В этом выпуске широко представлены образцы древней, средневековой и современной прозы и поэзии Востока; повести, рассказы, стихи, афоризмы и сказки двенадцати стран, в том числе ДРВ, КНДР, КНР, Индии, Таиланда, Филиппин, Японии и др. Читатель познакомится с повестью палестинского прозаика об одном из эпизодов арабо-израильской войны 1948 г.; со стихами современных поэтов Индии и Сирии; с фрагментом из древнего индийского эпоса «Махабхараты» и избранными афоризмами китайского литератора XVII в.; японскими сказками и статьей о необычайной судьбе русской художницы, прожившей тридцать шесть лет в Японии.
В 1985 году исполнилась 110-я годовщина со дня рождения пламенной революционерки, известной поэтессы Китая Цю Цзинь, чья жизнь является подвигом и легендой.
Цю Цзинь, что в переводе означает «осенняя яшма», родилась в 1875 году в г. Шаосинь в семье помещика. В детские годы она заслушивалась рассказами своей матери и домашнего учителя о подвигах героев и героинь древности и особенно о сражениях с завоевателями-маньчжурами. Развитая не по годам девочка много читает, пишет стихи. Любимые ее авторы — поэты гражданского патриотического звучания — Цюй Юань, Ду Фу, Синь Цицзи. Она занимается спортом, фехтованием, конной ездой, мечтает о подвиге и готовит себя к нему. Повседневно наблюдая картины беспросветной нищеты и бесправия, она страдает от сознания собственного бессилия что-либо сделать ради облегчения тяжкой участи обездоленных и униженных соотечественников.
Рано выданная замуж за сына помещика-богатея, Цю Цзинь не находит в нем человека, который разделял бы ее благородные помыслы, и оттого впадает порой в отчаяние. Вот почему ряд ее стихотворений раннего периода, написанных в традиционном стиле китайской классической поэзии, проникнут чувством неудовлетворенности жизнью и одиночества.
В конце 90-х годов Цю Цзинь вместе с мужем переезжает из родной провинции Чжэцзян в столицу Пекин, где с головой окунается в насыщенную событиями жизнь в дни нового подъема реформаторского и революционного движений. Поэтессе с ее независимым характером, воспитанной в традициях патриотизма и свободомыслия, претили богатство и привилегированное положение, она не могла мириться с бездельем и затворничеством на женской половине дома. Цю Цзинь жаждала учиться и действовать в рядах прогрессивной молодежи. Постепенно созревало решение покинуть семью (а к этому времени она была мать двоих детей) и уехать на учебу в Японию, где, как ни в одной азиатской стране, бурно развивались наука, культура и экономика. Развод с мужем и поездка за море для китаянки той поры, когда еще был в полной силе феодальный домострой, считались неслыханной дерзостью.
Приехав весной 1904 года в Японию, Цю Цзинь сразу же включается в студенческое движение, активно сотрудничает в демократических журналах.
Вместе с другими китаянками-патриотками Цю Цзинь основывает «Союз всеобщей любви», который имел главным образом просветительские цели, ставил перед своими членами задачу добиться раскрепощения и равноправия женщин. Она — талантливый агитатор и пропагандист, с присущей ей страстностью выступает на митингах и сходках. Как свидетельствуют современники, каждое слово Цю Цзинь, проникнутое горечью за судьбу своего угнетенного народа, будоражило сердца и души людей. Встав на путь бунтаря и революционера, поэтесса собирает вокруг себя сподвижников, призывает их свергнуть маньчжурское иго, устранить, пока не поздно, изъяны на «драгоценном сосуде», символизирующем родину.
В Японии Цю Цзинь вступила в созданную великим революционером-демократом Сунь Ятсеном Объединенную лигу. Она поддерживает тесные связи с единомышленниками в Китае. Свидетельство тому — переписка с революционерами, поездки для встреч с ними, многочисленные агитационные статьи и стихи. В них — гнев и боль за свою страну, раздираемую распрями, унижаемую «заморскими дьяволами», за народ, погрязший в темноте и невежестве и словно бы погруженный в бесконечно долгий сон. Но поэтесса любит свою родину, постоянно думает и печется о ней. Она завидует своим подругам, возвращающимся в Китай, дает им наказ «вещать правду в гуще народа», заботиться о его спасении. Наряду с образом карающего меча и кинжала в стихотворениях то и дело встречается образ набатного колокола, зовущего к пробуждению и восстанию против насильников и угнетателей.
Пойдя на сговор с цинским (маньчжурским) двором, японские власти стали преследовать революционно настроенную китайскую эмиграцию, и в знак протеста Цю Цзинь и ее сподвижники выступили за возвращение домой. В самом начале 1906 года Цю Цзинь уже видят то в Шанхае, то в родном Шаосине, где она развернула работу в женских школах. Поэтесса выпускает журнал «Китайская женщина» и выступает в нем с публицистическими статьями. Она тайно готовит дружинников, чтобы в урочный час поднять восстание и свергнуть монархию. Вскоре о подпольной деятельности Цю Цзинь, ее связях с революционерами в других районах страны стало известно цинской охранке. Цю Цзинь была схвачена, брошена в тюрьму и там казнена. Держалась она мужественно: не отвечала на вопросы, никого не выдала, а когда ее привели к месту казни, с презрением отстранила палача и сама положила голову на плаху.
Цю Цзинь прожила короткую, но яркую, как вспышка молнии, жизнь, жизнь, до предела насыщенную событиями, полную самоотречения и героизма. Ее публицистические статьи и стихи поэта-трибуна, ставшие лирической исповедью и боевым оружием, сыграли огромную роль в пропаганде революционных идей в Китае, в развитии новой, демократической литературы последующих десятилетий. Но, пожалуй, еще большее значение для воспитания не одного поколения молодежи на революционных традициях имел живой пример самоотверженного служения Цю Цзинь делу раскрепощения и освобождения своего народа. Погибнув на плахе, Цю Цзинь осталась навечно в строю борцов за честь и свободу. Ее образ увековечен не только в памятниках, но, что самое главное, в благодарной памяти потомков. Ей посвящены многочисленные песни, поэмы, повести, драмы, в том числе произведения Лу Синя, Го Можо, Ся Яня и других известных писателей Китая.
Повесть «Хирбат-Хизэ» написана в 1949 году под впечатлением событий арабо-израильской войны 1948 года.
Как давно все это было! Но до сих пор видения прошлого не покидают меня.
Казалось, в конце концов воспоминания потонут в потоке каждодневной суеты, время притупит их остроту. Иногда даже удавалось по зрелом размышлении внушить себе, что все происшедшее тогда выглядит не таким уж отвратительным. Более того, я ставил себе в заслугу свою терпимость: она, как известно, сестра истинного разума.
Однако затем воспоминания одолевали снова и снова, заставляя содрогаться. Я поражался, насколько велик соблазн самообмана, который мог привести меня в лагерь многочисленных, к тому же невежественных лжецов, отличающихся выгодным для себя равнодушием и бесстыдным эгоизмом. Как просто, оказывается, забыть о единственной большой правде и вместо того, чтобы говорить ее, лишь многозначительно пожимать плечами с миной старого греховодника на лице.
И я понял: пора покончить с нерешительностью. Даже если мне пока не ясно, где же выход из создавшегося положения, лучше, по-видимому, рассказать обо всем, чем хранить молчание.
Можно рассказывать все подряд. Начать с описания того ясного зимнего утра; детально поведать, как мы отправились на задание, как пробирались по узким тропам, покрытым размокшей глиной после прошедшего накануне дождя, как шагали мимо посеревших от сырости глинобитных оград, вдоль которых буйно разрослась сорная трава. Затем наступил полдень, заполненный приятным бездельем. И, наконец, как обычно, надвинулись прохладные и печальные сумерки, когда все было позади, окончательно и бесповоротно.
Но можно, и это будет правильнее, начать с другого. Напомню прежде всего о том, какая задача была поставлена перед нами на тот день в «приказе о проведении операции» номер такой-то, от такого-то числа и такого-то месяца. Последний параграф этого приказа назывался коротко: «Разное». Всего лишь полторы строчки гласили, что, хотя поставленную задачу необходимо выполнить со всей решительностью и точностью, следует в любом случае «не давать волю чувствам (так прямо и было сказано) и вести себя достойным образом». Тем самым тебе как бы намекали, что за всем этим что-то кроется, что все может случиться, а потому тебя заранее и предупреждают.
И все же этот вроде бы справедливый последний параграф можно оценить, лишь если вспомнить начало приказа. Именно в начале был особенно важный пункт под заголовком «Сведения о противнике». В нем утверждалось, что опасность проникновения «лазутчиков из-за границы» и возникновения «бандитских шаек», а также прибытия «эмиссаров с враждебными целями» (стиль-то каков!) увеличивается. А в следующем, еще более важном пункте, говорилось: «Собрать лиц, проживающих в деревнях, расположенных в таком-то районе (смотри прилагаемую карту), погрузить на автомашины и переправить по ту сторону от наших границ; взорвать каменные дома и сжечь некаменные строения; арестовать молодых мужчин и всех подозрительных, очистить местность от вражеских сил…» И так далее.
Сейчас, конечно, совершенно очевидно, какие большие и «хорошие» надежды возлагались на вышедших в поход солдат, которым приказывалось «сжечь-взорвать-арестовать-погрузить-переправить». Предполагалось, что они выполнят все это (сожгут, взорвут, арестуют, погрузят и переправят), соблюдая приличия и проявляя выдержку, являющуюся признаком высокой культуры. Ну что ж, это лишь показывает, какие тенденции преобладали и насколько хорошим было воспитание, может быть, даже свидетельствует о нашем великодушии.
И вот случилось, что в то прекрасное, чистое зимнее утро мы отправились в путь веселые, умытые, сытые, добротно одетые. В хорошем настроении прибыли в заданный пункт, недалеко от деревни, которой пока еще не было видно.
Наше отделение получило приказ атаковать деревню с фланга. Другое отделение должно было обойти ее с тыла, а третье — нанести фронтальный удар. Мы считали, что на нашу долю выпала наилучшая задача: продвигаться по неизведанной местности, вдыхая свежий прозрачный воздух, через поля, кое-где вспаханные, кое-где поросшие травой. А как хорошо топать по дороге, скользкой после недавнего дождя, дав волю мальчишеским выходкам, хотя все мы уже были не очень юные. Даже ящик с патронами, обычно такой тяжелый — прямо рука отваливается, становится легче, и кажется, что это просто некий атрибут, необходимый при коллективной прогулке, конечная цель которой выполнить определенную работу.
И мы шли, бодро разбрызгивая жирную грязь, весело болтая и распевая песни — словно стая чирикающих воробьев. Было ясно, и от этого на душе становилось легко: для нас сегодня не будет войны, и если кому-то суждено чего-то опасаться, то это не нам. Пусть бог поможет ему, для нас же сегодня день прогулок.
Наконец мы взобрались на один из холмов, где не мешкая разлеглись в тени больших кактусов. Сейчас бы перекусить немного, но не тут-то было: командир отделения Моше приказал всем собраться. Он стал говорить об обстановке и окружающей местности, о стоящей перед нами задаче. Из его слов вытекало, что те несколько домов, которые виднелись у подножия другого холма, это деревня Хирбат-Хизэ, а все поля и посевы вокруг принадлежат ей. Она славится своими плодородными землями и богатыми урожаями. Не менее известны и ее жители: отпетые мерзавцы, оказывающие помощь врагу и способные при первой возможности совершить любую пакость. Попадись им только в руки еврей, прикончат его немедленно. Уж такой у них характер.
Командир велел хорошо присмотреться к местности: между нами и немногими домами у подножия невысокого холма раскинулись поля с посевами, ухоженные сады, несколько колодцев, разбросанных тут и там. В целом, никаких проблем с этой Хирбат-Хизэ не должно возникнуть.
С нашей позиции было видно, что в Хирбат-Хизэ много деревьев, по-видимому, сикомор. Они выглядели очень старыми и величественно беззаботными, как бы олицетворяя собой царящий вокруг покой. Кто-то притащил апельсины, и все полакомились. Затем мы отправились дальше. Свернув в сторону, двинулись по каким-то темным, обильно политым грядкам — их еще не успели засеять; прошли между кактусами по унавоженному участку, густо заросшему полевыми травами без единого цветка, согнувшимися под тяжестью крупных капель влаги; наконец взобрались на следующий холм, с которого вся деревня была перед нами как на ладони. Здесь мы заняли позиции, установили пулемет и уже готовы были начать операцию по захвату Хирбат-Хизэ. Но тут наш радист, до того с кем-то почтительно переговаривавшийся, склонившись в наушниках над рацией, объявил, что следует еще немного подождать. Тогда мы стали искать и в конце концов каждый нашел сухое местечко, где можно было посидеть или блаженно растянуться в ожидании начала операции.
Кто другой умеет так ждать, как солдаты? Никогда и нигде не бывало такого, чтобы солдаты чего-нибудь да не дожидались. Ждут командира, ждут приказа, ждут перед марш-броском, ждут во время привалов. Бывает ожидание долгое и гнетущее, бывает взволнованное и тревожное. Бывает и так, что от скуки подохнуть можно. Без огня и дыма, без цели или чего-нибудь еще. Лишь бы нашлось какое-нибудь местечко, чтобы полежать и подождать. И где мы только не лежали…
Было время в самом начале войны, когда солдаты, захватив деревню, еще привередничали: считали, что лучше провести весь день на ногах — стоять или ходить, чем лечь здесь на землю.
Это же не поле, где вокруг все благоухает свежестью; здесь земля за много поколений так загажена людьми и скотом — особенно возле бедных и густо заселенных домов, что даже сама мысль о том, чтобы полежать на ней, вызывает брезгливое отвращение. Но прошло не так уж много времени, и теперь все валяются, как ни в чем не бывало, в пыли на грязной деревенской земле, привольно развалившись и хохоча до боли в скулах.
В те дни мы чувствовали себя полными хозяевами. Был тогда среди нас один солдат, настоящий карлик, с рябым лицом и густой шевелюрой спутанных волос. Он постоянно всех развлекал, гримасничая и извиваясь всем телом, как шут. Особенно он любил изображать радиста, передающего и принимающего различные сообщения.
— Ты слышишь меня, дорогая, ты слышишь? — кричал он хриплым голосом, стоя в грязной нижней рубахе. — Я на холме, на холме я! Здесь, в деревне! Хочу тебя, жду тебя! Ты слышишь меня? Перехожу на прием!
Шутка легко доходила до слушателей, и в ответ раздавался взрыв хохота. Хохотали долго — гораздо дольше, чем заслуживала шутка. Так было легче.
В такие минуты и море казалось по колено. От свалки рядом нестерпимо несет зловонием? Подумаешь!.. Впереди многие дни в жарких песках, посреди тоскливого безлюдия, под гнетом постоянной угрозы, и еще эта вонь, от которой некуда укрыться? Ну и пусть! Полежим и подождем чего-нибудь… Нещадно одолевают блохи? Черт с ними!.. Главное — найти где-нибудь хоть неглубокую яму, чтобы чуть укрыться от солнца. А когда оно все-таки встанет над головой и начнет жарить вовсю, и с места не сдвинусь! Пусть хоть расколется пополам. Если же наконец подует приятный ветерок с моря, слегка поднимающий серую пыль, в душе сразу вспыхивает надежда, и щемящая тоска уступает место более приятным чувствам. Возникают сладкие воспоминания, ну конечно же, о девушках — какие они, и все прочее… Но ветер еще только набирает силу, а уже все вокруг мрачнеет. Поднимаются серые столбы пыли, и возникшие было надежды улетучиваются. В душе возникает горькое раздражение. Хочется крушить все кругом, бить, ломать, топтать ногами, мстить кому-то. Именно в такие моменты избивают до боли в руках верблюда, понуро бредущего вокруг колодца со скрипящим и протекающим натталем;[10] заодно пинают ногами старика араба, ходящего долгими часами рядом с верблюдом, держа его за узду. Напрасно старик полагал, что уж здесь-то его никто не тронет — ведь он так хочет быть полезным… Начинают пальбу из винтовок по пробегающей мимо собаке и пристреливают ее. Пристают друг к другу с нелепыми спорами. А в конце вновь наступает гнетущая тоска и безделье. Ругают вконец осточертевшую однообразную кормежку, играют в футбол какой-то жестянкой… И ждут. Ждут чего-то, что вот-вот должно свершиться. Ведь должно что-нибудь произойти, черт побери!
А что творится в полдень! Кажется, что воздух неподвижно застыл, а где-то далеко-далеко мерещится спасительная влага, несущая прохладу, которой здесь никогда не будет. Здесь, на этой горячей земле, где, сколько видит глаз, нет не только капли влаги, но и пятнышка тени. А впереди еще так много часов, медленно плетущихся долгой чередой.
В конце концов людьми овладевает безразличие: все равно, плевать! Кто-то из солдат не выдерживает, срывается с места и бежит к колодцу, где скрипит все тот же натталь. Колодец, видимо, совсем уже истощился: вода почти не льется, и только стаи ос гудят вокруг, жадно набрасываясь на каждую каплю.
— Бей верблюда! Пусть живее двигается, дерьмо вонючее! — кричит солдат на старика араба…
Вот какое оно — солдатское ожидание.
Но в то прекрасное зимнее утро, на холме, покрытом свежей зеленой травкой, омытой дождем, нам казалось, что мы просто сделали привал во время прогулки и что в предстоящие часы нас ничего не ожидает, кроме веселья и развлечений. А затем мы возвратимся домой, каждый в свою семью. Мы вольготно расположились на траве — кто на животе, кто на боку, кто на спине, широко разбросав ноги, и с удовольствием болтали кто о чем. И казалось, что все связанное с предстоящей операцией выеденного яйца не стоит: и эта деревня, и лазутчики в ней, и пес его знает, что еще. Ничего и никому мы не должны, ничто нас не заботит. И вообще, какое нам до всего этого дело?
Что бы там ни было, всем ясно — эта война тянется слишком долго, и пришло, может быть, время заменить нас другими парнями для продолжения игры, если без нее нельзя обойтись.
Так мы валялись на траве, наслаждаясь приятным бездельем. Скоро болтуны поутихли — на душе у всех было в общем-то пусто, и мы продолжали лежать уже молча. Мы хорошо знали друг друга. Заранее было известно, кто и что может сказать, с каким выражением на лице будет говорить или молчать. Так что возобновлять беседу было лень.
Правда, когда лежишь и ничего не делаешь, в голову начинают лезть всякие мысли. А ведь известно, возникают мысли — возникают проблемы, а с ними — всякие неприятности. Лучше уж не думать. Впрочем, двое или трое из нас уже посапывали потихонечку. Среди нас был солдат, который пытался два или три раза спеть вполголоса куплет из какой-то песни, но останавливался на середине: то ли не знал дальше слов, то ли не хотел продолжать. Другой солдат, развлекавшийся тем, что бросал камешки в товарищей, строя при этом невинную физиономию, прекратил свою забаву — надоело. Положив руки под голову, он уперся взглядом в небо, будто хотел что-то увидеть в недосягаемой вышине…
Недавно бодрого настроения вдруг как не бывало, и стало ясно, что его уже не вернуть. В душу проникло мрачное чувство, и ничем этому не поможешь. Пожалуй, полежим еще немного таким образом и переругаемся друг с другом в пух и прах.
Радист, получивший разрешение на пятнадцатиминутный перерыв, выключил свою тихо потрескивавшую рацию, подошел к нам и обратился к одному из солдат:
— Шмуэлик, как ты считаешь?
Шмуэлик, повернувшись на бок, вопросительно поднял брови.
— Что ты можешь сказать насчет живучести ослов?
— Что это вдруг? — удивился Шмуэлик.
— Вчера я выпустил в одного три пули, а он и ухом не повел.
— Куда ты стрелял?
— Одна пуля попала в шею, другая в голову под ухом, третья — около глаза.
— Ну и что же?
— Не умер, продолжал ходить.
— Брось трепаться! Этого не может быть.
— Клянусь! Вчера возле лагеря. Я вышел проверить рацию, увидел, как он расхаживает возле забора, и выпалил в него.
— С какого расстояния?
— Да ни с какого. Совсем рядом — десять метров или около того.
— И не околел?
— Куда там! Продолжал ходить, потом упал.
— Ну то-то.
— Когда пуля попала в шею, он поднял голову и посмотрел на меня. Потом хлынула кровь, как из крана. И что же делает этот осел? Он снова начал щипать траву. Я выстрелил в него пониже уха, а он подпрыгнул и остался стоять, посматривая вокруг. Ну, это меня уже разозлило, и я всадил ему пулю в глаз с еще более близкого расстояния. Он прошел несколько шагов по траве, а потом медленно, как бы нехотя, стал падать и свалился на землю. Вот это живучесть, а?
— Пуля из английской винтовки прикончила бы его сразу на месте. Очень мощное оружие.
— Но ведь я стрелял с такого близкого расстояния!
— Я однажды стрелял в осла сзади, и он сразу же свалился.
— Удивительно, — присоединился к беседе третий, — верблюду, например, достаточно одной-двух пуль — и он падает. Запрокидывает голову назад и готов. Почему же с ослом не так?..
Солдат, который периодически пытался что-то спеть, вновь затянул свои полкуплета. Кто-то поддержал его неожиданно громким голосом. Командир отделения Моше повернулся к нему:
— Не дери глотку, лежи спокойно.
Затем он слегка приподнялся, опершись на локоть, посмотрел вокруг, потом на часы:
— Что они там себе думают, когда же начнем?
— А чем тебе плохо здесь? — возразил ему один из дремавших солдат, не открывая глаз.
— Я бы вообще организовал все по-другому, — проговорил Моше, приподнялся и сел. Сорвав стебелек и действуя им как указкой, он показал куда-то вперед: — Я бы установил там мины.
Никто ничего на это не ответил, а командир загорелся:
— Красиво бы получилось, посмотрите. В той стороне деревня — туда они не смогут побежать. Куда же им деться? Конечно, туда, где мы установили мины-ловушки. Один арабуш[11] проберется, а десять останутся лежать. Остальные сразу изменят направление и побегут сюда, к нам, прямо на пулемет, тут им и крышка!
— Правильно! — вдруг вставил дремавший. — Что же мешает?
— А я знаю! Там, наверху, видно, решили быть вегетарианцами: выселить отсюда арабов, и все. Завтра они возвратятся, а послезавтра снова будем их выселять. В конце концов заключим с ними договор: три дня они в деревне, а три дня на холмах. Все зависит от того, кому надоест раньше.
— Но это уже не война, а детская игра, — высказал свое мнение дремавший солдат, сладко потянувшись. У паренька были рыжеватые усики и красивая шевелюра, вокруг шеи небрежно повязан красный шелковый платок — для красоты. По всему было видно, что еще несколько месяцев тому назад мама сильно ругала его, когда он поздно возвращался домой.
— Где же былые дни? — воскликнул Габи, очень худой парень, из тех, кто вырос на этой земле. На носу веснушки, волосы не причесаны, с неумытым лицом. У таких никогда не проходит окончательно насморк, и они энергично борются с ним с помощью пальцев и рукава. Они всегда заняты каким-либо мотором или механизмом — на этот раз то был пулемет.
Задав вопрос, Габи сделал рукой движение, будто отбросил что-то назад. Его слова намекали на совсем недавние события, максимум двухмесячной давности. Тогда мы тоже лежали, притаившись в тени кактусов. Но тишина, стоявшая там, была иной, не такой, как здесь: мы остерегались малейшего звука, способного выдать наше присутствие, боялись преждевременно раскрыть задуманную операцию. И не было никого, кто смог бы поручиться (хотя бы для того, чтобы просто успокоить), что судьба не отвернется от нас и на этот раз. Нынешняя же тишина перед предстоящей операцией была какой-то унизительной, постыдной. Теперь судьба вроде смеялась над нами. Конечно, хорошо сидеть здесь сейчас и говорить небрежно: «Где же былые дни?..», что фактически означает: «Да, прошли хорошие времена». Кого могут тронуть эти слова? За ними все услышали лишь один простой вопрос: «Когда же оно кончится — это сидячее безделье?»
Именно эта мысль нашла немедленное отражение во взглядах, устремленных на командира. Но вот беда: он невозмутимо лежал на траве, жуя галету и щурясь от слепящего солнца. Так что наши выразительные взгляды пропали даром. Стало ясно, что срочного ничего нет. И еще стало ясно, что жизнь так или иначе продолжается, и кому повезло, тот лежит себе на спине и наслаждается ею. А кому не повезло, тому никто ничего не должен. Тот забыт, и его как будто вообще не было.
А между тем стоял такой прекрасный день. И как хороша была эта долина перед нами! Вдруг нам всем страстно захотелось спуститься туда. Мы смотрели на нее, как бы прицениваясь. Так смотрят на молодую кобылицу, когда собираются ее купить.
— Сколько здесь дунамов?[12] — спросил Габи.
— Добрых несколько тысяч, и земля отличная, — послышался ответ.
И тут со всех сторон посыпались необыкновенно щедрые предположения насчет количества здешней земли и ее качества. Разгорелись споры, в которых каждый выдавал себя за крупного знатока. Вспомнили о тяжелых и не пропускающих влагу почвах, попутно коснулись проблем дренажа и орошения. Кто-то даже предположил, что здесь поблизости есть болото и на нем утки. А на них ведь можно охотиться! Ощиплешь утку — и на вертел. А если еще кофе заварить да девочек привести! Распевай себе песни и радуйся жизни…
А внизу под нами расстилалась земля, поделенная на участки, какой больше, какой меньше. Их отделяли друг от друга низкие загородки. Там и сям выделялись лужайки с темно-зеленой травой, росли деревья с округлыми кронами, ярко желтели какие-то цветы. Некоторые участки были уже вспаханы. От всей долины веяло необыкновенным покоем — ни души вокруг. Налитая живительными соками земля грелась на солнце после дождя, переливаясь многообразием красок: синей, желтой, коричневой, зеленой, даже полутонами. Казалось, тучная почва безмолвно тянется навстречу золотому свету.
— Черт бы побрал их всех! — воскликнул вдруг Габи. — Какими прекрасными землями они владеют!
— Владели! — поправил радист. — Все это теперь наше!
— За такое место наши люди дрались бы, не щадя живота своего, — сказал Габи. — А эти убегут. Даже не попытаются постоять за себя.
— Оставь в покое этих арабушей, это же не люди, — ответил радист.
— Вот что я скажу тебе, — заявил Габи. — Видишь, как у них здесь хорошо сейчас? Так вот, у нас, когда придем сюда, станет в тысячу раз лучше. Уж будь спокоен!
— Еще бы! В прежние времена наши старики костьми полегли бы ради такой земли. А теперь мы ее возьмем просто так! — сказал радист и пошел к своему аппарату.
Солнце поднималось все выше над долиной. Не знаю почему, но я вдруг остро ощутил чувство одиночества. Наверное, лучше всего было бы поскорее покинуть это место и отправиться домой. Всякие там боевые действия, операции, задания — как это все осточертело! И все эти нищие арабы, пробирающиеся сюда через границу, чтобы отогреться душой в своих деревнях, и они тоже надоели! Надоели — дальше некуда! Какое нам дело до них? Что нам, молодым и жадным до жизни, до их деревень и хижин — душных и кишащих блохами? Если надо еще повоевать, давайте пойдем и повоюем и закончим войну. А если война закончена, дайте нам разойтись по домам. Нечего больше мотаться туда-сюда. Все это уже действует на нервы. Раньше мы атаковали и захватывали деревни. А теперь они опустели и молчаливо вопиют о своей судьбе, одновременно жалкой и злой.
Ох, эти безлюдные молчаливые деревни!.. Знаю, какие они молчаливые! Приходит время, и они начинают кричать. Идешь по такой деревне и непонятно каким образом ощущаешь, что кто-то следит за тобой молча и неотступно, словно у этих стен, дворов, переулков есть глаза. А кругом гнетущая, опустошающая тишина — на сердце тяжко становится. И вот, совершенно неожиданно, в полдень или с наступлением сумерек, эта деревня, еще совсем недавно представлявшая собой скопище покинутых и сиротливо угрюмых домов и хижин, один вид которых наводит жуткое уныние, эта деревня, большая и мрачная, как бы оживает. И тебе невесть откуда слышится песня о делах человеческих и плодах, ими приносимых, и о внезапном сокрушительном бедствии, постигшем людей, живших и трудившихся здесь, бедствии, оставившем вокруг страшные следы, подобные проклятию, застывшему на устах. И это вызывает жуткий страх. Бог мой, какой же страх начинает наводить на тебя эта деревня! Кажется, будто какое-то сияние вспыхивает то здесь, то там — это, наверное, явился бог мести, взывающий к расплате!..
Да, эти безлюдные деревни… Нет ли в этом и твоей вины? Ведь еще вчера нечто подобное казалось совершенно невероятным. Сегодня же вчерашние ценности умерли, оставив после себя длинные тени, которые беззвучно вопрошают или, пожалуй, выражают сомнение: здесь что-то не то, явно не то. Это сомнение оставляет неприятное чувство, как после раздражающей и бередящей душу встречи с нищим или отвратительным уродом, о которой хочется поскорее забыть.
Но обратим свой гневный взор вновь к деревне, — как ее там называют? — что лежит перед нами…
Пришел наконец приказ приступить к операции. Наше отделение должно было открыть огонь по ближайшим домам, второе отделение, совершающее обход с тыла, ведет огонь в своем секторе, третье овладевает центром деревни. Сразу же затрещал пулемет, дав несколько очередей неизвестно зачем, просто так, как бы для развлечения — кому это повредит? Сначала пули прошлись по дому с оштукатуренными стенами (штукатурка с голубоватым оттенком, как обычно у арабов) и зелеными ставнями на окнах, прошили высокий глиняный дом; затем устремились вдоль какого-то грязного переулка, огонь метался по глиняным оградам и между деревьев, верхушки которых обильно поливало своими лучами солнце.
На сей раз все было совсем не так, как раньше в подобных ситуациях: тогда пулемет, открыв огонь, сразу же развевал все прежние страхи, но порождал новый и более основательный — вот оно, начинается по-настоящему, — и тобой овладевало какое-то бесшабашное опьянение.
После небольшой паузы мы вновь открыли стрельбу. Ни звука в ответ. Пули со свистом прорезали воздух, оставляя за собой едва заметный след. Затем сразу же наступило тяжкое безмолвие.
Командир отделения Моше поднял к глазам бинокль и стал обозревать местность перед нами.
— Неплохо сработано, мы застали их врасплох. Ну-ка стрельни немного правее, вон по тем домам. Эй, арабы, доброе утро, евреи пришли к вам в деревню, — сказал он с видимым удовлетворением.
Мы лежали на животах, с интересом следя за разыгравшимся спектаклем, оживленно обсуждая действия пулеметчика Габи и восхищаясь мужеством командира. Одновременно наблюдали за местностью — может быть, и на нашу долю выпадет, чем поживиться. Уже была слышна стрельба, которая велась отделением, действовавшим с тыла. Таким образом деревня оказалась под так называемым перекрестным огнем. Ну и дела!
— Надо немного пощекотать их там, у пупка, ха-ха! — сказал кто-то…
И тут, совершенно неожиданно, мне вспомнилось, как нечто подобное происходило у нас дома еще совсем недавно, да и в более далекие времена, и даже очень давно, в дни детства, когда я еще был ребенком. Вдруг начиналась пальба со стороны границы или где-то за садами, а может быть, с холмов на горизонте. Иногда это происходило ночью, а иногда на рассвете. Сразу же все огни в селении погасали. Возникало тревожное ощущение приближения чего-то страшного и очень опасного. В окно были видны чьи-то тени, бегущие вниз по улице с винтовками за плечами. Все напряженно прислушивались. Раздавались взволнованные голоса, кто-то призывал сохранять спокойствие… И тут же в моем воображении явственно возникли картины того, что сейчас может твориться в этой деревне. Например, в доме с зелеными ставнями, покрытом голубоватой штукатуркой, кто-то вскакивает в тревоге с места, оставив дело, которым занимался; а в глиняной хибаре люди бросают начатую трапезу; один из живущих в тех домишках справа восклицает: «Стреляют!» — и все вокруг умолкают, охваченные ужасом; а там перепуганная до смерти мать, прижав руку к груди — больно защемило, — выбегает во двор, чтобы собрать и увести играющих детей. Мне представляется, как во всей деревне воцаряется мертвая тишина и каждый молится про себя: «Господи, пронеси! Хоть бы нас не тронули!» И нет человека, у которого в такой момент не билось бы отчаянно сердце в страхе перед приближающейся опасностью. Но ведь надо что-то срочно предпринять! А кругом отчаянно свистят пули, неотвратимо возвещающие: операция началась!
— Хорошо бы сейчас трахнуть по ним из миномета, — сказал Шмуэлик, охваченный воинственным пылом; казалось, он уже слышит вой летящей мины, вот-вот она взорвется с грохотом, взметнув столб пыли и дыма.
Но командир не удостоил его ответом — лишь слегка сдвинул брови и покачал головой, отклонив тем самым предложение Шмуэлика. Тот, однако, не успокоился, выпросил бинокль и, приставив его к глазам, стал крутить регулятор.
— Ничего не видать, — сказал он, — кончится тем, что мы войдем в пустую деревню!
— Дай-ка сюда бинокль! — ответил ему Моше, ничего более не добавив.
Обхватив руками колени, Шмуэлик посмотрел вокруг, ища, видимо, более обходительного собеседника.
— Эй, Габи! — воскликнул он вдруг.
— Чего тебе? — спросил Габи.
— Да ничего, жалко, что Ривочки нет рядом.
— Понадобилась тебе?
— Еще как!
И он провел рукой в воздухе, будто лаская чью-то нежную шею; потом бережно вытащил грязными пальцами сигарету из пачки, зажег ее и с задумчивым выражением глубоко затянулся, выдохнув клуб дыма.
— Добро пожаловать! — вдруг произнес по-арабски Шмуэлик, когда дым от сигареты рассеялся. — Смотрите туда! Они бегут! — кричал он, показывая рукой в сторону холма, у подножия которого раскинулись густые сады.
Сильно пересеченная местность затрудняла видимость. Наконец мы заметили несколько бегущих фигур, быстро исчезнувших в кустах.
— Уже убегают. Так быстро, не отстреливаясь?
— Можешь быть уверен — те, кто бегут первыми, самые большие мерзавцы.
— Сейчас я пальну по ним, — сказал Габи, хотя первоначально имелось в виду дать возможность как можно большему числу жителей самим уйти из деревни, чтобы, когда мы войдем туда, иметь поменьше хлопот с их выселением.
— Бегут… Даже без единого выстрела. Вот гадины!
— Стреляй! — крикнул Шмуэлик, все больше входя в раж.
Габи направил пулемет и дал несколько очередей. Моше, наблюдавший в бинокль, корректировал огонь. Мы все по-прежнему находились на открытой поляне, по одну сторону от которой возвышался небольшой холм, а по другую — густые кустарники.
Вдали появилась еще одна группа беглецов. Словно тени, они, торопливо озираясь, пробирались по тропе, но напрасно: попытки остаться незамеченными были бесполезны.
— Стреляй же по ним, и возьми немного правее, — снова потребовал Шмуэлик.
— Эх, не попал, — досадовал Моше, посмотрев в бинокль, — надо еще правее, чуть выше… Вот! Теперь стреляй.
Страсти разгорались. Охотничий инстинкт, дремлющий в каждом человеке, все больше давал себя знать.
— Вон там тоже убегают! — закричал кто-то, показывая на большое поле, по которому, суетясь, как муравьи, бежали люди, перепрыгивая с кочки на кочку. Я поправил бинокль и увидел их. Они бежали в одиночку и группами по четыре, пять, шесть человек — возможно, это были целые семьи. Женщины выделялись белыми платками на головах, резко контрастирующими с их черной одеждой; они часто останавливались, переходили на шаг — видимо, быстро уставали, перехватывало дыхание, затем из последних сил снова устремлялись вперед, пытаясь вырваться из рук жестокой судьбы.
Вдруг какая-то группа беглецов, человек шесть, появилась на гребне холма, четко выделяясь на фоне неба.
— Смотри, вон там! — завопил я во всю глотку, показывая на них Габи. — Правее того одинокого дерева! Как здорово видно, всех можно уложить!
И тут же почувствовал, как странная дрожь охватила все тело. Не успел еще опустить руку, протянутую в сторону обнаруженных мною беглецов, еще не прошло чувство внезапного безумного опьянения, а уже кто-то внутри застонал, как раненая птица: «Хоть бы пулеметчик промахнулся, ох! Хоть бы ни в кого не попал!»
Между тем Габи дал несколько очередей в том направлении.
— Ну тебя к черту! Стрелять совсем не умеешь, — выругал его Моше.
А я украдкой посмотрел вокруг, словно опасаясь, не услышал ли кто тот внутренний голос — еще обвинят меня в сочувствии противнику. И снова устремил взгляд на тропу, следя за людьми, в панике перебегавшими ее: может быть, им все же удастся скрыться за холмом.
— Попал! — вдруг закричал Габи.
— Где? — прервал его дальнозоркий Шмуэлик и, обратившись к Моше, попросил: — Дай пулемет мне, хоть на минуту, пусть он отдаст мне пулемет!
— Да я их сейчас перестреляю всех из винтовки, — проговорил солдат по имени Арие. Стал на колени, прицелился хорошенько и оглушил всех неожиданным выстрелом. Потом выстрелил еще раз.
Охота на людей была в полном разгаре. Наконец Моше поднялся и сказал:
— Кончайте этот гвалт, эх вы, герои. Так же умеете стрелять, как моя бабушка. Хватит!
Тогда Арие предложил:
— В самом деле! Пусть он даст мне пулемет на минуту, и вы увидите!
В том же духе высказался и Шмуэлик. Габи же страшно обиделся. Все кричали, стараясь переспорить друг друга. Призывали в свидетели весь мир, ссылались на положение солнца на небе и неточную работу приборов, на отвлекающий цвет зелени на холмах и посевов на полях, на то, что цели движущиеся и расстояние до них от тысячи двухсот до девятисот метров, отчаянно жестикулировали и иронизировали друг над другом — и все это с видом бывалых вояк и необычной горячностью.
В конце концов Арие лег возле пулемета, а все отошли в сторону, продолжая спорить и настаивать на своем. Моше высмотрел в бинокль группу из четырех человек, которые как раз достигли подножия соседнего холма и хорошо выделялись на его фоне темной одеждой.
— Ну, вот эти, — сказал Моше. — Дай по ним пять очередей, может быть, убьешь хотя бы одного. — И он снова посмотрел в бинокль. А мы стояли тут же, хлопая глазами в ожидании выстрела.
Те четверо, видимо, совсем обессилели. Они уже не бежали, а тяжело ступали, спускаясь друг за другом к руслу вади[13], то прижимаясь к земле, то выпрямляясь. И вот, в один из моментов, когда первый из бегущих приподнялся, раздалась пулеметная очередь. Видно было, как все четверо упали на землю. Затем трое поднялись и побежали во всю прыть к ближайшему кустарнику, чтобы спрятаться.
— Один — ноль! — закричал Шмуэлик, отвесив с насмешкой церемонный поклон в сторону Габи.
Тогда раздалась вторая очередь, и сразу же за ней — третья. Четверо вдали упали, а у меня внутри что-то оборвалось. Время на какой-то срок остановилось, все потеряло значение. Стараясь получше разглядеть, что там произошло, солдаты вытягивали шеи; Моше хранил молчание. Вдруг двое из упавших поднялись, побежали и, прежде чем мы что-нибудь поняли, скрылись в кустах. После этого поднялся еще один и побежал. Когда же поднялся четвертый, раздалась четвертая очередь. Араб на минуту пригнулся к земле, чуть подождал и снова выпрямился. Последовала пятая пулеметная очередь. Он не бежал больше, а шел. Потом вдруг упал и покатился по земле, быстро куда-то исчезнув. Стрелять больше не было смысла, а соревнование так и не завершилось в чью-либо пользу. Вся эта затея надоела, и продолжать ее ни у кого не было охоты. Я почувствовал, что дольше не могу молчать, и сказал:
— Оставьте их в покое. Так или иначе, вы ничего не сможете им сделать. Просто жалко…
Все очень внимательно выслушали меня не прерывая.
— Да ну их всех к черту! — кратко подытожил Арие и поднялся, стряхивая с себя землю и прицепившиеся колючки.
Всеобщее замешательство нарушил радист. Он сообщил, что к нам выслана автомашина. На ней мы должны будем подъехать к ближайшим хижинам в садах и на поле, проверить, не остался ли кто-нибудь в них, а затем въехать в деревню.
Мы медленно шли по глинистой колее, оставляемой «джипом», который, поминутно застревая в грязи, прямо-таки с акробатическим мастерством то подпрыгивал на кочках, то проваливался в ямы. По этой непролазной грязи на протяжении поколений ступали, не нарушая глубокой тишины, царившей вокруг, одни только босые ноги людей да ослиные копыта. Пальбы больше не слышалось, лишь где-то вдалеке, как бы случайно, раздавались редкие выстрелы.
Попавший сюда одинокий путник, напряги он слух, наверняка услышал бы, как причмокивает земля, всасывая потихоньку влагу, накопившуюся за печальную осеннюю пору; напившись же, умиротворенно погружается в дрему.
В конце концов дорога стала не такой ухабистой и пошла прямее, перестав бесконечно петлять и извиваться и превратившись в обычный проселочный тракт, ведущий к долине. По обочинам показались кактусы и акации, между которыми виднелся валежник. «Джип» затормозил. Установленный на нем пулемет должен был — так было приказано — обеспечить нам безопасность, пока мы займемся осмотром ближайших хижин и дворов.
Конечно, легче всего было бы ни на что не обращать внимания, просто игнорировать то, что происходит. Тем не менее предстоящее начало операции тревожило меня. Я всегда с нетерпением ожидаю того, что воспринимается мною иначе, чем другими. Вообще-то я люблю быть со всеми заодно, терпеть не могу выделяться. В конце концов это рождает чувство отчаяния, а всякий, даже самый незначительный, разлад больно ранит. Поэтому я взял себя в руки и твердо решил молчать…
С первого взгляда могло показаться, что люди ушли из этих хижин не вчера или позавчера, а уже давно. Ведь страх и всякие дурные слухи распространяются загодя и с необычайной быстротой. Человек, как извивающийся червь, пытается избежать своей судьбы.
Удар ногой, и ворота в глиняной ограде с треском распахнулись, пропустив нас внутрь квадратного двора, где друг против друга стояли две хижины… Еще удар, и распахнулась дверь в хижину. Вот складское помещение: с полок, покрытых мучной пылью, свисает густая, мохнатая паутина. А вот жилая комната. Хозяева старались хоть как-то приукрасить ее. Стены побелены известкой, карнизы выкрашены голубой и красной краской, на стенах разные поделки — следы тщетных стараний. Чувствовалось, что тут и женщина руку приложила. Об этом свидетельствовало множество мелочей.
Все здесь — и порядок и непорядок — было привычно и понятно для хозяев. Немногочисленная щербатая посуда… Ее долго собирали и пользовались по особым случаям — радостным или печальным, очень личным и непонятным для чужаков. Тряпье, назначение которого ясно тем, кто им пользуется. Образ жизни, потерявший смысл и нарушенный нежданной бедой, он был любовно создан трудом в надежде на лучшее будущее… Эти люди знали и плохие и хорошие времена. И вот все развеялось в прах.
Впрочем, что там было осматривать в этой хижине? Много ли на это нужно времени? Одного взгляда достаточно, чтобы осмотреть двор, дом, колодец, понять прошлое и настоящее хозяев. Однако кое-что могло бы еще вызвать интерес. Например, оставленные вилы, или брошенная исправная мотыга, или вполне пригодный гаечный ключ. Ну как его не поднять и не подержать в руке, прикидывая, сколько он весит, — вес предмета, нужного в хозяйстве. Хорошо, когда такие вещи лежат на своем месте. А почему не забрать — так, между прочим, мотор для колодезного насоса, и пятидюймовые трубы, да и черепицу с крыши, и доски: они ведь всегда понадобятся в хозяйстве? Почему не отослать все это домой? Что-то очень соблазнительное есть в таком способе легкого, одним махом, обогащения: подобрать с земли бесхозное имущество и сделать его своим. Начинаешь сразу строить всякие планы, с ясностью представляя, как и где станешь использовать новые вещи у себя дома.
Все это так. Но мы уже побывали не в одной деревне, где многое подбирали, а многое выбрасывали, сжигали, уничтожали, и теперь наши души ожесточились. Поэтому мы берем мотыгу или хорошие вилы и пренебрежительно бросаем их на землю, причем так, чтобы они по возможности сломались, а мы окончательно и бесповоротно избежали бы позорного соблазна забрать их себе.
Наконец мы покинули эти злосчастные хибары и подошли к каким-то домам. Судя по многим признакам, эти дома были покинуты не более часа тому назад. Кровати остались застеленными — крестьяне не успели взять с собой даже одеяла, в очагах еще теплился огонь, куры как ни в чем не бывало по-прежнему копались в мусорных кучах, то и дело затевая драки и с отчаянным кудахтаньем гоняясь друг за другом. Собаки недоверчиво принюхивались к нам, начинали лаять, потом умолкали. Хозяйственные инструменты валялись прямо на земле — видимо, были брошены посреди работы, а царившая вокруг тишина выражала, казалось, скорее удивление и недоумение, чем страх и ужас: будто еще не все пропало, вроде все еще образуется.
Посреди одного двора невозмутимо стоял осел, на спине его громоздилась груда тюфяков, простыней, одеял, свисавших по бокам до самой земли. Погрузка, наверное, шла в страшной панике: «Скорее! Они уже тут, рядом!» — и была прервана криком: «Бросайте все к дьяволу! Спасайтесь!»
На огороде рядом с соседним двором рос великолепный, тщательно окученный картофель. Взрыхленная земля и яркая зелень грядок, казалось, звали людей быстрее возвратиться домой и заняться только одним делом — растить этот прекрасный картофель. Две овцы, привязанные в углу двора, шарахались из стороны в сторону, обезумев от страха (позднее я видел их еще раз, жалобно блеявших в кузове нашего грузовика). А у дверного порога валялся перевернутый водяной насос, из которого все еще выливалась вода, образовавшая две лужи — одну во дворе, а другую в доме. Сразу за этим двором шло вспаханное поле, а затем уже начиналась собственно деревня.
Едва мы вышли на тропу, ведущую к деревне, как увидели верблюда и осла, нагруженных домашним скарбом. Верблюд был привязан длинной веревкой к седлу осла, с превеликим удовольствием поедавшего пышную траву под акациями. Временами осел уходил куда-то в сторону, совершенно не обращая внимания на своего сотоварища по веревке, который испуганно вытягивал шею с маленькой головой и тащил осла назад, сердито фыркая и издавая резкий запах вонючего пота. При виде нашего «джипа» он вознамерился дать деру, но не тут-то было — помешала веревка, привязанная к седлу осла. Верблюд тщетно дергал ее, отчаянно пытаясь вырваться, осел же, полностью проигнорировав верблюжью панику, даже не обернулся и продолжал с аппетитом уплетать траву. Один из наших солдат — его звали Шаул — выпрыгнул из машины, подбежал к верблюду и начал что-то говорить, успокаивающе поглаживая прикладом винтовки по изогнутой назад длинной шее. Верблюд, услышав, видимо, нечто знакомое, принялся ворчать, как бы жалуясь Шаулу, и уже готов был согнуть колени передних ног, как вдруг из густых зарослей появился человек и, просяще вытянув вперед руки, пошел нам навстречу. Это был старик араб с короткой седой бородой.
— Йя хаваджа — о, господин! — воскликнул он, продолжая идти с вытянутыми руками.
Шаул вскинул винтовку, направив ее на старика, и закричал нам:
— Смотрите, кто пожаловал!
— Йя хаваджа, — горестно повторял старик. Вид у него был несчастный. — Аллах воздаст тебе…
— Пошел отсюда! — крикнул Шаул и, щелкнув затвором, загнал патрон в патронник.
— Йя хаваджа, — причитал старик, попеременно протягивая то одну, то другую руку, показывая на верблюда и тяжело дыша — больше от страха, чем от усталости. — Верблюд, йя хаваджа… Заберем верблюда и уйдем!
Говоря так, он подошел к животному и ухватился высохшей рукой, обтянутой сморщенной коричневой кожей, за подпругу.
— Что он там болтает? — спросил Шаул у Моше, сидевшего на заднем сиденье «джипа». В этот момент шофер дал газу, машина дернулась и одним рывком оказалась возле верблюда. Тот, страшно перепугавшись, потянул за веревку с такой силой, что она вдруг оторвалась от седла осла (слегка опешившего, когда с его спины попадали вещи, но быстро пришедшего в себя и вернувшегося к своей трапезе), и сильно толкнул старика. Старик ругнулся и снова ухватился за подпругу, тесно прижавшись к верблюду и со страхом глядя на вплотную подъехавший «джип».
«Кто ты, откуда и что тебе надо?» — вот сколько значений содержал короткий вопрос, который задал Моше по-арабски, грозно тыча пальцем в грудь старика:
— Что такое?
— Верблюд, йя хаваджа… Вещи… Возьмем и уйдем отсюда, да благословит тебя Аллах. Возьмем верблюда и пойдем…
— Послушай, старик!
— Да, да, господин, Аллах воздаст тебе, господин, — тараторил он, полагая, видимо, что дело оборачивается в его пользу, и воспрянув духом. Сейчас он был готов согласиться на все.
Между тем Моше продолжал:
— Выбирай: или ты, или верблюд.
— Хаваджа! — ошеломленно простонал старик.
— Или ты, или верблюд! — повторил Моше, сердито сдвинув брови. — И радуйся, что тебя еще не пристрелили!
— Хаваджа! — чувствовалось, старик вот-вот заплачет. — Клянусь Аллахом, — вдруг воскликнул он, ударив себя кулаком в грудь, поросшую седыми волосами. Ему явно не хватало каких-то особо веских и убедительных слов. — Мы уходим, уходим. У нас ничего нет, все осталось здесь. — И он показал рукой не то на землю, не то на один из домов. — Только немного одежды и одеяла. — Он торопился сказать как можно больше наименьшим количеством слов, стоя с молитвенно сложенными на груди руками.
— Пошел отсюда! Ялла! — заключил Моше.
— Хорошо, — сказал старик, — хорошо, пойдем.
Он слегка поклонился с выражением покорности и страха на лице. Отступив на несколько шагов, снова пробормотал:
— Пойдем… йя хаваджа…
Остановился и попытался повторить то же самое еще раз. Но тут Арие выстрелил у него над головой. Старик чуть не задохнулся от ужаса, у него затряслись колени, он стал хватать руками воздух. Придя немного в себя, он поплелся по тропе. Все почувствовали себя неловко. Тогда Арие сказал:
— Моше, разреши прикончить его здесь, так будет лучше всего. Ну зачем тебе эта дохлятина? Чтобы люди узнали когда-нибудь, какие мы дураки?
— Сиди спокойно и не рыпайся! — обрезал Моше.
Услышав разговор, старик остановился. Ему, видимо, почудилось, что у нас возникли какие-то сомнения, которыми следует воспользоваться. Он повернулся к нам и, задрав голову с седой бородой и протянув вперед руки, одетый в лопнувший по шву полосатый халат и куцую шапчонку, снова пробормотал:
— Йя хаваджа…
— Уходи! — завопил Моше не своим голосом.
И старик пошел, затем повернул по тропе и исчез из виду. На минуту мы испытали облегчение.
— Видели когда-нибудь такое? — спросил Габи и громко высморкался.
— Я бы не дал ему так уйти… Каков наглец, просить пришел, — воскликнул Арие. — Представьте себе еврея на его месте, а арабов на нашем! Куда там… Сразу бы прирезали. — Он хотел еще что-то добавить, но лишь тихо выругался сквозь зубы.
— А что мы будем делать с этим верблюдом и ослом? — спросил я.
— Да пусть себе подохнут оба, — ответил Моше.
И мы двинулись дальше. Стали обходить деревню с юга. Поднялись на холм, и вдруг справа от нас открылась долина, вся заливаемая, как морской берег волнами, золотисто-голубым светом ясного зимнего дня и продуваемая насквозь свежим ветром. Каких только красок здесь не было! И зеленая, и коричневатая, и желтая. Все эти цвета, щедро разлитые вокруг, вперемежку с полосками полей и дорожными тропами образовывали пестрый ковер, сотканный трудом многих крестьянских поколений.
— Я говорю вам, это непорядок, — недовольно пробурчал Арие.
— Что именно? — спросил Моше.
— Что мы дали этому старику уйти.
— Хватит о нем, — раздались голоса.
— Хватит, хватит, — проворчал Арие, — у вас все так просто. А я говорю вам, что это непорядок, и вы еще вспомните мои слова!
У развесистого сикомора мы наконец остановились. Это было огромное дерево с толстым стволом, в разрезе похожим, наверное, на многоугольную звезду. Земля у его подножия была покрыта толстым слоем сопревших листьев. Отсюда была четко видна почти вся деревня, состоявшая, если не считать нескольких каменных домов, главным образом из глинобитных хижин. Вокруг стояла первозданная тишина, поглощавшая, казалось, любые звуки: и наши голоса, и одиночные выстрелы, и крик осла, раздававшийся где-то, и попискивание нашей рации. Все это как бы немедленно и без остатка тонуло в огромной пропасти. Стало жарко, и мы начали снимать с себя верхнюю одежду и устраиваться поудобнее. Моше смотрел в бинокль на долину, лежавшую у наших ног. Конечно же, не только для того, чтобы насладиться красивым видом. Достали сигареты, поели апельсинов, стали болтать о том о сем. А я с каждой минутой острее ощущал, насколько мне все здесь чуждо.
— Бегут, бегут! — произнес Моше. — Запрягают повозки, нагружают ослов и бегут.
— Мерзавцы! — сказал Шмуэлик. — У них в жилах не кровь течет, а вода. Они и драться-то не могут.
— Куда им! — подхватил Егуда, похожий на юного петуха, желающего казаться самым опытным в курятнике, — очень самоуверенный малый, он не выговаривал букву «р»:
— Ты пойми, парень, — сказал Егуда, обращаясь неизвестно к кому, — у них нет ни капли выдержки! — Он причмокнул и задвигал челюстью.
И вдруг раздался оглушительный взрыв, ошеломивший нас, как гром среди ясного неба. В нижней части деревни всплыл столб белого дыма. Сразу же наступила прямо-таки звенящая тишина. Все вопросительно уставились на Моше. Тот не долго думая заявил:
— Начали действовать террористы, но мы все равно выполним свою задачу до конца.
— До конца? А что, разве мы сегодня мало сделали? — спросил Габи, сморщив нос, и дал очередь из пулемета.
Сразу же один за другим раздались еще два сильных взрыва, и в воздух поднялись два новых дымовых столба, становясь на глазах все выше и шире. И вновь на некоторое время воцарилась гнетущая тишина. Но там, внизу, грохот взрывов подействовал, видимо, как поток воды на муравейник. Невооруженным глазом, без бинокля, можно было видеть, как беглецы засуетились, забегали, заспешили. Послышались их взволнованные голоса. Со стороны деревни раздалось несколько выстрелов.
Моше подумал и решил, что хотя мы неплохо устроились в тени сикомора, лучше отсюда убраться куда-нибудь в другое место. И мы пошли по узкой тропе, обсаженной какими-то странными деревьями — почти все они были с обломанными ветвями и редкими листьями. Тропа вывела нас на широкую проселочную дорогу. Здесь мы обнаружили покинутую траншею, отрытую поперек дороги. Это открытие вызвало смех и множество иронических замечаний насчет военных способностей, неумелости и глупости тех, кто вырыл эту траншею. Вдруг мы заметили, что немного дальше, по ту сторону дороги — по ней, видимо, прошла часть беженцев, — на поросшем травой берегу темнеют две фигуры, напоминающие больших нахохлившихся филинов. Сразу побежали туда. Но, приблизившись, невольно отпрянули назад. Нашим глазам представилась жуткая картина: прямо на земле, похожие на бесформенные кули, сидели две глубокие старухи в синих платьях и черных покрывалах, с лицами, изборожденными резкими морщинами, — настоящие страшилища, от которых уже исходил могильный запах. Фу, мерзость какая! А глаза — с голубоватыми, отливающими перламутром белками, тускло мерцали, уставившись прямо перед собой. До сих пор их, наверное, тащили на себе родственники — вместе с подушками, корзинами и другим скарбом. Здесь же эти родственники, охваченные паникой, бросили старух прямо на солнце, а сами убежали, как кроты в полдень. Прежде этих мумий скрывали от посторонних глаз в глубине дома, как что-то постыдное, а теперь — вот они, перед нами, во всем своем страшном обличье. Что же делать с ними? Единственное, что остается, это сплюнуть с отвращением и идти дальше своим путем. Скорее отсюда, от этого ужаса!
— Ну и ну, скажу я вам… — брезгливо поморщился Шмуэлик.
— Они помрут, — отозвался солдат по имени Шломо.
— Ну и черт с ними, — заявил Арие.
— Страшно! — воскликнул Шломо.
— Я бы пристрелил их для их же пользы. Они уже не жильцы на белом свете, — сказал Арие.
— Они помрут, вот увидите, они не выживут, — снова повторил Шломо.
И мы пошли вперед по дороге не оглядываясь, пока не свернули налево.
Наконец отделение вступило в деревню. Мы пробирались вниз по одному из деревенских переулков, готовые к любым неожиданностям. Пройдет ли здесь «джип» — вот что сомнительно. Все вокруг было спокойно. Казалось, что в домишках за глиняными заборами течет обычная жизнь, такая же, как вчера, может быть, только немного более тревожная; что люди продолжают, как и многие поколения до них, ткать вечное полотно жизни — ниточка к ниточке, ряд за рядом. Они подобны муравьям, подбирающим каждую крупинку, одну за другой — так просто, без определенной цели, чем больше, тем лучше…
Но вдруг что-то нарушило безмятежный покой. Там и сям вверх поплыли облачка дыма — здесь все так отсырело и с трудом загорается, — затем раздался новый мощный взрыв, а вслед за ним послышался протяжный вой и причитания. Сначала казалось, что крики скоро утихнут и люди успокоятся, когда увидят, что никого не убивают. Но не тут-то было! Крики продолжались, набирали силу, становились все более громкими, даже вызывающими — прямо мороз подирал по коже. От них некуда было скрыться, нечем отвлечься. Конечно, можно было презрительно пожать плечами, перекинуться насмешливыми взглядами с товарищем и продолжать идти дальше — и все же факт оставался фактом. Эти крики походили не на кудахтанье перепуганных до смерти кур, а на рев раненой тигрицы, которую боль лишь раздражает, придавая новые силы. То был вопль приговоренного к смерти, бросающего с ненавистью вызов своим палачам. Он словно возвещал: «Я не сдвинусь с места, ничего не отдам, умру, но не дам себя тронуть!» Казалось, его исторгают даже камни…
Грозный крик становился все громче и громче, лишь изредка прерываясь на короткое мгновение, как бы для того, чтобы перевести дыхание. И тогда можно было даже услышать, как где-то невнятно переговариваются люди.
— Что они там так раскричались, почему? — не смог удержаться от вопроса наш радист.
— Будто злого духа увидели, — сказал Шломо, сморщившись, точно у него под ухом скребли по жести.
В деревне творилось что-то невообразимое. Отчаянно мычала корова, назойливо и отупело, пытаясь, видимо, хоть таким образом обрести точку опоры в этом обезумевшем мире.
И тут мы почувствовали себя так, будто вот-вот подвергнемся внезапной атаке. Стены чужих домов буквально надвигались на нас, окружали со всех сторон, затевая что-то недоброе и коварное. Казалось, что мы отрезаны от всего мира, что никто не придет нам на помощь и неизвестно, откуда последует удар.
Между тем мы оказались на каком-то перекрестке и решили проверить, что творится в ближайших домах. Но они были пусты, как после неожиданной катастрофы. Тревожная тоска разъедала душу. Ужасный вой периодически прекращался, переходя в подобие жалобного причитания или хриплого плача. Он потерял прежнюю силу и настойчивость. Наверное, людям стало окончательно ясно: все потеряно, ничто уже не поможет и ничто не изменится.
Вдруг калитка в одной из глиняных стен зловеще пустого дома отворилась и из нее выскочил парень. Он, видимо, думал, что мы уже ушли, а потому страшно испугался, увидев нас, и пустился бежать что было сил.
— Стой, собака! — крикнул Габи, дав очередь из пулемета у него над головой. Парень перепрыгнул через камень и упал, приникнув к земле. — Встать! — приказал Габи. — Встать, говорят тебе.
Парень послушно встал. Он весь дрожал от страха. Габи направил на него пулемет и сказал, обращаясь к нам:
— Посмотрите только на это дерьмо!
И тут же кто-то сделал одиночный выстрел из автомата. Пуля пролетела на волосок от головы парня. Тот отскочил назад, заслонившись руками, и застыл на месте, втянув голову в плечи.
— Подойди сюда, — приказал Габи по-арабски. Парень попытался сдвинуться с места, но ноги явно не слушались его. В конце концов ему удалось оторвать их от земли, но тело было словно парализованное, а лицо без единой кровинки, даже не бледное, а какое-то желтое. Глотнув слюну, он подошел, попытался что-то сказать, но не смог произнести ни звука, хотел улыбнуться, но, кроме нелепой гримасы, ничего не получилось. — Что ты здесь делаешь? — начал допрос Габи.
Парень по-прежнему тщетно пытался улыбнуться и что-то проговорить в ответ.
— Ну и ничтожество, — сказал Габи, показывая на него пальцем.
Молодой араб с щеточкой черных усов непрерывно облизывал губы. Можно было подумать, что для него нет сейчас ничего важнее. Он стоял с потерянным видом, прижав руки к груди, и, видимо, никак не мог понять, что случилось, почему вдруг почва ушла из-под ног, почему фортуна так изменила ему.
— Что он здесь крутится? Из-за таких вот подозрительных типов и происходят всякие неприятности.
— Просто не успел убежать, — сказал Шломо, оглядываясь по сторонам.
— А почему? Нет, нет, здесь что-то не то. Знаю я таких субчиков. Они голову морочить мастера. Артист!
— Ему, наверно, наговорили о нас разных небылиц, вот он и умирает от страха! Допроси его, Габи, допроси как следует!
Тут вмешался Моше. Он сказал, что и без Габи найдется кому допросить парня, а нам надо отправляться дальше, если мы хотим закончить когда-нибудь это дело. Затем он показал арабу на «джип», а чтобы тот не истолковал этот жест ошибочно, к нему подбежали двое солдат и одним махом закинули парня в машину, больно стукнув о борт. Некоторое время он лежал на спине, судорожно болтая ногами в воздухе. Наконец ему удалось усесться. И тут выяснилось, что энергичная встряска вывела его из оцепенения; у него в конце концов развязался язык, и он обратился к Габи, которого, по-видимому, считал за старшего.
— Я расскажу, о мой господин! Я все расскажу…
Но в этот момент, как на беду, тело его свела судорога, и он стал блевать прямо перед собой.
Все отскочили в сторону.
— Скотина! — закричал Габи. — У этого типа не все дома!
— Он изгадит все кругом, — добавил Шмуэлик.
Араб аж согнулся от нестерпимой боли. При этом с лица его не сходила бледная виноватая улыбка — он точно извинялся за свои мучения. Задыхаясь, парень стал вытираться краем рукава, пытаясь подавить начавшуюся икоту.
Мы бросили ему попавшийся под руку мешок, и он принялся старательно убирать за собой. За работой он, видимо, немного пришел в себя. Можно было даже подумать, что он совсем успокоился, если бы не дрожащие руки. Наконец парень кончил прибирать и повернулся к нам, ожидая хоть какого-то слова одобрения.
Но вдруг опять раздался взрыв, и лицо араба сразу изменилось.
— Может быть, он болен, — сказал кто-то.
— Какой там болен, — возразил Габи, — здоров как бык. Настоящий артист — вот и все.
— У них просто не кровь, а вода течет в жилах, у этих арабушей, — задумчиво произнес Арие. — Бросить такую большую деревню! Эхма! Был бы я на их месте, я бы встретил вас с винтовкой в руках!.. В целой деревне не нашлось и трех настоящих мужчин! Черт знает что такое!
Он говорил еще долго, и все в таком же роде.
Между тем мы двинулись дальше, по пути заглядывая в безлюдные дворы и громко переговариваясь друг с другом. Даже куры и кролики — все разбежались. Время от времени мы поливали бензином — в «джипе» стояла наготове канистра — сеновал, ворота или низкую соломенную крышу и поджигали, наблюдая, как огонь сначала разгорается, а потом медленно затухает. Кое-где сдвигали какие-то предметы — проверяли, не спрятано ли под ними что-нибудь более ценное, постоянно предостерегая друг друга не заходить внутрь домов, — очень много блох. Мы как бы проходили насквозь через чью-то жизнь, рассеченную в один миг на две части и остановившую свой бег.
В одном из дворов мы обнаружили двух женщин. Увидев нас, они немедленно принялись реветь и причитать. Затем попытались что-то объяснить, но понять их было невозможно, может быть, потому, что они непрерывно перебивали друга друга, жалуясь на что-то. К тому же их лица, искаженные некрасивой, как у плачущих детей, гримасой, способны были скорее вызвать усмешку, чем сочувствие. Мы совсем растерялись, не зная, что делать с ревущими женщинами, но тут вперед вышел Егуда. Одной рукой он показал на выход, другой помахал, как бы предлагая им уйти, приговаривая — «Ялла, ялла, ялла», что означало: «кончайте болтать и уходите». И они ушли, потихоньку всхлипывая и вытирая слезы уголком больших белых платков, повязанных вокруг головы.
В другом дворе какой-то старик, сидя на камне возле дома, как будто ожидал нашего прихода. Завидев нас, он встал и начал церемонно произносить длинные приветствия. Даже попытался поцеловать руку радисту (по-видимому, странный аппарат, висевший у того за спиной, внушил ему особое почтение), но тот сердито оттолкнул старика:
— Да отойди ты от меня!
Потом другой старик, подпоясанный желтым кушаком, в белой чалме, все время идя перед нами, долго говорил о том, что в деревне не осталось никого, кроме стариков, женщин и детей, — ни одного молодого мужчины; о том, как он призывал односельчан не покидать деревню. Ну что с ним поделаешь — пристал как репей и заговаривает с каждым, не важно — слушают его или нет. В конце концов кто-то прервал его словоизлияния, сказав коротко, чтобы он заткнулся и убрался восвояси.
Пока мы дошли до маленькой площади в нижней части деревни, перед нами уже шествовали семь ее жителей, среди них один ковылял на костылях. Они шли, не переговариваясь и не глядя друг на друга. В общем, совершенно непроизвольно мы превратились в молчаливую мрачную процессию — некое подобие уличной демонстрации в миниатюре. Все это уже начинало раздражать. Хотелось отвязаться от них, растянуться где-нибудь под деревом и подумать о чем-нибудь другом. Да и отдохнуть немного не помешало бы. Кривой переулок, ограды, обмазанные глиной, колючие кусты, густо облепившие их и все еще хранившие запах ушедшего лета (да, далекого лета), зловоние грязной деревни, молчаливой и покинутой, — все это казалось таким гнетущим и ненужным, что, придя на маленькую площадь, внизу, мы уже кипели от злости. А там нас ждали двое солдат из другого отделения. Они тоже привели сюда группу арабов, которых собрали, прочесывая деревню.
— А сколько у вас чувих? — спросил один из них, щеголяя жаргонным словечком и изображая из себя отчаянного волокиту.
— А вон там все они, — сказал Егуда, закуривая сигарету и небрежно кивая в сторону приведенных нами арабов. Задержанные сгрудились возле стены — женщины отдельно, мужчины отдельно. Похожие на только что выловленных рыб в корзине, они молчали, глядя на нас с отчаянием. И все же внезапно постигшая их катастрофа не смогла заглушить надежды, теплившейся у этих людей, невзирая на страх и обиду. Они, по-видимому, воображали, что именно сейчас все выяснится, надеялись на какое-то чудо, которое вот-вот произойдет.
Но наш Моше приказал двум солдатам отвести всю группу в место сбора, а там передать, что мы еще здесь проверим кое-что и потом присоединимся к остальным. «Джип» он тоже отправил вместе с конвоирами.
Оба солдата очень ретиво взялись за дело. Они кричали и воинственно размахивали винтовками. Они были готовы подавить любое сопротивление, любое недовольство. Но задержанные и не думали сопротивляться. После первого же окрика они пошли туда, куда им было приказано, а весь этот шум оказался затеян солдатами ради пустого бахвальства. Один из охранников пристал к арабу, опиравшемуся на палку, и отобрал ее. Повесив винтовку на плечо, он пошел вперед, стуча палкой по каждой двери, по каждым воротам, перепрыгивал с помощью палки через различные препятствия, в общем, веселился как мог. Шествие группы задержанных арабов замыкал «джип». Так вот они и шли по извилистой улочке, пока не скрылись из глаз.
Мы еще поплутали немного и наконец вышли из деревни. Перед нами расстилалось огромное поле, лишь небольшой участок которого был вспахан и огорожен. На этом участке осенью находилось, по-видимому, гумно, а сейчас буйно колосился хлеб. Все колосья были как на подбор — стройные, одной высоты и туго набитые зернами, ни один не примят, будто нога человека здесь еще не ступала. В капельках влаги на нежных волосках отражались солнечные лучики, и от этого все поле переливалось яркой зеленью и как бы тихо дышало, погрузившись в дремоту. Мы были настолько зачарованы открывшимся видом, что сначала и не заметили стоявшего поодаль жеребенка. Можно было подумать, что он стоит здесь и лениво пощипывает густую травку специально, чтобы придать этой картине безмятежного покоя особую завершенность.
— Посмотрите, что за красота! — воскликнул Шмуэлик, показывая на рыжего жеребенка, недоуменно повернувшего в нашу сторону голову, затем несколько раз махнувшего хвостом и брыкнувшего задней ногой, отгоняя мух.
— Ну и красавчик! — согласился Габи.
— Как будто попали в иной мир, — мечтательно произнес Шмуэлик.
— Да он ведь и не привязан, — удивился Габи. — Убежит, если подойти.
— Не убежит, наверняка привык к людям, — возразил Шмуэлик.
И они медленно пошли, осторожно ступая по земле. А мы притаились в тени ограды, следя за ними и боясь проронить хоть слово.
Шмуэлик нагнулся и нарвал ячменных колосьев, намереваясь привлечь жеребенка если не самим ячменем, которого вокруг было хоть завались, то хотя бы заботой и вниманием. Цокая и причмокивая, он подбирался к животному, нещадно приминая и давя тяжелыми солдатскими ботинками золотистые колосья и оставляя за собой грязную дорожку.
— Ну, иди сюда, иди! — ласково призывал Шмуэлик.
Жеребенок радостно фыркнул, топнул копытом и слегка подпрыгнул на месте. И тут мы увидели, что передние ноги у жеребенка спутаны веревкой. Шмуэлик погладил его. Ласковое прикосновение вызывало у жеребенка нервную дрожь, волной пробегавшую по коже — не то от удовольствия, не то, наоборот, от отвращения. Он подозрительно принюхивался к поднесенному угощению влажными ноздрями, черными изнутри и окруженными белым венчиком по краям, губы его слегка подрагивали. Кормя жеребенка одной рукой, другой Шмуэлик слегка похлопывал его по шее или оглаживал гриву.
— Хороший, хороший, — заискивающим голосом приговаривал Шмуэлик.
Подошел Габи, тоже протоптав за собой грязную тропу. Он хлопнул жеребенка по крупу и сказал:
— Такого я бы взял себе.
Отступив на шаг, он сорвал травинку и сунул ее в рот.
— Я бы вырастил из него красивого коня, — задумчиво пробурчал он, жуя травинку.
— Что ни говори, а лошади у них что надо, поверь мне! — заявил Шмуэлик.
Между тем жеребенок, опьяневший, видимо, от ласки, решил покрасоваться перед нами. Он попытался гарцевать, но ему мешали путы. Это его разозлило. Он стал неуклюже подскакивать, вытягивая шею и хвост, пытаясь вырваться и освободиться, нервно вращая глазами и поблескивая белками.
— Надо развязать ему ноги! — воскликнул Шмуэлик и испуганно отступил назад.
— Лучше не трогай его, не то он даст тебе как следует, — предостерег Габи, тоже держась на безопасном расстоянии.
— Какая необузданность, какая сила! — восхищался Шмуэлик. — Развяжу-ка его.
— Отойди подальше! — закричал Габи.
— Ну, хватит, хватит! — ласково шептал Шмуэлик жеребенку, протягивая клок травы, чтобы успокоить его.
Но жеребенок отворачивался от непрошеного угощения, негодующе пританцовывая на месте. Его злость нарастала — веревка с каждым подскоком сильнее врезалась в ноги и все старания вырваться из пут оказывались напрасными.
— Он сломает себе ноги! — воскликнул Габи.
— Я же говорю, надо поскорее освободить его, — сказал Шмуэлик.
— Он переломает себе ноги! — повторял Габи.
Тут Шмуэлик отважился приблизиться, протягивая одной рукой пучок травы, а другой пытаясь приласкать и успокоить жеребенка. На всякий случай он встал боком, чтобы, если понадобится, быстро отскочить.
Вдруг жеребенок застыл на месте, шумно и тяжело дыша. Он стоял, напряженно нагнув голову, будто готовый боднуть — спина изогнута дугой, хвост бьет хлыстом по задним ногам, упершимся копытами в землю возле связанных передних, похожий на натянутую тетиву лука перед вылетом стрелы. В такой позе жеребенок замер на минуту-другую — гибкий и упругий, как стальной клинок, наполненный еле сдерживаемой силой, способной вот-вот выплеснуться наружу. Затем вдруг распрямился, подняв склоненную набок голову и поводя ушами, словно прислушиваясь к дуновению ветра, весь само внимание. Мышцы его тела расслабились, и он грациозно-шаловливым движением повернулся к Шмуэлику, протягивая мягкие губы к пучку травы в его руке. Торжествуя победу, Шмуэлик вплотную подошел к жеребенку, похлопал рукой по шелковистой шее, по слегка подрагивающему животу, по ляжкам и с нежностью стал опять повторять:
— Хороший мой, хороший!
Тут же вытащил из ножен острый нож и, низко склонившись к передним ногам животного, перерезал стягивающую их веревку.
— Эй, осторожнее, не суй голову ему под ноги! — раздраженно закричал Габи, шагнув вперед.
И в то же мгновение жеребенок вдруг сделал широкий скачок и с развевающейся гривой и вытянутым хвостом пустился вперед стремительным галопом. Он легко перескочил через низкую ограду, и мы увидели возле одного из передних копыт остаток веревки, мелькнул еще раз на краю вспаханного поля, и был таков.
Открыв рот от изумления, Шмуэлик повернулся в нашу сторону. Похоже было, что он буквально лишился дара речи.
— М-м-м, смотрите!.. Ну, скажу я вам!.. — Это все, что он смог произнести.
Габи разразился хохотом. Он прямо захлебывался от смеха, кашлял, хлопал себя по коленям, глядя то на нас, то на Шмуэлика. Пытался что-то сказать, но не мог — душил смех. Мы тоже покатывались, ржали во весь голос, издеваясь над Шмуэликом. То была разрядка за долгое молчание: все не сказанное нами за день изливалось теперь в этом неуемном хохоте.
В наступившей паузе Арие, осклабившись, повернулся к несчастному:
— Плакали твои денежки!
— Пошел ты к черту! — проворчал Шмуэлик, закладывая, не глядя, нож в ножны, отвернулся и стал смотреть вдаль, туда, где за полем исчез жеребенок, ускакавший на свободу. Казалось, эхо каким-то чудом еще повторяет топот его копыт…
Но тут выяснилось, что мы потеряли здесь слишком много времени. Все неохотно поднялись и пошли назад по деревенским закоулкам. По пути лениво проверяли крестьянские дома — надо же выполнять свой долг. Мы пытались таким образом развеять тоску, вдруг нахлынувшую на нас, думали о том, что пора бы и пообедать…
Особенно уныло выглядел Шмуэлик, который плелся в хвосте в подавленном настроении. Когда кто-нибудь пытался приободрить его, он отвечал:
— Что ты понимаешь! Такую лошадь не увидишь каждый день.
И снова возвращался к своим печальным думам.
