, свихнулась? — равнодушно спрашивает часовой.

— Амила не свихнулась. Это они свихнулись. И ты тоже свихнулся.

Часовой пинает ее в зад.

— Ты куда меня бьешь?! — вопит Амила.

Часовой так и покатывается со смеху.

— Они сыночка забрали, — теперь уже тихонько говорит Амила. — К смерти приговорили. И никто не хочет помочь, ни один человек на свете.

— А как же зовут твоего сына? — потешается часовой.

— Сааманом зовут!

Часовой с минуту молчит, потом, злорадно усмехаясь, спрашивает:

— Сааман бин Паиджан?

— Сааман бин Паиджан. Моего мужа звали Паиджан.

— Есть тут такой.

— Сыночек! Сыночек! Ты здесь! — Амила поднимается с земли, безумными глазами пристально смотрит на часового.

— Все в порядке, — говорит часовой. — В полном порядке. Завтра его расстреляют. Главное, не волнуйся! Завтра ему крышка!

— Сволочь ты! Гад. Гиена казарменная! Это ты в него будешь стрелять?

— Хорошо бы всех ихних главарей вместе с ним к стенке поставить, — говорит часовой.

Теперь Амила не отвечает. Она снова садится на землю и с плачем взывает к небесам. Потом быстро встает и бежит через двор к тюремным дверям.

— Сынок! Сынок! — исступленно кричит несчастная мать.

Часовой гонится за нею. Амила хватается за глазок в тюремной двери.

— Я сыночка ищу! Сыночка!

Часовой дергает ее за волосы. Силы покидают старую женщину, пальцы ее разжимаются, и она валится на крыльцо. Часовой пытается оттащить ее от дверей, но она сопротивляется. Потеряв терпенье, часовой бьет Амилу носком сапога по ноге. Старуха вскрикивает от боли.

— Сыночек!

Тут часовой хватает Амилу за ногу и тащит за ворота. Она вся ободралась в кровь о булыжник и гравий.

— Простите, господин… простите… Я искала своего сыночка. Моего родного сыночка, — стонет Амила.

— Не смей больше соваться во двор. А то застрелю. Понятно?

— Так здесь же сынок мой!

— Да! И завтра его расстреляют!

Амила издает пронзительный вопль. Часовой дает ей пинка и оставляет лежать на дороге.

Ночь безмолвна. Тишину нарушают лишь рыданья Амилы, которые слышны далеко вокруг. Амила подползает к проволочному ограждению тюрьмы и садится прямо на землю.

Ночь постепенно светлеет. Затуманенными грустью глазами смотрит Амила на усыпанное звездами небо, потом веки ее тяжелеют, и она засыпает. В недоступном взору кружении движется Земля.

Утренний туман постепенно выпадает росой. Наступает холодное утро. Оно не принесет Амиле радости. Вот уже прокричали первые петухи — гордо, призывно. Заскрипели телеги. В тишину утра ворвались звонкие, как флейта, свистки паровозов. Уже начали с шумом сновать по дорогам автомашины.

Амила пробуждается от своего короткого сна. С трудом поднимается на ноги. Протирает глаза и озирается по сторонам. Затем бредет, едва волоча ноги, по переулку. Звонят церковные колокола. Эти звуки будят в женщине какие-то неясные воспоминания. Она бьет себя по голове, силясь что-то вспомнить.

— Я знаю, знаю, — бормочет Амила, — колокола издеваются надо мной. Все надо мной издеваются. Сынок мой! Сынок! — кричит, приплясывая, Амила, пробегает несколько десятков метров и возвращается к тюремным воротам, к тому месту, где стоит часовой.

Часовой безучастно смотрит на женщину, как смотрят на попрошайку.

— Эй, сюда нельзя!

— Аман? Аман! Сынок, — шепчет Амила.

— Говорят тебе, не подходи!

— Тут мой сын, Аман. Родной мой сынок.

— Ничего не знаю. Иди, бабка, иди!

Амила продолжает двигаться вперед. Тогда часовой поднимает ее и с силой швыряет на мостовую. И вот уже Амила снова сидит неподвижно у тюремных ворот.

Винтовочный залп. Амила вскакивает. Глаза ее блуждают по сторонам и наконец останавливаются на воротах. Воля покинула ее. Она стоит неподвижно, как изваянье. Затем направляется к часовому.

— Аман!.. Сааман, сынок! — собрав последние силы, громко кричит Амила.

Часовой грозно таращится на нее. В это время раздается выстрел из пистолета. Амила вздрагивает Часовой берет винтовку наперевес, преграждая старухе путь. Но Амила теперь ничего не боится.

— Тебя убили, сынок! — восклицает она. — Кто же посмел убить тебя, моего сыночка?

Часовой в полной растерянности. Собирается толпа. Часовой бьет в колокол — это сигнал тревоги. Амила на него наступает с упорством, свойственным только безумным. Глаза ее горят дикой злобой. В это время ворота открываются, и из них выходят солдаты. Воспользовавшись моментом, Амила подскакивает к воротам и кричит:

— Аман!

С неожиданной силой она вырывается от солдат. И вот она уже на тюремном дворе, возле канцелярии. За канцелярией начинается железная ограда, окружающая главный тюремный корпус.

— Где мой сын? Где Сааман? — без конца повторяет женщина.

Она с силой дергает дверь в железной ограде, и в этот момент появляется Карел ван Керлинг. Он идет прямо к Амиле. Солдаты тоже столпились вокруг нее.

Начальник тюрьмы внимательно наблюдает за действиями этой странной женщины. В глазах его, воспаленных после бессонной ночи, сострадание.

— Кто ты? — спрашивает начальник тюрьмы.

Амила пристально смотрит на ван Керлинга.

— Сынок мой здесь! — отвечает она. — Сааман.

Солдаты смотрят на начальника в ожидании приказа.

— Ты зачем сюда пришла, бабушка? — очень мягко спрашивает начальник.

Женщина затихает, лишь с мольбой смотрит на стоящего перед ней человека. Арестанты перестают молиться. Их внимание привлек шум возле тюремной канцелярии.

— Ты хочешь что-то сказать? — спрашивает начальник.

— Сынок мой! — выдыхает Амила.

— Твой сын? Что с ним?

— Аман… Сааман, мой сын, — жалобно произносит Амила.

Ван Керлинг бледнеет и, избегая взгляда женщины, качает головой.

— Моего сына приговорили к смерти, — объясняет Амила. — Я слышала, как в него стреляли. За что его убили? Я его мать. Родная мать. И ничего не знала! Увели его — и все. Даже не сказали — куда. Я сама видела, как его пинали ногами. Все меня обманывали. Все врут.

Люди молча слушают старуху. Изредка переглядываются.

— Ты в самом деле мать господина Саамана? — участливо спрашивает ван Керлинг, печально и сочувственно глядя на женщину. — Саамана бин Паиджана?

— Сааман — мой сынок, — слабым голосом отвечает Амила. — А Паиджан — муж, чтоб его разорвало. Он тоже пропал. Куда делся — не знаю.

— Где ты живешь, бабушка? — спрашивает Карел ван Керлинг.

— Там! Там! — Амила тычет пальцем в том направлении, где находился ее дом.

— Это у вас был ночью пожар?

Амила молчит, силится вспомнить, что было ночью, но тщетно.

— Все теперь наглые, — бормочет она. — Поняли, господин? Наглые! Гори они все огнем! Я рехнулась. Да вы тоже. Все рехнулись — будь они прокляты! Убили моего сыночка, моего единственного, кровиночку мою! А теперь надо мной измываются! Ты тоже наглый! — чуть ли не визжит она. — Такой же, как все! — Амилу душат рыдания.

— Хочешь, я отведу тебя домой? — спрашивает Карел ван Керлинг.

— Домой? Зачем? Ох-ох-ох. Я должна идти дальше.

— Куда, бабушка?

— Далеко… очень далеко. Искать моего сыночка. Его увели эмпи. Злые люди насмерть его засудили. Даже колокола и газеты над ним глумятся.

И в это самое время, когда они все стоят вокруг Амилы, не зная, что делать, тело Саамана относят в мертвецкую. И в это же самое время Дарсоно, Хасан, Салами и Патима сидят под деревом в переулке Тенгах, недалеко от тюрьмы. Они тоже слышали оружейный залп и «выстрел милосердия». Слышали голос Саамана далеко за тюремными стенами. Они тоже откликнулись на его призыв. А что делать дальше — не знают. Они никак не могут прийти в себя после пережитого. Им кажется, что пожар все еще бушует и во все стороны мечутся языки пламени. Так они и сидят, не двигаясь с места. Проходит четверть часа.

Амила по-прежнему стонет, кричит, рвет на себе одежду. Ван Керлинг не знает, как ему поступить. В это время за железной оградой появляются солдаты с носилками, на которых лежит мертвый Сааман, завернутый в саван и сверху прикрытый куском белой ткани.

— Сыночек! — пронзительно кричит Амила.

И снова слышны голоса, повторяющие слова из Корана. Солдаты проносят носилки в железную дверь, Амила, подпрыгивая, бежит рядом, ей явно хочется лечь рядом с сыном. Солдаты отгоняют ее.

Вот проступает на покрывале красное пятно, которое постепенно расплывается. Почуяв кровь, слетаются мухи. Вне себя от горя, Амила громко стонет. Материнское сердце подсказывает ей, что мертвец, завернутый в саван, — ее сын.

— Отведите эту женщину в канцелярию, — приказывает ван Керлинг.

Амила пытается вырваться от солдат, которые берут ее под руки, но они крепко держат бедную женщину. Начальник тоже идет в канцелярию. Там Амилу опускают на пол, продолжая держать за руки.

— Бабушка! Нельзя здесь шуметь!

Амила не слушает.

— Нет моего сыночка. Убили его, — причитает Амила. — Ни за что ни про что убили! Сожгите их всех! А сыночка не троньте!

Она колотит солдат своими немощными руками.

— Нельзя здесь шуметь, бабушка, — повторяет начальник тюрьмы. — Если хочешь, я прикажу отвести тебя ко мне домой.

Амила недоверчиво смотрит на евразийца, затем, тыча в него пальцем, вопит:

— Знаю… знаю… Это ты застрелил моего сыночка. Я слышала этот выстрел. Сволочь! Гад! Поганая свинья!

Обессилев, она затихает. Из широко распахнутого зарешеченного окна канцелярии видно, как солдаты с носилками выходят за ворота тюрьмы, где стоит автобус защитного цвета. Этот автобус сейчас увезет тело Саамана. Амиле наконец удается вырваться от солдат, и она бежит к воротам. Но ворота крепко-накрепко заперты, их не открыть. Собрав последние силы, Амила хватается за железные кольца, дергает их, но ворота лишь слегка колеблются.

Ван Керлинг и солдаты следуют за старухой.

— Открыть! — приказывает начальник.

— Сынка моего убили! Сыночка!

Солдаты отпирают ворота, и Амила выбегает на улицу. За ней выходят Карел ван Керлинг и солдаты. Амила семенит к носилкам, которые как раз в это время задвигают в машину.

— Не увозите, не увозите! — кричит Амила.

— Впустите ее в автобус! — приказывает начальник тюрьмы.

Амила влезает в автобус и бросается к носилкам.

— Аман! Сааман! Ты мертв, сыночек?! Кто убил тебя? Скажи! Я порасшибаю им головы!

Но Сааман молчит.

— Нельзя больше жить на этой земле! — неистовствует Амила. — Ее нужно сжечь. Всю, дотла! Ой, что это? Кровь? Да, это твоя кровь! Я чувствую. Тебя только что застрелили! Господи, до чего же озверели люди! — Амила рыдает, но глаза ее остаются сухими.

Шофер включает стартер, из выхлопной трубы вырывается облако газа. В автобус подсаживаются еще несколько солдат. Дверца захлопывается, машина трогается с места и постепенно набирает скорость. Ван Керлинг молча провожает ее взглядом. Солдаты стоят в ожидании приказа.

— Нельзя запретить матери проводить в последний путь сына, — произносит Ван Керлинг. Потом он идет к своему «джипу», и вот уже его машина выезжает из тюремных ворот следом за автобусом.

Амила обнимает бездыханное тело сына, гладит его по голове, из которой все еще сочится кровь.

— В голову тебе стреляли, да, сыночек? Я, твоя мать, никогда тебя не обижала. Не била, не щипала. А они застрелили тебя ни за что. Но я им отплачу. Они не знают Амилу! — Она окидывает взглядом сидящих вокруг солдат и опять склоняется над телом сына. — Так много на свете людей, и ни один не сказал мне, где ты. Я сама тебя нашла, а ты словечка мне не скажешь. Убили тебя, сыночек! Убили!

— Это твой сын? — спрашивает один из солдат.

— Единственный мой сынок.

— Твой сын — главарь террористов. Он людей убивал. Значит, и ему то же самое полагается.

Амила срывается с места и, шатаясь при каждом толчке машины, тычет в солдата пальцем.

— Это ты моего сына убил?

— Не я. Его эмпи расстреляли.

— Они говорят, — шепчет Амила, — что ты злой человек, людей убивал. Но ведь это неправда, сынок? Неправда! Почему ты молчишь? Я знаю: ты сердишься, что я тебя раньше не нашла. Но я ведь искала, все время искала, Аман!

— Послушай, мать, он ведь мертвый. А мертвый не может ответить, — говорит один из солдат с улыбкой и в то же время с жалостью глядя на Амилу.

— Он мой сынок, кровиночка моя, — говорит Амила, изливая душу. — Нет у меня больше детей. Ничего у меня нет. И дом мой вчера сгорел. Одна я осталась на белом свете! — Амила разражается рыданьями.

Солдаты ни о чем больше не спрашивают Амилу. Автобус мчится со скоростью пятьдесят километров в час. Изредка Амила смотрит за окно, а потом опять склоняется над сыном.

— Куда мне теперь деваться? Возьми меня, сыночек, с собой! Возьми!

Тарахтит мотор. Машину подбрасывает. Мертвый переваливается с боку на бок. Амила низко склонилась над сыном, почти касается его головы.

— Ой, как от тебя кровью пахнет! — восклицает Амила.

Амила срывает с мертвого покрывало и пытается разорвать саван. Но ей это не под силу, чересчур прочная ткань. Старуха воет, словно собака, которую избивают ротанговой плетью. Глаза ее блуждают, губы кривятся, будто от боли. Солдаты бездействуют. Они лишь смотрят на разыгравшуюся перед ними сцену. Постепенно Амилу покидают силы. Всхлипывая, она ложится рядом с мертвым и обнимает его.

Потом, медленно опираясь на руки, она встает и, вперив злобный, сверкающий взгляд в солдат, тычет в них пальцем:

— И вы тоже убивали моего сына! Разбойники! Разбойники проклятые! Вы тоже в него стреляли, кровь его проливали.

Солдаты молчат, словно язык проглотили. Автобус наконец останавливается, дверцу распахивают, но Амила не дает вынести носилки. Тогда один из солдат толкает Амилу, она падает, и носилки спускают на землю.

Амила, плача, вылезает из автобуса и следует за немногочисленной похоронной процессией, которая направляется к воротам с арабской надписью, выведенной золотом. Карел ван Керлинг тоже здесь — он идет последним. Им открывает ворота сторож. Вот и кладбище! Здесь сотни и сотни могил, в которых покоятся люди, некогда ходившие по земле.

Несколько человек, обнаженных по пояс, только что кончили копать могилу, возле нее куча свежевыкопанной глины. Дойдя до места, солдаты опускают носилки на землю.

— Не отдам его! Он один у меня! — кричит Амила, ухватившись за носилки.

К ней подходит ван Керлинг.

— Послушай меня, бабушка, я знаю, у тебя много детей. Дай нам похоронить его. А потом я отвезу тебя домой.

— Ты голландец! Ты тоже стрелял в моего сыночка!

Ван Керлинг качает головой, затем жестом велит солдатам оттащить Амилу. Она вырывается, плачет, потом теряет последние силы и утихает, лишь плечи ее содрогаются от рыданий. А в это время ее сына опускают в могилу. Амила порывается к яме, снова кричит, а тем временем тело исчезает из виду, надежно упрятанное в лахате[90].

— Я хочу туда! Вместе с моим сыночком! — уже охрипнув, кричит Амила.

Но никто ее не слушает. Яму быстро засыпают — кто кидает землю мотыгой, кто прямо руками. Амила больше не вырывается. Не произносит ни звука.

Наконец яма засыпана. На ее месте возвышается теперь холмик. В холмик втыкают два столбика в головах и в ногах. На головном перекладина с голландской надписью, выведенной смолой:

После погребения Ван Керлинг велит солдатам отпустить Амилу. Она с трудом взбирается на могильный холм, и в кладбищенскую тишину врываются ее крики:

— Сааман! Сыночек! Аман!

Люди смотрят на Амилу, не зная, что делать.

Наконец Карел ван Керлинг поворачивается и идет к воротам. За ним следуют солдаты. Уходят и могильщики. Они сделали свое дело.

Амила остается одна.

В безоблачном небе встает солнце. Лучи его беспощадно жгут землю. Жгут свежий могильный холм Скоро полдень. На кладбище ни души. Одна лишь Амила неподвижно сидит под открытым небом, обнимая могильный столб, поставленный на могиле сына. Она жалобно плачет, плачет тихо, почти беззвучно Солнце немилосердно жжет ее полуобнаженное тело, ее ноги, проглядывающие сквозь рваный кайн[91], ее шею, затылок. Она совсем ослабела. В ней едва теплится жизнь. Но вот исчезли и последние ее признаки. Изо рта у Амилы тоненькой струйкой течет слюна.

Амила больше не двигается. Примерно через час на кладбище появляются могильщики с обнаженными спинами, в широкополых шляпах. Они идут вразвалку, болтают. И вдруг натыкаются на распростертую на земле женщину.

— Спятила она, что ли? — говорит один из могильщиков.

— Наверное, тот парень, которого казнили, ее сын, — произносит другой.

— Вот она и свихнулась.

— Да.