Между тем по дороге, то тут, то там, мы задерживали арабов — мужчин и женщин, попадавшихся навстречу, всех подряд, не вникая в то, кто они такие и чем занимаются, не обращая внимания на плач и слезы. Вскоре мы уже гнали перед собой целую толпу людей. Одного араба мы задержали, когда он шел навстречу, размахивая самодельным белым флагом — этакий городской голова, вынесший врагу ключи от города в знак капитуляции. Он даже пытался сказать речь, но лишь нагнал на нас еще большую тоску и необъяснимое раздражение, которое все более усиливалось. На наших лицах появилось обиженное выражение: мол, нас обманули, ввели в заблуждение, но мы все равно ничего не уступим, ничего ни за что не отдадим (а что, собственно говоря, отдавать-то?..).
Но кто же все-таки был среди задержанных? Женщины с грудными младенцами на руках, плаксивыми и слюнявыми, завернутыми в тряпье, и женщины без детей, что-то неустанно бормотавшие и заламывавшие в отчаянии руки. Там были старики, шагавшие молча и торжественно, как на Страшный суд. Были мужчины среднего возраста, которые не рассчитывали, видимо, на какое-либо снисхождение; некоторые даже были намерены протестовать, о чем свидетельствовали их угрюмые взгляды исподлобья. Был там и слепой с мальчиком-поводырем, возможно, с внуком. Мальчишка шел, полный изумленного любопытства, забыв о руке слепого у себя на плече и о грозящей всем опасности. Иногда он даже спотыкался, но все равно продолжал пялить на нас глаза. И все эти люди — слепые, хромые, старые, мужчины, женщины и дети, — все они напоминали мне что-то такое, о чем я уже когда-то читал в Библии, но не помню где. Ассоциация с Библией возникла, кажется, не только у меня и подействовала удручающе.
Наконец мы вышли к обширной открытой площадке, посредине которой возвышалось огромное дерево с развесистой кроной. Под деревом и на большом пространстве вокруг сидели согнанные сюда арабы, почти все жители деревни — многолюдная и пестрая толпа, — молчаливо следя за происходящим. Слышно было, как кто-то периодически громко вздыхал и произносил по-арабски:
— Велик Аллах!
Те, кого привели мы, быстро нашли себе место среди остальных: мужчины присоединились к мужчинам, — женщины — к женщинам. Скоро они уже слились с общей массой. Да… народу успели нагнать много. Охота получилась удачнее, чем предполагалось. Почти все были в темных одеждах, но головы — в белом: у женщин белые вышитые платки, у мужчин низкие фески, обмотанные белыми платками. Кое-кто раскачивался всем телом из стороны в сторону, как во время молитвы. Другие перебирали четки — медово-янтарные или черные. Третьи сидели, сложив на животах большие шершавые руки — руки крестьян. Некоторые мяли пальцами соломинку или травинку — надо же что-то делать… Взгляды всех были прикованы к нам, следили за каждым нашим движением. И ни одного звука. Лишь временами тот же громкий вздох и убежденное:
— Велик Аллах!
Правда, со стороны, где сидели женщины, неумолчно доносилось монотонное завывание, переходившее порой в надрывные рыдания, впрочем, быстро подавлявшиеся. Матери прижимали к груди младенцев. У большинства лица были закрыты платками — виднелись только перепуганные блестящие глаза. Некоторые женщины о чем-то коротко переговаривались друг с другом, другие делали замечания детям, которые, потеряв терпение, начали шалить и даже осмеливались приближаться к нам: станет такой малец, опершись босой пяткой о другую ногу, и пожирает нас глазами, вроде представление смотрит.
Однажды, когда женщины все разом громко заплакали, один из стариков, возвысив голос, стал им что-то выговаривать. И плач постепенно утих.
Но вот раздался оглушительный взрыв. В небо высоко взлетел столб пыли, и крыша одного из каменных домов — вся целиком — плавно поднялась в воздух и вдруг со страшным грохотом и треском обрушилась вниз градом камней и досок. И тогда одна женщина, семье которой принадлежал, по-видимому, этот дом, вскочила с места и с дикими рыданиями, прижав к груди младенца, устремилась к развалинам. Следом за ней, ухватившись за подол юбки, ковылял ребенок постарше. Задыхаясь, она что-то кричала, показывая руками в сторону дома. Поднялась и ее подруга, и еще одна женщина, встал какой-то старик, начали подниматься со своих мест и другие. Между тем женщина бросилась бежать, державшийся за ее юбку ребенок шлепнулся, сверкнув голой попкой, и громко заплакал. Дорогу ей преградил один из наших солдат и велел остановиться. В ответ она закричала голосом, полным отчаяния, и принялась колотить себя кулаком по груди. Женщина, видимо, с неожиданной ясностью поняла, что находится здесь вовсе не для того, чтобы дождаться в тени развесистого дерева, что скажут ей евреи о своих намерениях, а затем возвратиться домой. Поняла, что прошлой жизни, ее дому пришел неотвратимый конец, что она оказалась вдруг лицом к лицу с чем-то страшным и невероятным в своей жестокой конкретности, и обратной дороги нет. А тот солдат с недовольной миной — мол, устал повторять одно и то же — продолжал требовать, чтобы она возвратилась на свое место. Но женщина, забыв о страхе, оттолкнула его, однако солдат успел ухватить ее за кончик платка и сдернул его, и женщина — какой стыд! — предстала перед людьми простоволосая, с открытым лицом. Всем стало не по себе, а она, окончательно разъярившись, вырвала из его рук платок, упрямым движением покрыла им голову, а заодно и оравшего во весь голос младенца, и, приподняв тяжелый подол юбки, побежала дальше к своему разрушенному дому.
— Оставь ее, — сказал кто-то, — никуда она не денется.
Вдруг встал какой-то старик — судя по всему, уважаемый здесь человек — и пошел к нам, прижав одну руку к груди, а другую вытянув перед собой и прося тем самым внимания: он как бы давал понять, что в любом случае в переговорах следует соблюдать вежливые манеры, как подобает почтенным людям. Подойдя ближе, он обратился было к одному из солдат, но тот прервал его.
— Ступай на свое место и сиди там, пока не позовут, — сказал солдат, тыча пальцем туда, откуда старик пришел.
Старик недоуменно пожал плечами — он полагал, что ему хоть что-то ответят, разъяснят, — и побрел назад, опираясь на палку. Там к нему потянулось несколько рук, помогая сесть на землю. Степенно усевшись, он тяжело вздохнул и провозгласил:
— Нет бога, кроме Аллаха! — Затем он время от времени произносил что-то из Корана, предрекавшее, видимо, беду, внушая землякам, что каждый из них должен понять, что его ждет…
— Как же все-таки называется это место? — спросил вдруг Шломо.
— Хирбат-Хизэ, — ответил кто-то.
Пришло время, и наше отделение позвали обедать. Пожалуй, никогда еще это не было так своевременно: наконец-то оторвемся от всех этих дел там внизу, в деревне, порадуемся теплому солнцу, которое еще осталось от этого дня, сможем подумать — и нужно подумать! — о других делах; да к тому же мы просто как следует проголодались.
Когда мы шли по тропе наверх, Шломо заявил:
— Что-то там неправильно, внизу. У нас будут неприятности.
— Пе-ре-стань! — ответил Егуда со своей петушиной самоуверенностью. — Это арабы причинят неприятности? Куда им!
— Мне не нравится все это, — настаивал Шломо.
— Пусть так, — согласился Егуда, — но ты же не в кино пришел.
— Никак не могу забыть тех двух старух, что сидели на берегу вади. Бр-р!
Все промолчали.
— Помню, — продолжал он, — когда в первый раз увидел убитых, раненых и кровь — было страшно. А вам? Казалось, всю жизнь будут преследовать кошмары. А теперь? Убитые, и кровь, и все такое мне нипочем!
— Привыкли… — сказал Егуда с иронией.
Мы вышли на проселочную дорогу, где-то далеко соединявшую деревню с большим шоссе. Неожиданно вкралась мысль, что эта дорога, которую утоптало столько поколений людей, отныне порастет травой и исчезнет с лица земли — ведь ходить-то по ней будет некому. И вновь в голову полезли те же мысли, что не давали покоя и прежде, прямо тошно стало. Мне показалось, будто кто-то внутри опять скрежещет зубами и сжимает кулаки.
Наконец расположились на обед. Всячески пытались сохранить безразличный вид, отвлечься от того, что происходит там, внизу, стряхнуть с себя воспоминания, подобно утке, которая, выйдя из озера, отряхивается от воды.
Развалившись под фиговым деревом на опавших и пожухлых листьях, мы шумно делили между собой консервные банки и галеты, обменивались сальными шутками. Старались вызвать смех чем только могли. Но за всем этим скрывалось нечто такое, что назревало в воздухе. Да и в прямом смысле, воздух становился менее прозрачным, день — не таким ясным. В небе появились белые облачка, и его безупречная до сих пор голубизна затуманилась. Откуда-то повеяло холодком, еще день-два, и начнутся дожди.
Шмуэлик, все еще грустивший по исчезнувшему жеребенку, пожелал завязать интимный разговор с Габи. Повернувшись спиной к нам, чтобы подчеркнуть личный характер беседы с приятелем, он извлек из консервной банки кусок мяса и спросил:
— А что, она тебе не нравится?
— Кто? — сухо процедил Габи.
— Ну, Ривочка. Ты не находишь, что она… как это сказать… Ну… что она не похожа на других девчонок?
— Еще как похожа, — сказал Габи.
— Нет, это не так, — возразил Шмуэлик. — Она, ты думаешь, гордячка?
— Вообще-то нет, — проговорил Габи, — а может, и да. Не все ли равно…
— Как это, не все ли равно? — удивился Шмуэлик. — Ведь мне хочется поближе с ней познакомиться.
— Эй, ты! Будь поосторожнее, — вмешался Арие. — Как бы у тебя не получилось с ней то же самое, что с жеребенком!
Все заулыбались. Мы сидели и жевали, одновременно утоляя голод и убивая время. Кто-то даже стал напевать. Уже когда все ели апельсины — сок их приятно холодил, — Габи, набив полный рот ароматной мякотью, стал выпытывать у Моше, что еще нам тут делать: мол, как было бы хорошо ограничиться тем, что сделано, и возвратиться домой, пусть оставшееся заканчивают другие. К тому же, добавил он, и пулемет нуждается в уходе.
Но непреклонный Моше возразил:
— Во-первых, надо проверить задержанных внизу и отобрать подозрительных. Во-вторых, скоро подъедут грузовики, и мы погрузим на них арабов, деревня должна быть очищена. В-третьих, следует полностью сжечь и взорвать все, что приказано. Тогда только поедем домой.
После этих слов командира мне даже есть расхотелось, кусок не лез в горло. Стало жаль самого себя — впереди нас ждали тяжкие испытания.
Не знаю, как другие, но я очень надеялся, что Габи, по своему обыкновению, начнет противоречить и ему, может быть, удастся добиться того, чего я так хотел…
И Габи не заставил себя долго ждать.
— Как? — возмутился он. — Подумать только, что сегодня сделали мы, а что другие! Мы отмахали не один десяток километров! А пулемет, а ящик с патронами — потаскай их на себе! А они сидели в тенечке да языками чесали!
И еще он заявил, что нам в кои-то веки повезло — можем первыми возвратиться домой, что на нас всегда ездят верхом, и так далее, и тому подобное. В общем, чем дальше, тем больше его слова выражали мое сокровенное желание: как можно быстрее убраться отсюда до того, как операция развернется в полную силу. И в самом деле, если иначе невозможно, пусть этим займутся другие. Если надо обязательно выпачкаться в грязи, пусть они и мараются. Уж я-то этого себе никак не могу позволить.
Но тут во мне заговорил какой-то другой голос: «Ишь ты, какой благородный! — И со все возрастающим раздражением принялся иронизировать насчет моего прекраснодушия: — Значит, пусть другие делают грязную работу? А ты, выходит, такой добродетельный, что от всего дурного нос воротишь и видеть не желаешь зло и несправедливость…» Вот какие противоречивые чувства меня донимали.
Между тем Моше коротко оборвал ворчание Габи:
— Все, хватит!
Собрав пожитки, мы спустились обратно — к дереву, куда согнали арабов. Я долго колебался, спорил сам с собой. Наконец, собравшись с духом, подошел к Моше:
— Это действительно необходимо — изгнать их отсюда? Какой вред могут причинить эти люди, кому? Были бы еще молодые, другое дело, но эти… Какой смысл?
— А-а-а! — добродушно отмахнулся Моше. — Так написано в оперативном приказе.
— Это же неправильно! — воскликнул я, не зная, как выразить все то, что во мне накипело, и какой привести наиболее убедительный довод. Хватило ума лишь еще раз повторить, но более спокойно: — Это в самом деле неправильно.
— А что ты в таком случае предлагаешь? — спросил Моше, пожал плечами, повернулся и ушел, оставив меня ни с чем.
Я уже не рад был, что начал этот разговор; ведь я не отличался особой смелостью и готов был смириться, но тут мимо проходил Егуда, и я пристал теперь к нему:
— Какая необходимость изгонять их?
— Да, конечно, — сказал Егуда, — не надо их трогать, а оставить здесь роту солдат, чтобы сторожила их, так, что ли?
— Но зачем, какой вред могут причинить эти люди?
— Могут, и еще как! Вот начнут закладывать мины на дорогах или красть снаряды и шпионить, тогда на своей шкуре узнаешь.
— Вот эти?
— А что? Они недостаточно взрослые для этого или слишком добропорядочные? Всегда найдутся двое или трое, а то и больше таких, о которых ты ничего не знаешь. И вообще, чего ты хочешь?
— Не знаю… Я просто размышляю…
— А не знаешь, так помалкивай.
Наверное, было бы лучше, если бы я получил этот совет раньше. Но сейчас я уже не мог остановиться, меня мучили сомнения.
Разговор с самим собой продолжался. «Конечно, — думал я, — на войне как на войне. Но война ли это?» Вмешался второй голос: «Война? Но с кем? Неужели с этими людьми?»
Как будто не слыша вопроса, я говорил себе: «Мы, конечно, не святые. Но у нас добрые и честные намерения… К тому же, не замочив ног, в воду не войдешь».
«Ну и чудеса!» — насмехался все тот же голос. «Понять и согласиться с необходимостью так поступать — это одно дело, а действовать непреклонно и с каменным сердцем — совсем другое. Да… Но зачем же ожесточать свое сердце?»
После небольшой паузы спор с самим собой возобновился. «Разве в деревнях, — пытался я оправдать себя, — что были захвачены в огне войны, было иначе? А те, что убежали сами, гонимые страхом? А деревни, жители которых грабили и убивали друг друга? Да с этим и Содом не сравнится! Нет, там другое дело, там было не то, что здесь, не так…»
Что за отвратительное состояние: будто приснился дурной сон, а ты не можешь проснуться и избавиться от кошмара. Запутался в голосах, не знаешь, что делать. «Может быть, встать и выступить против? А может, молча смотреть на все это и терзаться угрызениями совести, пока не прольется кровь, для того чтобы… Для чего? Время идет. Время идет. Человек… (Взволнованная пауза.) И все же ты слабое существо (еще пауза). Смотри и терзайся угрызениями совести». Второй голос: «Прекраснодушие, о, какое прекраснодушие!»
Между тем народу под деревом основательно прибавилось. Люди сидели, тесно прижавшись друг к другу, несколько десятков, может быть сто человек. Не зная обстоятельств дела, со стороны можно было принять это сборище за сельскую ярмарку, какие бывали здесь когда-то, или за праздник, посвященный поминовению какого-нибудь пророка или шейха. Именно по таким случаям собираются односельчане под тенистыми деревьями. Подобная толпа выглядит торжественно; она замерла в неподвижности, как некая застывшая масса. Люди терпеливо ждут праздничного действа, не обращая внимания на мух, резкий запах пота, тесноту и шум.
Однако эту толпу отличало то, что люди, сидевшие в тени огромного дерева, хранили угрюмое молчание. Лишь временами слышался глухой ропот, вроде жужжания пчел в улье, то нараставший, то утихавший.
Вот мужчина с густыми усами — он сидел с краю — стал не торопясь скручивать заскорузлыми крестьянскими пальцами самокрутку. Табак он предварительно высыпал из кисета на полу одежды и хорошенько умял его, затем туго свернул в обрывок бумаги и приступил к длительной процедуре высечения огня с помощью кремневого кресала; долго дул на конец тлеющего фитиля, махал над ним рукой. Наконец он прикурил, с наслаждением затянулся и выдохнул клуб дыма, как бы демонстрируя еще оставшиеся крохи независимости и выражая некоторую надежду на будущее (что-то вроде успокоительного: «Все еще будет хорошо»). Всегда найдется кто-нибудь, кто умышленно подогревает такую надежду, чтобы в конце концов самому в нее поверить, как в залог спасения, и приобщить к ней своих близких. Какая прекрасная черта характера! Правда, немного кощунственная: ведь получается, что ты знаешь даже то, чего не знает еще сам бог на небесах…
Другой мужчина, сидевший рядом с усатым, нервно чертил пальцем на песке перекрещивающиеся и переплетающиеся линии. Движения и выражение лица этого человека выдавали его душевное смятение.
Может быть, окажется среди них такой, кто встанет и выкрикнет: «Односельчане! Это конец. Крепитесь, будьте мужественны!»
Я не находил себе места, терзала мысль о собственной вине. Спокойствие, которое сохраняли мои товарищи, лишь усиливало мои сомнения. Неужели они ничего не понимают? А может быть, только делают вид? Они и не поверят, если я скажу им о своих душевных муках. Да я и не знаю толком, что сказать. Если бы я понимал, что со мной…
Да, мне не по себе, чего-то недостает, а чего — кажется, вот-вот пойму. Из головы не выходят слова: «эмиссары с враждебными целями» — знаменитые слова из оперативного приказа. Я вспоминаю те беды, которые мы претерпели в прошлом, и успокаиваю себя мыслью, что происходящее здесь — вынужденная необходимость; пройдет какое-то время, и здесь тоже все устроится. Но достаточно одного взгляда на эту глухо ропчущую толпу, на этих бесхитростных и поникших людей, и я снова не нахожу себе покоя. Хоть бы случилось что-нибудь, и я оказался бы отсюда подальше и не увидел того, что должно произойти.
Тут мои размышления прервал Моше, который приказал мне отправиться на «джипе» вместе с радистом, Шломо и Егудой для разведки окружающей местности. Легко понять, с какой прытью я бросился к машине, да и остальные тоже. А сколько глаз с завистью следило за нами!
Мы мчались во весь опор по извилистым деревенским переулкам, отчаянно подскакивая на ухабах. Скорее бы подальше от этой грязной Хирбат-Хизэ, от этой войны, от всех этих дел… «Джип» карабкался вверх по склону холма, где наверняка до нас никогда не проезжала ни одна машина. Надо было обладать немалой смелостью: несколько раз «джип» чуть не сорвался с обрыва, колеса буксовали на скользких голышах, в радиаторе закипала вода. Наконец мы выскочили на вершину, нашли место для стоянки и начали обозревать окрестности.
Какой бескрайний простор! Как четко видны каждый холмик и каждая впадина на этой тучной, напоенной влагой земле. Прибавьте к этому легкий ветерок, обдувавший лицо, и поймете, какое блаженное чувство овладело нами.
Мы по-новому смотрели на все вокруг. То, что прежде казалось недостойным внимания, приобретало теперь значение. Вот там — свежевспаханные клочки земли, а там — тенистые сады, в другой стороне — изгороди, разделившие поле на участки, и все это окружено поросшими пестрой растительностью холмами, то заслоняющими, то открывающими голубую полосу неба на горизонте. И на всем печать скорби и осиротелости, плотные покрывала отчуждения. Поля, с которых не будет убран урожай, посевы, которые никто не польет вовремя, тропинки, которые зарастут: затраченный впустую человеческий труд. Скоро все здесь будет во власти сорняков — колючек и терновника, все пожелтеет и высохнет, как от засухи. И вот уже кажется, что на тебя укоризненно смотрят с полей глаза униженных живых существ. Они неотступно следуют за тобой, от них некуда укрыться.
Вдруг на гребне одного из холмов мы увидели колонну грузовиков, с трудом ползущих по разбитой дороге и похожих издали на больших сонных жуков. Шума моторов еще не было слышно.
При виде грузовиков мои чувства, вероятно, невольно отразились на лице, потому что радист, передававший что-то по рации, повернулся ко мне и сказал:
— Ты, кажется, не в настроении сегодня. Что случилось?
— Да, у меня сегодня паршивое настроение, но это не имеет значения, — ответил я довольно вызывающим тоном.
Мы спускались по краю обрыва (что еще больше испортило настроение) и попали на какую-то пашню, где чуть не застряли в болотной грязи. Наш «джип» долго буксовал, прежде чем снова выкатил на дорогу. При этом больше всех пострадал Егуда; он помогал толкать сзади увязший «джип» и с головы до ног измазался в грязи. Когда он снова влез в машину, с него прямо текло, и он сорвал зло на шофере, набросившись на него с руганью. Его здорово обидели наши насмешки, и он пообещал при случае с нами рассчитаться. Но сильнее всего он разозлился, когда мы дружно стали утешать его: мол, одежда мигом высохнет, да и вообще это не грязь, а мокрая земля.
Мы еще долго кружили по глухим тропам, как заблудившиеся овцы, и пересекли не одно поле. Хлеба, как всегда в это время года, уже основательно подросли: колосья гнулись под порывами ветра. А мне казалось, будто чья-то рука поспешно выводит крупными буквами: «Не будет сжато»; и эти буквы пробегают по всему полю, переходят на соседние участки и теряются в холмах.
Мы обозрели деревенские пашни, познакомились со здешними методами земледелия и поняли, почему крестьяне выбрали тот или иной участок под поле или огород; почему где-то вспахали землю под пар, а где-то оставили невспаханной. Нам все стало ясно, хотя, конечно, кое-что можно было спланировать, на наш взгляд, лучше, и мы невольно даже начали строить в уме свои планы. Единственное, что было сейчас необходимо, чтобы сюда пришли люди и продолжили начатое дело. Здешние земледельцы все подготовили, рассчитали и тщательно предусмотрели: и засуху, и всевозможные болезни растений. Они, конечно, подумали и о ценах: повышать их или снижать. Взвесили все «за» и «против», где-то вычли, а где-то прибавили. Потерпят убыток на зерновых, выиграют на луке. Одного только они не учли, не приняли в расчет: ту беду, что вдруг к ним нагрянула…
Мы долго ехали по грязным тропам, не встретив нигде ни души. Правда, один раз в стороне на холме заметили несколько крестьян, но стоило дать пару выстрелов, как они исчезли, словно сквозь землю провалились.
На большую дорогу мы выехали со значительным опозданием и сразу наткнулись на четыре грузовика, гуськом стоявших без движения перед огромной и глубокой лужей, почти озерцом, перегородившим дорогу и не дававшим проехать. У края лужи топтались шоферы и их помощники и ругались на чем свет стоит. Помимо прочих выражений, было заявлено, что хватит с них и того, что они уже натерпелись, пока ехали сюда, и что дальше они не поедут. По их мнению, ничего с этими арабушами не сделается, если они пройдутся немного собственными ножками. И пусть еще спасибо скажут, что дальше их на машинах повезут.
На противоположной стороне лужи стоял наш лейтенант и отругивался как мог. Впрочем, было очевидно, что он явно уступает в этом искусстве шоферам и не сумеет их переспорить. Его утверждения, что дно лужи не топкое и выдержит грузовики, никого не убедили. Тогда выбор пал на «джип». Нам было приказано сесть в машину и на большой скорости проскочить лужу — будто только так можно удостовериться в том, что мы не потонем. Разумеется, на середине лужи мотор заглох, но затем снова заработал, и «джип» как ни в чем не бывало преодолел препятствие, подняв брызги мутной воды, которая снова окатила высохшего было Егуду. Бедняга совсем ошалел и злобно поносил всех вокруг, пока не выдохся и не замолчал.
И все же, несмотря ни на что, шоферы и слышать не желали о том, чтобы начать переправу. Они заявили, что не сдвинутся с места и будут ждать, пока мы приведем своих арабов сверху. Они добавили также, что мы зря потеряли столько времени — они с самого начала говорили то же самое. Тогда лейтенант сам влез в «джип» и поехал в деревню, а нам велел подготовить дорогу в обход лужи. Конечно, мы палец о палец не ударили, если не считать, что небрежно примяли несколько кактусов прикладами винтовок. Сидели себе и смотрели, как шоферы развлекаются, выписывая неимоверные зигзаги на своих огромных машинах. С пониманием дела, почти профессионально оценивали каждый маневр, покуривая сигареты. Егуда перебрался на ту сторону лужи, где больше грело солнце и находились грузовики, чтобы подсушиться.
Мы даже не заметили, как появились первые группы арабов, от их одежды исходил специфический запах. Смех сразу смолк, наши строгие лица выражали готовность выполнить свой долг. Вместе с тем, я уверен, все чувствовали: начинается нечто более серьезное, чем мы, кажется предполагали.
Не знаю, сказали ли им заранее, что их здесь ожидает. Во всяком случае было очевидно, что одни ждут любой беды, а другие, возможно, даже полагали, хотя никому об этом и не говорили, что их привели на смертную казнь.
Группа арабов стояла возле пролома в изгороди, отделявшей одно поле от другого; через этот пролом можно было обойти лужу. Возможно, что участок земли за изгородью принадлежал кому-то из них. Ведь для нас это была просто территория, а для арабов — вполне определенное место, близкое или далекое от другого известного им места. И эта пашня кому-то принадлежала, что имело для них важное значение. Они стояли и не отрываясь смотрели на грузовики, понимая, видимо, что им предстоит. Затем они обратили взгляды в нашу сторону, ища кого-нибудь, с кем можно вступить в переговоры, в ком можно найти сочувствие. Один из них, одетый в полосатую рубаху и подпоясанный кожаным ремнем с блестящей пряжкой, поднял, тихонько покашливая, левую руку с сжатыми пальцами — тяжелую руку трудяги. Но в это время один из солдат стал на них громко кричать. Не знаю точно, что он кричал, я слышал только резкое «ялла, ялла!». И безликая толпа двинулась через пролом в изгороди. Люди друг за другом обходили лужу, пока не подошли к первому грузовику с откинутым задним бортом. Стоявшие там шофер и его помощник стали помогать им забираться в кузов: одному протягивали руку, другого подталкивали, третьему что-то говорили. Попутно обменивались замечаниями: тот слишком жирный, этот, по всему видно, большой прохвост, а вот тому старику наверняка восемьдесят, а может быть, все девяносто.
— Отлично! — удовлетворенно сказал шофер, когда арабы уселись наконец в кузове, тесно прижавшись друг к другу и храня молчание.
— Пересчитай, сколько их там у тебя! — крикнули ему с той стороны лужи.
— Почему они не взяли с собой никаких вещей? — спросил шофер.
— Вещей?
— Ну да, какие-нибудь одеяла, например, я знаю!
— Нет у них никаких вещей, забирай их отсюда, и пусть отправляются ко всем чертям, — отвечали ему с той стороны.
И снова во всем этом было что-то нехорошее, неправильное, но никто из нас не возразил.
Тут вдруг прямо из кузова грузовика заговорил, обращаясь к нам, тот араб в полосатой рубахе и с блестящей пряжкой на поясе.
— Йя хаваджа! — начал он не очень громко (сила голоса нарастала по мере продолжения речи). Тут же поправился, заменив единственное число на множественное: — Йя хаваджат!
Он говорил долго, делая выразительные ударения на каких-то словах, что-то объяснял, вообще был похож на проповедника. В его голосе чувствовалась уверенность в своей невиновности и в том, что он способен это доказать. Но мы мало что понимали, а резкие гортанные звуки арабской речи сами по себе производили странное впечатление. Наше молчание приободрило его, и он стал размахивать левой рукой, подчеркивая отдельные слова. Из кузова доносился одобрительный гул: сидящие там выражали, по-видимому, согласие с оратором, их глаза напряженно следили за впечатлением, производимым его убедительными доводами.
Но в это время подошла следующая группа, и мы перестали обращать на него внимание.
Прибывшие двигались колонной. Вдруг они увидели своих односельчан в кузове грузовика. Это поразило их, и они остановились. Женщины в конце концов начали плакать, и мне стало совсем не по себе. Казалось, что-то должно произойти.
Мимо меня прошли два старика. Они о чем-то говорили — не то друг с другом, не то сами с собой. Старики приблизились к «джипу», где, как им казалось, должен был находиться наш начальник, чтобы поговорить с ним, но на них замахали руками — «ялла, ялла!» — мол, проходите дальше. И они пошли. Но не в обход, а зашлепали босиком прямо по луже, небрежно приподняв полы одежды — вроде ничего особенного в этом нет. Вслед за ними, решив, что так именно надо идти, пошли по воде и остальные, поднимая брызги. Кто-то горестно вздыхал, снимая обувь перед тем, как вступить в воду.
Не знаю почему, но все это показалось мне ужасно унизительным: гонят как скотину, думал я.
Когда проходили женщины, одна из них подбежала к нам и, вцепившись в рукав Шломо, стала плакать и умолять не отправлять ее никуда. Шломо, отдернув руку, вопросительно озирался по сторонам, как бы прося совета, а может быть, разрешения пожалеть ее. Но Егуда, который уже позабыл о своей перепачканной одежде и вновь приобрел самоуверенный вид, резко сказал женщине:
— Ялла, ялла, и ты тоже!
Испуганная женщина отпрянула, а Шломо, словно оправдываясь, произнес:
— Конечно, что ей делать одной в деревне…
Затем подошла женщина с грудным ребенком на руках. Девочка выглядела очень болезненной: худая, с серым лицом, явно недоразвитая. Мать подбрасывала перед нами девочку, приговаривая что-то одновременно жалкое, оскорбительное и безумное, вроде:
— Хотите ее? Возьмите, возьмите ее себе!
Мы брезгливо сморщились. Она расценила это как успех и продолжала подбрасывать одной рукой несчастное создание, завернутое в вонючие тряпки, а другой била себя по груди:
— Вот, берите. Дайте ей хлеба, берите ее.
Она кричала так, пока Моше не сказал ей жестко: «Ялла, ялла», — и даже поднял руку, не знаю зачем. Женщина отошла и, то плача, то смеясь, направилась через лужу, подбрасывая ребенка на руках.
— Прямо животные какие-то, — сказал Егуда.
Мы ничего не ответили.
Женщин собрали возле второго грузовика. Они сразу принялись причитать и плакать. Да, не позавидуешь тем, кто был к ним приставлен. Один из наших парней возле грузовика стал кричать на них: нечего, мол, плакать, ведь им ничего не сделали плохого, только привели к мужьям. Не то его арабский язык оказался для них непонятным, не то доводы неубедительными, но причитания и плач лишь усилились. Теперь они уже не отставали от него — еще бы, он сам начал разговор. Как из рога изобилия посыпались требования, жалобы, обвинения, мольбы и просьбы. Солдат в испуге отступил. Его выручил напарник, который так грозно прикрикнул на женщин, что они умолкли.
Другая группа женщин прошла мимо нас, не проронив ни звука и даже не взглянув в нашу сторону, и мы почувствовали себя совершенными ничтожествами. Потом, оставляя глубокие ямки в мокром песке, проковылял хромой с деревянной клюкой вместо ноги. В голову пришла мысль, что надо было бы, конечно, предложить ему обойти лужу или вообще оставить его здесь.
Появился очень маленький человечек. Подойдя к нам, он начал кричать что-то, тяжело дыша и жадно глотая слюну — то ли не решался плюнуть в нас, то ли она мешала ему говорить. Какое-то время он усиленно размахивал руками, что означало и угрозу, и требование, и просьбу; затем тяжело вздохнул и зашагал через лужу. За ним поплелись четыре слепца, каждый держал одну руку на плече шедшего впереди товарища, а первый опирался на палку, задрав голову и повернувшись вполоборота, чтобы лучше слышать. Как у всех слепых, на их лицах было написано напряженное внимание и опасение наткнуться на что-нибудь при очередном шаге. Сейчас к этому прибавился страх: они ведь не знали, куда их ведут и зачем. Они семенили, постукивая палками по земле (удивительно, как их собрали всех вместе?), а когда подошли к луже, один из арабов взял за руку первого слепца, повернувшего к нему безбородое лицо.
— Посидите здесь, — сказал он слепым.
Они отступили назад и уселись прямо на земле, так и не поняв, что происходит. Вскоре к ним подвели и усадили рядом согнувшегося почти пополам старика. От этих калек веяло мертвящим запахом нищеты и тления. Не хватало только причитаний плакальщиц.
— Фу, как отвратительно пахнет, — сказал Шломо.
— Для них было бы лучше умереть прямо сейчас, — добавил кто-то.
— Сколько же тут слепых и немощных, в этой деревне! — воскликнул Шломо.
— Те, что поздоровее, ушли, а калек оставили нам, — проговорил Егуда. — Но ничего, недолго веревочке виться, скоро сбежавшие тоже будут здесь.
— Зачем нам все это надо? — вырвалось у меня более резко, чем я хотел.
— Правильно, — согласился Шломо, — для меня лучше десяток перестрелок, чем такое дело!
— Чего вы так о них печетесь? — заворчал Егуда, вычищая засохшую грязь из-под ногтей. — Ну что им сделали плохого? Убили, что ли? Их перевозят в свой сектор, чтобы они там жили себе потихоньку. И это очень благородно с нашей стороны. Нигде в мире с ними так не обращались бы. А кроме того, никто из них ведь ничему не противится.
Помолчав немного, он добавил:
— Что с ними там будет? Пусть спросят своих руководителей. Что будут есть и пить? Об этом надо было думать прежде, чем они все начали.
— Что начали? — спросил я.
— Не корчь из себя великого праведника, — зло огрызнулся Егуда. — Ничего, мы наведем порядок в этом районе!
Шломо же продолжал гнуть свою линию:
— Когда ты идешь туда, где тебе угрожает смерть, это одно дело. Когда же ты пришел туда, где она ожидает других, а ты лишь наблюдаешь за этим, это совсем не то. Я так думаю.
— И ты туда же! — воскликнул Егуда. — Слишком много думаешь! Если ты такой умный, можешь ехать вместе с ними. Ишь какой выискался!
— А ты не кричи на меня, — остановил его Шломо. — Я тебя не спрашиваю, куда мне ехать.
Сказал и отошел от нас.
— Смотри пожалуйста, как разволновались! — воскликнул Егуда, не обращаясь ни к кому конкретно. — Хотел бы я посмотреть на вас, когда арабы захватывают вашу деревню, ту, где вы живете.
— Именно поэтому… — начал было я.
— Что «именно»?! Никто не просил их начинать войну, и все такое прочее. Эх вы, святоши! Слишком много нашей крови было пролито из-за них. Пусть расхлебывают кашу, что сами заварили!
В этот момент мы увидели одну арабку, которая шла в группе с тремя или четырьмя другими. Женщина вела за руку мальчика лет семи. Что-то в ней было необычное: за глубокой печалью чувствовались сила и сосредоточенность. Казалось, слезы против ее воли текли по щекам. И даже мальчик плакал, упрямо сжав губы.
Я вдруг подумал, что она единственная среди всех понимает, что здесь происходит. Я это почувствовал настолько явственно, что мне стало стыдно перед ней, и я опустил глаза. Словно услышал проникнутое ненавистью проклятие.
Она была слишком горда, чтобы обратить на нас хоть малейшее внимание. Без сомнения: вот она — здешняя львица! Женщина напрягла всю свою волю, чтобы с честью встретить нежданную беду. И сейчас, когда весь ее мир рухнул, она была полна решимости не ударить перед нами лицом в грязь.
Гордо неся свое горе и боль, высоко подняв головы, мать и сын прошли мимо, не замечая нас — злодеев. И я увидел: в душе мальчика происходит сейчас нечто такое, что неизбежно превратит этого плачущего слабого ребенка в бесстрашного мстителя, в жалящую змею.
И вдруг мне стало ясно, будто молнией озарило: вот оно какое, изгнание. Это понятие в один миг приобрело для меня конкретный смысл. Изгнание — это то, что здесь, сейчас. Так оно происходит, так выглядит.
Я не мог оставаться на месте. Сначала пошел туда, где сидели слепцы. Потом повернул к пролому, поднялся на пашню, огороженную кактусовой изгородью.
«Мне не довелось быть в изгнании, — говорил я себе. — Но мне рассказывали, меня учили и непрестанно повторяли на каждом углу, в книгах и газетах, повсюду: изгнание, диаспора! Все уши прожужжали. Это был вызов нашего народа всему миру: изгнание! Я усвоил его, видимо, с молоком матери. Но что мы здесь творим сегодня сами?»
Я зашел так далеко, что дальше пути не было, и возвратился обратно. Я бродил среди арабов, дожидавшихся погрузки, словно искал чего-то, и тревожные мысли не давали мне покоя…
Здесь были разные люди: одни громко плакали, другие молча скрежетали зубами, третьи жалели себя и свое имущество; кто-то готов был бороться с судьбой, а кто-то покорно смирился с ней; некоторые презирали себя и стыдились позора; были и такие, кто строил планы на будущее, рассчитывая как-нибудь приспособиться; кое-кто горько сетовал, что поля придут в запустение, а иные устало помалкивали, снедаемые страхом и голодом.
Мне хотелось найти среди них хотя бы одного Иеремию[14], мрачного и вдохновенного, с сердцем, полным гнева, взывающего скорбным голосом к богу из кузова грузовика, увозящего в изгнание…
Между тем лужа на дороге отстоялась, стала прозрачнее. Мелкая рябь, пробегавшая по поверхности воды, быстро разглаживалась, уступая место отражению неба. Я пытался понять охвативший меня страх, его причины. Откуда этот гул, отдающийся в ушах, гул шагов иных изгнанников, приглушенный, далекий, почти мифический, но грозный, рокочущий, как удары грома. Он предвещает печаль, несет тревогу.
Нет, я больше не могу…
Я неожиданно нос к носу столкнулся с Моше.
— Что это ты так смотришь на меня? — спросил он.
— Это грязная война, вот так, — заявил я, чуть не задохнувшись от волнения.
— Вот тебе на! — воскликнул Моше. — Ну и что еще ты скажешь?
А у меня как раз было, что сказать. Я только не знал, как бы понятнее и точнее выразить свои чувства. Надо ведь расшевелить его. Чтобы это было кратко и дало ему представление о серьезности положения.
Но вместо меня заговорил Моше. Сдвинув на затылок фуражку, как утомленный заботами человек, который хочет поделиться с приятелем самым сокровенным, он вытащил из кармана пачку сигарет со спичками и воскликнул, словно его вдруг осенило:
— Послушай, что я тебе скажу! — Он искал глазами мои глаза. — В эту Хирбат — как ее там называют? — приедут «олим» — иммигранты, слышишь? Они заберут эту землю, обработают ее, и здесь будет та еще красота!
Ну конечно же! Как я не догадался прежде? Хирбат-Хизэ — наша. Вопрос расселения и проблемы абсорбции! Ура! Расселим, абсорбируем! И еще как! Организуем кооператив, создадим школу, даже синагогу откроем. Здесь будут представлены разные партии. Их члены будут обсуждать кучу вопросов. Будем пахать и сеять, выращивать различные культуры. Да здравствует еврейская Хизэ! Кому придет в голову, что когда-то существовала какая-то Хирбат-Хизэ, жителей которой мы изгнали, а их наследством, как сказано в Библии, овладели? Кто вспомнит про то, что мы стреляли, жгли, взрывали, увозили людей в изгнание?
Что, черт возьми, мы делаем здесь?
Я осмотрелся вокруг. Сзади деревня, на нее уже опустилась тишина. На вершине холма видны домишки. Кое-где их заслоняют высокие деревья. На фоне солнца деревья вырисовываются причудливыми силуэтами. Казалось, они погружены в глубокое раздумье. Они знают намного больше нас, и потому напряженно вслушиваются в молчание деревни. То было особое молчание. В нем и тяжкое бремя забвения, и печаль расставания, и тишина опустевшего дома, и грусть покинутого берега, на который одна за другой накатывают волны, а вдали виден лишь пустынный горизонт. Странное молчание, молчание смерти…
Впрочем, а почему нет? Всего лишь один неприятный день, зато потом НАШИ пустят здесь корни на многие годы, как дерево на берегу ручья. Да, но ведь совершено беззаконие, сотворено зло… Но они уже там на грузовиках, и все случившееся — не более чем прочитанная и перевернутая страница истории. Что? У нас нет права? Но разве мы не завоевали его сегодня?
Я словно карабкался по скользкой поверхности. Сделал усилие и взял себя в руки. Внутри меня все кричало:
«Колонизаторы! Ложь! Хирбат-Хизэ не наша. Никогда Шпандау не обретет никаких прав. Ха-ха! Чего только нам не рассказывали об изгнанниках. Все ради них, для их благополучия и спасения… Разумеется, речь шла об изгнанниках-евреях. Но когда мы сами изгоняем, это совершенно другое дело. Мы были в изгнании две тысячи лет, не так ли? Евреев убивали — вспомним Европу. Зато теперь — мы господа!
А как же те, кто будут жить в этой деревне? Дойдет ли до их слуха крик этих стен? Вспомнят ли они те дни: рыдания, кем-то услышанные, а кем-то нет, ошеломленность честных, покорность слабых и их мужество, мужество тех, кто не знает, что делать и не в состоянии что-либо сделать — слабых и бессловесных? Разве тени этих людей, их голоса и взгляды никого не будут здесь тревожить? Но почему же, черт возьми, только я один так расчувствовался, неужели я сделан из другого теста? Ведь поначалу я был готов выполнить приказ, был уверен в себе. Да, я совсем запутался. Что-то появилось во мне бунтарское, стремление все взорвать, все отрицать, все проклинать. С кем поговорить, чтобы быть понятым? Надо мной лишь посмеются.
Да, я потерпел сокрушительное поражение. Но в одно я верю непоколебимо, оно для меня незыблемо, как вбитый в стену гвоздь: нельзя ни с чем смириться, пока сверкают слезы в глазах ребенка, уходящего с охваченной гневом матерью в изгнание и уносящего с собой обиду за допущенную к нему несправедливость. И еще: невозможно, чтобы не нашлось в мире человека, который не приютил бы этого ребенка, не защитил бы его».
Поэтому я сказал Моше:
— Моше, мы не имеем права изгонять их отсюда!
Я старался, чтобы голос у меня не дрожал.
Моше ответил:
— Ну вот, снова ты за свое.
Так и знал, что ничего из этого не выйдет. Ну что ж, я сам сплел себе веревку, а теперь — хоть вешайся…
Первый грузовик — не заметил, когда он тронулся, — уже карабкался по большой проселочной дороге. Эх, если бы я мог обойти их всех и шепнуть каждому: возвращайтесь, возвращайтесь сегодня ночью, мы скоро уйдем отсюда, возвращайтесь, не оставляйте деревню пустой! Следом за ним двинулся второй — с женщинами, расцветившими кузов синими одеждами и белыми платками. Одна из них начала рыдать, и тут же к ней присоединились другие. Грузовик, полный плачущих женщин, со скрипом и скрежетом выехал на топкую дорогу, покрытую мокрым песком (а слепых так и оставили на краю дороги).
Было час дня. Налетевший ветер нарушил царившее в природе спокойствие, солнце потускнело. Все предвещало скорые дожди. Кое-где над домами в деревне подымались белые дымки. Это горели мокрые сучья, их так трудно разжечь, но столь же трудно погасить. Еще несколько дней сучья будут так дымить, лениво тлеть, пока в каком-нибудь доме вдруг не обрушится стена или потолок.
Где-то мычала корова.
Когда изгнанных доставят на место, уже будет ночь. Кроме той одежды, что на них, у этих людей ничего с собой нет. В ней они и будут спать. Ну, хорошо… А что можно сделать? Вот и третий грузовик зарычал. Мог ли какой-нибудь астролог предсказать когда-либо по положению звезд, что ждет жителей этой деревни?..
Но сколько же в нас равнодушия!
Можно подумать, что мы никогда ничем другим не занимались — только и делали, что отправляли людей в изгнание. И что нам это ничего не стоит…
Долина дышала покоем. Кто-то начал уже поговаривать об ужине. Вдали на проселочной дороге, почти в самом конце ее видимого отрезка, тяжело подпрыгивал на ухабах большой черный грузовик — так подскакивают на неровной дороге грузовики, груженные фруктами, мешками с зерном или еще с чем-нибудь…
По индийской традиции, театральное представление начинается с выхода сутрадхара; он просит богов и зрителей быть снисходительными к актерам, представляет героев пьесы, а потом, по ходу действия, дает необходимые пояснения.
Роль сутрадхара — повествователя принял Шрикант Варма в своем новом сборнике «Магадха», который открывается освященной тысячелетиями «Молитвой перед началом».
Действие разыгрывается в древней Индии, по которой, будто в машине времени, путешествует поэт.
Магадха, Аванти, Кошала — эти могущественные империи процветали между Гангой и Джамной за пять веков до нашей эры.
Чампа — столица древнего государства Анга.
Калинга, с которой воевал император Ашока. Ашока победил, но, ужаснувшись кровопролития, дал клятву больше никогда не воевать. Один из эдиктов Ашоки гласит: «Это писано затем, чтобы потомки мои не думали, будто долг правителя есть завоевание. Если же придется им взяться за оружие, да не забудут они, что побеждает только правда…»
Слова: «Побеждает только правда» сегодня написаны на гербе республики Индия.
Шрикант Варма родился в 1930 году — ему было семнадцать, когда Индия добилась независимости, он принадлежит к тем, кого называют «первым поколением свободы». Зачем потребовалось ему, поэту остросовременного мышления, путешествие в древнюю Паталипутру или Наланду, в Каши, от начала времен считавшийся священным городом индусов, в Капилавасту, где родился Будда, в Удджайни, прославленный именем великого Калидасы?
Нам, воспитанным в иной культурной традиции, необходимо умственное усилие, чтобы представить себе историческое мышление такой страны, как Индия. Не только потому, что ее история ни разу не прерывалась на протяжении пяти тысячелетий. Нам труднее понять другое — в индийском представлении отсутствует «глубь веков»: в Индии прошлое как бы проецируется на плоский экран. Оно видится таким же четким, что и настоящее, но только оттесненным из центра, смещенным к периферии.
В языке не бывает случайного: на хинди — и на других индийских языках — одно и то же слово означает и «вчера», и «завтра». Соединяющий их нынешний день в дословном переводе с хинди — «вчера-сегодня-завтра».
В народном сознании перемешиваются герои и события преданий и истории, боги и небожители вмешиваются в повседневные дела смертных, столицу небесного царства Амаравати так и хочется поискать на карте…
Шрикант Варма очень хорошо знает, что исторический код, избранный им в «Магадхе», в Индии может расшифровать и ребенок.
Кошалой, например, правил некогда герой «Рамаяны» Рама, чье имя символизирует справедливого правителя. Когда Махатме Ганди нужно было объяснить темной деревенской Индии, что такое демократия, принципами которой будет жить страна после освобождения, он пользовался выражением «рамраджья» — правление Рамы.
А Шрикант Варма утверждает, что «Кошала — республика, которую я придумал», и «не может быть счастлив народ в выдуманной республике»…
…Литературная критика заговорила о Шриканте Варме в начале шестидесятых, когда его стали именовать одним из лидеров «новой поэзии».
«Новая поэзия», под знамена которой собрались поэты достаточно разные, объявила войну всему, что не является беспощадной правдой, а своим героем сделала заурядного человека, «неповторимого в своей обыкновенности». «Новые поэты» отвергали буколику лирико-романтического течения «чхаявада», отвергали они и других своих предтеч.
Прогрессивная поэзия казалась им неумеренно декларативной, а экспериментализм они — не без оснований — считали трусливым уходом в себя.
Причастность к жизни была для «новых поэтов» аксиомой, существование поэзии вне политики — нонсенсом, но и политика, и социальная активность, и мораль должны были быть сугубо личными, личностными, непосредственными.
Сегодня, рассматривая «новую поэзию» в ретроспективе, можно сделать вывод о том, что ее самой существенной заслугой было решительное расширение и осовременение поэтической лексики и тематики.
И наиболее значительная роль принадлежит тут Шриканту Варме.
Начинал он с журналистики — и так и не расстался с ней, ни когда стал признанным поэтом, ни когда ушел в политику и был избран в парламент, ни теперь, когда занял пост генерального секретаря партии ИНК(И).
Журналистика привела его в соприкосновение с реальным трагизмом жизни миллионов, приучила его вслушиваться в пульс мира и связывать его биение с тем, что он каждый день видит вокруг себя.
Но способом осмысления и познания мира для Шриканта Вармы с самого начала была и остается сейчас поэзия. А главным противником — поэтический язык.
«Мне вдруг стало недоставать слов, — писал Шрикант Варма, — я потерял интерес к собственным прежним стихам. Они казались мне бессмыслицей по сравнению с тем, что я хотел и не смог сказать. Я начал сражаться с языком…»
А сражаясь, он упрощал язык, безжалостно отбрасывал яркие и неожиданные метафоры, которыми упивался во времена «новой поэзии», сближал его с разговорным, все время боясь переступить грань, за которой поэзия исчезает.
В этом отношении «Магадха» — победа поэта, предел емкости и сжатости его поэтического языка: простые слова, никаких метафор, одна мелодика разговорной речи.
Если вдуматься, то метафоры есть — сами стихи являются неявной метафорой Истории и явной полемикой с бездумным поклонением ей.
В Индии отношение к прошлому — политическая позиция.
Безудержное восхваление прошлого, попытки доказать превосходство индусской мысли надо всем, что создало человечество, и утвердить за Индией некую особую провиденциальную роль в судьбах мира — это сегодня стало идейной платформой правых сил откровенно шовинистического толка, которые сделались угрозой для единства и прогресса страны.
Вот против этого и выступает Шрикант Варма.
Для Шриканта Вармы прошлое его страны — часть генетического кода Индии, а значит, и его собственной наследственности. Кто может отбросить свою наследственность? Да и зачем? Шрикант Варма гордится величием и мощью индийской духовной традиции, он видит в ней основу единства своей многоязыкой, многоликой, ошеломляюще многообразной родины. Он же пишет:
В Каннаудж, которым в VII веке правил Харша — поэт, драматург и покровитель искусств, превративший свою столицу в прославленный культурный центр.
А вот идти вспять и путешествовать «только до Чампы» Шрикант Варма отказывается наотрез.
И отказывается верить, что был когда-то в Индии «золотой век» всеобщего благоденствия и мира, будто существовали в истории идеальные социальные системы, — «в пороках, пьянстве и лени погрязли правители Магадхи, Аванти и Кошалы».
Но политическую полемику ведет Шрикант Варма на поэтическом уровне, поэтому ее границы расширяются и захватывают и другое.
Через все стихи настойчиво — как остинатный бас — проходит тема движения, движения в поиске, потому что
Ищущая мысль приводит в движение даже сами реалии прошлого, смещает, сталкивает, смешивает их, стремясь извлечь из истории — осуществившейся вероятности — то, что важно для реализации настоящего.
Сутрадхар вызывает на сцену мудрецов, правителей и воителей, носителей легендарных имен: Вишвамитра и Васиштха, Чандрагупта и Аджаташатру. Но они не выходят к читателям — как могут они выйти, если они всего лишь символы былой славы и живы только в памяти Индии? Зато сцену заполняют обыкновенные люди с обыкновенными и вечными делами и вопросами — люди, которые живут, не задумываясь над тем, что созидают историю, как в далекие времена, так и сегодня.
Связывая общее с особенным, Шрикант Варма делает почти видимой связь времен в движении. Напоминая ничем не замечательному человеку о его роли в истории, Шрикант Варма требует от него ответственного к ней отношения.
Ответов на поставленные вопросы Шрикант Варма не предлагает — он всегда утверждал, что дело поэзии — спросить. Ответы призваны найти миллионы людей, чьих жизней касаются вопросы поэзии, а поэт видит смысл своих стихов в том, чтобы привести в движение мысль читателя.
Имя сирийского поэта
Ахмед Сулейман аль-Ахмед родился в 1926 году в городе Лаодикия (Сирия). Высшее образование получил в Париже, учился в Сорбонне, где защитил диссертацию по социологии. Затем защитил докторскую диссертацию в СССР и стал первым арабом, которому было присвоено звание доктора филологических наук Академией наук СССР. Ахмед Сулейман аль-Ахмед — профессор кафедры современной литературы Дамаскского университета. Он является основателем сирийского журнала «Иностранная литература» («Аль-адаб аль-аджнабий»), был его первым главным редактором. Некоторое время работал заместителем председателя Зарубежной Ассоциации научных исследований по основанию Арабской Академии наук Сирии.
А.-С. аль-Ахмед — автор более сорока книг: поэтических сборников, пьес в стихах, научных исследований и переводов. Наибольшей популярностью пользуются его поэтические сборники: «Уход в город воспоминаний», «Сад облаков», «Арвад и новая мечта в глазах», «Окна светящихся башен» и др.
А.-С. аль-Ахмед переводил на арабский язык стихи известных советских поэтов: А. Дементьева, А. Софронова, С. Щипачева, а также роман Г. Николаевой «Жатва».
Писатель активно участвовал в общественной жизни страны: был членом Иранского общества культурных связей с СССР, в 1944 году посетил Узбекскую ССР, приехав на празднование юбилея Среднеазиатского государственного университета имени В. И. Ленина.
С именем С. Хедаята связано становление реалистической иранской прозы, которой свойственна антимонархическая, антиклерикальная и антифеодальная направленность. В своих произведениях писатель разоблачает пороки буржуазного иранского общества — социальную несправедливость, религиозные предрассудки, ханжество и деспотизм.
В деревне Дехнамак, мимо которой проходит дорога паломников на Мешхед, грязная от талого снега, возле небольшого глиняного сооружения для хранения воды — саккахане собрались люди. Они разглядывают полотнище с изображением «Торжества Язида»[16]. Язид восседает на троне в пышных одеждах и красной чалме и играет в нарды. Перед ним — кувшин с вином и поднос с яблоками и грушами. Понурив головы, стоят пленники из Кербелы[17] в зеленых чалмах с цепями на шеях. Чуть поодаль — три стражника с усищами до ушей, в шапках с красными перьями и заправленных в сапоги шароварах.
Полотнище держит молодой человек в поношенном плаще из верблюжьей шерсти, зеленой чалме и грязных башмаках со стоптанными задниками. Из-под штанин виднеются щиколотки, от холода синие, словно мороженая свекла. Лицо опухшее, красное, все в прыщах, в уголках губ язвы. Кажется, будто это один из пленников сошел с полотнища. Юноша, покачивая в такт головой, гортанно выкрикивает:
— Вот они, несчастья и беды, павшие на дом и семью божьего посланца!
Он ударяет себя по лбу, и, глядя на него, ударяют себя по лбу все остальные.
— Но вот уже скоро, сейчас явится Мохтар[18] и отомстит злодеям! Если вы, шииты, хотите увидеть все полотнище, я разверну его до конца, только бросьте на этот платок то, в чем так нуждается его хозяин. Не для себя прошу, для детей, их у меня четверо, они хотят есть. Пусть четыре благородных мужа зажгут с четырех сторон по светильнику, тогда вы увидите, как Мохтар сдирает шкуру с этих негодяев. И клянусь рассеченным челом Али Акбара[19], тому, кто первым зажжет светильник, Аллах воздаст сто раз в мире этом и тысячу раз — в том… Так кто же не пожалеет ради этого несколько грошей?! А ну, паломники святого Резы![20] Эй, ханум![21] Эй, мамаша! Разве ты не идешь к святому Резе? Взгляни на эту картину, поднеси руку к лицу и повторяй то, что я скажу… А вы, нечестивцы, кто ничего не дал, не смейте повторять! Повторяй: «О-о-о, ты, герой отмститель!» Повторяй: «О-о-о, Хызр-пророк![22] О-о-о, Абольфазль![23]» Теперь подуй на руку. Проведи ладонью по лицу… А теперь брось на платок сколько тебе не жаль!.. Да воздаст рука Али той руке, которая коснется светильником моей руки!
И тут на грязный платок, лежавший на земле, посыпались медные и серебряные монеты. Парень поднял одну и, держа между пальцев, произнес:
— О юноша! Ты, который пожертвовал во имя святого Резы этот кусочек серебра величиной с крылышко мухи, иди дальше с богом! И святой хозяин огня даст тебе все, что ты пожелаешь. Этой же ночью Аллах вложит в твою ладонь все, чего ты хочешь! И ты, мамаша, ступай дальше. Тебе воздаст мать святых сыновей[24], а бог оградит тебя от прострела! И да пошлет тебе на чужбине здоровья скитающийся имам! И да ниспошлет тебе исполнение твоих надежд и чаяний тот, кто дал имя тебе!.. И ты, парень! Да вознаградит и тебя Аллах полным достатком!.. А тот, кто зажжет четвертый светильник, тому, клянусь Защитником газели, бог не даст превратить четыре опоры тела в пять — не вложит в руку его посоха бедности и болезней!
Женщина с кудрявыми волосами и припухшими веками, рыхлая и рябая, с большими, отвислыми грудями, принялась собирать с земли деньги. Ее черная покрытая пылью чадра едва держалась на голове, сетка для лица болталась на затылке. На женщине был синий архалук[25], из-под старых саржевых шаровар и юбки в складку виднелись толстые лодыжки. На ногах были резиновые чувяки.
— Эй, Алявийе! — крикнул возница. — Кончайте комедию! Поехали!
Рябая толстуха обернулась и бросила на возницу злой взгляд. Она собрала все до последней монеты и завязала их в край чадры. Затем взяла на руки одну малышку и, ведя за руку вторую, сделала знак парню. Тот быстро свернул полотнище и пошел за толстухой. За парнем последовала девушка в чадре, плотно завязанной на шее.
Толпа зашумела, заволновалась. С горшками, с кувшинами для омовения и жестяными самоварами все бросились занимать места в четырех повозках. Алявийе-ханум с детьми, парень и девушка последними забрались в повозку Юзбаши — того самого возницы, который их звал.
Дети дули на закоченевшие пальцы, совали их в рот, стараясь согреть. Крытая войлоком крыша повозки не спасала от холода. Путники усаживались прямо на узлы, постели и самовары, которыми была забита повозка. Кувшины для омовения и медную посуду развесили снаружи. Здесь же лежала больная, обратив лицо в сторону Мекки. Каждый старался устроиться поудобнее. Расположились наконец и Алявийе-ханум, парень, девушка и дети. Между ними не было никакого сходства, разве что язвы в уголках губ.
Помолчав, Алявийе-ханум обратилась к парню:
— Ничего мы сегодня не заработали. Видно, всюду перевелись теперь щедрые и добрые люди. Наверняка скоро конец света. Ослабела в народе вера, ослабела. Всего три риала и семь шаи![26] Только и остается, что посыпать голову землей, не знаю, что делать с этими четырьмя ртами.
Парень сочувственно кивнул. Алявийе между тем дала подзатыльник сидевшей с ней рядом малышке, и девочка так заревела, что, казалось, треснул и потек переспелый гранат. Но в общем шуме ее плача не было слышно. Алявийе сунула руку под скатанную постель, вытащила узелок, развязала, достала хлеб, разломила и дала детям:
— Чтоб вам сгореть! Чтоб вам сгинуть от дурной болезни! Яду бы вам змеиного!! Нет от вас никакого покоя…
Дети принялись жадно уминать хлеб и заплаканными глазами следили за взрослыми, которые все никак не могли разместиться.
В повозке ехало человек десять — двенадцать, но Алявийе-ханум вела себя здесь как главная. Возможно, потому, что она была в близких отношениях с возницею Юзбаши, и самые лучшие места в повозке он всегда оставлял для нее. Только Нанэ-Хабиб, Джейран-ханум, Машади Маасум, Нанэ-Голябэтун, Пандже-баши и Феззе-баджи могли сидеть рядом с ней. Остальные разместились дальше, у самого края, кутаясь в старые халаты и одеяла.
Возница смачно выругался по-русски, затем по-турецки, щелкнул кнутом, и повозка дрогнула. Снова раздалась брань, снова щелкнул кнут, и наконец весь обоз, тарахтя колесами, потянулся по дороге. Звон колокольцев на шеях лошадей, громыхание посуды, стук колес, шепот молитв — все слилось в один сплошной шум.
Алявийе-ханум строго спросила парня:
— Что ты купил детям на ужин, Ага-Мучуль?
— Ничего. Только хлеб. У меня не было денег.
— Там в палатке готовили кебаб. Такой пошел аромат, детям очень хотелось… Я же велела тебе купить кебаб.
— Откуда у меня деньги?
— Тебе бы все деньги!.. А попросить не мог? Мукой, что ли, набит у тебя рот? И потом, в Паде я дала тебе семь шаи. Куда ты их дел?
— Ты же сама велела купить крахмал и козье сало, чтобы растереть грудь Зинат. И еще я отдал деньги Джейран-ханум на пожертвование гробнице Сейед оль-Шохада. На два шаи купил опиума… С утра до вечера надрываюсь как проклятый, а ничего не имею.
— Вы только на него посмотрите! Еще огрызается! Шлея под хвост попала! Поговори у меня!
Ага-Мучуль снял мокрые башмаки и показал окоченевшие ноги:
— Разве не ты обещала купить мне шерстяные носки? Где же они?
Алявийе ничего не ответила и дала подзатыльник маленькой Зинат, та зашлась кашлем, даже покраснела.
— Дай бог, чтоб этих доходяг поглотила земля! Не то они меня с ума сведут, — сказала Алявийе и кивнула в сторону мальчика с желтым, словно неживым личиком, который сидел в конце повозки и внимательно на них смотрел.
— Ты взгляни на этого мальчика: он вдвое младше тебя, а тебе надо бы с него пример брать. Дай Аллах, чтоб его беды пали на твою голову.
Зинат-садат и младшая девочка Талат-садат, обе со вздутыми животами и красными глазами, не переставали плакать. Нанэ-Хабиб, женщина с длинным, лошадиным лицом и с большой волосатой родинкой на лбу, вертя на пальце агатовый перстень, сочувственно сказала Алявийе:
— Не расстраивайся, сестра. Я купила котлет, и мы съедим их с хлебом. Бог не простит, если ты будешь бить и ругать этих сеидовых[27] детей.
— Да вознаградит тебя Абольфазль! Да исполнит сам святой Реза твои желания! В прошлом году в эту же пору мы ехали в Мешхед на повозке Наджафкули. Хороший был человек, да благословит покойного Аллах. Дела у нас тогда шли с каждым годом все лучше и лучше. За один раз мы собирали шесть-семь риалов. А иногда, ханум, и одиннадцать. С нами еще ехала жена смотрителя, да благословит и ее, покойницу, Аллах. От холода камни трескались. Повозку продувало насквозь. А у меня, как назло, начались колики. Ты представить себе не можешь, как эта женщина за мной ухаживала. Словно бабочка порхала вокруг. Укрыла своим одеялом. Разогрела кирпич, положила мне его на поясницу и приговаривала: «Алявийе-ханум, ты же сеидка, едешь на поклонение к своему предку, а паломники должны помогать друг другу». Не женщина, а чистый жемчуг. На всех стоянках меня обихаживала. Если бы не она, на мне бы уже седьмой саван сгнил. Да будет земля ей пухом. Летом, когда мы возвращались в Нишапур, ее укусила красная оса — есть такие осы. Она стала черной, как тутовая ягода, и отдала богу душу.
Тут в разговор вмешалась Джейран-ханум, та самая, у которой, словно из золотой жилы, лились изо рта молитвы и которая в свое время на счастье вытатуировала себе на языке изображение петуха. Кивнув на девушку, сидевшую рядом с парнем, она, перебирая четки, обратилась к Алявийе:
— Помните, в прошлом году я ехала вместе с вами в повозке? Да убережет от сглаза и благословит Аллах, неужели это та самая Эсмат-садат? Как она выросла!
— В этом году ей двенадцатый пошел.
— Ну и ну. Да благословит тебя Аллах, девочка!
— Я ведь, ханум, сама еще молодая. Это жизнь меня так скрючила. Волосы стали сивыми, как зрелый ячмень, — все от болезней. Помните тот страшный год? Никогда нельзя терять голову. А дочь моя — вся в меня — безголовая. Видели, какой она была в прошлом году, когда я привезла ее в Мешхед? Цветочек, настоящая красавица. Густые волосы копной лежали на спине. Щечки налитые. Сперва она стала сиге[28] маклера Абдолхалыка, наркомана и скряги. Чем курица жирнее, тем хуже она несется! Деньги он загребал лопатой, но по скупости готов был из воды жир вытапливать. Впрочем, иначе ничего не накопишь. С самого утра он бегал, как ужаленный пес, рыскал в поисках наживы. А на вторую неделю, ханум, он вторую сиге привел в дом. Тут уж я поклялась отомстить ему так, чтобы об этом долго помнили. Короче говоря, ханум, не стану морочить вам голову — целых три месяца таскала я его из конторы в контору. Но с такого, как он, разве возьмешь что-нибудь? Кончилось тем, что я сама очень скоро потеряла то немногое, что удалось скопить. К тому же этот негодяй зажилил еще и калым в пять туманов. Единственное, чего я добилась, это развода, и стала подыскивать себе работу. Но что я, простая женщина, умела делать? Мыкалась, мыкалась, смотрю, от беготни только туфли рвутся. Наконец он все же согласился заплатить один туман и пойти на мировую. Ох, как только я его не срамила. Купи, говорю, на этот туман простокваши и намажь свою бесстыжую голову. Тебе только и надо было, что опоганить мою дочь. А тут смотрю, он и ко мне стал приставать. И однажды, ханум, хочешь верь, хочешь не верь, говорит: «Будешь моей сиге?» Я, конечно, давай его ругать. Еще этого мне не хватало! Негодяй и после смерти в саван нагадит. Нет уж, думаю. Сколько ты мне пакостей сделал! Мало того, что надул мою дочь, теперь и меня хочешь опозорить. Да чтоб тебе сдохнуть и попасть на покойницкий стол! «Ну и языкастая ты баба, — ответил он мне. — Сгорит твоя ругань — пеплом развеется! Своим языком ты и змею из норы выманишь, и семерых слепых дочерей замуж выпихнешь! А вот дочь твоя — рохля!» — «Но у тебя я этим языком никак не могу выклянчить несколько грошей, которые ты обещал как калым за невинность», — говорю я ему. А он, этот скряга, этот сукин сын, смеется. Короче говоря, с огромным трудом вырвала я у него еще кусок мыла и поношенную чадру, которую отдала дочери. А про себя подумала: «И то прибыль! С медведя хоть шерсти клок!» Да здравствуют возчики и возницы! Они, по крайней мере, и щедрее и великодушнее. А со всякими муллами и ахундами я дала себе слово больше не связываться.
— Жить можно и с сифилитиком — были бы деньги, — заявила тут Джейран-ханум.
Длинноносый Пандже-баши, укутавшись в шерстяную накидку, дремал на своем сундучке с сапожными инструментами. Лицо у него было рябое, между рябинами пробивалась редкая бороденка. Пожевывая смолу, он мрачно молчал, словно поводырь, у которого сдохла обезьяна. Но, прислушавшись к разговору, вдруг оживился.
— Разве ж это дело, ради благ мирских душу свою швырять то в огонь, то в воду. — Он извлек из-за щеки кусочек смолы и протянул Машади Маасуму. Тот схватил его и, кинув в рот, стал жевать.
Черноглазая Эсмат-садат, одетая в зеленоватого цвета атласную кофточку, бросила пристальный взгляд на защитника Пандже-баши и еще плотнее укуталась в чадру, из-под которой виднелся теперь только кончик носа, словно кончик двуствольного ружья. Алявийе между тем продолжала:
— Да, ханум. Не буду морочить вам голову. Трижды я отдавала ее в сиге и трижды брала развод. Родила она один раз и больше не рожала, видно, ее кто-то сглазил. А ребеночек умер.
Старая Феззе-баджи, повязанная рваным батистовым платком, из-под которого торчали седые лохмы, с задранным кверху подбородком и красным пятном на лбу от чрезмерно усердных поклонов во время намаза, покачала головой:
— Свою судьбу никто не в силах изменить, даже волшебная птица Симург.
— Тогда-то Эсмат и заболела столбняком. Туманов двадцать пришлось потратить на лекарства. А она все худеет и худеет, стала тонкой, как меч-рыба. Казалось, высморкается, и душа вон из тела. А как только ей стало немного получше, я повезла ее в Тегеран. Стала выхаживать. Как знать, может, это нечистая сила ее замучила. Во всяком случае, когда я раздобыла молитвенник, ей стало гораздо лучше. Конечно, она пока еще не совсем выздоровела, но сейчас у нее уже завязался жирок, чтоб шайтан оглох, ослеп и не сглазил. И все четыре конечности, слава Аллаху, в порядке. Я не хотела в этом году ехать в Мешхед, но вот Юзбаши упросил. Ну, думаю, значит, святой Реза призывает меня к себе, так и быть, возьму и ее с собой. Она ведь еще молоденькая, и нечего ей торчать дома. Истомится, дурные мысли полезут в голову. Конечно, ей нужен мужчина, который спал бы с ней в обнимку. Вот мы и сорвались с места, двинулись в путь. И я прихватила с собой это святое дитя. Надеюсь наконец подыскать ей мужа, как говорится, найти ей подушку и обрести пристанище.
Джейран-ханум, не переставая перебирать четки, заметила:
— Это верно, ханум. Девушка не должна дома засиживаться. А то будет есть себя поедом и зачахнет. Чего только я не делала ради счастья моей дочки Робабе, как только не ворожила, когда ей пошел десятый год. Водила ее под «жемчужную пушку»[29], в еврейскую баню, протягивала ее чадру через бараньи кишки. Даже сшила ей между двумя молитвами рубаху желания[30]. А потом поняла, что только родная кровь соединяет души. И если даже муж и жена съедят друг друга, то хоть кости не выбросят. И, пропади я пропадом, всучила ее двоюродному брату, сыну каменщика Юсуфа. Прямо в глотку засунула… Но, признаюсь, моя дочь для него — не лишний рот. Она и работящая, и расторопная. Слава Аллаху, мастерица на все руки. Я так ее воспитала, чтоб никто никогда не сказал: «Джейран-ханум, забирай свою дочь». Теперь у нее уже трое своих. Все — как цветочки, один другого краше. А муж без Робабе и глотка не сделает.
Алявийе равнодушно выслушала счастливую историю дочери Джейран-ханум и продолжала свою:
— Ах, ханум, Эсмат тоже любила Абдолхалыка, и мне тяжело было добиваться развода. Но я видела, что он готов каждую неделю приводить в дом новую сиге и моя дочь стала бы совсем несчастной. После развода Эсмат целых два месяца берегла за столом место Абдолхалыка. Все представляла себе, как угощает его разными блюдами. И вообще стала сама с собой разговаривать. Я боялась, что она свихнется, и еще два раза отдавала ее в сиге. Последнего мужа она совсем не любила и, когда умер ребенок, сама попросила, чтобы я взяла развод. Муж ее руки и ноги мне целовал, все твердил: «Ну какой я совершил грех? Что я такого сделал?» У него слезы ливмя лились, как при весенней грозе. Сердце мое обливалось кровью.
В этот момент раздался крик. Телега, ехавшая впереди Юзбаши, вдруг остановилась. Ему тоже пришлось остановиться. Все зашептались, запричитали. Слышно было, как свистнул кнут, потом донеслись голоса:
— Режь узду!.. О святой, помоги!.. Подай-ка назад!.. Теперь малость вперед!.. Еще вперед! Да быстрее же!.. Тяни! Тяни!
Ага-Мучуль, Пандже-баши и еще несколько человек вылезли из повозки.
Постромки наконец перерезали. Упавшая на снег лошадь поднялась под ударами кнута и дрожала от боли. Хвост и грива были у нее рыжими от хны. Ссадины тоже были смазаны хной. На шее висели различные амулеты, предохраняющие от сглаза. С остальных лошадей, совсем тощих, согнувшихся под тяжестью хомутов, стекал талый снег вперемешку с потом. Эти несчастные клячи были до того стары и слабы, что даже не могли противиться ударам кнутов, лишь вздрагивали, лягались и кусали друг друга. Изо рта у них текла кровавая пена.
Вскоре все разошлись по своим местам, снова раздался звон колокольчиков, и повозки, скрипя, потянулись по ухабистой дороге, по обе стороны которой простирались укрытые снегом поля. Сквозь густой туман смутно проступали очертания холмов и оврагов. Ледяной ветер хлестал по лицам возниц и пассажиров. Ветхая одежда не спасала от лютой стужи.
На Юзбаши был грязный тулуп и остроконечная шапка, белая от инея, так же, как его брови и усы. Время от времени возница бросал в рот горсть изюма.
Алявийе снова дала подзатыльник Зинат-садат:
— Чтоб тебе лопнуть! Скоро собственные кишки сожрешь! Хоть бы больной дали кусочек — ведь она тоже божий человек… Нате, ешьте! — Она сунула детям по куску хлеба.
Волосы у Зинат-садат были заплетены в семь косичек и завязаны черной тесьмой. По щекам у нее катились черные от сурьмы слезы, но это не мешало ей с жадностью уплетать хлеб.
Машади Маасум поморщился, словно глотнул уксуса, и, продолжая жевать смолу, произнес:
— Если эти дохлые клячи довезут нас к вечеру до селенья, надо будет поставить свечу у саккахане.
Джейран-ханум безнадежно махнула своими высохшими руками, выпростав их из-под чадры, и сказала:
— Дал бы Аллах, все хорошо кончилось.
— Самое трудное позади, — заметила Нанэ-Хабиб. — Я уже знаю, ханум, после Семнана дорога становится легче.
— Да глаголет бог твоими устами, — сказала Алявийе. — До Семнана еще три дня пути. Ведь сейчас зима. Эта дорога мне хорошо знакома, как если бы я родилась здесь.
Пандже-баши вдруг с жаром произнес:
— Какая хорошая была гнедая лошадка, та, что упала. У меня когда-то была точь-в-точь такая. За сорок туманов я продал ее Дустмамад-хану. Сейчас я вам расскажу одну историю. Лошадь моя была арабской породы. Все рты раскрывали от изумления, когда я ездил на ней. За плечами у меня висело прекрасное ружье, на луке седла — маузер. Сам я опоясывался двумя лентами патронов. Стрелял без промаха и прославился на весь Саучбулаг. Помню, только что провели телеграф, и я на скаку стрелял по столбам. Так и скакал во весь опор от одного столба к другому. И обратно… И знаете, почему я все это бросил? Однажды поехал я в гости к брату. Он хотел поучиться заряжать и разряжать маузер. Я показал ему, как это делается. Но отвлекся, не поставил на предохранитель, и маузер, повернутый дулом к брату, выстрелил. Ему перебило руку, сломало кость. С тех пор я поклялся не прикасаться к оружию.
Феззе-баджи сокрушенно покачала головой:
— Разве можно держать ружье дулом к человеку! Шайтан всегда может выстрелить.
Эсмат-садат, повернувшись к Пандже-баши, слушала, затаив дыхание, в то время как Алявийе продолжала шептать молитвы — история не вызвала у нее ни малейшего интереса.
— Когда вернемся домой, — обратился Пандже-баши к Эсмат-садат, — я починю ваши чувяки. Ведь они совсем рваные и промокли.
— Подумаешь, какой благодетель нашелся, — произнесла Алявийе. — Да воздаст тебе наш предок за доброту твою!
Эсмат-садат застыдилась и натянула чадру до самых чувяков. Неожиданно смолкло громыханье колес. Повозка выехала на широкий, плотно укатанный снежный наст. Вдали заскулила собака. Нанэ-Хабиб прошептала:
— О-о, пронеси господи, — и сняла туфли, перевернув их вверх подошвами. Задремавшие было Джейран-ханум и Феззе-баджи сделали то же самое, а Машади Маасум закурил и принялся рассказывать, как два года назад на этом же месте на обоз напала стая волков, загрызла двухлетнего малыша и разорвала теленка. Однако Нанэ-Хабиб стала уверять, что волков можно отпугнуть даже простой лампадой.
Стало темнеть. Тени повозок на снегу вытягивались. Вдали показалось маленькое селение с разрушенной мечетью и саккахане. Здесь тоже все было бело от снега. И только синие тени ползли за повозками.
На несколько минут остановились, зажгли фонари на повозках и поехали дальше. Снова заскрипели оглобли, и потянулись за повозками длинные тени. Похожий на серебряный серп, в небе висел одинокий месяц, который, казалось, с холодной улыбкой ждет конца света и печально взирает на суетность мирских дел.
Издали караван казался огромной гусеницей, медленно ползущей по дороге. Время от времени он останавливался. И тогда стихал томящий душу скрип колес.