— Бедняга…

Кто-то присаживается возле Амилы, щупает ее тело.

— Мертвая, — говорит он.

— Мертвая, — повторяют остальные.

— Жаль старуху!

— Война! Война!

— Надо бы сообщить куда следует, — говорит один из могильщиков и уходит.

Остальные отправляются на участок, где еще обмеряют землю, и начинают копать, готовя кому-то последнее пристанище. Они переговариваются, изредка бросая взгляд на мертвую Амилу. Пот льет с них ручьями.

Вскоре возвращается тот могильщик, который ходил докладывать об Амиле. Он с ходу прыгает в яму и принимается за работу.

Спустя немного появляются полицейские и поспешно направляются к бездыханной Амиле. Могильщики вылезают из ямы и плотным кольцом окружают мертвую.

— Вы ее не двигали с места? — спрашивает полицейский.

— Не двигали, — разом отвечают рабочие.

Полицейские приступают к осмотру тела, а рабочие снова принимаются за работу.

Минут через десять в ворота входит еще группа могильщиков. А полицейские тем временем подхватывают бездыханное тело Амилы и торопливо идут к воротам.

Работа на кладбище продолжается. Сегодня найдут здесь приют еще три человека, покончивших счеты с жизнью.

На кладбище ни души. Солнце уже не жжет так нещадно, посылая на землю длинные косые лучи, разорванные кое-где кронами деревьев. Только сочная зеленая трава радует взгляд в этом исполненном скорби уголке.

Столбик на свежей могиле, к которому прибита дощечка с надписью, почему-то слегка накренился. Тени становятся все длиннее, слабый ветерок ласкает землю и деревья.

Вдруг в кладбищенские ворота входят несколько человек, усталых, с унылыми лицами. Они бесшумно идут к могиле Саамана. У каждого в руках сверток. Это Дарсоно, Патима, Салами и Хасан. Идут они молча. Волосы у них спутаны, видно, давно не видели гребенки.

Вот и могила. Все четверо опускаются на корточки, развертывают свои пакеты с цветами и рассыпают цветы по могиле. Дети плачут. Плачут молча, не произнося ни слова.

— Теперь помолимся, — спустя немного шепчет Дарсоно чуть слышно.

Дети все разом заученно произносят непонятные для них арабские слова, предписанные их верой. Дарсоно тоже шевелит губами. Их и без того усталые лица становятся еще сумрачней от этой молитвы, от тоски, навеваемой кладбищем, от свежей могилы, от всего, что их окружает.

— Помолитесь за упокой души почившего маса Амана, да не стеснит господь его могилы, — шепчет Дарсоно. — «Альфатеках…»[92]

Дети подхватывают молитву.

— Пусть каждый дает обещанье масу Аману, — снова шепчет Дарсоно.

— Братец Аман, — тихо говорит Патима, склонив голову. — Я сделаю все так, как ты хотел, не обману твоих надежд. Обещаю!

— Теперь ты, сестрица Мими! — шепчет Дарсоно.

Мими, с трудом сдерживая слезы, произносит:

— Братец Аман… прости, что я такая бестолковая. Ты так много работал, чтобы я могла ходить в школу… а я плохо училась… прости меня! Братец… я очень-очень старалась… но ничего не получилось… Ты так из-за меня волновался, братец, потому что я получала плохие отметки. — Тут Салами дает волю слезам. — Но я ничего не могу тебе обещать, потому что я глупая…

Она умолкает. У нее нет сил говорить дальше.

Несколько минут слышны только рыдания и шорох ветра. По небу плывет черная туча. Где-то далеко на западе рокочет гроза. Мими продолжает плакать.

— Мас Аман, — говорит Дарсоно, — твоя сестра не может больше говорить. Я знаю, ты понял ее. Она обещает впредь никогда не огорчать тебя. Ну, а учеба ей трудно дается. Прости ее!

— Братец, — запинаясь, шепчет Хасан. — Ты был таким добрым. Я никогда тебя не забуду. Я буду учиться и никогда больше не буду драться.

Он замолкает. Глубоко вздыхает. Затем шепчет снова:

— Братец, мне кажется… я не хочу больше быть генералом. Знаешь… я не хочу больше быть военным. Я не хочу воевать. Я не хочу убивать людей. Лучше я буду бечаком, как ты, братец.

Безмолвствует кладбище, могильные столбики, цветы, рассыпанные на могиле, свежие комья земли. В блестящих от слез глазах Хасана немой вопрос. Он тихо всхлипывает.

— Братец, — говорит Салами. — Не беспокойся обо мне, прошу тебя. Наш дом сгорел, и у нас нет пристанища. Но об этом мы не горюем. Самое большое несчастье — это что ты нас покинул, братец.

— Вы все сказали, что хотели? — спрашивает Дарсоно. — Тогда я поговорю с братом Аманом. Я обещаю заменить тебя, мас Аман, — проникновенным голосом произносит Дарсоно. — Это единственное, что я могу сделать. — Он умолкает.

Небо заволокло тучами. Порывами налетает ветер. Гаснут последние лучи солнца. Начинает моросить.

— Пора домой, — тихо говорит Дарсоно, всматриваясь в ставшие для него родными лица детей, и снова обращается к мертвому: — Мас Аман, с тобой прощаются твои сестры и брат. Благослови их, чтобы им хорошо жилось в этом мире, чтобы они всегда были здоровы и счастливы.

Дарсоно поднимается с земли. За ним встают Патима, Салами и Хасан. Какое-то время они стоят, низко опустив головы у могилы, затем уходят. Так же бесшумно, как и пришли. Так же молча.

Сгущаются сумерки. Небо потемнело и стало мутным. То и дело сверкает молния, гремит гром. Вдруг среди воя и свиста ветра слышится шум мотора. У кладбищенских ворот останавливается машина. Из нее выходит Карел ван Керлинг с женой. В руках у него большой венок из живых цветов. Они подходят к могиле Саамана, кладут у изголовья венок и, помолившись, какое-то время стоят, опустив голову и скрестив на груди руки. Затем переглядываются и уходят.

Половина седьмого. Тишину на кладбище нарушают лишь вспышки молний, раскаты грома да вой ветра. Смолкли птицы, попрятавшись на деревьях, и не порхают больше с ветки на ветку. Мечутся в мутном небе ласточки, беспомощно хлопая крыльями.

Но вот снова слышится шум мотора, и к воротам снова подъезжает машина. Из нее выходит молодая счастливая пара. Мужчина в морской форме, на женщине новые кайн и кебайя[93]. По обычаю новобрачных, у женщины спереди коротко подстрижены волосы, и лоб поэтому кажется высоким. Кладбищенский сторож провожает их к могиле Саамана, и там все трое останавливаются.

Муж и жена опускаются на корточки и, пока сторож читает заупокойную молитву, рассыпают на могиле цветы.

— От кого этот венок? — спрашивает моряк у сторожа.

— От одного голландца, сударь.

— Голландца? — удивляется моряк.

— Да, от начальника тюрьмы, — поясняет сторож. — Той самой тюрьмы, где сидел покойный.

Молодожены переглядываются.

— Подумать только — голландец! — тихо произносит моряк.

— А первый принес цветы, — со вздохом говорит женщина.

— Сюда уже до него приходили, — сообщает сторож.

— Кто приходил? — спрашивает моряк.

— Четверо, родственники покойного.

— Бедные, — вздыхает женщина. — Брата казнили. Дом сгорел…

— Ну, ладно, отец, вы идите, — говорит моряк, протягивая сторожу монету.

Сторож уходит. Пройдя немного, оборачивается, смотрит на счастливую парочку и вскоре исчезает за воротами.

Мгновение муж и жена ласково смотрят друг на друга. Затем слышится вздох, и ласкового выражения как не бывало.

— Братец Аман, — тихо произносит женщина, — это я пришла к тебе, я, Зайнаб Юлиати.

Молчание. Налетает порыв сильного ветра, который увлекает за собой мелкие капли дождя.

— Это я, братец, — нежно продолжает женщина, — и мой… мой муж.

Моряк смотрит искоса на жену, но молчит, устремив глаза на могильный холмик.

— Братец! Я нарушила свое обещание, и, когда привели в исполнение вынесенный тебе приговор, мы поженились. Но ни я, ни мой муж ничего не знали об этом.

Жена молча смотрит на мужа.

Он тяжело вздыхает.

— Сударь, — печально говорит моряк. — Я действительно ничего не знал. Не знал, что вы любили Зайнаб. Только сегодня Зайнаб рассказала, что вас казнили. Простите меня, ради бога!

Жена поправляет цветы на могиле, моряк помогает ей.

— Сударь, — продолжает моряк, — поначалу я и не думал о свадьбе. Знаете, как у моряков? В каждом порту у них по возлюбленной.

Тут Зайнаб с упреком смотрит на мужа и краснеет от злости.

— Но теперь я решил, что семейная жизнь поможет мне стать на правильный путь. — Моряк удивляется собственным словам и пристально смотрит на жену.

Взгляд его пугает Юлиати. Не сказав ни слова, она встает, лицо ее подергивается от гнева, и быстро идет к воротам.

Мужчина провожает ее взглядом, произносит молитву и догоняет жену. Теперь они идут рядом, но всякий раз, как он хочет приблизиться к ней, она отстраняется.

Он пытается поцеловать Зайнаб, но та с силой его отталкивает. То же самое происходит и при вторичной попытке. Тогда моряк со всего размаха бьет жену кулаком по лицу. Сбитая с ног, Юлиати падает и ударяется о могильный столб. Моряк выходит за ворота и исчезает во мраке. Через несколько минут слышен шум отъезжающей машины.

Зайнаб зовет на помощь. На лице ее боль и страх. Появляется сторож, он помогает женщине подняться и ведет ее, прихрамывающую, к воротам.

И снова на кладбище тишина. Дождь перестал. Но тяжелые тучи все еще заволакивают вечернее небо. Смолкли птицы. Даже вороны угомонились. Только неуемные ласточки весело носятся в небе, то и дело сбиваемые сильными порывами ветра.

На землю спускается ночь. Где-то вдали еще слышатся раскаты грома, нет-нет да и вспыхнет молния. И при каждой вспышке кажется, что могильные столбы вздрагивают и тянутся вверх, к самому небу.

В это время к могиле Саамана приближаются двое. При вспышке молнии можно узнать Дарсоно и Саламу. Они идут рука об руку. Подойдя к могиле, Дарсоно говорит:

— Теперь, сестрица Ама, настала твоя очередь поговорить с душой маса Амана.

Салама не отвечает. Налетает ветер.

— Говори же, — просит ее Дарсоно.

— Братец, — дрогнувшим голосом произносит Салама и умолкает. Ее душат рыданья.

— Ну что ты, успокойся! Излей душу! — уговаривает ее Дарсоно.

— Братец!.. Прости! Я не должна была ступать на землю, в которой тебя схоронили. Потому что… потому что я уже не та невинная девушка, которую ты знал, братец. Я презренная… Я хуже скотины. Сержант Касдан заманил меня в ловушку. Я жизни не знала, братец, хоть ты и учил меня уму-разуму. Я была как слепая. Глупой была. Поверила этому негодяю. А он сказал, что ты в Богоре, и я поехала с ним туда. А потом сказал, что тебя расстреляют и спасти тебя может он один. Он отвел меня в какой-то дом и обещал отпустить тебя, если…

Салама плачет навзрыд.

— Успокойся, сестрица, — утешает ее Дарсоно.

Ярко сверкает молния. При ее свете видно, как мас Дарсоно обнял Саламу.

— Успокойся, милая ты моя, — ласково шепчет он.

— Братец… и я стала плакать, когда он сказал это. И тогда он меня оставил одну в комнате. И велел мне выбирать: либо тебя казнят, либо я отдам ему свою честь. Братец!..

Рыданья Саламы тонут в беспрерывных раскатах грома. Беспрерывно сверкают молнии, озаряя кладбище с воткнутыми в могилы столбами.

— Мас Аман, — говорит Дарсоно, — пусть твою сестру опозорили, но я обещал тебя заменить. И не нарушу своего обещания.

Дарсоно и Салама умолкают. На землю падают крупные капли дождя.

— Пойдем домой, сестрица! — говорит наконец Дарсоно.

Салама не отвечает. Дарсоно берет ее за руку.

— Пойдем же, а то сейчас хлынет дождь. И темно уже стало. Вот-вот начнется комендантский час. Или ты хочешь побыть еще здесь?

— Мас, — произносит наконец Салама. — Иди домой.

— А ты?

— Мне незачем туда идти. Я не хочу губить твою жизнь. Не пристало порядочному человеку сидеть на свадебном возвышении рядом с невестой, потерявшей невинность. Иди же домой. А меня оставь здесь.

— Пойдем домой, сестрица! Не надо так говорить.

— Я не смею теперь прикоснуться к своим сестрам и брату. Стыжусь солнечного света. Всего на свете стыжусь.

Дождь теперь льет вовсю. Вой ветра заглушает тихие слова Саламы.

— Сестрица, в моем сердце по-прежнему одна только ты. Я по-прежнему тебя люблю. Ты принесла эту великую жертву, чтобы спасти брата. Как же я могу обречь тебя на новые муки и страданья?! Пойдем домой, а то простудишься. Видишь, какой льет дождь?..

Салама не произносит в ответ ни слова.

Сверкает молния, гремит гром с такой силой, что кажется, будто сейчас расколется небо. Салама медленно поднимается на ноги, берет за руку Дарсоно, и они направляются к кладбищенским воротам.

Есть на свете демон по имени Римисоу и небесная принцесса Меклиа. В давние-давние времена оба служили у могучего волшебника, и тот обучал их магическим наукам. Служили они ревностно, не за страх, а за совесть и непрерывно состязались между собой, стараясь завоевать сердце господина. При всем том по уму и способностям своим были совершенно равны, так что волшебник любил их обоих, никому не отдавая предпочтения. Но вот закончился срок их службы, и пришла пора волшебнику выяснить, кто из двоих все же лучше. И сказал он им так:

— Возьмите каждый по стакану, наполните их росой. Росу я превращу в волшебный кристалл, и у кого такой кристалл будет, сможет выполнить любое свое желание.

Римисоу взял свой стакан и принялся собирать росу с древесной листвы и травы. Что ни утро, бродил он по лесам и полям, но стакан его наполнялся очень медленно. Меклиа оказалась смекалистее. Она отыскала в лесу трухлявое дерево, выломала сердцевину и, словно губкой, за одно утро обобрала его росу со множества травинок и листьев. Теперь ей оставалось лишь выжать сердцевину в стакан. Таким образом в тот же день она предстала перед учителем с полным стаканом росы.

Волшебник похвалил ее за смекалку, превратил росу в волшебный кристалл и обратился к Меклиа с такими словами:

— Возьми себе этот камень, владей им и знай, что обладает он замечательной силой. Появится у тебя какое-нибудь желание — подкинешь камень, и сбудется твое желание. С помощью этого камня ты сможешь летать по воздуху, парить в облаках, уходить под землю и передвигаться под землей, подобно земляному червю.

Возликовала Меклиа, подбросила камень, взвилась в небо и весело полетела над океаном.

Между тем Римисоу, демон усердный и упорный, продолжал трудиться и все же набрал полный стакан росы. Но, когда явился со своим стаканом к учителю, тот сказал ему:

— Ты опоздал, бедняга. Волшебный кристалл достался Меклиа, а магические науки не позволяют превращать росу в кристалл дважды.

Услышав это, Римисоу впал в отчаяние. Принялся громко плакать, кричать и кататься по земле. Волшебник склонился над ним и говорит:

— Не горюй так, не все еще для тебя потеряно. Ты можешь отобрать кристалл у Меклиа, я разрешаю. Меклиа летает в воздушном океане и купается в дождевых тучах. Возьми этот топор и, как только тучи начнут проливать дождь, брось его вслед Меклиа. Она тут же выпустит кристалл из рук. Только, когда будешь бросать топор, не забудь закрыть глаза.

Римисоу схватил топор, взлетел в воздух и бросился искать Меклиа. Но небесная принцесса вовремя его заметила, сразу поняла, зачем он здесь, быстро подбросила кристалл и взлетела в небо еще выше. Ослепленный блеском кристалла, демон зажмурился и изо всех сил швырнул топор вслед небесной принцессе. И полетел топор, со страшным грохотом распарывая воздушные волны, но до Меклиа не достал.

Много веков прошло с тех пор, а Римисоу все гоняется за Меклиа, и, когда в темном от туч небе полыхают молнии и грохочет гром, это блистает волшебный кристалл в руках небесной принцессы и грохочет в воздушных волнах топор, который швыряет ей вслед неудачливый демон.

И не по той ли причине все камни, похожие с виду на лезвие топора или секиры, люди называют «ронтех» — молнией?

В глубокой древности жил некий сетхэй, владевший большим богатством, целой деревней и обширным прудом. Была у него также повозка, выложенная золотом и драгоценными камнями, было пять сотен ездовых слонов и лошадей и пять сотен слуг и рабов. Вода в его пруду была на удивление чистая и свежая, и проживал в ней огромный крокодил, которого сетхэй содержал от своих щедрот. На холме же возле пруда обитал дух, охранявший жизнь крокодила, и к холму этому сходились домочадцы сетхэя и окрестные жители для молитвословий о ниспослании счастья и удачи.

У сетхэя была жена, а также сын и дочь, которых он очень любил. И можно было бы сказать, что живет он, осыпаемый милостями неба за добродетели свои и своих предков, если бы не одно обстоятельство. А именно, при всех своих огромных богатствах, при том, что дом у него был полная чаша и было в нем все, что может пожелать человек, и даже с избытком, сетхэй этот был необыкновенно скуп, и сердце у него было жестоким к страданиям бедных людей. Никому в семье не позволял он тратить свыше самого необходимого, а задолжавших ему бедняков преследовал злобно и неумолимо.