Крыша повозки стала протекать. Женщину, больную водянкой, с трудом перетащили на сухое место. Правда, Нанэ-Хабиб уверяла, что это у нее от того, что она много пьет. А в прошлом году, говорила она, одна беременная все просила соленого огурца, а когда наконец ей его дали, съела, выпила два ведра воды и отдала богу душу.
Алявийе нездоровилось. Она прилегла и попросила Эсмат-садат:
— Потри-ка мне ноги. В прошлом году я упала по дороге к Имам-заде Давуду, и с тех пор ноги мне стали отказывать. Распухают, стоит походить подольше или простыть.
— Хорошо помогает имбирь в сахаре, ханум. У моей невестки болела поясница, чем только не лечили — ничего не помогало. А от имбиря словно рукой сняло, — сказала Нанэ-Хабиб.
Алявийе-ханум обратилась к Ага-Мучулю:
— На первой же стоянке купишь мне имбиря.
Эсмат-садат стала неохотно растирать ногу Алявийе-ханум.
Чадра немного сползла, и при свете фонаря стали видны подведенные сурьмой гладкие, словно шерстка на ножках козочки, брови девушки и довольно большой рот с язвочкой в уголке.
Талат спала. Зинат тоже спала и время от времени покашливала. На шее у нее висела сухая тыква с заклинанием против коклюша: «Кто сглазит, тот лопнет». Кашляла и женщина, сидевшая сзади, сунув в рот своему малышу почерневшую, набухшую грудь, в которую тот впился, словно пиявка.
— Юзбаши так спешил, что я даже не успела напоить Зинат бессмертником! — вздохнула Алявийе.
Нанэ-Хабиб, вертя перстень, сказала:
— Лучше, ханум, дайте ей крахмалу, он смягчает. Пусть перед сном выпьет. И еще надо бы дать ей немного опиума, наверняка девочку сглазили. Неплохо бы разбить для нее и яичко. А вообще ничего страшного. Обыкновенная простуда.
— Хоть бы она лопнула, — сетовала Алявийе, — небось нажралась всякой дряни. Я ее, негодницу, умоляла никуда не ходить. Но разве она послушается?.. Да сократит Аллах век ее до одного дня! Хоть бы ее в сырую землю зарыли, до того она мне осточертела! Хватит с меня и того, что свалилось на мою голову… Дай бог, чтобы я траур но ней носила! И как же она похожа на своего отца, который неизвестно куда сгинул! Пусть сгорят груди той, которая вспоила ее молоком. Будь проклят весь ее род! Все по снегу бегала, и от Юзбаши ни на шаг. Оно и понятно! Он ей давал изюм и баслук[31]. Но хуже всего то, что она стала его любимицей. Он собирается ее удочерить.
— Юзбаши очень любит маленьких, — заметила Нанэ-Хабиб. — Пожилые мужчины, особенно бездетные, при виде детей просто тают.
— Да, мужчины сами как дети, — задумчиво произнесла Алявийе и, понизив голос, продолжала: — В прошлом году я стала сиге покойного Наджафкули. Этот бородатый мужик, весь заросший шерстью, колючий как сноп, каждую ночь клал голову мне на колени, плакал, пел турецкие песни, просил петь ему колыбельную и называть своим мальчиком. Оказывается, он никогда не видел своей матери, она умерла, когда он был совсем маленьким. Я плакала вместе с ним, а потом, когда слезы кончались, мы начинали смеяться. Несколько раз я говорила ему: «Эх! Ты — здоровенный мужик. И не стыдно тебе? Ведь если пес сожрет твою бороду, он будет гадить клубками волос!» Вот все эти глупости меня и замучили. А если б ты знала, как он любил меня! Ни за что не хотел давать мне развод. И я, чтобы любовь его ко мне поостыла, пошла к месту омовения покойников, набрала воды, которой обмывали негритянскую рабыню, и напоила его. Да простит меня Аллах! Через два месяца его приковало к постели, и он приказал долго жить.
Нанэ-Хабиб многозначительно кивнула:
— Дай бог, чтоб вы прожили столько лет, сколько крупинок земли в его могиле.
Обоз медленно, с трудом продвигался вперед, часто останавливался и вот наконец достиг Абдоллахабада. Громкие звуки салавата[32] потрясли небосвод. Показались земляные насыпи, похожие на пещеры первобытного человека — это был караван-сарай времен шаха Аббаса[33]. Над воротами тускло горел фонарь. В назидание ворам в стену были вмурованы два черепа.
Повозки через крытый проход въехали на площадку, где было возвышение для снятия грузов с верблюдов и мулов. Во дворе кольцом расположены аркообразные айваны[34] и темные, тесные, словно норы, комнатушки для постояльцев.
Поднялась суматоха. Прибывшие хватали свои постели, одеяла, матрацы, кувшины для омовения и, взвалив на себя весь этот жалкий скарб, торопились занять комнатушки. В каждую втискивалось по пять-шесть человек.
Семья Алявийе, Пандже-баши, Феззе-баджи и Нанэ-Хабиб поселились вместе. Когда зажгли керосиновую лампу и осмотрелись, стало ясно, что их комната скорей напоминает яму с глинобитными прокопченными стенами. С потолка свешивалась детская люлька, рядом с ней — ласточкино гнездо, облепленное пометом. Стены грязные, заплеванные. В углу очаг. Кусок засаленного картона, сломанный веер и прочий мусор сметены в кучу.
Эсмат-садат молча разожгла мангал. Феззе-баджи налила воды в два треснутых чайника и поставила их на угли. Чтобы сохранить тепло и уберечь женщин от посторонних взглядов, Ага-Мучуль повесил на дверь кусок рваного паласа.
Снаружи бушевал ветер, и его завывание смешивалось с руганью возниц и детским плачем.
Алявийе, охая и постанывая, расположилась у лампы, вытянула ноги, откинула чадру. Она напоминала сейчас африканского идола со своими мелко вьющимися волосами и возбужденно блестевшими глазами.
Феззе-баджи, скрючившись, сидела возле мангала, перебирала четки и шептала молитвы. И, глядя на нее, Зинат и Талат, с неумытыми хмурыми личиками и гноящимися глазами, стали невольно напевать:
Алявийе-ханум ткнула кулаком Зинат-садат в спину:
— О, чтоб ты сдохла немой! Чтоб у тебя язык отсох. Чтоб вы обе не видели счастья! Совсем меня заморочили. Только ты, Феззе-баджи, и всевышний знаете о моих несчастиях. Взгляни на этих ублюдков и сразу увидишь, какая беда на меня свалилась, все равно, что дверь мечети — ее и не сорвешь, и не сожжешь. Зря только переводишь на них холстину. Нищего как ни наряди, он все равно нищий. Недаром Аллах не дал ослу рогов. Вы только взгляните на ее новое платье. Стоит колом, точно старые грязные подштанники. Оно на ней, как на плешивой голове тюбетейка, а на кривом заду — сюртук.
— Ничего страшного, ханум. Ведь это же дети!
Алявийе — глаза ее совсем заплыли, лицо стало одутловатым, — с грустью обратилась к дочери:
— Подойди-ка, Эсмат, посмотри, что у меня с глазами, в них как будто бы что-то попало.
Эсмат-садат подошла, молча посмотрела и безразлично опустилась на прежнее место у мангала.
— Бог даст, все образуется, — заметила Нанэ-Хабиб. — Завтра я тебе поворожу на рисе, рассею его по воде, и все будет хорошо.
Пандже-баши, в белой суконной накидке с длинными рукавами, достал из сундучка туфли Эсмат и с явным удовольствием принялся их чинить, напевая:
Вошел Юзбаши, большеносый, со следами пендинской язвы на лице, в грубых чувяках и шерстяных обмотках, в островерхой кожаной шапке, обвязанной шелковой косынкой, в тулупе. Заиндевевшие борода и усы были красными от хны. Маленькие глаза, словно два гвоздика, поблескивали из-под редких рыжих бровей. От света лампы лицо его, все в глубоких морщинах, будто исполосованное хлыстом, было красным. Из рваных шерстяных рукавиц, напоминавших банную кису[35], словно приветствуя друг друга, торчали пальцы.
Юзбаши стряхнул снег с тулупа, бочком подошел к мангалу и зябко протянул руки к огню. Ноги его от долгого сидения в повозке затекли, и он продолжал сыпать проклятиями на русском и турецком. Непонятно было, кого он ругает: то ли лошадей, то ли вообще весь мир.
Он вытащил из кармана пригоршню изюма и протянул Зинат и Талат, которые пристроились у мангала.
Алявийе сразу же оживилась:
— Поди-ка сюда, Юзбаши. Я приготовила для тебя местечко. Хочешь, сбегаю в караван-сарай, куплю тебе яичек… Эй, Ага-Мучуль, а ну-ка вставай. Сбегай посмотри, нет ли там абгушта[36]. Если есть — принеси миску. Что-то у меня кости ломит.
— Не надо, — возразил Юзбаши. — Салман-бек болен, и я буду вместо него спать в повозке.
— Вели лучше спать в повозке ученику Карама-Али.
— Да он свалился на землю, вывихнул ногу и будет спать в своей повозке.
— Разве Саб-солтан не сняла для него отдельную комнату?
— Он поссорился с Саб-солтан.
— Тогда давай сюда твои носки, я заштопаю.
— Не стоит. Рано утром надо ехать.
— А где будет спать возница Раджаб-Али?
— Здесь, по соседству…
— Я загляну к тебе, — добавила Алявийе.
Юзбаши, прихрамывая, вышел из комнаты.
— Ну что ж, давайте ужинать, — сказала Алявийе, взглянув на Нанэ-Хабиб.
— Слава Аллаху, что я купила эти котлеты, хотя думаю, что на вкус они не лучше жвачки, а бульон — одна жижа. — Алявийе небрежно щелкнула пальцем по миске с абгуштом, которую принес Ага-Мучуль.
Расстелили скатерть. Феззе-баджи сразу же отложила две котлеты для детей, которые уже спали.
— Живая соль! — сказала, отведав котлеты, Алявийе.
— Да, ханум, словно из них выкипела вся вода, — вздохнула Нанэ-Хабиб.
Поев, каждый выпил по две пиалушки чаю. Затем Нанэ-Хабиб развязала конец чадры, извлекла две крохотные облатки опиума и протянула Алявийе:
— Дайте-ка это детям, когда проснутся.
Они прикрутили фитиль в лампе и стали укладываться, каждая семья в своем углу. Скоро причудливой мелодией зазвучал разноголосый храп.
Один Пандже-баши продолжал чинить чувяки Эсмат-садат, что-то бормоча себе под нос. Через некоторое время Алявийе поднялась и, завернувшись в чадру, выскользнула из комнаты, где пахло гнилью и потными телами.
После того, как проехали Иванэкей, Кишлак, Арадан и Паде, только и было разговоров, что о семье Алявийе. Особенно всех заинтересовал способ, которым они собирали подаяния. Кроме того, никто не мог разобраться в их родственных связях. Даже Заринтадж-ханум, поседевшая в вечных странствиях от одной святой гробницы к другой, которая сама не раз становилась сиге и, по ее собственному выражению, своими маленькими глазками видела большие дела, прошла лед и пламень, и та ничего не могла понять. Мало того, что члены семьи Алявийе совершенно не походили друг на друга, сама Алявийе называла Эсмат-садат то невесткой, то дочерью, заявляя: «Хочу дочь свою отвезти в Мешхед и выдать замуж». И Ага-Мучуля она называла то сыном, то зятем, то сводным братом. Про малышей же говорила, что из жалости подобрала их на дороге, иногда называла их внуками, иногда своими детьми.
Словом, чьи это дети — ее, или же ее дочери, или какого-нибудь возницы, было неизвестно. Но больше всего сплетников занимали отношения Алявийе с Юзбаши. Согра-солтан, которая в начале пути ехала в повозке Юзбаши, рассказала, что в Кишлаке Алявийе провела ночь в объятиях возницы. Естественно, что к такому факту никто не остался равнодушным, особенно святоши и старухи ханжи, которые на все лады обсуждали это событие, смаковали подробности, плевались и посылали проклятья на головы грешников. На стороне Алявийе были только Феззе-баджи и Нанэ-Хабиб.
— Не надо перемывать косточки паломникам святого Резы, — говорила Феззе-баджи. — Чужого места на том свете никто не займет.
— Котел котлу говорит: «Сам чумазый», — добавляла Нанэ-Хабиб. — А треножник Аллаху молится. Какого бубна ни коснись — он зазвенит. Повидала я этих святош в Кербеле. Они чуть не до дыр пробивают лбом молитвенный коврик, благочестивых из себя строят, а сами только и знают, что сплетничать о чужих ляжках. Все хорошо плавают, когда воды нет.
Алявийе все это слышала, и потому вместо Согры-солтан привела в повозку Юзбаши этих двух женщин.
На каждой стоянке Алявийе-ханум с разрешения Юзбаши подавала знак Ага-Мучулю, и они все впятером, найдя подходящее место возле гробницы, саккахане или караван-сарая, показывали желающим полотнище. Ага-Мучуль объяснял, что на нем нарисовано, а когда ошибался, Алявийе тут же его поправляла. Эсмат-садат, чтобы привлечь зрителей, сама изображала зрительницу. А плачущих малышей выпускали, чтобы разжигать страсти. Дети сидели, склонив головки, как два ангелочка, а Алявийе в самые ответственные моменты щипала их. Дети начинали вопить и стонать, и у зрителей наворачивались на глаза слезы.
Казалось, тайна жизни этого семейства, сама суть ее, изображена на полотнище, которое они показывали. Отними у них это полотнище — и они превратятся в обычных паломников, растворятся в толпе.
Сюжетами на полотнище были праздник Гадира[37], жертвоприношения и ниспослание с неба жертвенной овцы, пустыня Кербела, битва Али Акбара, сражение Абольфазля, наступление при реке Алькоме, Сирийский базар, трон Язида, явление Мохтара, Хули, четырехглазый пес, мост на пути в рай, сам рай, ад, мусульманский павильон — все это влияло на зрителей, поскольку было созвучно их мыслям и чаяниям, чувствам, взглядам, идеалам, душевным порывам. В полотнище, словно в зеркале, отражались не только их верования, надежды и нужды, но и весь их духовный мир.
Утренний воздух был чист. Солнце стеклянно поблескивало на рыхлом снегу. Паломники засуетились, забегали. Машади Раджаб-Али и Юзбаши, каждый у своей повозки, подавали команды на турецком и персидском. Пришла заспанная Алявийе и пнула ногой Ага-Мучуля:
— Эй ты, не стыдно так долго дрыхнуть? Вставай, бери полотнище и выноси побыстрее. Скоро двинемся в путь. Эй, Эсмат, выводи детей! И вы пошевеливайтесь, — обратилась она к Феззе-баджи, Нанэ-Хабиб и Пандже-баши, — да прихватите всех, кого встретите по пути.
Прихрамывая, Алявийе-ханум спустилась со ступенек и расстелила возле арки платок, Ага-Мучуль вынес и прислонил к стене полотнище и стал выкрикивать:
— Кто воздаст хвалу всевышнему, да минует дом его болезни.
— Да благословит Аллах Мохаммада и весь род его, — вторили ему люди.
— Кто пошлет благословение, тому на пути в преисподнюю Али придет на помощь. Нечестивцы могут не посылать благословений.
— Да благословит Аллах Мохаммада и весь род его! — гудела толпа.
— Да навострит Аллах меч ислама. Да не вложит он в ладонь твою долю нищего. Да не покинешь ты этот мир немым. Пошли благословение погромче!
— Да благословит Аллах Мохаммада и весь род его!
Народ все прибывал, и Ага-Мучуль продолжал выкрикивать с еще большим энтузиазмом:
— Кто не отвергнет нашего собрания, того не отвергнет Али. Мы ведь тоже страждущие. И хлеб наш насущный должны добывать с вашей помощью.
Ага-Мучуль постепенно развертывал полотнище. Вот появился пророк Мохаммад, стоя на кафедре в мечети в окружении толпы, он держал на руках Али.
Ага-Мучуль продолжал:
— Во имя бога милостивого и милосердного! Слава всемогущему, тому, кого славим, благословляем, кому обязаны бить челом. Не совершивший ритуального омовения пусть пройдет мимо. Эй, тетка, поднимись-ка. То, что ты видишь здесь, — это праздник святого Гадира. Знаешь, что это такое? Всем мусульманам и мусульманкам надо знать, что…
В этот момент появилась усатая женщина лет тридцати пяти — сорока в цветастой чадре и, подбоченясь, заорала:
— Эй ты, Алявийе! Бессовестная! Ты что, стыд сожрала, а совесть сплюнула? Что тебе нужно было вчера ночью в повозке моего Морада-Али? Я выведу тебя на чистую воду. А сегодня чуть свет поднялась и с чашей в руках стала морочить честных людей! Мало тебе семерых, так еще хочешь отбить у меня мужика. О Аллах, нет веры в народе, исчезли правоверные мусульмане. Эх, люди, будьте свидетелями! Взгляните, что сотворила со мной эта бесстыжая баба! А еще едет в святые места! Да чтоб святой перешиб тебе хребет!
Толпа понемногу стала редеть. Ага-Мучуль поспешно свернул полотнище. А паломники обступили Алявийе. Даже глухонемой калека Аббаскули с огромной головой и парализованными ногами, мыча, пополз к айвану по талому снегу, видимо силясь что-то сказать. Его везли в Мешхед в надежде, что святой Реза его вылечит от недуга. Тем временем к толпе приближался Юзбаши.
Алявийе-ханум, вытаращив глаза, закричала:
— Ах, негодяйка! Что тебе надо, цыганка проклятая? Кто собирается отнимать твоего мужика? Под конец-то жизни! Это дерьмо недорого стоит! Эх ты, усатая старуха, да ты, не охнув, можешь убить властителя эпохи[38] еще до его появления. Но я тебе покажу, раз сама подставляешь задницу под коровьи рога! Заткни свою глотку. Пусть только меня напрасно обидят, я не посмотрю кто, живо портки с него спущу. Да и отца его не пощажу, руки ему поломаю, сожгу вместе с собачьим навозом. Вон Пандже-баши свидетель, что всю ночь я как прикованная торчала в своей комнате.
Тут вмешалась Феззе-баджи:
— Ты, Саб-солтан, лучше благослови Аллаха! Нехорошо так кричать!
Саб-солтан гневно взглянула на Феззе-баджи:
— И ты туда же! Тоже собираешься нас морочить! Поглядите! Старые башмаки Алявийе заговорили. Да сгори ты, выкормыш черной суки! Вы только посмотрите на эту тварь! Когда молодая была и жила у хозяев, все ее трахали в кухонной угольной яме. А теперь стала сводней и вступается за эту Алявийе. Кому-то нужен хлеб и сыр, а ты ступай сдыхать в сортир. — И Саб-солтан обернулась к толпе: — Одних кусает змея, а нас жук навозный.
Феззе-баджи огрызнулась:
— О-хо-хо! Разговорилась! Ни дать ни взять внучка Оторхана из Решта[39]. Совсем не понимает, что мелет! Провались она в сортирную дырку, все равно будет воображать. Не все же хороши как луна. Да и ты сама давно зеркало свое потеряла. Радуешься чужой беде! Да не приснись ты ни одному правоверному. На покойницу похожа, а все хорохоришься. И какой дурак захочет с тобой спать!
Саб-солтан, будто ничего не слыша, продолжала наступать на Алявийе:
— Ладно, ладно. Нечего угрожать! Никто тебя не боится. Я и творца всевышнего не боюсь, не то что твоей драной задницы. Нашла свидетеля — Пандже-баши. Спросили лисицу, кто твой свидетель, — а она отвечает: хвост. Что тут скрывать! Всему миру, всем людям известно… Собственными глазами видела. У меня как раз зубы болели, я к Занехан заглянула в комнату, чтоб опиум покурить. Иду обратно, к повозке Морада-Али, смотрю, у повозки Аббаскули сидит и вертит в руках твои чувяки. Знак мне подал, что, мол, нет никого. Но я-то тебя видела. Мы как раз поссорились с моим мужиком, и я не стала к нему приставать, а пошла в твою комнату. Тебя там не было. Ага-Мучуль не спал. Эй, Ага-Мучуль, скажи, чтобы я слышала, вчера ночью Алявийе уходила?
Ага-Мучуль покраснел до ушей и молчал. Алявийе обернулась к нему:
— Ты что, онемел? Или рот у тебя мукой набит?
— Не знаю. Не видел, — промямлил Ага-Мучуль. — Спал я.
Тут Алявийе завопила:
— Что твои глаза делали? Спали? Не могли, как говорится, отличить, где право, где лево? Чтоб ты ослеп за свою неблагодарность! Так мне, дуре, и надо. Не делай добра — не наживешь зла. Ах ты, недоносок, ублюдок несчастный! Ты что, забыл, где я тебя подобрала? Хотела человека из тебя сделать, но ты — ничтожество, пустышка. Лучше скажи, куда тебя ночью носило? Мне все известно. Я тебе отомщу. И охнуть не успеешь, как я отца твоего в могиле достану. Значит, вот как ты мне отплатил! Пандже-баши говорит, что ты ночью смылся, а пришел лишь под утро. Видать, дерево-то червивое. Гниль все нутро твое выела. А то сидел бы на месте, не шлялся. Уж не спал ли ты с Саб-солтан? Скорее всего с ней ты и путаешься. То-то, гляжу, когда ты у полотнища, Саб-солтан так и ест тебя глазами. Так вот оно что! Под большой пиалушкой малая прячется. Хлюпик несчастный! Значит, это ты напакостил! В молоко пальцы суешь. Выходит, единственный, кто мне еще не гадил, это общипанный ворон!
Тут в разговор вмешался сторож в шапке с красной кокардой, считавший себя блюстителем порядка.
— Эй, тетка, — обратился он к Алявийе. — Ты что кричишь и ругаешься? Что глотку дерешь до открытия бани?
— А ты проходи, проходи, не порти воздух. Грубиян, мужлан, ишь расхвастался! Мне плевать на твою кокарду. Думаешь, нацепил ее, так можешь обирать народ? Думаешь, я тебя испугалась? Зашей лучше свой рот, а то развонялся, старый черт. Видать, ты из того же теста, раз вступился за эту дрянь!
— Вот тебе и твой зятек, которого ты сынком зовешь. Что теперь скажешь? Хорошо еще, все знают, что ты спишь с Юзбаши, — вставила Саб-солтан. Алявийе повернулась к Ага-Мучулю:
— А ты, сеидский отпрыск с переломанным хребтом, значит, ты меня не видел? Путаешься с этой шлюхой, а на меня возводишь напраслину? Зря я обмолвилась, что выдам за тебя мою Эсмат-садат, слишком лакомый для тебя кусок. Тебе впору на базарной крыше в бабки играть. Хоть лопни, но я волоска ее не отдам за тысячу таких, как ты. Или, может, ты вообразил, что меня пленили твои распрекрасные глаза? Тебе, видать, завидно, что я симпатизирую Юзбаши. Да провались ты пропадом! Ты вообще не мужик… Наверняка ослеп, раз не видел, что я ночью была в комнате… Эй ты, дохлятина несчастная, ты и вправду меня не видел?
— Нет.
— Нет так нет. Видать, и покойник воздух портит… Ничтожество! А еще ерепенится! Я тебе такую свинью подложу, не обрадуешься. Теперь я знаю, что сказать Юзбаши, Пандже-баши будет свидетелем. Он всю ночь не спал, чинил башмаки Эсмат-садат.
— Да, да. Клянусь отрубленными руками святого Абольфазля, я почти до утра глаз не сомкнул, чинил башмаки Эсмат-садат, а Алявийе-ханум спала, никуда не выходила. Пусть на глазах у нее вскочат бельма, если она врет!
Эти слова придали Алявийе сил, и она с яростью львицы напустилась на Саб-солтан:
— Бесстыжая баба, тебе место в Чалесилаби[40]. И это на меня ты клевещешь! Поносишь паломников имама Резы? Сама хахалей берешь оптом и в розницу, всякого кобеля на себя тащишь, а теперь и Ага-Мучуля решила охмурить. Полсотни полков не хватит, чтобы укротить твой зуд. Кстати, что ты искала ночью в нашей комнате? Что вынюхивала? Думаешь, все такие, как ты? Да я пасть порву тому, кто на меня напраслину возведет. Ты ведь сама говорила Нанэ-Голябэтун, что не пойдешь ни в сиге, ни замуж, а станешь проституткой за наличные. Как потаскуха распутничаешь с любым пастухом. А еще врешь, что ты сиге Морада-Али. И при этом меня, святую страдалицу, которая всю ночь маялась болью в ноге и не могла пальцем шевельнуть, обвиняешь во всяких грехах. Так пусть за меня тебе отомстит святой Реза. А святой Аббас пусть трясет тебя так, как трясешь меня ты!
— Ничего, ничего, — парировала Саб-солтан. — Ишь святая нашлась! Смотри не пробей поклонами молитвенный коврик. Бесстыжие твои глаза, я ведь не все выложила. Есть еще кое-что в запасе. Думаешь, я не все знаю… О, лучше не заставляй меня говорить! Впрочем, и так всем известно, что ты спишь с этой кралей, а красавчик Ага-Мучуль — твой мальчик. И они у тебя в руках, через них ты мужиков к себе приманиваешь. А то ведь ослы шарахаются, такая у тебя морда! А эти две, — она кивнула на Зинат и Талат, — приблудное семя. Спишь с любым конюхом, а хочешь у меня отнять мужа! Где Нанэ-Голябэтун?.. Эй, Нанэ-Голябэтун, что я тебе говорила? Иди-ка сюда. Скажи ей все в глаза! — Тут она стащила с ноги башмак, но ее успели схватить за руку.
Между тем Нанэ-Голябэтун, стоя на айване, уверяла Нанэ-Хабиб, даже клялась святым Аббасом, что это не она украла агатовый перстень. Тут, расталкивая зевак, со страшным, словно у тысяч чертей, лицом, протиснулся сквозь толпу Юзбаши. Жилы у него на шее были вздуты, брови яростно сдвинуты, глаза угрожающе блестели. При его появлении все сразу стихли. Брызжа слюной, он крикнул Алявийе:
— Я приходил вчера вечером, где ты была? В комнате я тебя не застал!
— Клянусь Святым храмом, я выходила только справить нужду.
— Хватит врать! Согра-солтан и Салман-бек знают, что этой ночью ты была в повозке Морада-Али.
— Слюной собаки море не осквернишь. А Согра-солтан пусть заткнется. Я хорошо ее знаю. Она в переулке Каджаров держала веселый дом. А теперь, когда ее товар упал в цене, она, видите ли, решила податься к святым местам, грехи замаливать. Ты же знаешь, мы выгнали ее из повозки за то, что она сплетни обо мне распускала. Она издевается надо мной, крови моей жаждет. А этот ишак, этот турок Салман-бек, вчера до того упился, что скреб мордой землю. И не подоспей я вовремя, он бы уже спешил в похоронный квартал. Выходит, не надо делать добро. Да как же я со своей ногой могла двинуться с места? До нужника едва доползла. Просто у всех глаза лопаются от зависти, когда видят, как я, святая мученица, зарабатываю несколько грошей. Я — не ласточка, которая может питаться святым духом, а землю удобрять манной. У меня четыре голодных рта. А тут еще на меня наговаривают. Спросите Феззе-баджи, Машади Маасума и Нанэ-Хабиб, сказала ли я за всю дорогу хоть слово дурное о ком-нибудь?
— Я дважды к тебе приходил, но тебя не было, — произнес Юзбаши. — А Морад-Али сам мне сказал, что ты была у него в повозке, что в темноте он принял тебя за Саб-солтан.
— Бог свидетель, клянусь пречистой девой! — Алявийе побледнела. — С Морадом-Али у меня ничего не было. Вчера вечером я понесла тебе чай, но по ошибке остановилась не у твоей повозки, а у повозки Морада-Али, там сидел Аббаскули, стонал и охал. Ну, сердце не камень. Я и подумала, человек ведь, надо его пожалеть, про преисподнюю вспомнила, про день Страшного суда. Все паломники отужинали, а этого немого беднягу бросили в угол повозки, в такую стужу. — И указав на Аббаскули, Алявийе продолжала: — Все о нем забыли. Как знать, может, он богу дороже остальных его рабов. К тому же паломники должны заботиться друг о друге, как заботилась обо мне в прошлом году жена наместника. Я подумала, наверно, сама судьба привела меня к нему, и налила ему чая. Потом принесла ему остатки еды, накормила. И вот что из этого вышло… Утром я велела Раджабу-Али отнести его на руках на айван. И там дала ему пиалушку свежезаваренного чая. В общем хотела сделать добро — а выжгли на мне тавро. Вот и Аббаскули — не даст соврать. Скажи, Аббаскули, правду я говорю?
Она взглянула на Аббаскули, и все взоры обратились к айвану. Но Аббаскули, который весь дрожал с самого начала ссоры, только хрипел, и из горла его вырывались нечленораздельные звуки. Он сделал знак бровями и губами, завыл, но было неясно, подтверждает он сказанное Алявийе или отрицает.
Юзбаши подбоченился, лицо его стало темным, словно шелковица, и выругался:
— Черт подери, я мужик и свою мужскую честь пока еще не сожрал с хлебом. Сам во всем виноват. Пожалел тебя, взял к себе, а на кого ты была похожа!
На глаза Алявийе навернулись слезы. Она едва слышно сказала:
— Сегодня мы здесь, завтра — там, на том свете. Чего ж мне врать? Завтра каждый может получить свои две пяди земли на кладбище. Клянусь святым предком, пусть на моих глазах забьются в агонии мои дорогие Зинат и Талат, пусть я надену траур по ним, если у меня с Морадом-Али были какие-то шашни.
— Как что, так она в слезы, — сказала Саб-солтан. — Но от правды никуда не уйдешь, она всем видна, всему честному народу. Вчера вечером я сама видела твои чувяки в руках Аббаскули. Просто память у вруньи короткая. То говорила, что с места не двигалась, а теперь болтаешь совсем другое. Значит, ясно, что дело не чисто. И Ага-Мучулю пришлось признаться.
— О-о, это дуршлаг говорит шумовке: «У тебя семьдесят дыр», — закричала Алявийе. — Похотливая кошка, пройдоха! Не вынуждай меня все говорить, не то на части тебя разорву. Ишь, строит из себя благородную! Где же Морад-Али? Чего прячется? Я хочу их обоих свести. Ты лучше скажи, где была прошлой ночью, с Ага-Мучулем? Сейчас я покажу вам, чего он стоит! Эй, Пандже-баши, забери-ка у Ага-Мучуля полотнище. Еще смеет перечить мне. Совсем обнаглел! Видать, Саб-солтан его приободрила. Раньше он и пикнуть не смел. Эй ты, бестолковый! Все, что ты благодаря мне накопил, пусть станет для тебя хуже собачьего мяса. Да будет проклят дух твоего отца — сводника. Может, ты думаешь, что покорил меня своими распрекрасными глазками? Как наподдам тебе коленкой, полетишь в сторону Киблы, к черту на кулички! Хозяином себя вообразил, что ли? А ну-ка отдай Пандже-баши полотнище! Живо!
Ага-Мучуль, весь бледный, отдал полотнище Пандже-баши и отошел в сторону. Морад-Али между тем с невозмутимым видом сидел на айване напротив. Цирюльник брил ему голову.
— И пошел ты ко всем чертям, — закричала Алявийе Ага-Мучулю. — Сказали кошке, что ее дерьмо — снадобье, так она давай его закапывать. Уйди с глаз моих. Рожу твою не желаю видеть. Вслед тебе старый кувшин расколю. Сука ты в кобелином обличье. Ты только того и стоишь, чтоб спать с Саб-солтан. Чтоб все дерьмо Пандже-баши упало на могилу отца твоего! Ну хоть бы ты чуть-чуть походил на Пандже-баши.
Она в сердцах плюнула, с таким видом, словно проклинала всю свою жизнь.
Тут снова заговорила Саб-солтан:
— Наплевать мне на твои шашни, я одной святой правдой живу. Морад-Али по всем божьим и мусульманским законам сделал меня своей сиге, чтобы до Мешхеда я с ним была, чтобы мыла его и обстирывала. И об этом все знают. Я никогда не отбивала чужих мужиков. А ты бог знает что вытворяешь и своего мужика обманываешь.
— Ну и ну. Ты, негодяйка, и после смерти в саван нагадишь! — крикнула Алявийе. — А я тебя человеком считала. Да чтоб ты сдохла, распутница! И откуда только берутся такие нахалки! Я просто хотела поехать в Мешхед и выдать там свою сиротку замуж.
Тут Юзбаши перебил ее, выругался по-турецки, а потом по-персидски:
— Заткни наконец свою глотку. Тебе хоть голову оторви, язык все равно будет болтать. Бессовестная твоя рожа. Я и отца твоего в могиле достану! Путаешься с кем попало, а еще хватает наглости языком молоть. Уеду-ка я, вот что, а тебя здесь оставлю.
— Клянусь могилой пророка, я не осквернила твоей чести! Саб-солтан все выдумала. Даже ребенку ясно. Все эти сифилитики сговорились, чтобы меня, несчастную святую, отвратить от тебя и от глаз твоих. Какой землей мне теперь посыпать голову, что делать с четырьмя голодными ртами?
Но Юзбаши не унимался:
— Хоть бы ты сдохла, может, тогда наконец заткнешься.
— Да чтоб вся жизнь твоя сгорела дотла. Теперь понятно, что ты не ради бога собирался меня, бедную святую, везти на паломничество. Ты как кобель хотел осквернить сердца бедных паломниц имама Резы.
Юзбаши обернулся к Машади Маасуму:
— За всю свою жизнь я выпил столько водки, что решил замолить грех и взял к себе бедную сеидку и ее сеидских детей. Думал, бог простит меня.
— Что ты врешь?! — крикнула Алявийе. — Каждую ночь ты подходил к моей постели и спрашивал, не нашла ли я тебе какую-нибудь сеидку. А однажды сказал: «Может, ты сама ею станешь?» На что я ответила: «О-о, рот твой зловонный, ты что, рехнулся? Иди проспись!»
— Мне однажды глаза застило, вот я и переспал с тобой. И с тех пор ты не отпускала меня. А я хотел найти женщину, а не ведьму, — произнес Юзбаши и, повернувшись к Машади Маасуму, добавил: — Ночью она храпит, скрежещет зубами, изо рта слюни текут, а волосы до того жесткие, что колют мне лицо, и тогда мне снятся дурные сны. — Он обернулся к Алявийе: — Я просил тебя отдать твою дочь мне в сиге, но ты сказала, что Ага-Мучуль твой зять.
— Да простит Аллах твоего покойного отца! Я сказала, что мужчина — это горный поток. Женщина должна его лелеять и холить. Я сама могла штопать твои носки.
— Но ты, я смотрю, успеваешь штопать носки и другим.
— Да пошлет на тебя Аллах горе! Выходит, ты не ради божьего дела, а чтоб осквернить Эсмат и меня, несчастную сеидку, решил везти нас на поклонение к святым местам. Да если бы я обратилась к любой былинке в поле и сказала ей, что я сеидка, паломница имама Резы, то и она покатилась бы, взяв меня с собой. Если бы я обратилась к любому камню, то и он покатился бы на паломничество и взял меня с собой. — И тут же, ткнув в бок Зинат-садат, продолжала: — Если б не было со мной этих горемык, обиженных небом, я бы сама, как эти камни, катилась и катилась на поклонение к святыням. Вон их отец, чтоб душа его сгорела, тоже собирался осквернить и меня, и дочь мою. Все, что есть вонючего, на меня одну навьючено.
Тут Пандже-баши прошептал:
— Да, пожалуй, это не по-божески так обращаться с паломницами имама Резы.
Но Юзбаши не унимался:
— Ишь прикидывается обиженной, несчастной. Лучше иди к своему хахалю. Попробуй подойти к моей повозке — все жилы вытяну. Нет больше у меня места ни тебе, ни твоим родичам. Я уже набрал пассажиров. А ну! Пора трогаться, скоро полдень. Вот так-то.
— Чтоб покарал тебя Аллах за то, что ты бросаешь меня, слабую женщину, с малыми детьми. Тут, в чистом поле… Думала — купила луку, а получила смерть и муку. А наш насущный хлеб ты отослал к ослам в хлев… Что ж, так и быть. Нищему все равно — подадут ему грош или отнимут. Но что бы ни было, уж я-то кусок хлеба своими руками добуду. Слава пророку, у нас пока есть и во что одеться. А боженька правду видит. Какой рукой отдашь, той же получишь. Пусть святой все рассудит. И дай тебе бог, мужик, чтоб хлеб твой насущный на коне ехал, а сам ты был пешим. Я же не нуждаюсь ни в хозяине, ни в господине. А эта шлюха Саб-солтан пусть идет к тому же Скитающемуся имаму[41]. Ты что, поехал? Скатертью дорожка! Я по горло сыта твоими обещаниями!
Юзбаши закричал что было силы:
— Эй, люди! Караван трогается! — и сразу зашагал к своей повозке. Продолжая ругаться, он с важным видом уселся на сиденье.
Нанэ-Хабиб подошла к Алявийе, поцеловала ее и сказала:
— Господи, у каждого свое горе. Ханум, вы помните мой агатовый перстень? Так вот, вчера вечером он пропал. Потеря не так уж и велика, но мне жаль его как память о бабушке. Может, вы его видели?
Алявийе покачала головой, и Нанэ-Хабиб заспешила к повозке.
Юзбаши с ожесточением хлестал лошадей, словно вымещая на них свою злость. Повозки, покачиваясь и скользя по грязи, с трудом выехали на дорогу.
Алявийе ткнула в спину Зинат-садат:
— Горе мне из-за вас, несчастных. Всю печенку вы мне проели. Я совсем отощала, лицо у меня теперь не больше, чем глиняный кружок для молитвы[42]. Чтоб вам сгнить в теплой земле! Ваш пакостный папаша был тоже подлец, тоже хотел опоганить и меня, и мою Эсмат-садат.
Прошло больше месяца.
Накануне отъезда в Тегеран Юзбаши в последний раз отправился на поклонение гробнице имама Резы. И вот во дворе храма на открытой площадке он заметил развернутое на солнце знакомое полотнище. Вокруг него толпились люди. В том, кто держал полотнище, Юзбаши сразу узнал Пандже-баши, который неумело и слишком поспешно раскручивал полотнище и выкрикивал:
— Посмотрите на рай Шаддада. Шаддад — это тот самый негодяй, который смел утверждать, что он господь бог, и гнев божий пал на него… А вот женщина, которая совершила прелюбодеяние и угодила в пасть дракона… Эй, баджи, биби, мамаша, вы только взгляните на мост сарат[43], он тоньше волоса и острее меча.
А вот взгляните на творенье божие — ангела Татаила. Полтела его из огня, полтела — из снега. Прогуливается по преисподней.
Алявийе сделала ему знак головой, и Пандже-баши заторопился собирать подаянье:
— И чтобы тебе не уйти из этого мира немым, пошли поскорее благословение Аллаху.
Тут он обратился к зрителям и провозгласил:
— Поднесите ладони к лицу своему, и я произнесу молитву. Повторяйте за мной: «Во имя твое, даю обет за тебя, молюсь за любовь к тебе, о Али… о Али, о Али!..» Теперь проведите рукой по лицу, и, если есть у вас несчастья, пусть тотчас же вас покинут… А теперь тот, кто может, пусть вложит мне в руки светильник. Кто подаст, да воздаст ему рука Али!
Монеты сыпались на платок, а Пандже-баши все приговаривал:
— И чтоб нищенская доля миновала вас. И чтоб Али ниспослал вам долю мелкого торговца. О, хозяин светильника, сегодня ночью тебе предстоит увидеть лик святого Али. — Он бросил взгляд на платок для подаянья и произнес: — Что ж, щедрость трехсот присутствующих составила как раз три крана[44]. А теперь пусть четверо с четырех сторон припадут к подолу святого Али и пожертвуют четыре крана на очи его, полные света. А рука, что воздаст целый кран, пусть сегодня в полночь удостоится встречи с Али, и пусть Али сделает его мелким торговцем и поможет ему разбогатеть.
Люди стали понемногу расходиться.
— Всего десять кранов и три шаи, — сказала Алявийе Пандже-баши. — Да-а, иссякла щедрость в народе. И вера ослабла. В прошлом году у нас бывало пятнадцать, шестнадцать кранов за раз — уж это точно. И что мне, господи, делать теперь с четырьмя голодными ртами?
Подошел Юзбаши:
— Доброго здоровьица… А ведь твое проклятье, Алявийе, сбылось, две моих лошади сдохли.
Алявийе оглянулась. Окинула Юзбаши недобрым взглядом, натянуто улыбнулась:
— Ну, как поживаешь, Юзбаши? Какими судьбами? Сколько лет, сколько зим! Как себя чувствуешь? Давно ли в Мешхеде?
— Да вот с неделю, — ответил Юзбаши. — А вы?
— Дня четыре. Как увидела вас, мне как будто целый мир подарили. Я так зла на ту шлюху, которая тогда…
Юзбаши прервал ее:
— Ну, ладно, ладно, дети здоровы? А где Ага-Мучуль?
— С этим подлецом я рассталась навсегда. — Тут Алявийе икнула. — Ему ведь тоже хотелось осквернить меня и Эсмат-садат. А вот Пандже-баши — человек надежный. И дело знает. Он продал свой сапожный инструмент за три крана. Теперь вот занимается полотнищем. И будь она проклята, эта любовь. Он, правда, влюблен в Эсмат-садат. А управляться с полотнищем еще не научился, секретов ремесла пока не знает. Иногда приходится подсказывать ему каждое слово. Конечно, при Аге-Мучуле народу было куда больше. У него и внешность была привлекательной. Что ж, пусть расхлебывает то, что заварил. Сейчас он служит мальчиком в бане. Так ему и надо. Я больше не считаю его сыном. Пусть пропадает. Человек всегда должен оставаться человеком.
— А разве Ага-Мучуль не был твоим зятем?
— Да пропади он пропадом. Какой он мне зять! Пока он человеком станет, верблюжий хвост до земли достанет. А теперь он — закуска к водке. Ну да ладно. Когда же ты снова в путь?
— Завтра отправляемся… Может, поедешь со мной? Не обойдешь меня своей милостью?
— Что ж, я смогу штопать тебе носки. Надеюсь, ты не бросишь меня посреди дороги, как в тот раз?
Тут изборожденное морщинами лицо Юзбаши дрогнуло, и он захохотал, показав свои посиневшие десны и источенные, словно у кабана, зубы.
Алявийе в сердцах дала затрещину Зинат-садат, вздохнула:
— Чтоб вас сжег антонов огонь… Всю душу вы из меня вынули… Это из-за вас меня так терзают. Ведь и ваш отец-негодяй хотел осквернить меня и нашу Эсмат.
Сквозь листву плюща от фонаря падал свет на мощенную камнем дорожку, которая вела к самой двери дома. Стоял тихий теплый весенний вечер, вода в хоузе[45] словно застыла. Старые деревья неясно темнели в сумерках, молчаливые и задумчивые. Чуть дальше от деревьев на террасе за столом сидели трое — молодая чета и девушка. Рядом дремала черная собака.
Фарангис держала в руке изящный тар, его отделанный перламутром гриф поблескивал в свете керосиновой лампы. Женщина, низко склонив голову и не поднимая глаз, чуть заметно улыбалась. Печальные дрожащие звуки тара взлетали в воздух и, не успев смолкнуть, звенели снова и снова.
Почему Фарангис всегда играла только эту мелодию? Может быть, она лучше знала ее, а может быть, эта мелодия нравилась ей больше других. Из гущи деревьев звукам тара вторил жалобный крик совы.
Фаридун, сунув руки в карманы грубошерстной куртки, смотрел, как свивается в кольца голубой дым его сигареты. Обычно музыка быстро надоедала ему, однако звуки тара Фарангис он слушал с удовольствием, хотя всякий раз это была одна и та же мелодия. Но ведь играла ее Фарангис, и музыка пробуждала в нем воспоминания, полузабытые картины проплывали перед его глазами, как кадры кинофильма.
Гольназ, названую сестру Фарангис, что сидела вместе с ними, уже клонило ко сну. Но, превозмогая дремоту, она следила за ловкими пальцами музыкантши. Тайком от Фаридуна, когда его не бывало дома, Фарангис обучала младшую сестру играть на таре.
Два года назад Фаридун вернулся из Швейцарии и поселился в небольшом имении, которое досталось ему в наследство от родителей. Он вел простой крестьянский образ жизни, и это нравилось ему. За границей Фаридун получил сельскохозяйственное образование, поэтому, взявшись энергично за дело, сумел поднять урожай на своих землях чуть ли не в пять раз.
Поместье его находилось в Верамине, недалеко от Тегерана, но за эти два года он ездил в столицу три раза, не больше. В грубошерстной куртке нараспашку, в поношенных ботинках, он целыми днями пропадал в поле вместе с крестьянами. Однако настоящей отрадой в его жизни была жена Фарангис. Она помогала ему во всех делах, с утра до вечера хлопоча по хозяйству. Редко случается, чтобы супруги жили душа в душу, как они, ни разу не повздорив между собой, никогда не обидев друг друга. Не было у Фаридуна ни родственников, ни знакомых, никого на свете, кроме Фарангис и ее сводной сестры Гольназ. Так они и жили в усадьбе втроем, тихо и скромно.
В имении было два дома, один старый, а другой красивый двухэтажный коттедж, который построил сам Фаридун. Оба дома заботами Фарангис содержались в чистоте и порядке. В саду благоухали цветы, радовала взгляд свежая зелень, подметенные дорожки, вьющийся по ограде плющ.
Все трое молчали, слушая музыку. Но вот пробило девять, Фаридун взглянул на свои ручные часы, и тар тотчас умолк.
Фарангис отложила в сторону инструмент, и тут лицо ее исказилось от боли. Она прижала руку к груди и стиснула зубы, на лбу выступили капли пота.
Фаридун понял, что это сердечный приступ, и побледнел. Но Фарангис взяла себя в руки и вымученно улыбнулась, что стоило ей немалого труда.
Сонная Гольназ поднялась и медленно сошла по ступеням террасы. Из глубины сада доносился голос няньки Гольназ — Настаран-баджи. Она переговаривалась с садовником.
— Фарангис, — с тревогой сказал Фаридун, — ты совсем не бережешь себя. Разве можно столько работать. Тебе надо как следует отдохнуть. Кстати, ты не забываешь принимать лекарства?
Фарангис, помолчав, равнодушно возразила:
— Какая польза от лекарств? Я их пью шесть месяцев, а мне только хуже становится.
— Нельзя же так! Подумай о себе. В этом доме ты работаешь больше всех — при твоем-то слабом здоровье!
— Не волнуйся, — сказала Фарангис, — все обойдется. Боль уже прошла.
— Может быть, завтра сходим к врачу? — предложил Фаридун. — Впрочем, эти врачи слова доброго не стоят. Им только выгодно, когда больному хуже — больше денег вытянуть можно.
— От судьбы не уйдешь.
— Ну что ты все твердишь «судьба», «судьба»! — раздраженно воскликнул Фаридун. — Даже слушать неловко. Неужели ты веришь во все эти глупости?
— Зато ты, совсем как европейцы, уже ни во что не веришь. Вот и вчера утверждал, что никакого того света нет.
— При чем тут европейцы! Все дело в том, что мы, иранцы, погрязли в невежестве. Все наши беды проистекают от предрассудков, которыми нам забивают голову с самого детства. Мы только и думаем о том свете, будто мы жильцы потустороннего мира. А о нашем-то мире, в котором живем, и забыли. С того света еще никто не возвращался, и о нем нам ничегошеньки не известно. Не успеем на свет появиться, как сразу о загробном мире думать начинаем. И так до тех пор, пока не умрем. И это называется жизнь?
— И все-таки, — задумчиво проговорила Фарангис, — не могу я понять, как ты, такой добрый, отзывчивый, благородный человек, ни во что не веришь?
В их дружной и счастливой жизни не было согласия только в одном. Фаридун, убежденный скептик, не признавал ни бога ни черта. А Фарангис, воспитанная невежественной бабкой на старинный лад, была суеверна и богобоязненна. Она изо всех сил пыталась сделать мужа своим единомышленником, но Фаридун не поддавался.
— Мы опять вернулись к нашему спору, — улыбаясь сказал он. — А мне совсем этого не хотелось. Хорош ли, плох ли человек, не зависит от того, верит он в бога или нет. Более того, святоши-то всегда и подстрекали людей на дурные дела. Все священные войны и крестовые походы вдохновлялись служителями культа.
— У меня нет доказательств, — возражала Фарангис, — но я чувствую сердцем, что за пределами этого мира есть какой-то другой. Иначе как бы, например, человек мог видеть сны? Потом ты же сам рассказывал, что при помощи гипноза можно усыплять людей. И даже показывал мне во французских книжках фотографии духов? Выходит, европейцам ты веришь?
— Вовсе нет! Они тоже пишут всякую чепуху. И среди них сколько угодно людей отсталых взглядов.
Он снова посмотрел на часы, зевнул и сказал:
— Уже полдесятого.
Они встали, Фарангис убрала со стола и вслед за мужем поднялась наверх.
Через полчаса свет в доме погас, все уснули. Из сада время от времени доносился печальный крик совы.
Два месяца спустя Фарангис, исхудавшая и бледная, со сбившимися волосами лежала в постели. Глаза ее ввалились, губы посинели, пропал сон и аппетит. Она задыхалась, корчась от боли. Среди ночи то и дело просыпалась и вскрикивала. Она так страдала, что однажды решила выпить целый флакон дигиталиса[46], и если бы не подоспел Фаридун, покончила бы с собой.
Фаридун, осунувшийся от бессонницы, дни и ночи неотлучно дежурил около больной. Он ни минуты не сидел без дела. То считал пульс, то бежал за врачом, то записывал температуру, то поил Фарангис из ложки молоком. Всякий раз, когда он слушал неровный стук ее сердца, в глазах у него становилось темно.
И вот однажды под вечер Фаридун как всегда сидел у изголовья Фарангис, не сводя глаз с исхудавшего лица жены, по которому, как ему казалось, блуждала слабая улыбка. Глаза ее были полуприкрыты, дыхание едва слышно. Уже полчаса она не приходила в себя. И вдруг Фарангис открыла глаза и словно в бреду проговорила:
— Солнце… где же солнце? Когда кончится ночь, эта ужасная ночь? Посмотри, на стене тень от деревьев… Взошел месяц… Кричит сова… Откройте двери… Разрушьте стены… Здесь тюрьма… Я заперта в четырех стенах… Я задыхаюсь… Довольно… Я совсем одинока. Сыграем на таре… Принесите тар на террасу… Будь проклята эта жизнь. Будь она проклята! — Фарангис расхохоталась безумным смехом, глядя Фаридуну в лицо. А он склонился над ней, стал растирать ей грудь, приговаривая:
— Успокойся, успокойся.
Глаза Фарангис наполнились слезами, и она через силу хриплым голосом произнесла:
— Я умираю, но другой мир есть, я тебе докажу это!
Тело ее свела судорога, пульс пропал. Фаридун бросился в другую комнату, накапал пипеткой лекарство, но, вернувшись, понял, что все кончено. Зубы Фарангис были крепко стиснуты, она уже остывала. Он обнял покойницу, поцеловал и заплакал.
Настаран-баджи боязливо вошла в комнату и принялась бить себя в грудь и рвать на голове волосы. Все в поместье горько оплакивали умершую, и только Гольназ оставалась невозмутимой. Она взирала на всех томным взглядом красивых глаз и время от времени прикладывала к ним шелковый платочек.
Фаридун, горячо любивший жену, тяжело переживал ее смерть. Забросив дела, он целыми днями сидел в своем кресле, в тоске вспоминая о прошлом. Две недели он был в состоянии прострации: подолгу глядел в одну точку, равнодушный и бесчувственный ко всему на свете. На самом деле он не утратил способности остро воспринимать все окружающее и от этого очень страдал.
Гольназ и тетушка Настаран ухаживали за ним, поили лекарствами, но ничего не помогало. У Фаридуна началось нервное расстройство, он стал заговариваться, и дело кончилось тем, что приехал один из родственников жены и забрал его в Тегеран лечиться…
Оправившись от болезни, Фаридун однажды вечером нанял машину и поехал в Верамин. Когда он вышел перед домом из автомобиля, уже стемнело, небо затянули рваные облака. Он долго стучал в ворота, пока наконец не послышались шаги, а вслед за этим звук отодвигаемого засова. Ворота отворились. За ними стояла Настаран-баджи с фонарем в руке. Увидев Фаридуна, она испуганно отпрянула назад и воскликнула:
— Господин, господин, это вы?
— А где Хасан? — спросил Фаридун.
— Хасан ушел, господин, ушел. Все ушли отсюда.
Эта весть неприятно поразила Фаридуна. Понурившись, он вошел в сад и, немного пройдя вперед, остановился у аллеи, ведущей к строениям. При виде старого дома Фаридун воспрянул духом. Постояв немного, он двинулся к новому коттеджу. Рядом с ним, то удлиняясь, то укорачиваясь, бежала в свете фонаря его тень. Под ногами шуршали сухие листья, опавшие с деревьев. Всюду царили беспорядок и запустение, дорожки не подметены, в хоузе вода осела чуть не до дна. Подойдя к террасе, он взял фонарь из рук Настаран-баджи и взбежал по ступеням, будто за ним кто-то гнался.
Фаридун вошел в гостиную и плотно закрыл за собой дверь. И тут было не убрано, стол покрыт пылью, вещи разбросаны. Он открыл окно и впустил свежий воздух. Потом зажег керосиновую лампу, что стояла на столе, и тяжело опустился в кресло. Фаридун с любопытством оглядел комнату, будто видел все здесь в первый раз, очнувшись после долгого сна.
Вошла Настаран-баджи, сгорбившаяся, все лицо в морщинах.
— Слава Аллаху, вы поправились, — сказала она.
В ответ Фаридун благодарно кивнул головой.
— Господин, что ж вы, не упредив, приехали? Что вам на ужин подать?
— Я уже ел, ничего не надо.
Настаран, напустив на себя таинственный вид, произнесла:
— Да не оставит всевышний ни одного дома без хозяина. Уж чего только мы тут не натерпелись. Не приведи господь остаться без хозяина.
— А что случилось? — насторожился Фаридун.
— Да вроде бы ничего особенного, а все же как бы беды какой для вас не было.
— Скажешь ты, наконец, в чем дело! — вспылил Фаридун.
Настаран-баджи в испуге забормотала:
— Вот уже около месяца… Вас, понятное дело, уже не было здесь, по ночам, когда все спят, кто-то играет на таре. Кому, как не ее духу, это быть, ага[47]. Не иначе как Фарангис-ханум играет.
— Что ты мелешь, старая? Ерунда какая-то, — проговорил Фаридун дрогнувшим голосом, в котором слышался безотчетный страх.
— Господь с вами, ага, в мои ли годы врать, уж я вся седая. Да разве стала бы я понапрасну языком болтать. Все в округе об этом знают. Вот и бегут из усадьбы. Садовник и Хасан — оба сбежали. Я уж решила творить лишнюю молитву, а то как бы злые духи не навлекли на меня и Гольназ какого-нибудь злосчастья. Перво-наперво сдохла наша черная собака. Я сразу сказала, не к добру это. А потом вот на таре кто-то стал играть. И точь-в-точь, как Фарангис-ханум. Все говорят, в усадьбе поселились джинны.
— А кто здесь бывает? — спросил Фаридун. — Кто ночует в старом доме?
— Как и раньше, я да Гольназ, — ответила Настаран.
— А у кого ключ от двери гостиной, которая выходит в сад?
— У Голи-ханум;[48] она кладет его на печку. Мы все в трауре до сих пор, ага, никто, упаси господь, не станет играть на таре да и в гостиную не посмеет войти.
— Может, у Гольназ спросить? — нетерпеливо сказал Фаридун.
— Да что вы? Помилуйте, господин. Зачем ее пугать? Девушка она хорошая, молодая. Я ей и не говорила ничего. А сегодня вечером она пораньше спать легла. У бедняжки сильно голова разболелась. Слава богу, сон у нее крепкий. Тут хоть потоп, а она знай себе спит. Если бы она знала, что вы приедете, ни за что не легла бы. Что и говорить, Гольназ ребенок еще. Я ее одну боюсь оставлять.
Настаран-баджи нерешительно повернулась, взяла фонарь и уже у двери спросила:
— Так вы, ага, значит, уже поужинали? Приготовить вам постель?
— Не надо, — ответил Фаридун. — Ты иди по своим делам, оставь меня одного.
Тревожные, мучительные мысли не давали Фаридуну покоя.
— По ночам кто-то играет на таре, — про себя пробормотал он. — И именно ту мелодию, которую играла Фарангис. Слуга и садовник ушли из дома, собака сдохла!
У него перехватило дыхание, перед глазами заплясали неясные тени. Взгляд его случайно упал на коврик возле двери, на котором был изображен пророк Сулейман. Перед троном пророка, скрестив на груди руки, стояли три человека в чалмах. Фоном ковра служили драконы и чудовищные фантастические животные с темными пятнами на теле, одетые в красные юбки. Раньше они казались ему смешными. Но теперь словно ожили и вселяли в него страх. Он невольно поднялся, прошелся но комнате, подошел к двери соседней комнаты и повернул ручку. Дверь отворилась. Из темноты на него уставилась пара горящих глаз. Сердце его забилось, и он попятился назад. Взял со стола лампу, посветил ею и увидел, как худая, истощавшая кошка прыгнула в разбитое окно. Он с облегчением вздохнул.
Эта комната принадлежала Фарангис. На столе стояла ваза с засохшими цветами. Фаридун подошел к ней и смял в ладонях сухие цветы, лепестки посыпались на стол. На глаза ему навернулись слезы — он почувствовал запах фиалок, тот самый запах, который так любила Фарангис. Под скамейкой он заметил ее шлепанцы, на крючке сетку для волос с голубой ленточкой. Все вещи Фарангис были на своих местах, не было только ее самой.
Нет, он не мог поверить, что Фарангис нет в живых, ведь в любой миг он мог открыть дверь и войти в ее комнату. Он взглянул на каминные часы и едва не вскрикнул от испуга: стрелки остановились на отметке семь часов десять минут. Именно тогда у него на руках умерла Фарангис.
Его бросило в холодный пот. Он взял лампу и вернулся в свою комнату, страшась оглянуться назад. Закурил сигарету и устало опустился в кресло. Тягостные мысли опустошили его, сделали безвольным, он не мог шевельнуть ни рукой, ни ногой.
Фаридун опять подумал о том, что ему сказала Настаран, о духе Фарангис, который по ночам играет на таре. Он вспомнил, как, умирая, жена с угрозой прошептала: «Я умираю, но другой мир есть, я тебе докажу это». Вот какое она оставила ему завещание.
— Неужели существуют духи? Неужели ее душа подает о себе знак, подтверждает, что потусторонний мир действительно есть? Играет же кто-то на таре!
Он встал, достал с полки книгу на французском языке «Как вызвать духов», сдул с нее пыль и, лихорадочно листая, наткнулся на фразу: «Во время спиритического сеанса звуки музыкального инструмента помогают вызвать дух». Он еще полистал книгу и в другом месте прочел: «Когда итальянский медиум Озапиапаладино впадал в состояние транса, занавески на окнах начинали колыхаться, в двери и стены кто-то стучал костяшками пальцев, стол вращался, стулья пускались в пляс, а мандолина, повиснув в воздухе, играла сама собой».
Объятый ужасом, он выронил книгу из рук.
— Неужели духи играют на музыкальных инструментах? — прошептал он. — Но ведь каждую ночь раздаются звуки ее тара. Выходит, и в самом деле есть загробный мир. И ведь играют все ту же мелодию «Хомаюн»! Нет, в этом явно что-то есть.
Ему показалось, будто он в комнате не один. Будто дух Фарангис где-то рядом с ним, она смотрит на него и покровительственно улыбается.
Он глянул в окно на дом напротив, где по ночам играли на таре, и подумал: «Ну вот, я уже и поверил бабушкиным сказкам. Пока что я еще ничего не слышал. Наверняка Настаран все это выдумала, а я слишком близко принял к сердцу. Не может быть, чтобы мертвые, так же как живые, имели свои слабости, ими владели те же страсти и помыслы, чтобы они развлекались, играли на таре, занимались теми же грязными делами, что и на земле. Нет, все это люди придумали, чтобы потешить себя. Просто я ослаб после болезни. Завтра же утром я раскрою эту тайну. Принесу сюда тар, и посмотрим, кто на нем играет».
Он задремал, но громкое жужжание разбудило его. Огромная муха как обезумевшая билась о стекло керосиновой лампы. Он убавил огонь, закурил еще одну сигарету и тут заметил, что в лампе кончился керосин. Фаридун задул лампу, в комнате стало темно, и он совсем успокоился.
Фаридун подтащил кресло к окну и, опершись о подоконник, стал смотреть в окно. Напротив загадочно темнел старый дом. Ветер шелестел сухой листвой, гоняя ее с места на место. От деревьев тянулись длинные, похожие на густой черный дым, тени, голые ветви, словно человеческие руки, в отчаянии простирались к небу, вселяя в душу Фаридуна смятение и страх. И вдруг он увидел, как между деревьями промелькнул серый силуэт. Вот он замер, потом опять двинулся вперед, пока не скрылся за старым зданием. Фаридун, вперив взгляд в темноту, оцепенел.
Голова разламывалась от боли, по всему телу разливалась усталость, мысли путались. Он опять задремал, и ему привиделось, будто он сидит в грязной марсельской таверне. За столиками рядом расположились моряки, бродяги, воры и алжирские арабы. Они пьют вино, шумно переговариваются. Двое из посетителей, в грязных шерстяных свитерах, с красными шарфами на шее, играют на банджо и гитаре. Ярко накрашенные неопрятные женщины танцуют с бродягами. Вдруг открылась дверь, и в таверну вошла Фарангис в обнимку с босоногим арабом бандитского вида. Они громко смеялись и пальцами показывали на него, Фаридуна. Фаридун вскочил со стула, но тотчас поднялись и завсегдатаи таверны. Они начали швырять друг в друга стулья, стаканы с вином полетели на пол и разбились. Араб, который вошел с Фарангис, вытащил из-под плаща нож, схватил первого попавшегося посетителя за воротник, подтащил к себе и отрезал ему голову. Араб держал голову в руке, из нее текла кровь, но голова смеялась леденящим душу смехом. Тут вошли три полицейских с пистолетами в руках и всех увели.
Фаридун остался один. Перед ним опять появилась Фарангис. Черные вьющиеся волосы в беспорядке рассыпаны по плечам, худая и изможденная больше, чем прежде. Она подошла к столу, взяла тар, устало тронула струны и заиграла знакомую мелодию «Хомаюн». Из глаз ее полились слезы.
Фаридун очнулся в холодном поту. Первая мысль его была — ему приснился страшный сон. Он протер глаза, но до его слуха по-прежнему доносились звуки тара. Они напоминали судорожное рыдание. То низкие, то высокие, они терзали сердце как стон. Это был тот самый мотив «Хомаюн», который так любила его жена.
Облака уже посветлели, предвещая рассвет. Дул прохладный ветерок, на краю неба обозначились контуры темно-синих гор, где-то в конюшне лошадь била копытом о землю.
Фаридун поднялся, неслышно прошел по коридору. А когда глаза привыкли к темноте, спустился по ступеням террасы и как можно осторожнее подошел к старому зданию. Он отчетливо слышал звуки тара. Сердце в груди бешено колотилось.
Фаридун миновал комнату Настаран-баджи, прошел через прихожую и прислушался, не утихли ли звуки тара. В десяти шагах от него была гостиная — оттуда-то и доносились звуки тара. Он приблизился к двери и заглянул в замочную скважину. Удивлению его не было предела. На столе стоял подсвечник, в котором горела одна свеча, дверь, ведущая в сад, не была заперта на щеколду. В комнате слышались голоса, разговаривали двое. Фаридун, не долго думая, налег на дверь, что-то затрещало, упало на пол, а вслед за этим раздался испуганный крик.
Сжав кулаки, Фаридун влетел в комнату и окаменел при виде картины, которая представилась его взору. На диване, развалившись, сидел здоровенный парень в сером костюме, краснощекий и небритый. Гольназ, похорошевшая, пышнотелая, в ночной сорочке, с растрепанными волосами, в ужасе взирала на Фаридуна. У ног ее валялся сломанный тар Фарангис с перламутровым грифом.
Парень оглядел Фаридуна с ног до головы маленькими блестящими глазками, не говоря ни слова, встал и, опустив плечи, тяжелыми шагами вышел через дверь, ведущую в сад.
Фаридун упер руки в бока и захохотал. Смех его был страшен. Обитатели усадьбы столпились под дверью комнаты, не решаясь войти внутрь. А Фаридун все хохотал и хохотал, пока на губах его не выступила пена и он не грохнулся на пол, так что задрожала люстра.
Люди решили, что в Фаридуна вселились джинны. Но нет, он просто сошел с ума.
На кронах деревьев позади храма Махакал-баба уже заиграли светлые блики, а Чокбазар — центральная площадь Дарджилинга — еще скрыта в туманной мгле. Синие горы, виднеющиеся далеко на востоке, тоже пока недосягаемы для солнечных лучей, лишь на северные склоны Гималаев лег золотисто-розовый отсвет восхода. Чем выше поднимается небесное светило, тем больше тускнеет окраска горных вершин, приобретая серебристо-белые тона. Листья на деревьях у храма Махакал-баба, всю ночь дрожавшие на холодном ветру, теперь заулыбались от ласковых прикосновений теплых лучей. Еще подрагивают на деревьях капли холодной росы, и в свете занимающегося утра они горят мириадами огней, точно унизанные драгоценными камнями. На ветках рододендрона только-только начали распускаться красно-розовые цветы, и утреннее солнышко нежно трогает, будто целует, их яркие лепестки. Лучи животворного светила медленно сползают по склонам гор к жилым кварталам тибетцев. А в Чокбазар солнце придет значительно позднее.
Раннее утро месяца магх[49]. На небе ни облачка, день обещает быть солнечным и теплым. Но сейчас Чокбазар будто скован холодом: красные крыши домов, улицы и переулки привычно стынут в утренних сумерках. Пусто на площади — редкие прохожие бредут, зябко поеживаясь и засунув руки глубоко в карманы. Кое-где начинают открываться лавки.
От Чокбазара к предместью города сбегает длинный и грязный переулок Гаддикхана. Кругом мусор — яичная скорлупа, картофельные очистки и другие отбросы, уже начавшие разлагаться. Откуда-то несет винным перегаром. В самом конце улицы стоит развалюшка, не дом, а одно название, где с грехом пополам может укрыться от непогоды один человек. Вместо крыши — канистры из-под бензина, придавленные большими камнями — чтобы не разметало ветром; стены подпирают деревянные столбы; двери и вовсе нет — на ночь хозяин прикрывает дверной проем куском фанеры; пол глиняный, на нем кое-где брошены старые полусгнившие доски.
В углу этой хибары спит собака, а рядом, свернувшись калачиком, притулился старик, накрывшись мешковиной.
День начался. Теплые лучи солнца уже достигли высоких зданий Чокбазара. Но старик и собака будто соревнуются друг с другом — кто проспит дольше.
Но вот от внезапного порыва холодного ветра старик проснулся и сел, подобрав под себя ноги. Он казался испуганным, словно ему приснился страшный сон. Сжавшись в комок, старик долго сидел в одном положении. Затем медленно вытащил из-под циновки коробок спичек, самокрутку из листа дерева и закурил.
Собака спала, а человек курил и смотрел на нее ничего не выражающим взглядом. Увидев, что пес продолжает спокойно спать, старик почувствовал легкое раздражение, смешанное с чувством зависти. Он еще посидел так некоторое время, не сводя глаз с собаки, а потом сильно затянулся и пустил дым прямо ей в нос. Пес, замотав головой, нехотя встал, лениво потянулся и, широко разинув пасть, громко зевнул, после чего вопросительно посмотрел на человека. Тот улыбнулся и принял прежнюю задумчивую позу. Докурив, старик поднялся и собрался уходить. Он достал сумку, повесил на плечо, потом взял палку и, опираясь на нее, вышел из дома. Он медленно поднимался вверх по переулку Гаддикхана, собака плелась за ним следом.
Жители квартала имели привычку насмехаться над хромым стариком. Если человек, отпускавший насмешку, был хорошо одет и богат с виду, то Хромой молчал, беспомощно глядя в лицо обидчика печальными глазами, в глубине которых угадывалось, однако, затаенная ненависть. Но когда смеялись простолюдины или мальчишки, глаза Хромого загорались недобрым огнем. Была в городе компания озорников-подростков. Они измывались над калекой, обзывая его «Бхуин-бхалу» — «медведь из берлоги». Старик свирепел и, ковыляя на своих больных ногах, гнался за наглецами — откуда только сила бралась. Прохожие останавливались и с любопытством наблюдали эту сцену.
В конце концов эти сорванцы так его доняли, что в каждом встречном мальчишке он видел врага, каждого провожал свирепым взглядом. Когда передразнивали его походку, это еще куда ни шло, но когда вслед ему раздавалось: «Бхуин-бхалу идет!» — Хромой просто выходил из себя. Он тяжело переживал свою беспомощность и вечерами долго не засыпал, перебирая в памяти дневные обиды. Безлюдно и темно в квартале. Ни звука не услышишь — все давно спят. Горечь и обида терзают сердце старого калеки. Он бормочет про себя проклятия, грозя кулаком кому-то невидимому, и за полночь лежит без сна, вперив взгляд в темноту.
В целом мире не было для старика врагов страшнее мальчишек. Едва завидев стайку школьников, он спешил юркнуть за угол ближайшего дома, чтобы не попасться им на глаза, и покидал свое убежище не раньше, чем они отходили на безопасное расстояние. Долго еще провожал детей его тревожный и сердитый взгляд. А когда преследователи наконец скрывались из виду, вздох облегчения вырывался из груди калеки, и на лице его отражалось удовлетворение — миновала еще одна неприятная стычка.
Больше всего пугали хромого старика школьные перемены. Детвора высыпала на улицу, и тут, уж как ни старайся, не убережешься. «Бхуин-бхалу! Бхуин-бхалу!» — закричит во все горло какой-нибудь сорванец. Хромой крепится изо всех сил, делая вид, что это к нему не относится, подходит вплотную к стене какого-либо здания и поворачивается к ней лицом, будто собираясь закурить. Но это лишь сильнее разжигает азарт юных преследователей. Они окружают его плотным кольцом и вопят что есть силы: «Бхуин-бхалу!» А какой-нибудь сорви-голова становится на четвереньки и принимается изображать хромого медведя. Разъяренный старик бросается за мальчишками, размахивая палкой, и те с хохотом разбегаются.
Вот почему, стоя перед какой-нибудь лавкой с протянутой рукой, он то и дело поворачивался к Таунхоллу[50] и смотрел на часы, чтобы не пропустить ненароком время школьных перемен.
Целыми днями бродил Хромой по городу в поисках подаяния.
— Только одну пайсу[51]… — бормотал он, обращаясь к прохожим.
Иногда он изъяснялся и более возвышенным слогом:
— Ходжур[52], помогите бедному человеку, и бог вознаградит вас за это.
Случалось, ему перепадали монетки в четыре-пять пайс, и тогда радость озаряла его лицо.
Однако денег, собранных за весь день, обычно не хватало на еду. В такие дни он садился перед хлебной лавкой или чайной и сидел там часами, пока в конце концов какой-нибудь сердобольный лавочник не давал ему кусок хлеба, остатки вареного риса или несвежие овощи. Хромой хватал объедки обеими руками и говорил:
— Спаси вас бог, ходжур! У вас доброе сердце.
Он вытаскивал из кармана рваный платок, заворачивал в него еду и уходил, чтобы поесть без помех.
Как-то раз к нему пристала беспризорная собака, она следовала за ним по пятам, ни на минуту не покидая его, и жадно смотрела, как он ест. Хромому невыносимо было видеть голодные собачьи глаза, он гнал от себя пса, но собака не уходила, а только отбегала в сторону. «Ей ведь тоже есть хочется, — рассуждал Хромой. — Я как-никак человек, а она — животное, существо такое же жалкое и беспомощное, как и я, только к тому же и бессловесное. И попросить-то за себя не может. Живет случайной милостью людской. Недаром говорят: сытый голодного не разумеет. Сытые да богатые, которые разъезжают в красивых машинах, едят в ресторанах все самое лучшее, у кого карманы набиты деньгами — разве задумаются они хоть раз о голодном, не имеющем корки хлеба? Бросают объедки и мелочь, делая вид, что оказывают высокую милость, и довольны собой. Лишь бы голодный отвязался… Нет, только бедняк поймет бедняка. Видать, эта собака вроде меня, никому в мире не нужна…»
Сердце Хромого заныло от жалости. Ему захотелось обнять собаку, прижать к груди, увести с собой. Подозвав пса, он разделил с ним то немногое, что у него было. И все время, пока собака ела, старик ласково гладил ее. Собака махала хвостом, всячески стараясь выразить свою признательность. Так началась их дружба. С тех пор собака всюду следовала за хромым стариком, а тот так привязался к ней, что если не видел рядом, то ему казалось, что потерял близкого друга. Собака тоже, видимо, скучала по своему покровителю и неизменно возвращалась к нему. Она обнюхивала все лавки, обегала все переулки, пока не нападала на след. При виде четвероногого друга Хромой радовался, долго ласкал пса, а тот, радостно повизгивая, все норовил лизнуть старика в лицо.
Спустя некоторое время пес перебрался в убогую каморку старого нищего и уже не покидал его. Хромой делился с ним последним куском хлеба, а когда ему случалось заполучить рис с мясом, он непременно угощал и собаку. Нередко псу удавалось выхватить кусок получше, тогда старик злился, швырял в пса палкой, сердито ворча:
— Ишь жадина!
Однако гнев его быстро остывал, и старик неизменно оставлял псу его долю. Ведь у него не было никого на свете, только эта собака делила с ним горе и радость. Они всегда были вместе — и в ненастье, когда лил проливной дождь, и в лютый холод, пробиравший до костей.
Хромой свыкся с мыслью, что родился нищим, — видно, так ему было на роду написано. Он верил, что бог послал его и подобных ему в этот мир, чтобы претерпеть все невзгоды и тяготы, как расплату за грехи прошлой жизни. А коли так, то попрошайничество — это его ремесло, его долг перед всевышним. И он сносил все безропотно, с мыслью о боге, о справедливости воздаяния, считая, что всевышний создал землю и саму жизнь прекрасными, а человек в ничтожестве своем должен исполнять свой долг, каким бы тяжелым он ни был.
Но когда люди, здоровые, полные сил, не знающие, что такое физический недуг, начинали насмехаться над его хромотой, в душе старика вскипала горькая обида. Он смотрел на свои немощные ноги, потом переводил взгляд на обидчика, и в голове его сам собой возникал вопрос: а есть ли где-нибудь он, этот всевышний? Старик искал и не находил ответа. Сердце его переполняла грусть, на глаза набегали слезы. Он силился и не мог решить, так ли уж справедлив создатель, тот, кто стоит над всем сущим на земле.
В сезон дождей Хромой, пристроившись под навесом, следил за людьми, торопливо снующими мимо. Ему доставляло своеобразное удовольствие наблюдать сквозь серую пелену дождя за хорошо одетыми людьми, старавшимися не забрызгать грязью дорогие платья. По мокрому шоссе проносились разноцветные автомобили. Этот туманный мир казался ему загадочным, он задумывался над его таинствами, погружаясь в мысли, как в теплую воду. Но вот дождь стихал, небо прояснялось, проглядывали солнечные лучи, и Хромой глубоко вздыхал, как бы очнувшись ото сна, проблески радости появлялись в его глазах. Это была радость облегчения — словно он решил какой-то трудный для себя вопрос. Хромой снимался с места и ковылял дальше.