И вот однажды, обозрев в очередной раз свои огромные богатства, вышел он к своей жене и так сказал:

— Вот что я решил, супруга моя. Пора нам сына женить, а дочь выдать замуж — выросли наши дети. Но если мы женим сына даже на самой достойной девушке, придется выделить ему часть состояния. Дочери же, коли она замуж выйдет, придется дать еще больше — в качестве приданого. Один только есть способ избежать такого ущерба: надлежит нам женить нашего сына на нашей дочери.

Жена сетхэя была под стать мужу — так же скаредна и жадна, и потому, не раздумывая, с ним согласилась. Не мешкая, назначили день свадьбы, оповестили гостей, достойных присутствовать на церемонии, и стали готовиться к пиршеству. И тут жену сетхэя обуяла еще большая жадность. И так она прикидывала, и этак, все равно расход мяса на приготовление свадебных блюд получался чересчур велик, по ее мнению. Ни днем, ни ночью не зная покоя, она все старалась придумать, как избежать такого расхода, придумала наконец и обратилась к своему мужу:

— Супруг мой! Ты сам понимаешь, что на свадебном пиршестве не обойтись без мясных блюд. А стоят они ох как дорого! Можно бы их приготовить самим, да только убыток от этого еще больший будет — ведь придется зарезать быка! А бык еще многие годы может работать на нас и приносить нам немалую прибыль. Но вот что я тебе хочу предложить. В пруду за нашим домом живет громадный крокодил, который издавна кормится от твоих щедрот. Пора бы ему за даровой корм добром тебе отплатить. Надо зарезать его, тогда мяса хватит с избытком, и мы не только на этом не потеряем, но еще наживем — ведь проку от него никакого.

Выслушал сетхэй жену и даже прослезился от радости. Кликнул слуг, приказал им тотчас же выловить крокодила, зарезать его и приняться за приготовление свадебных блюд.

А надобно сказать, что кормлением крокодила вот уже несколько лет изо дня в день занималась служанка по имени Ти, девушка скромная, добронравная и миловидная. Крокодил привык к ней, она — к крокодилу, и кормить его было совсем ей не в тягость. Узнав, что ее питомца убили, Ти целый день плакала, пока не заснула от усталости. А во сне ей явился дух с холма, тот самый, что охранял жизнь крокодила, и сказал ей:

— Я, как ни старался, не мог спасти крокодила, его сгубила жадность сетхэя. Никто во всем доме не любил крокодила — одна ты. Завтра на свадьбе все станут пожирать блюда из крокодильего мяса, ты туда не ходи! Потому что каждый, кто отведает крокодильего мяса, будет жестоко наказан.

Девушка Ти никому не сказала ни слова о том, что ей снилось, а тут стали съезжаться гости на свадьбу, и она убежала из дому. В праздничной суматохе ее исчезновения никто не заметил, да и кому было дело до служанки, приставленной к крокодилу, если самого крокодила в ту пору разделывали на кухне? Все шло своим чередом, и вдруг, в самый разгар свадебного пиршества, земля под домом сетхэя провалилась и поглотила и его самого, и жену, и его несчастных детей, и всех, кто там был, до единого человека.

Это произошло на глазах у девушки Ти, и, когда на месте дома образовалось озеро, Ти лишь всплакнула о детях сетхэя, потому что они всегда были добры к ней и ни разу ничем не обидели. И тут же сердце ее преисполнилось благодарности, когда она вспомнила духа, который явился во сне, чтобы спасти ее от смерти. Надо было совершить подношение духу-спасителю, но у Ти ничего не было, и решила она поднести духу свои прекрасные волосы. Девушка спустилась к пруду, тщательно вымыла волосы в его свежей прозрачной воде и снова всплакнула, вспомнив о крокодиле, который так недавно здесь жил. К слову сказать, местные жители по сей день называют пруд Кок — Пруд, где девушка мыла волосы. И вот, вымыв волосы, Ти поднялась на холм и, почтительно встав на колени, обрила себе голову. С того дня, как прекрасные волосы Ти упали в траву на вершине холма, холм этот получил название Туал Коусок Ниенг Ти — Холм, где обрила голову девица Ти (ныне Коусок Та Ти — Холм, где обрилась Ти).

Совершив подношение, Ти не покинула этих мест, как сделала бы всякая другая женщина. Напротив, храня в памяти доброту и невинность своих молодых хозяев и оплакивая их, она поселилась неподалеку от берега заболоченного озера, возникшего на том месте, где стоял прежде дом скупого и жадного сетхэя. В скором времени появился в тех местах один человек и посватался к Ти, и стали они мирно жить, зарабатывая себе на пропитание выращиванием овощей. Но недолго длилась семейная жизнь Ти. И вот, когда прошло шесть месяцев с того дня, как она зачала, муж ее вдруг ощутил непреодолимую тягу к отшельническому бытию, покинул Ти и уединился для постов и молитвословий на горе Кхтяо.

А Ти в положенное время благополучно разрешилась мальчиком. Пришли соседки помогать, приняли младенца и нарекли его именем Боткома. И зажила Ти вместе с сыном, и растила его строго и заботливо, но вот мальчику исполнилось тринадцать лет, и он спросил, где его отец. Мать ответила:

— Твой отец был добрым и хорошим человеком, и мы с ним жили счастливо, но небо призвало его к монашескому служению. Он покинул меня, удалился на гору Кхтяо и живет там в лесу святым отшельником. И коль скоро ты сам вспомнил о нем, надобно тебе идти и отыскать его и выслушать, что он скажет тебе, и поступить так, как он повелит. А чтобы он поверил, что ты его сын, расскажи ему мою историю.

И она поведала сыну свою историю от начала и до конца. Выслушал ее Боткома, простился и ушел.

Долго бродил он по лесам горы Кхтяо, но вот однажды набрел на бедную хижину и возле нее увидел сидящего на камне под деревом согбенного старца, отрешенного от мира и совершенно седого. Боткома почтительно приветствовал его и рассказал ему слово в слово все, что ему довелось услышать от матери. Спокойно и сосредоточенно внимал его рассказу мудрый старец, но поверил не сразу и решил про себя: «Сейчас я ударю этого юношу ладонью, и если он действительно мой сын, то он взлетит и опустится на мое плечо». И он протянул руку и хлопнул юношу ладонью, и тот неожиданно для самого себя взлетел на воздух и упал отшельнику на левое плечо. Так мудрый отшельник окончательно удостоверился, что перед ним и в самом деле его родной сын.

Отшельник оставил сына при себе и принялся обучать его всевозможным наукам, и Боткома усердно учился ежедневно с утра до поздней ночи и через несколько лет превзошел все науки, которым отцу его богоугодно было его обучить. Когда ученье было закончено, отец-отшельник повелел сыну вернуться к матери и на прощание сказал ему так:

— Мы расстаемся с тобой навсегда, но нет у меня ничего, что я мог бы передать тебе, кроме знаний, которыми ты уже владеешь. Впрочем, возьми эти три огуречных зерна, они принесут тебе славу Высади их на берегу озера, где живет твоя мать, и первые плоды, которые произрастут от этих зерен, поднеси королю. Еще не забудь передать всем людям, что озеро это надлежит им впредь называть озером Ти, в честь твоей матери.

Произнеся эти слова, мудрый отшельник благословил сына, а тот почтительно простился с отцом и пустился в обратный путь. Мать его была уже старой и очень обрадовалась его возвращению. Он же сделал все так, как повелел ему на прощание отец История умалчивает о том, как три огуречных зернышка привели его на дорогу славы, но озеро то с тех пор действительно стали называть озером Ти или, как нынче произносят, Те.

В давние времена, когда столицей кхмеров был город Удонг, была в сроке Сомбоу кхаета Кратьех одна пагода, и настоятелем этой пагоды был великий знаток ведических заклинаний. Добрая слава о нем шла по всей стране, но, как мы увидим, она же и послужила причиной его гибели. А случилось это так.

Настоятель приручил крокодила, обитавшего в стремнинах Меконга. Он дал крокодилу имя Атхон, что означает Великан. И нравилось ему, выйдя на берег реки, призывать к себе это чудовище и с ним забавляться. Заслышав голос настоятеля, Атхон всегда спешил к нему, радостно его приветствовал и ласкался к нему. Он никогда не причинял никакого вреда ни бхикху, проживавшим в пагоде у настоятеля, ни местным жителям.

Между тем у короля в Удонге тяжело заболела дочь. Король очень любил ее, и не было в стране ни одного сколько-нибудь известного лекаря, которого бы он не призвал к ложу больной. Но все было тщетно, здоровье принцессы ухудшалось с каждым днем, когда наконец король вспомнил о знаменитом настоятеле пагоды в Сомбоу. А вспомнив, немедленно послал за ним.

В наше время добраться из срока Сомбоу в Удонг по Меконгу на пароходе можно за каких-нибудь два дня, но в те далекие времена плавали на лодках, и такой путь занимал очень много времени. К тому же и течение в тех местах было бурным, и путешественника на каждом шагу подстерегали острые камни, торчащие из воды.

Впрочем, настоятель благополучно доплыл до Удонга и принялся лечить принцессу. Через короткое время ей стало легче. Но король ни за что не хотел отпускать настоятеля, пока принцесса совсем не выздоровеет.

А крокодил Атхон тем временем томился и тосковал без своего покровителя. День за днем смотрел он в ту сторону, куда уплыл настоятель, но шли месяцы, а настоятель все не возвращался. И вот однажды, не в силах дольше терпеть разлуки, Атхон поплыл к Удонгу. Долго плыл он без всяких приключений и происшествий, пока не поравнялся с горой Сопокалей. А надо сказать, что в тех местах обитал в водах Меконга очень сильный и очень злой крокодил, и крокодил этот прямо-таки разъярился на Атхона за то, что тот вторгся в его владения. И он преградил Атхону путь и стал ему угрожать и задирать его, но Атхон был озабочен только одним: как бы поскорее свидеться со своим покровителем. И он не стал схватываться с этим грозным и злым врагом, а просто бежал от него, правда, поклявшись себе при первом же удобном случае непременно вернуться в эти места и расправиться с негодяем.

Так или иначе Атхон доплыл до королевской бухты. Но что делать дальше? Нечего было и думать искать учителя в самом городе. При виде его жители попросту в панике разбегутся, никому и в голову не придет, что у настоятеля могут быть такие друзья. Ведь он крокодил, а настоятель — человек, с виду у них нет ничего общего, и даже питаются они по-разному. В конце концов Атхон решил: «Спрячусь-ка я в воды бухты и буду тайком следить за берегом. Мой покровитель любит посидеть на берегу и обязательно рано или поздно придет сюда».

И действительно, очень скоро настоятель спустился к берегу и уселся на пристани подышать морской прохладой. Тогда Атхон поднялся из глубины и подплыл к нему. При виде его настоятель изумленно воскликнул:

— Атхон, мой добрый друг, ты ли это?

А Атхон сказал себе: «Даже если покровитель мой и не собирается вернуться в наши места, все равно время его возвращения наступило».

Недолго думая, он искрошил челюстями пристань, водрузил настоятеля к себе на спину и пустился в обратный путь.

Горе им обоим! Чтобы покровитель его не захлебнулся, Атхон должен был все время плыть по поверхности воды. Но он совсем упустил из виду, что ему никак не миновать мест у горы Сопокалей, где его, конечно же, встретит жестокий и злобный противник. Так и случилось. Враг уже подстерегал его. Избежать битвы было невозможно. И Атхон подумал: «Может быть, я одолею и съем этого мерзавца, но ведь во время боя мне придется нырять и погружаться глубоко в реку. Мой покровитель, конечно, не удержится у меня на спине и утонет. Что же делать? Отступить и снова бежать?»

Но при одной мысли о бегстве вся гордость в нем возмутилась. «Нет, бежать было бы недостойно. Это значило бы оскорбить пагоду в Сомбоу. Мой долг — вступить в бой с этим мерзавцем, пусть знает, как нападать на крокодила, принадлежащего настоятелю пагоды Сомбоу. Необходимо драться, мерзавца я несомненно одолею, а покровителя своего спрячу на время боя у себя в животе».

Сказано — сделано. Атхон проглотил настоятеля и ринулся в бой. Враг был разбит и позорно бежал, Атхон же поспешил дальше, к родному сроку Сомбоу.

Узрев подплывающего Атхона, все бхикху и послушники пагоды толпой поспешили на берег, чтобы встретить его. Атхон важно выбрался из реки, вступил в самую середину толпы и торжественно отрыгнул своего покровителя.

Но оказалось, что настоятель мертв. Все бхикху и послушники разрыдались от горя над его телом и принялись поносить несчастного Атхона.

— Жестокий негодяй, ты погубил своего покровителя.

И Атхон слушал покорно все эти нарекания и в горести размышлял: «Как же я, выходит, ошибся! Я-то считал, что в животе моем никакие беды не настигнут моего покровителя, а все это обернулось для него гибелью. Значит, недаром называют меня жестоким негодяем».

Ни раскаяния Атхона, ни жалобы и сетования монахов не могли, разумеется, вернуть настоятеля к жизни. Приступили к церемонии почитания тела. Атхона, как виновника смерти настоятеля, на церемонию не допустили. Стыдясь и горюя, он вернулся в реку и вдруг сам себе задал вопрос: «А все же откуда пришла беда, которая привела к смерти моего покровителя? Вина, конечно, моя, потому что проглотил его я, и он погиб у меня в животе. Но почему я его проглотил? Чтобы он не утонул, когда я дрался у горы Сопокалей, возвращаясь из Удонга».

И Атхон еще немного подумал, и все стало ему ясно. «Ну, конечно, вся беда пришла от этой принцессы. Ведь если бы король не задержал моего покровителя и не приказал ему оставаться при своей больной дочери, мой покровитель давно уже благополучно вернулся бы и был бы сейчас жив и здоров. И значит, принцесса — виновница смерти моего покровителя! Я накажу ее!»

Охваченный жаждой мести, Атхон снова пустился в путь. А достигнув Удонга, залег на дне реки около самого берега в ожидании удобного случая для осуществления своего замысла. Неизвестно, сколько месяцев или даже лет он пролежал на дне королевской бухты. Он думал только об одном: «Мой покровитель лечил эту принцессу. Значит, рано или поздно она выздоровеет и придет сюда купаться вместе со своими служанками».

И настал день, когда терпение Атхона было вознаграждено. Принцесса вместе со своими служанками пришла купаться. И в то время, когда она плескалась, играла и смеялась в воде, Атхон подкрался к ней, схватил и утащил в глубину.

Что же касается короля, то гнев и горе его, когда он узнал о случившемся, не поддаются описанию. Всем, кто имеет лодки и корабли, был отдан приказ найти и убить злодея-крокодила.

Сделать это было нелегко, потому что в те времена чуть ли не половина страны была залита водами рек во время паводков. Корабли и лодки со множеством гребцов бороздили эти воды во всех направлениях, но безуспешно. Тогда король призвал гадальщика и приказал ему определить место, где прячется крокодил. Гадальщик сплел из банановых листьев корзинку, расписал ее магическими надписями и спустил на воду. И корзинка поплыла из Удонга в срок Сомбоу и остановилась возле устья маленькой безымянной речки. И гадальщик объявил королю, что в этой речке и прячется Атхон.

Король приказал немедленно перегородить устье речки рыболовными сетями, но сделать это достаточно быстро было невозможно, и Атхон успел ускользнуть. К слову сказать, речка эта с той поры и по наши дни называется Тятхнол, что означает Заграда. Атхон между тем выскользнул из речки, долгое время плыл по Меконгу и остановился лишь у берега срока Кхаон. Здесь он намеревался передохнуть несколько дней, но корзинка плыла за ним, а за корзинкой неотступно следовали корабли и лодки. Тогда Атхон решил укрыться в реке Чхолоунг. В те времена эта речка была заболочена и сплошь заросла густым кустарником. Атхон укрылся там, надеясь, что, когда волшебная корзинка приведет людей к этой речке, лодкам через кустарники не пройти. Но именно там он и нашел свою гибель.

Лодки действительно не смогли пройти через заросли кустарников, но преследователи обратились к духам-хранителям срока Чхолоунг с просьбой помочь разделаться с Атхоном и обещали им в случае удачи вознаградить их шкурой крокодила. Затем они окружили омут, в котором скрывался Атхон; между прочим, это место до сих пор называется Роунг, или Пещера, разом нырнули в воду и скрутили Атхона. Но крокодил сопротивлялся изо всех сил, справиться с ним было очень трудно. И до сих пор место это хранит следы отчаянной борьбы, которая там произошла. И даже когда с Атхоном удалось справиться, понадобились веревки и крючья, чтобы вытащить тяжелую его тушу на поверхность.

Атхона убили, содрали с него шкуру и согласно обету пожертвовали ее духам-хранителям. То место, где осталось освежеванное мясо Атхона, так и было названо Кропы, или Крокодил. Но поскольку бугор на этом месте напоминает спину крокодила, его стали называть Кхнонг Кропы, то есть Спина Крокодила. В наше время там располагаются плантации каучуконосов. Восточнее этих плантаций расстилается так называемая Хал Нгиет, или Вяленая Равнина. Названа она так потому, что именно на ней вялили мясо несчастного Атхона.

Труп принцессы, извлеченный из живота Атхона, по приказу короля кремировали, а прах схоронили в ступе в пагоде Сомбоу.

В шестисотом году жил в провинции Сиенхай некий человек с севера по имени Лым-Сенг. Было ему тогда под пятьдесят, и жил он очень бедно.

Однажды Лым-Сенг занял у одного торговца шесть наенов, обязавшись долг отработать. Торговец велел ему расчистить место недалеко от реки и посадить там цветы. Когда цветы расцветали, Лым-Сенг собирал их и относил торговцу.

Но вот как-то сошли на землю из храма Индры пять небесных дев, увидели садик Лым-Сенга с его цветами, озаренными солнцем, и принялись там играть и резвиться.

Пахли цветы прекрасно, и одна из дев по имени Типсукать, не удержавшись, шесть цветков сорвала. Прочие же девы хоть резвились и играли вволю, однако цветов не коснулись.