Весь день он проводил на Чокбазаре, прося милостыню, а вечером возвращался в свою хибару. В дождь крыша протекала, и он укладывался на ночь в левом углу, там, где было посуше. Сон долго не шел к нему. Тишину спящего городка нарушал лишь шум дождя, и в эту непогодь старику хотелось петь бесконечную и заунывную, лишенную мелодии и смысла песню. Иногда он так и делал. В стуке падающих за стеной капель ему слышался шелест деревьев, и он представлял себя затерянным в джунглях. В такие минуты старик забывал о своей хромоте. Если же ночью случалась гроза, Хромой вскакивал и неподвижно сидел, боясь шелохнуться. Звуки грома пугали его, разбивая вдребезги все возвышенные мысли и мечты, — он с детства боялся грозы. Испуганным взглядом всматривался Хромой в темноту, не видя ничего, кроме непроглядного мрака. Внезапно вспыхнувшая молния на мгновение освещала все вокруг, и тогда в душе старика рождалось чувство одиночества и страха перед этим огромным, сверкающим и гремящим миром. В такие ночи он не смыкал глаз, чутко прислушиваясь к звукам снаружи. Лишь только рассветало и прояснялось небо, Хромой уже не мог усидеть в своей каморке. Он поднимался, брал палку и шел на Чокбазар.
Труднее всего приходилось Хромому зимой. Теплой одежды у него не было, и в пасмурные дни он коченел от холода, губы становились синими, руки и ноги деревенели. Он старался закутать ноги тем жалким тряпьем, которое удавалось найти. Когда нищие грели руки у огня, Хромой присоединялся к ним. Оборванцы переговаривались между собой, а он только слушал и молчал, не считая нужным принимать участие в их пустых разговорах.
Днем старик отправлялся на свой промысел, а ночь проводил под навесом для нищих. В ясные ночи дули холодные ветры, в лунном свете сверкали на деревьях капли росы. Большие дома — гостиницы, особняки — стояли печальные и безмолвные под этим холодным светом.
В безлунные ночи все небо было густо усеяно крупными звездами. Хромой долго смотрел на эти яркие точки, а они, порой сверкнув, исчезали или, наоборот, возникали там, где их не было раньше. Старик вспоминал удивительные сказания о звездах, слышанные когда-то в детстве, и воспоминания давали пищу его воображению.
С наступлением глубокой ночи, казалось, весь мир цепенел в тисках холода. Тускло светили уличные фонари. Все будто замирало, лишь где-то вдали нет-нет да слышался собачий лай.
В полночь еще светились некоторые окна, и, глядя на них, Хромой размышлял о богатых обитателях этих домов, стараясь представить себе их счастливую жизнь. Ему вспоминалась одна богатая семья, которая жила вон в том доме. Они всегда ездили по городу на рикше. Была в этой семье молодая красивая девушка. Когда она видела Хромого, то всякий раз доставала из сумочки рупию и подавала ему. Глядя в ночные окна, Хромой всегда почему-то вспоминал ту девушку, ее милое, доброе лицо. Долго сидел он так. Мало-помалу звезды начинали бледнеть — утро вступало в свои права. Как только на Гималаи падали первые рассветные лучи, на вершинах гор появлялась золотая корона, которая искрилась и переливалась на солнце. По улицам шагали молочники со своими тележками. А когда становилось совсем светло, в храме начиналась пуджа[53], оттуда, веселя душу, долго доносились мелодичные звуки колокольчика.
Хромой к тому времени уже просыпался, но не вставал, ожидая появления солнца. Когда люди начинали выходить из домов, он уже ковылял вверх по улице до первого оживленного перекрестка, чтобы занять место возле какой-нибудь лавки. Иногда дня три-четыре подряд солнце не показывалось, дни были серыми и пасмурными — вот-вот пойдет снег. Случалось, и в самом деле выпадал снег, одевая улицы белым покровом. Озорники мальчишки в такие дни забрасывали Хромого снежками. Старик кричал и бранился, но это их только подзадоривало. Наконец какой-нибудь прохожий, сжалившись над калекой, отгонял мальчишек.
Ежедневно встречая на улицах это беспомощное существо, никто не задумывался, как и чем он живет, никому не приходило в голову пожалеть его. Старого нищего привыкли не замечать — у каждого были свои заботы, каждый был поглощен собой, своими радостями и печалями. Школьники, направляющиеся на занятия, служащие, спешащие в учреждения, лавочники — какое им дело до чужого человека?
Никто не знал, откуда он появился в этих местах. Когда кто-нибудь спрашивал его о прошлом, он одному говорил одно, другому — другое. Когда же расспросы становились назойливыми, Хромой, чтобы от него отвязались, обычно кратко отвечал:
— Ходжур, я родом из Барбатекамана, хромой от рождения. Что поделаешь, если господь ног не дал? Такая моя судьба. Милостыней живу…
И он спешил перейти в другое место. Когда же старик был в настроении, то отвечал иначе:
— Я из Непала, ходжур, там у меня есть клочок земли. Разве кто покинул бы родные места да отправился бы на чужбину, если бы не нужда? Я приехал в Дарджилинг, когда мне было шестнадцать лет. Но наступили черные дни, и я не смог вернуться на родину. Вот и приходится просить милостыню, чтобы не умереть с голоду. Брожу по улицам, пока хватает сил, надеясь на людскую доброту. Что делать, господин!..
Как он стал хромым, что пережил, про это он рассказывал неохотно — такие вопросы всегда повергали его в уныние. Он опускал голову и, уставившись себе под ноги, еле слышно отвечал:
— Жил в доме одного господина, пас стадо, косил траву. Однажды в дождь хотел наломать веток на корм скоту и взобрался на дерево. Внизу был обрыв, у меня закружилась голова, и я упал прямо в реку. Лучше бы тогда мне сразу умереть, не пришлось бы теперь глаза людям мозолить.
И с этими словами он ковылял прочь. На его темном от солнца лице уже проступили глубокие морщины — свидетельство каждодневной жизненной борьбы за существование. Раньше он ходил, опираясь на палку, но со временем и вторая нога отказала, и он стал передвигаться с помощью деревянных костылей, поджав под себя ненужные теперь ноги, будто качался на качелях…
Однажды, бродя по городу, он спустился вниз по переулку Гаддикхана и увидел в конце его брошенную полуразвалившуюся хибару. Он стал приходить туда — сначала только на ночь, прячась от чужих глаз, а утром вставал и так же незаметно покидал свое пристанище. Потом, видя, что его никто не гонит, Хромой решил поселиться в этой хибаре.
Когда Хромому случалось заболеть, он лежал там голодный по три-четыре дня кряду. В такие дни собака уходила и рылась на помойке. Она возвращалась, довольно облизываясь, а Хромой, завидуя своему четвероногому другу, говорил:
— Лопаешь что попало, дрянной пес! А все потому, что твой хозяин не сумел тебя накормить…
Собака виновато помахивала хвостом и ложилась рядом. На ее морде словно было написано: «Пойми, я же собака. Я могу найти пропитание и в грязи, а тебе это не дозволено. И хотя на лестнице жизни мы стоим на одной ступеньке, но я — животное, а ты как-никак человек…»
В то утро Хромой встал рано и поплелся вверх по переулку Гаддикхана. Собака тащилась следом. Дойдя до перекрестка, Хромой перевел дух и двинулся дальше. Через некоторое время он снова присел отдохнуть, вытирая вспотевшее лицо, потом встал и направился в сторону храма Махакал-баба.
Вдоль дороги, ведущей к храму, уже сидели продрогшие на ветру нищие. Он медленно прошел мимо них к дверям храма, достал мешковину и тяжело опустился на нее. Свой узелок старик положил рядом, а впереди себя расстелил небольшую тряпицу.
К храму стекались люди. Хромой, не произнося ни слова, смотрел на них взглядом, полным горечи, и мало кто мог пройти мимо, не бросив на тряпицу хотя бы одну пайсу.
Он просидел так до полудня и ушел только тогда, когда вереница прохожих стала редеть.
Вот уже две недели Хромой собирал деньги на этом месте. А в тот день он вытащил узелок и начал подсчитывать — денег набралось порядочно. Удовлетворенно вздохнув, он огляделся по сторонам. Предвкушение сытного обеда привело его в хорошее расположение духа. Пес спал рядом, пригревшись на солнце. Хромой дотронулся до него палкой, и тот сразу проснулся. Увидев, что старик собирается куда-то идти, пес широко зевнул и с удивлением уставился на хозяина. Лицо-Хромого выражало радость. Он думал: «Сегодня я пойду в кондитерскую и накуплю пури, расголы, джалеби, сандеси, села[54]. Я столько раз мечтал об этих вкусных вещах, но мне приходилось только нюхать да глотать слюнки. А сегодня и я смогу наконец наесться досыта».
Хромой возвел глаза к небу, благодаря создателя за ниспосланное счастье.
Тут он вспомнил о своем четвероногом друге и, нагнувшись к нему, проговорил:
— Слышь, Кале! (Так он называл собаку.) До сих пор тебе перепадали только объедки, а сегодня и ты наешься до отвала. Если тебе не по нутру пури и сладости, я куплю тебе мяса и рису. Хоть ты и родился собакой, но сегодня ты будешь счастливее многих людей. Я сделаю так, что хоть раз в жизни ты будешь сыт и доволен. Вставай, Кале, пойдем!
И собака, будто поняв слова Хромого, весело завиляла хвостом. Хромой улыбнулся, погладил пса и, подняв узелок, двинулся вверх по улице. Дойдя до Чокбазара, он остановился перед одной из забегаловок и купил порцию риса с мясом, поданную на тапари[55], завязал в платок и направился в лавку, где продавали сладости. Он оставил собаку возле лавки, положив перед ней еду, а для себя потребовал все, что ему хотелось. Он был страшно горд: впервые в жизни он мог заказать что угодно и за все заплатить. Обычно он часами уныло простаивал перед этими лавками в ожидании, когда ему бросят сухую корку хлеба. А сегодня он чувствовал себя почти господином. В лице его появилось независимое выражение: он мог никому не кланяться, не протягивать униженно руку за подаянием, робко повторяя «ходжур», «ходжур»…
В лавку то и дело заходили покупатели. Увидев, что Хромой заказывает сладости, они с любопытством останавливались. Заметив внимание окружающих, Хромой громко требовал все новые блюда, со звоном швыряя деньги на прилавок. Собака тем временем управилась со своей порцией мяса и риса и, облизываясь, поглядывала на хозяина. Хромой бросил собаке большой кусок села и проговорил:
— На, Кале, ешь! Хочешь еще что-нибудь? Пользуйся, пока я жив!
Сегодня Хромой забыл о том, что он калека, забыл о каждодневных насмешках людей. Воистину это был его праздник.
Наевшись, старик вытер губы, повесил на плечо котомку, завязал оставшиеся деньги в узелок и в приподнятом настроении отправился прочь, всем видом давая понять окружающим, что сегодня — его день! Сегодня он не нищий, а такой же человек, как все, способный досыта накормить себя и своего четвероногого друга. Даже солнце в тот день, как по заказу, ярко светило на небе, приятно согревая старые кости. Ближе к вечеру Хромой снова оказался возле ночлежки для нищих — Хирабазара. Он расположился рядом с плевательницей, у стены, испещренной надписями и детскими рисунками. Собака улеглась рядом. День был на исходе, солнце медленно опускалось за вершины Гималаев, разрисовывая горы причудливыми красками. Хромой долго вглядывался в сумерки… На него нахлынули воспоминания: детство, потом юность… Но сегодня он думал о прошлом так, как если бы все это случилось не с ним… Воспоминания казались светлой сказкой, волшебным сном…
Хромой поднялся только поздним вечером, и, когда добрел до Чокбазара, на улицах уже зажглись огни. Старик помедлил у площадки, освещенной фонарем: ему не хотелось возвращаться в свою лачугу. Ночь, однако, уже вступила в свои права, и он медленно поднялся вверх по ступенькам к зданию муниципалитета. Добравшись до стены, расстелил на земле рваную мешковину и лег, подложив под голову сумку. Собака пристроилась рядом.
Хромой тут же уснул. Во сне он увидел свою собаку, она спала около большого мусорного ящика, а сам он сидел в углу, у стены храма. Вдруг в небе появился огромный гриф, он камнем бросился вниз на собаку, пес взвыл, и гриф улетел прочь. Но потом он вернулся, сел на грудь Хромого и начал клевать его в лоб. Хромой закричал, однако тут прилетела целая стая этих отвратительных птиц. И вот они уже раздирают его тело на части, он кричит, хочет отогнать кровожадных хищников, но не может. Вдруг откуда-то появился его пес и распугал стаю. А потом он видит, что его кости лежат в углу храма, в сточной яме, а собака сидит рядом…
Хромой вздрогнул и проснулся. Какой страшный сон! Он медленно поднялся и сел, ощупывая себя, потом осмотрел собаку — шерсть ее была влажной от росы. Где-то пробили часы — два удара. В ночной тишине отдаленный бой часов, медленной волной накатывающийся в ночном воздухе, показался ему необычайно гулким. Послушав еще немного тишину, он лег и уснул.
На следующее утро Хромой проснулся очень поздно. Когда он открыл глаза, солнце было уже высоко. Он непонимающе огляделся по сторонам и долго сидел в полудремотном состоянии, потом достал из кармана самокрутку и закурил. Вдруг он увидел, что рядом нет пса, и разом очнулся. На улицах было людно, и старик понял, что время уже не раннее. Заметив, что его вещи и одежда разбросаны, он начал судорожно ощупывать складки одежды — ни денег, ни узелка не было… Вчера перед сном, он это хорошо помнил, он заботливо припрятал все, что оставалось.
Хромой бессмысленно смотрел в одну точку, как человек, еще не опомнившийся от кошмарного сна. Потом стал растерянно вглядываться в лица прохожих, не решаясь спросить о собаке или о деньгах. Сперва он подумал, что кто-то из озорников так зло подшутил над ним: ведь они всегда норовили обидеть его. При мысли об этом в душе его проснулись чувство ненависти и жажда мести, которая росла с каждой минутой. Но мстить он не мог и вынужден был молча сносить унижения.
Тяжело вздохнув, Хромой огляделся вокруг. Взгляд его остановился на стрелках часов Таунхолла: было уже девять часов. Хромой быстро собрал свои пожитки, взял палку и заковылял по улице.
Он внимательно смотрел по сторонам, отыскивая собаку. Хромой прошел всю главную улицу, миновал лавку, в которой торговали бетелем, затем лавку мясника. Собаки нигде не было. Он остановился на углу и стал просить милостыню, но собака не шла у него из головы. Наконец он добрел до своей хибары — она была пуста. По переулку Гаддикхана бегало множество беспризорных собак, и при виде их Хромой еще сильнее ощущал свою потерю. Если бы они могли ответить, где его друг!
Весь день бродил хромой старик по городу. Он обошел все переулки, заглядывал в каждую подворотню — все напрасно.
Время приближалось к вечеру, в душе Хромого росло чувство одиночества и уныния. В каждом темном углу ему виделся его Кале. Старик было направился к тому месту, где провел ночь, но что-то остановило его, и он вернулся в свою лачугу.
Долго лежал старик без сна, ворочался, курил, вздыхал. Грустные мысли бродили у него в голове. Едва он засыпал, как где-то вдали раздавался собачий лай, и он, вздрогнув, вскакивал. Уснул он только под утро. И снова увидел сон…
Вот он, одетый чисто и опрятно, направляется в храм для совершения пуджи. У ворот храма видит свою собаку, сидящую на цепи у столба. Узнав хозяина, собака радостно подпрыгнула и завиляла хвостом. Хромой потихоньку освободил пса и незаметно увел с собой.
Под утро Хромой открыл глаза. Он лежал в своей лачуге, кругом стояла тишина. Сквозь щели в хижину проникал утренний свет.
Он еще находился под впечатлением сна, и ему казалось, что собака где-то рядом. И вдруг он вспомнил, что пса нет уже вторые сутки. С тайной надеждой обшарил он углы каморки — пусто.
Хромой вспомнил, как радовался ему пес, как вылизывал морщинистое лицо хозяина, когда тот однажды попал под дождь и вымок до нитки… Воспоминания сменяли одно другое, как кадры фильма…
Когда совсем рассвело, Хромой окинул взглядом свое жилище: палка в углу, на стене — ветхий жилет и рубашка, рядом с кроватью валяется темный от грязи пояс и несколько пустых консервных банок. В пыли на полу лежит обрывок газеты, тут и там разбросаны окурки, горелые спички. Убогая эта обстановка была знакома до мелочей, за долгие годы он сроднился с этими вещами. Однако теперь каморка показалась ему чужой — чего-то важного в ней не хватало. Среди этих безжизненных предметов он и сам почувствовал себя мертвецом. Ветхое покрывало не защищало от холода. Он отвернулся к стене, разводы на ней отдаленно напоминали собаку. Но когда он пристально вглядывался, ему казалось, что он видит то человеческую голову, то стаю собак, то грифов. Хромой вздрогнул и вспомнил позавчерашний сон. Напрасно он пытался стереть из памяти страшные образы. Ему опять чудилось, будто стая стервятников налетела на него, а в углу лежит окровавленная собака. Он хочет встать, отогнать грифов, помочь своему другу, но не может. В глазах у старика помутилось, и он дико закричал…
Потом Хромому показалось, что пес бродит вокруг лачуги, скребется у входа. Он с трудом поднялся и, приоткрыв дверь, выглянул наружу: там никого не было.
Но вот раздались тяжелые шаги, все ближе и ближе… Хромой высунул голову из двери: сверху по переулку спускался полицейский. При виде его красной фуражки Хромого охватил страх. Он отпрянул от двери и остановился, чуть дыша, весь превратившись в слух, сердце его тревожно стучало. Однако шаги стали удаляться и наконец затихли совсем. Хромой, пробормотав что-то про себя, облегченно закурил.
Прежде рядом с ним был его бессловесный друг, преданный и бескорыстный. И вот теперь его нет… Старик глубоко вздохнул и вышел на улицу.
На Чокбазаре в тот день была воскресная ярмарка. Лавки уже открылись, перед ними толпился народ. Хромой бесцельно переходил от одного торговца к другому, оглядывался вокруг, иногда подолгу застывал на одном месте, но подаяния не просил, а только всматривался в лица прохожих. Кое-кто швырял ему монетки, он поднимал их и с безучастным видом клал в карман.
К дереву цапа, что стояло у площади, прилетел сокол и сел на ветку. Хромой долго смотрел на птицу. Ему тоже захотелось взмыть в небо и парить, как сокол, над горами и лесами.
В это время невдалеке послышался лай собаки. Резко обернувшись, Хромой уставился в ту сторону: в соседнем дворе какие-то люди играли в карты, а чуть поодаль дети дразнили собачонку. Старик отвернулся и пошел дальше.
Было уже десять часов, и он почувствовал голод. Мимо проходил какой-то человек. Хромой поспешно выбрался на середину мостовой и обратился к нему:
— Ходжур…
Однако прохожий даже не взглянул на него. Хромой и раньше не раз встречал этого человека. Тот всегда вот так же важно шествовал по улицам один или вместе с семьей, пышущий здоровьем, преуспевающий в жизни господин. Между ним и жалким нищим существовал непреодолимый барьер. Глаза Хромого зажглись возмущением, тысячью невидимых игл оно язвило ему сердце. В душе поднимался протест против жестокого равнодушия общества. Но он смолчал — ведь ему не впервой видеть такое…
В переулке появился подросток с намло[56] в руках, направляющийся к лавке угольщика. Похоже, пареньку день-деньской приходилось таскать на себе уголь: руки и лицо его были черны от угольной пыли, на лбу — серые потеки от пота. Одет он был в грязный жилет и продранные на коленях штаны, подпоясанные длинным широким поясом — патукой, на голове черная шапочка. Крепкий и здоровый, с едва заметным пушком над верхней губой, он весело улыбался и распевал песенку Таманги, которую поют обычно во время праздников Дасаин-тихар. Увидев перед собой Хромого, паренек умолк и остановился. Он смотрел на калеку с удивлением и жалостью и, быстро смекнув, что перед ним голодный, пошарил в кармане жилета и нашел там пайсу и две монеты по одной анне[57]. Он переложил намло на плечо и, подойдя к Хромому, сочувственно произнес:
— Эй, даджу[58], на, купи себе что-нибудь поесть.
Хромой протянул руку, и в ней зазвенели три монеты. Не веря своим глазам, Хромой заглянул в лицо паренька, на котором играла все та же открытая улыбка, а тот, по-прежнему напевая, пошел своей дорогой.
День подошел к концу, стемнело, а Хромой не знал, куда пойти, где приклонить голову. Торговцы уже закрывали лавки. Сзади за спиной Хромого послышались шаги. Потом они смолкли, прохожий остановился, вытащил из кармана пачку папирос и закурил. Это был офицер полиции. Испугавшись, старик отступил в темноту. Дул холодный ветер, моросил дождь. Хромой хотел укрыться под навесом лавки, но лавочник заметил его и прогнал. Дождь и ветер все усиливались. Хромой весь продрог, совсем выбился из сил, он едва мог передвигаться.
Прижавшись к стене дома, старик со страхом наблюдал за разбушевавшейся стихией. Ветер как сумасшедший налетал на крыши домов и фонарные столбы, заставляя гудеть провода.
Дождь хлестал как из ведра. Вымокший до нитки, Хромой снова пустился в путь в надежде найти укрытие. По улице шагал человек под зонтом и, глядя на длинную тень прохожего, Хромому вдруг почудилось, что за ним бежит пес. Он напряг зрение, но человек прошел, и тень исчезла.
Весь дрожа, старик озирался вокруг. В небе сверкали молнии, гремел гром, казалось, гроза никогда не кончится.
В маленьком переулке Хромой заметил высокое крыльцо и начал с трудом подниматься по ступенькам. Взобравшись на крыльцо, он оперся на перила и немного отдышался, затем ощупью побрел по длинной галерее вдоль стены и наткнулся на большой деревянный ящик. Старик обрадовался и решил залезть в него, чтобы спастись от ветра. Облегченно вздохнув, он снял с плеч сумку и положил ее возле пустых канистр из-под керосина. На беду, одна канистра со звоном покатилась вниз, заставив Хромого вздрогнуть.
Хозяин дома — высокий, бородатый человек, услышав грохот, выскочил с длинной палкой в руках. Он решил, что кто-то пришел воровать его уголь. Сначала он никого не заметил, хотя Хромой стоял почти рядом с ним, а когда увидел притаившегося у стены на смерть перепуганного старика и занес над его головой палку, в темноте раздался жалобный голос:
— Ходжур, я — нищий, калека…
Палка остановилась на полпути. Хозяин оглядел хромого старика в грязных отрепьях, ни слова не говоря, подтащил его к лестнице и спихнул вниз.
Несчастный калека испустил душераздирающий крик — и потерял сознание.
Когда он пришел в себя, то увидел, что лежит на грязном тротуаре. Хромой попытался поднять голову, но не смог. Он устремил взгляд вверх в небо: сквозь предутренний туман еще светили звезды. Дождь уже давно перестал, и ветер, бушевавший ночью, стих. Занималась заря.
Долго лежал Хромой, не будучи в силах встать и не понимая, почему руки вдруг стали чужими. Потом дотянулся до лица и нащупал рану у виска — кровь стекала по щеке. Тут только он вспомнил, как очутился здесь. Он вытер кровь рукавом и, напрягая последние силы, пополз прочь.
Стены храма сверкали в лучах утреннего солнца. По улицам торопливо шагали люди, торговцы открывали свои лавки — начинался новый день. Напротив храма, у одной из лавок, лежал нищий. Все тело его было в грязи, обеими руками он закрывал лицо. Вскоре старика окружила большая толпа, шумно обсуждая случившееся. К лавочнику подошел полицейский, что-то спросил и направился к месту происшествия. При виде стража порядка люди расступились.
Хромой отвел руки от лица. Лоб его был в крови, у виска зияла рана. Он с трудом открыл глаза, осмотрелся вокруг и увидел свою собаку — она сидела рядом.
Хромой узнал пса, и взгляд его потеплел. Собака радостно виляла хвостом, а он смотрел на нее молча и печально. Эта сцена напоминала прощание старых друзей перед вечной разлукой.
Опираясь на руки, Хромой попытался подняться, но не смог. И только тут он увидел толпу людей и среди них представителя власти. Все еще не понимая, что произошло, он взглянул на купол храма, увенчанный шпилем, уходящим высоко в небо. Вокруг храма кружили голуби, время от времени садясь на стены и снова взлетая. Эта картина словно придала ему силы — в глазах Хромого появился лихорадочный блеск. С трудом протянув руку, он обнял собаку и в следующий же миг, закашлявшись, упал ничком на землю и затих.
Через некоторое время кто-то приподнял его голову и заглянул в глаза — они были неподвижны. Руки, обнимавшие собаку, уже начали коченеть, но пес не пытался освободиться из них.
Спустя неделю люди видели его собаку в одном из переулков, она бесцельно перебегала от одной лавки к другой. День был пасмурный, ближе к вечеру начался дождь, и люди укрывались от него под навесом лавок. Собака пристроилась было к какому-то человеку и, когда тот прогнал ее, ощерилась с испугом и злостью. А человек продолжал курить, равнодушно пуская дым.
Весь следующий день собака бродила по переулку Гаддикхана, затем направилась к хижине Хромого. Обнюхав все углы, пес улегся на циновке, где обычно спал старик, но от холода не мог уснуть. Он поднялся, нашел в углу рваный пиджак Хромого, обнюхал его, вышел из хижины, потом снова вошел. Так он метался, разыскивая старого друга. В конце концов, когда рассвело, пес оставил убогую хибару и снова отправился на поиски хозяина.
Прошло два дня, и горожане видели, как собака бежала в сторону Хавагхара, потом вернулась назад к школе. Она дрожала всем телом, хотя день был солнечный.
Минуло десять месяцев. Рядом с местом, где сжигают трупы, сторож обнаружил под слоем песка два почерневших от сырости скелета — человека и собаки, как бы сплетенные в последнем объятии.
Перу Р. Бикаля принадлежит также роман «Тихо течет Индравати», написанный, по признанию автора, под впечатлением эпопеи М. Шолохова «Тихий Дон».
Горе — мальчуган лет одиннадцати — двенадцати, остался совсем один: мать его умерла давно, он уж не помнит когда, а теперь умер и отец. Бессердечные родственники, позарившись на то немногое, что осталось после смерти его родителей, выгнали бедного сироту из дома, и он отправился искать счастье в город. Так он оказался у пруда Ранипокхари в Катманду, без гроша в кармане, одетый в легкую рубашку без рукавов и шорты. Все, что сумел захватить с собой, выманил у него какой-то негодяй, назвавший себя Гхарти Шахинла, который обманул его, да и был таков. Мальчик шел куда глаза глядят, не зная, как ему быть и что делать.
Вокруг шумел большой незнакомый город, где у Горе не было ни родных, ни знакомых. Он беспомощно озирался по сторонам, готовый заплакать. На улицах вечернего города было многолюдно, сверкали разноцветными огнями рекламы фирм и магазинов, бесконечным потоком катили машины, велосипеды и рикши; по тротуарам прогуливались нарядно одетые мужчины и женщины; неподалеку звучал голос певца, зазывающего публику в кинотеатр. Автомобильные гудки, звонки велосипедов сливались в общий несмолкаемый гул.
Внезапно в этом шуме Горе услышал совсем близко от себя пронзительный детский голос:
— Ходжур! Я очень давно не ел, подайте что-нибудь!
Обернувшись, Горе увидел группу ребятишек примерно его возраста, один из которых жалобно тянул:
— Ходжур, я голоден…
— Дурак! Разве так просят? — Мальчишка, по виду самый старший и самый сильный в этой компании, ударил просившего прямо по лицу.
— А как? — спросил тот, еле сдерживая слезы.
Горе почувствовал жалость к этому тощему оборванцу. За что он его так?!
— Смотри и учись! — заносчиво произнес старший.
Лицо его тут же приобрело беспомощное и жалкое выражение, глаза умоляюще устремились на прохожих, голос зазвучал так жалостно, что у каждого, кто его слышал, должно было разорваться сердце.
— Ходжур… Моего отца убили в Чобхаре бандиты, мать вышла за другого. Пожалейте бедного сироту! Я очень голоден… Помогите, ходжур…
Его бесподобная игра могла разжалобить кого угодно. Один из проходящих мимо людей положил ему в руку монетку в пять пайс. На лице мальчишки появилась победоносная улыбка, и он свысока оглядел своих товарищей.
— Видали?!
Горе внимательно наблюдал за этим спектаклем. Тем временем солнце опустилось за вершины гор. Последний закатный луч упал кровавым пятном на тусклую поверхность Ранипокхари. Верхушка башни Гхантагхара[59] на восточной стороне пруда казалась окрашенной синдуром[60]. Гхантагхар, Сарасвати-садан[61] и статуя большого каменного слона уныло отражались в мутной воде Ранипокхари.
На душе Горе стало еще неспокойнее. «Куда же мне идти?.. Наверное, эти мальчики тоже бездомные…» Подумав так, он неуверенно зашагал в их сторону и, приблизившись, остановился, несмело улыбаясь.
— Эй ты, чего уставился? — грозно крикнул старший.
— Уж и посмотреть нельзя! — возразил ему Горе.
— Как ты сказал?! — старший с угрожающим видом направился к Горе.
— Ты что, купил это место? Улица не твоя, она — общая, — сердито ответил Горе. Он подошел с надеждой, что его примут в компанию, а все обернулось по-другому: по лицу старшего было ясно, что тот намерен драться.
— Пусть смотрит, Джагхоне, что в этом плохого? — робко сказала единственная в компании девочка, желавшая предотвратить стычку.
Но старший уже разошелся вовсю.
— Замолчи, Тики! Этот сопляк много о себе воображает. — С этими словами он протянул руку, чтобы взять Горе за шиворот.
Однако Горе был не робкого десятка — он ловко перехватил руку Джагхоне и заломил ее за спину. Все застыли, раскрыв от удивления рты.
— Ай-яй! Пусти, пусти, говорят! Ай-яй!
Парень посерел от боли и чуть не плакал. Горе продолжал крепко держать своего соперника.
— Отпусти его. Мы больше не будем, — тихо попросила девочка, которую называли Тики.
Горе взглянул в ее сторону — доброе, миловидное лицо сразу расположило его к себе. Горе понравилось в ней все: и большие глаза, и нежный голосок. Помедлив, он отпустил руку Джагхоне и гордо оглядел компанию ошеломленных ребят. В глазах Тики светилась радость. Джагхоне стоял как оплеванный, потирая болевшую руку.
Горе пошел было прочь, однако ноги не повиновались ему. Он оглянулся и встретился взглядом с Тики, которая смотрела ему Вслед. Он остановился и в нерешительности прислонился к фонарному столбу: Горе с удовольствием присоединился бы к этой группе, но там был Джагхоне…
Сумерки между тем сгущались, чувствительнее становилась вечерняя прохлада. К тому же подул холодный ветер, а Горе был одет слишком легко. Он боролся с желанием вновь подойти к ребятам. Чтобы укрыться от ветра, они отошли под навес близ большого дома и расположились там на ночлег, тесно прижавшись друг к другу, чтобы было теплее. Совсем закоченевший, Горе тихонько вошел под навес и устроился в свободном углу. Это видела только Тики.
Голод и холод не давали Горе уснуть. Только к полуночи он наконец задремал. Сквозь сон он почувствовал рядом что-то живое и теплое и сразу открыл глаза. В темноте ему показалось, что кто-то прикоснулся к нему. «Может быть, это Джагхоне решил мне отомстить?» — подумалось ему. И тут он различил в слабом свете уличного фонаря, едва проникавшем под навес, тоненькую фигурку Тики. Девочка заглянула ему в лицо и тихонько погладила по руке, покрывшейся от холода гусиной кожей. Удивленный этим, он хотел сказать что-нибудь, однако теплое дыхание Тики, ее мягкое прикосновение были невыразимо приятны ему, и он промолчал. Впервые в жизни ощущал он такую ласку, это тепло. Тики укрыла его концом своего покрывала и устроилась рядом. Теперь Горе уже не мог сдержаться.
— Тики! — восторженно прошептал он.
— Ты не спишь? — спросила Тики, касаясь в темноте его лица. — Джагхоне — нехороший. Мне неприятно быть рядом с ним. Но он всегда ходит за мной.
— Я думал, что он — твой старший брат, — удивился Горе.
— Какой там брат… У меня нет брата. И родителей нет — все умерли. Гхайнте, Каптан, Чепре — они все мне чужие, — говорила она тихо и печально. — А Джагхоне — негодяй. Он отнимает у нас все, что нам удается выпросить. Его все боятся. А ты, я вижу, не боишься. Я буду с тобой дружить, ладно?
Горе не сказал ни слова. Тики находилась рядом, и ему было так хорошо. Оба не заметили, как уснули.
Проснулся Горе от резкого окрика Джагхоне. Солнце стояло уже высоко. Сначала он не мог понять, где находится и что с ним произошло. Джагхоне между тем налетел на Тики, схватил за волосы и дал звонкую пощечину. Горе разом припомнил все.
— Ты почему легла с чужим? — дергая Тики за волосы, кричал Джагхоне.
— Где хочу, там и сплю, какое тебе дело? — с плачем отвечала Тики, отыскивая взглядом Горе.
Внутри у Горе все кипело, но приходилось сдерживаться: все-таки он не у себя дома… Тем временем Джагхоне сбил Тики с ног и поволок за волосы по земле.
— Ой, Горе! — закричала Тики.
Ее отчаянный крик обжег мальчика будто огнем. Он бросился за Джагхоне и изо всех сил ударил его сзади по спине.
— Сейчас же отпусти ее! — потребовал он.
Искры посыпались из глаз Джагхоне. Рука разжалась сама собой, и он выпустил Тики. Глаза его налились кровью как у быка, однако он не решился вступить в драку, еще не забыв вчерашнее. В бешенстве метнул он в сторону Горе яростный взгляд и, тяжело дыша, медленно покинул поле боя.
С того дня предводителем шайки стал Горе. Джагхоне только наблюдал за ними издалека, а подходить не решался. Все разом для него переменилось. Теперь ему приходилось выпрашивать для себя еду и деньги самому, ночлег тоже искать отдельно от всех. Иногда в глазах его мелькала тоска, как у обезьяны, оторванной от своей стаи. Когда Горе отлучался куда-нибудь, Джагхоне нападал на ребят и учинял расправу. При этом больше всех доставалось Тики…
— Теперь иди, зови своего Горе! — выкрикивал он, таская ее за волосы.
Возвращался Горе и, видя Тики в слезах, спрашивал:
— Что случилось, Тики?
— Этот Джагхоне! Он опять забрал у нас все, — с плачем отвечала Тики.
Горе приглаживал растрепанные волосы подруги и отряхивал пыль с ее одежды, бросая возмущенные взгляды в сторону Джагхоне. А тот насмешливо улыбался, стоя неподалеку и жуя то, что отнял. Вид нахально жующего мальчишки выводил Горе из себя, и он бросался к нему, однако обычно Джагхоне удавалось убежать. Когда же Горе настигал его, Джагхоне покорно отдавал добычу.
Теперь Горе стал «королем» беспризорников, а Тики — их «принцессой». Гхайнте, Каптан и Чепре превратились в «министров». Они проводили время относительно беззаботно. Маленькие нищие пробуждали в сердцах прохожих чувство жалости и тем добывали себе пропитание. Всю выручку отдавали Тики, а она уже заботилась о том, чтобы и «король» и «министры» были сыты. Целыми днями бродили они по улицам, а к вечеру возвращались к себе под навес и устраивались на ночлег.
Джагхоне стал появляться все реже, а со временем и вовсе оставил ребят в покое. Горе и Тики очень привязались друг к другу. Радость светилась в их глазах, когда они встречались вечером после дневной разлуки. Целый день — это ведь так много!
Нарядные господа привлекали внимание ребят. Иногда при виде какой-нибудь модницы Тики со вздохом зависти говорила:
— Ах, какая красивая!.. Правда, Горе?
— Ты хотела бы иметь такое платье? — спрашивал Горе. — А такие красивые туфли?
— Вот бы поносить это платье! — отвечала Тики, провожая взглядом удаляющуюся женщину. — Но где же его взять? Хорошо бы в нем пойти в кино. Говорят, там очень интересно. Джагхоне ходил несколько раз и рассказывал, как было здорово. Может, и нам пойти а, Горе? Билеты есть недорогие…
Горе грустнел, конечно, и ему хотелось бы пойти в кино вместе с Тики. Он представлял себе, как они с Тики, нарядные и веселые, взявшись за руки, входят в сверкающий огнями кинотеатр.
— Подожди, когда-нибудь и мы с тобой пойдем туда. Я вырасту, буду зарабатывать много денег и куплю тебе и себе новую красивую одежду, — мечтательно говорил он. И Тики ясно видела перед собой эту картину…
Но однажды снова появился Джагхоне. Теперь он выглядел настоящим франтом. Он гордо улыбался, выражение мальчишеского озорства исчезло из глаз. Джагхоне заглядывал каждому из ребят в лицо и весело смеялся. Когда же он подошел к Тики, взгляд его стал нежным и печальным, и Тики не могла не отметить это.
— Где ты был, Джагхоне, все это время? — спросила она.
Джагхоне важно ответил:
— Я работаю в отеле, а сегодня у меня выходной день. Хозяин подарил мне новую одежду. В месяц я получаю десять рупий, еда бесплатная. Иногда посетители дают что-нибудь — кто пять, кто три пайсы. Каждый день самоса[62], сладости там всякие…
— Самоса? А какие они на вкус? — с интересом спросил Бхоте. — Сколько стоят?
— По-разному. Когда двадцать пайс, когда — тридцать, а то и полрупии, — ответил Джагхоне. — Но нам, работникам гостиницы, платить не нужно, нам так дают.
— Угостил бы и нас, Джагхоне, — не удержавшись от соблазна, попросила Тики.
Горе, стоявший неподалеку, слышал это, и обида кольнула его в сердце. «Как же ты можешь унижаться перед ним? Ведь совсем недавно он бил тебя!» — подумал он.
— Эй, Тики! — окликнул он подругу, и Тики тут же подошла к нему.
— Знаешь, Горе, Джагхоне, оказывается, работает в отеле, получает десять рупий, еду, одежду, хозяин угощает его самоса, — захлебываясь от восторга, рассказывала она.
Горе, надувшись, молчал. Джагхоне тем временем направился к кинотеатру, где уже играла музыка. Горе задумчиво наблюдал за самоуверенным, щегольски одетым парнем.
С того дня Горе замкнулся, говорил редко, все больше молчал, сидя в неподвижной позе, и думал о Джагхоне. Как он изменился! Совсем другой человек, почти джентльмен… Главное — ему не приходится попрошайничать, и он еще получает деньги… Мысли эти нагоняли тоску… Горе почувствовал: какая-то сила будто тянет его куда-то. Наконец он решился.
— Я тоже пойду работать в отель, — сказал он Тики, — буду зарабатывать деньги и куплю тебе новую одежду. Ты будешь есть самоса, Тики.
Она ничего не ответила, но во взгляде ее был такой испуг… И Горе остался. Проходили дни, недели, месяцы. Мысль о сытом и хорошо одетом Джагхоне не давала Горе покоя. Как надоело ему выпрашивать пайсы и куски хлеба! Как опостылела жизнь бездомного нищего! Но в ней, в этой жизни, была Тики, и оставить ее он не мог. Как только у него возникало желание уйти, перед глазами вставал полный страха молящий взгляд Тики, и он сдавался. Но однажды, не сказав никому ни слова, он ушел на поиски новой жизни…
Прошло примерно полгода, и Горе вернулся в свои прежние владения. Ночь. Горе торопливо шагает по улице, в руках у него пакет со сладостями. Ему хочется как можно скорее увидеть Тики. Улицы пусты, лишь изредка мимо проезжают машины. Почти во всех окнах потушен свет. Только отдаленный лай собак время от времени нарушает ночную тишину.
Горе быстрым шагом дошел до Гхантагхара. В темной воде Ранипокхари отражалась луна. Часы на башне казались горящими глазами сказочного чудовища.
Наконец Горе добрался до их прежнего убежища. Вот он обогнул стену и вошел под навес — там никого не было. Горе стало не по себе от темноты и одиночества. В памяти ожили картины прошлой жизни. На полу валялись кусок мешковины и какая-то тряпка — Горе узнал старую кофту Тики и сразу ощутил в душе пустоту и уныние.
Он вышел на улицу, медленно побрел наугад. И тут он наткнулся на человека, спящего у стены дома. Всмотревшись, он узнал Бхоте. У него потеплело в груди, он тронул мальчика за плечо. Бхоте проснулся и стал протирать глаза, думая, что все еще спит: перед ним стоял Горе, которого он с трудом узнавал.
— Горе-дай[63], — радостно воскликнул он. — Где ты пропадал так долго?
— Почему ты один, Бхоте? Где остальные?
— Я не знаю. Несколько раз полицейский прогонял нас оттуда. И Гхайнте, и Каптан, и Чепре — все разбрелись кто куда. Я больше никого не видел. Прихожу сюда и думаю: вдруг они вернутся… Мне так надоело жить одному! Возьми меня с собой, Горе. Возьмешь?..
— А где Тики? — спросил Горе упавшим голосом.
— Не знаю, — ответил Бхоте, — приходил как-то Джагхоне, долго уговаривал ее, и она ушла с ним. Я просил ее остаться, говорил, что ты обязательно вернешься. Но она не послушалась… Горе-дай, ты возьмешь меня с собой?!
Горе показалось, будто злобное и страшное чудовище когтями впилось ему в сердце. Не говоря ни слова, он пошел прочь.
— Горе-дай! Я тоже пойду с тобой! — крикнул мальчик.
Но Горе не слышал его. Он продолжал молча идти вперед, выбрасывая из пакета не нужные теперь сладости и самоса.
В 1958 году выходит первый сборник его рассказов. В 1969 году выпущено второе, дополненное, издание сборника, из которого взяты публикуемые ниже рассказы.
Рука старой женщины чуть заметно дрожала, пока она тянулась, пытаясь сорвать спелую тыкву у самого верха изгороди. «Еще одну, — прикидывала она в уме, — и на ужин хватит». Со второго раза она ухватила приглянувшийся ей налитой плод. Ее лицо засветилось улыбкой, словно его коснулся свежий холодящий ветерок в знойный день. «Надо же, как быстро растут», — довольная, приговаривала она про себя. Каких-то три месяца назад муж сунул ей горсть бурых семян и велел посадить их у бамбуковой изгороди, и вот еще не успел закончиться сезон дождей, а частокол вокруг дома, будто беседка, уже увит тыквенной лозой: желтые цветки горят среди светло-зеленых листьев, словно кусочки золотой фольги. Женщине нравилось наблюдать, как кружат осы и пчелы, перелетая с цветка на цветок. Изо дня в день, гордая и счастливая, следила она, как растет ее лоза, пока зеленая листва не скрыла целиком бамбуковые колья. Женщина обвела взглядом дворик: тыквенная лоза, сесбании со съедобными листьями и цветами, манговые деревья. Все это она вырастила своими руками. Сесбании, которые еще только в прошлом году едва покрылись редкими пурпурными цветками и хилой листвой, теперь поднялись над крышей дома. Она любила отдохнуть в их тени, когда оставалась одна.
Женщина часто размышляла о происшедших вокруг переменах, о своих детях, которые, как птенцы, оперились, расправили крылья и разлетелись в разные стороны — кто далеко, кто близко. Когда ее спрашивали, сколько у нее детей, она обычно отвечала: пять, но иногда при этом усмехалась про себя, вспоминая, что на самом деле их было семь. Первый ребенок умер, когда он еще пребывал между царством духов и миром людей. Она не чувствовала о нем сожаления и не решалась считать его своим. И хотя тогда она была еще совсем слаба после тяжелых родов, но хорошо запомнила крошечного младенца, рожденного от духов, запомнила, как муж воскликнул: «Боже, у нас мальчик!», и заклинания, нашептываемые старым знахарем: «Духи, если он ваш, возьмите его сейчас — завтра он мой», заглушенные плачем младенца. К середине ночи, когда ее омыли в теплой воде и уложили поудобней у огня, в комнату вошел муж с друзьями, чтобы сообщить ей, что ребенок уже умер. Вот и все. У женщины не хватило смелости вновь взглянуть на ребенка, и она покорно позволила им унести плоть от плоти своей. Знахарь говорил, что они не могли бороться с прежней матерью, которая догнала и забрала младенца. Женщина знала, что, говоря о матери, знахарь имел в виду духов, и была больше напугана, чем опечалена, и не сомневалась, что это был их ребенок, а не ее.
Много лет спустя умер еще один, милый, озорной шестилетний мальчуган. На этот раз женщина горевала безутешно: все глаза себе выплакала. Соседи и родственники утешали ее, говорили, что такова судьба ребенка, его карма, и ему был отпущен лишь этот срок — столько он заслужил своей жизнью в прошлом рождении. Женщина думала об этом и начинала им верить, но не могла унять слез. За что злая судьба похитила ее дитя во время эпидемии ветряной оспы? Почему такая же участь не постигла детей других женщин? Когда его уносили, она в безотчетном порыве схватила из коробки бетель и, рыдая, поставила красное пятно на бездыханной груди сына.
— Родись снова от своей матери, детонька моя, сыночек мой, твоя мама ставит здесь знак, вот здесь!
Мертвое тельце завернули в старое тряпье и унесли.
Потом у нее были другие дети — мальчики и девочки. Но ни у одного из них она не нашла на груди красного родимого пятна, и постепенно вера в то, что ребенок прожил ровно столько, сколько заслужил своей прежней жизнью, развеяла ее печаль. Остальных детей женщина растила с любовью и заботой; они стали взрослыми и ушли от нее. Последняя дочь перебралась в дом мужа совсем недавно, перед началом сева.
Задав отрубей свиньям и курам, она поднялась в дом, чтобы сварить молодые тыквы, приготовить креветочную пасту и соус из жгучего перца и отварить две пригоршни бобов — на ужин как раз хватит. Покончив со стряпней, она вышла на крыльцо и стала дожидаться мужа.
Листья сесбании расплывались перед ее глазами, сливаясь в тенистый сумрак. Старуха сидела и думала о том, что хотя когда-то у нее были мать, отец, сестра и братья, а потом собственные дети, все они ушли своей дорогой. А она снова осталась вдвоем с мужем, который хоть и чужая кровь, а все же один-единственный родной и близкий ей человек. Она гордилась им — такой хороший, трудолюбивый. Другие тоже ценили его. В прошлом году приезжало начальство из уездной управы, приходило к ним в дом; гости так хвалили ее мужа, она все и не упомнила, что они говорили, в памяти осталось только, что ее муж один из самых примерных работников в округе и что он должен явиться в управу и получить полагающуюся ему награду от правительства. На следующий день муж уехал рано утром и вернулся, когда уже почти стемнело. Он привез с собой награду — маленькую блестящую чашечку и молодого петушка. Старик хвастался, что это не простая чашка, а приз, что сделана она из серебра и прислали ее из Бангкока. Она разглядывала подарок и недоумевала, как эта крошечная блестящая вещица может быть чашкой. Она даже переспросила мужа, но тот подтвердил, что это самая настоящая чашка, и велел беречь ее, потому как уездный начальник сказал, что это очень ценная вещь, и ее надо хранить в надежном месте. И все равно она никак не могла поверить и часто гадала, для чего предназначалась эта штучка — может, люди в Бангкоке, размышляла она, иначе готовят креветочную пасту и соус из жгучего перца, и поэтому им нужны такие странные чашки. Но почему же тогда уездный начальник не дал ее мужу настоящую чашку, в которой можно было бы приготовить соус? Она тайком показывала подарок соседкам, но никто из них не мог ей растолковать, что с ней делать. Кое-кто считал, что, судя по форме, из этой чашки надо поить кур. Поразмыслив, она согласилась, ведь не зря в тот день вместе с чашкой муж привез петушка и сказал, что он породистый. Еще он говорил, что пора обновлять хозяйство, потому что страна идет вперед, и в доказательство указал на петушка, которого прислала Америка.
Старику хотелось поразить ее воображение:
— Вырастет, будет почти что с грифа. Представляешь! Власти говорят, что тайские куры устарели — слишком мелкие, и цена никудышная, так что приходится брать кур у Америки.
Старуха с тревогой слушала о том, что ее куры станут величиною с грифов. Она закрыла глаза, тщетно силясь вообразить снующих под домом огромных птиц. Не будут больше на зорьке радовать глаз милые ее сердцу пеструшки. И все же она не решалась возразить и дивилась про себя тому, как все вокруг меняется.
Шло время. Она все чаще слышала от мужа о диковинах, которые несет с собой прогресс, ей даже стали нравиться рассказы о чудесах, творящихся на свете.
Когда много дней спустя снова приехало уездное начальство и созвало сходку на площади у храма, она с нетерпением ждала мужа, надеясь, что он опять принесет какие-то вести. Так и случилось. Старик с довольным видом рассказал, что Америка прислала племенных кабанов и что надо везти свиноматок в уездный центр. На следующий день на рассвете муж повез свинью на случку, оставив жену на целый день наедине со своими мыслями. Сколько она ни гадала, никак не могла взять в толк, кто это такая, Америка. Вернувшись, муж, как обычно, начал расписывать.
— Кабан-то чуть поменьше нашего буйвола будет, — с гордостью заявил он.
Бедная женщина еще больше встревожилась: если свиньи и впрямь вырастут величиною с буйвола, что тогда делать? Запутавшись, она переспросила мужа, кабан ли это, а то, может, буйвол.
— Да, конечно, кабан, — подтвердил он.
— Ну ладно, а что он ест — траву или отруби? — спросила она, все еще сомневаясь.
Слегка растерявшись, муж отвечал, посмеиваясь:
— Думаю, отруби.
На другой день рано утром старик ушел из дома с коровой. Накануне вечером приехал чиновник из округа оповестить крестьян, что Америка прислала племенной скот. Старуха долго не могла понять, что речь идет о быках, а когда поняла, стала гадать, какого же они должны быть размера. Целый день она места себе не находила, ждала мужа — что-то он теперь расскажет?
Когда уже почти совсем стемнело, послышался стук колотушки о клин, запирающий ворота. Он возвещал о возвращении мужа. Этот звук был знаком ей с молодости. Только раньше это был сильный, энергичный удар, а теперь, слыша мерное постукивание колотушки, она понимала, что муж стареет.
— Ну и гиганты — что бык, что детина при нем! — взахлеб рассказывал он. — Громадины!
Собирая на стол, старуха слушала мужа.
— Здоровенный, как не знаю что. Сначала я подумал, что это буйвол, потом пригляделся — бык. Копыта, ноги, рога, глаза — все как у быка, — но до чего огромные! — говорил он с полным ртом. — Чиновник из управы сказал, что правительство выписало этих быков из Америки, потому что наши коровы никудышные. Выродились, растут медленно, ни на мясо, ни в работу не годятся. Думаю, он прав, — произнес старик с важным видом знатока и потом весь ужин говорил не умолкая.
— Подумать только! Довелось-таки увидеть американца собственными глазами. Здоровенный — во!
Старик повернулся к жене.
— С чем бы его сравнить, чтобы ты представила? А, знаю! Пугало на поле видела?
— Видела, — кивнула старуха.
— Вылитый он — такие же ручищи и ножищи, а глаза рыжие, как у нашего пса, и волосы темно-желтые, как солома. Я рядом стоял, слышал, как он лопотал «кей-кей» и еще какую-то тарабарщину нес. А таец с ним такой грубиян был! Я не разобрал, что они там говорили, только слышал, как они все время твердили это «ет»[64]. У приличного человека и язык-то не повернется такое слово произнести.
Старуха легла рано, но ей не спалось, все думала о том, что услышала в тот вечер от мужа. Она закрыла глаза и увидела пугало на краю рисового поля с длинными руками и ногами, с большой головой, в старом изодранном монашеском одеянии, раскачивается на ветру, отпугивая воробьев. Неужели этот американец похож на него? Неужто правда? Но муж никогда ее раньше не обманывал. И все же ей никак не верилось. Хотелось еще кое-что у него спросить. Она было направилась к выходу, где сидел муж — в его руке, разгораясь, вспыхивала самодельная сигара, скрученная из бананового листа, и озаряла темноту красным отсветом, — но вдруг, застыдившись своих мыслей, вернулась в дом. Немного погодя вошел старик, смахнул тряпицей крошки с циновки, служившей им постелью, и улегся рядом с женой. В темноте по-прежнему вспыхивал красный огонек сигары. Женщина долго крепилась, но наконец не выдержала.
— Дед, — обратилась она к мужу, как обычно звали его внуки.
— Чего? — тихо отвечал он, раздавив окурок о стену.
— А зачем они это пугало прислали?
Старик глубоко вздохнул.
— Как быка, для расплоду? — не унималась старуха.
Старик помолчал.
— Наверное. Должно быть, так. Может, потому и твердил тот таец это словечко.
— И к нам в уезд пришлют?
— Думаю, не сразу. Сейчас его для бангкокских женщин держат, — отвечал муж, развеселившись от такой мысли.
— Ох!
— Чего разохалась? — поинтересовался старик.
— Жалко мне, дед, тайских коров, вот что, — нерешительно проговорила старуха. — Да и нас всех тоже…
Последние слова прозвучали чуть слышно в тишине темной ночи.
Бог плодородия, царь богов Индра пребывает на втором небе, на вершине горы Меру, что возвышается высоко-высоко над землей. Властитель небесного мира, зеленый бог растений и посевов, живет во дворце с золотыми вратами, украшенными драгоценными каменьями. Там льются звуки чу́дной музыки. Небожители, которыми правит Индра, могут принимать любое обличье, какое пожелают, — могут стать крохотными, с кончик волоска, и питаться одной амброзией.
В благодатном краю золотой амброзии, в тенистом прохладном сумраке сердитым блеском вспыхнула пара круглых глаз.
— Эй, детка! — окликнуло крошечное существо прошмыгнувшего мимо собрата.
— Ты кто такой, чтобы называть меня деткой? — возмутился тот.
— Это ты мне?
— А разве здесь есть кто-нибудь еще?
— Что ж, в таком случае я тебе скажу, кто я такой, — я здесь хозяин.
— Кто это, скажи на милость, научил тебя так задаваться?
— Правду говорю.
— То есть как?
— Я родился в этой обители наслаждения, потому что так повелел сам Владыка небожителей.
— Ах, он сам! — воскликнул второй и замолчал.
— Ага, молчишь? Видно, нечем крыть.
Второй молчал.
Рядом послышался дружный смех.
— Что за безобразие! — раздраженно вскричал первый. — Кто вы такие?
— Такие же, как ты, — раздался насмешливый ответ. — Ты неправильно выразился. Тебе нужно бы спросить: кто мы такие? Взгляни на себя, разве мы чем-нибудь различаемся?
Ссора начала понемногу стихать, и откуда-то сверху полились звуки небесной музыки.
— Ну, есть между нами разница?
— Нет.
— Может, еще сомневаешься?
— Никакой разницы.
Небесная музыка, полная божественной гармонии, становилась все громче; спорщики умолкли, все взоры с волнением устремились вверх — небесную завесу прорезал четкий силуэт царя богов во всем его зеленом великолепии. Царь в окружении пышной свиты медленно низошел к столпившимся небожителям.
— О, праведники, наследовавшие все добродетели своих прежних воплощений, о вы, чистые душой, — изрек он. — Из-за чего весь этот шум?
— Соизвольте рассудить нас, — отважился первый.
— Говори.
— Все началось с того, что я обратился к одному из присутствующих, назвав его деткой, а он обиделся. Когда же я сообщил ему, что являюсь владыкой здешних мест в силу высочайшего повеления, они все стали насмехаться надо мной. Короче говоря, мы не можем решить, кто из нас главнее.
— В нашем всеведении мы так и думали, — изрек царь богов.
Он потер в задумчивости руки и продолжал:
— Вам должно знать, что вы оказались здесь благодаря добродетельности в предыдущих рождениях.
— Что это значит? — раздались нетерпеливые голоса.
— Дайте нам закончить. Вы все попали в эту божественную обитель потому, что в своих прежних воплощениях вели праведный образ жизни.
— Почему божественную?
— Мы вас предупредили — не перебивать. Это рай для праведных. Здесь все божественное.
— Значит, мы тоже божественные?
— Если хотите, да.
— Ого, вы слышали? Мы божественные, и вы божественные, — развеселились они.
— А кто же вы тогда, ваша милость? — поинтересовался один из божественных.
— Вы действительно хотите знать?
— Да.
— Если бы вы были хоть сколько-нибудь наблюдательны, то поняли бы по сиянию, исходящему от нашей персоны. Но поскольку вы новички, мы вам скажем. Мы — Индра, Владыка этой обители блаженства.
— О всемогущий Индра, прости нам нашу простоту.
Когда Владыка смолк, его свита вознесла ему хвалу, снова раздались звуки небесной музыки. Припадая к стопам Владыки, новички стали умолять рассказать им об обители блаженства.
— Этот мир, — произнес нараспев царь богов, — существует с тех пор, как живет на земле человек. Что же касается его местоположения, он начинается в небесах и уходит под землю всего на два локтя и две сажени. Вы видите, здесь все словно из золота, и, поскольку мы находимся в нижнем слое этой обители, яркие солнечные лучи, рассеиваясь, доходят до нас нежным мягким светом. Здесь нет ни жары, ни холода. Здесь жизнь беззаботна. Стоит лишь пожелать, и с неба спустятся восхитительные яства — только выбирай. Здесь царит вечное блаженство.
Едва всемогущий Индра закончил свою речь, как грянули хвалебные песнопения, и восхищенные небожители закружились в радостном танце.
Близился полдень. Нещадно палило солнце. Из ветхой, покосившейся уборной, стоящей на краю поля, вышел человек со старой жестянкой, от которой пахло инсектицидом.
— Черт бы их побрал, этих мух! Совсем житья не стало. Ну, теперь, кажется, порядок. Одна только здоровенная, зеленая, зараза, улетела.
Я всегда знал, что нельзя прожить, полностью не завися от других, но я и представить себе не мог, что чья-то смерть может спасти мне жизнь. Только теперь, после случившегося, понимаю, что я в неоплатном долгу перед человеком, которого впервые увидел в тот день.
Часто говорят о предчувствии, особенно после того, как что-то случится, да еще если речь идет о смерти. Перебирая в памяти события предшествующего дня, и даже не одного, а нескольких, не могу припомнить ничего такого, что бы предвещало мне смерть. Правда, был один момент, но его вряд ли назовешь предзнаменованием.
В тот самый день я сидел в баре за чашкой кофе. Ко мне подсел лысоватый толстомордый нахал — страховой агент. Похоже, парень сильно возомнил о своих способностях сбывать страховки. С хитростью дикой свиньи и сладкоречивостью профессионального оратора он стал долго и нудно распространяться о неминуемой смерти и пытался нагнать на меня тоску, живописуя страдания, ожидающие мою семью, если я не застрахую жизнь в его фирме. Но если считать разговор со страховым агентом предзнаменованием неминуемой смерти, я бы уже давно был на том свете. Однако мистическая сила нескончаемых поучительных примеров, как всегда, заворожила меня. Мне уже порядком надоело кивать и поддакивать, как тут наконец один мой приятель, сидевший за соседним столиком, прервал поток красноречия моего собеседника.
— Это все хорошо, — сказал он. — Но как же так получается, что все страховые компании испускают дух раньше своих клиентов?
Он попал в самую точку. Агент, вконец сраженный, поднялся и ушел.
Я вышел из бара и поехал к рынку. Проезжая мимо кинотеатра, я увидел перед рекламным щитом с афишей нового фильма толпу. Вспомнив, что шел японский фильм о самураях, который я давно собирался посмотреть, я тут же притормозил, поставил машину у тротуара и направился за билетом. Картина оказалась стоящей, и я радовался, что не даром потратил деньги. Меня покорил герой, бесстрашный самурай, скончавшийся в страшных муках посреди большой дороги.
Я проголодался после кино и остановился возле закусочной. Не успел я заказать еду, как сидевший рядом приятель жестом указал на мою машину и проговорил с полным ртом:
— Твою машину обхаживают посольские дамы. Может, леди желают, чтобы ты их подвез?
Я рассмеялся, сидящие вокруг тоже заулыбались при виде двух девиц, стоявших в тени. Обе они были одеты в красные мини-юбки, начинавшиеся у пупка и кончавшиеся высоко над коленями. Просвечивающие вязаные кофточки — не лучше юбок — едва прикрывали черные бюстгальтеры. Приятель, продолжая шутить, стал делать им знаки, давая понять, что машина моя. Не успел я опомниться, как девицы подошли ко мне.
По дороге с нового рынка, что за городом, около военной базы союзников, где я высадил девчонок, я размышлял над выражением «посольские дамы», которое вызвало улыбки посетителей закусочной. Интересно, думал я, есть ли в других языках такие же меткие определения, столь ироничные и изысканно язвительные. И кто придумал это прозвище для полковых шлюх? Что больше возмущало его: продажность баб или наглость иностранной солдатни, которая наводнила публичные дома и массажные салоны?
Возможно, шлюхи-то и сглазили машину. Да нет же, мне не впервой было подвозить таких дамочек. И вообще, я ничего против них не имею и не верю в подобную чушь. Вот триппером они наградить могут, это точно. Но коль уж на то пошло, случается заболеть и от хорошей, дорогой жратвы. Если верить тому, что проститутки несут несчастье человечеству, в мире бы давно ничего не осталось: ни лимузинов, ни автобусов, ни самолетов, не говоря о частных машинах. От придорожных забегаловок до шикарнейших ночных ресторанов, от магазинов, продающих бриллианты, до лавчонок, торгующих щетками для унитазов, от конторы сельского старосты до приемной члена правительства — есть ли такое место, куда не ступала их нога?
Когда полуденное солнце стало припекать, я поехал домой вздремнуть. Через какое-то время меня разбудило радио за стеной — объявляли результаты еженедельной лотереи. Я поплескал водой на лицо и отправился к автобусной станции. Припарковал машину и вошел в бар, где обычно коротаю время. Приятели уже собрались. Подтрунивая надо мной за опоздание, они стали интересоваться, купил ли я лотерейные билеты. У меня их было несколько штук разных серий. Я заказал кофе и стал вместе со всеми слушать результаты лотереи. Я мог бы спокойно узнать их дома, но дело было вовсе не в том. Честно говоря, нас не очень интересовали выигрышные номера — никто даже и не подумал вытащить из кармана билет и проверить его. У нас была своя игра, мы заключали пари на последнюю цифру трех выигрышных номеров. Иногда, когда было достаточно игроков, ставки делались и на две предпоследние цифры. Я любил ошиваться в баре в день розыгрыша и, как обычно, проторчал там дотемна. Когда игра окончилась, я чертовски вымотался и жалел выброшенные на ветер деньги.
Проезжая мимо оживленной, залитой ярким светом автобусной станции, я увидел стоящего в стороне знакомого монаха. Я не собирался зарабатывать на нем, просто подумал, что, если нам по пути, я могу подкинуть старика и заодно сделать доброе дело, которое мне зачтется на том свете, но, когда он назвал отдаленное местечко, я тут же забыл о благом намерении. Я уже собирался отъехать, как из здания автостанции поспешно вышли трое мужчин и направились ко мне. Когда они спросили, сколько стоит нанять машину, я, не раздумывая, назвал сто пятьдесят батов, вдвое выше обычной таксы. Не колеблясь, они распахнули дверь и влезли в машину. Но что самое удивительное, им оказалось в ту же сторону, что и монаху, и я попросил у них разрешения подсадить его. Они согласились, я подал назад, открыл переднюю дверцу и пригласил монаха. Он сначала удивился, но от услуг не отказался и, пробормотав благословение, сел.
Когда мы выехали на окраину города, я увидел тонкий серп луны, тускло светящийся над верхушками деревьев, и понял, что уже совсем поздно. Сначала дорога петляла в горах, но меня она не пугала — я знал ее как свои пять пальцев. Эту дорогу построили чуть больше двух лет назад — великолепнейшая магистраль, оснащенная по последнему слову техники, на каждом повороте и мосту стояли дорожные знаки с отражателями. Я вечно забываю официальное название дороги, потому что ее просто называют «дорогой прогресса», а деревни вдоль нее — «прогрессивными деревнями» — у въезда в каждую красуются указатели с названиями на английском и тайском. Я мчался вперед в отличном настроении, посмеиваясь про себя: пробездельничал весь день, о работе даже и не думал, а отхватил сто пятьдесят батов, да еще и доброе дело сделал, услужив монаху.
Мы обогнули гору, за поворотом начиналась долина, усеянная деревушками. Я сбавил скорость и снова дал газ, выехав на прямую. В это мгновение монах, который, как мне казалось, дремал, завопил. Из кустов на дорогу выскочили, преследуя друг друга, два буйвола. Я резко вырулил на встречную полосу, фары выхватили в темноте кузов стоящего на дороге грузовика. Тормозить было поздно. Я вывернул руль и с оглушительным треском врезался в поручни моста. Дверь, должно быть, вышибло, потому что я почувствовал, как меня подбросило в воздух. Придя в себя, я понял, что лежу на тропинке, насыпанной между рисовыми чеками. Я слышал крики о помощи, стоны, потом они стихли.
Итак, я попал в аварию. Ее нельзя было предотвратить. Будь за рулем сам ангел-хранитель, и он бы не избежал столкновения. Я был оглушен — лежал, не в силах пошевелить ни рукой, ни ногой. Вокруг сновали и суетились люди, я видел, как они шарили карманными фонарями. Их было четверо или пятеро. Они быстро похватали разбросанные вокруг вещи. Я вновь услышал стоны. Люди двинулись туда, откуда они доносились.
— Этот еще жив, — сказал один из них.
Затем раздался глухой стук, словно ударили чем-то тяжелым, комом земли или камнем. Я ясно представил себе происходящее и, вспомнив предсмертную агонию самурая из увиденного днем фильма, понял, что надо делать. Я запрокинул голову лицом кверху и затаил дыхание. Моя челюсть отвисла, глаза закатились, окоченевшие пальцы, казалось, хватались за воздух. И очень вовремя. Две тени приблизились и склонились надо мной. С руки сорвали часы, острая боль обожгла шею, когда рванули цепочку. С обочины раздался тихий окрик: «Идут!» Двое скользнули в темноту.
Я глубоко вздохнул и огляделся, различив свет приближающихся «летучих мышей». Несколько человек несли мотыги, ножи и палки, словно собираясь устроить отлов лягушек в сезон сева риса. Один поднял фонарь высоко над головой, освещая машину.
— Черт! Монах! — Он опустил фонарь. — В машине еще и монаха прихлопнуло.
Затем другой голос ответил:
— Богатый был, сволочь. Где его сумка?
Я слышал, как с грохотом выбили дверь машины.
Я вспомнил Таширо, моего героя, и приготовился «умирать» во второй раз, но уже постарался сделать это лучше, чем в первой попытке. Я закрыл глаза, разинул рот. Однако пальцы я теперь держал прямо, чтобы легче было сорвать перстень. Я понял, что в первой пробе на роль, когда скрюченные пальцы мешали снять часы, я чуть было не лишился руки. Кроме того, неправдоподобно было умирать с зажатыми в кулак пальцами душным летним вечером. Самурая-то смерть настигла в пургу на тракте.
Люди начали лихорадочно обыскивать трупы, но вскоре потеряли к ним интерес и стали перешептываться, гадая, почему произошла авария и какую роль сыграло невезение. Одни сочувствовали пострадавшим, другие считали, что они получили по заслугам, и, наконец, стали сравнивать последствия этой катастрофы с предыдущей. Визг тормозов приближающейся машины прервал разговор. Один из деревенских ответил на вопрос водителя.
— Полиция, полиция, — пронеслось тихо.
Я попытался подняться, но не смог. Все тело ныло, похоже, у меня где-то был перелом. Начальник полицейского патруля осветил пострадавших одного за другим.
— Эй, сержант, взгляни на этого! Вроде он.
Сержант вместе с остальными осмотрел одного из пассажиров. После некоторого замешательства другой голос подтвердил:
— Да, он самый, Тигр. Теперь уже не страшен.
— А награду за него получим?
— Конечно, если докажем, что это мы его взяли.
— Это мы в два счета. Проделать ему дырку в голове и всем остальным.
Опять молчание. На этот раз я не думал о самурае, а вызвал перед мысленным взором образ Будды и стал молиться.
— Не валяй дурака! — сердито прервал тишину первый голос. Полицейские равнодушно продолжали осматривать место происшествия. Я только разобрал, что они говорили о какой-то банде.
— Сколько их всего было?
— Парень, которого задержали, сказал, что шесть.
— Значит, одного не хватает. А как это монах очутился в банде?
Я почувствовал, что плачу от стыда.
Заливисто лаяли собаки. Должно быть, к этому времени все в деревне уже знали о случившемся. Останавливались машины, хлопали дверцы, люди выходили посмотреть, что произошло. Вокруг бродили деревенские. У некоторых были транзисторы, из которых доносились пронзительные песни в стиле «кантри» и проповедь об учении Будды.
Деревня расположилась километрах в двадцати к северу от Бангкока. Дома вытянулись вдоль канала, отделенные друг от друга оросительными канавками и рядами невысоких деревьев. Это в основном низкие строения с покатыми крышами, спускающимися почти до земляной насыпи. Спальня и кухня с деревянными полами подняты на сваях до половины человеческого роста. Они просторны, вмещают всю семью и разгорожены цветастыми ситцевыми занавесками. Перед домом грубо сколоченная скамейка или чурбаки, чтобы было где посидеть и поболтать с друзьями. В сухой сезон под высоким полом хранят топчак, грабли и плуг; в сезон дождей здесь собираются на насесте куры. Рядом во дворе сеновал и загон для буйвола.
Дом, или, точнее, хижина, дядюшки Хонга мало чем отличается от других. А отсутствие сеновала и скотного двора не означает, что Хонг относится к привилегированному классу крестьян, которым не приходится трудиться в поте лица. Просто годы взяли свое: не стало больше сил тягаться с землей, и он ушел на покой.
Жизнь настоящих крестьян, таких, как он, проста, и ход ее предопределен. С наступлением сезона дождей пашут, потом сеют, затем высаживают рассаду. Если дожди хорошие, хватает риса и на продажу, если слишком сильные — его приходится брать в долг вместе с необходимыми приправами, креветочным и рыбным соусом и ждать до следующего года, чтобы рассчитаться. Назвать ли это судьбой человеческой или более лестно, как это делают горожане, героизм, — и то и другое недалеко от истины. Дядюшке Хонгу нравилось считать себя героем, потому что, не имея ни пяди собственной земли, он все же умудрялся прокормить жену и многочисленных питомцев, с которыми хлопот было не меньше, чем с целым выводком детей. Он не сомневался, что и детей бы смог прокормить. Он так и говорил Хем, своей подружке, невесте, а теперь старухе.
— Если бы у нас были дети, дорогая, я бы сумел о них позаботиться, правда?
— Конечно, конечно, — соглашалась она, раздавая еду шести собакам. И, никогда не забывая польстить ему, добавляла: — Даже если бы их было шестеро, они бы не съели больше, чем эта орава. Один твой Сомрит ест больше нас обоих.
Хонг взглянул на неуклюжего щенка с растопыренными лапами и толстым брюхом, который лакал рисовую похлебку из скорлупы кокосового ореха. Возможно, такая любовь к животным объяснялась тем, что у него не было детей. Когда Хонг был помоложе, кого он только не держал: от буйволов и бойцовых петухов до рыбок. Но лета прибавлялись, а силы убывали, и, понимая, что не может уже прокормить всех, он решил их продать. Расстался даже со своим верным другом, буйволом. Правда, от этого хуже не стало, так как и работа у него тоже изменилась. В молодости он стремился собрать столько риса, чтобы как можно больше заработать, чтоб и семья не знала нужды, и можно было пожертвовать не меньше других на благотворительность. Потом он стал довольствоваться тем, что урожая хватало на прокорм семьи до следующего года. Когда же тяжелый труд стал не под силу, он начал собирать цветы и стебли лотоса в канавах на рисовых чеках и продавать их перекупщикам. Это давало пищу на день. А потом помещик в признательность за его усердие и честность поручил старику охранять земли и собирать плату с новых арендаторов. К тому времени буйвол уже был не нужен. Хонг стал хуже видеть, голова побелела. Он уже не мог защитить кур от проделок нового поколения сорванцов и решил расстаться и с ними. Он раздавал их всем, кто хотел. Осталось в хозяйстве две-три курицы, четыре кошки и шесть собак.
Нельзя сказать, чтобы Хонг был привязан ко всем шестерым одинаково; некоторых держал просто из жалости, а вот «старину Сомрита», о котором говорила жена, он действительно любил. Правда, Сомрит всего-навсего щенок от пятнистой дворовой суки и родился под хижиной. Но уж очень он необычной масти: не такой чубарый, как мать, но и не черный в отца, которым, судя по всему, был Черныш. Сомрит отличался от других собак не только необычным цветом — уши торчком, глазки маленькие, как у слона. Старик сначала думал назвать щенка Слоном, когда подрастет. Но назвал Сомритом из-за одного случая, происшедшего три месяца назад. Как-то помещик с группой иностранцев, лопотавших на разных языках, проплывал в лодке по каналу и остановился в хижине старика, чтобы поболтать с ним, а заодно поручить ему еще одно дело — показывать всем желающим его владения. Старик охотно согласился. Уже уходя, помещик вдруг заметил резвящихся перед домом щенят.
— Какой странный щенок! — воскликнул он. — Надо назвать его «Сомрит», золотистый, ведь он именно такой масти.
Гости поддержали его. Когда они уехали, Хонг, чувствуя, что любит пса вдвое сильнее, прижал его к себе, потрепал за ушами и с этого дня стал звать Сомритом.
Старик выполнял новую работу с увлечением. Всякий, кто проплывал в те дни по каналу, взглянув на берег, мог увидеть старика в черной линялой рубахе, сидящего в тени бамбуковой рощи, и рядом пса, и услышать его оклик:
— Вы приехали посмотреть на земли моего хозяина?
Одни отвечали «да», другие усмехались, а иногда и сам старик посмеивался над собой, когда сослепу обращался к своим же односельчанам. Тех, кто хотел осмотреть земли, он сопровождал с величайшей готовностью и рвением. Старик был счастлив: он узнал много нового из разговоров с гостями, ходил рядом с людьми, которые, может быть, были миллионерами. Случалось, какой-нибудь любезный господин угощал его сигаретой и даже подносил огонь.
Несколько дней Хонг с любопытством наблюдал за лодчонкой, появлявшейся в верхнем течении реки. Иногда в ней был всего лишь один пассажир, другой раз — несколько. Обычно, поравнявшись с облюбованным стариком местом, лодка сворачивала в заросли позади хижины. Наверное, эти люди приплывали посмотреть хозяйские владения, думал старик, но считал неуместным подойти к ним. Если они приехали поглядеть на земли, то непременно сами к нему обратятся. Лодка появлялась в полдень и оставалась до захода солнца. Иногда старик видел, как один из пассажиров выпрыгивал на берег: крупный мужчина в серой рубашке и крестьянской шляпе колоколом, он смотрел наверх, затем вниз, а потом исчезал за деревьями. На вторую неделю старик не выдержал и решил подойти к лодке поближе. Щелкнув пальцами, он послал Сомрита вперед и направился за собакой вдоль канала. Когда Сомрит громко залаял, Хонг ускорил шаг и услышал, как отгоняют собаку.
— Как поживаете, дядюшка? — приветствовал старика незнакомый голос.
— Благодарю.
Появившийся из-за кустов человек изумил его, это был высокий грузный иностранец, весь увешанный большими и маленькими коробками. Незнакомец широко улыбался. Хонг улыбнулся в ответ.
— Чем занимаетесь, господин? — поинтересовался старик, справившись со смущением.
Вместо ответа человек указал на ряд невысоких деревцев впереди, но, видя недоумение старика, пояснил:
— Птицы.
— Птиц пострелять приехали, — прошептал Хонг, следя за парой соловьев, прыгающих на ветке.
Белый человек отрицательно замотал головой, качая остроконечной шляпой.
— Нет, нет, — ответил он, поднося к глазам бинокль, — я приехал изучать птиц.
Хонг приказал Сомриту угомониться, и незнакомец протянул старику полевой бинокль, приглашая его взглянуть.
С тех пор Хонгу так понравилось ходить с новым белым другом, что он почти забыл о поручении помещика. У иностранца были чудны́е повадки и забавная внешность. Когда, согнувшись так, что зад оказывался выше головы, он пробирался между деревьями на птичьи голоса, Хонг с трудом сдерживал хохот. Любитель птиц обычно угощал Хонга неизвестными ему доселе лакомствами, из которых старику особенно нравилась содовая шипучка. Но больше всего его привлекало в иностранце то, что тот полюбил Сомрита. Закончив свои наблюдения, белый человек подзывал пса, трепал его по спине и давал ему печенье. С каждым днем дружба троицы крепла. Старик несколько раз приглашал своего нового друга в гости, но всегда что-то мешало.
Однажды к вечеру, спустя неделю после их знакомства, белый человек сказал старику, что птицы, за которыми они так увлеченно наблюдали, снесли яйца и что он вернется дней через пять взглянуть на них, а пока просит Хонга охранять гнезда от мальчишек. Старик с радостью согласился. Прощаясь, белый господин поинтересовался, почему с ним нет сегодня Сомрита. Хонг ответил, что Сомрит со вчерашнего дня хворает — видать, объелся. Услышав это, иностранец широко раскрыл глаза и переспросил:
— Что же с ним все-таки стряслось?
— Объелся, брюхо надулось, на лапы подняться не может.
Подумав немного, белый человек сказал:
— Можно мне его навестить?
— Пожалуйста, я буду очень рад.
Иностранец улыбнулся, видя, как хочется старику затащить его в гости.
Хонг повел белого господина по тропинке вдоль канавы к хижине.
— Хем, Хем, — кликнул он жену, — к нам иностранец пришел.
Старик несколько раз позвал жену, но ответа не последовало, только собаки подняли вой. Он прикрикнул на них и в растерянности пробормотал, извиняясь:
— Нет дома.
— Кого нет?
— Хем, жены.
Белый человек рассмеялся.
— Ничего, я пришел в гости к Сомриту.
Прошло несколько дней.
— Куда девался Сомрит, Хонг?
— Это вы, господин Явт? — Хонг вгляделся и узнал своего приятеля, школьного учителя. Тот сидел в маленькой, крытой навесом лодчонке.
— Он заболел, и иностранец увез его к доктору в город. А вы куда?
— В школу.
По утрам Хонг устраивался поудобнее на берегу канала в тени бамбука, росшего перед домом, а в полдень шел по тропинке вдоль берега, затем мимо оросительной канавки к роще и там до вечера наблюдал за своими птичками; они резвились и порхали между деревьями, которые уже украсились гирляндами желтых цветов.
Ему нравилось это занятие. Иногда он пытался подражать птичьим голосам и часто спохватывался, обнаружив, что продолжает щебетать и чирикать, даже когда птицы уже скрылись в кустах. У пичуг всего лишь несколько слов, думал он, а они умудряются понять друг друга, у человека же их тысячи, и все равно люди не могут подобрать верные слова.
Однажды, когда он затемно пришел домой, жена спросила, не вернулся ли Сомрит.
— Нет пока, — ответил старик, — иностранец еще не привез его, а птицы все там же, поют по вечерам.
Хем улыбнулась в ответ и покачала головой: муж неизменно сводил разговор к белому человеку и птицам.
— А как насчет Сомрита? Ты же сказал, что иностранец привезет его через пять-шесть дней.
— Не волнуйся. Завтра или послезавтра. Откуда мы знаем, может, он серьезно болен? Иностранец сказал, что его надо показать доктору. Вот повезло псу! — восклицал Хонг.
На следующий день иностранец действительно появился, но без Сомрита. Он объяснил, что отправил собаку учиться в специальную школу.
Хонг от удивления смог только воскликнуть:
— Что? Собачья школа?!
— Да, именно, — сказал иностранец.
— Чему же их там учат?
— Их учат быть такими же умными, как люди. — И, видя недоумение Хонга, белый человек продолжал: — Его научат знать свои обязанности, сторожить дом, носить вещи для хозяина, ловить воров, а еще быть чистоплотным и нигде не пачкать, — долго объяснял гость.
— Неужели это возможно?
— Разумеется, — подтвердил иностранец.
В тот вечер, проплывая мимо хижины Хонга, соседи слышали оживленный голос старика, перебиваемый тоненьким смехом старухи. Размышляя об услышанном, Хонг решил, что столкнулся с одним из чудес света.
— Слышишь, дорогая, городские собаки все умеют. Поэтому они такие дорогие, дороже, чем молодой буйвол. Если бы это сказал кто-нибудь другой, а не белый господин, я бы не поверил.
Наконец настал долгожданный день. Каково же было разочарование Хонга, когда он увидел в лодке скулящего Сомрита, который отказывался сойти на берег. Когда его наконец вытащили из лодки, он зарычал на старика и стал рваться обратно. Смутившись, иностранец бросил собаке печенье и оттолкнул лодку, оставив воющего пса на берегу. Хонг переглянулся с женой.
— Похоже, он забыл вкус рисовой похлебки… — заговорила первой Хем.
— Похоже, — с сожалением ответил старик, опасливо поглядывая на собачье печенье.
Проглотив свое особое печенье, Сомрит попытался схватить курицу и стал гоняться за ней вокруг дома, а когда той удалось спастись, взлетев на крышу, набросился на одного из старых приятелей, который, виляя хвостом, вышел встретить своего дружка; вцепился ему в горло и стал трепать что было силы. Не стерпев, старуха схватила весло и с размаху ударила Сомрита поперек спины. Пес взвизгнул и шмыгнул под дом.
— Ты только посмотри! Не успел отведать заморских угощений, как уже вообразил себя иностранцем. Я тебе хребет мигом перешибу! — пригрозила она собаке.
— Оставь его, Хем. Он еще не отвык от хорошей еды и сладкой жизни, пусть пофорсит малость, повыветрится дух белого человека, он и станет самим собой.
— Эти мне иностранцы! — Старуха прислонила весло к свае дома. — Нет, ты только погляди! Иностранец выискался! Мы здесь дни считали, ждали, когда он вернется, а он — рычать.
— Ну, если бы он знал, что хорошо, а что плохо, был бы человеком, а не собакой, — продолжал старик защищать пса.
Жена, раздраженная, ушла в дом.
На следующее утро Сомрит вел себя не лучше. Хандрил, отказывался от еды, смотрел угрожающе, когда к нему пытались приблизиться, злобно рычал…
В полдень к дому подплыл учитель Явт.
— Что, Сомрит вернулся? — крикнул он. — Я вроде слышал, как он лает.
— Плохо дело, Явт, — жаловался старик, выйдя на берег. — Он теперь не желает есть рис, зазнался, бросается на других собак.
— Но ты же сказал, что его посылали учиться в школу.
— Да… Не знаю только, чему его там учили. Сгубили пса.
Учитель задумался.
— Может, он отвык от этой обстановки или у него появились новые привычки? Я слышал, в этих собачьих школах их учат чистоплотности, приучают справлять надобности в определенном месте, не брать еду от чужих, чтобы не отравили, — со знанием дела разглагольствовал учитель. Под конец он спросил Хонга: — А во что ты положил ему рис?
— В кокосовую скорлупу.
— Не годится, — уверенно заявил учитель. — С ним теперь нельзя обращаться по-старому. Попробуй положить на тарелку.
Старик послушно исчез в кухне и через минуту появился с эмалированным блюдом, до краев наполненным рисом, перемешанным с рыбой.
— На, Сомрит, на.
Собака показалась из-под дома, обнюхала поставленную перед ней тарелку и начала есть.
— Ну, что я тебе говорил? — самодовольно заметил учитель. — Эти дрессированные собаки очень уважают чистоту.
Опустошив тарелку, Сомрит обернулся и стал лаять на Хонга.
— А теперь что ему не нравится? — спросил старик. Явт снова задумался.
— Понятно! Надень выходное платье, — распорядился он.
— Что?!
— Не упрямься. Доставь ему удовольствие.
Хонг ушел в дом, переоделся в новую пару черных шаровар и выгоревшую синюю рубашку, подпоясался красной тряпкой вместо кушака, на голову нахлобучил шляпу из пальмовых листьев.
— Ну как? — спросил он, выходя во двор.
Учитель указал на шляпу, жестом приказывая ее снять.
— Ты в ней слишком похож на крестьянина.
Старик подчинился, с важным видом вышел на середину двора и встал в щегольскую позу.
— Сомрит! — он щелкнул пальцами, подзывая собаку.
Сомрит пару раз вильнул хвостом, но тут же снова залился лаем.
— Черт!
— Недостаточно изящно, Хонг.
Старик наклонил голову набок и проворчал:
— Что значит учитель — все знает.
Затем обратился к собаке:
— Мне понятно, чего ты хочешь, Сомрит. Ради твоего удовольствия я даже готов кормить тебя с позолоченной тарелки. А вот одежды лучшей у меня нет. Что поделаешь?
Не успел Хонг закончить, как Сомрит с радостным визгом бросился к причалу. Когда старик с учителем, щурясь на солнце, разглядели помещика, Хонг пошел ему навстречу и, почтительно приветствуя хозяина, произнес:
— Вы сегодня рано, господин.
— Как дела? Все в порядке?
— Да, господин.
— Что ж, я вижу. Сомрит сильно подрос.
Между тем пес изо всех сил пытался выразить помещику свою величайшую преданность, что заставило хозяина сменить тему разговора.
Хонг глубоко вздохнул, увидя в лодке двух иностранцев, разглядывающих Сомрита.
— Хэллоу, собачка! — крикнул один из них.
Сомрит заскулил еще сильнее. Помещик, больше ничего не сказав, велел лодочнику двигаться дальше. Когда лодка скрылась из виду, Хонг подошел к собаке.
— Хенло, хенло, — проговорил он, пытаясь подражать приветствию иностранца, наклонился, чтобы потрепать пса по спине, но не успел он дотронуться до Сомрита, как тот впился зубами ему в плечо.
Старик схватил палку и треснул собаку по голове. Пес с визгом бросился под дом, прежде чем хозяин ударил его снова.
— Отца родного кусать, а? — Голос Хонга дрожал от злости.
На шум уже бежали Хем и Явт. Когда Хонг показал на рану в плече, они растерянно переглянулись, но учитель, как обычно, быстро нашелся:
— Он сделал только то, что, по его понятию, должно было понравиться дрессировщикам.
— Как же мне с ним быть? — рассуждал Хонг, направляясь к хижине.
— Что ты спрашиваешь, дядюшка Хонг? Твой пес. Ты его растил и волен поступать с ним как захочешь.
Учитель пошел к лодке.
Старик поднялся в дом, прислонил подушку к свае, уселся, откинувшись на нее, закрыл глаза, мысленно блуждая среди рисовых полей…
Яростный лай поднял его на ноги. Перед хижиной стояло человек десять. И среди них — помещик.
— Хонг, я решил продать земли этим людям. Они будут строить завод. Ты пока можешь не спешить, съедешь, когда начнут строительство.
Хонг почтительно кивал. Он обвел взглядом дом, представил завод, трубы. Плечи его затряслись. Он вспомнил слова учителя: «Ты его растил…»
Солнце палило так, словно хотело зажарить все живое на огромном поле. С высоких прямых деревьев сабанги и пайомы, изредка попадавшихся ему на пути, осыпались пропыленные желтые листья. Его синяя рубашка потемнела от пота. Он в изнеможении опустился на землю, привалившись к стволу. Вокруг — сушь, одна только сушь. Он с тревогой смотрел на взметнувшийся в небо столб, уносящий с собой клочья пожухлой травы и пучки соломы. Бурая пыль, поднятая в воздух, окутала все темной завесой. Смерч. Он вспомнил, как слышал от стариков, что смерч предвещает засуху, нужду, голод и смерть, и ему стало жутко. Хотелось скорее добраться до дому, он уже различал верхушки окружавших хижину бамбуковых зарослей, похожих издали на былинки. Но он не решался подняться. В ту минуту, когда он подходил к тени дерева, он почувствовал шум в ушах, у него потемнело перед глазами, и он понял, что это начинается головокружение от солнечного удара. Он взглянул на свои подошвы, в волдырях от раскаленного песка, и его охватила неописуемая злоба, ярость на погоду, способную бесконечно терзать человека. Утром холод пробирал до костей, а теперь так жарко, что голова вот-вот расколется на части. Вспомнив о пронизывающем холоде, он снова подумал о своем малыше.
В это утро он с двумя младшими сыновьями отправился на пересохшее рисовое поле наловить лягушек на завтрак. Воздух был такой холодный, что, когда приходилось останавливаться и искать лягушек, притаившихся в потрескавшейся земле, дети не могли унять дрожь. Всякий раз, разглядев в глубине трещины пару поблескивающих глаз, они кричали:
— Па, еще одна. Па, в этой трещине две. С золотыми лапками! Скорей, па!
Он бросался по их зову с места на место и поддевал мотыгой ссохшиеся комья земли. Нескольких лягушек он поймал сразу, другие ускакали, как только он начал копать. Догонять и ловить их должны были дети. Много их ускакало. Некоторые запрыгивали в другие трещины, и ему приходилось переворачивать новый ком спекшейся земли. Если повезет, кроме лягушек, могут попасться улитка или моллюск, зарывшиеся в землю в ожидании дождя. Тоже сгодятся. Воздух прогревался. У него уже было достаточно лягушек к рису на завтрак. Издалека со стороны деревни донесся звук барабана — староста созывал крестьян на сходку. Когда он мысленно вернулся к этому мигу, в душе опять поднялась волна глухой злобы. Если бы только он пошел тогда домой, бедный ребенок был бы сейчас здоров. Все из-за последней трещины. Как только он поддел глыбу, земля раскололась и крупная лягушка с золотыми лапками величиною с большой палец проскакала мимо старшего сына. Младший бежал за ней шагов двадцать, пока лягушка не шмыгнула в глубокий след от буйволиного копыта. Малыш наклонился и стал шарить рукой в ямке. И тут отец обмер, оглушенный пронзительным криком мальчика:
— Па, змея! Меня укусила змея!
Кобра с шипением расправляла свой капюшон. Когда к нему наконец вернулась способность действовать, он со всей силой трижды ударил мотыгой по змее. Кобра судорожно задергала хвостом. А он подхватил на руки ребенка, взял корзину с лягушками и направился к дому, не забыв сказать старшему, чтобы тот подобрал змею.
По дороге сын тихо плакал и стонал, стучал себя в грудь кулачками и жаловался, что не может дышать.
Придя домой, отец созвал всех знахарей и колдунов, которых знал. Поднялась суматоха.
— Разруби лягушку, зажарь ее и приложи к ране, — учил один.
— Дай ему съесть жареную змеиную печенку, — посоветовал другой, и он торопливо вспорол змею и стал искать печень. Жена сидела рядом и плакала. Толпа росла. Узнав о случившемся, сбежались соседи, только что пришедшие со сходки. Один из них сказал, что отцу надо идти сегодня же в город, в уездную управу: староста объявил, что сегодня правительство выдает пособие тем, у кого пять или больше детей, а у него как раз пятеро. Еще один удар.
— Разве ты не видишь, у меня сын умирает! Как я могу уйти?
— Да какая здесь от тебя польза? Ты созвал столько лекарей, все они знают свое дело.
— Иди, дурак, двести батов дают. У тебя отродясь таких денег не было. Две сотни!
— О чем тут раздумывать, — добавил другой, — если мальчик умрет, ты ничего не получишь, тем и кончится.
— Не пойду, — кричал отец, — мой ребенок задыхается, а вы говорите — иди. Неужели их нельзя получить в другой раз? Да, верно, у меня за всю жизнь не было двести батов, но я не пойду. Не пойду!
— Тогда — тюрьма, — вмешался третий. — Если не пойдешь, в тюрьму посадят. Где это видано — не подчиняться властям? Раз они решили дать — ты должен получить. Иначе — тюрьма.
Несколько раз повторенное слово «тюрьма», видно, подействовало на него, но он все же не сдавался.
— Будь что будет, сказал — не пойду. Не нужны они мне. Как я могу бросить его, когда он умирает? — Отец снова перешел на крик: — Не пойду!
— Иди, не перечь властям, мы люди маленькие.
Он обернулся и увидел стоящего рядом с мрачным видом старосту. В горле сразу пересохло.
— Если не пойду, меня правда посадят? — спросил он.
— Наверняка, — сурово ответил староста. — Может, на всю жизнь.
Ну что было делать?
Сам не свой, он вышел из дому, оставив сына на попечении лекарей и соседей.
Когда он добрался до уездной управы, было уже почти одиннадцать. Во дворе, сбившись в кучу, сидели односельчане, которые тоже пришли за деньгами. Ему сказали, что надо обратиться к заместителю уездного начальника. Он пошел.
— Господин начальник, я — Нарк На-нгарм, я за деньгами, за деньгами, какие за много детей дают.
Старый чиновник поднял оплывшее жиром лицо и с минуту пристально разглядывал вошедшего, а затем уничтожающе проговорил:
— Болван, у тебя что, глаз нет? Не видишь — люди работают? Вон! Убирайся и жди на улице!
— Но, господин начальник, у меня ребенок умирает.
Нарк тут же осекся, испугавшись, что чиновник может заподозрить, что ребенок уже умер, и тогда ему несдобровать.
Но заместитель уже уткнулся в бумагу и продолжал писать.
Удрученный, крестьянин побрел к сидящим на улице односельчанам. «Родился крестьянином подневольным — терпи, — думал он, — нищий и беззащитный, жуй с голодухи горькие коренья. А дойдешь до точки, обратишься за помощью к властям — «заткнись».
Чиновник продолжал писать, словно и не было во дворе терпеливо ждущих крестьян.
В первом часу он вышел из конторы и, смилостивившись, процедил:
— Полдень. Обеденный перерыв. Приходите в час.
Нарк с другими прождал до часу. Вернувшись, неприветливый заместитель позвал их и жестом велел сесть на пол. Сначала он стал каждого спрашивать, почему у него так много детей. Нескладные ответы крестьян вызывали хохот остальных чиновников, которые повернулись, чтобы послушать интересные подробности.
Наконец настал его черед.
— Кто Нарк На-нгарм?
— Я, господин начальник, — покорно ответил он.
— А у тебя почему так много детей?
Раздались смешки.
— Ах, господин начальник, когда ты беден… — воскликнул он, не в силах сдержать отчаяние.
— Какого черта! При чем тут бедность? — перебил заместитель, по его голосу чувствовалось, что он недоволен ответом.
— Так беден, что нет денег, чтобы купить одеяло, дети просто сами появляются на свет.
Вместо смеха мертвая тишина. А потом невозмутимый голос заместителя:
— Ба! Этот шутник спит с женой, чтобы согреться.
Снова обрушился яростный порыв ветра. Он сорвал с деревьев сабанги и пайомы тучу листьев. Крутящийся столб пыли все еще гудел где-то впереди, на середине выжженного рисового поля. Нарк вышел из тени высокого дерева и побрел под раскаленным полуденным солнцем к деревне.
— Эй, Нарк… — Голос донесся от идущей навстречу толпы крестьян.
Его перекрыл другой:
— Везет тебе!
От этих слов Нарк воспрянул духом. Он даже слегка улыбнулся и с надеждой спросил:
— В чем? В чем везет?
— Двести батов. Ты ведь их получил?
— Получил, вот они, тут, — он похлопал по карману.
— Везет же! Ты, Нарк, точно, везучий. На день позже — и не видать тебе этих денег.
Вошел в литературу как автор коротких рассказов, за которые в 1969 году получил свою первую литературную премию. Лауреат ряда турецких премий и конкурсов: третье место на конкурсе издательства «Миллиет» за роман «Бункер» (1974), первое место на конкурсе детской книги за повесть «Зеленый холм» (1979).
В 1983 году Сульхи Долек получил премию Сабахаттина Али за сборник рассказов «Винтики», в котором с тонкой иронией и острой сатирой разоблачает социальные пороки современного турецкого общества.
Рассказы «Решение проблемы», «Жертвы благотворительности» и «Мы сделали все, что смогли» взяты из указанного сборника.
Люди, занятые в сфере обслуживания и обязанные по долгу своему тесно общаться с гражданами, оказывая им содействие и помощь, часто ведут себя немного странно: легко раздражаются, резки в выражениях, грубы в обращении. Им ничего не стоит вдруг, ни с того ни с сего обругать человека. Конечно, их тоже можно понять — работа у них не из легких…
Однажды утром я, как обычно, сел в автобус и отправился на работу. Ну, а вся моя работа в то время заключалась в бесконечных поисках работы. Вообще, как себя помню, я вечно искал что-то: то работу, то спутницу жизни, то врачей. Иногда находил, а иногда нет… А вот всяких неприятностей в жизни искать не приходилось — они всегда сами меня находили.
Вы, наверное, заметили — в утренних автобусах обычно тихо. Пассажиры дремлют, перебирая в памяти, как бусинки четок, свои бесконечные дневные дела и заботы. На этот раз тоже было тихо, пока вдруг на весь автобус не прогремел голос водителя:
— Ты что, приятель, малограмотный?!
— Да я нездешний, господин шофер, — невнятно послышалось в ответ. — А что, нельзя спросить, куда идет автобус?
— Тоже мне, нездешний нашелся, расскажи своей бабушке! Таких, как ты, я всех насквозь вижу. Все вы так говорите.
Чем громче орал шофер, тем тише вел себя виновник скандала — щуплый гражданин в кепке.
— Ну чего мне притворяться нездешним, ненормальный я, что ли? Не вижу в этом толку, уважаемый.
Шофер в ярости вырубил скорость, резко затормозил и вскочил со своего места.
— Ах, так?! Теперь ты меня бестолковым обзываешь! Пассажиры, вы все свидетели, этот тип оскорбил меня при исполнении служебных обязанностей!
По рядам пассажиров пробежал ропот, раздались голоса:
— Очень нам нужно, у нас и своих дел хватает.
— Если он сейчас же не выкатится из машины, я дальше не поеду, — заявил шофер. — Это ж надо, до чего меня довели, аж руки трясутся. Как я теперь за руль сяду?
Пассажиры разделились на две группы: одни успокаивали шофера, уговаривая его ехать дальше, другие упрашивали гражданина в кепке выйти из автобуса. Как на грех, оба оказались упрямыми и не уступали. Подумав, я решил замолвить слово за гражданина в кепке.
— Бейэфендим[65], — обратился я к шоферу, — проще было бы сразу ответить пассажиру на его вопрос, и вам бы не пришлось утруждать себя лишними разговорами, и мы бы не потеряли столько времени.
— А это еще кто там вякает?! — взвился шофер. Сверкая глазами и тыча в мою сторону пальцем как пистолетом, он заревел: — И этот тоже мне ответит! Пассажиры, вы все свидетели!..
Сбитые с толку бедные пассажиры теперь уж не знали, за кого заступаться и против кого свидетельствовать. Они жалобно твердили хором:
— Ну пожалуйста, поехали дальше!
— Все! Дальше никуда не поеду, — уперся шофер. — Раз меня так унижают, оскорбляют и в грош не ставят…
— Тогда хоть открой двери, мы сойдем, — стали просить пассажиры.
— Не открою, — стоял на своем шофер. — Дело это подсудное, а вы все — свидетели!
— В таком случае гони в участок, — предложил какой-то умник. — Не торчать же нам здесь целый день.
На этот раз шофер согласился, сел за руль и включил мотор. Одной рукой он крутил баранку, а другой, как коршун добычу, прикрывал кнопку открывания дверей, чтобы кому-нибудь из пассажиров не вздумалось самому открыть двери и выпрыгнуть на ходу из автобуса. Мы свернули с проспекта и направились к ближайшему полицейскому участку. Автобус буквально продирался по узким улочкам сквозь белье, свисавшее с балконов тесно жавшихся друг к другу домов. На пути у нас оказался базарчик. Торговцы, только раскрывшие над прилавками брезентовые тенты, изумленно таращились на нас, будто это был не автобус, а, по крайней мере, летающая тарелка. Но тут дорогу нам преградила телега, груженная клетками с живой птицей, и образовалась пробка.
В автобусе поднялся ропот, пассажиры, и так опаздывавшие по своим делам, без особого энтузиазма предвкушали объяснение с суровыми полицейскими чинами и поэтому уже громко жаловались, слышались недовольные голоса, нервные смешки. Шофер опять вскочил со своего места и заорал:
— А ну прекратить! Не то всех привлеку к ответственности!
Вдруг в конце автобуса что-то щелкнуло, зашипело и задняя дверь открылась — кому-то удалось-таки найти аварийную кнопку. Пассажиры, как крысы с корабля, кинулись вон из автобуса.
— Стойте! — завопил шофер, но было уже поздно. В автобусе остались только двое — я и гражданин в кепке. И мы бы убежали, если бы шофер не вцепился в нас мертвой хваткой.
— Ну, виноваты мы, отпусти, пожалуйста, — стал просить гражданин в кепке.
— Будь уж так добр, — в тон ему упрашивал я.
Шофер немного смягчился, укоризненно покачал головой и сел за руль. Автобус задним ходом выбрался с базарчика.
— Послушай-ка, дружище, — спросил я у шофера, — почему же ты сразу не ответил этому бедолаге? Ну что тебе стоило? А то и сам расстроился, и людям зря нервы потрепал.
— А ты знаешь, за сколько лир я тут вкалываю? — проворчал шофер. — Мало того, что за гроши с утра до вечера баранку крути, так тебе еще вопросы задают, каждому дорогу показывай. — Вот так и сказал, как отрезал.
С тех пор я боюсь ездить в автобусе. Впрочем, не одни шоферы бывают такими свирепыми. Как-то на почте меня так обложили, что я стал остерегаться родной матери деньги посылать. А однажды, когда я навещал в больнице приятеля, сиделка об мою голову капельницу разбила, и теперь я обхожу больницы стороной. Дня не проходит, чтобы я не сцепился с каким-нибудь должностным лицом. А результат один и тот же — поток брани, крики, шум и вечный вопрос: «А ты знаешь, какое у меня жалованье? Да за такие деньги…» Ну будто все сговорились, ей-богу.
Как-то я узнал, что в пригороде строится большой жилой массив, и стал ежедневно наведываться туда на электричке в надежде найти там хоть какую-нибудь работу. Я стал замечать, что по утрам на станции творились странные вещи: в зависимости от количества пассажиров часть вагонов отцеплялась от поезда и отправлялась в депо. Угадать, какие вагоны будут отцеплены, было невозможно, и я почему-то всегда оказывался в тех, которые отправлялись в депо. Естественно, я опаздывал и добирался до стройки только к полудню. Поэтому все мои попытки найти там работу оставались напрасными.
Однажды утром, еще до посадки, я остановился около здоровенного железнодорожника, осматривавшего колеса. Извинившись, я как можно вежливее спросил:
— Скажите, пожалуйста, эфендим, какие вагоны сегодня будут отцеплены?
— Чего?! — угрожающе зарычал он, выпрямляясь во весь свой внушительный рост.
— Зачем волноваться, уважаемый, — проворковал я, подумав, не лучше ли убраться подобру-поздорову. — Я только хотел узнать…
— Ишь какой умник выискался! — заорал он ни с того ни с сего. — Чтоб я за такие гроши еще и справки давал!
Сам не знаю, что вдруг на меня накатило.
— Скажи спасибо, что хоть столько получаешь, дубина ты стоеросовая! — гаркнул я на всю станцию. — А я без работы какой уж месяц хожу, что мне прикажешь делать?!
И тут же спохватился: ведь этому верзиле ничего не стоит прихлопнуть меня как муху. Однако гляжу, он как-то обмяк, сменил, похоже, гнев на милость.
— Прости, парень, — сказал железнодорожник. — Вот этот и тот вагоны пойдут в депо, а в остальные можешь спокойно садиться.
Вот так я и нашел решение проблемы. После того случая уже никто из рядовых служащих, получающих гроши за свою работу, не может так просто обругать меня. Только атмосфера начинает накаляться, я, задрав подбородок, прищурившись, гордо заявляю: «А я безработный!»
Отношение ко мне сразу меняется.
Если не считать второго тома «Нервных болезней», то моей самой любимой книгой был «Свод правил этикета на британском флоте». С этими двумя книгами я не расстаюсь с самого детства. Обе они были присланы нам среди прочих вещей после первого на моей памяти землетрясения в наших краях.
Наш каймакам[66] одобрительно отнесся к тому, что пострадавшим от землетрясения присылают в дар книги. Он даже разразился краткой речью о тех добродетелях, которые можно обрести при полезном чтении.
— Честь и хвала добрым людям, — сказал он в заключение, — хорошо бы только присылали что-нибудь попроще.
Я и мои сверстники учились грамоте по трактату ученого мужа XVII века мудрейшего Дермасона-паши «О свойствах воинства неверных», попавшему к нам из того же источника. Потом, когда кое-кому из нас удалось поступить в лицеи и университеты, выглядели мы там белыми воронами и порядком попотели, чтобы выправить свою речь. Один из нас даже стал профессором и автором нескольких толстенных томов, написанных в заумном стиле Дермасона-паши.
Городок наш расположен прямо над трещиной в земной коре, и потому трясет его чуть не каждый год. Дома при этом рушатся на наши головы, так что бывают раненые и даже убитые.
Другой бедой, столь же частой, как сами землетрясения, стала для нас помощь, которую нам оказывают после них. Стоит только очередному землетрясению сровнять наш городок с землей, как в наши края устремляются досужие ораторы, газетчики, съемочные группы с телевидения и, конечно, грузовики со всякой всячиной. Произносятся душеспасительные речи, с грузовиков сгружаются ящики, щелкают фотоаппараты, стрекочут кинокамеры, но, как только наступает время распаковывать ящики с подарками, все куда-то исчезают. Мы сами вскрываем их и каждый раз с ужасом взираем на те дары, которые посчастливилось нам получить…
Мне бы не хотелось задеть чьих-либо добрых чувств или, упаси Аллах, проявить неуважение к кому-нибудь, но должен прямо сказать: чего только не натерпелись мы с этой благотворительностью! Пусть не сочтут меня неблагодарным, но, право же, уж лучше полное безразличие к нашей судьбе, чем та помощь, которую все так охотно нам оказывают.
Что прежде всего нужно людям, пережившим землетрясение? Конечно же, еда, одежда, лекарства, одеяла, палатки и тому подобное. А что нам шлют? Декоративные растения, люстры, тушь для ресниц… Кому это нужно? Куда вешать люстры? Кто станет красить ресницы среди развалин? Мне было лет десять, когда после очередного землетрясения нам вдруг прислали несколько сотен флаконов краски для волос. Потом мы долго разгуливали с пегими головами… В том же году на средства, собранные в помощь пострадавшим, у нас заложили плотину. Не удивляйтесь, самую настоящую плотину, которая должна собирать воду, крутить турбины и вырабатывать электричество.
С этой плотиной у меня связаны самые яркие впечатления детства. Из столицы тогда понаехало много народу. После пышных торжеств и долгих речей на берегу Сиротского ручья, что протекает на окраине нашего городка, был заложен фундамент плотины, и все разъехались. Никто из нас не знал, когда на этом фундаменте вырастет плотина, но если бы ее и соорудили когда-нибудь, то наш Сиротский ручей, равный по напору конской струе, вряд ли бы смог крутить лопасти турбин и давать ток.
Впрочем, фундамент плотины не оказался уж совсем бесполезным. Мы с ребятами устроили на нем из камней запруду и барахтались в ней в жаркие дни.
Отслужив в армии и вернувшись домой, я был удостоен чести возглавить Комиссию по распределению помощи жертвам землетрясений. Землетрясения не прекращались, и помощь после них — тоже. Комиссия же была — одно название, и когда нужно было распределять помощь, то мне это приходилось делать самому.
Ключи от сейсмостойких домов, построенных у нас четыре года назад, роздали, еще когда я в армии был, а кому — неизвестно. И было-то таких домов всего семь, но желающих в них поселиться не нашлось и вовсе. И вот моей первой обязанностью как председателя комиссии стало заселение этих самых домов. Но все мои старания наткнулись на неожиданное сопротивление земляков. «Да отвяжись ты со своими домами, — говорили они. — Не годятся они для нас. Когда наши хибарки, сляпанные из чего попало, рушатся нам на головы, мы отделываемся синяками да шишками. А в этих домищах при первом же толчке любым отвалившимся куском может раздавить в лепешку».
Из-за этих вот проклятых домов я вкусил горечь первого поражения. Второй моей неудачей стало то, что я так и не смог подобрать членов для своей комиссии. Никто не хотел ни моей помощи, ни моего сотрудничества.
Между тем из поступивших от благотворителей ящиков извлекались такие неожиданные вещи, применения которым не нашел бы даже премудрый Дермасон-паша. Мало того что земля под нами регулярно ходила ходуном, так нам еще каждый год приходилось ломать голову из-за этой проклятущей помощи.
Как-то раз, недели две спустя после очередного землетрясения к нам вдруг пожаловал некий господин. Вообще-то мы привыкли к многочисленным гостям, но тот впервые приехал один, без своры репортеров. Когда стала известна цель визита этого гостя, его сразу направили ко мне. Это был приличного вида господин средних лет, державшийся скромно, даже застенчиво.
— Прошу вас, не поймите мое появление как выражение недоверия к вам, — промямлил он, — но я уполномочен нашим благотворительным обществом проверить целесообразность и пользу оказываемого нами вспомоществования.
— Только одно могу сказать, — заявил я ему без обиняков, — до сего дня пользы нам от вашей помощи не было никакой. Что вы нам присылали? Перегоревшие лампочки да пустые бутылки из-под анисовки…
Бедняга, явно ничего не понимая, изумленно уставился на меня.
— Вообще-то мы хотели послать больше, — смущенно пробормотал он, — но собранных денег хватило только на двадцать восемь одеял…
— Каких еще одеял? Вы что, смеетесь надо мной?! За последние сорок два землетрясения мы получили всего три одеяла. Да и было это еще до моего рождения. Потомки тех блох, что были в этих одеялах, и сегодня нас кусают.
— Так, значит, вы совсем одеял не получали? — выпучил он глаза. — Но мы же послали их вам еще на позапрошлой неделе, сразу после землетрясения…
С сомнением я снова заглянул в ведомость. Ничего подобного там не значилось. Самым ценным пожертвованием, поступившим к нам в последний раз, было несколько ящиков тухлых яиц.
— Куда же подевались эти чертовы одеяла? — чуть не простонал он.
Откровенно говоря, меня это тоже очень заинтересовало. Кое-как утешив гостя, я спровадил его, обещав разузнать про одеяла. Потом доложил об этом уездному начальству. Но всем так осточертела эта благотворительность, что меня никто и слушать не стал.
Недавно в губернском центре, что километрах в пятидесяти от нас, в одной лавке я купил за свои денежки несколько одеял, подозрительно похожих на те, о которых говорил приезжий благотворитель.
Лавка эта принадлежала одному из местных богатеев. Прихватив с собой двух земляков, я отправился к хозяину лавки. Сперва мы попробовали было поговорить с ним по-хорошему, но, поняв, что дело нечисто, потребовали от него показать накладные на одеяла. Вместо накладных он показал нам на дверь. Когда мы подняли шум, он приказал своим молодцам выставить нас вон. Так что мы едва ноги унесли и вернулись домой несолоно хлебавши.
Потом мы долго спорили, давать ли делу законный ход. А тут случилось новое землетрясение. Не прошло и недели, как опять посыпались благотворительные посылки. На этот раз мы отравились старыми консервами. И еще кому-то пришло в голову прислать нам здоровенную овчарку-волкодава. Что собака к тому же еще и бешеная, выяснилось только тогда, когда она покусала четырех человек.
Ей-богу, нас скорее доконают не землетрясения, а эта самая благотворительность!..
Посреди комнаты на носилках лежал человек, и вокруг него суетились люди, без конца сменяя друг друга. Лицо больного было мертвенно-бледным, с одной стороны к голове приложили пузырь со льдом, с другой — горячую грелку. Супруга каймакама обмахивала его веером, а нотариус, подтыкая одеяло, которым больной был укрыт по самые уши, приговаривал: «Упаси Аллах, еще простудится!»
В сторонке доктор вполголоса переговаривался с ветеринаром.
— Беднягу нашли во дворе мечети, когда он уж был готов испустить дух.
— Да, если бы не перенесли его сюда, то наверняка бы помер.
— Ну, ничего, мир не без добрых людей. Ему повезло: в нашем городе он не пропадет. Прежде всего я должен его тщательно осмотреть — нет ли переломов или вывихов, потом проверю пульс и давление. Как знать, может, это эпилепсия, — авторитетным тоном заявил доктор.
— Может быть, может быть, — глубокомысленно поддакнул ветеринар, — но нельзя исключить свинку или куриную чуму…
К ним подошел каймакам, обнял обоих за плечи и многозначительно произнес:
— Я позвонил, все в порядке — едут!
— «Скорая помощь»? — спросил ветеринар.
— Конечно, и она приедет. Я звонил в газету, они высылают репортера.
— Вот это вы хорошо сделали, — оживился доктор, смекнув, что его имя непременно попадет в газету. Энергично потирая руки, он скомандовал: — Ну, а теперь за дело!
— Как бы нам, уважаемый коллега, в спешке не ошибиться с диагнозом, — заикнулся было ветеринар, следовавший за доктором как приклеенный.
— Не беспокойся, — буркнул доктор, он уже щупал пульс у больного.
Вообще-то ветеринар не очень доверял доктору из-за истории с одним местным жителем, неким Али-агой, которого ветеринар застал еще живым. Этот самый Али-ага был работягой, но при этом и порядочным пьяницей. Когда ему стукнуло шестьдесят пять, он попал на прием к доктору, и тот предсказал ему: «Пить не бросишь — и года не протянешь. Печень у тебя ни к черту…» Но Али-ага пить не бросил. Года через четыре он снова оказался у доктора, который на этот раз заявил: «Теперь у тебя и с легкими плохо. Давай бросай пить, курить и работать, а то через полгода загнешься». И на этот раз Али-ага не послушался доктора и дотянул-таки до семидесяти пяти. Может, и еще пожил бы, не угоди он под грузовик. Злые языки в городке поговаривали, будто это доктор подкупил шофера того грузовика. Вот потому-то ветеринар и не доверял доктору.
Доктор поднял руку человека, лежащего на носилках, и отпустил ее. Рука безжизненно упала на грудь несчастного.
— Полагаю, рука сломана, — изрек доктор.
— Не исключено, что бедняга так ослаб, что и руки поднять не в силах, — возразил ветеринар.
— Возможно, возможно, — сказал доктор в раздумье, однако же наложил на руку шину и туго перебинтовал. — У тебя еще болит где-нибудь? — спросил он больного.
Тот ничего не ответил.
— Он и говорить не может, — объяснил нотариус.
— Ну что, приятель, ты, оказывается, и говорить не можешь? — спросил больного ветеринар.
Но тут вмешалась жена каймакама:
— Да, говорить он не может, но нас понимает. Сделаем так, я видела это в кино: мы будем спрашивать, а он в ответ пусть моргает. Раз моргнет — значит, «да», два раза — «нет».
— Гениально! — воскликнул доктор. — Гениально! — Он очень любил это слово. — Еще болит где-нибудь? — спросил он, повернувшись к больному.
Человек на носилках моргнул два раза.
— Значит, у него нигде не болит, — перевела ответ больного жена каймакама.
— Да я все прекрасно понял, — раздраженно сказал доктор. — Уберите же с его лица одеяло, дайте человеку дышать!
— Я полагаю, что все гораздо хуже, чем мы думали, уважаемый коллега, — заметил ветеринар, — судя по тому, что он не чувствует боли, у него, должно быть, атрофия нервной системы.
Доктора бесило, что ветеринар то и дело называл его «коллегой» и совался со своими дурацкими диагнозами.
Нотариус склонился над носилками и как глухого громко и раздельно спросил больного: «От-ку-да ты, при-я-тель?»
Больной, не мигая, уставился на него в удивлении.
— Хорош вопросик, — съехидничал директор школы, — интересно, как это он вам ответит, если может только моргать?
— Господин директор прав, — согласился доктор. — Пошлем-ка лучше кого-нибудь в город, пусть расспросят людей, может, кто и знает этого бедолагу.
Жена каймакама вызвалась выполнить эту миссию. Тут кому-то пришла в голову удачная мысль спросить у самого больного, и на него посыпались вопросы:
— Ты не из Аданы?
— А может, из Бандырмы?
— Не из Чанаккале?
Но на все вопросы больной давал отрицательный ответ.
— Да бросьте вы его мучить вопросами, лучше подумайте, как помочь бедняге, — вмешался старичок — курьер уездного управления.
— Не лезь не в свое дело! — прикрикнул на него каймакам, и старичок послушно убрался из комнаты.
— А знаете, коллега, курьер-то прав, — заметил ветеринар.
Но доктор, поглощенный своим делом, пропустил все это мимо ушей и продолжал:
— А ты ничего такого недоброкачественного не ел за последние сутки?
На лице больного почему-то вдруг промелькнуло подобие улыбки, но он дал отрицательный ответ.
— В аварию не попадал? — «Нет».
— Тебя не били? — «Нет».
— Может, у тебя какая застарелая болезнь? — «Нет».
— А может, он просто голодный? — просунув голову в дверь, перебил доктора курьер.
— Пшел вон! — рявкнул каймакам. — Сказано тебе, не лезь не в свое дело!
Директор школы распахнул окно, чтобы проветрить комнату, но ветеринар тотчас закрыл его, боясь, как бы больной не простудился. Нотариус сунул сложенное одеяло под ноги больному, но доктор вытащил одеяло и подложил ему под голову.
— Так тебе удобнее? — «Да» — моргнул человек на носилках.
— Слава Аллаху, теперь у нас все пойдет хорошо, — сказал ветеринар.
Жена каймакама привела горожан, и они стали по очереди заходить в комнату, чтобы опознать больного. Но все отрицательно качали головами и говорили:
— Первый раз видим, нездешний он.
— Ну вот, устроили проходной двор, — недовольно проворчал доктор.
— И правда, — согласился каймакам. — Если кто и опознает, то что толку?
Тут снова из-за двери вынырнула голова старичка-курьера:
— А может, бедняга все-таки просто голодный?
И опять каймакам выставил курьера за дверь.
— Ты голоден? — спросил доктор вполголоса, чтобы не услышал курьер, который, конечно же, торчал за дверью.
«Да» — немедленно последовал ответ.
— Так, значит, он и в самом деле голодный! — воскликнул ветеринар, у которого от волнения даже дух перехватило.
— А я что говорил! — раздался в дверях торжествующий голос курьера.
— Вон отсюда! — заревел каймакам.
— Значит, он всего-навсего голодный, — разочарованно пробормотал доктор. — Это хорошо, что мы еще догадались спросить.
— Давайте хоть снимем повязку с руки, — предложил ветеринар.
Пока ветеринар и директор школы разматывали бинты, доктор продолжал спрашивать:
— И давно ты голодаешь? — «Да».
— Два дня? — «Нет».
— Пять дней? — «Нет»…
Наконец удалось установить, что у бедняги целых девять дней во рту не было ни крошки.
— Да это прямо-таки мировой рекорд! — изумился директор школы.
— Чем разговоры разговаривать, лучше бы дали человеку поесть, — сказал курьер, вводя в комнату репортера и фотографа.
Но и на этот раз его выгнали вон. Репортер стал строчить в блокноте, а фотограф защелкал камерой.
Присутствующие сходились к единому мнению, что все беды в нашем мире происходят от голода и нищеты.
— Вы должны поместить это на первой полосе, — заявил репортеру каймакам. — Путь все знают, как следует поступать в подобных случаях.
— Голод — это мировая проблема, — с пафосом восклицал директор школы. — И ее невозможно решить, накормив лишь одного человека! Чтобы ликвидировать голод на земле, каждый из нас должен честно выполнять свой долг!..
При этом все, кого снимал фотограф, старались своим видом выразить мировую скорбь и озабоченность за судьбы человечества.
Когда спустя немного курьер, рискуя получить от каймакама очередную выволочку, появился с миской похлебки в руках, человеку на носилках уже закрыли лицо одеялом.
— Мы сделали все, что смогли! — патетически произнес ветеринар.
— Ну, как тут не переживать!.. Как же не возмущаться!.. — бормотал нотариус, уставившись на прожженный окурками ковер.
— Да, отмучился бедняга, — вздохнул доктор и закурил.
— Дайте заголовки крупным шрифтом и побольше снимков, — наставлял представителя прессы каймакам.
Старичок-курьер поставил миску с похлебкой у изголовья покойника и тихо вышел из комнаты.
Помимо литературной и журналистской деятельности Х.-А. Кирино известен как серьезный исследователь фольклора.
К числу его наиболее популярных сборников рассказов относятся: «Любовные истории нашего времени», «Одиночество — это вулкан», «Ноктюрн для рояля», «Три лица героя» и «Рассказы вокруг света».
Где я с ним познакомилась? Как вы можете спрашивать об этом в такую минуту? Я сейчас не в силах вспоминать тот день! Вы что, с ума сошли или у вас нет ни капли жалости?
Ах, нет, извините. Ну правда, извините, я не собиралась так на вас набрасываться. Да нет, я все понимаю, репортер должен делать свое дело, как всякий человек, у вас же работа. Просто не выдержали нервы, вот и все. Простите. Так где я с ним познакомилась? Сейчас я вам все расскажу. Может быть, мне легче станет.
Первый раз я увидела Мона в нашей школе. Смешно, да? Потому что я училась не где-нибудь, а в монастырской школе Ледимаунт, сами знаете — одни девочки, все так исключительно, суперпрестижно. На первой большой перемене мы разговариваем только по-испански, на второй — только по-французски. По средам балетные танцы, по субботам верховая езда. За столом все сидят пряменько, даже когда подают суп. Попробуй хоть капельку нагнуться — тут же получишь от мадам Визитасьон. Монахинь мы зовем мадам.
Господи, кажется, что все это было сто лет назад! А вообще-то прошел всего год. Помните, когда были демонстрации перед Конгрессом и дворцом президента? Монахини перепугались, и у нас целую неделю не было занятий. Я училась в старшем классе у мадам Терезы.
Когда занятия возобновились, мадам Тереза сказала: было бы разумно, если бы мы уяснили себе, что же происходило на улицах. И она заявила, что собирается пригласить в школу одного из молодежных вожаков, чтобы он выступил у нас и объяснил нам, из-за чего шли демонстрации.
Вот так и увидела я в первый раз Мона. Мона Пиньеду. О нем уже тогда много говорили — один из зачинщиков демонстраций, один из тех, кто ворвался во дворец, один из тех, кого ранили на мосту Мендиола. Это его полиция арестовала в больнице и увезла в тюрьму. Фотографии Мона обошли все газеты — «Пылкий комми» его называли.
Я думаю, что поэтому мадам Тереза и остановила свой выбор на нем: уж если приглашать в школу Ледимаунт радикала, так самого радикального. В одно прекрасное утро девочек из старших классов собрали в гостиной для посетителей (монахини не согласились, чтобы радикал выступил в одном из классов или в актовом зале) и привели туда Мона.
Началось с общего разочарования. Мы все так волновались, ожидали увидеть что-то наподобие чудища, изрыгающего огонь и дым. И входит Мон — обыкновеннейший парень из Канто, худощавый, темносмуглый и очень плебейского вида. У меня он вызвал такое презрение, что даже смеяться над ним не хотелось. Он был такой простецкий, понимаете? Я подумала про себя — и это герой Мендиолы?
Надо сказать, говорил он очень хорошо: пылко, но сдерживая себя. Однако я заранее решила, что он мне не понравится. После его выступления должна была начаться дискуссия, но ни одна из наших старшеклассниц не осмеливалась ни задать ему вопрос, ни опровергнуть то, что он сказал.
Тогда встала я.
Я его высмеяла за наивность. Я сказала, что не могу согласиться с картиной общества, которая искусственно сведена к двум цветам — черному и белому. Богатые — жестокие эксплуататоры, а бедные — их жертвы. Ну как может нормальный человек делать такие примитивные обобщения? Я ему сказала, что все богатые люди, которых я знаю, и осознают ответственность за свое положение в обществе, и стараются не употребить свои возможности во зло. Да мой собственный отец, сказала я, платит по справедливости всем, кто у него работает, а мать у меня занимается благотворительностью.
Мона задели мои слова. Он заявил, что я наделена апломбом, характерным для представителей моего класса. Я возразила — апломбом наделен он и ему подобные. Мы с ним проспорили не меньше часа, а мадам Тереза и девочки слушали нас с ужасом. Думаю, что моя смелость потрясла их не меньше, чем нахальство Мона.
И знаете, чем все это кончилось? Я спросила, хватит ли его на то, чтобы прийти к нам в дом, познакомиться с моей семьей и посмотреть, не переменит ли он после этого свою позицию. Он принял приглашение — а что ему оставалось? И в воскресенье… Не могу, не могу я говорить об этом! Почему вы заставляете меня об этом говорить? Оставьте вы меня в покое!
Простите. Постарайтесь понять, мне-то сейчас каково. Да нет, ничего, все в порядке. Нормально все, совершенно нормально. Мы говорили, как он впервые пришел к нам домой.
Я всех предупредила о его приходе, и все очень мило к этому отнеслись. Дома были и отец, и мать, и Марго, моя старшая сестра, которая сейчас на курсах хорошего тона в Швейцарии. Если бы жизнь пошла по-другому, быть бы и мне там сейчас вместе с ней. Большая радость!
Мон явился около пяти, мы все расселись на лужайке перед домом, отец налил Мону выпить, мать подала закуски и стала расспрашивать о семье. Мон рассказал, что его отец работал на фабрике, пока не получил производственную травму, а теперь никак не найдет себе место. Мать берет белье в стирку, старший брат — таксист, в доме еще пятеро малышей: Семья самовольно построила себе хибару в Тондо, Мон тоже работает на такси, зарабатывает себе на учебу в колледже.
Отвечая на расспросы, Мон опять начал горячиться, но теперь я предоставила отцу возможность спорить с ним, а сама сидела и слушала их споры о сложившемся положении дел, о социальной справедливости, о коммунизме, о частной собственности, о движении протеста.
Отец был полон сочувствия, он вел себя до того корректно, что я возгордилась им. Я считала, что доказала Мону свою правоту: человек необязательно мерзавец только от того, что богат. Отец предложил устроить на работу отца Мона и его старшего брата тоже. А мать сказала, что приготовила чек для нуждающейся семьи, так почему бы не передать чек матери Мона с ее пятью малышами.
Но Мон объявил, что его неправильно поняли — дело не в его семействе, а в социальной системе, допускающей, чтобы меньшинство имело все, что душе угодно, когда у большинства нет ничего.
Мон будто даже обиделся и стал поспешно прощаться. Я пошла провожать его до ворот, стараясь быть с ним помягче, и, когда мы прощались, он уже опять улыбался.
Возвращаясь на лужайку, я услышала разговор.
— А я думала, у него на голове рога, — говорила Марго.
— Ну я-то ожидала, что он о двух головах, — засмеялась мать.
— Помяните мое слово, — сказал отец, — молодой человек вернется. Так что, дорогая, держи свой чек наготове.
— Ох, знаю, — вздохнула мать. — Все они одинаковые. Сколько я их, таких, встречала! Сначала задирают нос, а потом приползают на коленях.
— Не умеют они ценить добро, которое им делаешь, — сказал отец. — Что бедные стоят за бедных, это логично. Но когда состоятельные люди, которым нет в этом никакой нужды, сил своих не жалея, хлопочут за бедных — это больше чем простая справедливость. А они еще твердят нам о социальной справедливости!
Я слушала, о чем говорят мои родные, и понимала, что уже никогда не смогу относиться с уважением ни к кому из них. Рассуждения Мона во время наших двух встреч не убедили меня в порочности общества. В этом убедила меня собственная семья, когда я услышала разговор на лужайке в воскресных сумерках. Я поняла, что уже нахожусь по другую сторону баррикад.
Ну правда же, я в полном порядке, дайте мне досказать. Мне надо выговориться. После того воскресенья я больше всего боялась, что Мон снова придет. Если он явится — выйдет, что отец прав. А уж тогда мне совсем не во что будет верить.
Поэтому после того воскресенья я каждый день молилась — молилась, чтоб он не пришел. Каждый день я о нем думала — в надежде, что никогда его больше не увижу.
Так что можете себе представить, как скверно стало у меня на душе, когда чуть больше чем через неделю я застала его на нашей лужайке.
Я холодно смотрела на него, пока горничная не оставила нас вдвоем.
— Вернулся, значит, — сказала я.
— А что делать, — ответил Мон.
— Матери нет дома. Ничего, я знаю, куда она положила чек.
— Какой еще чек? — удивился он.
— Который она обещала. Ты же за чеком вернулся?
— Спятила! За тобой я вернулся!
— За мной?!
— За тобой. Я с того воскресенья только о тебе и думал. Кажется, я в тебя влюбился. Нет, точно — я тебя люблю.
— Ты что, чокнулся?!
— В жизни не был нормальней, чем сейчас. И я делаю тебе предложение — бросай все это и пойдем со мной. Куда — сама знаешь, я могу забрать тебя только в трущобы Тондо. Зато я знаю, что, если я тебя позову, ты пойдешь со мной. Я уверен в этом, как ни в чем и никогда!
И знаете, пока я стояла разинув рот, я вдруг поняла, что он прав. Все время я молилась, чтоб он не приходил, а надеялась я как раз на это — что придет и позовет с собой.
Я — вот просто так — протянула ему руку, и мы ушли. Его такси стояло перед домом. Мы сели и уехали в Тондо. Сначала мы поселились с его семьей, а потом его отец и брат помогли нам соорудить отдельную хибару. Эта хибара и стала моим домом на год — на год моей жизни!
Господи, не карай меня за это счастье!
Что? Как повела себя моя семья? Ну конечно же, меня старались вернуть домой. Прямо на другое утро они разыскали меня в Тондо. О, держались они мило и обходительно, как всегда. Мать чуточку посмеялась над тем, что она назвала моей «маленькой эскападой», а отец сказал, даю честное слово, что я тебя не отшлепаю, когда мы вернемся домой.
— Куда это — домой? — спросила я. — Я дома. Здесь мой дом.
Я им объяснила, что Мон — мой муж, а его семья — теперь моя семья.
Мать улыбнулась, ну такой терпеливой улыбкой, и спросила, как может Мон быть моим мужем, если мы не венчаны, а обвенчаться нам нельзя без родительского согласия. Поскольку и Мон, и я, мы оба несовершеннолетние.
— Человек, которого я люблю, — мой муж, — сказала я матери. — Раз я люблю Мона, значит, он мой муж. Хоть бы мы сто раз повенчались, он от этого не станет мне мужем больше, чем сейчас.
Отец рассмеялся, ну таким естественным смехом, и сказал, что Мона можно арестовать за похищение и изнасилование.
— Тогда придется тебе сделать так, чтобы меня тоже арестовали, — заявила я, — потому что я все равно пойду за Моном, куда бы его ни забрали. В тюрьму так в тюрьму. Все газеты напишут, что ваша дочь, ученица школы Ледимаунт, сидит в тюрьме! Вы ведь сами не захотите скандала.
Это их немного вывело из себя.
Мать обвела взглядом халупу и решила:
— Даю тебе неделю, моя девочка. Неделька в этом свинарнике, стирка собственными руками, и ты как миленькая прибежишь домой.
Я так глянула на них, что им пришлось убраться.
А Мон все это время стоял рядом. Они на него смотрели, они ему улыбались, но ни разу не обратились к нему. Я знала, что Мон для них просто не существует как человек. Он — нечто неодушевленное, некое неудобство, абстракция. Мон — просто бедняк, или человек из народа, или молодой радикал, или коммунист. Для людей с деньгами те, у кого денег нет, не люди.
Когда мои родители отбыли, Мон спросил, уверена ли я, что не хочу вернуться к ним.
— Уверена, как ни в чем и никогда! — ответила я со смехом, стараясь воспроизвести интонацию, с которой он произнес эти слова.
— Они могут оказаться правы, — сказал Мон. — Неделя в этом «свинарнике», и тебя затошнит.
— Ну так дай мне эту неделю, — попросила я. — Испытай меня этой неделей. Если через неделю затошнит — никто ни на кого не в обиде. Но если неделя пройдет, а я захочу остаться, тогда, друг, тебе придется на мне жениться.
— Как мы можем пожениться, — простонал Мон, — когда ты отлично знаешь, что они никогда не дадут согласия.
— А почему нам не подождать неделю? — спроси-сила я.
Я теперь знаю, что в эту неделю Мону предложили тридцать тысяч песо за то, чтобы он оставил меня и уехал за границу. Сам Мон не сказал мне, что его пытались подкупить. Но я знаю, что он чуть не врезал адвокату по морде, отцовскому адвокату, подосланному для переговоров. Всю неделю Мон старался вести себя так, чтобы не повлиять на мое решение. Поэтому и про тридцать тысяч он не рассказал. В ту неделю мы по-настоящему поняли, как мы любим друг друга. Нам даже не нужно было быть вместе, чтобы чувствовать, что мы вместе. Не знаю, вы понимаете, о чем я?
Через неделю я позвонила матери.
— Послушай, — сказала я ей. — Ты мне дала неделю, эта неделя прошла, и я теперь совершенно уверена, что хочу остаться с Моном навсегда. Так, может быть, вы согласитесь на свадьбу?
— Иди к черту, моя девочка, — ответила мать.
Вечером я заявила Мону:
— Вот что, друг, испытательный срок прошел, я здесь с тобой и влюблена в тебя по уши. Раз ты обещал, ты должен на мне жениться и сделать меня порядочной женщиной.
Мон спросил, как мы поженимся, если мои родители уперлись намертво.
— Пошли со мной, друг! — сказала я.
В конце переулка, где мы жили, была часовня. Туда я и привела Мона. Он не верил в бога, но я все равно заставила его преклонить колени перед алтарем, взять меня за руку и сказать, что он берет меня в жены, отныне и навек: на радость, на горе, богатство и бедность, что в болезни и во здравии будет он любить и беречь меня, пока смерть нас не разлучит.
Боже, боже милосердный, нет! Нет же, нет, нет, нет! Вы должны меня извинить. Ах, так, слезы! Ну нет, это слезы счастья, потому что мы были так счастливы. Как это вышло? Без денег, без хорошего дома, без красивой свадьбы, без груды подарков, без родительского умиления — безо всего, что мне когда-то казалось обязательным для семейного счастья. А тут — ни подвенечного туалета от Валера, ни элегантных нарядов из Парижа. Я должна бы чувствовать себя совсем, ну совсем обездоленной! А я была счастлива, безоглядно и взахлеб! Это и есть любовь. «Любовь — это способность быть счастливым даже в несчастье». Так Мон сказал.
Стоя на коленях в облезлой часовенке, Мон и я слились в единое, упоенное счастьем существо, когда я тоже поклялась, что буду любить и беречь его, прилеплюсь к нему, моему мужу, все оставив ради него, и буду следовать за ним хоть на самый край света.
И знаете, что мы обнаружили? Мы обвенчались не тайно, а в присутствии целой толпы свидетелей! Трущобные жители обступили часовню, заглядывая во все окна, и, когда Мон поцеловал меня, все захлопали и радостно закричали!
Извините, у меня насморк.
Мон, Мон, Мон, Мон! Как мне объяснить вам, чем Мон был для меня?
Вот Мон возвращается домой после рабочего дня, и от него так славно пахнет потом. Мон воротит нос от моей стряпни, а потом изображает, будто у него разболелся живот. Мон подносит воду, а я мою посуду. Мон сидит над учебниками при свете лампы, пока я стелю постель и развешиваю сетку от москитов. А потом уже в темноте Мон приближается ко мне, и я оказываюсь в его объятиях. О Мон, Мон, Мон, Мон!
Хватит, больше не могу. Нет, я должна рассказать все до конца.
Слушайте, я ничего не стараюсь прикрасить. Мне это тяжко досталось — привыкание к жизни, когда моешься водой из бидона, ходишь в общую уборную, готовишь на глиняной печурке, а вечером зажигаешь керосиновую лампу, потому что свет отключен за неуплату. Я скулила как черт знает кто, но мне даже скулить нравилось.
А потом у нас ведь была и другая жизнь, которая просто не оставляла времени на роль «несчастной девушки из хорошей семьи в трущобах Тондо».
В эту, другую, жизнь Мон заставил меня влезть с головой. Сначала плакаты, которые я рисовала по ночам, ухитряясь вся вымазаться в красной краске и перепачкать всю хибару. Потом Мон стал водить меня по кружкам и дискуссиям, я задавала вопросы, отвечала на вопросы, училась отстаивать свою точку зрения. Было потрясающе интересно. Скоро Мону уже не нужно было говорить мне, что прочитать, — я с жадностью сама отыскивала себе пищу для ума.
Понимаете, Мон разбудил не только мое тело, которое так и завибрировало страстью, он и ум мой заставил вибрировать — страстью иного порядка. Не только в том дело, что я стала женщиной, я стала личностью, полнокровной и деятельной личностью.
Теперь я уже не просто участвовала в движении, я стала частью его. Маршировала в демонстрациях, ходила в пикеты во время забастовок, научилась спать на асфальте и удирать от полиции. Я узнала, как пахнет слезоточивый газ и как бьет полицейская дубинка. У меня загрубели руки, я загорела до черноты от хождения по солнцу, но меня это не волновало. Я шагала рядом с Моном.
Как я могу называть это моей жизнью, когда мы жили общей жизнью? Да, Мон, знаю, я не имею права считать ее только нашей с тобой или думать о ней в прошедшем времени, только потому, что тебя…
«Слез не лить, объединяться!» Ты произнес это на асфальте, страшном от твоей крови.
День Труда, марш под дождем и солнцем. Первое мая, митинг перед Конгрессом.
Потом — выстрелы, вопли, выстрелы, все врассыпную, выстрелы и падающие люди.
Я огляделась и застыла оттого, что ты падал, падал, падал — падал замедленно, как в страшном сне.
Я рванулась к тебе, нагнулась поднять тебя — и увидела кровавое пятно на асфальте.
— Мон! Мон! Мон!
Неужели это я кричала и кричала, обхватив тебя руками, прижав твою голову к сердцу?
А ты открыл глаза, улыбнулся, когда понял, что это я, слабо покачал головой, потому что мои слезы капали на твое лицо.
— Слез не лить, объединяться…
Твои последние слова, друг.
Я почувствовала, как отяжелела твоя голова.
И это случилось всего лишь вчера? Я даже не знаю, куда девали тело. Не помню, как я очутилась здесь. Наверное, солдаты или полицейские схватили и увезли с другими в тюрьму.
Да, говорят, сегодня нас выпустят.
Да, здесь были мои родители, они ушли недавно. Все мило и прилично, как всегда. Отец без всяких там — а что я тебе говорил. Мать без нотаций — этим и должно было кончиться. Наоборот: ужасно, девочка, мы так тебе сочувствуем. И еще: все улажено, тебе здесь не придется оставаться, мы приехали забрать нашу девочку домой.
И отец и мать говорили:
— В трудную минуту ты должна быть среди родных людей.
Я повернулась к ним спиной и села на нары вместе со всеми.
Сейчас я вам скажу одну вещь — родителям я не сказала, я даже Мону не сказала. Слушайте — Мон Пиньеда не погиб. Мон Пиньеда живет во мне, он каждый миг растет во мне. Я Мону не сказала, потому что весь этот месяц было столько дел и я не хотела, чтоб ему прибавилось хлопот.
Мон, где бы ты ни был, слушай, Мон: я несу в себе твое семя. Ты велел слез не лить, объединяться — я клетку за клеткой объединяю в тебя. Корявая фраза, прости меня, Мон, но зато это правда. Каждый миг объединяются во мне клетки, и я восстанавливаю тебя, Мон. Убийцы не смогли убить тебя — нужно было и меня прикончить заодно.
Ух ты, почему это я так радуюсь, вместо того чтобы биться в истерике?
Потому что ты не умер. Ты продолжаешь жить. Это и есть любовь.
«Любовь — это способность быть счастливым даже в несчастье».
Ты так сказал, любимый, разве ты знал тогда, что эти слова дадут мне силы, необходимые сейчас? Конечно, знал, ты, кто взял меня в жены не только на всю жизнь, пока смерть нас не разлучит, а на веки вечные.
Значит, друг, мы не прощаемся.
Я чувствую, как ты живешь во мне.
С возвращением, Мон!
Менчу Пардо пришла к Революции кружным путем, хотя при обстоятельствах, характерных для нее. Как обычно, она устраивала прием.
Даже те из нас, кто живет на рисе и воде, слышали про миссис Пардо и ее приемы «Тысяча и одна ночь» — в честь заезжего шейха, нажившего миллиарды на нефти; «Вербена голубки» — по поводу отъезда испанского посла; «Фонтан шампанского» — по случаю приезда важных гостей из Вашингтона.
Когда началась борьба за экономию, Менчу Пардо ограничила себя интимными суаре по воскресеньям.
— Бог мой, я просто презрела традицию: я не устроила бал-маскарад под Новый год!
Но 18 февраля — особый случай, двадцать четвертая годовщина свадьбы.
— Уж тут никто, конечно, не посмеет злопыхательствовать и возражать против празднования семейного юбилея. Нам с Моне всего год остается до четверти века. Я, конечно, соломенная вдовушка, мне, чтоб повидаться с Моне, надо искать его по всем площадкам для гольфа. Но даже соломенные вдовы раз в году могут заявить права на своих мужей. Я только поэтому хочу отметить нашу с Моне двадцать четвертую годовщину.
Естественно, без расточительства, раз проводится борьба за экономию.
— Просто маленькая вечеринка, две или там три сотни ближайших друзей, старая дружба, сами понимаете. Я даже детей предупредила, чтобы не приглашали больше чем человек по двадцать, ну тридцать, из своих компаний. Я подумала — поскольку у нас режим экономии, получится очень пикантно, если устроить вечер во вкусе «Оперы нищих». Представляете, все приходят в рубищах, в отрепьях. Столы будут накрыты в сломанных маршрутках, или можно так: расставить тарелки прямо на тележки разносчиков на фоне трущоб. Я пригласила Бимби Эскурдиа сделать интерьер, и он выдумал потрясающую штуку — все задекорировать под квартал незаконного заселения. Вот здесь — друг к другу хибарки, там — ряд маршруток, перед бассейном — тележки. Бассейн Бимби оформит в виде помойной лужи, а за ним — громадная свалка из конфетти, но только в ней можно будет рыться как в настоящей и находить разные полезные вещи: банку икры или бутылку шотландского виски.
Менчу Пардо страшно увлеклась приготовлениями к «Опере нищих» — и пришла в восторг от собственной увлеченности.
— Представляете, нам с Бимби пришлось заняться изысканиями «на месте», чтоб все выглядело подлинным, и, должна признаться, я столькому научилась, когда мы отправились в квартал незаконного заселения — ну совсем рядом с нами — изучать жизнь, как говорится, «другой половины человечества». Я сразу сказала себе: мой вечер будет, что называется, на актуальную тему. Мои гости узнают все то, что я сама узнала, когда мы с Бимби Эскурдиа ходили в трущобы. Так что это не просто очередной прием — в меру моих сил я стараюсь открыть обществу глаза на условия жизни обездоленных и на необходимость социальных и экономических реформ.
Вечер такой социальной значимости — кому он мешал?
Первым предвестником беды был телефонный звонок накануне приема. Звонил Ненето Иразу, председатель Комитета жителей квартала. Менчу Пардо была занята — она стояла на лужайке перед домом, помогая Бимби и его ассистентам придать всему вокруг трущобный облик, поэтому сказала, чтобы горничная попросила перезвонить попозже. Однако Ненето Иразу, к удивлению Менчу, потребовал ее к телефону по срочному делу. Менчу все бросила — она как раз пускала по воде пустые консервные банки, которые должны были усилить сходство бассейна с помойной лужей, — и пошла разговаривать с Ненето Иразу.
— Ну что ты тормошишь меня в такое время, Ненето? Я тут мечусь, готовлю этот дизайн, чтоб вы с Маритой могли от души повеселиться завтра вечером, когда мы все соберемся…
— Я тебе как раз поэтому звоню, Менчу. Мы с Маритой не придем.
— Боже мой! Случилось что-нибудь?
— Ничего не случилось. Я же не говорил, что мы не можем прийти. Я сказал, мы не придем.
— Довольно грубо.
— Послушай, Менчу. Отложила бы ты этот вечер.
— Как отложила? Все уже готово! И чего ради?
— Мы тут опасаемся, что наш квартал неправильно поймут. Понимаешь, на завтра опять назначена студенческая демонстрация.
— Знаю. Но демонстрация в городе, далеко от нас. Все доберутся без проблем. Если ты имел в виду пробки на дорогах.
— Менчу, я не пробки имел в виду. Проблема в том, как мы будет выглядеть. Не хотелось бы, чтобы создалось впечатление, что здесь живет какой-то легкомысленный народ. Менчу, милая, в такие времена, ну разве я не прав?
— Легкомысленный! Что тут легкомысленного, если отмечается счастливый и достойный христианский брак?
— Времена неподходящие, Менчу. В общем, жители квартала с очень-очень большой неохотой, но все-таки приняли решение просить тебя все отменить.
— Ненето, я обязана тебе заявить, что это просто вопиющая несправедливость. Если у вас были возражения, почему вы мне сразу не сказали? Нет, вы тянули до последней минуты, а потом за моей спиной приняли решение!
— Ну выслушай меня, Менчу! Никто не возражал, пока сегодня утром Дику Санчо не шепнули, что в одной газете готовится разгромный репортаж о твоем вечере. Поверь мне, Менчу, дорогая! Нам с Маритой уже доставили костюмы бродяг от Рамонинга, ты можешь себе представить, каково нам было решить, что мы не идем. Весь квартал в жутком настроении. Мы все тебя обожаем, Менчу, но никто же не хочет подставляться. Ты же сама бы не захотела, чтобы из-за твоего вечера люди шли на риск, ну правда, Менчу!
— Слава богу, у меня есть другие друзья, которые ради меня пойдут на любой риск. И завтра все они будут здесь.
— Ты не устроишь завтра вечер!
— И как еще устрою! Мы живем в свободной стране, ясно?
— В таком случае, я тебе желаю. Увидим, что будет в газетах, Менчу, дорогая.
— И я тебе желаю, Ненето. Не знаю, как там ты, но меня газетный репортаж не остановит.
Сразу после этого Менчу Пардо позвонила закадычной подруге, Ширли Сантамария, однокласснице по монастырской школе, которая теперь заведовала отделом светской хроники. Ширли Сантамария немедленно объявила, что не только будет на вечере у дорогой Менчу, но еще и приведет в действие все журналистские пружины, чтобы снять любые нежелательные упоминания о вечере дорогой Менчу. В более счастливые времена можно было не сомневаться в том, что верная Ширли (выпускница престижной школы, которая не за того вышла замуж) опишет любой вечер дорогой Менчу во всех его ослепительных подробностях, и странно было сейчас умолять ее сделать так, чтобы в газетах ничего не появилось о приеме в доме Менчу Пардо. Но меняются даже колонки светской хроники, и, как Менчу Пардо сказала себе, «надо идти в ногу со временем».
Потом она почти всю ночь сидела у телефона, обзванивая приглашенных. Это было неслыханно. Никто не сказал «нет», но все говорили, что еще не знают, сумеют ли быть. «Может быть» — в ответ на приглашение Менчу Пардо!
От Моне Пардо, когда он ввалился в дом, после двадцать четвертой лунки или чего-то в этом духе, толку было мало. Его гости тоже не были уверены, что смогут прийти.
— Экономия, понимаешь, и все такое, — пробурчал Моне Пардо.
Это было последней каплей.
— Экономия? — взвизгнула Менчу. — Кто может попрекнуть нас в том, что мы не экономим?!
И она с яростью начала перечислять.
Старшему сыну было обещано кругосветное путешествие в связи с окончанием школы в этом году. И они собирались поехать целой компанией — все это за счет Пардо. Так что не пришлось разве бедному мальчику пойти на жертвы и отказаться от поездки из-за борьбы за экономию? Не они ли, его собственные родители, убедили мальчика, что он будет вынужден довольствоваться новой машиной в подарок? Машина — всего-навсего «тойота», пусть даже с кондиционером и стереосистемой! А старшая дочь? Ей исполняется восемнадцать, и родители обещали устроить ей первый бал в «Хилтоне», а вместо этого, все из-за той же экономии, потребовали, чтобы бедняжка обошлась домашней вечеринкой и поездкой на «Экспо-70». А новая летняя резиденция в Багио? Разве они, опять-таки борясь за экономию, не заставили всю семью ограничиться пляжным домиком в Батангае? Чего только она, Менчу Пардо, не лишила свою семью, потому что понимает: нынче трудные времена, нынче экономия!
— Все говорят, — промямлил засыпающий Моне Пардо, — что нужно проявлять еще и общественную сознательность.
— Общественную сознательность! — возмутилась Менчу Пардо. — Да я с ног падала, пока строила этот коттедж или что это было для малолетних преступников или нет, сирот, или слепых там! Не помню для кого, не важно! Да неужели я хоть раз упустила возможность принести пользу моей стране и моему народу? Нет, ты скажи!
Но Моне Пардо уже давно крепко спал.
Вечером следующего дня, когда пробил решающий час, Менчу и Моне Пардо приготовились к самому страшному. Наряженные как огородные пугала — костюмы специально шились у Питоя, — в настроении столь же мрачном, сколь мрачно выглядят те самые вороны, против которых ставят пугала, они сидели рядышком на бамбуковой скамейке перед преображенной лужайкой, ярко освещенной прожекторами.
Два наемных комбо устанавливали инструменты на эстраде, громко переругиваясь между собой. Около свалки повара из ресторана суетились у спиртовых горелок и жаровен. Официанты в форменной одежде сновали по лужайке, лавируя между хибарами, допотопными маршрутками и тележками. В зачерненной воде бассейна плавала дохлая собака — из пластмассы.
В девять никто не явился, и Моне Пардо улизнул в бар, оборудованный в виде забегаловки. Менчу Пардо осталась на скамейке в угрюмом ожидании. До нее доносился стук каблуков сына, раздраженно вышагивавшего по гостиной, и голос дочери, стонавшей в телефон, — еще одна подруга позвонила, чтобы сказать, что «мать с отцом не выпускают из дому, говорят, на улицах революция».
Телевизор в гостиной прямо разрывался от сообщений о том, что вытворяют студенты на площади Миранда.
Менчу Пардо вызвала горничную.
— Выключите телевизор, — сдержанно распорядилась она.
Через минуту из гостиной донесся негодующий вопль.
— Я же смотрю телевизор! — кричал сын.
В половине десятого явился Бимби Эскурдиа, перепуганный донельзя.
— Менчу, детка, это похоже на конец света! Я думал, я не доберусь. На Тафт-авеню и в Эрмите идет настоящее побоище. Два раза останавливали мою машину, понадобился весь мой шарм, чтобы меня пропустили! Что происходит с нашей страной?
Бедный Бимби не пришел в себя даже после двух порций сангриа.
— Менчу, детка, можешь считать меня ужасным человеком, но, радость моя, если я не попаду в постель, я просто свалюсь с ног, нервы не выдерживают, а потом я думаю, все равно сегодня никто не придет, это трагедия, это катастрофа, мне за тебя очень больно, детка, что так вышло с твоим очаровательным вечером, но, если я сейчас же не лягу, завтра я не человек, поэтому я с тобой прощаюсь и еще раз тебе говорю, это ужас, что погублен твой вечер, а мы с тобой столько сил положили, чтобы всем было весело. Спокойной ночи, Менчу, детка, и ты не против, если я пришлю счет завтра с утра пораньше?
К десяти ввалилась кучка молодежи, но никто не проявил интереса к декорациям на лужайке, а все поднялись наверх, заперлись в комнатах детей и там танцевали под стерео.
В половине одиннадцатого приехала Ширли Сантамария.
— Что творится, Менчу, дорогая моя? Где гости? Я думала, что еду очень поздно. Ты меня прости, понимаешь, нужно было сдать материал. Кстати, не забыть проверить, правда ли, что дочка Иразу вышла замуж в Испании. Ненето и Марита здесь?
— Нет, — ответила Менчу Пардо.
— Не пришли?
— Никто не пришел, — ровным голосом объяснила Менчу.
Ширли Сантамария ошалело обвела взглядом лужайку. На нее, выстроившись в линейку, смотрели официанты. Один из музыкантов, играя, тоже глядел на нее. Моне с полным бокалом в руках, улыбаясь, шел к ней через лужайку. На его голове красовалась изодранная соломенная шляпа.
— Никто не пришел? — спросила Ширли, изумленно подняв брови.
— Никто, — пожал он плечами.
Ширли повернулась к Менчу Пардо, застывшей на нелепой бамбуковой скамье.
— Но, Менчу, дорогая, а вся эта еда! Что вы собираетесь делать со всей той едой?
— Не знаю! И знать не хочу! — завизжала Менчу Пардо, вскакивая со скамейки. — Пускай все выбросят! Сожгут! Свалят в бассейн! Мне все равно!
Она с рыданиями бросилась в дом.
Моне Пардо плюхнулся на скамейку. Ширли Сантамария глянула на него и положила руку ему на плечо. — Не переживай, Моне, — сказала она. — Я все сделаю.