Возвратившись в обитель царя богов, они поведали Индре, что Типсукать украла цветы. Тот призвал к себе провинившуюся и повелел ей так:

— Тебе надлежит искупить свою вину. Ступай на землю к людям и стань женой Лым-Сенга на шесть лет.

Мучась стыдом, Типсукать спустилась на землю, предстала перед Лым-Сенгом и сказала:

— Я украла у тебя шесть цветков, и Индра повелел мне в наказание на шесть лет стать твоей женой.

— Как я возьму тебя в жены, — возразил Лым-Сенг, — когда едва могу прокормить себя самого?

— Я научу тебя ремеслам, которых никто не знает, и ты разбогатеешь, — ответила небесная дева, — а если ты не женишься на мне, Индра меня покарает. Сжалься же надо мной!

Лым-Сенгу очень понравилась Типсукать, ведь она была прекраснее всех земных женщин. Он согласился взять ее в жены и скоро полюбил ее.

Увидев, в какой нужде живет ее муж, Типсукать прониклась к нему состраданием и спросила:

— Сколько ты задолжал?

— Шесть наенов, — ответил он.

— Тогда займи еще четыре наена, — сказала небесная дева, — и мы получим большую прибыль.

Лым-Сенг послушался, занял у торговца еще четыре наена и отдал их Типсукать, а та попросила мужа накупить на эти деньги шелковичных коконов. Затем она напряла шелку, а из шелка сшила красивые сампоты, украшенные изображениями древесных листьев, различных животных и иными рисунками. В наше время таких сампотов уже не сшить никому.

Нашив сампотов, небесная дева велела мужу отнести их к торговцу. Увидев их, торговец пришел в восхищение, ибо и раньше никто не умел шить с таким искусством. Он наговорил Лым-Сенгу много похвальных слов, заплатил ему пятьдесят наенов и вдобавок простил ему старый долг.

Типсукать снова накупила шелковичных коконов и принялась обучать мужа прядению и шитью. И вскоре, обучившись всем тонкостям этого ремесла, Лым-Сенг разбогател и стал весьма уважаемым человеком.

Между тем через год Типсукать родила сына. Мальчик рос на удивление непоседливым. Едва научившись ходить, он принялся копаться в земле и строить из земли башни и храмы. Едва научившись сидеть, он принялся лепить из земли фигурки людей и зверей. И все говорили о нем: «Любит землю, неутомим и беспокоен». По желанию матери нарекли его именем Прехписнука.

Но вот, когда мальчику исполнилось пять лет день в день миновал срок, на который Индра послал Типсукать к людям на землю, чтобы та искупила вину перед Лым-Сенгом. В тот же день небесная дева вознеслась обратно к Индре, оставив на память Лым-Сенгу шесть цветков у изголовья постели.

Вернувшись домой к обеду, Лым-Сенг забеспокоился, не найдя жены, но, увидев шесть цветков у своего изголовья, все понял. Велико было его горе, и все соседи от души жалели его, а маленький Прехписнука бегал в поисках матери по всему околотку, звал ее и плакал вместе с отцом.

В это время умер король, не оставив наследника престола. Было объявлено, что трон будет пустовать, ибо после его смерти остались лишь Кронг Ху и Край Ху, связанные с покойным монархом весьма дальними родственными узами.

Прехписнука же в поисках матери ушел из дому и скитался по белому свету, снискивая себе на пропитание случайными подаяниями. Случилось, что в один из дней его странствий разразился сильный ливень, и мальчик укрылся в какой-то хижине. Тут мы и оставим Прехписнуку.

В те же годы произошло следующее. Однажды царь богов Индра сошел на землю и обернулся черной и белой курицами. Черная курица осталась между сваями дома, а белая взлетела на крышу хижины, где прятался от дождя бедняк.

Вскоре белая курица закудахтала. Тогда черная курица произнесла на человеческом языке:

— Неужто ты так могущественна, что осмеливаешься кудахтать над моей головой?

— Могущество мое велико, — отозвалась белая курица. — Ведь тот, кто съест нас, станет королем.

Черная курица присовокупила:

— Это верно, нам беспокоиться нечего. Тот мужчина, который съест мою голову, станет верховным бхикху. Та женщина, которая съест мою гузку, станет царицей. А тот мужчина, который съест мою грудку, станет королем.

Белая курица исчезла, а черная попалась на глаза какому-то бедняку. Тот поймал ее, тут же убил и принес домой. Похвалившись перед женой своей находкой, он приготовил из курицы несколько блюд, и они уже совсем собрались приступить к трапезе, как вдруг муж предложил:

— Не лучше ли, жена, взять эту еду и пойти с нею к реке? Там мы искупаемся, помоемся, переоденемся во все чистое, а тогда уже и пообедаем.

Так они и сделали. На реке они разделись и принялись купаться и резвиться в воде, но когда вышли обратно на берег, еды на месте не оказалось.

Дело в том, что как раз в это время некий погонщик слонов по имени Та пригнал слона к реке на водопой. Увидев на берегу посуду с едой, он очень удивился и решил показать их бхикху, бывшему настоятелю соседней пагоды. Бхикху волшебные свойства мяса этой курицы были известны, но погонщику Та он не обмолвился о них ни словом, а предложил ему и его жене съесть вместе с ним найденный обед. Сам он съел голову, грудку отдал Та, гузку дал съесть жене. Отобедав, Та и его жена вернулись домой. Бедняк же и его супруга решили, что кто-то их обокрал.

А через три дня после этого королевские чиновники собрались, чтобы обсудить вопрос, кому в стране быть королем. И вот что они решили после долгих споров: «До сих пор нет короля в нашем королевстве, и надлежит нам вверить трон богам, для чего будет выпущен к подданным слон, который, следуя воле богов, отыщет достойного человека, преклонит перед ним колени, а затем возьмет его к себе на спину и доставит сюда. И тогда мы возведем этого человека на королевский престол».

Придя к такому решению, они украсили слона и отправили его в путь.

Слон явился к дому погонщика Та, преклонил колени перед ним и его женой, поднял их к себе на спину и вернулся в королевский дворец. Согласно обычаю чиновники совершили надлежащие церемонии и обряды и возвели Та и его жену на престол. При этом погонщику Та было присвоено святое имя Тевонгатя, что означает «Божественная Семья». Только Кронг Ху и Край Ху остались недовольны, отказались признать нового короля и бежали в Пакан, что в провинции Потхисат, где и построили храм.

У супруги нового короля детей не было, и тогда Индра сказал:

«Наследником этой четы и подлинным королем будет человек божественного происхождения».

И вот однажды, когда новый король с королевой выходили из храма, к ним сошел Индра. Его самого люди не видели, видели только голубое сияние, озарившее небеса. Всех охватил ужас, все обратились в бегство. Индра же, бросив в королеву букетом цветов, вновь покинул людей. В тот же час королева забеременела и в положенное время разродилась сыном, которого нарекли святым именем Прехкетониел, что означает Свет Букета Цветов.

Между тем Прехписнука продолжал искать свою мать, не ведая, что на земле ее нет. Отчаявшись, он вернулся к отцу и спросил его:

— Кто моя мать?

— Твоя мать — небесная дева, — ответил отец. — Только шесть лет могла она жить среди людей, а потом вернулась к богам в небеса, а я не знаю, каким путем туда надо идти.

Ничего не сказал на это мальчик, лишь утвердился в решимости найти свою мать во что бы то ни стало, даже если отец запретит ему отправиться на поиски. И он снова пустился в путь через леса и луга, питаясь дикими плодами, и одежда на нем превратилась в лохмотья, но он не останавливался.

Однажды на лесной лужайке он увидел прекрасных женщин, которые резвились и рвали цветы. Это были небесные девы, сошедшие на землю, и среди них была Типсукать. При виде их Прехписнука подумал: «Уже много лет прошло, как я покинул людей и брожу по диким местам. Одежда моя обратилась в лохмотья, и лишь листьями могу я прикрыть свою наготу. Кто эти прекрасные девушки? Может быть, они и есть небесные девы?» Они были совсем близко от него, но Прехписнука все не мог решиться выйти к ним и принялся молиться: «Если нет среди вас моей матери, прошу вас, улетайте отсюда и возвращайтесь к себе на небеса. Если же мать моя среди вас, пусть она останется здесь». Так помолившись, Прехписнука вышел из своего убежища.

Заметив юношу, небесные девы взлетели и исчезли, и на лужайке осталась лишь Типсукать, которая взлететь не могла. И она вскричала:

— Зачем ты здесь? Я искупила свою вину и оставила людей! Почему люди опять преследуют меня?

— Мама! — взмолился Прехписнука. — Это я, твой сын! С тех пор, как ты нас покинула, я безутешно плачу и ищу тебя. Отец, увидев в изголовье шесть цветков, понял, что ты вернулась на небеса. Самым несчастным из людей стал он, и все соседи плакали от жалости к нам. Я покинул отца и ищу тебя уже столько лет. Я решил, что лучше умру от усталости, чем откажусь от поисков. И вот я встретился с тобой, и я умоляю тебя вернуться к нам.

Типсукать поняла, что перед нею действительно ее сын. Она заплакала и сказала:

— Я бежала не от отца твоего, и я все время мечтала вернуться к вам. Но ведь я принадлежу небесам! Я не в силах жить долго среди людей. Я служу Индре ежедневно и ежечасно. Я умоляла его быть милостивым к тебе и к отцу, я молилась, чтобы король ваш принес счастье всему вашему народу! Я не могу жить среди людей. Но мы сделаем так. Сейчас я возьму тебя в небесный храм. Ты искупаешься в благовонном бассейне в саду Индры, и влага бассейна очистит тебя от человеческой скверны. После этого я приведу тебя к Индре.

Небесная дева взяла Прехписнуку и взлетела с ним в небо. Она искупала его в благовонном бассейне, привела к себе и облачила в чистые одежды, после чего ввела в небесный храм Индры. Прехписнука был счастлив, все в храме его восхищало, но от робости у него затряслись руки и ноги.

Войдя в храм, Индра увидел юношу и осведомился:

— Что он делает в моем храме?

И Типсукать ответила:

— Государь, это мой сын. Я родила его от Лым-Сенга, когда жила среди людей.

И Индра произнес:

— Встань, юноша.

Он отвел Прехписнуку в свои царственные покои и принялся расспрашивать его о людях, среди которых тот жил. Ответы юноши понравились Индре, и Типсукать поспешила добавить:

— Господин! Мой сын умен и талантлив. Он умеет рисовать, лепить фигурки зверей и людей, все восхищались его мастерством. Но, к несчастью, ему не пришлось учиться, он все делает наудачу.

— Вот как? — произнес Индра. — Посвятивший себя искусствам и ремеслам должен иметь учителя, иначе его таланты пропадут втуне. Надлежит послать этого юношу к Небесному принцу, пусть Небесный принц обучит его и отправит обратно на землю. Рожденному от человека не место среди нас.

И Прехписнуку поручили заботам Небесного принца. Небесный принц был отменным мастером строительного дела и, кроме того, рисовал, лепил и занимался музыкой, глубоко познав эти искусства. Он умел также строить корабли, чеканил по серебру и золоту и знал сплавы, а кроме того, владел тайной смешения вод, посредством которых земля обращается в камень.

Прехписнука усвоил все, чему обучил его Небесный принц. Небесный принц говорил ему:

— Ты узнаешь то, что знаю я, но твои постройки смогут простоять тысячи лет, мои же знают лишь время жизни одного властителя. Так, если король попросит меня построить храм, я построю ему храм. Но храм этот исчезнет, едва умрет король.

Настал день, когда Небесный принц доложил Индре о блестящих успехах Прехписнуки. Индра был очень доволен.

— Этот юноша стал мастером, — сказал он, — и он обучит мастерству всех, кто исповедует веру в Будду.

Затем Индра повелел:

— Тот, кто обратится к Прехписнуке с просьбой что-либо построить, да принесет ему в дар бутылку вина, один бат серебра, четыре грозди бананов, четыре локтя материи и меру риса. Тот, кто уклонится от принесения даров Прехписнуке, да не откроет глаз и не увидит солнца.

Выразив так свою волю, Индра полетел в страну кхмеров. Была тогда ночь, и люди, проснувшись и увидев свет в небе, спрашивали друг друга: «Кто это осветил небо над нами?»

А Индра снизошел в королевский храм. Стражники прибежали к королю и доложили:

— В храм с неба спустился некто, похожий на человека, но весь голубой и сияющий огненным светом.

Король, поспешив в храм, сразу понял, что перед ним Индра, и склонился до земли. Индра вопросил:

— Понял ли ты, что твой наследник — плоть от моей плоти?

— Я не знал этого, — ответил король. — Мы видели только голубое сияние, озарившее небеса, потом на королеву упал букет цветов, и в положенное время у нее родился сын. Сейчас этот сын уже вырос.

— Это мой сын, — сказал Индра, — и я беру его на небеса.

Король немедля позвал сына, после чего Индра повелел юноше сесть и объявил ему следующее:

— Некогда меня звали Мокхоминопом, я строил дороги, плотины, школы, мосты, я щедро раздавал милостыню, и за все это я удостоился родиться Индрой. Я много думаю о стране кхмеров, но за все времена с моего рождения не видел здесь ни одного могучего человека, никого, кто прожил бы сто лет. Тебя я беру в свой храм, буду купать тебя в волшебных водах и сделаю тебя счастливым и могучим долгожителем.

Индра взял принца на небеса. В своем саду он семь дней подряд по семь раз в день купал принца в волшебных водах. Затем он пригласил семь святых, которые совершили над принцем магические обряды, отчего тот обрел долголетие. Только после этого Индра взял принца и облетел с ним вокруг своего небесного храма, чтобы тот мог увидеть этот храм во всем его великолепии.

— Что тебе здесь понравилось? — спросил затем Индра.

— Государь, — ответил принц. — Все, что я здесь вижу, наполняет меня восторгом.

Тогда Индра произнес:

— Я отдаю тебе страну кхмеров. Если тебе нравится мой небесный храм и тебе захочется воздвигнуть такой же на своей земле, мы найдем строителя.

В те времена принцу было всего двенадцать лет, и он трепетал перед Индрой. «В моем королевстве я не должен строить дворец прекраснее дворца Индры. Если я построю такой же, он непременно обидится», — подумал принц, но вслух сказал:

— Да, я хотел бы воздвигнуть дворец у себя на земле, украшенный, как твой коровник.

Индра рассмеялся.

— Быть по-твоему.

Тогда Индра послал за Прехписнукой и выразил ему свою волю:

— Ты человек, и тебе не годится жить среди нас, небожителей. Отправляйся в страну кхмеров, где тебе надлежит воздвигнуть храм. Как только храм будет построен, мы почтим своим присутствием церемонию возведения принца на королевский трон.

Дав Прехписнуке время досконально изучить свой небесный храм, Индра повелел перенести его вместе с принцем обратно в страну кхмеров.

Прехписнука начал строить в шестьсот двадцатом году. Он разметил участок и расставил вокруг изображения богов и Будды. Во время работ он неустанно обучал подручных строительному делу. Много разных происшествий случилось за время строительства. Однажды, оставив вместо себя своего лучшего ученика по имени Совон, Прехписнука отправился на лодке в море за раковинами, чтобы выжиганием добыть из них известь, необходимую для работы. Раковин он набрал в изобилии, но на обратном пути в днище лодки открылась течь, и все раковины выпали обратно в море. С тех пор у Сомронг Саена раковинам нет числа. Жители этих мест добывают их для выжигания извести. Но до сих пор их там очень много.

Спустя несколько дней Прехписнука вновь вышел в море за раковинами. Несколько парусных кораблей, груженных кунжутом, попались ему по пути. Вдруг разразилась буря, и один из парусников перевернулся возле острова Комниен. Прехписнука забрал с него кунжут, но часть осталась, окаменела и была выброшена волнами на остров. Вот почему и поныне остров Комниен весь черный от кунжута и лишен растительности.

Построив храм из земли, Прехписнука полил его водой и превратил землю в камень. Затем Прехписнука украсил храм столь же прекрасно, как украшен небесный храм Индры. И так понравился храм принцу, что обратился он к Прехписнуке с просьбой строить подобные храмы по всей стране.

Тут на землю спустился Индра, возвел принца на королевский престол и дал ему святое имя Аритполпихочхау.

Некоторое время спустя новый король заметил, что верхушка храма покосилась, и повелел Прехписнуке выпрямить ее. Прехписнука же сказал:

— Велите женщинам забрать оттуда тыквы, которые они туда наносили, и вершина выпрямится.

Король впал в гнев и закричал:

— Ты позволяешь себе несуразные речи! При чем здесь тыквы, ведь вершина каменная!

Прехписнука тоже рассердился, но из уважения к королю сдержал себя и смиренно попросил собрать на верхушке побольше тыкв с другой стороны, после чего верхушка выпрямилась.

Как-то раз король повелел Прехписнуке выковать меч — символ королевского могущества — и дал ему для этой цели три хапа железа. Прехписнука расплавил железо и долго трудился над ним, и получился у него меч небольших размеров, но с острием более тонким, нежели лист риса. Лезвие вышло остроты необыкновенной. Если разрубить им человека пополам, то и сам этот человек не заметит ничего и будет продолжать не только жить, но и разговаривать, и только толкнув его, убедишься, что человек распался на две части. Если разрубить им напополам глиняный кувшин с водой, то воды не вытечет ни капли, и только толкнув его, убедишься, что кувшин распался на две части и вся вода вылилась.

Когда же Прехписнука поднес этот меч королю, тот при чиновниках своих и министрах сердито воскликнул:

— Из трех хапов железа получился такой маленький меч? Ты украл мое железо и продал его!

Выслушав это, Прехписнука пришел в ярость и, взмахнув мечом над головой короля, закричал:

— Довольно, я покидаю свою страну и уезжаю на север.

Когда он удалился, король заметил, что пропал его меч. Он спешно послал за Прехписнукой, но тот отказался вернуться. На середине Тонле-Сапа он сел на парусник и уплыл.

Вот какова история Прехписнуки, и знают ее немногие. Горожане верят в это сказание и считают, что Ангкор — творение небожителей.