На другой день в вечернем выпуске появилась колонка светской хроники Ширли Сантамария. В ней говорилось:
«Экстравагантные богачи отнюдь не так бессердечны, как их изображают. Вот утешительный тому пример. Вчера Рамон и Кармен Пардо отмечали 24-ю годовщину свадьбы, и хоть Менчу Пардо славится умением собрать сливки общества на вечера, которые она устраивает с большой выдумкой, в этом году она решила не приглашать гостей. «Сейчас у людей нет настроения ходить на приемы», — говорит Менчу, которую серьезно тревожит проблема волнений среди студенчества и городских низов.
Но тем не менее, Моне и Менчу Пардо отметили двадцатичетырехлетие чрезвычайно оригинальным образом. Вместо обычного вечера для людей их круга они устроили прием для тех, кого принято называть «неимущими». Бедняки из квартала незаконного заселения неподалеку от особняка Пардо были приятно поражены, когда вчера вечером в их квартале появилась длинная череда официантов с подносами — это было угощение, присланное Моне и Менчу Пардо! И, заметьте себе, не макароны, не бутерброды, а изысканные блюда: от индейки до мяса на углях! Уж если Моне и Менчу устраивают прием — пускай это будет «неприем», как в этот раз, все делается по высшему разряду!
Но это еще не все. Узнав, что молодежь которая участвовала во вчерашнем «Народном марше», все еще на улицах, несмотря на поздний час, Менчу Пардо распорядилась отвезти часть еды, приготовленной для неимущих, студентам-демонстрантам. Бедные детки, наверное, еще не ужинали, сказала Менчу. Еду повезли в центр города на одной из машин Менчу, и утомленные бунтари, сидевшие на тротуарах, явно никогда за свои юные жизни не удивлялись больше, чем в тот миг, когда им стали подавать жаркое из лимузина!
Менчу Пардо заявила: «Нам с Моне довелось пережить вместе немало счастливых часов, но «неприем», который мы вчера устроили, стал самым радостным праздником нашей совместной жизни!»
Хорошо сказано. Менчу, господь тебя благослови. И побольше бы нам таких людей!»
Печать широко комментировала статью Ширли Сантамария, на нее ссылались даже в одной-двух передовицах. Общий смысл выступлений прессы заключался в том, что благородный поступок миссис Пардо должен пристыдить крикунов, которые делают вид, будто борются за права обездоленных, когда, по сути, все у них сводится лишь к лозунгам и выбитым стеклам. В отличие от них, миссис Пардо не только выказала озабоченность трудным положением неимущих, но и протянула им руку помощи, подтвердив свои чувства «позитивным действием».
Как говорит теперь сама Менчу Пардо:
— В одно прекрасное утро я проснулась прямо святой — покровительницей нашего квартала. Ах, бедный Ненето Иразу!
Если вам приведется встретиться сегодня с Менчу Пардо, вы увидите женщину, одетую без вычурности, торопящуюся либо на лекцию, либо на совещание.
— Милые, мое легкомыслие в прошлом. Я изменилась, я теперь на стороне Революции. Пожалуйста, без шуточек. Мой приход в Революцию совершенно закономерен. Я ведь не родилась богатой. Нет, конечно, я из хорошей семьи, из семьи известной, но мой отец был в ней на положении бедного родственника. Это верно, я окончила престижную школу, но я туда попала исключительно хлопотами богатой родни, а там меня держали из милости. Я мыла посуду, была на побегушках у монахинь. После школы я была швеей, потом продавщицей, работала секретарем в дамском клубе, я даже на заводе работала во время войны. Да у меня лишних десяти песо не было, пока я не вышла замуж за Моне. Так что не нужно рассказывать мне, что такое лишения. Я все что угодно пережила.
В интимном же кругу Менчу Пардо позволяла себе другое:
— Милые, слушайте меня: нужно идти в ногу со временем. Раньше было неудобно признаваться, что тебе не всегда хватало денег. А теперь неплохо к случаю ввернуть, что бывали в жизни периоды, когда приходилось, скажем, довольно туго. Поверьте, милые, сейчас так надо. Хорошо, а что, гильотина, по-вашему, лучше? Мне тут отцы иезуиты рассказывали, что стало с такими, как мы, когда победила революция. Ужас, трудно представить себе. То, что я сейчас делаю — это вроде страховки. Так что будьте умницами и тоже подключайтесь к Революции.
Либо это, либо голова с плеч.
Ф.-С. Хосе удостоен нескольких филиппинских литературных премий.
Начиная с 1967 года он издает ежеквартальный журнал «Солидарити» — один из самых серьезных литературно-художественных и общественно-политических журналов в Юго-Восточной Азии.
Великий Профессор Фаустус болен, и мне необходимо повидаться с ним, пока он жив. Он по-настоящему великий человек, если бы даже он не предварял свое имя этим эпитетом. Меня не нужно в этом убеждать, поскольку Великий Профессор Фаустус — мой отец.
Он мне не сообщал, что болен, — он никогда не касался в письмах личных проблем, — но даже живя в Манхеттене, филиппинец во всех подробностях узнает, что происходит дома. В прошлом году я вышел с работы ранним ноябрьским вечером — и кого же я увидел? Из объемистого, лоснящегося «кадиллака» с притемненными стеклами выбирался Клаудио, друг моих мальчишеских лет, которого тогда мы звали Клодом.
Он сразу узнал меня, хотя мы не виделись лет пятнадцать. С ним была пара типов уолл-стритовского вида, и после бурных объятий в облаке его французского одеколона я дал ему адрес и телефон, которые, как он объявил, он никак не мог у себя отыскать. Клод сказал, что весь его месяц в Америке буквально расписан по минутам, но завтра вечером он свободен, так не поужинаю ли я с ним в «Плазе». На Клоде был элегантный серый костюм, он так и лучился благополучием — будто выиграл все ставки на манильских бегах. До того все это было непохоже на прежнего Клода, который пошел в ассистенты к отцу, когда отец убедился, что я не собираюсь продолжать его дело…
Номер Клода состоял из гостиной и спальни габаритами с церковный притвор. Нам принесли ужин: омары из залива Мэн, артишоки, рейнвейн. За едой Клод рассказал мне о том, как удачно сложилась его жизнь, особенно в последние десять лет.
— Я всем обязан Великому Профессору Фаустусу, — говорил Клод, и глаза его лучились благодарностью. — Без него, без тех вещей, которым он обучил меня, я не смог бы стать врачевателем и жить, как я живу…
Клод пустился в приятные воспоминания. Он радостно описывал, как за последний десяток лет бескровная хирургия превратилась в большой бизнес, как начали съезжаться в Манилу люди с колоссальными деньгами, больные из Европы и Америки. Некоторые даже специально арендовали самолеты, рассказывал Клод.
— Моя поездка по Америке, сам понимаешь, полностью оплачена, а когда я буду уезжать, мне еще прилично заплатят, не важно, вылечу я тут кого-нибудь или нет.
Клод занимался хирургией без ножа — будучи ассистентом у моего отца, он научился иллюзионистским трюкам. Теперь он так ловко пускал их в ход, что сам поражался, скольких ему удавалось вылечить. У меня возникло подозрение, что Клод со своей восторженностью сам уверовал в то, что обладает способностью исцелять.
— Я его давно уговариваю заняться целительством, — продолжал Клод. — В Маниле перестали считать это недостойным делом. Кто только не обращался ко мне — политики, богатые дельцы из Макати, даже — поверишь — генералы, их жены и любовницы…
— Ну и что же отец? — спросил я.
Клод отставил тарелку и сказал, что сравнить нельзя, насколько здешние омары вкуснее хилых филиппинских крабов.
— Ты же знаешь своего отца, — грустновато ответил он. — Человек прошлого. Старомодный человек. Говорит, что лечить не умеет, что это дело докторов. Или господа бога.
Как ни нахальничал Клод, а оставалось в нем что-то порядочное.
— Я думаю, надо тебе съездить домой и повидать отца, — сказал он позднее.
Мы уже принялись за десерт — шоколадный торт, камамбер и кофе. Огни Манхеттена ярко светились в прохладной осенней ночи.
— Я расскажу твоему отцу, что мы встречались. Я как-то заходил к нему, и мне он показался нездоровым.
Отец помог не одному Клоду. Весь Мандалуйонг, где мы жили, знал отца не только как иллюзиониста, фокусы которого были почти чудесами, но и как человека, чей дом всегда открыт любому, кто нуждается в приюте. Умел бы отец хоть иногда закрывать свою дверь!
Письма писать он не любил. Я часто упрекал его за то, что редко пишет. Но уж когда писал, письма его были веселыми, а бывало, и уморительно смешными. Когда на Филиппинах ввели чрезвычайное положение, отец даже не упомянул ни о каких эксцессах, которые так подробно освещала американская пресса. И не потому, что боялся, — просто такой он человек.
Он трунил над властями, и я, читая его письма, представлял себе, как он смакует анекдот, — будто он все еще выступает со сцены старого «Савоя» или «Паласа», где он был звездой первой величины, когда после войны стали выходить из моды водевили и шоу.
Вот поднимается он в лифте, а там еще один человек. Он и спрашивает того человека — вы не из Лейте, откуда мадам родом? Да нет, говорит тот. Может, из Илокоса, откуда… ну, сам? И не оттуда, отвечает. Тогда отец справляется: в армии служите или, может быть, какому-нибудь сержанту родня? Опять тот говорит, что нет, мол. И тут Великий Профессор Фаустус собирается с духом и говорит: в таком случае, не будете ли вы любезны не наступать мне на ногу? Больно же!
Отец умеет так рассказывать анекдоты, что слушатели принимают их за правдивейшие истории.
Мои первые детские воспоминания связаны с фокусами, с ровным голосом отца, который звучит все громче, по мере того как приближается кульминация представления — отец высвобождается из веревочных пут или снимает цилиндр, а тот взрывается. Я целыми днями торчал в парной духоте за кулисами, видел подсвеченные огнями рампы лица замерших зрителей, слышал долгие аплодисменты, окатывавшие меня волной восторга, потому что человек, раскланивавшийся теперь на сцене — мой отец, — на мгновение избавлял зал от бремени повседневности.
Была и женщина. Красивая женщина, у отца они всегда бывали красивыми, особенно рядом с ним на сцене, в костюмах с блестками. Сначала женщина была готова пылинки сдувать с отца, радостно бросалась выполнять его просьбы, готовила нам обоим еду, стирала белье. Ее хватило ненадолго — как всех, что появлялись после нее. Я думал, что это моя мама, а она была ассистенткой Великого Профессора Фаустуса и, как все остальные, ушла, когда ей подвернулась работа получше, а сейчас я подозреваю, что ей просто надоели фокусы.
О матери отец ничего не рассказывал, хотя я часто спрашивал его. Он всякий раз увиливал от ответа, отделываясь дежурной фразой, что придет время и я увижу мать. Говорил, что она его оставила, и никогда не забывал добавить, что дело было не во мне.
— Во всем моя вина, — говорил он с тоскливым видом, — наверное, я слишком много требовал, мало думал о ней. Наверное, я не мог дать ей всего, что она хотела. А главное — счастья.
Отец твердил мне:
— Ты должен всегда любить маму.
Мне в голову не приходило не верить ему. С чего это отец станет лгать сыну? Все равно что самому себе лгать.
Но если у меня не было матери, то зато теть было великое множество — временных, — которые смотрели за мной, выступали с отцом на сцене и часто делили с нами семейную трапезу. Второй раз отец так и не женился.
Мы были удачливей большинства людей его профессии: заклинателей змей, которым приходилось работать свои номера на улицах; хористок, которые скатывались по наклонной и начинали торговать собой; других фокусников типа Кануплина — отец помогал им, хоть они и были его конкурентами.
Нам было легче, потому что отец получил в наследство от родителей участочек — он весь зарос бурьяном — и дощатый домик на нем. Туго приходилось в сезон дождей, когда отец выступал только на приемах в богатых домах, а из ангажементов оставались одни школы и вечера на предприятиях.
Когда я пошел в школу, отец стал заниматься со мной, хоть и не очень регулярно, потому что он много разъезжал по городским фиестам. Дома он поздно ложился спать — стирал мои рубашки. С самого начала отец заявил, что раз мне хорошо дается математика, то после школы я должен уехать в Америку и вырваться из филиппинской нищеты. Мы с ним годами мечтали об этом, и мечта сбылась: в колледже я добился стипендии для обучения в Массачусетском технологическом институте.
Так и началось мое пятнадцатилетнее пребывание в Америке. Первые пять лет прошли невесело — стипендии хватало еле-еле, а зимы в Бостоне довольно холодные. Голодать мне не пришлось, потому что я умею работать руками — отец с детства приучил. В Штатах не умрешь с голоду, если берешься за любую работу.
После окончания института — Большое Яблоко, где конкуренция сильней всего. Филиппинцы говорят: кто выжил в Нью-Йорке, тот нигде не пропадет. Впрочем, я особых трудностей не испытал, потому что фирма предложила мне работу еще до того, как я получил диплом. По службе я тоже продвигался легко — и квалификация у меня была высокая, и старался я изо всех сил, чтобы не вернулись те времена, когда мы с отцом сидели на сушеной рыбе, пока отец искал себе ангажементы. Короче говоря, я устроился. Часто приходил на ум анекдот, который, по-моему, сначала рассказывали про поляков, потом филиппинцы присвоили его себе: ни один нью-йоркский филиппинец не выбросился от отчаяния из окна, потому что филиппинцы в Нью-Йорке живут по подвалам.
Я пробовал разыскать мать, хоть не имел ни малейшего представления, где она может найтись, если она вообще жива. Филиппинцам, которые давно жили в Америке, я представился как сын Великого Профессора Фаустуса. Некоторые его помнили, но про его жену никто даже не слышал.
С течением времени я стал понимать, что детство без матери оказало влияние на мой характер. Я не то чтобы дичился женщин, и женоненавистником я, конечно, не был, но я боялся прочных привязанностей. Страх прошел, когда я закончил колледж и познакомился в Нью-Йорке с Джейн. Она приехала из Элджина — городка в штате Иллинойс, который славился теми самыми часами, что, по словам отца, очень дорого стоили и считались модными в Маниле. Отец Джейн врач, ее семья и сейчас живет в Элджине в собственном доме.
У Джейн были зеленые глаза, веснушки и очаровательный носик. Сначала у нас ничего серьезного не было. Я, как многие филиппинцы, рассчитывал, что поеду в отпуск в Манилу, познакомлюсь с девушкой, женюсь. Что бывает в смешанных браках, мне было отлично известно. С другой стороны, я слышал о бедах филиппинцев, которые, прожив жизнь на Гавайских островах или в Калифорнии, годам к шестидесяти отправлялись куда-нибудь в Илокос, брали в жены прелестных юных девушек, выложив за них все свои сбережения, а когда привозили молоденьких жен в Гонолулу или в Сан-Франциско, те бросали их.
Отец мне говорил, что я унаследовал от матери властные манеры и наклонности к выдумкам. Я бог знает что рассказывал о своем прошлом, которое мне хотелось приукрасить. Про отца, например, я сказал Джейн, что он у меня инженер. О подробностях Джейн не спрашивала. Если бы спросила, я бы начал объяснять, будто чтец инженер по социальным проблемам, — кто знает, что это значит, — и в своей деятельности он исходит из убеждения, что радость, доставляемая людям, хотя бы возможность посмеяться, отвлекает их от жизненных трудностей. Отец и на самом деле верил в это.
Был такой год, когда мы жили просто впроголодь. Упоение от того, что Филиппины стали независимыми, прошло, вкусы зрителей переменились. Иногда отец возвращался домой с кулечком черствых сиопау[67], которые были королевским блюдом для меня. Готовить в доме было некому, а меня отец не хотел допускать к стряпне. Отец смотрел, как я поедаю сиопау, а мне по глупости и в голову не приходило, что сам он остался без ужина. Когда у отца заводились деньги, он раздавал их друзьям по профессии в долг, прекрасно зная, что долги никогда не вернут.
Анекдоты, которые он тогда рассказывал, все были про президента Магсайсая, очень нравившегося отцу. Я запомнил про крестьянина — Великий Профессор Фаустус, рассказывая его, принимал обличье деревенщины. Крестьянин решил пробиться к президенту с жалобой насчет артезианского колодца.
Три дня он околачивался вокруг дворца, а Магсайсай ездил по деревням и, лихо перепрыгивая через оросительные канавки, тряс крестьянам руки.
Наконец Магсайсай возвращается, отец перехватывает его и говорит:
— Мистер президент, помните обещание, которое вы дали в Барри Ликуте?
А президент отвечает:
— Я все время даю обещания. А там я что наобещал?
— Артезианский колодец обещали!
— Ну так как, есть он у вас?
— Колодец есть, — говорит отец, — но в нем нет воды!
Президент смотрит на отца с досадой и спрашивает:
— Ну и что? Я и обещал артезианский колодец. А воду я не обещал!
Сам Магсайсай наверняка покатился бы от хохота, услышь он этот анекдот.
Итак, я уже пятнадцать лет живу в Штатах с женой-американкой и семилетним сынишкой, которого я когда-нибудь отвезу в Манилу к Великому Профессору Фаустусу. Наблюдая, как растет мой собственный сын, я все время вспоминаю свое детство и отца. Не могу сказать, что я не выполняю сыновний долг. Я начал посылать отцу деньги, как только стал подрабатывать и брать на летние каникулы работу в Бостоне. А уж с тех пор, как я устроился по специальности в Нью-Йорке, я ежемесячно перевожу в Манилу приличную сумму. И у Джейн хорошая работа — она биохимик. Жена меня отлично понимает и во всем поддерживает. Я ей объяснил, что пенсий за выслугу лет на Филиппинах не платят, что мой отец нуждается в средствах не только на жизнь — он приводит в порядок наш дом. Больше всего меня тревожило, что отец питается как попало, раз у него больше нет постоянных ангажементов.
Были у меня возможности съездить домой, но я так и не воспользовался ими. Как-то я засиделся поздно на работе, задумался обо всех этих неосуществленных поездках и с изумленным ужасом понял, что не хочу в Манилу, что я там не могу жить, что отец, конечно же, сильно переменился.
Я тогда уже получил американское гражданство и уговаривал отца переехать к нам в Нью-Йорк, но он отказался. Три месяца от него не приходило писем, а телефона у отца не было, и позвонить было некуда. Потом мы получили письмо — такое сухое, такое непохожее на живые и веселые отцовские письма. А тут и Клод подтвердил мои опасения: Великий Профессор Фаустус болен, может быть, он умирает.
Мне не требовалось вникать, насколько успешно филиппинское правительство заманивает зарубежных филиппинцев обратно на родину — в тот ноябрьский день, когда самолет совершил часовую посадку в чикагском аэропорту, в него битком набились мои земляки с кучей подарков, которые они везли на Филиппины. Чистый бедлам!
В Нью-Йорке я мало общался с земляками. На работе я был единственным филиппинцем среди специалистов. Работали у нас еще две секретарши из Себу. В самолете же я сразу почувствовал себя дома на каникулах. Я высмотрел людей постарше. Многие были родом из самой глубинки, из Илокоса. Мало кто знал Манилу, помнил «Кловер» или «Савой». И ни один даже имени отца не слышал.
К Маниле мы подлетали часов в восемь утра. Еще когда самолет летел над океаном, я прилип к иллюминатору, ожидая появления привычного пейзажа: зеленых гор, зеленых заливов, зеленых полей, золотеющих там, где созрел рис.
Самолет пошел на снижение, и я поразился количеству огромных зданий справа — это Макати так обстроился за десять лет. Однако аэропорт не изменился: все то же угнетающее кишение неприступных клерков, наглых таможенников и прочего любознательного народа, которому там вообще нечего делать. Тут и начали они прибывать — громадные чемоданы, ящики, узлы с дарами для родственников и друзей. А я — с двумя чемоданчиками. Совершенно я не собирался изображать из себя Санта-Клауса для полусотни родичей. У меня есть только отец, и в один из чемоданов упакованы подарки ему, там даже новая книга о фокусах, которую я купил за день до отлета из Нью-Йорка.
Выбравшись из удушливого аэропорта, я тщетно всматривался в толпу, напирающую на сетчатую загородку, ища знакомые лица — отца или соседей. Я послал телеграмму, и то, что никто не встретил меня, усилило мою тревогу.
У выхода на меня накинулся целый полк с предложением различных услуг, и, будь я провинциалом, мне бы несдобровать. Но я быстро дал им понять, кто я. Таксист был разочарован, когда увидел, что я знаю, куда ехать.
Многое переменилось. Улицы стали чище, они уже были не те, какими я их помнил, — с грудами мусора по обочинам. Благотворное чрезвычайное положение. Чрезвычайное положение на филиппинский лад. Всего несколько солдат в аэропорту, никаких танков, никаких патрулей или уличных баррикад. А Макати! Роскошные новые здания, разросшиеся акации…
Транспортные пробки стали еще плотнее, чем прежде. Свернув с магистрали, видавшее виды такси ракетой влетело в переулок и загремело по разбитой мостовой. И вот он, наш старый квартал, все та же немощеная улочка, хлипкие дощатые домишки, полно детей, белье полощется, как праздничные флаги, — подсохшие раны минувших лет.
Наш дом. Я ожидал увидеть новый дом, достаточно просторный и комфортабельный, дом, в котором может жить американская семья. Участок не только не расчищен — даже грядки, которые я разбил когда-то, заросли теперь бурьяном. Я заглянул поверх замшелой глинобитной загородки — дверь в дом была распахнута.
Отец явно видел, как я открываю проржавевшую железную калитку, потому что ко мне подбежало трое мальчишек, пытаясь помочь с багажом. Я дал им тащить чемоданы. Отец вышел на крыльцо. На нем были его старые широкие шелковые штаны — сколько же они служат ему! Отец надевал эту пару только ради важных гостей. Штаны успели слежаться — складки явственно виднелись на них.
Как постарел отец! Совсем седой, сморщенный. А глаза — глаза по-старому живые и веселые. Он, шаркая, пошел навстречу мне. Я поцеловал ему руку, обнял его. Отец улыбался, но взгляд его туманился. Потом посыпались вопросы: как я долетел? Как внук, которого он еще не видел?
Потянулись соседи — Манг Энтенг, Алинг Джулия, Ка Эдро. Узенькая комната скоро переполнилась народом, люди толпились перед домом, а я старался сказать каждому хоть слово, никого не пропустить, чтобы потом не говорили, что этот американо много о себе понимает. Я не ожидал, что соберется столько народу, — в чемодане, который я привез для отца, подарков на всех не хватало. Парочка паркеровских шариковых ручек, с полдюжины колод пластмассовых игральных карт, два блока сигарет и две бутылки беспошлинного виски. Я не решался раздавать их, пока не посоветуюсь с отцом.
После обеда, который приготовила тетя Джулия, мы с отцом наконец остались вдвоем в спальне. На улице нещадно палило солнце, и я уже горел в тропическом жару. Еще я злился, видя, что отец ничего не сделал в доме, несмотря на все деньги, которые я посылал ему.
Отец явно устал от шумной встречи — он трудно дышал, растянувшись на железной кровати. Если бы он только согласился переехать в Америку, как быстро он пришел бы в себя: свежее молоко, прекрасный апельсиновый сок… Через какие-нибудь две недели округлились бы его запавшие щеки, исчезло бы тоскливое безразличие взгляда — плод старости и скудной жизни.
— Теперь я понимаю, почему тебе не хочется уезжать отсюда, — сказал я, вспоминая толпу соседей, соседскую детвору.
По воскресеньям после обеда отец посылал меня за соседскими детьми, все собирались в нашем дворе, и отец показывал фокусы, которые никогда им не надоедали.
Я не мог скрыть разочарования от вида нашего дома, куда я не мог привезти семью, во всяком случае, пока он был в таком состоянии.
И тут я задал ему этот вопрос:
— Папа, а куда ты дел деньги, что я присылал? Я думал, ты отремонтировал дом, как я просил. Денег было больше чем достаточно.
Отец будто не расслышал. Он спустил ноги с кровати, сел и уставился на выгоревшие афиши на дощатой стенке, на которых красовался Великий Профессор Фаустус на сцене «Савоя», Лучший Иллюзионист Дальнего Востока, Чудо-Прорицатель.
Когда он перевел взгляд на меня, его глаза искрились.
— У меня есть новый фокус, — объявил он. — На него ушли все деньги. Думаю в воскресенье для начала показать его детишкам.
Его привычная уловка, он пускал ее в ход всякий раз, когда мальчишкой я начинал допытываться, где наша мама.
— Трудный фокус, — продолжал отец. — Он требует физической силы, но, слава богу, силы у меня пока хватает. Значит, так: я выхожу на сцену, в кандалах, а на сцене заранее приготовлен мешок…
Я никак не думал, что в моих словах будет столько злости. Все, видимо, в долгом полете из Нью-Йорка, во многочасовой неподвижности, в вонючих туалетах «Боинга-747», аэродромной сутолоке. Глупо было требовать отчет в деньгах, раз мне так хорошо было известно отношение отца к ним — он же всегда говорил, что их нужно разбрасывать, как удобрение, и тогда они могут что-то дать. Наверняка же всем соседям, всем их детям перепало от денег, которые я так аккуратно переводил. Можно было и не привозить для них подарки.
Я и сам понимал, что семейный очаг — это не дом и не ковры в каждой комнате, но я столько лет гнул спину и рассчитывал увидеть плоды своих трудов. А может быть, я слишком долго жил в Америке. Нельзя было так разговаривать с отцом.
— Ладно, папа, — сказал я, — я уже не ребенок, и я больше не ищу маму. Я говорил когда-то, что найду ее, — и нашел.
Улыбка сбежала с отцовского лица, а глаза широко раскрылись, не столько от удивления, подумал я, сколько от испуга.
— Да? — еле выговорил отец. — Ты с ней виделся?
Я отрицательно качнул головой; не оттого, что рассердился — мне стало противно все это. И жара, боже мой, какая жара! Мне казалось, что она наваливается на меня всем своим белым калением.
— Не в этом дело. Просто я понял, почему она тебя бросила. И что незачем искать ее.
Он протестующе поднял старческую руку и отвернулся.
— Ты не изменился, папа. Ты все такой же, каким я помню тебя с детства. Только мне уже тридцать три года, а тебе шестьдесят три. Неужели ты не видишь, что времена другие, что я другой? Живешь, будто время для тебя остановилось. Нет больше «Кловера», его еще до моего отъезда снесли и сделали на его месте автомобильную стоянку. И «Савоя» нет, и нет Кануплина, с которым ты дружил…
Я бы не остановился, но отец поднялся на ноги.
Его старое тело еще сохранило былую стройность. Он вскинул руку в сценическом жесте, будто отвечая на овацию зрителей. Он заговорил, глядя мимо меня:
— Верно, времена другие. Верно, я многое так и не рассказал тебе!
Он потряс головой и перешел почти на шепот:
— Не рассказал про этот потрясающий вечер в Дагупане — толпа так и рвалась на мое представление… И твоя мама, она была уже на шестом месяце, скоро должен был родиться ты, — а мы их всех надули: в костюме, в гриме она смотрелась как юная девушка… Как ее принимали!
По-моему, я чуть не закричал:
— Все, папа, хватит! Не хочу я больше слышать, что ты делал, и про маму больше не хочу! Не нужно ничего мне объяснять! Я понял, почему она тебя оставила. Тебе вечно хотелось доставлять удовольствие другим, заставлять их забывать о настоящей жизни. Но жизнь — не фокус, и жизнь — дело жестокое. А люди неблагодарны. Деньги твои ушли неизвестно куда. И с чем ты теперь остался — вот с этими старыми афишами?
Он наконец посмотрел на меня. Я теперь думаю, он загодя готовился к тому, что сказать в эту минуту.
— С воспоминаниями, — негромко ответил отец, прихрамывая, подошел к ржавой железной кровати и сел. Он сидел полуотвернувшись, но я все равно видел, что по щекам его текут слезы. Я бросился к нему, к моему дорогому отцу, я обнял его.
Через неделю я улетел в Нью-Йорк. У меня была уйма оправданий — ужасная погода, дома полно работы, скучаю без Джейн, без сына. Но я знал, что обманываю себя.
Люди всю жизнь ищут свое счастье; может быть, и мое найдется в Америке, в стране изобилия, к которому только руку протяни. Не знаю. Знаю, что отец всегда был счастлив, даже после того, как от него ушла мама, и не мешало его счастью ни то, что разваливался дом, ни то, что обирали его соседи и неблагодарными оказывались друзья.
Я преданный сын, но я больше не смогу вернуться домой.
С шести до девяти вечера в баре «Джунгли» отеля «Манила» дает аудиенцию Аду Т. Куартана — Оракул, оглашая бар своим несдержанным смехом. В правом, дальнем от стойки углу ему раз навсегда отведен особый стол на двенадцать персон, и любой, кто что-то собой представляет в стране — исключая, разумеется, Лидера и Супругу, — рано или поздно должен появиться за этим столом и засвидетельствовать свое почтение.
— Говорят, что я делатель королей, самый влиятельный журналист в стране, — напоминает Аду время от времени своей свите, особенно если за столом присутствует новенький. — Должен сказать, без ложной скромности, что этот титул я, полагаю, заслужил.
Аду никогда не нравилось имя, полученное им при крещении. Мать рассказывала, что, когда его крестили в Ла Унионе, где он родился, у падре был трудный день — еще двенадцать младенцев дожидались своей очереди. А падре, упрямый старик консервативных взглядов, не принимал в расчет имена, выбранные родителями. Скажем, хочет мамаша назвать дочку Ширли, он ее крестит как Марию-Ширли, или Консоласьон-Ширли, или как-нибудь еще, в зависимости от того, имя какого святого приходилось на тот день.
Вот так Аду дали имя: Адорасьон Мигель Т. Куартана. Адорасьон — имя женское, а он был никак уж не девчонкой. Со временем он начал называть себя Адор, но это звучало чересчур претенциозно, и дело кончилось тем, что он превратился в Аду — с ударением на «у», и легко запоминается, и что-то в этом имени есть.
Смеркалось, когда он подъехал к отелю. Поскольку управляющий устроился на работу благодаря Аду, то теперь Аду в числе других привилегий пользовался правом ставить свою машину прямо перед главным входом. Привратник и мальчишки-посыльные строго охраняли место, забронированное за Аду, наперекор знаку «Машину не ставить». Говорили, что, кроме Аду, только Лидер мог бы поставить там машину, и все. Это не разрешалось ни одному из всемогущих генералов, которые, выпятив грудь, разгуливали нынче по роскошному фойе отеля.
За столом уже сидел народ; пока Аду усаживался на свое место, Марс Флоро, промышленник из Давао, спросил, получил ли он приглашение во дворец на следующую пятницу.
— Нет, не получил, — правдиво ответил Аду, — но меня всегда приглашают, я не волнуюсь, в отличие от некоторых, кого вполне могут вычеркнуть из списка за то, что они не оправдали возлагавшихся на них надежд.
Марс Флоро просиял.
— Если кого-то вычеркнули, значит, меня вписали на его место, Аду, я же первый раз, меня же никогда еще не приглашали, так что это значит — пробился я наконец?
— Смотря к чему — к большим деньгам ты давно пробился, разве нет? — съязвил Аду под общий смех.
Перегибать палку Аду не хотелось, и он добавил:
— Туда ведь без подарков не ходят, так что без денег не обойтись.
Аду любил бар «Джунгли». Те, кто плохо знали его, думали, что Аду просиживает вечера в баре полупьяный и не всякий раз отдает себе отчет в своей болтовне. Тем более что, выступая в вечерней радиопередаче о событиях дня или сразу после нее заполняя пророчествами популярнейшую телевизионную программу в восемь, Аду еле выговаривал некоторые слова. Лицо его на экране было красным, хотя от природы он был темен, как донце чугунка; причиной, однако, был не алкоголь, а пыл гримера. Язык же у него заплетался потому, что сильный илоканский акцент мешал ему произносить длинные английские слова. Виноват был и один из тех, кто готовил ему материалы, — поэт, писатель, все время забывавший писать попроще.
В «Джунглях» Аду ставил перед собой стакан кока-колы, а всем говорил, что пьет кока-колу с ромом. Официанты давно знали его, а бармен был предупрежден, что никто не должен подозревать об отсутствии рома в стакане мистера Куартаны.
Мистер Куартана находил бар удобным во всех отношениях: in vino veritas, как известно, именно таким образом он собирал большую часть материала для своей рубрики, для радио- и телепередач. Аду попадали в руки сведения, которых не было — и быть не могло — у других журналистов, что служило доказательством и его связей, и доверия, оказывавшегося ему. Доверием Аду не злоупотреблял никогда.
Он много зарабатывал, но он и широко благотворил: пользовался репутацией человека отзывчивого, особенно в отношении бедных. К тому же Аду умел заставить раскошеливаться и бизнесменов, и политиков. Таким образом, он выстроил плавательный бассейн в трущобах Тондо, превратил в игровую площадку бывшую свалку. Эти и другие добрые дела, которыми Аду занимался между прочим, принесли ему популярность в городских низах.
Одно время все были уверены, что Аду сделают мэром Манилы — он был бы на своем месте на этом посту, но власти рассудили по-другому. Высказывались предположения, что Аду с его журналистским нюхом много что раскопал бы в муниципалитете, и рано или поздно обязательно бы выяснилось, что ниточки тянутся во дворец. А это дало бы дополнительный материал для досье, которые собирал Аду, — было известно, что у него заведено досье на всякого, кто на виду, и что эти досье разбухают с каждым днем. Ходили даже слухи, что факты из досье уже введены в компьютер и, попади все это в руки разведывательной службы или непорядочного человека, служба или человек могут получить миллионы шантажом.
— Без ложной скромности, — обронил Аду, — я и без компьютера могу достать любого.
Аду был ловкач и джентльмен: его сведения о любовных похождениях окружающих нередко документировались фотографиями. Но эту клубничку он никогда не давал в печать, только позволял себе иной раз кое-что сболтнуть. Аду считал, что никого не должно касаться, чем занимаются по доброму согласию двое взрослых в постели, как никого к чертовой матери не должна волновать и его собственная слабость к едва созревшим девушкам.
Ему было известно, например, что, как только Марс Флоро приезжает в Манилу, очаровательная девица из Давао, которую он отправил на учебу в Марикнолл, оказывается вечером в его номере, если же их увидят вместе в одном из ресторанов или магазинов Макати, девица станет его благовоспитанной «племянницей». Аду никогда не говорил Марсу Флоро, что знает об этом. Или взять другого промышленника — Эусебио Бусабуса, который как раз пробирался к столу Аду; Эусебио только что приобрел для своей новой любовницы дом в Альта-Грин, выстроенный по проекту самого Рочелио Локсина в классическом японском стиле, но без этих хлипких сёдзи, которые может унести тайфун или прострелить какая-нибудь из недавно расплодившихся моторизованных банд, отравляющих жизнь обитателям роскошных предместий.
Что же до амурных дел Лидера — это был совершенно особый вопрос.
— Без ложной скромности, — говорил Аду, — я и здесь в курсе.
В свиту Аду входили люди с деньгами и с весом.
До чрезвычайного положения к столу Аду забредали и политики. Потом их пересажали, а поскольку Конгресс был упразднен и никто из политиков больше не имел власти, то они исчезли из-за стола вообще. У людей, составлявших свиту Аду, была одна общая черта: все они отлично жили, преимущественно на чужие деньги, иногда на государственные. Все часто выезжали за границу, побывали во множестве стран, что явствовало из убранства их домов. Все придавали большое значение престижной внешности — костюмы по последней парижской моде, итальянские кейсы, швейцарская обувь, под мышкой — свеженький путеводитель по злачным местам трех континентов.
«Филиппинец, — писал Аду Т. Куартана в эссе, сборник которых был опубликован в 1966 году и «рекомендован» министерству просвещения для включения в список школьной литературы для старших классов, — уделяет большое внимание тому, как он выглядит. Взять, например, вопрос одежды и ухода за собой. В приличном городке на Филиппинах найдется больше модных ателье и кабинетов красоты, чем в любой из столиц Юго-Восточной Азии. Филиппинец по природе щеголь, и он тщательно наряжается — крестьянин ли это из Центрального Лусона, собирающийся на петушиный бой, или президент Кесон, открывающий бал во дворце. Филиппинец убежден, что одежда делает человека, и уносит эту веру с собой в могилу, ибо в гробу филиппинец лежит, обряженный в свой лучший костюм. И ухаживать за собой филиппинец умеет. Где, кроме Филиппин, увидишь мужчин с наманикюренными пальцами в бриллиантовых кольцах. Наши женщины чересчур нарядно одеваются, чересчур тщательно причесываются и, если только у них есть деньги, носят чересчур много украшений. Естественно, что средний филиппинец подражает в этом верхам страны и общества, но и без их примера он поступал бы точно так же. Филиппинца узнаешь где угодно по кичливому виду, по броской одежде, а если у него нет и гроша за душой, то стоит ли об этом думать?»
Описание было автопортретом Аду с одной только разницей — за душой у него было всегда побольше, чем грош.
— Без ложной скромности, — рассказывал Аду приятелям, — без десяти тысяч песо в кармане я из дому не выхожу.
С другой стороны — ну что такое сегодня десять тысяч? Инфляция растет колоссальными темпами, а заработная плата остается прежней. Три месяца назад шофер Аду попросил помощи для брата, он у него кадровый военный и не может больше прокормить семью на то, что платят в армии.
Справа от Аду сидел Аурелио Кастильо, председатель Банка Филиппин.
— Какой у нас процент инфляции в этом году, Ауринг?
— Только не пиши в своей газете, а напишешь, так на меня не ссылайся, — предупредил Кастильо. — В пределах от двадцати четырех до двадцати процентов.
Обыкновенно в богатых семьях, где не меньше пяти человек прислуги, хозяевам готовили отдельно. Дом Аду был исключением в этом смысле. Издатель «Дейли пресс» Хосе Суарес как-то сказал, что собирается выдавать прислуге меньше риса, потому что и так расходы на ее питание уже сравнялись с хозяйскими.
— Пускай едят пирожные! — посмеялся Аду.
Суарес издавал газету только лишь потому, что был братом супруги Лидера. Известная в истории фраза не вызвала реакцию в его неандертальском мозгу.
— Ты, наверное, шутишь, Аду! Ты же знаешь, сколько стоят пирожные, особенно те, что покупает моя жена, — грустно возразил он.
Аду приехал домой к десяти, но жена еще не возвращалась. Наверняка играет в маджонг с приятельницами, либо в Альта-Грин на другом конце города, либо в Дасмаринас неподалеку. Жене надоело ходить в гости в их квартале, в Парке; тут в аристократических домах было принято перемежать речь испанскими словами, а она не понимала по-испански.
Сын Томми, будущий художник, в гостиной рассматривал с друзьями новые альбомы по искусству, выписанные для него отцом.
— Я положил тебе приглашение на мою первую выставку в том месяце, папа, — сказал сын. — И еще там какие-то письма. Книга по японским гравюрам, что мне заказал, — очень интересная, ты тоже почитай. Все лежит у тебя на письменном столе.
Аду был в недоумении: понедельник на исходе, какой-то Марс Флоро уже получил приглашение, а у него еще ничего нет. Может быть, Рита придет домой и что-то прояснится.
В столовой ждал холодный ужин: мясо и его любимый салат с оливковым маслом. Аду быстро поел, прошел в кабинет и попробовал сосредоточиться на материале к завтрашней статье. Четверо репортеров, которые работают с ним, должны прийти завтра к полудню с тем, что удалось собрать, после чего Аду или отпечатает, или отдиктует статью. Аду Т. Куартана славился тем, что писал свою рубрику сам, почему его и ругали за грубые грамматические ошибки.
Взгляд его упал на подарочное издание японских гравюр. Поклонником японского искусства Аду не был, поэтому он даже не раскрыл альбом и просто поставил его на полку справа от себя. Усевшись за громадный письменный стол, он уставился на дипломы и грамоты, развешанные на стене перед ним. Это зрелище всегда поднимало его дух в минуты депрессии. А депрессии бывали, бывали минуты, когда он горько сожалел, что не живет, не пишет по-другому.
Этот его репортер, который писал стихи, затеял однажды разговор о неуемности желаний человека, о беспредельности его амбиций, о том, как ограничить себя и сделать жизнь проще. Аду припомнил, как жилось ему в Ла Унионе, где он питался одной вяленой рыбой с рисом, не всякий раз приправленным кокосовым маслом. Вкусно как все тогда было! Припомнил тесный домик, где они жили, спали с дедушкой прямо на бамбуковом полу, и дедушка рассказывал ему истории про призраков, ведьм и всяких невидимок.
И вот, пожалуйста, Манила, все радости жизни, которые можно купить — на свои или на деньги приятелей, дом в самом изысканном квартале Азии… Откуда же депрессии?
— Без ложной скромности, — любил говорить Аду, — я сам и спроектировал себе дом и сам руководил строительством. Архитектор нужен только дураку.
Дом выглядел как собор. Аду построил его в начале шестидесятых, он не рассчитывал, что новый дом будет больше прежнего, который он оставил женатому сыну. Аду мечтал об уютном домике с плавательным бассейном на просторном участке. Но у Аду было такое множество друзей, и один, которому Аду не раз оказывал услуги, запротестовал:
— Ты что это, Аду? Говорят, ты строишься? Ты не забыл — у меня же цементный завод, я прямо завтра пришлю машину цемента и все, что требуется! Только объясни, куда доставить.
Аду был уже слишком большим человеком, чтобы забивать себе голову такой прозой, как строительные материалы. Но он все равно обзвонил нескольких знакомых, и ему столько всего навезли, что хватило бы на собственную строительную контору: он мог выстроить не один дом, а три.
Когда закончилось строительство, получился «собор» под синей черепичной крышей, с красными кирпичными стенами и полами из лучшей древесины. Можно было сплошь затянуть полы ковровым покрытием, но Аду подумал, что смешно это делать на Филиппинах, где жарко и где есть дорогие сорта древесины, которая так красиво смотрится. Поэтому покрытие сделали только в его кабинете и в подвальной комнате для игр. У Аду было три превосходных ковра, привезенных когда-то из Персеполиса; они украсили собой бар, кстати лучший по разнообразию напитков во всей Маниле. Аду доставал спиртное из-за границы или у друзей, знавших его слабость к нарядным бутылкам. Бутылки закрывали собой стены, как на выставке, а кто-то из любителей статистики однажды сообщил Аду, что спиртного у него побольше, чем на сто тысяч песо. Аду мог бы открыть винный магазин.
В искусстве Аду не разбирался. Он давно отказался от мабини, но приобретал или принимал в дар только картины, в которых ему все было ясно, вещи Амарсоло, например. Этот художник, прославившийся цветными настенными календарями, был приятелем Аду, и в пятидесятые годы Аду частенько заглядывал в его мастерскую в Азкарраге. Лидер ввел тогда валютные ограничения, Аду шел в гору, денег была куча, и он мог скупать картины Амарсоло с еще не просохшей краской. После смерти Амарсоло у Аду осталась целая коллекция его элегических деревенских сцен и ярчайших закатов, и он не знал, где все это развешать. Одна эта коллекция могла бы дать больше миллиона.
Аду не нравилась абстрактная живопись, он не понимал ее и однажды написал в своей рубрике — справедливо написал, — что манильские модернисты представляют собой претенциозное дерьмо. Он чуть не умер с досады, когда его младший сын Томми начал писать абстракции. Только тогда он попробовал всерьез разобраться в том, что это такое, но сколько книг ни покупал он сыну, сколько ни вчитывался в них, все равно абстрактная живопись ему казалась бредом.
— Без ложной скромности, — говорил Аду, — я теперь могу читать лекции по французскому модернизму, по абстрактному дзэну, даже по кинетическому искусству, но мне все равно это не по вкусу.
Рита вернулась в первом часу в полном восторге: выиграла пять тысяч, первый выигрыш за полгода! Дело было, конечно, не в сумме — во дворце иной раз проигрывали в покер и по двести тысяч песо в ночь, и никто не удивлялся.
Нет, никакого приглашения она не видела, и вообще это ее не волновало. Терпеть она не могла все эти дворцовые приемы, где говорят не поймешь о чем. Рита закончила колледж в Ла Унионе и к космополитическому высшему свету Манилы не применилась даже после того, как объездила весь мир и побывала во всех «Ритцах». Рита любила блюда, привычные с Ла Униона: тушеные овощи с соленой рыбой и помидорными ломтиками — пищу илоканской деревни.
Рита легла спать. Аду слушал, как она посапывает, но у него сна не было ни в одном глазу. «Черт, — думал он, — неужели со мной что-то не то. Только вообразить себе, чтобы Марс Флоро получил приглашение раньше меня! Он же ничего собой не представляет, и не поддерживал он их, как я». Аду действительно поддерживал их и, как большинство илоканцев, был человеком упорной преданности. Он знал Лидера, когда тот был начинающим политиком, когда его еще и в Конгресс не избирали, но уже в те времена Аду относился к нему с любовью и уважением.
Аду планировал дать в пятничный номер небольшую заметку о годовщине, но сейчас он решил выделить это событие крупным планом: по целой колонке в трех номерах о браке Лидера и его Супруги и о том, что было сделано ими для страны. Вместо обычного комментария по телевидению — серия кинодокументов, которые департамент пропаганды вполне успеет подобрать ему за день. Аду сел за машинку:
Аду хорошо знал, неумеренная похвала производит обратное впечатление на читателя: избыточная лесть звучит как оскорбление. В отличие от некоторых царедворцев, превозносивших Лидера до небес в своих книгах, даже историю переписывавших наново, похвалы Аду удерживались в рамках правдоподобия. Эпос хорош для легендарных героев, а Лидер, при всей легендарности своих деяний, все-таки живой человек, не застрахованный ни от болезни, ни от злодейской пули. Аду был осмотрителен; Лидер должен оценить его сдержанность.
Он долго бился над последним абзацем, его пришлось переписывать дважды.
«Во всем мире политики утверждают, что действуют в интересах народа, когда объявляют с трибун, что являются его правомочными выборными представителями. Правомочность правителя не должна основываться на народном волеизъявлении, которое зачастую является результатом невежественности, предвзятости и воздействия средств массовой информации; более чем на чем-либо другом, должна она основываться на прошлом лидера, а когда он стоит у власти, то и на оценке того, на что употребляет он свою власть. Сорок пять же миллионов филиппинцев, возглашающих славу «Нашему Лидеру», можно не брать в расчет.
В то время, как другие лишь говорят о патриотизме, он носит на себе шрамы войны, свидетельствующие о его убеждениях. В то время, как другие рассуждают о том, что они бы сделали, он — за несколько последних лет авторитарного конституционализма — занялся джунглями и облагодетельствовал сельскую местность мощеными дорогами, открыл школы для детей, больницы для народа. Он единственный предоставил наконец крестьянину возможность жить с достоинством, какого не мог тот достичь в годы мрачной ночи олигархического феодализма.
Так нужны ли нам избирательные урны?»
Аду упивался последней фразой. Еще ему нравилось выражение «олигархический феодализм». Никто не додумался до этого раньше — ни интеллектуальные университетские радикалы, ни надутые «вершители судеб» из кофейни в «Интерконтинентале» — все они слюнявые мечтатели, а он, Аду, всегда был последовательным реалистом.
Надо будет ввернуть это выражение и в вечерний комментарий тоже.
Между тем наступил вторник, а приглашения так и не пришло. Аду подумал, не позвонить ли во дворец: генералу Дозону, генералу Дакумосу и, естественно, секретарю, этому маленькому поганцу, который извел его просьбами о рекомендациях, ну и Анни, секретарше Супруги по личным вопросам. С другой стороны, можно было бы и заехать во дворец под предлогом, будто есть что шепнуть, но впервые в жизни Аду почувствовал илоканскую гордыню. Он достаточно наклянчился в прошлом, а вот сейчас не станет.
Сегодня закончится показ телевизионной серии. Он душу вытряс из группы, требуя не только монтажных стыковок между документальными кусками, но и деталей, от которых заиграл бы фильм. Особенно удался комментарий — хорошо вышло. Аду два раза просмотрел готовую серию на видео и удостоверился в безупречности монтажа.
Он был в ярости оттого, что у департамента пропаганды не оказалось съемки родного городка Лидера — без этого невозможно было раскрыть личность Великого Человека и показать, какой длинный путь был пройден им.
К четырем Аду закончил запись и решил вздремнуть. Проснувшись в пять, он позвонил в редакцию, домой, в «Дейли пресс» и, конечно, в отель «Манила», куда, как обычно, он должен был прибыть к шести. Да, есть несколько приглашений, и письма тоже есть. Аду велел секретарше прочитать ему приглашения. Из дворца ничего не пришло. В редакции он не решился ни о чем спрашивать — сотрудники, почуяв, что его положение пошатнулось, больше не сумеют высоко держать головы.
Аду становилось страшновато. Может, они недовольны чем-то из опубликованного им, но ведь он никогда не писал о них в лоб. Он не из борзописцев, которых столько развелось после второй мировой войны, когда и журналисты, и издатели просто занимались шантажом. В отличие от большинства газет, «Глоб», в который Аду писал с 1945 года, этими делами не занимался. «Глоб» нес знамя справедливости и добропорядочности, хотя и было ясно, что японская оккупация многим филиппинцам покалечила души, — то были жестокие времена и выживали те, кто умел быть коварным и изворотливым.
Насилие было чуждо Аду. Мысль о ношении огнестрельного оружия вызывала содрогание в его душе, поэтому, как только у него появились деньги, он обзавелся телохранителем — человеком непримечательной внешности, игравшим роль шофера, который постоянно был неподалеку от Аду и зорко следил за помещением, где Аду встречался со своими дамами.
— Без ложной скромности, — говорил Аду, — я и сейчас могу нравиться молоденьким. И я не вожу их по дешевым мотелям. Это унизительно. Они должны получать все высокого класса… все. Я же не посол Ингге, — Аду с улыбкой повернулся к старику дипломату рядом, — на которого, по слухам, одна секретарша подала в суд за нападение с незаряженным оружием.
Присутствующие сто раз слышали этот анекдот от самого посла, но все равно послушно залились смехом. Посол пришел на ужин в Шампанском зале и нарочно явился пораньше, чтобы успеть посидеть за столом Оракула.
— Я вчера утром получил приглашение на пятницу, Аду, — сказал посол, когда смех затих. — Во вторник я звонил Анни и сказал ей, что у меня нет приглашения, а она говорит — не может быть, все приглашения были разосланы с нарочным еще в воскресенье с утра. Нарочный! Какой-то новый адъютант, полковник, который вызвался разнести карточки по адресам, чтоб всем нам лично представиться. Вы когда свою получили?
— Во вторник утром, — лениво протянул Аду, будто неохотно отвечая на пустой вопрос, хотя внутри все в нем кипело от обиды. Завтра и пятница — и все.
— А какой вы приготовили подарок? — заинтересовался Марс Флоро, промышленник из Давао.
— Вы видели мою передачу вчера и во вторник. Посмотрите заключительную часть сегодня.
— Я смотрел первые две передачи, — сказал посол Ингге. Посол знал толк в проблемах общественного сознания, и Аду с его мнением считался. Истинных друзей отличаешь от приятелей по тому, как они тебя критикуют. Аду, опытный газетный волк, хорошо это знал.
— Хроникальные кадры были не очень, Аду, — заметил старый дипломат. — Я помню, были кадры с Лидером получше. Его пребывание в Америке, в Китае. И вот еще что — надо было показать, где он родился.
Старик был профессионалом, и он был прав. Аду кивнул.
— …больше всего мне понравился конец — где вы говорите о правомочности правительства. Но возникает вопрос, как вы дальше поведете речь? После такой концовки, что ни скажи, все уже будет снижением уровня.
— Не будет! — Аду усмехнулся, перебарывая досаду. — Сегодняшняя передача — о Супружеском Партнерстве. Я его рассматриваю в плане национальной традиции, когда муж с женой ведут дом, не вмешиваясь в дела друг друга, но при этом жена всегда делает то, что, как ей кажется, хочет от нее муж. В конце концов, если мы — филиппинцы, как мы все время утверждаем, то супружеское руководство надо понимать в контексте нашей традиции.
Марс Флоро зашелся от восхищения:
— Подумать только! А мне это никогда не приходило в голову. Возьмите нашу семью — у жены собственный бизнес, как и у меня, но если бы не она, я не мог бы позволить себе разные там штучки! Да здравствует филиппинская жена!
— Которая иногда умеет не видеть вещи, о которых ей кое-что известно, — добавил Аду.
— Ей известно только то, что муж ей сам говорит, — поддакнул Марс Флоро. — Но вы так и не открыли нам — что вы решили подарить?
— А вы? — спросил Аду.
Прыщавое лицо Марса Флоро лоснилось. Он важно поджал пухлые губы.
— Я им глиссер подарю, глиссер с потрясающим итальянским мотором, прошел испытания на озере Комо. Он сейчас в яхт-клубе, а завтра вечером — охрану я предупредил — я пройду на нем по Пасигу — и прямо ко дворцу. Эффектно, не так ли?.. А вы?
— Марс, вы неисправимый прагматик, — усмехнулся Аду и, понизив голос, продолжал: — Моя рубрика, моя телепередача и то, что я им всегда преподносил, — искреннее восхищение. Я уже вам говорил — это за деньги не купишь…
В пятницу утром Аду перестал надеяться. Если его и пригласят сейчас, так только потому, что увидели газету, посмотрели телевизор и вспомнили, что он существует. Он приехал в отель к семи, на час позднее обычного, и, хотя никто не задавал ему вопросов, он понимал, что официанты недоумевают, отчего это он не во дворце. За его столом никого не было — свита тоже знала, где он проводит сегодняшний вечер.
Когда официант подал Аду традиционную кока-колу, Оракул вдруг взвился:
— К черту, Алекс! Почему бы сегодня не подбавить для разнообразия и ром, а? Сегодня мне хочется выпить!
Аду выпил стакан. Потом еще стакан. Как можно было так стереть его с лица земли? Деньги есть, на газету и телевидение наплевать. Что же касается Парочки, черти бы ее взяли, пусть варятся в собственном соку. Аду попробовал посмотреть на себя со стороны. Сколько раз его обзывали проституткой, говорили, что он никогда и не был журналистом, а был Их агентом по связям с публикой, по публичным связям, как кто-то съязвил. С горечью припомнил Аду статью в «Аур пресс», перед тем как прихлопнули этот журнал, в которой его изобразили мальчиком на побегушках — чего изволите? Ну конечно, это было вранье. Аду знал, у него бывали расхождения с Лидером. Ну и что, говорил он о них вслух? Как он мог выступать в поддержку наглейшего пренебрежения правами человека, гражданскими правами? Откровенной безнравственности и коррупции? Генеральской ненасытности? Он часто думал об этих вещах, но потом выбрасывал их из головы. Если бы те, кто нападал на него, знали о его душевных муках!
В эту минуту в баре зазвонил телефон. Официант поднес аппарат к столу. Звонила взбудораженная Рита.
— Господи, наконец ты отыскался! Почему ты не во дворце?
Аду промолчал.
— Звонил генерал Дизон, Лидер спрашивает, куда ты делся и почему ты не там!
— Приглашение, — выдавил он. Щеки его пылали, сердце колотилось.
— Оно же лежало у тебя на столе, а ты, не распечатав конверт, переложил его на полку. Томми мне сейчас сказал, что его принесли в понедельник утром.
Аду положил трубку. Он хохотал во все горло, отваливаясь на спинку кресла, вскидывая руки к пластмассовым висюлькам, болтавшимся на потолке, но хохот переходил в плач, и по его лицу катились слезы. Смех прекратился, и он громко, по-детски рыдал, будто сотрясаемый ураганным ветром. На него смотрели посетители бара.
Бармен молча смотрел на него. Бедный мистер Аду Т. Куартана — всего две порции рома и, пожалуйста, готов.
В славном университетском городе Лейдене в 1651 году вышла из печати на голландском языке книга с затейливым, но характерным для того времени «титулом»: «Открытая дверь в скрытое язычество, доподлинно представляющая жизнь, а также религию и богослужение браминское на Коромандельском побережье и других примыкающих землях (с присовокуплением шатак Бартухери, повествующих о пути на небо)».
В этой книге действительно была представлена широкая картина духовной жизни народов Индии, их религии и философии, обрядов, нравов, обычаев, увиденная глазами ее автора голландца-миссионера Абрагама Рогера. После окончания в 1631 году в Лейдене «Индийской семинарии» Абрагам Рогер провел десять лет в Паликате, голландском владении тех времен, несколько севернее нынешнего Мадраса, а затем еще шесть лет в Батавии в Индонезии. На протяжении полутора десятков лет он собирал сведения, которые дали ему возможность создать эту книгу. Снова он увидел родину лишь в 1647 году, а в 1649-м умер, и книга была выпущена благодаря усилиям его вдовы. В 1663 году она была издана в Нюрнберге в переводе на немецкий язык, а в 1670 году в Амстердаме на французском и еще долгое время служила источником сведений о религиозных и философских воззрениях народов Индии — ею пользовались, например, Гердер и Гете. Но особое значение книга Абрагама Рогера имеет потому, что в ней впервые в Европе опубликован памятник классической индийской поэзии — две шатаки Бхартрихари, которым предпослан очерк о жизни их создателя, также первое европейское исследование об индийском классике.
На протяжении второй половины XVII века переводы строф Бхартрихари были опубликованы четырежды. К сожалению, неизвестно, каково было восприятие этих строф читателями того времени. Зато китайский паломник И-Цзин, посетивший Индию за тысячу лет до первых европейских публикаций Бхартрихари, оставил в своих записках свидетельство о великой, всеиндийской его славе. Сегодня слава Бхартрихари всемирна, его читают и в северном и в южном полушариях, и на Востоке и на Западе.
Кто же он такой? И-Цзин в своих записках рисует образ ученого и мыслителя, обладающего поэтическим талантом, мятущейся душой, то приводившей его в поисках душевного покоя в буддийский монастырь, то снова бросавшей его в бурный поток жизни. Он перечисляет несколько грамматических и философских трактатов и приводит одну строфу.
А. Рогер излагает в своем очерке то, что он мог услышать от брахманов, здесь налицо попытка восстановить жизненный путь поэта. По словам Рогера, Бхартрихари был четвертым сыном брахмана от жены из самого низкого в древней и средневековой Индии сословия шудр — первые три родились от жен из сословия брахманов, кшатриев и вайшьев. Бхартрихари слыл «…весьма мудрым и смышленым мужем. По их (т. е. индийцев. —
Собранные в «Шатакатраям» стихотворения Бхартрихари рисуют картину мира, какой она представлялась автору. А. Рогер открыл для европейских читателей, что в «Шатакатраям» входят «сто изречений о пути на небо», которым соответствует в оригинале «Вайрагьяшатака», т. е. «Сто строф об отвержении мира», «Сто строф о мудрости житейской» («Нитишатака») и «Сто строф о любви» («Шрингарашатака», т. е. «Сто строф о страсти любовной»). В океане рукописей этого бессмертного произведения, дошедших до нашего времени, чаще всего встречаются такие, где шатаки расположены иначе — вначале «Нитишатака», за ней следует «Шрингарашатака» и в конце «Вайрагьяшатака».
Выдающийся индийский ученый Д.-Д. Косамби еще в конце 40-х годов нашего века предпринял попытку выявить в этих рукописях строфы, которые с наибольшей вероятностью принадлежат самому поэту. Дело в том, что, не располагая автографом или хотя бы рукописью, наиболее близко стоящей ко времени жизни автора, достаточно сложно сказать с необходимой долей определенности, что в рукописях принадлежит ему, а что является интерполяцией, позднейшим добавлением переписчика или развитием традиции, заложенной поэтом. Изо всей массы строф, приписываемых Бхартрихари — а их насчитывается свыше восьмисот, — ученый смог, основываясь на частоте употребления строф, выявить ядро в двести стихотворений, которые наиболее достоверно принадлежат поэту, триста пятьдесят два — авторство которых сомнительно, остальные же — очевидно, написаны поэтами, продолжателями его традиции. К XIV веку относится рукопись «Шатакатраям», откомментированная индийским ученым Рамачандрой Буддхендрой и содержащая, за исключением двух стихотворений, все стихи ядра, остальные же — принадлежат ко второй группе. Именно на основе этого текста и подготовлена данная публикация.
Каждая из шатак в тексте Буддхендры имеет свое внутреннее членение. Так, «Нитишатака» делится на дашаки, т. е. циклы по десять стихотворений: «О глупцах», «Об ученых», «О благородстве», «О богатстве», «О негодяях», «О добродетельных», «О взаимной помощи», «О стойкости», «О судьбе» и «О карме»[68]. «Шрингарашатака» делится на циклы по двадцать стихотворений: «Восхваление женщины», «Описание наслаждения», «О сомнениях», «О стойких и колеблющихся», «Описание времен года». «Вайрагьяшатака» разделена на десять циклов: «Осуждение жажды», «Необходимость отказа от чувственных наслаждений», «Осуждение нищеты», «Недолговечность наслаждений», «Описание величия Времени», «Спор подвижника с царем», «Призыв к спокойствию души», «Рассуждение о преходящем и непреходящем», «Восхваление Шивы» и «О подвижничестве». Предполагают, что названия циклам даны самим Буддхендрой. Хотя и не всегда удачные, они дают самое общее представление о темах, затронутых Бхартрихари в его стихотворениях. Но это только общие представления, и, как читатель увидит, когда поэт пишет о глупцах, то речь идет не просто о людях, ущербных умом, но и о тех, в чьих руках сосредоточивались власть и богатство. Он оценивает этих людей с позиции человека, обладающего и теоретическими, и практическими знаниями, но чьи знания и труд не получают должного вознаграждения, как бы ни были они добродетельны. Рядом с собой поэт видит льстецов, негодяев, придворную челядь. Не случайно современная американская исследовательница Б. Столлер-Миллер дала своему переводу «Нитишатаки» название: «Человек в мире злодеев и царей» — оно точно отражает основную линию творчества Бхартрихари. Как раз эта линия сталкивает поэта-ученого с целой серией социальных и мировоззренческих установлений, характерных для индийского общества тех времен. Он стремится проникнуть в глубинные причины своего конфликта с обществом, причины, движущие человеческой жизнью. Ему представляются такими причинами богатство, судьба, карма.
«Нитишатака» содержит основные идеи поэта, получившие развитие в двух других шатаках. Мир, изображенный в «Нитишатаке», полон зла и отчаяния. Но где же спасение? Не в любви ли? Строфы «Шрингарашатаки» полны восхищения женщиной, осознания любви как единственного спасения от тягот жизни. С любовью, однако, неразрывно связаны страдания и разочарования, да к тому же в мире, окружающем поэта, она может быть товаром, она продается и покупается. Размышления поэта приводят его к дилемме: чему мудрый должен отдать предпочтение — любви, умножающей чувственные желания, под которыми поэт разумеет насущные человеческие нужды, порождающей чувство ответственности за жизнь любимой, близких, свою собственную жизнь, или вайрагье, отвержению мира? Решению этой задачи посвящена «Вайрагьяшатака».
Затем поэт приходит к осознанию роли Времени не только как объективного, природного условия бытия, но и в его социальных, в сущности исторических, характеристиках. Именно оно рушит могущество царей, державы, города, народа, семьи, отдельного человека, все сущее. Время осознано поэтом эмпирически как абсолютная причина всякого движения и развития, властная и над богами. Все три шатаки пронизаны этим представлением. Оно не сводится лишь к личной неустроенности, а в конечном счете свидетельствует о катастрофическом неустройстве мира, раздираемого на части царями, делающими его жертвой кровопролитных войн.
В «Вайрагьяшатаке» поэт становился на позицию отшельника, вайраги, отринувшего мир, позицию, с которой он может относительно безопасно высказать и осуждение царя и самого общества. Вайраги вступал в спор с царем, смело отвергая его власть — пусть ты царь и повелеваешь царствами и богатствами, но это нам, отшельникам, поют всюду славу, только мы владеем истинными сокровищами, тайнами науки и высокого, могущественного искусства слова. Какое нам до тебя дело? Потребности наши для поддержания жизни ничтожны — нам не нужны шелковые одеяния, наготу можно прикрыть и лубяной накидкой, земля всегда предоставит нам ложе, а лесные плоды и милостыня не оставят нас без пищи. Нам нечего делать ни с богачами, ни с царями. Так, отвергая мир бесправия, вайраги уходил в пределы своей души. Но и это не решало мучивших поэта вопросов. «Вайрагьяшатака» кончается трагической нотой:
Так кончалась «Шатакатраям», но это стихотворение, видимо, предвещало и прощание с жизнью.
Пафос лирики Бхартрихари можно было бы сформулировать словами его анонимного соотечественника, жившего века три позднее:
«Кто стоит за Разум, тот должен принять Науку, хотя бы и человеком созданную, и должен отбросить даже пророками созданную мудрость, если она не выдерживает испытания Разумом».
Оценивая поэтическое искусство Бхартрихари, английский исследователь А.-Б. Киз писал:
«У Бхартрихари каждая строфа представляет собой нечто законченное и служит выражению одной идеи, будь это чувство любви, уход от мира или политика, в полной и искусно завершенной форме. Исключительная сила концентрации, которой обладает санскрит, достигает здесь своего апогея; впечатление, производимое на ум, есть впечатление совершенного целого, части которого неразрывно связаны взаимной необходимостью и которое не может быть воспроизведено средствами языка аналитического строя, подобного английскому, где то же самое содержание приходится передавать не одним предложением, синтаксически слитым в целое, подобно идее, которую оно выражает, но серией рыхло связанных самостоятельных предложений».
Действительно, лирика Бхартрихари демонстрирует наивысшие выразительные возможности санскрита, предполагающие ювелирное, отточенное мастерство во владении всеми его ресурсами, обостренное ощущение нюансов значения каждого слова, каждой формы.
Метрико-силлабическое стихосложение, характерное для поэзии на санскрите, предоставляло большие возможности выбора размеров, эмоциональное насыщение которых позволяло с наибольшей выразительностью передать идею и построить образ. Бхартрихари в своих трехстах строфах использовал двадцать четыре размера, отдавая предпочтение таким, как шардулавикридита («разыгравшийся тигр»), шикхарини, васантатилака, ануштубх и срагдхара. Широко обращаясь к богатой лексике и синонимике санскрита, к его гибкой и неисчерпаемой системе словообразования, к образам индийской мифологии, он вкладывал в каждую строфу исключительно богатое содержание. При всем этом ему в высшей степени присуще чувство художественной меры.
Строфы Бхартрихари приобрели громадную популярность и значительно воздействовали на дальнейшее развитие поэзии в Индии вообще, многие из них вошли в многочисленные поэтические антологии, наложили свой отпечаток на поэтов, писавших как на санскрите, так и на различных языках. На языке телугу, например, его воздействие проявилось в том, что в ней развился жанр шатак, породивший около девятисот произведений этого жанра. Среди них и шатака Веманы, замечательного сатирика XVIII века. Многие поэты на разных индийских языках создавали свои шатаки, а с XVIII века начинается собственно переводческая практика, и строфы Бхартрихари переведены на основные языки народов Индии.
А. Рогер положил начало традиции перевода строф Бхартрихари на европейские языки — уже в XVII веке появились выполненные с голландского французский и немецкий переводы, причем немецкий перевод был включен в состав сборника с описанием путешествий на Восток, изданного в 1694 году. После этого к строфам Бхартрихари обращался И.-Г. Гердер, поэтически изложивший около пятидесяти строф индийского поэта в своих «Раздумьях брахмана».
Начало XIX века принесло весьма важную перемену в судьбах творческого наследия Бхартрихари — в 1804 году появилось первое печатное издание текста «Шатакатраям» на санскрите, а в 1835 году немецкий ученый Петер Болен впервые издал критический текст памятника с переводом на латынь и его исследованием. Переведенные П. Боленом на латынь и немецкий язык строфы Бхартрихари привлекли внимание Г. Гейне, и одна из них обрела новую жизнь в его стихотворении:
К концу XIX столетия строфы Бхартрихари были переведены на английский, французский, итальянский языки. Нарастал интерес к поэзии Бхартрихари в самой Индии — появляются в XIX—XX веках переводы на бенгали, панджаби, хинди, каннада, телугу, ория и другие.
Знакомство русского читателя с поэзией Бхартрихари началось с переводов Н. Берга, В. Миллера, поэта-народовольца М. Д. Михайлова, к его строфам обращался К. Д. Бальмонт, но все эти переводы выполнялись не непосредственно с санскрита, а с европейских переводов.
В 1928 году непосредственно с санскрита на украинский язык избранные строфы Бхартрихари перевел советский украинский индолог П. Г. Риттер.
Завоевание народами Индии политической независимости стимулировало во всем мире значительный интерес к их культурному наследию, в том числе и к поэзии Бхартрихари. Появляются новые переводы — на чешский, английский, немецкий, испанский, многочисленные статьи и исследования. В Индии издается критический текст строф Бхартрихари, подготовленный Д.-Д. Косамби, посвященный ученым «Священной памяти блистательных гениев Маркса, Энгельса, Ленина, провозвестников нового человеческого общества».
За последние два десятилетия появился ряд работ советских исследователей о Бхартрихари, переводы строф из «Шатакатраям» в журналах, отдельных изданиях и антологиях, в частности в томе «Библиотеки всемирной литературы» — «Классическая поэзия Индии, Китая, Кореи и Японии», полный научный перевод «Шатакатраям».
Все это свидетельство глубинного интереса советских людей к творчеству Бхартрихари как одной из замечательнейших вершин культурного наследия народов Индии и мировой лирической поэзии. Знакомство с «Шатакатраям» расширит представление нашего народа о духовном мире народов средневековой Индии, познакомит с еще не известными ему сторонами индийской литературы раннего средневековья. Оценивая значение поэзии Бхартрихари, выдающийся индийский филолог К. Чайтанья пишет:
«Около тринадцати веков прошло со времени Бхартрихари. Но прочтите его стихи — и вы поймете, что пришли в соприкосновение с темпераментом, вполне современным, вашим современником в неустанном, напряженном исследовании вселенной и человеческой личности».
Герои этой повести носят китайские имена и фамилии, называют себя подданными китайского императора династии Сун (420—479 гг.), читают китайские книги, пишут иероглифами, уснащают свою речь ссылками на сюжеты китайской мифологии и исторические события Китая. В то же время они, как оказывается, говорят по-корейски, поют корейские песни под аккомпанемент каягыма (корейской цитры) и играют в корейские шашки — падук. Столь странные на первый взгляд несоответствия в облике и поведении героев объясняются прежде всего тем, что повесть создана в Корее, написана по-корейски и автор ее — кореец. Имени автора и биографии его мы не знаем, полагаем лишь, что он житель или уроженец юга Кореи — в языке оригинала множество примет южного диалекта.
Корейская повесть начала формироваться как жанр, видимо, в XVII—XVIII веках, хотя многие ее образцы дошли до нас в изданиях более позднего времени — начала и середины XIX века. Подавляющее большинство произведений создано анонимно, ибо литература на корейском языке считалась тогда еще «низкой», к тому же она часто представляла собой обработку корейских фольклорных или китайских литературных сюжетов, «высокой» же почиталась только литература, написанная по-китайски. Действие в некоторых из таких повестей происходит не в Корее, а в Китае, притом не в реальном, а весьма условном, где сохранены географические реалии, а этнографические порою переплетены с корейскими, исторические же вообще весьма произвольны. Иначе говоря, Китай и китайцы в таких повестях — только фон, на котором корейский автор вышивает узор своего сюжета. Для чего нужен был такой фон? Возможно, для того, чтобы читатель принял «низкую» корейскую прозу за «высокую» китайскую. А может быть, для того, чтобы автор мог за «китайской ширмой» высказать какие-то криминальные мысли, касающиеся корейской действительности, не опасаясь карательных санкций со стороны властей.
«Повесть о Чжао Сюне» написана по канонам прародительницы жанра — исторической биографии конфуцианского толка, поэтому она рассказывает об образцовой личности, проявляющей необычайные достоинства в необычайных обстоятельствах. В арсенале конфуцианской биографии и средневековой корейской повести было несколько моделей такой образцовой личности: образцовый государь, образцовый подданный, образцовый муж и отец, образцовая жена, образцовые сын или дочь и т. п. Чжао Сюн предстает перед читателем прежде всего как образцовый подданный — все деяния его, все события жизни как бы нанизаны на социальный стержень: герой, преданный династии вассал, вступает в конфликт с узурпатором императорской власти Ли Дубином. И хотя Ли Дубин повинен в самоубийстве отца Чжао Сюна, он не просто личный враг героя, он — государственный преступник, незаконный властитель, он враг Неба, нарушивший гармонию социума. И Чжао Сюн призван Небом восстановить эту гармонию. Враг опасен и коварен, он наделен властью, его приспешники преследуют Чжао Сюна, чиня ему всякие препятствия, но на стороне героя его единомышленники из земного и потустороннего миров, на его стороне Небо — и потому победа его предрешена. Именно в борьбе с врагами империи и Неба проявляет Чжао Сюн свои необычайные способности: с малых лет превосходит он всех умом и талантами, в считанные дни овладевает вершинами науки и тайнами магии, без труда побеждает сильнейших богатырей и влюбляет в себя самых красивых девушек. И вот наконец он карает врага, возводит на престол законного наследника и занимает высокое положение, соответствующее его достоинствам и заслугам. Гармония социума восстановлена — повествование о Чжао Сюне закончено.
Советский читатель знаком с произведениями подобного жанра корейской литературы по сборникам «Повесть о верности Чхун Хян» («Издательство восточной литературы», М., 1960), «Повести страны зеленых гор» («Художественная литература», М., 1966), «Роза и Алый Лотос» («Художественная литература», М., 1974). Публикуемая впервые в русском переводе «Повесть о Чжао Сюне» позволит читателю продолжить знакомство с героями корейской средневековой прозы.
Шел двадцать третий год правления сунского императора Вэнь-ди{63}. В стране царил мир, народ благоденствовал, бил в барабаны и распевал песни.
Миновало еще два года. В третий день девятой, осенней луны император отправился к Кумирне Преданного Вассала, сооруженной в память о Левом помощнике{64} Первого министра, министре чинов Чжао Тинжэне…
Было это на десятом году правления Вэнь-ди, когда у южных границ империи вспыхнул мятеж. Армия отступала, над страной нависла опасность, столица ее оказалась под угрозой. Пришлось спасать августейшую семью и нефритовую государственную печать. Министр Чжао вывел императора через Ворота Дивных Цветов к перевалу Грозного пика и Мосту Бескрайних Просторов. В столице и в окрестностях ее в панике метались люди; мужчины и женщины, дети и старики покидали жилища — южные горы, и северные холмы пестрели их одеждами, как персиковые деревья весной. Министр предложил императору укрыться в ста пятидесяти ли{65} от столицы, в крепости Гром, куда они и двинулись на следующий день. В пути собрали войско, и через три луны мятеж был подавлен и в стране установлен прежний порядок. Мудрость императора провозглашалась беспредельной, как небо и земля, а преданность министра Чжао — блистательной, как солнце и луна.
Император решил наградить министра почетным титулом князя-спасителя. Министр скромно отказывался от награды, но государь настоял на своем. Кроме того, государь пожаловал ему должность Левого помощника Первого министра и звание Сиятельного сановника, а супруге его, госпоже Ван, — звание Сиятельной дамы.
Шли годы. Настали в стране тяжелые времена: в небе исчезли птицы и ненужным стал добротный лук; в лесу перевелись хитроумные зайцы, и проворная собака даром ест свою похлебку. Именно в эту пору Правый помощник Первого министра Ли Дубин, завидуя Чжао Тинжэню, оклеветал его перед Сыном Неба, и Чжао, доведенный до отчаяния, принял яд. Император был потрясен его смертью. Он повелел соорудить Кумирню Преданного Вассала и поместить в ней портрет Чжао. Каждый день он приходил сюда, чтобы почтить его память…
Вот и теперь стоял он перед портретом Чжао Тинжэня, вспоминал былое и вздыхал горестно. Приблизился помощник военного министра Ли Гуань, сын Ли Дубина, пал перед императором ниц и молвил:
— Отчего лик ваш так печален — разве нет среди ваших вассалов таких же преданных людей, как Чжао Тинжэнь? Стоило ли сооружать ему кумирню, стоит ли лить слезы о нем? Не ходите больше сюда, а кумирню разрушьте!
Императора возмутили слова Ли Гуаня, и он отстранил его от государственных дел. По возвращении во дворец он объявил, что жалует вдове верного Чжао титул Достойной супруги, а также золотые и серебряные дары. И еще он сказал:
— Мы слышали, что у министра Чжао есть сын — пусть явится он к нам и развеет нашу печаль…
Когда умер Чжао Тинжэнь, уже седьмую луну носила супруга его, госпожа Ван, дитя под сердцем. Через три луны родила она сына — крупного, красивого мальчика, которого назвала Сюном{66}. Почти восемь лет не снимала госпожа Ван траура, посвятив себя полностью воспитанию сына. И вот явился к ней посланец императора и известил ее, что государь жалует ей титул Достойной супруги, шлет золотые и серебряные дары. Четырежды поклонилась она в сторону дворца, возблагодарив императора за великие милости, затем развернула августейшее послание, из которого узнала, что сын ее призывается во дворец. Сердце матери забилось в волнении.
Сюну шел в то время восьмой год. Лицом он был подобен нефриту в императорской короне, умом и характером не уступал взрослым. Сопровождаемый посланцем императора, явился Сюн во дворец и отвесил глубокий поклон Сыну Неба. Государь встретил его приветливо:
— Говорят, сын заурядного человека — сам заурядный человек, но сын преданного вассала — тоже преданный вассал. Мы знаем — ты предан династии и почтителен к старшим, это нас радует. А ведь тебе всего семь лет, и ты ровесник наследника престола!
Император повелел привести наследника. Когда тот пришел, император сказал ему, указывая на Сюна:
— Этот мальчик — сын преданного нам вассала. Он одних лет с тобой, обладает многими добродетелями и будет тебе хорошим слугой. Нам ведь уже за семьдесят, и пора тебе, сын, думать о делах государственных, о будущем нашей державы! Чжао Сюн поможет тебе в этом.
Сюн поклонился почтительно и молвил:
— Мне неловко слышать такое, ведь я еще мал, а государственные дела по плечу не всякому. К тому же я впервые во дворце, придворных обычаев не ведаю, боюсь допустить оплошность. Прошу вас, ваше величество, отпустите меня домой. Вот подрасту я, тогда вы и призовете меня на службу.
Императора поразили его слова: ребенок, а рассуждает, словно взрослый! И он сказал ему на прощание:
— Будь по-твоему. Когда исполнится тебе тринадцать лет, мы дадим тебе чин и должность. А пока ступай, готовь себя к государевой службе!
Сюн отвесил четыре поклона Сыну Неба, почтительно простился с наследником и отправился домой. Наследнику он пришелся по душе.
Император созвал придворных, рассказал им о беседе с Чжао Сюном, отозвался о нем с похвалой. А потом вдруг спросил:
— Где же наш верный вассал Ли Гуань?
Правый помощник Первого министра Цуй Чжи напомнил императору:
— Во время посещения Кумирни Преданного Вассала вы, ваше величество, отстранили Ли Гуаня от должности.
— Ах, да… Мы тогда погорячились и теперь прощаем его!
Пятеро сыновей было у Ли Дубина, все они занимали высокие должности, и потому придворные их побаивались. Узнав, что император благоволит к Чжао Сюну, Ли Гуань и его братья обеспокоились и стали думать, как им сохранить свое влияние при дворе.
— Когда Чжао Сюн поступит на государственную службу, он лишит нас расположения государя. Что же нам предпринять?
И они замыслили погубить Сюна. Госпожа Ван с нетерпением ожидала возвращения сына из дворца.
— Ну, что? Ты видел государя?
— Государь говорил со мной.
— О чем он спрашивал тебя? Что ты ему отвечал?
Сюн рассказал матери обо всем, что было с ним во дворце. Сказал, что, когда ему исполнится тринадцать лет, он поступит на государственную службу — так повелел Сын Неба. Госпожа Ван и радовалась за сына, и тревожилась за него.
— Милости государя беспредельны, как небо, как океан! Мы в вечном долгу у него! Но подумай: едва начнешь ты служить государю, как у тебя появятся враги. Справишься ли ты с ними?
Сюн успокоил ее:
— Не тревожьтесь, матушка. Жизнь и смерть человека — по велению Неба, а слава и позор его — по прихоти случая. Так стоит ли заранее волноваться? И потом, разве настоящий мужчина оробеет перед врагом? Уж коли захочет он отомстить убийце своего отца, то найдет способ сделать это!
Шел третий год очередного шестидесятилетия{67}, настал восьмой день двенадцатой луны. Император беседовал с приближенными о государственных делах.
— Одна мысль не дает нам покоя: что станет с державой, когда отойдем мы от мира. Лета наши преклонны, а наследник еще мал…
Приближенные нашли для ответа такие слова:
— На все воля Неба — на рождение и смерть человека, на процветание и гибель государства! Сегодня наша держава процветает, вашему величеству нечего опасаться за наследника!
Вперед вышел министр чинов Чжэн Чун.
— Ваше величество! Забудьте о своих преклонных годах и о молодости наследника! У вас есть верный вассал Ли Дубин — ему вы можете спокойно доверить все государственные дела!
Приближенные, опасаясь коварства Ли Дубина, подхватили хором:
— Ли Дубин подобен ханьскому Су У{68}, ваше величество не должно тревожиться за будущее империи!
И Сын Неба успокоился.
В тот день через Ворота Дивных Цветов в столицу ворвался белый тигр, проник в дворцовый сад и схватил там одну из придворных дам. Император и его приближенные сильно встревожились, стражники с перепугу не знали, что делать, в городе воцарился страх. Сын Неба созвал сановников, дабы обсудить происшедшее. Сановники сказали:
— Несколько дней подряд дул северный ветер, снег покрыл холмы и поля — тигр обезумел от голода и жажды, потому и решился на такое. Стоит ли сокрушаться, ваше величество?
Императору пришлись по душе эти слова, и беда не казалась уже такой страшной.
У госпожи Ван был двоюродный брат, академик Ван Ле. Узнав о том, что произошло в столице, он написал сестре письмо. Когда служанка принесла ей это письмо, они с Сюном читали старинные книги и беседовали о делах древности. Госпожа Ван вскрыла письмо — там было написано: «На днях государь обсуждал с придворными важные дела. В тот день через Ворота Дивных Цветов в дворцовый парк ворвался белый тигр, схватил гулявшую там даму и исчез вместе с ней. Странное происшествие! Государь озабочен, придворные в растерянности. Подумай, сестра, что бы все это могло значить!» Госпожа Ван отложила письмо и задумалась. Потом она написала ответ брату и позвала сына.
— Династии грозит беда — скоро приниматься тебе за государственные дела. Скажи, как поведешь ты себя с подлецами и предателями?
— Я отвечу вам так, матушка. Слава и позор человека — в воле случая. Конечно, среди персиковых и сливовых деревьев растет и коричное дерево, но слива всегда остается сливой, а корица — корицей. И хотя при дворе немало подлых людишек, но я им не чета.
Госпожа Ван покачала головой.
— Многое ты знаешь, но еще большего не знаешь. Когда на горе Цзиншань бушует огонь, то плавится и яшма, и простой камень. Если отчизна в беде, врагов ее жалеть нельзя!
Сюн улыбнулся.
— Не надо только решаться на что-либо в запальчивости — это во вред делу. Надеюсь, Небо не оставит нас своими милостями.
Госпожа Ван подумала и сочла ответ сына весьма благоразумным.
Тем временем академик Ван Ле получил ответ от сестры. Она писала: «Действительно, странное событие произошло у нас в столице, и оно означает, что скоро постигнет нас великая беда. Оставляй-ка ты службу да возвращайся в родные края». Ван Ле внял ее совету, подал прошение об отставке и отбыл в столицу.
Шел четвертый год шестидесятилетия. Настал пятнадцатый день первой луны. Император созвал во дворец высших сановников страны и сказал им:
— Год назад мы принимали у себя Чжао Сюна, он показался нам почтительным юношей, преданным нашей династии. Теперь мы хотим призвать его во дворец и поручить ему занятия с наследником престола, дабы подготовить нашего сына к управлению державой. Что вы на это скажете?
Вперед вышел Ли Дубин.
— Дело это ответственное, желторотому юнцу с ним не справиться!
Император покачал головой.
— Мы высоко ценили его отца и вполне ему доверяем.
— В столице много преданных вашему величеству молодых людей, и все они не хуже Чжао Сюна!
Император велел ему замолчать. Ли Дубин вышел из зала, на ходу приговаривая, чтобы слышали все придворные:
— Если кто из вас молвит государю хоть одно доброе слово о Чжао Сюне, сживу со света!
Придворные перепугались не на шутку.
Вскоре новая беда постигла империю: Сын Неба почувствовал недомогание, затем слег и был уже не в состоянии подняться с постели. Жители столицы и самых отдаленных провинций истово молились о здравии государя, но их молитвы уже не могли ему помочь — в третий день третьей луны четвертого года император Вэнь-ди испустил последний вздох. Рыдания придворных, чиновников и простолюдинов сотрясали небо и землю. Вместе со всеми оплакивали кончину государя и госпожа Ван с сыном.
Погребение состоялось четвертого дня четвертой луны. Свершили все обряды согласно принятому церемониалу, на могиле насыпали огромный холм.
Бразды правления оказались в руках Ли Дубина, и он вершил все дела по своей воле. В народе пошел ропот.
Однажды, когда столичные чиновники собрались в зале заседаний обсуждать насущные государственные дела, к ним вышел Ли Дубин и нагло заявил, что отныне он, и никто другой, станет владеть нефритовой императорской печатью. И никто не осмелился ему перечить.
В девятнадцатый день десятой луны отмечали день рождения покойного Вэнь-ди. Придворные собрались во дворце. Ли Дубин сказал:
— Наследнику престола всего восемь лет, ему еще не под силу править державой. А без главы государства порушатся законы и дела придут в упадок. Что вы предлагаете?
Придворные переглянулись, пошептались, с опаской поглядывая на Ли Дубина, и ответили:
— На смену одной династии всегда приходит другая. Покойный Вэнь-ди завещал сыну править державой с помощью своего верного вассала Ли Дубина. Но законный наследник еще мал, ему нельзя доверить трон, а в империи не может быть двух императоров, и потому мы пришли к такому решению: вы должны взять на себя заботы о благе нашего народа. Берите нефритовую печать и правьте государственными делами. Народ обретет государя — и умиротворится.
И придворные пали ниц перед Ли Дубином.
Холодом повеяло в стране. Императорский дворец, столица и вся страна замерли в предчувствии дурных перемен.
Обретя императорскую власть, Ли Дубин изменил законы и насадил верных ему людей по всем провинциям и уездам. Придворные отшатнулись от наследника, и он вынужден был переселиться из императорских покоев в павильон для приема иноземных гостей. Слуги во дворце плакали в голос и молились о здравии наследника. Голубое небо готово было кричать от боли, померк белый свет…
Узнав о событиях во дворце, госпожа Ван пришла в отчаяние. Она воскликнула, обратив взор к Небу:
— Как жить мне теперь — ведь сыну моему всего восемь лет?
Сюн как мог утешал мать:
— Не тревожьтесь, матушка! Не забывайте, что я с вами. В этом мире жизнь и смерть не в велении правителей, а лишь в велении Неба. Помните: Ли Дубин наш враг, но и мы ведь его враги! Да разве Чжао Сюн позволит погубить себя? Ни за что!
Тем временем Ли Дубин занял императорские покои, объявил девизом своего правления «Мир и порядок»{69} и повелел вести отныне новое летосчисление. А вскоре последовал его указ о ссылке наследника в горы Тайшань, что в округе Цзилан. Госпожа Ван и Чжао Сюн ужаснулись, когда услышали эту весть, и тотчас решили последовать за наследником и разделить его участь. Да, но, ведь если люди Ли Дубина увидят их в свите наследника, их ждет смерть! Как же быть?
Как-то вечером, при луне, Сюн тайком от матери вышел на главную улицу столицы и стал бродить по ней взад-вперед, обдумывая планы мести заклятому врагу Ли Дубину. Гнев душил его. Неожиданно услышал он чье-то пение — это старики и дети пели старую мелодию, сочинив к ней новые слова:
Сюн дослушал песню до конца. На душе было тяжело. Подойдя к Воротам Дивных Цветов, он взглянул на императорский дворец: все тихо вокруг, ярко светит луна, в дворцовом озере парами плавают утки. Мысли его обратились к недавним событиям при дворе — и ненависть проникла в сердце. Ему захотелось тут же перелезть через ограду, ворваться во дворец и убить Ли Дубина! Но он вовремя понял, что сил у него на это не хватит, да и дворец охраняется стражниками. И тогда он достал кисть и крупными иероглифами написал на Воротах Дивных Цветов проклятие Ли Дубину — написал так, чтобы всем было видно! И только после этого вернулся домой.
В ту ночь госпоже Ван приснился странный сон. Будто входит к ней ее покойный муж Чжао Тинжэнь, будит ее и говорит: «Проснись, жена, — на рассвете в дом придет беда. Бери сына и уезжай с ним из столицы!» Госпожа Ван спрашивает удивленно: «Куда же денемся мы глубокой ночью?» Муж отвечает ей: «Пройдете несколько десятков ли, встретите человека, который вам поможет. Ну же, собирайся, да побыстрей!»
В смятении очнулась она — какой тревожный сон! Кликнула сына, но не оказалось его дома. Она вышла во двор, огляделась и стала ждать. Наконец явился Сюн. Мать бросилась к нему.
— Где ты пропадал?
— Не по себе было, решил побродить по городу, полюбоваться лунным светом.
Госпожа Ван рассказала ему про свой сон:
— Пришел твой отец и велел нам бежать из столицы. Сидеть дома и ждать, когда нас убьют, нет смысла, пусть лучше убьют нас в дороге. Собирайся скорее!
Сюн, в свою очередь, рассказал матери, что приключилось с ним:
— Когда я бродил по городу, то услышал песню, и в ней пелось о предательстве Ли Дубина. Меня это так задело, что я пошел к Воротам Дивных Цветов и написал на них проклятие Ли Дубину.
Госпожа Ван обомлела.
— Глупый мальчишка, что ты натворил! У меня и так душа не на месте! Утром твою надпись прочитают стражники, и тебя убьют! Бежим сейчас же!
Они собрали наспех нехитрые пожитки и, перед тем как покинуть родной дом, зашли в Кумирню Преданного Вассала и остановились перед портретом Чжао Тинжэня. Вгляделись: по лицу преданного вассала словно текут слезы… Мать и сын пали ниц перед портретом и зарыдали. Они сняли портрет, уложили его в суму и осторожно вышли из кумирни. Сюн шел впереди. Через несколько десятков ли они подошли к реке. Луна спряталась за тучи, в двух шагах ничего не видно, а в реке бушуют волны чуть не до самых небес. На берегу нашли они пустую лодку, сели в нее. Госпожа Ван взялась за весла.
Долго плыли они. Уже заалел восток. Беглецы подняли взоры к небу и стали молить о помощи. И вскоре увидели перед собой большое море, а по морю стрелой мчится маленькая лодочка с фонариком, и в ней — святой отрок{70}. Госпожа Ван крикнула ему:
— Святой, помоги бедствующим!
Остановил лодку отрок.
— Что вы за люди? Почему задержали меня?
Он выслушал их рассказ, пересадил в свою лодку — и лодка полетела по волнам, хотя никто в ней не греб веслами.
— Святой отрок, — робко спросила госпожа Ван, — куда несетесь вы по воде, словно по суше?
— Господин мой, Южный Пик, приказал мне плавать по всем четырем морям и вызволять из беды людей.
Через некоторое время пристали они к берегу в устье какой-то реки. Госпожа Ван и Сюн душевно распрощались с отроком.
— Вы спасли нас от большой беды — милость ваша велика, но нам нечем отплатить за нее. Скажите, далеко ли уплыли мы от столицы?
— Водным путем до столицы тысяча и триста ли, по суше — три тысячи триста ли.
— Куда же нам теперь идти? — встревожилась госпожа Ван.
— Отдохните немного, а потом идите вон к той горе, там, за перевалом, найдете вы и жилье, и людей.
Сказал отрок, сел в лодку и скрылся в морской дали.
Ночью Ли Дубину снились кошмары. Утром он созвал приближенных и стал обсуждать с ними свои сны. Неожиданно появился стражник, охраняющий Ворота Дивных Цветов, и доложил:
— Ночью кто-то написал на воротах поносные слова. Я переписал эту надпись — вот она.
Ли Дубин стал читать:
Прочитал эти стихи Ли Дубин и рассвирепел. Он велел арестовать стражника Ворот Дивных Цветов, наказать его палками и прогнать с дворцовой службы за ротозейство, а смутьяна Чжао Сюна и его мать — схватить, повязать крепкими веревками и бросить в темницу.
Стражники окружили дом Чжао Сюна, ворвались в него, дабы исполнить приказ императора, но в доме не оказалось ни Чжао Сюна, ни его матери. Начальник стражи вернулся во дворец ни с чем. Ли Дубин стукнул кулаком по столу и закричал в ярости:
— Если не поймаете Чжао Сюна и его мать, всех вас покараю нещадно! Немедленно разыщите их и доставьте ко мне!
Стражники испугались императорского гнева, обшарили весь город, но разве могли они найти госпожу Ван и Сюна, которые находились уже за тысячи ли от столицы? Обезумев от ярости, Ли Дубин велел стражникам отправиться в Кумирню Преданного Вассала и уничтожить портрет Чжао Тинжэня. Но оказалось, что и портрет исчез. Когда начальник стражи доложил об этом, Ли Дубин разъярился пуще прежнего и велел тотчас отрубить голову охраннику Ворот Дивных Цветов и выставить ее на всеобщее обозрение. И еще приказал он сжечь Кумирню Преданного Вассала и разрушить до основания дом Чжао Сюна. Потом стал думать, как бы ему схватить мятежника. Придворные посоветовали ему:
— Надо обыскать все провинции и все округи близ столицы: Чжао Сюну всего восемь лет, мать его — слабая женщина, они не могли далеко уйти!
Ли Дубин внял этому совету и приказал прочесать все провинции и уезды, проверить всех чиновников, монахов и простолюдинов, невзирая на чины и звания, посулить за поимку Чжао Сюна и его матери большую награду и высокую должность. Стражники кинулись рыскать по городам и селениям.
А Чжао Сюн и его матушка тем временем перебрались через перевал и оказались возле селения, где было множество домов среди сосен и бамбука. Они сели отдохнуть на окраине деревушки и стали наблюдать за ее жителями — они оказались людьми мирными и приятными. Госпожа Ван обратилась к ним с просьбой приютить их, и им указали дом, где жили старая женщина и ее дочь. Госпожа Ван и Сюн вошли, поклонились хозяйке, оглядели комнаты — они сияли чистотой, как лед или яшма. Хозяйка встретила их вопросом:
— Из каких вы краев и куда направляетесь?
Госпожа Ван ответила:
— Судьба была неласкова ко мне: я потеряла мужа, потом к нам пришла беда, и мы с сыном вынуждены были бежать из дома и скитаться по дорогам. И вот Небо привело нас к вам. А как называется эта деревня?
— Деревня называется Байцзы, а округ наш — Цзилан.
Хозяйка подала им ужин. Они поели и долго благодарили добрую женщину. Та засмущалась:
— Угощение наше скромное, не стоит благодарности.
Госпожа Ван спросила, где ее муж. Тяжко вздохнув, хозяйка ответила:
— И моя судьба горькая. Муж мой был начальником местной управы, при нем в деревне был настоящий порядок. Мы построили дом, у нас родилась дочь. Но вскоре муж покинул этот мир, оставив меня с дочкой, — ему шел тогда шестой десяток. Одни на всем свете, мы не смогли уехать ко мне на родину и так и остались жить в этих краях.
Госпожа Ван посочувствовала обездоленной женщине и решила пожить у нее. Здесь ей было покойно. И только когда она вспоминала родину, тревога закрадывалась в ее сердце.
Время бесстрастно отсчитывало дни. Незаметно подошел и последний день двенадцатой луны. Тоска по родине, боль за судьбу наследника не покидали госпожу Ван…
Госпоже Ван исполнилось сорок лет, Сюну — девять. Они по-прежнему жили в деревне Байцзы. Здесь росли разные лекарственные травы, жители собирали их, продавали на ближайшем рынке и тем кормились. Потому-то и назвали деревню Байцзы, что значит «Сто лекарственных трав».
Однажды хозяйка заговорила с госпожой Ван:
— Живем мы на этом свете, словно во сне, и жизнь человеческая коротка, как былинка. Но ведь желания одолевают нас и после ста лет! Вы женщина еще молодая, в самом соку, неужто и дальше собираетесь оставаться одинокой и терпеть лишения?
Госпожа Ван усмехнулась.
— Я и сама знаю, что жизнь наша недолга, как у мотылька, и что конец ее близок. Но у меня есть сын, и я должна жить ради него.
— Напрасно вы так говорите, — возразила хозяйка. — С тех пор, как появились земля и небо, завелись на земле люди и звери, и люди стали различать хорошее и плохое, из частиц ян и инь{74} образовались пары: «он» и «она». Вы потеряли мужа, так неужели остаток дней проживете без любви? Конечно, трудно забыть прошлое, невозможно вернуть молодость. Но послушайте, что я вам скажу. У меня есть двоюродный брат, он давно уже овдовел и теперь ищет себе подругу жизни. Небо послало ему счастливый случай увидеть вас, и вы пришлись ему по душе. Не обижайтесь на то, что я вам скажу: если вы согласитесь разделить его любовь, вас ждут богатство и знатность, счастье до конца дней ваших. Подумайте, госпожа, и дайте ответ.
Выслушав это предложение, госпожа Ван ответила холодно и с достоинством:
— Как может ваш брат, не зная меня, делать мне такое предложение, словно «придорожной иве» или «подзаборному цветку»?{75} Он, видно, думает, что природа всех женщин одинакова, но забыл, что назначения у них разные. За что он оскорбил меня?
Хозяйка не вникла в ее слова:
— Я ведь жалею вас, и мне странно, что вы сердитесь.
Она горячо уговаривала госпожу Ван сойтись с ее братом, но та не поддавалась уговорам, замкнулась в себе, ничего не отвечала.
Хозяйка рассказала брату о их беседе и призналась, что душа госпожи Ван чиста, как лед или снег. Выслушав ее, брат, человек по натуре жестокий, сказал так:
— Не трогай ее пока. Зайчик попал в сети, и никуда ему не убежать. Время сделает свое дело.
Однажды утром Сюн говорит матери:
— Из столицы нет никаких вестей, а здесь, в горах, человек только черствеет душой да глупеет. Поброжу-ка я по окрестностям, разузнаю, что творится на свете, подыщу себе учителя да займусь науками!
Опасаясь преследований брата хозяйки, госпожа Ван решила покинуть эти места, поэтому она ответила сыну:
— Верные твои слова. Только уйдем отсюда вместе.
На следующий день, собрав пожитки, она пошла прощаться с хозяйкой.
— Вы оказали нам великую услугу, приютив меня с сыном, и я не знаю, чем отблагодарить вас. С сожалением покидаю ваш дом.
Она сердечно попрощалась с хозяйкой, пообещав побывать у нее при первой же возможности, и, взяв за руку сына, двинулась в путь. Они шли от деревни к деревне, и так прошагали несколько дней. Силы их были уже на исходе, ноги распухли, голод и жажда одолели их, и они уселись на обочине дороги, чтобы перевести дух. В это время мимо них по дороге ехал верхом какой-то человек. Сюн вышел навстречу ему и попросил чего-либо поесть. Человек спешился.
— Если бы мой дом был поблизости, я бы пригласил вас к себе. А с собой у меня почти ничего нет.
Он вынул из котомки чай и печенье и предложил Сюну. Сюн взял, поблагодарил и вернулся к матери. Они утолили немного голод и жажду.
Шли они, шли и пришли к почтовой станции «Нефритовая пасть» в округе Хайшань. Местные жители оказались людьми подозрительными, и свою подозрительность объяснили так:
— Новый император разослал по всем провинциям и уездам указ, в котором обещает тысячу золотых и большой чин тому, кто найдет Чжао Сюна и его мать.
Госпожа Ван встревожилась не на шутку, и они с Сюном поспешили прочь от станции, невзирая на усталость. Вскоре оказались они высоко в горах. Вечерело, надвигались сумерки. Они уселись на большом камне, прижались друг к другу.
— На каждом шагу подстерегает нас гибель, куда нам деться?
Долго просидели они на камне в тоске, невозможно было без жалости смотреть на них!
Стояла третья, весенняя луна, пора цветения трав и деревьев. Тихо и безлюдно в горах ночью. Куда идти? Здесь, на камне, они и провели ночь. Где-то рядом выли волки и шакалы, рыскали тигры и барсы, но ни мать, ни сын не испытывали страха. В третью стражу{76} появилась луна, осветив горные вершины; верещали обезьяны, вызывая тоску у путников, печально кричала кукушка: «Лучше вернуться!»{77} А ведь и человеческая судьба такая же печальная, как судьба кукушки! И, наверно, любой смельчак испугался бы, окажись он на месте одиноких путников. Госпожа Ван обняла сына и заплакала. И казалось, вместе с ней заплакали реки и горы, камни и деревья!
Настало утро. Несчастные путники не могли и шагу ступить — голод и жажда лишили их сил. Сюн нарвал цветов, принес их матери.
— Разве их можно есть? — удивилась она, утирая слезы.
Издали послышались голоса, и вскоре несколько монахинь показались на дороге. Госпожа Ван бросилась к ним.
— Из какого вы монастыря, куда идете?
— А сами-то вы кто? — спросили монахини. — Как оказались в этих местах?
— Мы сбились с пути и страдаем от голода и жажды, силы наши иссякли.
Монахини угостили их чаем и сладостями, насыпали две миски риса. Госпожа Ван горячо их благодарила.
— Вы спасли нам жизнь, никогда не забудем ваших милостей. Скажите, а далеко ли отсюда до ближайшего монастыря?
— Здесь, в горах, — отвечали монахини, — монастыря нет, до самого близкого храма более ста ли. По крутым горным тропам вам до него не добраться. Мы идем в другую сторону, хотим поклониться новому правителю округа, так что проводить вас не сможем. Вам лучше идти по этой дороге, через несколько десятков ли будет селение.
Госпожа Ван поклонилась монахиням. Когда те ушли, мать и сын поели риса, попили чаю, утолили голод и жажду, вновь обрели утраченные силы. Сюн встал, собрал пожитки, торопясь двинуться в путь, но госпожа Ван остановила его.
— Куда ты хочешь идти? В любой деревне нас задержат стражники. Я не хочу погибели от руки наемника Ли Дубина, уж лучше умереть здесь с голоду!
— Жизнь человеческая во власти Неба, — ответил ей Сюн. — Захочет оно отнять ее — отнимет, захочет подарить — подарит. Так стоит ли бояться людей пуще хищного зверя? Пойдемте, матушка!
— Не говори так. Если нас увидят вместе, то непременно схватят. Я боюсь. Давай лучше сделаем так: я обрежу волосы{78} и буду выдавать себя за монахиню, а ты станешь послушником при мне. И тогда никто нас не узнает!
Сюн усмехнулся.
— А если узнают, то и монашеский облик нас не спасет!
Госпожа Ван покачала головой.
— И все-таки я их обрежу. Ты не волнуйся, монахиней-то я ведь не стану.
— Тогда и я обрежу!
— Не делай глупости. Детям же не стригут волос, это только вызовет подозрение.
— Ну, будь по-вашему!
Госпожа Ван достала из сумки ножницы и протянула сыну, чтобы он обрезал ей волосы. Сюн взял ножницы, и слезы потекли у него из глаз, так стало ему невыразимо жаль бедную мать. Он опустил руки и вздохнул тяжело. Госпожа Ван посмотрела на него с укором.
— Все это время я жила только ради тебя, и ты был любящим сыном. Впервые ты отказываешься сделать то, о чем я тебя прошу. Обидно мне это видеть.
Сюн вытер слезы и, взмахнув ножницами, обрезал матери волосы. Облик ее изменился неузнаваемо. Сюн бросил ножницы и горько заплакал. Казалось, вместе с ним зарыдали деревья и камни, померкли солнце и луна. Госпожа Ван утерла ему слезы, погладила по голове.
— Не плачь, сынок. Мне их совсем не жалко.
А у самой при этом глаза были мокрые. Сюн прижался к матери.
— Не горюйте, матушка, они еще отрастут!
Госпожа Ван достала иголку и нитки, сметала на скорую руку черный монашеский балахон, набросила на себя, а голову прикрыла монашеской накидкой. Увидев мать в таком обличье, Сюн бросился на землю и зарыдал. Глядя на него, и госпожа Ван едва удержалась от слез. Она подняла сына, приласкала его, потом взяла за руку, оперлась на бамбуковый посох, и они отправились в путь.
Шли они долго, питались тем, что подадут добрые люди. В каком-то селении оказались они близ рынка, и госпожа Ван послала Сюна туда продать ее волосы. Ему удалось получить за них пять лянов{79} серебра. Часть этих денег они истратили на еду, а остальные спрятали в суму. Потом пошли на постоялый двор и там заночевали.
Ночью госпожу Ван разбудил шум. Она выглянула в окно и увидела: вокруг дома бегают страшные на вид люди, размахивают дубинками и грозно кричат. Испугавшись, она выскочила из комнаты, быстро перелезла через забор и бросилась было бежать, но остановилась — ведь Сюн остался на постоялом дворе! Дрожа от страха, она повернула назад, но опять увидела разбойников с дубинками и дальше идти не посмела. Госпожа Ван запричитала, оплакивая сына, потом стала думать, как спастись: огляделась, увидела каменную плиту, поставленную, видимо, в память о почтительном сыне или верной жене, и спряталась за этой плитой — так ее никто и не заметил.
В ту ночь Сюн спал крепким сном. И когда разбойники, ворвавшись в помещение, схватили его и выволокли во двор, он, очнувшись от сна, стал искать взглядом мать, но ее нигде не было видно. Разбойники тем временем обшарили все каморки, прихватив и пожитки Сюна, и собрались скрыться с добычей. Но тут Сюн вцепился в одного из них и стал просить:
— За эти тряпки вы и гроша не выручите, зачем вам они? В суме есть деньги, возьмите их себе, а остальное оставьте мне.
Старик-разбойник, которого умолял Сюн, пожалел его. Открыв суму, он нашел там три ляна серебра и портрет Чжао Тинжэня. Деньги и портрет он отобрал, а остальное бросил Сюну. Сюн зарыдал.
— Лучше убейте меня, но не отбирайте портрет!
— А чей это портрет? — спросил разбойник.
Размазывая слезы по щекам, Сюн стал объяснять:
— Я послушник у одного монаха, который странствует в этих местах, нося с собой изображение Будды. Сегодня мы остановились на ночлег в этом доме, а ночью он куда-то ушел. Если я потеряю изображение Будды, он мне этого не простит. И в монастырь мне тогда дороги не будет, и пропаду я совсем, никому не нужный, умру от голода… Пожалейте меня! Возьмите все, только портрет оставьте!
Долго плакал он и молил разбойника не губить его, и тот, посовещавшись с приятелями, вернул Сюну портрет. Сюн поклонился низко, поблагодарил, потом спросил:
— А где же мой наставник, вы не встретили его?
Разбойник махнул рукой.
— Кажется, побежал вон туда, догоняй его!
Сюн снова поклонился.
— Умру, но не забуду вашей доброты. Может, еще встретимся когда, скажите, как вас зовут и откуда вы родом.
— Нечего тебе, сосунку, водиться с разбойниками. А ну, пошел!
Плача и окликая мать, Сюн отправился в ту сторону, куда указал ему старый разбойник. Он шел весь день, до самой ночи, не разбирая дороги, не замечая людей.
Госпожа Ван от волнений и усталости забылась ненадолго возле памятника. То ли во сне, то ли наяву явился к ней ее покойный муж и сказал, что Сюн уже ушел далеко от нее, а она не ведает об этом и спит… Госпожа Ван встрепенулась — откуда-то доносился плач. Она крикнула: «Сюн!» В ответ послышалось: «Я здесь!» Она бросилась к сыну, обняла его, заплакала.
— Как тебе удалось спастись?
Сюн рассказал матери, как у него отняли деньги, как упросил он отдать ему портрет отца и как старый разбойник показал, куда ушла его мать. Госпожа Ван вытерла слезы.
— Ты жив, ты сохранил портрет — какое счастье! А мне удалось убежать от разбойников, потом я уснула, и во сне явился мне твой отец и велел идти искать тебя…
Вскоре пропели петухи, и настал новый день. Мать и сын вышли из-за памятника и только тут обратили внимание, что на каменной плите блестит какая-то надпись. Они вгляделись. Золотыми иероглифами на плите было написано:
Прочитали госпожа Ван и Сюн эту надпись — и словно повидались с мужем своим и отцом. Растрогались они, прослезились, и, казалось, вместе с ними льют слезы реки и горы, камни и деревья, звери и птицы.
— Как оказался здесь памятник отцу? — спросил, успокоившись, Сюн.
— Судя по всему, — ответила госпожа Ван, — мы подошли к границам государства Вэй. Некогда правителем Вэй был Ду Чэнь, человек коварный и жестокий, вроде Цзе{80} или Чжоу{81}, — народ при нем не жил, а мучился. Долго терпел народ невзгоды, потом стал роптать: «Наш правитель называет себя Солнцем; когда же наконец это солнце закатится?» Каждый прожитый день казался народу тремя годами, и разбрелись жители Вэй по всей стране, спасаясь от притеснений Ду Чэня. А в это время Ду Чэнь замыслил напасть на нашу державу и покорить ее. Наслушавшись советов одного даоса{82}, он велел собрать в своей столице пятнадцатилетних юношей и девушек, изрезать их на куски и принести в жертву Небу как частицы ян и инь. А потом он поднял войско и повел его на нашу великую страну. Подошел к округе Поян, и тут настигла его кара Неба: войско его, собранное даосом из всякой нечисти, развеялось по ветру, а сам Ду Чэнь лишился жизни. После того три года в стране Вэй не выпадало ни капли дождя: не уродился рис, и народ голодал. Наш император, озаботившись судьбой несчастных, послал к ним твоего отца: он в ту пору служил помощником военного министра и инспектором провинций. Отец отправился в страну Вэй с богатыми дарами для тамошних жителей. Он раздал им зерно, принес в жертву Небу много волов и баранов, и вот тогда с неба хлынули потоки долгожданного дождя. Впервые за много лет народ страны Вэй наелся досыта, обрел благополучие и мир. И за все это он воздвиг твоему отцу этот памятник.
Сюн вынул из сумы тушь и тушечницу, переписал для себя надпись на плите, поклонился памятнику и стал размышлять, куда же им теперь двигаться — на север, на юг, на запад, на восток? И как дальше жить — ведь за душой у них ни гроша! И решил так:
— Не станем больше ночевать на постоялых дворах, а то опять попадем в какую-нибудь беду. Лучше поищем монастырь!
И они пошли искать монастырь, расспрашивая о нем всех, кто попадался им на дороге. Люди удивлялись: «Монахи, а не знают, где монастырь, спрашивают у мирян!»
Шло время. Сюну исполнилось одиннадцать лет. Был он крепок телом и духом, силой не уступал взрослому мужчине. Однажды прошли они с матерью много ли и за целый день не встретили в пути ни одного человека. Одолели их голод и жажда, уселись они на обочине дороги перевести дух. Вдруг видят: спускается к ним по опасной горной тропе старый монах, опираясь на железный посох, подходит близко, вглядывается в их лица и говорит:
— Вижу, устали вы и проголодались — вот, угощайтесь. — И предложил им лепешек и чаю.
Госпожа Ван и Сюн обрадовались монаху, отведали его даров, стали горячо благодарить:
— Мы уморились от голода и жажды, никаких припасов у нас нет, и вот повстречался нам на пути милосердный, как Будда, священнослужитель и спас обездоленных путников — до самой смерти будем мы благодарны вам!
Монах рассмеялся.
— За такую малость и такие громкие слова! А ведь я принес вам много денег, как же будете вы благодарить меня за них?
Госпожа Ван изумленно взглянула на него.
— Я бедная монахиня и питаюсь лишь подаянием, о каких больших деньгах говорите вы, почтенный?
Монах покачал головой.
— Вы вовсе не монахиня, а супруга Чжао Тинжэня, преданного вассала нашего покойного государя. Или вы думаете, что обрезали волосы, переоделись монашенкой, так я вас теперь не узнаю?
Услышав эти слова, госпожа Ван опешила и тут же подумала: «Наверно, это какой-то родственник мужа. Как же нам быть с ним?» И она решила открыться ему.
— Ваша правда: я действительно вдова Чжао Тинжэня, а это его сын. Новый император обещал большую награду тому, кто нас выдаст. Но вы не прельщайтесь ею, почтенный, ведь богатство и знатность — всего лишь мирская пыль, они недолговечны, как туман, который рассеивается в лучах солнца.
— Не бойтесь, я не собираюсь вас выдавать, — сказал монах. — Успокойтесь и послушайте, что я вам скажу. Меня зовут Лунный Блик, я тот самый монах, который рисовал портрет вашего незабвенного мужа. Вы тогда щедро наградили меня. Неужели не узнаете?
Госпожа Ван развела руками.
— Вы очень похожи на него, но я не могу знать наверное. Правда, я дала тому монаху много денег, но я плохо помню его лицо. Не томите меня, почтенный, скажите правду: кто вы?
— Сейчас вы все поймете, — произнес монах. — Достаньте портрет вашего мужа, он ведь у вас в суме.
Госпожа Ван решила быть осторожной.
— Теперь я всего лишь монахиня-побирушка, и нет у меня никакого портрета. Вы что-то путаете, почтенный. Жизнь наша и так в опасности, а вы хотите, я вижу, погубить нас понапрасну…
Монах взглянул ей прямо в глаза и твердо сказал:
— Оставьте ваши страхи. Я и впрямь рисовал тогда портрет вашего мужа. Вы в то время были на сносях. На обороте портрета я записал все, что ожидает вас в будущем, можете сами в этом убедиться.
Госпожа Ван вынула из сумы портрет покойного мужа, перевернула его и обнаружила там какую-то надпись. Она стала читать:
Госпожа Ван была изумлена, слезы радости полились из ее глаз.
— Большое горе привело нас в эти края: жестокий Ли Дубин разослал во все провинции приказ арестовать нас как своих врагов. Вот и пришлось бежать из столицы, изменить облик. Милостивое Небо послало нам встречу с вами, и мы рады безмерно!
Она поведала монаху обо всем, что с ними приключилось. Монах выслушал ее внимательно, вздохнул.
— Я все знаю о вас. Все ваши горести предопределены Небом, и противиться этому невозможно. Знал я и то, что сегодня встречу вас, вот только припоздал немного, простите великодушно.
Он пригласил госпожу Ван и Сюна следовать за ним и повел их в горы. Стеной вставали перед ними высокие скалы, вокруг теснились ветвистые деревья и густые кустарники, а меж ними, журча, извивались ручьи. Вдалеке послышался звон каменного гонга. И вот, перейдя маленький мостик, оказались они на берегу широкого озера, окруженного холмами. К берегу подплыла лодка с десятью монахами, монахи усадили их в лодку, и лодка отчалила. Они поплыли по озеру, в котором цвели лотосы, над водой носились чайки. Причалив к берегу, монахи проводили их в домик, небольшой, но уютный. Рядом находился и монастырь — выглядел он так, словно его только вчера построили. Госпожа Ван умилилась.
— Поистине здесь райский уголок! Как нам повезло, что мы встретили вас! Простите нас, людей из суетного мира, осквернивших этот храм своим появлением.
Монахи поклонились ей.
— Нам выпала большая честь принимать у себя, в нашей жалкой обители, таких почетных гостей. Мы, монахи, бедны, ветхое наше жилище было разрушено ветром и ливнем, но настоятель Лунный Блик, побывав в столице, привез полученные от вас дары и восстановил храм. Чем мы можем отплатить вам за вашу доброту?
Госпожа Ван покачала головой.
— Я пожертвовала такую малую толику, а получаю за нее такую большую благодарность, право, мне совестно перед вами.
Монахи провели ее в самое лучшее помещение при монастыре и заботливо устроили на ночлег. На другой день настоятель Лунный Блик пригласил Сюна к себе, стал беседовать с ним о сочинениях древних мудрецов и учить тайнам магии. Сюн оказался способным учеником: скажешь ему об одном — а он уже усвоил в десять раз больше. Госпожа Ван постепенно приходила в себя от пережитых потрясений. Сюн подрастал. Тревожные мысли о судьбе родины все чаще одолевали его.
Шло время. Сюну исполнилось пятнадцать лет. Стал он еще более крепок телом и тверд духом. Однажды пришел он к матери и сказал:
— Мне уже пятнадцать. Настоящий мужчина не может до старости сидеть в монастыре да разглядывать статуи святых. Я хочу покинуть горы, побродить по свету, узнать, что делается в столице.
Госпожа Ван пришла в ужас.
— Ты уйдешь в неведомые края за тысячи ли, что же будет со мной? В таком случае мы отправимся вместе!
Сюн не стал с ней спорить и пошел к настоятелю.
— Я только что говорил с матушкой и сказал ей, что хочу побродить по свету, дабы узнать, что происходит в стране. Но матушка не отпускает меня одного. Прошу вас, учитель, уговорите ее отпустить меня, дать мне возможность проявить свои способности.
Лунный Блик улыбнулся.
— Твои слова достойны настоящего мужчины!
Он побеседовал с госпожой Ван, поведал ей свои мысли о прошлом и будущем, с похвалой отозвался о желании Сюна познать мир. Госпожа Ван выслушала настоятеля, но не поддалась уговорам.
— Все это хорошо, но я боюсь отпускать сына в дальние края — ведь там он окажется совсем один, не будет рядом с ним ни родных, ни близких. Каждый час я буду думать о нем и тревожиться за него.
Настоятель попытался разубедить ее:
— Вам незачем тревожиться за Сюна. Вспомните: Лю Бан{84} остался жив и невредим после пира в Хунмыне! Вспомните, наконец, как повел себя Сюн, когда на вас напали разбойники в округе Ба! Так почему же вы опасаетесь за судьбу сына? Мне он тоже дорог, но я после долгих раздумий решил, что следует все-таки отпустить его.
— Значит, наши мнения расходятся! — заявила госпожа Ван.
— Подумайте о его будущем, — увещевал ее настоятель, — пусть испытает он свою судьбу!
Наконец госпожа Ван скрепя сердце согласилась. Сюн обрадовался и на другой день собрался в дорогу. Он прежде всего попрощался с матерью, которая просила его вернуться как можно скорее. Потом он попрощался с настоятелем и монахами. Лунный Блик проводил его до ворот монастыря и указал дорогу через горы.
Вот так Сюн отправился в мир. На душе у него было радостно, он не испытывал никакого страха.
Прошло полгода. Однажды оказался Сюн в городе, который называется Цзянху. Здесь было множество домов, толпы людей на улицах, шум и суета. Долго бродил он по городу, внимательно оглядывая все вокруг. На одной из улиц внимание его привлек старик в рваной и грязной одежде, он чем-то выделялся среди других горожан. Старик сидел в тени, опираясь на огромный меч. Сюн увидел этот меч, и ему тотчас захотелось иметь такой. Однако денег у него не было, да он и не знал, согласится ли старик продать ему свой меч. Он уселся неподалеку и стал наблюдать за стариком. Многие подходили к старику и предлагали продать меч, и всем старик отвечал, что он желает получить за него тысячу золотых, и люди со смехом отходили от него. И Сюну еще больше захотелось обладать таким мечом. Он готов был отдать за него и тысячу и десять тысяч золотых, вот только денег таких у него не было.
Время уже клонилось к вечеру. Старик поднялся, спрятал меч в рукав и удалился. Сюн отправился на постоялый двор, переночевал там. Утром он выглянул на улицу: старика не было. Он спросил у хозяина двора:
— А где же тот старик, что вчера сидел здесь с мечом? Почему его сегодня нет?
— Не знаю, что это за старик и откуда он взялся, — отвечал хозяин. — Вот уже целый месяц он является сюда и пытается продать свой меч, да только никто не дает ему его цену. Кажется мне, что он просто не встретил еще настоящего покупателя.
Вскоре появился старик, как и вчера, сел, опершись на меч. Так и эдак прикидывал Сюн, но ничего не мог придумать, чтобы стать обладателем меча. Он подошел к хозяину постоялого двора.
— Спросите, пожалуйста, у этого старика, кто он и сколько хочет за свой меч.
Хозяин подошел к старику.
— Тут один молодой человек интересуется, откуда ты и сколько стоит твой меч.
Старик поднял голову.
— А зачем юноше знать, откуда я?
Хозяин пожал плечами.
— Понятия не имею. Я сам вижу его в первый раз.
Когда стемнело, старик спрятал меч в рукав и неспешно удалился, вздыхая и цокая языком. Всю ночь Сюн не мог уснуть, все думал, как бы ему добыть меч.
На следующий день старик явился снова, сел, опершись на меч, и сказал оказавшемуся здесь хозяину постоялого двора:
— Дайте мне знать, когда появится тот юноша, о котором вы мне вчера говорили. Я подарю ему свой меч.
А Сюн тем временем все думал: «Сегодня я непременно должен добыть этот меч». Он вышел на улицу, увидел старика, подошел к нему. В глаза ему бросилась какая-то надпись на стене. Он подошел ближе, стал читать:
Сюн прочитал стихи, подивился им и, подойдя к старику, низко поклонился. Старик поднялся, взял Сюна за руку и сказал:
— Тебя зовут Чжао Сюн!
— Да. А откуда вы знаете мое имя?
— Знаю, и все тут. Небо подарило мне драгоценный меч и повелело вручить его достойному богатырю. Долго бродил я по всем восьми направлениям меж четырех морей. Когда же звезда Воитель несколько лун назад отразилась в реках и озерах, я пришел в этот город и стал ожидать Достойного. Миновало несколько лун, но он не появлялся. Каждую ночь смотрел я на небо: звезда Воитель оставалась на том же месте. И я снова ждал и в ожидании написал эти стихи.
Старик двумя руками взял меч и подал его Сюну. Отвесив земной поклон, Сюн благоговейно принял меч из рук старика — длиной меч был три чи{85}, золотыми иероглифами на нем было выгравировано «Чжао Сюн».
— Вы дарите мне настоящее сокровище, — сказал Чжао Сюн, — теперь я до гроба ваш должник. Чем могу я отплатить за этот дар?
Старик прервал его:
— Вы сами — дар Неба, я только выполняю волю его.
Он пригласил Сюна к себе и несколько дней провел с ним в беседах. На прощание он сказал ему:
— Вам пора в путь — вас ждут подвиги!
— Где же я смогу найти вас? — спросил Сюн.
— Если пойдете на юг и пройдете семьсот ли, то придете в горы Гуаньшань — там обитает даос Достигший Просветления. Разыщите его и обратитесь к нему как к Учителю.
На следующий день двинулся Сюн на юг к горам Гуаньшань и вскоре оказался там, где должен обитать Учитель. Видит — среди причудливых скал на берегу озера небольшая хижина, ворота распахнуты настежь. В озере цветут лотосы, перед хижиной хризантемы. У входа сидят отроки, играют в падук{86}. Сюн приблизился к ним, спросил, дома ли Учитель. Один из отроков встал, сложил ладони у груди, поклонился ему и ответил:
— Учитель ушел к другу.
— А когда вернется?
— Поздно, когда взойдет луна.
Сюн отправился в ближайшую деревню, где и провел ночь. Утром он снова пришел к хижине и справился у отрока, дома ли Учитель. Отрок ответил, что Учитель пришел в третью стражу, а на рассвете снова ушел. Сюн опечалился, вернулся в деревню и провел там весь день, а вечером лег спать. Однако сон не шел к нему, и в третью стражу он вновь отправился к Учителю. На его вопрос отрок отвечал:
— Учитель ушел в полночь.
Сюн вздохнул тяжело.
— Более десяти лет прожил я на этом свете и все эти годы искал себе Учителя, но так и не нашел. Теперь я знаю, что он где-то рядом, но не могу с ним встретиться. Скажите же мне, куда ушел Учитель!
Отрок улыбнулся.
— Некогда в царстве Чу{87} один человек выстрелил в дикого гуся, но промахнулся. И тогда он с досады сломал лук и стрелы, словно они, а не он сам, были виноваты. Вот и вы поступаете точно так же: проявляете нетерпение, не желая дождаться хозяина дома. Смешно! Знайте же, что Учитель в горах. Горы высоки, а долины глубоки, так где же искать его?
Сюн потоптался на месте, не стал больше ни о чем расспрашивать. Он терпеливо прождал полдня, но безрезультатно. И тогда он взял бумагу и кисть, написал стихи и прикрепил бумагу к стене. Потом поклонился отрокам и ушел в деревню. На душе у него было неспокойно.
Все это время наставник Достигший Просветления следил за Сюном с вершины горы. Когда он ушел, наставник спустился к дому и стал читать написанное Сюном:
Наставник удовлетворенно улыбнулся и, подозвав отрока, велел ему привести Сюна. Когда отрок разыскал Сюна на постоялом дворе, Сюн радостно бросился к нему.
— Вернулся Учитель?
— Вернулся и приглашает вас к себе.
Сюн последовал за отроком. Наставник вышел ему навстречу, взял его за руку и сказал, улыбаясь:
— Вижу, немало лишений претерпели вы на горных тропах.
И он приказал отроку приготовить столик с угощением. Сюн поклонился.
— Один аромат этих блюд способен насытить голодного!
Наставник достал две книги и попросил Сюна прочитать их. Это были «Сочинения конфуцианских мудрецов». Сюн выразил желание изучить еще что-либо. Наставник улыбнулся и подал ему «Шесть наставлений» и «Три тактики». Сюн принялся читать их вслух. Наставник похвалил его и положил перед ним «Звездную карту»{89} с комментариями по астрологии. Он растолковал Сюну, как движутся звезды, и научил предсказывать по ним будущее. Вскоре Сюн уже многое знал и многое умел.
Однажды, когда солнце уже скрылось на западе за горами и птицы уселись в свои гнезда, налетел ураган, громовые раскаты сотрясли скалы. Сюн вопросительно взглянул на Учителя.
— Что это?
Наставник успокоил его.
— Это, наверно, мой жеребец. Он у меня поджарый, поэтому на рассвете я обычно отпускаю его попастись на горных пастбищах. А началось все так. Как-то раз страшный гром потряс небо и землю, зашатались горы — и передо мной оказалась молодая кобылица. Я поймал ее, привязал. По горам в этот миг ползли пятицветные облака{90}. Когда облака рассеялись, я привел кобылицу домой. Вскоре она родила жеребенка. А через несколько лун кобыла неизвестно отчего пала, а жеребенок остался жить. Он очень строптивый и не дается человеку. Когда он подрос, я разрешил ему утром убегать в горы, а к вечеру возвращаться домой. Да, это он.
Сюн глянул вдаль — по горам, по склонам носится, словно летающий тигр, красавец скакун. Когда конь подбежал к дому, Сюн вышел ему навстречу и окликнул его — конь поднял голову, взмахнул хвостом и заржал. Сюн крикнул ему властно:
— Ты что, не признаешь хозяина?
Конь подошел, обнюхал юношу и потерся о него боком. Сюн обнял коня за шею, надел на него уздечку и подвел к наставнику.
— Сколько вы хотите за такого красавца?
Наставник покачал головой.
— Скакуна даровало мне Небо, и, раз он признал в вас своего хозяина, я дарю его вам. А цену своим подаркам я не назначаю. Не всегда конь привыкает к незнакомому всаднику, но этого я вручаю вам со спокойной душой.
Сюн не знал, как выразить свою благодарность.
— Вы оказали мне великую милость, приобщив к бессмертному учению Будды, а теперь награждаете меня бесценным даром! Чем отплачу я вам за ваши благодеяния?!
На это наставник ответил ему так:
— Бедность и нищета — такова теперь ваша судьба, а знатность и богатство — ваша будущая судьба!
Многому научился Сюн у наставника, преуспел во всех науках, постиг тайны магии — велики и обширны стали его знания.
Пришел день, и говорит Сюн наставнику:
— На чужбине я оставил свою матушку, позвольте мне повидаться с нею. Обещаю вам скоро вернуться.
Наставник отпустил его; Сюн поклонился, вскочил на коня, взмахнул плетью и понесся, словно на крыльях. Проскакав семьсот ли, он оказался в городке у озера. Разыскал постоялый двор и решил остановиться передохнуть. Двор этот некогда принадлежал ушедшему на покой ученому Чжану. Сам Чжан уже умер, двором владели его вдова, госпожа Вэй, и дочь — девушка добродетельная и образованная, превосходно знающая «Книгу песен» и «Книгу преданий»{91}. Госпожа Вэй мечтала подыскать дочери достойного жениха и даже построила на постоялом дворе отдельный флигель, чтобы там останавливались проезжающие через городок молодые люди знатного рода; к ним хозяйка приглядывалась и примеривалась. В тот день на постоялый двор пожаловал Чжао Сюн и спросил хозяина. Вышла служанка, почтительно поклонилась, с любопытством оглядела юношу. Хозяйка позвала ее, спросила, кто пришел. Служанка ответила, что какой-то проезжий молодой барин желает снять на время комнату. Госпожа Вэй озабоченно вздохнула: время уходит, дочери уже шестнадцать лет, а жениха все нет и нет. И она велела служанке проводить гостя во флигель и позаботиться о нем.
Оказавшись во флигеле, Сюн сразу смекнул, что у хозяйки есть дочь, для которой ищут хорошего жениха. Только догадавшись об одном, он не распознал другого: что в простом на вид камне таится белая яшма с гор Цзиншань!..
Ночью, глядя на луну, люди очаровываются красотой мира и читают стихи или поют песни. Готовясь отойти ко сну, Сюн неожиданно услышал звуки комунго{92} и песню, которую пел нежный девичий голос. Он с интересом прислушался. Девушка пела:
Сюн прослушал песню до конца. Хоть и была она безыскусная, понял он, что сложил ее не простой человек. «Ну что ж, — подумал он, — почему бы мне не представиться случайным проезжим и не спеть девушке в ответ?» Он вынул из сумки флейту и заиграл. Госпожа Вэй и ее дочь, заслышав звуки флейты, подошли к дверям и стали слушать. Мелодия была легкой и звонкой, словно возносилась к облакам. И были в песне такие слова:
Мать и дочь дослушали песню до конца, и на душе у них стало светло. Подошли они к дверям флигеля, заглянули через щель в комнату: сидит юноша, лицо его словно драгоценный камень нефрит, осанка бесподобна, в жизни не встречали они такого! Госпожа Вэй вздохнула облегченно и проговорила:
— Когда появляется на свет совершенный муж{95}, появляется и единорог;{96} когда рождается красавица, рождается и герой!
Девушка застыдилась и убежала в дом. Зажгла светильник, прилегла на подушку и задремала. То ли во сне, то ли наяву является к ней ее отец и говорит: «Я привел к тебе твоего суженого, не растеряй то чувство, которое зародилось в твоей душе этой ночью. Красавец юноша ниспослан тебе самим Небом. Упустишь его — не воротишь вновь!» Отец берет ее за руку и выводит из дома. Она смотрит на небо. А там Желтый дракон, окутанный пятицветными облаками, поднимает голову и глядит на нее из глубин Семизвездья{97}. Она пугается и бежит в дом. Дракон хватает ее и тащит…
И тут она проснулась, — то был лишь сон! Она записала на стене все, что случилось с ней во сне, и начала декламировать стихи о ветре и луне{98}.
Сюн тем временем убрал флейту и вышел полюбоваться луной. Он прислушался — все молчало, ответа на его песню не было. Он вздохнул.
— Я разгадал песню, что пелась под комунго, а мою песню, песню моей флейты, не разгадал никто. Досадно!
И тут до него донесся нежный голос, читавший стихи о ветре и луне. Он приблизился к дому, открыл двери. В комнате тихо, горит светильник. Он вошел. Стены и створки дверей обтянуты шелком, на постели, отгороженной ширмой, лежит красавица девушка.
Она глядит в испуге на Сюна и прячется под одеяло. Сюн усаживается возле светильника и тихо говорит:
— Не пугайтесь. Я — ваш постоялец из флигеля. Услышал стихи о ветре и луне, подумал, что это, видно, сын хозяйки дома вдохновился ясной луной, и потому осмелился войти, чтобы разделить с ним вдохновение. А вот оказался в девичьих покоях! Простите мою ошибку.
Как поступить, что ответить гостю, думает девушка и говорит:
— Это я во всем виновата: растерялась, забыла о правилах приличия. Пожалуйста, не смотрите на меня.
Сюн улыбнулся.
— Если мотылек увидел красивый цветок, он полетит к нему даже сквозь огонь; если гусь увидел воду, он забудет об охотнике. Прошу вас, обратите ко мне свои светлые и чистые, как лед и снег, чувства и скрасьте мое одиночество.
Он хотел приблизиться к ней — и она испуганно проговорила, сдерживая слезы:
— Наверно, мы с вами были бы прекрасной парой: смелый юноша и красивая девушка. Но я думаю о своих предках, о девяти поколениях Чжанов, — если нарушу я родительскую волю, если нарушу шесть правил поведения{99}, то оскверню могилы предков. А тогда — позор мне и всему нашему роду. Тогда не жить мне на свете. Прошу вас, уйдите. Приходите завтра.
Сюн не двинулся с места.
— Верно все, что вы сказали. Однако мои чувства к вам позволяют мне забыть о правилах поведения, так что не стоит их и поминать. Конечно, есть люди, которые лазают через забор и подглядывают в щелку. Но есть и такие, которые поступают лишь по воле родительской и блюдут шесть правил поведения. Я человек бедный, род мой не так уж знатен — к чему мне эти шесть правил? Хорошая сваха, красивая девушка, веселая свадьба — вот и все мои правила!
Он придвинулся к девушке ближе. Разве можно остановить селезня, увидевшего утку, или феникса, устремившегося к подруге? Уж если в сердце зажглась любовь, от нее никуда не денешься…
Девушка глубоко вздохнула.
— А как же память предков, честь семьи?
Сюн усмехнулся.
— Я ведь тоже нарушаю священные устои. Без разрешения родителей сватаюсь к девушке — нарушаю нормы сыновней почтительности. Услышал песню под аккомпанемент комунго и ответил ей песней на флейте — вступил в недозволенную любовную связь. Но мы-то с вами знаем: встретились мы не по воле случая, само Небо послало меня к вам! А теперь я должен идти, уже кончилась ночь, миновала третья стража, и поют петухи.
Он встал и направился к дверям, но девушка удержала его.
— Не уходите, поговорите с моей матушкой, проведите с нами день, а завтра уж отправитесь в путь.
— Не могу, — ответил Сюн. — В чужом краю я оставил свою матушку, вот уже три года не виделся с ней. Я должен спешить.
— Тогда оставьте мне на память что-нибудь, в знак того, что вы вернетесь.
Сюн достал из-за пояса веер, написал на нем несколько строк и отдал девушке.
— Возьмите этот веер, пусть он будет залогом нашей новой встречи.
Девушка взяла веер и прочла, что написал Сюн:
Сюн поклонился девушке, вышел из комнаты, вскочил на коня и взмахнул плетью. Девушка выбежала из дома и долго смотрела ему вслед. Сюн мчался на своем коне, как на тысячеверстном скакуне{100}, подобно облаку, гонимому ураганным ветром.
Ночью госпоже Вэй приснился сон. Желтый дракон влетает в дом, хватает ее дочь и взмывает под облака. Она бросается за ним, окликает дочь и… просыпается от собственного крика. Удивительный сон! Она встала, выглянула в окно. Оказывается, уже рассвело. Войдя в комнату дочери, госпожа Вэй обнаружила, что та спит глубоким сном, и стала ее будить.
— Уже утро, пора вставать!
Дочь с трудом открыла глаза.
— Еще рано, матушка.
Госпожа Вэй вгляделась в лицо дочери.
— Вид у тебя усталый, глаза припухли, что с тобой?
— Ночью я любовалась лунным светом, — призналась дочь, — вот и не выспалась.
Госпожа Вэй нахмурилась.
— От лунного света может и разум помутиться.
В это время вошла служанка.
— Госпожа, постоялец из флигеля уехал.
— Когда же это он успел? — удивилась госпожа Вэй.
— Не знаю, госпожа.
— Видимо, мы его плохо приняли, потому он даже не попрощался.
Она позвонила в колокольчик, созывая слуг.
— Постоялец не мог далеко уехать, догоните его и верните!
Слуги вскочили на коней, обшарили все вокруг, но постояльца и след простыл. Так и доложили они хозяйке. Госпожа Вэй тяжело вздохнула:
— Не везет мне — столько лет искала я достойного жениха своей дочери, нашла наконец и тут же потеряла!
Дочь стала утешать ее.
— Не печальтесь, матушка. Юноша этот послан нам самим Небом, значит, непременно вернется. Судьба человека не в его воле, так что положитесь на милость Неба и успокойтесь.
Мать Чжао Сюна, госпожа Ван, тем временем неотрывно думала о сыне, которого отпустила в неведомые края, и в этих думах проводила все дни и ночи. Однажды посетил ее настоятель Лунный Блик и сказал:
— Не тревожьтесь, ваш сын жив и здоров. Он встретил доброго Учителя, и тот заботливо опекает его, многому его научил. Вы можете радоваться за сына.
— А откуда вам все это известно? — удивилась госпожа Ван.
Лунный Блик ответил ей на это так:
— Прошлой ночью приснился мне удивительный сон. Будто встретился я с вашим сыном и разговаривал с ним. Он что-то написал на стене, стал читать написанное вслух, и тут я проснулся. Хорошо помню, что он написал: «Сначала мне повезло на реке Вэй, потом повезло в Тяньцзине». Мне удалось разгадать смысл этих слов. «Повезло на реке Вэй» означает, что он нашел себе хорошего учителя, вроде Люй Шана{101}, и радуется этому. «Потом повезло в Тяньцзине» означает вот что. Тяньцзин, как известно, славится быстроногими скакунами — значит, он добыл себе доброго коня. Он написал «повезло» — значит, все у него в порядке. Еще там было написано: «В Лишу водится золото». Золото — это металл, значит, он приобрел драгоценный меч. Вот и получается, что теперь у него есть хороший учитель, быстрый конь и острый меч. Когда ваш сын вернется, расспросите его, и вы убедитесь, что я был прав. Так что можете не беспокоиться о нем.
Госпожа Ван вздохнула.
— Да разве я беспокоилась бы, если бы знала, что все обстоит так, как вы рассказали?
Думы о сыне не покидали ее по-прежнему. Однажды ей приснилось, что она обнимает тигра и при этом вовсе не испытывает страха. Она рассказала о странном сне настоятелю, и тот сказал:
— Вы скоро обнимете Сюна. — И добавил: — Увидать во сне плохое — значит встретить хорошее наяву. Вы знаете, что иероглифы «тигр» и «хорошо» произносятся одинаково. Вот и выходит, что вас ожидает хорошее. Конечно же, встреча с сыном. Так что можете радоваться.
Госпожа Ван оживилась.
— Когда же я с ним увижусь? Настоятель задумался.
— За один шаг его конь пролетает сто ли — ждите его завтра в час Обезьяны!{102}
На следующий день он пригласил госпожу Ван отправиться вместе с ним к воротам монастыря, и они стали ждать появления Сюна. Вот на горной дороге послышался конский топот, словно загрохотал камнепад, и показался юноша на резвом скакуне: в руках у него плеть, он мчится, рассекая облака. Госпожа Ван и Лунный Блик сразу узнали Сюна. Подъехав к ним, Сюн спрыгнул с седла и пал ниц перед матерью. Она подняла его, плача и смеясь от радости.
— Здоровы ли вы, матушка? Как вы жили без меня? — был первый вопрос Сюна.
— Я здорова и благополучна. А где побывал ты? Откуда у тебя этот конь и этот меч?
Сюн рассказал ей о встрече с даосом и наставником, обо всем, что с ним приключилось за это время. Госпожа Ван и Лунный Блик выслушали его рассказ и в один голос произнесли:
— Это Небо вело тебя!
Мать рассказала ему о сне Лунного Блика и о своих снах, о том, как растолковал эти сны Лунный Блик, и о том, как они узнали, что он скоро вернется. Сюн сердечно поблагодарил настоятеля и всех монахов за заботы о матери. И все они, в свою очередь, выразили радость по поводу встречи с ним. В честь приезда Сюна в монастыре устроили пир, усадили госпожу Ван с сыном на почетные места и поднесли им самые вкусные блюда. Мать и сын благодарили монахов от всей души:
— Ваши добродетели безграничны, многих людей спасли вы от горестей и напастей, и нам неловко оттого, что мы не знаем, как отблагодарить вас!
Монахи были растроганы такими словами.
Шло время. Однажды госпожа Ван сказала сыну:
— Ты уже совсем взрослый, и я печалюсь: кто же здесь, за тысячи ли от родного дома, выберет тебе невесту? Я старею, жить мне осталось немного, боюсь, в этой жизни не успею я увидеть тебя женатым.
— Не печальтесь, матушка, — стал утешать ее Сюн. — У каждого зверя, у каждой букашки, что живет меж небом и землей, есть назначенная ему пара. Может ли человек жить в одиночку? — И он пал ниц перед матерью и признался ей, что нарушил сыновний долг, совершил тяжкий грех.
Очень удивилась госпожа Ван.
— Все мы грешники, все мы подобны птицам в лесу. Но в чем же ты виновен?
— К чему обвинять в грехах других? — возразил Сюн. — Я признаюсь только в своем грехе. — И он рассказал ей, как встретил девицу Чжан и что с ними произошло.
Госпожа Ван облегченно вздохнула.
— Говорят: кто осознал свой грех, тот искупил его. Теперь я поняла, что эта девушка — твоя пара, ее послало тебе Небо!
Она стала расспрашивать сына о девице Чжан, и он ей обо всем поведал. Госпожа Ван не скрывала своей радости и поделилась ею с Лунным Бликом. Настоятель выслушал ее внимательно и улыбнулся.
— Теперь вы убедились, госпожа, что я был прав?
И госпожа Ван призналась, что так оно и есть.
Лунный Блик пригласил к себе Сюна, и снова у них пошли беседы об искусстве магии. Сюн легко постигал тайны чудодейства, и настоятель остался им очень доволен.
Через несколько дней Сюн пришел к матери.
— Матушка, я дал слово Учителю вернуться в ближайшие дни. Пришел час, и я вынужден снова покинуть вас, чтобы исполнить обещание.
Госпожа Ван встревожилась.
— Конечно, ты должен сдержать свое слово, но в пути с тобой может всякое случиться, а я даже не знаю, где тебя искать, если ты не вернешься в назначенный срок.
Лунный Блик успокоил ее:
— Не волнуйтесь, я всегда буду знать, где находится ваш сын.
Госпожа Ван верила в удивительные способности настоятеля и, потому успокоившись, сказала сыну:
— Повидайся с Учителем и сразу возвращайся!
Сюн поклонился ей и настоятелю, вскочил на коня и через несколько дней был уже в Гуаньшани. Навстречу ему вышел отрок, поздоровался и проводил к Учителю. Даос, взглянув на юношу пристально, произнес:
— Ты не забыл наш уговор, сдержал свое слово. — И добавил: — Здорова ли твоя матушка?
Сюн поклонился.
— Здорова.
Даос улыбнулся.
— Похоже, ты нашел себе жену, так ли это?
Сюн смущенно потупился.
— Я очень виноват перед вами, Учитель… — начал было он. Даос взял его за руку.
— Не считай себя виноватым, ведь все в нашей жизни предопределено Небом!
Они долго беседовали о судьбах людских, о жизни и смерти, о тайнах науки. В конце беседы даос сказал:
— Способности и познания твои обширны. Но ты должен овладеть еще и военным искусством. Прочитай-ка «Шесть наставлений» и «Три тактики».
Однажды ясной лунной ночью даос пригласил к себе Сюна.
— Взгляни на небо. Видишь: вот как расположены планеты, а как звезды. Это расположение означает, что судьба нашей великой страны — в твоих руках.
На следующий день он сам пришел к Сюну.
— Случилось несчастье. Будь готов перенести его.
Сюн насторожился.
— Поясните, Учитель, о чем вы говорите.
— Твоя жена при смерти. Спеши к ней. Возьми вот это, здесь три снадобья, они тебе пригодятся.
Сюн тут же вскочил на коня и помчался в Цзянху.
После отъезда Сюна девица Чжан стала тосковать и, не получая от него никаких вестей, от тоски зачахла и слегла. Госпожа Вэй пыталась вылечить ее, но никакие лекарства дочери не помогали, да и не могли помочь…
Когда Сюн подъехал к дому Чжанов, он с порога услышал горькие рыдания. Навстречу ему выбежала служанка.
— Барышня наша тяжело больна, она умирает!
— Скажи хозяйке, что я привез чудодейственное снадобье и знаю, как спасти барышню.
Служанка бросилась к госпоже Вэй.
— Приехал тот юноша, что жил во флигеле для гостей. Он говорит, что может спасти вашу дочь.
Госпожа Вэй не могла оставить дочь одну, поэтому велела служанке взять у юноши снадобье. Сюн отдал служанке дар Учителя и наказал:
— Пусть барышня примет это, а ты готовь побольше еды.
Госпожа Вэй дала дочери чудесное снадобье, и та ожила! Госпожа Вэй оставила служанку присматривать за дочерью, а сама вышла к Сюну, взяла его за руки и проговорила:
— Вы поспели вовремя и спасли мою дочь от неминуемой смерти. Отныне вы самый дорогой человек в нашем доме. И я хочу теперь только одного: чтобы дочь моя, девушка благовоспитанная, но еще не просватанная, стала вашей женой. Заверяю вас, вы не пожалеете, что связали свою судьбу с ее судьбой!
Сюн поклонился ей низко.
— Я человек бедный и бесконечно благодарен вам за доверие, не смею отказаться от вашего предложения. Моя матушка уже знает о вашей дочери и согласна на мой брак с нею.
Госпожа Вэй утирала счастливые слезы.
На следующий день Сюн пришел к ней прощаться. Опечалившись, она просила его непременно дать им знать о себе, потом вручила ему две удивительные по красоте жемчужины и сказала:
— Возьмите на счастье, ведь никто не знает, что может случиться.
Сюн с поклоном принял подарок, вскочил на коня и вскоре уже был в Гуаньшани.
Через несколько дней Учитель, даос Достигший Просветления, пригласил к себе Сюна, поднялся вместе с ним на большую скалу, оглядел небо и сказал с тревогой:
— Посмотри: в небе царит хаос — звезды и планеты сместились. Это означает, что сифани{103} подняли мятеж, они хотят покорить страну Вэй и завоевать великую Срединную империю{104}. Тебя ждут подвиги, Сюн. Ты должен спасти страну Вэй, а потом и возродить великую сунскую династию!
Сюн поднял голову и взглянул на Учителя.
— Моих знаний и способностей еще недостаточно для таких подвигов. Да и как я уберегусь в жестокой битве, где дождем сыплются стрелы и камни?
Учитель сурово сдвинул брови.
— Иди и выполняй свой долг. И ни минуты не сомневайся в своих силах.
Сюн собрал вещи, взял карту дорог страны Вэй, низко поклонился Учителю. Даос сказал ему на прощание:
— Об одном я сожалею — разлука наша будет долгой.
Сюн сел на коня и поскакал в Цзянсяньань. Через несколько дней он предстал перед матерью, рассказал ей о выздоровлении девицы Чжан. Мать еще раз была поражена удивительной прозорливостью Лунного Блика. Сюн рассказал ей и о последних новостях:
— Сифани собирают войско и намереваются напасть на нашу страну. Я еще немногому пока научился, но хочу постоять за державу.
Госпожа Ван взволновалась.
— Неужели ты думаешь, что отпущу тебя, моего единственного сына, на войну, чтобы дни и ночи тревожиться за твою жизнь? Не говори глупости!
— И мне больно оставлять вас одну, матушка, — ответил ей Сюн, — но таков приказ Учителя, и я не вправе ослушаться его.
Госпожа Ван поняла, что ей придется смириться.
— Если это наказ Учителя, то мне нечего больше сказать. Что ж, поезжай. Помни только вот что. Правитель страны Вэй, князь Синь Гуан, такой же верный вассал династии, каким был твой отец. Помоги сначала ему, спаси от врагов страну Вэй, а после вернись ко мне, чтобы я смогла убедиться, что ты жив и здоров.
Сюн поклонился матери, вскочил в седло, взмахнул плетью и поскакал в направлении, которое указал ему Лунный Блик.
Он ехал через горы, мимо скал, громоздившихся под облаками, и за весь день не встретил в пути ни одного человека. На узкой горной тропе ему пришлось спешиться и вести коня под уздцы. Неожиданно до него донесся лай собак. Он ускорил шаг и через некоторое время оказался в селении. Местные жители варили смолу и мирно беседовали о будничных своих заботах. Войдя в первый же двор, Сюн раздвинул створки дверей и спросил хозяина. Вышел старик и проводил его в комнату для гостей. Проходя через дом, Сюн с удивлением заметил, что он пуст.
— Почему в вашем доме никто не живет?
— Потому что этот дом я построил специально для тех, кто утомился в пути, — ответил старик, — для тех, кто нуждается в отдыхе.
Старик быстро накрыл столик и поставил его перед Сюном. Утолив голод, Сюн зажег светильник, раскрыл взятый в дорогу трактат по военному искусству и погрузился в чтение. Не успел он, однако, перелистать и трех страниц, как двери его комнаты раздвинулись, и на пороге показалась женщина ослепительной красоты в изящном наряде, с подвесками из драгоценных камней на поясе. Сюн с удивлением воззрился на нее.
— Кто ты, красавица? Зачем явилась ты ночью к молодому мужчине?
— Я живу здесь, — отвечала красавица. — Узнала, что вы тоскуете в одиночестве и решила развлечь вас.
Сюн сообразил, что это вовсе не женщина, а дух в женском облике. Он произнес заклинание, и красавица тотчас залилась слезами и скрылась за дверью. Озадаченный происшедшим, Сюн никак не мог уснуть, потом снова решил взяться за трактат.
Миновала третья стража. За окном послышался страшный шум. Сюн вскочил, бросился к окну. Ревел ураганный ветер, летел песок, катились камни, валились деревья, сотрясались земли и небо, створки дверей сами по себе то отворялись, то затворялись. И вдруг послышался человеческий голос: громкий, перекрывающий грохот бури, повелительный голос, приказывающий очистить дорогу. Похоже было, что прибыла какая-то важная персона. Не успел Сюн опомниться, как в комнату ввалился громадный, не менее восьми чи роста, воин в кольчуге, с длинным мечом в руке, и уселся прямо перед ним. Вид его был грозен: на такого раз поглядишь — больше не захочешь! Но Сюн смело посмотрел ему в лицо, тут же выхватил меч, взмахнул им перед носом пришельца и вскричал громовым голосом:
— Как смел ты, подлая тварь, явиться сюда и нарушить мой покой?
Воин в испуге отпрянул. Сюн снова поднял меч, громко произнес заклинание против бесов, и огромный воин побежал к двери.
Раздосадованный появлением нежданных гостей, Сюн никак не мог заснуть и все сидел перед горящим светильником. Прошло немного времени, и перед ним появился еще один гость — человек в одежде даоса, перепоясанный черным поясом. Сюн недоверчиво оглядел его.
— Глубокой ночью, после третьей стражи, трудно бывает отличить простого смертного от нечистой силы. Кто вы, почтенный, каким ветром вас сюда занесло?
— Некогда учился я в Гуаньси тактике и ратному делу, — отвечал гость, — потом участвовал во многих сражениях, но так и не добился своей заветной цели. После смерти я стал жителем потустороннего мира и теперь хочу исполнить свое желание. Мне пришлось испытать вашу храбрость, и потому явился я к вам поначалу в образе воина. Вы дали мне достойный отпор — и это порадовало меня. Ну, а красавица, что потревожила ваш покой, то была моя жена.
Даос отворил двери и пригласил войти жену. Та вошла, неся в руках кольчугу и меч. Даос продолжал:
— Примите от меня эти дары. Буду счастлив, если они помогут вам свершить подвиги. Одно лишь условие: по возвращении в эти края закопайте кольчугу и меч в мою могилу.
Даос и его жена низко поклонились Сюну и в то же мгновение исчезли. Утром Сюн проснулся — перед ним золотая кольчуга и драгоценный меч. Он позвал хозяина.
— Есть ли близ вашего селения могила какого-нибудь воина?
— Есть. За околицей похоронен древний богатырь.
Сюн отправился взглянуть на могилу. Широкая надгробная плита, и на ней надпись: «Богатырь Хуан Да из Гуаньси». Рядом могила поменьше, на плите надпись: «Госпожа Юэ из страны Вэй». Сюн постоял над могилами, с грустью подумал об участи своих ночных гостей. Затем он вернулся в дом, надел кольчугу, прикрепил к поясу меч, вскочил на коня и словно на крыльях помчался в землю Вэй.
Через несколько дней он уже достиг границ страны Вэй. Здесь, в долине у горы Тайшань, расположились лагери двух армий — предводителя сифаней и правителя государства Вэй. Армия сифаней укрылась за горой Тайшань, армия страны Вэй — за рекой. Среди сифаньских воинов было много крепких богатырей, и они не раз одерживали победу в сражениях — судьба страны Вэй висела на волоске. Вот и теперь: в долине клубится туман, армии готовы к бою. Из лагеря сифаней вперед выехал могучий всадник, подобный волшебному дракону с жемчужиной под подбородком{105}, ему навстречу поскакал вэйский богатырь. Всадники сошлись, сверкнул меч сифаньского воина, и голова вэйского богатыря упала на землю. Сифаньский воин загарцевал перед строем вэйцев и закричал:
— Эй вы, храбрецы, выходите на бой!
Положение вэйской армии казалось безнадежным, и правитель страны Вэй, глубоко вздохнув, решил, что настало время писать послание о сдаче. Он написал это послание и отправил его в лагерь сифаней с командующим передовым отрядом. Когда тот, трепеща от страха, подъехал к сифаньскому богатырю и передал ему послание, тот небрежно пробежал его глазами и вскричал в ярости:
— Твой наглый правитель писал это послание без должного уважения к нам, сифаням, к нашему предводителю, и потому я отрублю тебе голову, дабы утолить свой гнев!
Он взмахнул мечом, и голова командующего передовым отрядом вэйской армии покатилась к ногам коня. Богатырь поддел ее мечом и стал разъезжать перед лагерем правителя Вэй с гордым видом победителя. Правителю Вэй стало ясно, что ждать пощады от врага не придется, и он решил покончить с собой…
Сюн все это видел, и гнев душил его. Он выхватил меч, вскочил в седло и птицей полетел в расположение сифаньских войск.
— Сифаньский богатырь, выходи на бой!
От его громового голоса содрогнулись земля и небо. Задрожали в страхе сифаньские воины, не в силах шевельнуть ни рукой, ни ногой. Сверкнул в воздухе меч Чжао Сюна, и голова сифаньского богатыря упала к ногам коня. Подцепив голову на острие меча, Сюн прогарцевал перед ошеломленными сифанями и поскакал в лагерь правителя страны Вэй.
Правитель Вэй с возвышения наблюдал за поединком Сюна с сифаньским богатырем. Все, что произошло на его глазах, показалось ему сном. Он встал навстречу Сюну, усадил его возле себя и без конца благодарил за спасение вэйской армии, за великий подвиг. Сюн поднялся, склонился перед правителем.
— Я не состою в вашей армии и зарубил сифаньского богатыря без вашего приказа, в том и винюсь перед вами.
Правитель Вэй заботливо усадил его.
— А я виноват в том, что не встретил вас, когда вы еще только подъезжали к границам моей страны. И за эту вину чуть не поплатился жизнью, это вы спасли мне ее. Скажите же, кто вы и откуда родом.
Сюн назвал себя. Правитель даже изменился в лице, когда услышал его имя. Он взял руки Сюна в свои.
— Ваш отец — друг моего детства. Я смотрю на вас, вспоминаю своего друга, и на душе у меня и грустно, и радостно. Но скажите же, что происходит в вашей великой стране?
Сюн рассказал ему о том, как Ли Дубин извел династию Сун, провозгласил себя императором и выслал наследника престола из столицы в Цзилан. Рассказал и о том, как бедствовали они с матерью. Правитель выслушал его и четырежды вздохнул, обратив взоры в сторону великой державы, как верный ее вассал.
— Сифани еще сильны, — сказал Сюн, — поэтому сначала мы должны усмирить их, а потом уже займемся Ли Дубином и его сворой.
И они стали обсуждать планы предстоящих сражений.
Предводитель сифаней узнал о гибели своего богатыря и пришел в великий гнев.
— Кто же этот вэйский смельчак? Судя по всему, он необыкновенный воин. С ним надо кончать!
Вперед выходит богатырь Мэн Сян.
— Не тревожьтесь. Считайте, что голова этого наглеца уже висит на кончике моего меча!
Он берет меч, садится на коня и выезжает на поле боя, громко крича:
— Эй, вэйский воин, выходи на бой!
Сюн хватает меч, вскакивает в седло и мчится ему навстречу. И всем уже кажется, будто свирепый тигр выскочил из зарослей. Через мгновение сверкнул меч Сюна, и голова сифаня покатилась по земле. Играя мечом, Сюн кричит:
— Эй, предводитель сифаней, сдавайся! Если не покоришься, срублю тебе голову и изведу все твое племя!
Услышав это, сифаньские богатыри затряслись от страха, попадали на землю. Правитель сифаней созвал приближенных:
— Кто схватит этого наглеца?
Вперед вышел его Левый помощник Ли Хуан.
— Завтра же я брошу его голову к вашим ногам!
Тем временем правитель страны Вэй назначил Чжао Сюна главнокомандующим своей армией и пожаловал ему стяг, на котором золотыми иероглифами было написано «Верховный командующий армии страны Вэй, верноподданный великой Сунской державы». На следующий день Сюн водрузил стяг перед вэйским лагерем и выехал к позициям сифаньских войск. Голос его сотряс небо и землю:
— Сифаньские богатыри, выходите на бой, подставляйте головы!
Вызов его принял Ли Хуан. За ним выехал еще один богатырь, сильный и свирепый. И вот три воина, отпустив коней, сошлись и начали биться врукопашную. Над полем боя сгустился туман, в двух шагах ничего не видно: ни вэйцы, ни сифани не знали, кто побеждает, а кто терпит поражение. Но вот туман рассеялся, и все увидели: в воздухе сверкнул меч, и чья-то голова покатилась по полю. Вгляделись: это голова Ли Хуана. В вэйском лагере раздались радостные крики, заиграла музыка. Еще раз сверкнул меч, и еще одна голова покатилась по полю. Вгляделись: это голова второго сифаньского богатыря. Победно забили барабаны в вэйском лагере, вэйские воины в едином порыве бросились на врага. Главнокомандующий Чжао Сюн поднял меч и поскакал во главе армии. Он ворвался в неприятельский лагерь и начал крушить сифаней направо и налево, оставляя за собой горы трупов. И все поняли, что перед ними не обыкновенный человек, а посланник Неба. Сифани бросились бежать, не выдержав натиска вэйцев. Сифаньский предводитель тоже вынужден был спасаться бегством, а чтобы его никто не узнал, переоделся в чужое платье. Оставшихся на поле боя врагов вэйские воины связали и привели в свой лагерь.
Правитель страны Вэй вышел навстречу победителю, взял главнокомандующего за руки и возвел его на возвышение, без конца восхваляя его подвиги и благодаря за спасение. Сюн поклонился ему.
— Не моя в том заслуга, а лишь великая милость Неба!
Главнокомандующий приказал одному из отрядов отправиться в лагерь сифаней и собрать там все оружие и военное снаряжение. К нему привели сорок пленных сифаньских богатырей. Он сурово оглядел их.
— Всех вас следовало бы казнить за измену, но я сохраняю вам жизнь. Впредь и думать забудьте о том, что внушал вам ваш предводитель!
Он приказал начертать на лбу каждого из них слово «побежденный» и отпустить на все четыре стороны. Богатыри поклонились низко, поблагодарили за снисхождение.
Тем временем правитель Вэй распорядился устроить большой пир в честь одержанной победы и накормить сытно всех воинов. На пиру он посетовал Сюну:
— Восемь лучших своих богатырей я потерял в сражениях — чем могу я утешить их души?
Сюн разделил заботы правителя.
— Судьба послала им славную смерть в бою за отечество, и теперь души их должны утешиться одержанной нами победой!
Он приказал изготовить фигуры этих восьми богатырей, усадить их за пиршественные столы, поставить перед ними чарки с вином и играть победный марш. Тем временем вэйские воины пили вино, ели мясо, пели песни и плясали без устали.
После пира правитель Вэй и главнокомандующий отбыли в столицу. Оба выглядели внушительно: лица холодны, как осенний иней, глаза строги, облик грозен. Прибыв в округу Фаньян, они разбили лагерь и распорядились дать воинам отдых. Места здесь были удивительной красоты, и главнокомандующий отправился на прогулку в сопровождении двух воинов. Они зашли довольно далеко. Уже село солнце, наступили сумерки. Неожиданно Сюн услышал чьи-то голоса, потом увидел огонь в долине. Он прокрался ближе: то были сифани, бежавшие с поля боя! Их предводитель держал перед ними речь:
— Мы не станем сейчас атаковать вэйскую армию, пусть заснут после тяжелого похода. А когда свалит их крепкий сон, мы нападем на них. И уж тогда-то правитель страны Вэй и главнокомандующий Чжао Сюн попадут к нам, как рыба в сети! Если кто осмелится нарушить мой приказ, объявлю предателем и отрублю голову!
Сюн еле сдержал гнев, услыхав такие слова. Наказав сопровождающим его воинам возвращаться в лагерь и поднимать армию, он надел кольчугу, вскочил на коня и помчался прямо на сифаней. По его сигналу вэйские воины окружили врагов плотным кольцом. Сюн крикнул сифаням, чтобы они связали и выдали ему своего предводителя, и голос его сотряс небо и землю. Сифани вынуждены были подчиниться: они связали предводителя и сорок его богатырей и привели их в лагерь правителя страны Вэй.
Правитель безмятежно спал, когда его разбудил шум в лагере. Вскочив, он спросил, где главнокомандующий, и тут вошел Сюн, почтительно поклонился ему.
— Что за шум у нас в войске? — недоуменно спросил правитель.
— Ничего особенного, — ответил Сюн. — Просто луна сегодня ясная, ночная прохлада бодрит, воины наши сыты — вот и шумят. К тому же они доставили к вам предводителя сифаней и сорок его богатырей — какие будут ваши приказания?
Правитель был потрясен до глубины души.
— Не может быть! Предводитель сифаней в наших руках? Это же великая победа! Немедленно ведите его сюда!
Представ перед правителем и Чжао Сюном, предводитель сифаней пал ниц и стал слезно молить о пощаде:
— Великий правитель страны Вэй! Только сегодня узнал я, что коварный Ли Дубин сослал законного наследника сунского престола и самозвано объявил себя императором. Гневу моему нет предела, я готов своими руками задушить этого злодея. Если великий правитель сохранит мне жизнь, я обещаю, что вместе со своим войском стану служить стране Вэй и помогу восстановить законную власть в империи Сун!
Правитель и главнокомандующий поверили его раскаянию и готовности искупить вину и потому решили простить его.
— Ты заслуживаешь смерти за свои преступления, но мы верим твоим словам и даруем тебе прощение. Возвращайся на родину и не смей никогда больше посягать на границы страны Вэй!
Низко кланяясь и бормоча слова благодарности, предводитель сифаней удалился.
Армия Вэй во главе с правителем и главнокомандующим приближалась к столице. Уже в ста ли от столицы все население высыпало ей навстречу: в воздухе звучали приветственные возгласы, радостные крики сопровождали армию на всем пути. В столице правитель Вэй устроил во дворце большой пир по случаю победы над врагами и возвращения на родину. В честь главнокомандующего Чжао Сюна в центре столицы были сооружены триумфальные ворота, воины получили награды и повышение в чинах. По окончании пира загремели гонги и барабаны, главнокомандующий вышел к войскам и объявил:
— Победа одержана — всем разойтись по домам!
Триста тысяч вэйских воинов разом поклонились ему и, восхваляя мудрость своего командующего, с музыкой и песнями отправились к своим семьям.
Правитель велел созвать всех придворных, военных и гражданских, поведал им о великих заслугах перед страной Вэй верховного главнокомандующего Чжао Сюна и заключил:
— Один и тот же человек не может долго править страной. Я уже стар, слаб телом и духом и потому решил передать нефритовую печать страны Вэй ее спасителю Чжао Сюну.
Главнокомандующий поклонился, смущенный.
— Вы преувеличиваете мои заслуги. И к тому же я не могу остаться здесь, ибо должен вернуться на родину. Ведь никакие титулы, никакие награды не заменят мне ее! — Он снова поклонился и продолжал: — Милостью Неба мне, бесталанному, удалось разбить врагов добродетельного правителя страны Вэй. Я счастлив, что смог помочь старому другу моего отца. Но я несчастлив оттого, что матушка моя осталась на чужбине и я ничего не знаю о ее судьбе. И я несчастлив оттого, что наследник сунского престола все еще пребывает в ссылке. Мой долг быть рядом с ними и свершить все возможное для их благополучия. Я покидаю вас. И я не могу даже обещать вам, что мы когда-нибудь встретимся.
Правитель был тронут его словами.
— Я поеду вместе с вами, и мы вызволим наследника из неволи!
Но тут возроптали придворные:
— Кто же тогда будет править страной?
Правитель опустил голову.
— Увы, мне придется отпустить вас одного. Сожалею, что не могу поехать с вами. Ведь если бы я помог вам спасти наследника, то в мире ином с чистой совестью предстал бы перед отцом его, Вэнь-ди!
Он тяжело вздохнул, повернулся в ту сторону, где в ссылке томился наследник династии Сун, и поклонился дважды. Смахнув набежавшие слезы, он продолжал:
— Когда вы освободите наследника, приезжайте с ним ко мне — мы вместе решим, как спасти династию. А теперь прощайте. Отдаю под ваше начало тысячу воинов и десять прославленных богатырей: пусть охраняют они вас в пути.
Сюн сердечно поблагодарил правителя и в тот же день отбыл в края, где томился в неволе наследник сунского престола.
Тем временем госпожа Вэй и ее дочь день за днем ждали вестей от Сюна, непрестанно волновались за него. Они встревожились, когда узнали о жестоких боях на границе страны Вэй, и они возликовали, когда узнали, что Чжао Сюн усмирил сифаней навсегда.
— Раз сифани побеждены, значит, он скоро вернется!
Правитель города Цзянху, в котором они жили, недавно овдовел и теперь подыскивал себе новую жену. Прослышав о красоте и добронравии девицы Чжан, он послал свою кормилицу взглянуть на нее и рассказать ему о ней. Кормилица явилась к госпоже Вэй, поклонилась ей низко и заговорила сладким голосом:
— Наслышана я, что в вашем благородном роду выросла необыкновенная красавица, умница и скромница, хочется мне взглянуть на нее!
Госпожа Вэй приняла ее холодно.
— Дочь моя глупа и неразумна, грамоты не знает, больная да хворая, даже из дома не выходит, и нечего на нее смотреть!
Кормилица не унималась:
— А мне совсем другое о ней говорили, вы уж позвольте хоть одним глазком на нее взглянуть!
Госпожа Вэй кликнула служанку и велела ей передать дочери желание непрошеной гостьи. Дочь несказанно удивилась:
— Странное желание: глядеть на больную девушку против ее воли! Да я с постели не встаю, где уж мне принимать гостей!
Служанка передала все кормилице слово в слово. Однако старуха не отступилась и сослалась на приказ правителя. И тогда госпожа Вэй скрепя сердце велела служанке проводить ее к дочери.
Увидев в дверях старуху, девица Чжан нахмурилась.
— Кто это?
— Гостья, которая желает видеть вас, — пролепетала служанка.
— Что еще за гостья! — рассердилась девушка. — Разве прилично приходить в гости без приглашения? К тому же я больна, гостей принимать не расположена, пусть уж меня простят.
Кормилица растерялась, не знала, что и сказать, только стояла и смотрела на нее. Какая красавица! А голос — словно звон тонкой нефритовой пластинки. Она вернулась к госпоже Вэй и рассказала, как встретила ее девушка. Госпожа Вэй развела руками.
— Дочь у меня несмышленая, не ведает сама, что творит. Вы уж не обессудьте.
Желая задобрить старуху, она приказала служанке подать вина и закусок, стала угощать нежданную гостью.
Вернувшись, кормилица сказала правителю:
— Девица Чжан и вправду красавица да разумница, кладезь многих добродетелей!
Правитель возликовал и тут же послал госпоже Вэй предложение выдать за него дочь. Госпожа Вэй ужаснулась: что же делать? Дочь успокоила ее:
— Не тревожьтесь, матушка. Скажите правителю, что я уже просватана за другого.
Госпожа Вэй так и сделала. А правитель только рассмеялся и велел передать: «Если она действительно просватана, пусть покажет предсвадебные подарки!» Мать и дочь перепугались: не могут они показать подарки от Сюна, не могут назвать правителю и день свадьбы… И тогда правитель наказал передать им следующее: «Раз нет у девицы подарков от жениха, значит, она и не просватана вовсе! Я одарю ее первым, и тогда уж она будет считаться моей невестой. На такой-то день я назначаю вручение подарка, а в такой-то день состоится наша свадьба!»
Госпожа Вэй встревожилась не на шутку, ибо дело принимало опасный оборот. Но дочь велела передать правителю такой ответ: «У каждой девушки есть суженый, предназначенный ей самим Небом. Утверждать же, что если девушке никто еще не дарил подарка, то нет у нее и суженого — значит заблуждаться. Так даже звери не рассуждают! А стать женихом против воли Неба — невозможно!»
Выслушав этот ответ, правитель пришел в великий гнев и уже вызвал было стражу, чтобы доставить к нему девицу Чжан силой, но его отговорила кормилица. И тогда он собрал богатые дары и велел отнести их девушке и передать ей на словах вот что: «Если вы отвергнете мои подарки и откажетесь завтра же играть свадьбу, я прикажу арестовать вас и вашу мать и забить вас насмерть палками!»
Госпожа Вэй совсем пала духом.
— Как же нам теперь быть? Если мы не примем его дары, он сживет нас со света. А если ты выйдешь за него, я этого не перенесу. Ну почему же так долго не дает о себе знать Чжао Сюн?
Она горько заплакала. Померк для нее свет солнца и луны. И заплакали вместе с нею звери и птицы.
До свадьбы, назначенной правителем, оставалась всего одна ночь. В доме невесты суетились его слуги, завершая последние приготовления к свадебному пиру.
В эту ночь девица Чжан не сомкнула глаз. Она твердо решила, что лишит себя жизни, но не покорится жестокому правителю. Утирая безутешные слезы, она неожиданно вспомнила, как отец перед смертью отдал ей какую-то бумагу и сказал при этом: «Когда тебе станет очень плохо, исполни то, что здесь написано!» Она тотчас разыскала эту бумагу, в ней были такие слова: «Не покоряйся правителю Цзянху. Беги к реке и найми лодку. Садись в нее и плыви в Цзянсяньань, там встретишь ты человека, который тебя спасет».
Все предвидел мудрый отец! Заранее знал он, что в доброе дело непременно вмешается злая сила! Мысленно поблагодарив отца, она кликнула служанку и велела ей тайно собираться в дорогу. Они побежали к реке, купили там, не торгуясь, лодку и сели за весла. Проплыв за ночь несколько сот ли, утром они ступили на берег и отправились разыскивать Цзянсяньань. Они шли мимо зеленых гор, окутанных белыми облаками, мимо хрустальных ручьев, журчащих в долине, шли по горным тропам в тени скал. Вдруг послышался звон гонга — значит, где-то поблизости храм! Они ускорили шаги и через некоторое время оказались перед воротами монастыря. Храм при монастыре оказался пустым, его боковые галереи — безлюдными. Вновь прозвучал гонг — видимо, созывал монахов к трапезе. Девушки спрятались и стали наблюдать. Вот появились монахи: манеры и речи их величественны, облик чист — очень мало походили они на обычных монахов. Чжан выбралась на открытое место, уселась поудобнее и стала любоваться окружающим пейзажем — душа ее ликовала, опьяненная небывалой красотой. Монахи заметили ее, подошли к ней.
— Кто вы? Что привело вас сюда? В эти места не забредают путники, очень уж высоки здесь горы и глубоки долины!
Чжан рассказала им о себе:
— Я из города Цзянху, что в стране Вэй. В семье моей большое несчастье, я потеряла родителей и теперь брожу по свету в поисках пристанища, помогите мне.
Монахи рассказали о ней настоятелю и госпоже Ван:
— Пришли две девушки, говорят, что они из страны Вэй, из города Цзянху. Одна из них красива необычайно, — бывали мы в разных землях, много видели красавиц, но такой еще не встречали!
Госпожа Ван попросила привести девушек к ней и, когда увидела их, убедилась, что монахи говорили правду: одна из девушек отличалась необыкновенной, неземной красотой. Она взяла ее за руку.
— Как ты оказалась здесь, милая? Мне сказали, что ты из страны Вэй. Скажи, кончилась ли там война? Кто победил?
Чжан поклонилась ей почтительно.
— В пути мне довелось услышать от людей, что сифани разбиты, наша армия одержала победу.
Госпожа Ван и настоятель воскликнули в один голос:
— Значит, Чжао Сюн жив!
На душе у них стало покойно, они поняли, что вскоре следует ожидать его возвращения. Чжан снова поклонилась госпоже Ван.
— Я теперь знаю, как нелегко добраться до этих мест. А как вы, госпожа, оказались здесь?
Госпожа Ван вздохнула тяжело.
— Я бежала сюда от большой беды, которая обрушилась на мой дом.
Лунный Блик внимательно оглядел девушку.
— Сдается мне, вы замужем. Расскажите нам, кто вы и кто ваш муж.
Что-то показалось ему странным в поведении девушки, он чувствовал: она скрывает какую-то тайну. Видя, однако, что гостья не расположена к откровенности, он не стал больше ни о чем ее спрашивать и повернулся к госпоже Ван.
— Эта девушка напоминает мне девицу Чжан из Цзянху, хотя я ее никогда не видел. Очень уж она на нее похожа, судя по описаниям. Сдается мне, наша гостья — девушка порядочная, из благородной семьи. А обликом она — сама Лунная дева{106}, что живет возле Коричного дерева{107}. Не иначе, она и есть девица Чжан!
Госпожа Ван пожала плечами.
— Я не видела девицы Чжан, но я не думаю, чтобы она могла бежать из родного дома и скитаться по городам и селам подобно нашей гостье.
— Кто может разгадать судьбу человека? — вздохнул Лунный Блик. — Вспомните, как вы сами оказались здесь!
Госпожа Ван виновато улыбнулась.
С того дня она взяла девушку под свое покровительство и проводила с ней все время. Часто уходили они на прогулку далеко от монастыря, глядели на дорогу, ведущую в горы, и грустили, думая каждая о своем. И каждая утешала другую:
— Не надо печалиться — на все воля Неба!
Однажды госпожа Ван сказала ей:
— Говорили мне, будто девица Чжан из Цзянху — бесподобная красавица. А по мне, краше тебя нет никого на свете!
— А вы разве видели девицу Чжан? — робко спросила девушка.
— Нет, не видела. Но слышала немало.
— А я вообще никого не видела — всю жизнь прожила затворницей…
Чжан не решалась открыться госпоже Ван, и потому та оставалась в неведении, кто же она на самом деле.
Как-то раз глубокой ночью Чжан вышла из своей комнаты, пытаясь рассеять тревожные думы. Она вошла в храм, положила перед статуей Будды какой-то предмет и начала молиться. Оказавшаяся случайно в храме госпожа Ван прислушалась. Девушка шептала:
— Милосердный Будда, помоги мне увидеться с матушкой и милым другом!
Она долго молилась, потом спрятала тот предмет на груди и ушла. Госпожа Ван рассказала обо всем Лунному Блику, и он, подумав, сказал:
— Не сомневаюсь: у девушки есть суженый, милый ее сердцу муж. При случае загляните в ее суму — думаю, там вы найдете то, что подтвердит мои слова.
Когда девушка отправилась со служанкой на реку купаться, госпожа Ван и Лунный Блик вошли в ее комнату, открыли ее суму и нашли среди прочих вещей веер, — госпожа Ван сразу признала в нем веер сына! На веере прочитали они надпись, из которой явствовало, что он подарен Чжао Сюном девице Чжан. Теперь-то не было у них сомнений, что их гостья — та самая девица Чжан! Госпожа Ван почтительно взглянула на Лунного Блика.
— Ваша проницательность не имеет себе равных!
Вернувшись с купания, Чжан удивилась происшедшей в госпоже Ван перемене: морщины на ее лице разгладились, глаза светились радостью.
— Что-нибудь случилось, госпожа?
Госпожа Ван улыбнулась.
— Долгое время не имела я от сына никаких вестей и не знала, жив ли он, погиб ли на войне. Недавно мы с настоятелем усердно помолились Будде и вот узнали, что сын мой жив и здоров. Потому и радуюсь я всей душой.
— А как вы это узнали? — заинтересовалась Чжан.
— Будда нашего монастыря, — ответил ей Лунный Блик, — обладает чудодейственной силой: если вы усердно и чистосердечно попросите его о чем-либо, он непременно исполнит ваше желание.
Чжан тотчас кинулась к своей суме, стала в ней рыться, что-то искать — и вдруг переменилась в лице, бессильно опустила руки.
— Что ты ищешь? — с притворным изумлением спросила госпожа Ван.
— Здесь лежал памятный подарок — теперь его нет!
— Подарок от родителей?
Девушка не отвечала, слезы ручьем лились из ее глаз. Стоявшая рядом служанка не удержалась и сказала:
— Это был подарок мужа барышни — он оставил его ей на память, когда они расставались.
Госпожа Ван не могла больше молчать, она подошла к девушке, взяла ее за руку.
— Признайся же, ты — Чжан из Цзянху. И, значит, моя невестка! — Она протянула ей веер и продолжала: — Это веер моего сына, Чжао Сюна. Год назад, вернувшись из Цзянху, он признался мне, что полюбил и взял в жены девицу Чжан. Я все боялась, что не доживу до этого дня, так и не увижу тебя.
Госпожа Ван была счастлива, она всем сердцем полюбила избранницу сына. Чжан давно подозревала, что госпожа Ван имеет отношение к Сюну, и теперь ее сомнения рассеялись. Она поклонилась свекрови дважды.
— Сюн говорил мне, что оставил на чужбине матушку; могла ли я думать, что встречу вас здесь!
— Беда привела меня в этот монастырь, — отвечала госпожа Ван. — Но ты-то как оказалась здесь?
Утирая слезы, девушка поведала, как она встретилась с Сюном, как он спас ее от смерти, что с ней было потом, как ей удалось бежать от правителя Цзянху, рассказала во всех подробностях. Госпожа Ван выслушала ее сочувственно и с этого дня стала относиться к ней как к родной. Чжан полюбила ее, словно вторую мать, и старательно заботилась о ней.
Тем временем Чжао Сюн приближался к месту ссылки наследника сунского престола. На всем пути следования жители городов и селений выходили встречать его, чиновники городских и сельских управ устраивали в его честь пышные приемы.
Прибыв в Гуаньси, он велел приготовить ему помещение для ночлега, а также привести в порядок могилу богатыря Хуан Да, подготовить жертвоприношения и ждать дальнейших его распоряжений. Прибыв к могиле, он сам прочитал поминальную молитву и зажег курения. Воины с копьями и стягами сопровождали его. Спустя четверть часа после наступления третьей стражи он свершил обряд жертвоприношения. После этого снял с себя золотую кольчугу, отстегнул драгоценный меч, уложил их в каменную шкатулку и опустил в могилу богатыря. Забили барабаны, взметнулись в небо стрелы, полилась победная песня. По окончании церемонии Чжао Сюн приказал накормить сопровождающих его воинов и удалился в отведенное ему помещение, где зажег светильник и углубился в чтение трактата по ратному делу. Миновала третья стража. Створки дверей сами по себе раздвинулись, и на пороге показался богатырь Хуан Да. Сюн поднялся ему навстречу.
— Мы обитаем в разных мирах, но для дружбы нет преград между миром земным и миром небесным. Благодаря вашей помощи я добился победы над врагами страны Вэй — свершилось чудо из чудес!
Богатырь низко поклонился Сюну.
— Нет, это я должен благодарить вас. Вы исполнили мое желание, которое сам я не мог исполнить при жизни и после смерти: усмирить сифаней, давних врагов моей страны. Я благодарен вам также и за то, что вы ублаготворили мою душу, принеся ей в жертву вино и мясо, теперь не будет она страдать от голода и жажды. Не забывайте же и впредь, что земной мир — лишь временное пристанище человека!
Он помолчал немного и добавил:
— Я прощаюсь с вами, мне невозможно долго находиться в этом мире. Покидаю вас с грустью, ибо вы пришлись мне по душе. Желаю вам возродить великую династию Сун и прославить свое имя на века!
Сказал и исчез. Сюн долго с волнением вспоминал его слова.
На следующий день он созвал жителей селения и наказал им:
— Охраняйте и содержите в порядке могилу богатыря Хуан Да, а по весне и осени свершайте над ней обряд жертвоприношения!
В тот же день он продолжил свой путь к месту ссылки наследника и через несколько суток прибыл в Гуаньшань. Оставив воинов отдыхать, он отправился в горы — к монастырю, где некогда пребывал Учитель. Подъехал к монастырю: ворота распахнуты настежь, все постройки развалились, безлюдье, запустение… Равнодушные облака плывут в небе, жалобно кричит в лесу обезьяна… Долго стоял он, тоскуя и вздыхая, потом взобрался на большой камень, чтобы оглядеть окрестности. В глаза ему бросилась надпись на камне:
Сюн вздохнул, постоял, раздумывая о прочитанном, потом спустился в лагерь и приказал воинам двигаться в Цзянху. Одного из воинов он послал к тамошнему правителю, дабы известить его о своем прибытии.
Получив весть о приближении тысячного отряда во главе с командующим армией страны Вэй, правитель Цзянху перепугался не на шутку. Боясь, как бы не стало известно его бесчинство в доме Чжана, он выслал навстречу Чжао Сюну слуг, приказав передать ему следующее: «Семья Чжана обвиняется в убийстве. Госпожа Вэй арестована, а барышне Чжан удалось бежать от правосудия. Поэтому никто не останавливается теперь в их доме».
Сюна потрясло это известие. Он проехал на постоялый двор и приказал немедленно доставить к нему всех заключенных городской темницы. Забегали, засуетились чиновники местной управы и через некоторое время привели на постоялый двор более ста узников. Чжао Сюн вышел к ним, стал расспрашивать, в чем их обвиняют. Все жаловались на произвол правителя и виновными себя не признавали. Наконец подошел он к госпоже Вэй. Она сидела на земле, исхудавшая, обессиленная, с колодкой на шее. Смотреть на нее без жалости было невозможно! Он заговорил с ней, она не отвечала, вынула из-за пазухи и вручила ему письменную жалобу. Он стал читать, разум его помутился. Не дочитав до конца, он приказал: снять с заключенной колодку и препроводить в дом! Остальных заключенных он также повелел отпустить, так как не нашел, что они действительно виновны в том, в чем их обвиняли. Заключенные горячо благодарили его. Тем временем Сюн приказал воинам схватить и привести к нему правителя Цзянху. Сдерживая справедливый гнев, он сказал ему:
— Находясь на государственной службе, ты свершил не одно преступление, и я не имею права оставить тебя в живых!
Сюн приказал провести преступника по всем улицам города и рассказать жителям о его злодеяниях, после чего отрубить ему голову. Начальником местной управы он назначил богатыря Сун Яньтая из своей свиты, о чем и послал извещение правителю государства Вэй. Затем он отправился к госпоже Вэй.
Подойдя к дому, он увидел, что забор разрушен, в комнатах пусто, имущество разграблено. Найдя госпожу Вэй во дворе, он подошел к ней. Она поднялась ему навстречу.
— Кто вы, молодой полководец? Вы спасли мне жизнь, вы освободили безвинно осужденных, как благодарить вас?
Сюн вздохнул печально.
— В темнице ваше зрение ослабло, и вы не узнали меня. А ведь я — ваш бывший постоялец Чжао Сюн!
Только теперь госпожа Вэй узнала его! Она схватила его за руку и залилась слезами, не в силах вымолвить ни слова. Сюн ласково утешил ее, расспросил, что же произошло с нею и дочерью после его отъезда. Придя в себя и успокоившись немного, госпожа Вэй подробно рассказала ему обо всем: в такой-то день такой-то луны ее дочь убежала из дома со служанкой, и с тех пор она ничего о ней не знает, не знает даже, жива ли она. Рассказывая, госпожа Вэй тихо плакала и вздыхала печально после каждого слова. Сюн выслушал ее внимательно и сказал:
— Судьбой нашей управляет Небо, лишь в его воле жизнь наша и смерть. Если от дочери вашей нет вестей, это еще не значит, что ее нет в живых, не надо так убиваться. Верю, скоро вы увидитесь с нею! Обещаю вам: я найду ее, где бы она ни была, и доставлю ее к вам, чтобы радовались вы друг другу до конца дней своих. А теперь вы должны ехать со мной в Цзянсяньань к моей матушке.
В тот же день он вместе с ней и всеми ее родственниками отбыл в Цзянсяньань, выслав вперед гонца с известием, что прибывает Верноподданный великой страны Сун, главнокомандующий и инспектор провинций государства Вэй.
Получив это известие, госпожа Ван, барышня Чжан и настоятель Лунный Блик возликовали. Они поднялись на вершину горы и стали глядеть на дорогу. И вот увидели они: показались тысячи всадников, и среди них один — он сидит на горячем скакуне в отделанном золотом седле, на плечах его золотые доспехи, в руках драгоценный меч. Обликом своим напоминает он Желтого дракона, затмившего сияние солнца и луны. Подъехав к монастырю, воины разбили лагерь, а юный герой направился к воротам. Настоятель и женщины поспешили ему навстречу. Госпожа Ван берет Сюна за руки и закрывает глаза, опьяненная радостью свидания с сыном. Сюн обнимает ее.
— Матушка, откройте глаза! Дайте взглянуть на вас!
Госпожа Ван открыла глаза.
— Всю войну я не получала от тебя вестей и теперь сама не своя от счастья. Расскажи нам, что с тобой было за это время.
Сюн рассказал, как он разгромил сифаней и спас от гибели страну Вэй, как стал главнокомандующим армией, поведал о том, что побывал в Цзянху и вызволил из темницы госпожу Вэй, что казнил гнусного правителя и узнал о бегстве из родного дома девицы Чжан. Все слушали его рассказ и только ахали от удивления. Госпожа Ван обняла сына.
— Ты вернулся ко мне со славой и в высоком звании — радость моя безгранична. О барышне Чжан я уже знаю, она живет здесь, вместе с нею я проводила дни и ночи, ожидая твоего возвращения. И я рада и за себя, и за нее: ведь с тобой вместе приехала ее матушка и все их родные.
Девица Чжан бросилась к матери. Госпожа Вэй обняла дочь, заплакала счастливыми слезами.
— Это ты, доченька? Или ты погибла, и лишь душа твоя явилась ко мне? Нет, это ты, живая, стоишь передо мной!
Она снова и снова обнимала, целовала и разглядывала любимое дитя и все не верила глазам своим: ей все еще казалось, что это лишь сон. И оттого плакала еще горше. И все, кто наблюдал за ними, не могли сдержать слез. Чжан принялась утешать ее:
— Не плачьте, матушка, поберегите себя — не стоит так убиваться. Милостью Неба мы снова вместе, теперь все будет хорошо!
Когда госпожа Вэй успокоилась, Сюн повел ее, госпожу Ван и девицу Чжан в дом, и они до глубокой ночи делились воспоминаниями о прожитых днях и радовались встрече.
Наутро главнокомандующий приказал воинам отдыхать и велел доставить к нему все шелка и драгоценности, подаренные населением городов и сел, мимо которых они проходили. Чтобы доставить эти дары, понадобилось целых двенадцать повозок! Сюн пригласил настоятеля и всех монахов и сказал им:
— Благодеяния, оказанные вами мне и моим близким, велики, как море, и я не в состоянии отблагодарить вас за них никакими сокровищами. Примите же этот скромный дар в знак моего преклонения перед вашей добротой и употребите его на нужды монастыря!
Лунный Блик и монахи были ошеломлены щедростью Сюна, долго и горячо благодарили его за великодушие.
Оставив в Цзянсяньане мать, жену и тещу, Чжао Сюн вновь двинулся в путь, направляясь в Цзилан, где пребывал в ссылке наследник сунского престола Путь его лежал близ границ страны сифаней. Приближенные предупредили его:
— Будьте осторожны здесь, ведь сифани издавна враждуют с государством Вэй!
Главнокомандующий рассмеялся:
— И это говорят храбрые воины? Если вы такие робкие, можете оставаться здесь, дальше я поеду один.
Приближенные смутились, не зная, что ответить.
— Вам нечего бояться, — продолжал Сюн, — мне доподлинно известно, что хочет сделать правитель сифаней: заманить меня в ловушку. Но я ему не дамся, можете быть уверены.
А сифаньский правитель тем временем собрал своих богатырей и сказал им:
— К нашим землям приближается Чжао Сюн. Как бы нам избавиться от него?
Богатыри ответили ему так:
— Говорят, Чжао Сюн падок на ценные подарки и на женщин. Устройте ему пышный прием, поднесите богатые подарки, сведите с какой-нибудь красоткой, пообещайте титул князя и тогда берите его голыми руками!
Правителю понравилась эта мысль, и он стал ждать приезда Чжао Сюна. Когда воины Сюна вступили на землю сифаней, правитель выслал ему навстречу своих послов с богатыми дарами. Сюн любезно принял у послов дары и тут же раздал их своим воинам. Затем он приказал разбить лагерь и разводить огонь под котлами, чтобы накормить войско. Наконец явился с визитом и сам правитель сифаней, он привез для армии Чжао Сюна сто мер отборного риса, множество быков и баранов. Представ перед Сюном, он вежливо сказал:
— Когда-то мы сражались друг против друга — конечно, я сожалею об этом!
Сюн улыбнулся.
— Когда-то мы расстались по-доброму и теперь встретились вновь — я рад этой встрече.
Правитель низко поклонился.
— Осмелюсь высказать вам, великий воин, свое заветное желание. Вы по рождению не из племени сифаней и потому плохо знаете нашу страну. Она невелика, хотя и простирается на тысячу ли, и воинов в ней около миллиона. А наша округа Лян славится красотой и множеством рек. И вот я хочу, чтобы вы стали лянским князем. Не говорите «нет». Поживите в этом княжестве, а потом можете ехать дальше, в свою великую Сун.
Чжао Сюн покачал головой.
— Я не считаю себя столь образованным и талантливым, чтобы править княжеством, так что не могу принять ваше предложение. Кроме того, я еду вовсе не на родину, а совсем в другую сторону, по одному важному делу. Вы уж не обижайтесь.
Разочарованный, вернулся правитель сифаней к своим приближенным.
— Чжао Сюн ускользает от меня, как вода меж пальцев. Что же нам делать?
Приближенные посовещались и дали такой ответ:
— Не стоит падать духом. Подошлите к нему ночью красивую девушку. Пусть она увлечет Чжао Сюна, и тогда он в наших руках!
Правителю понравилась эта мысль. Он велел привести к нему первую в стране красавицу, искусную певицу и танцовщицу, знаменитую гетеру Лунную Бровь, и сказал ей:
— Сегодня ночью ты должна соблазнить главнокомандующего армией государства Вэй и обратить его в нашу веру. Если добьешься этого, щедро тебя награжу. Прояви все свои таланты — не пожалеешь!
Гетера молча поклонилась и вернулась к себе. Она надела самые красивые одежды и под вечер явилась к Сюну. Сюн принял ее ласково:
— Проходи, красавица. Какое дело у тебя ко мне?
Лунная Бровь поклонилась.
— Наш правитель сказал мне, что вы устали в долгом походе, и я хочу немного развлечь вас.
Сюн поговорил с ней о том о сем, потом спросил:
— Ты умеешь петь и танцевать?
— Умею, только не очень хорошо.
Он попросил ее спеть что-нибудь. Лунная Бровь раскрыла алые губки и запела — голос ее был так чист, что казалось, будто это белый журавль поет на закате у рек Сяо и Сян:
Сюн терпеливо выслушал песню до конца — он давно разгадал коварный замысел гетеры, но скрывал это. Похвалив девушку, он попросил ее спеть еще. Лунная Бровь запела новую песню:
Сюн выслушал до конца и эту песню. Гнев душил его. Не выдержав, он обрушился на гетеру:
— Мерзкая тварь! Ты явилась, чтобы свернуть меня с истинного пути — это тебе даром не пройдет!
Он выхватил меч, одним ударом отрубил гетере голову и вышвырнул труп за дверь.
Правитель сифаней, узнав об этом, пришел в ярость.
— Поганая девка! Не сумела угодить высокому гостю!
Он созвал дворцовых девушек и спросил:
— Кто из вас берется обратить Чжао Сюна в нашу веру?
Девушки испуганно молчали. Но вот одна из них вышла вперед.
— Я попытаюсь сделать это, великий правитель!
Правитель оглядел ее: это была Золотая Кувшинка.
— Ты уж постарайся, а я в долгу не останусь!
Девушка отправилась к Сюну. Сюн был поражен ее красотой.
— Сколько тебе лет, красавица?
— Девятнадцать.
— Ты умеешь петь и танцевать?
— Умею.
Она тронула яшмовой ручкой струны комунго и запела. Голос у нее был чистый и звонкий — казалось, будто по нефритовому подносу покатились жемчужины.
Кончив петь, девушка отложила комунго и заплакала.
— Я ведь рождена не в стране сифаней, а в государстве Вэй. Я дочь Ду Юйшэна из Сицзяна. После смерти отца мы с матушкой жили бедно, еле сводили концы с концами. Когда на нашу страну напали сифани, мы убежали из дома и потеряли друг друга. Сифани схватили меня и увезли с собой. По милости Неба я осталась живой, но потеряла матушку, по сей день ничего о ней не знаю. Я так счастлива, что встретила вас! Умоляю, вызволите меня из неволи! Возьмите меня к себе! Помогите мне разыскать матушку!
Она бросилась перед ним на колени и залилась слезами. Сердце Сюна дрогнуло, прониклось жалостью к судьбе несчастной. Он утешил ее, а ночью лег с ней на ложе. Утром он заявил правителю сифаней:
— Благодарю вас за гостеприимство. Что же касается девушки по имени Золотая Кувшинка, то, уж не обессудьте, я беру ее с собой. Она ведь родом из страны Вэй, там осталась ее мать.
Вернувшись к приближенным, правитель сифаней в сердцах сказал:
— Мы потеряли первую в стране красавицу, мы лишились золота и драгоценностей, но так и не заполучили Чжао Сюна. Очень обидно мне и досадно. Но ничего, Чжао Сюн еще побывает у нас на обратном пути, вот тогда-то я и доберусь до него!
Тем временем Сюн достиг округи Тайшань и с наступлением темноты разбил лагерь. Он пригласил к себе местных жителей и расспросил их о положении дел в Цзилан. Ему рассказали, что ходят слухи, будто тамошний правитель отравил наследника, подсыпав ему яд в пищу. Рассказывали, что это Ли Дубин приказал ему отравить наследника и умертвить всех преданных династии вассалов из окружения наследника. Едва сдерживая гнев, Сюн спросил, далеко ли до Цзилан. Оказалось, семьдесят ли. Приказав воинам ждать, он вскочил на коня и поскакал в Цзилан. Глубокой ночью прибыл он к месту ссылки наследника, разыскал его жилище. Наследника охраняли многочисленные стражники, вооруженные мечами и пиками, так что проскочить мимо них не было никакой возможности. Сюн слез с коня, прокрался к дому и стал обходить его, заглядывая в окна. В одном из них он видит: горит светильник, перед ним — в окружении верных ему людей сидит печальный наследник, красивая девушка играет на комунго и поет грустную песню:
Девушка кончила петь, и слезы потекли по ее щекам. И все, кто слушал ее песню, опустили головы в великой печали. Потом поднялись, поклонились четырежды наследнику и вышли. Сюн открыл двери, отвесил на пороге четыре глубоких поклона и распростерся ниц перед наследником сунского престола.
— Я — сын верного вассала династии, Чжао Тинжэня, явился к вашему высочеству, дабы вызволить вас из неволи!
Наследник поднял Сюна, в глазах его блестели слезы.
— Как вы попали сюда? Уж не сон ли это?
— Успокойтесь, ваше высочество, это явь.
— Зачем вы пришли? Небо уготовило мне печальную судьбу, и жить осталось мне недолго. Встреча с вами — как сон. Ведь впервые мы увидели друг друга, когда нам было по восемь лет, и только теперь встретились во второй раз! В столь тяжелое для меня время я рад видеть вас.
Сюн заметил в углу женщину.
— Кто это?
— Ее зовут Цветущая Слива. Местный воинский начальник прислал мне ее в утешение, все дни и ночи она проводит возле меня.
— Кто он, этот воинский начальник?
— Бо Шэнцюй, мой преданный вассал. Когда меня привезли сюда, он радушно принял меня, предоставил мне лучшее жилище и отменное питание, я никогда об этом не забуду.
Наследник рассказал, как Бо Шэнцюй прислал к нему Цветущую Сливу и утешал его в минуты скорби, как приехали к нему из столицы верные вассалы и поселились возле него. Рассказал и о том, что завтра в час Дракона ему подадут яд и что местный правитель уже отправил Ли Дубину сообщение о его кончине. Рассказывая все это, наследник горько плакал. Чжао Сюн выслушал его с волнением и сказал:
— У нас мало времени. Неподалеку стоят лагерем мои воины — я приведу их, и мы вызволим вас из неволи. Ждите меня!
Он поклонился и быстро вышел.
Ночью, в пятую стражу, всех разбудил крик петуха. Преданные наследнику вассалы поднялись с постелей и поспешили к его высочеству. Наследник принял их со спокойным лицом, зажег светильник. Вассалы были поражены.
— В глазах ваших нет печали, уж не получили ли вы добрые вести?
— Спросите об этом Цветущую Сливу! — ответил им наследник.
Вассалы разыскали Сливу и стали одолевать ее расспросами. Девушка улыбнулась, раскрыла алые губы и пропела:
Вассалы поняли: следует ждать добрых вестей. И радости их не было предела.
Ночью Чжао Сюн вернулся в свой лагерь, поднял воинов и повел их в Цзилан. Настал час Дракона. Сюн вытащил из ножен меч и вошел в павильон, где пребывал наследник. А в это время чиновники местной управы, арестовав всех приближенных наследника, уже подносили ему чашу с ядом. Чжао Сюн выбил чашу из их рук, поднял меч и обрушил его на головы предателей. Разделавшись с ними, он приказал тотчас освободить приближенных наследника, а сам приблизился к его высочеству, отвесил четыре поклона и объявил ему, что он свободен. Наследник взял его за руки и, не в силах сдержать волнение, вскричал:
— Это правда? Или все это только снится мне?
Сюн успокоил его, пригласил войти приближенных наследника и сердечно приветствовал их.
Тем временем командующий центральным отрядом Юань Чун ввел своих воинов в город. Гром барабанов, звонкие голоса труб и крики воинов сотрясали небо и землю. Отряд захватил город, Юань Чун арестовал правителя и всех чиновников и привел их к Чжао Сюну. Сюн объявил каждому, в чем он обвиняется, повелел вывести предателей на площадь и отрубить им головы. Затем он вернулся к наследнику и обо всем ему доложил. Приближенные наследника радовались от души и благодарили Сюна. Наследник обнял его.
— Ваши заслуги огромны, как небо и море! Таких верных вассалов еще не знала история! Одну ночь вы пробыли здесь — и успели спасти жизнь наследнику престола и его друзьям. Это великий подвиг!
Сюн приказал устроить большой пир по случаю победы. Восьмидесятилетние старики пустились в пляс, тряся седыми бородами, молодые пели песни и шумно веселились, город ликовал. Наследник подозвал Цветущую Сливу, усадил ее возле себя и сказал:
— На победном пиру порадуй-ка нас пением. Возьми комунго да сложи песню в честь нашего избавителя Чжао Сюна, прославь великого воина и его войско!
Слива взяла инструмент, уселась поудобнее, тронула яшмовой ручкой струны, раскрыла алые губы и запела. Голос ее был чист, словно пел журавль, призывая подругу. Все, кто слушали ее, то печалились, то радовались. Вот что она пела:
Пир продолжался три дня. Приближенные наследника пели песни, плясали, радовались своему освобождению. Наследник приказал открыть склады и раздать населению зерно и другие припасы, и народ день и ночь славил его великодушие.
Чжао Сюн вошел к наследнику и сказал:
— Мне пришлось казнить правителя и сместить многих чиновников. Прошу вас назначить нового правителя из числа ваших приближенных, ибо оставлять округу без власти нельзя.
Наследник отдал распоряжения о новых назначениях и назвал день своего отъезда — пятнадцатый день третьей, весенней, луны. Когда настал этот день, Сюн приказал накормить воинов, и они двинулись в путь в страну сифаней.
Правитель сифаней уже поджидал Чжао Сюна, надеясь захватить его врасплох. Когда дозорные доложили ему, что Чжао Сюн и наследник сунского престола движутся с армией к границам его страны, он созвал приближенных и сказал им:
— Прошлый раз нам — не удалось захватить Чжао Сюна, хотя мы затратили на это много золота и потеряли первую красавицу государства. Что станем делать теперь?
Приближенные пошептались и дали такой ответ:
— Чжао Сюн едет вместе с наследником. Надо захватить наследника, заточить его в вашем дворце и склонить к тому, чтобы он согласился разделить с вами власть в государстве Сун. Если же он откажется, надо отвезти его на границу с государством Вэй. Чжао Сюн поспешит туда, чтобы спасти наследника. А вы прикажете разрушить на его пути все дома и постоялые дворы, построите на их месте крепости и заманите в них Чжао Сюна!
Правитель согласился с этим планом и выехал навстречу высоким гостям. Встреча состоялась в десяти ли от столицы.
— Вижу, вы хорошо помните прошлое, — сказал ему Сюн. — Вы устроили нам такую торжественную встречу — мне, право, неловко.
— Могу ли я плохо принять дорогих гостей? — развел руками правитель сифаней. — Я ведь человек мирный, вражда с соседями не по мне. Прошу вас, не стесняйтесь: если есть у вас в чем какая нужда, скажите. Хоть страна сифаней и небогата, для вас мы ничего не пожалеем. Страны наши живут бок о бок в мире, друг с другом не воюют — всегда и во всем мы можем быть заодно и в любом деле добьемся успеха. Я всецело в вашем распоряжении.
— Слова ваши прекрасны, а мысли светлы, как солнце и луна. Действительно страна ваша богата, народ благоденствует, на границах мир и порядок — я убедился в этом собственными глазами.
Правитель улыбнулся.
— Послушать вас, так и воины нам не нужны! А ведь сифаням издавна приходится сражаться ради блага своей страны!
Улыбнулся и Чжао Сюн.
— Как-то у вас получается все наоборот. Выходит, когда страна бедна и слаба, ей приходится воевать, чтобы защитить себя от врагов, когда же страна сильна и богата, ей приходится бороться, чтобы сохранить свое богатство, — иначе говоря, воевать всегда!
— Страна сифаней всегда была бедна, — заюлил правитель, — и потому воюет лишь ради того, чтобы стать богатой.
Сюн покачал головой.
— Богата или бедна страна — это зависит от ее правителя. Только вот вы хотите добиться процветания своей страны не умом, а силой, поэтому Небо и не благоволило к вам. Поэтому ничего у вас и не получилось — не помогли вам ни хитрости на пиру, ни коварные замыслы. Нет, не одолеть вам свою судьбу! Вы забываете об одном: если вы потеряете доверие моей державы, то уж никогда не добьетесь благоденствия своей страны. На словах вы меня расхваливаете, а про себя думаете, будто я стремлюсь уничтожить сифаней. Не надо приписывать мне мысли, которых у меня никогда не было!
Правитель смутился.
— Вы меня не так поняли. У меня нет никаких преступных намерений. Я хочу лишь, чтобы моя страна была чуть больше, чем она есть сейчас.
Чжао Сюн рассмеялся.
— Я скажу вам на это так: если растягивать то, что и так велико, то можно остаться ни с чем. Подумайте над этим!
Правитель не нашел, что ответить.
Сюн приказал воинам располагаться на отдых и отправился к наследнику, чтобы рассказать ему о беседе с правителем сифаней. Выслушав его рассказ, наследник махнул рукой.
— Стоило ли тратить время на этого предателя?
Выйдя из покоев наследника, Сюн почувствовал усталость и отправился к себе отдохнуть.
Тем временем правитель сифаней созвал приближенных и сказал им:
— Я только что разговаривал с Чжао Сюном. Он стоек, как сосна и бамбук, ни о каком союзе с нами не желает и слушать. Как же нам его одолеть?
Вперед выступил Чжан Гань, Правый помощник правителя.
— В Поднебесной нет богатыря, равного Чжао Сюну. Если мы убьем его, то легко овладеем страной Сун. Надо только не упустить удобный случай. — И еще он добавил: — В этих местах бродит один даос — говорят, волшебством не уступает он Чжугэ Ляну{128}. Подарите ему шелковый халат и упросите помочь нам!
Правителю понравилось это предложение, и он тотчас послал за даосом своего Левого помощника Чжоу Чунда. А вечером он решил устроить большой пир в честь наследника и Чжао Сюна. Он отправил Чжан Ганя к наследнику и велел передать ему слова, якобы сказанные Чжао Сюном: «Правитель сифаней пригласил меня на пир по случаю приезда вашего высочества в его страну. Я не имею права не принять это приглашение. Но я хочу предупредить ваше высочество, что на пиру я непременно дам понять правителю, как глубоко я его презираю».
Через некоторое время Чжан Гань снова явился к наследнику и сказал:
— Мой правитель пригласил на пир главнокомандующего вашей армией Чжао Сюна. Чжао Сюн явился на пир, но не притронулся ни к одному из кушаний и тем самым нанес оскорбление моему правителю!
Не успел он закончить, как открываются двери, входит правитель сифаней, кланяется наследнику и приглашает его во дворец на пир. Удивленный наследник следует за ним. Дворец освещен многочисленными светильниками, в зале музыканты и красивые женщины. Наследника торжественно встречают приближенные правителя, почтительно усаживают на почетное место. Наследник оглядел гостей.
— А где же главнокомандующий Чжао Сюн?
— Он вышел, — небрежно проговорил правитель.
Наследник недоверчиво покосился на него и попросил немедленно разыскать Чжао Сюна. Правитель сифаней пропустил его слова мимо ушей. Он наклонился к наследнику и заговорил доверительно:
— Я пригласил вас, ваше высочество, чтобы сделать вам одно предложение. У меня есть дочь — первая в стране красавица, наизусть знает «Книгу песен» и «Книгу преданий». Не сочтите дерзостью намерение представить ее вам. Хоть одним глазком взгляните на нее!
Наследник догадался, что правитель сифаней готовит ему ловушку. Он встал и сказал резко:
— Очень жаль, что вы носите титул князя, а поступаете не по-княжески: родную дочь предлагаете, как продажную девку. Стыдно!
Он потребовал, чтобы послали за Чжао Сюном. Но мог ли Чжао Сюн знать, что в эту минуту наследник нуждается в его помощи?
Правитель сифаней остался ни с чем. Он вновь созвал приближенных и стал допытываться у них: убить ли наследника или отпустить его, чтобы не навлечь на себя гнев Чжао Сюна.
Тем временем Чжао Сюн очнулся от сна. Первой его мыслью было увидеть наследника. Он отправился к нему, но того не оказалось в покоях. Удивленный, он спросил у Цветущей Сливы, где наследник. Девушка ответила, что приходил правитель сифаней и увел наследника к себе во дворец. Поняв, что медлить нельзя, Чжао Сюн обнажил меч, ворвался в покои правителя и взмахнул мечом перед самым его носом.
— Жалею, что до сих пор не отрубил тебе голову, негодяй!
Он приставил острие меча к горлу правителя. Тот от страха потерял сознание, а приближенные его позорно бежали. Придя в себя, правитель взмолился:
— Пощадите, я все скажу. Наследник заперт в моем дворце. Я провожу вас к нему, если вы исполните одно мое желание.
— Не болтай! — оборвал его Сюн. — Веди меня к наследнику!
Уже наступила третья стража. Ночь была темна, луна спряталась за облаками. Правитель делал вид, что никак не может впотьмах найти дорогу к флигелю, где томится наследник.
— Вы так угрожали мне, что я совсем потерял разум и уж забыл, куда мы препроводили его высочество…
В гневе Сюн поднял меч и обрушил его на голову правителя. Тот успел уклониться от удара, и меч лишь срубил ему клок волос на макушке. Правитель испуганно ощупал голову и, убедившись, что она цела, тут же указал Сюну, где искать наследника. Сюн поспешил к флигелю, распахнул двери. Наследник сидел, закрыв голову руками, вокруг него суетились красивые прислужницы. Сюн подошел к нему, поклонился.
— Как вы оказались здесь, ваше высочество?
Наследник рассказал ему, как явился к нему правитель сифаней, как заманил во дворец, как склонял к измене и, не добившись своего, заточил в этом флигеле. Сюн немедленно увел наследника к себе, под охрану своих воинов.
Во дворце правителя сифаней собрались его приближенные. С ужасом взирали они на своего владыку: волосы на макушке точно сбриты, на руках не хватает пальцев, кровь льется на халат, расшитый драконами, вне себя от злобы он изрыгает проклятия и поносит Чжао Сюна…
Тем временем Чжао Сюн приказал готовить армию к походу. Командующий центральным отрядом доложил ему:
— С утра более сорока наших воинов занемогли. Давали им всякие снадобья, но ничего не помогло. Что делать?
Сюн известил об этом наследника, и тот сказал:
— Уверен, это дело рук коварного правителя сифаней!
Сюн предложил лечить воинов, пока они не встанут на ноги, и только потом вести армию в столицу Сун. На том и порешили.
Левому помощнику сифаньского правителя, Чжоу Чунда, удалось-таки разыскать даоса, прославившегося необыкновенными знаниями. Даос выслушал Чжоу, просившего помочь одолеть Чжао Сюна, и сказал:
— На днях глядел я на небо и видел, что звезда Лук висит над государством сифаней. Это значит, там появился знаменитый богатырь, ибо Лук покровительствует Чжао Сюну. Силой вам этого богатыря не одолеть, нужна хитрость. И я предлагаю вот что. На земле Яньчжоу у заставы Ханьгу есть глубокое ущелье с отвесными скалами — к нему в горах ведет каменная лестница. В такой-то день такой-то луны Чжао Сюн приведет к заставе свою армию и разобьет там лагерь. Вы должны построить у заставы крепость, а в ущелье набросать сена и устроить там засаду. А когда явится Чжао Сюн, сделайте то-то и то-то. Будь он хоть с крыльями, ему оттуда не выбраться!
Чунда вернулся к правителю и рассказал, что предложил даос. Правитель повелел все так и сделать.
Чжао Сюн стал собирать армию в поход. Больных воинов он решил посадить на коней и потому приказал доставить ему тридцать сифаньских коней. Однако сифани отказали ему в просьбе. Тогда Сюн повелел привести к нему самого правителя сифаней — и, когда отдавал он этот приказ, от голоса его содрогнулись земля и небо. Правитель перепугался и послал ему тридцать коней. Сюн велел усадить на них больных воинов и двинуться в путь.
Подъехав к заставе Ханьгу, он обнаружил возле нее только что выстроенную крепость — ворота ее были крепко заперты. Командующий передовым отрядом Вэй Хунчан подъехал к воротам и крикнул:
— Эй, стражники! Немедля отворите! Здесь наследник сунского престола и главнокомандующий его армией!
На что начальник стражи нагло ответил:
— Я подчиняюсь только правителю сифаней, даже сунского императора слушать не стану! Какой там бродяга смеет требовать, чтобы ему отворили ворота?
Чжао Сюн пришел в великий гнев и приказал взять крепость приступом. Воины навалились, снесли ворота и ворвались в крепость — путь им преградили сифани, выстроившиеся в боевые порядки. Сюн вскочил на коня, обнажил меч и ринулся на врагов. Первым же ударом он снес голову начальнику крепостной стражи и пошел крушить врагов одного за другим. Сифани дрогнули и бросились бежать. Наследник сидел на возвышении, наблюдал за ходом боя и от души радовался подвигам Чжао Сюна.
Собрав богатые трофеи и раздав их своим воинам, Сюн повел армию дальше. Вскоре подошли они к почтовой станции с постоялым двором. К их удивлению, и там стояла новая крепость, сооруженная сифанями. Из ворот выехал сифаньский богатырь и закричал:
— Эй, Чжао Сюн! Выходи-ка на бой, я собью с тебя спесь!
И он стал гарцевать перед воротами, поджидая Сюна. А тот крикнул в ответ:
— Не болтай понапрасну, предатель, побереги свою глупую голову!
Богатырь двинулся на него. Сюн пришпорил коня и ринулся в бой. Взмах меча — и голова богатыря покатилась по земле.
— Эй, сифани! Кто еще желает сразиться со мной — выходи!
Выехал еще один богатырь — в кольчуге, с длинным мечом. Птицей помчался он навстречу Сюну. Начался бой. Сверкнул на солнце меч Сюна — и голова богатыря упала к ногам коня. Сифани перепугались, заперли ворота крепости и больше уже носа не высовывали наружу.
Чжао Сюн приказал сокрушить крепость. Его воинам удалось разбить ворота и ворваться в крепость. Сифани отчаянно сопротивлялись. Сюн пришпорил коня и ринулся на врагов — головы летели направо и налево, кровь лилась рекой. К ночи бой кончился, наутро армия Сюна двинулась дальше. У Сичана на пути армии оказалась еще одна крепость. И снова пришлось Чжао Сюну сражаться с сифаньскими богатырями. Войско снова двинулось в путь и вскоре подошло к заставе Дилюгуань. Чжао Сюн въехал в крепость — там было безлюдно, царила мертвая тишина. «Видимо, сифани поняли силу моей армии и решили более не сопротивляться», — решил Сюн. И он отдал приказ располагаться в крепости на отдых. Когда же миновала третья стража, неожиданно раздался страшный шум: звуки труб, грохот барабанов, вопли людей сотрясали небо и землю. Сюн вскочил на ноги, огляделся: с двух сторон крепость окружили несметные полчища сифаней. Он приказал скрытно отходить на север и не спускать глаз с наследника. Сифани ворвались в крепость и в темноте один отряд напал на другой, приняв его за армию Сюна. Когда они уже почти все перебили друг друга, воины Чжао Сюна вошли в крепость и добили оставшихся там сифаней. Сюн объявил наследнику, что путь свободен.
Несколько десятков сифаней все же спаслись — им удалось бежать из крепости под покровом темноты. Они добрались до столицы и упали в ноги правителю.
— Мы не смогли одолеть Чжао Сюна, позор на наши головы! Казните нас, великий правитель!
Правитель не стал казнить их:
— На войне следует быть готовым и к победе, и к поражению!
Он решил привлечь на свою сторону правителя Яньчжоу и написал ему такое послание:
Тем временем армия Чжао Сюна вступила на землю Яньчжоу. Воины расположились на отдых, сам он тоже решил поспать час-другой. Разыскал постоялый двор, вошел в комнату, бросился на постель и заснул мертвым сном. И тотчас две бабочки вспорхнули с его подушки и взмыли в небо, и он поднялся в воздух и полетел вслед за ними. Долго летел он и оказался наконец в незнакомом месте, в сказочной стране. Кругом громоздятся горы, высокие деревья и густые травы покрыли их склоны. В долине меж гор высится величественный дворец, на воротах его надпись: «В память о Преданном Вассале». Сюн поднял глаза, видит: сидит на троне старец в золотой короне, на плечах его халат, расшитый драконами, а вокруг него знатные вельможи и небывалые красавицы. И пируют они, ведут беседы о событиях седой старины, о процветании и падении государств. Сидящий на троне старец говорит: «Пусть каждый из вас поведает о своих деяниях!» И каждый из присутствующих стал рассказывать о том, что значительного совершил он в своей жизни. Один сказал: «Я — Хань Синь из страны Хань, всю жизнь я посвятил служению своему императору». Другой сказал: «Я — Си Си, удельный князь из Ци. Мечом я уничтожил всех своих врагов и основал княжество Ци». Были там и другие рассказы, всего не перескажешь. И тут неожиданно страж докладывает: «Прибыл сунский император Вэнь-хуанди». Старец поднялся с трона, приветствуя высокого гостя. «Что задержало вас в пути? Почему вы так поздно явились?» — «Я обеспокоен делами в моей империи: подлые сифани задумали погубить спасителя династии, преданного вассала Чжао Сюна, и вот я прибыл с просьбой защитить его». Придворные переглянулись и говорят: «А мы уж решили, что Чжао Сюн погиб, и потому ведем тут мирные беседы, вместо того чтобы уберечь его от невзгод. Каково же будет повеление владыки Неба?»
Не успел, однако, небесный император ответить, как Чжао Сюн проснулся — все виденное и слышанное оказалось лишь сном! Он стал думать, что может означать такой сон, как вдруг до слуха его донеслись крики людей, ржание коней, бой барабанов, рев труб. Он кликнул командующего центральным отрядом:
— В чем дело? Что за шум?
Юань Чун доложил:
— Правитель Яньчжоу потребовал вернуть тридцать коней, взятых нами у сифаней. Я отказался, так как не получил на то вашего приказа. Тогда он послал своих воинов, и они ворвались в наш лагерь, пытались захватить коней силой. Мы их разоружили и повязали.
Сюн рассердился, велел наказать воинов, а правителю Яньчжоу отрубить голову и выставить ее на воротах крепости. Затем он отправился к наследнику, рассказал ему об этом происшествии и добавил:
— Мне приснился тревожный сон. Я опасаюсь за вашу жизнь и прошу вас собираться немедленно в путь.
Наследник, растроганный его заботой, приказал отпустить наказанных воинов Яньчжоу и повелел собираться в дорогу. А у Сюна не идет из ума сон и душа пребывает в смятении.
Когда армия подходила к заставе Ханьгу, солнце скрылось за горой на западе, тоскливо кричали обезьяны, кукушка, будто предостерегая, куковала: «Лучше вернуться!» В тусклом лунном свете армия двигалась по опасной горной тропе: на востоке — горы Эшань, на западе Цзяньгэшань, их острые скалы упираются прямо в грудь воинам. Неожиданно с востока появился старик в скромной одежде, верхом на осле. Веером из белых перьев он дал знак Сюну остановиться. Сюн придержал коня.
— Вы едете из Яньчжоу?
— Да, из Яньчжоу.
— А вы не встречали в дороге некоего Чжао Сюна, направляющегося в страну Вэй?
— Я и есть Чжао Сюн. А зачем я вам понадобился?
Даос обрадовался несказанно.
— Я странник, и характер у меня нелюдимый. Брожу я по свету, любуюсь горами и реками, навещаю все красивые уголки. На днях побывал на Пике пяти старцев, провел там три дня в беседе с прославленными даосами. Когда уезжал, они дали мне послание для вас. Я спешил, пытался догнать вас, но мой осел устал, и я настиг вас только здесь. Как рад, что увидел вас! Даос вынул из рукава письмо и подал его Сюну с поклоном. Сюн вскрыл письмо и прочитал: «Не ходи в Ханьгу. Стреляй». Тотчас вызвал он Левого помощника Вэй Хунчана.
— Не вводить армию в Ханьгу!
Вэй Хунчан развел руками.
— Передовой отряд уже на подступах к заставе!
— Немедленно вернуть его! Отходить тихо, по одному, по двое. Враг должен думать, что наш лагерь около заставы.
Вэй Хунчан исполнил приказ — передовой отряд отступил, покинув пределы заставы. Чжао Сюн распорядился:
— Никому не двигаться с места. Мечи, пики и походные знамена спрятать, огня не разводить!
Затем он вызвал командующего центральным отрядом У Яньчуна.
— Возглавьте передовой отряд, устройте засаду справа и слева от крепостных ворот и сделайте то-то и то-то!
Ночью, в третью стражу, он вызвал командующего замыкающим отрядом Юй Яня.
— Проберитесь незаметно в крепость, выстрелите из пушки и тотчас уходите обратно!
Юй Янь незаметно провел свой отряд в крепость, выстрелил из пушки и сразу же вернулся в лагерь. В крепости послышались крики — вражеские воины выбежали за ворота и заметались в поисках противника. Тут-то и напали на них воины У Яньчуна, сидевшие в засаде. Они разбили отряд сифаней и взяли в плен более трехсот человек. Когда Чжао Сюну доложили об этом, он велел играть победный марш, а пленных отпустить на волю и сказал им на прощание:
— Всех вас следовало бы казнить как врагов государства Сун. Но я прощаю вас и дарю вам жизнь. Возвращайтесь к своему правителю и передайте ему, что я казнил правителя Яньчжоу, такого же злобного, как и он сам, и что голову его я выставил на воротах крепости в назидание нашим врагам!
На исходе ночи в горах вспыхнул огонь. От нестерпимого жара у воинов задымились одежды. Главнокомандующий приказал перенести лагерь, и остаток ночи армия провела вдали от крепости. Наутро двинулись в обход Ханьгу. На многие ли вокруг выгорели деревья и травы, обвалились скалы, земля была такой горячей, что по ней невозможно было ступать. Пришлось повернуть войско обратно и три дня простоять возле деревушки в окрестностях Яньчжоу, а потом снова двинуться в путь. Но близ Ханьгу и воинов и коней по-прежнему томил жар.
Через несколько дней армия Чжао Сюна подошла к городу Гуйян на земле государства Вэй. Навстречу главнокомандующему выехал местный правитель и передал ему послание правителя государства Вэй. Чжао Сюн обрадовался вести.
— Всегда приятно получить письмо от друга, оно словно привет из родного дома, от отца с матерью!
Он вскрыл послание и стал читать:
Чжао Сюн показал письмо наследнику и сказал:
— Теперь нам уже нечего опасаться!
Наследник и его приближенные радостно переглянулись.
— Мы на земле Вэй, все опасности позади!
Сюн направил князю Вэй ответное послание:
Получив это послание, правитель Вэй повелел известить жителей всех городов и селений о прибытии дорогих гостей и устроить им торжественную встречу и достойный прием.
Чжао Сюн вел армию к столице государства Вэй. Местные власти почтительно встречали его и снабжали всем необходимым его воинов. Через несколько дней армия достигла столицы. Правитель и высшие чиновники страны вышли навстречу главнокомандующему. Правитель приблизился к наследнику, отвесил ему четыре низких поклона и со слезами на глазах проговорил:
— Долго ждал я этого часа. Ждал и думал: чем искуплю я свои прегрешения перед наследником престола, с каким лицом предстану перед ним?
Наследник ласково успокоил его.
— Вы живы — и это нас радует. Вам не о чем сокрушаться.
Правитель Вэй и его приближенные прослезились.
— Мы и мечтать не смели о встрече с вами, о вашем прощении!
Наследник приказал Чжао Сюну построить воинов и обратился к ним с такими словами:
— От души поздравляю всех вас: долгий и трудный поход в государство Вэй благополучно завершен!
Воины четырежды поклонились в ответ и поклялись наследнику в преданности династии. Правитель Вэй, наследник и Чжао Сюн направились во дворец. Жители столицы от мала до велика славили их на всем пути.
Мать главнокомандующего Чжао Сюна безмерно обрадовалась, узнав о возвращении сына. Жена главнокомандующего, госпожа Чжан, выбежала навстречу мужу, взяла его руки в свои.
— Мы увидели вас живым, вот и исполнились наши желания! И еще мы счастливы потому, что прибыли вы вместе с наследником престола!
Сюн ласково взглянул на нее.
— Как мне благодарить тебя за верность, за долгое ожидание!
Мать главнокомандующего, госпожа Ван, подошла к наследнику, отвесила четыре глубоких поклона и сказала, не вытирая слез:
— Рада видеть ваше высочество в добром здравии. Теперь могу и умереть спокойно — все мои желания исполнились!
Она не могла унять слез от счастья, и наследник утешал ее как мог.
— Ваш сын спас мне жизнь, считайте, что я словно заново родился. А сегодня Небо подарило мне встречу с вами, и я вновь счастлив!
Правитель Вэй устроил большой пир в честь наследника, пригласил на него главнокомандующего Чжао Сюна и всех высоких сановников своего государства. Принимая это приглашение, Сюн сказал:
— Прошу вас, позаботьтесь о моих воинах, в походе они испытали многие тяготы и невзгоды.
— Меня не надо об этом просить, — ответил правитель, — я уже обо всем распорядился. Ведь вы — не просто гость в нашей стране, вы — освободитель и спаситель нашего народа, и я несказанно вам благодарен. Так что приказывайте без церемоний, повелевайте мной, как своим слугой!
Чжао Сюн поклонился.
— Хорошо, я не стану разводить церемонии, но и не стану приказывать, у меня нет на то права — я ведь не занимаю никакой должности при вашем дворе. И потому не могу быть для ваших воинов ни судьей, ни казначеем. Помните поговорку: «О наказании спроси у судьи, о зерне и деньгах — у казначея»? Теперь вы командуете вашей армией!
— Я все понял, — ответил правитель.
Он приказал собрать всех воинов, участвовавших в походе Чжао Сюна, вышел к ним и сказал:
— Вы прошли трудный путь и совершили великие подвиги! Все вы достойны наград! — И он распорядился назначить каждого из них на почетную должность и щедро наградил серебром.
В тот же день пришло донесение от начальника заставы Сыгуань:
— Сифаньский правитель умер — на спине у него лопнул огромный нарыв. Государством сифаней стал править его сын Далу.
Узнав о смерти правителя сифаней, князь Вэй и Чжао Сюн одновременно подумали: «Туда ему и дорога!»
Вечером правитель Вэй созвал приближенных, попросил прийти Чжао Сюна и, когда все собрались, повел такую речь:
— Есть у меня одно желание, да только неудобно о нем говорить…
Все стали уверять, что с должным вниманием отнесутся к его словам, и тогда правитель сказал:
— Только что я говорил с наследником. Его высочество всем доволен, и лишь одно удручает его. Он уже взрослый, а возвращается на родину холостяком. И я подумал вот о чем. У меня две дочери — старшей шестнадцать лет, младшей — четырнадцать. Они хорошо воспитаны и отменно образованы, и обе еще не просватаны. Наследник до сих пор даже не помолвлен, а полководец Чжао Сюн хоть и женат, но не свершил еще всех шести брачных церемоний{129}. Вот я и хотел бы видеть старшую дочь женой наследника, а младшую — наложницей Чжао Сюна. Что вы на это скажете?
Приближенные в один голос ответили:
— Желание ваше похвально. Только согласится ли на ваше предложение наследник и примет ли его Чжао Сюн?
Чжао Сюн сказал так:
— Я уже женат, так что обо мне не может быть и речи. А наследнику действительно пора жениться.
И все с ним согласились. Тотчас отправились к наследнику, и тот с радостью принял предложение Вэя.
На следующий день Сюн рассказал обо всем матери. Госпожа Ван порадовалась за наследника. А госпожа Вэй осталась недовольна.
— Вэйский правитель — невежа!
Она даже в лице изменилась от огорчения. Дочь принялась утешать ее:
— Матушка, в предложении правителя нет ничего безнравственного, ничего незаконного — отчего же вы гневаетесь?
Она повернулась к мужу.
— Ради меня, своей жены, вы отказались от наложницы. Разве настоящий мужчина так поступает? Правитель предлагает вам в наложницы свою дочь — стоит ли отказываться от такой хорошей партии? Я постараюсь увидеть ее и расскажу вам, какая она.
Она кликнула служанку и велела сопровождать ее во дворец вэйского правителя. Там познакомилась она с дочерьми князя — обе истинные красавицы, великолепно образованные и почтительные к родителям, обе они пришлись ей по душе. Вернувшись, она рассказала матери и свекрови, какое впечатление произвели на нее дочери князя. А мужу она сказала:
— Красивая девушка — достойная пара совершенному мужу! Младшая дочь правителя очень хороша собой, она предназначена вам самим Небом!
Госпожа Ван промолчала, а Сюн лишь улыбнулся.
— Сам я не думал брать наложницу, но раз жена советует — могу ли ослушаться?
И он объявил ей о своем согласии и велел передать правителю Вэй, что принимает его предложение. Обрадованный правитель тотчас вызвал гадальщика и приказал определить счастливый для свадьбы день.
Свадебный пир состоялся во дворце. Ярко горели светильники, на придворных дамах сверкали драгоценные каменья, лица новобрачных сияли радостью, затмевая сияние солнца и луны. Новобрачные обменялись церемонными поклонами, после чего женихи направились к невестам в дом — впереди несли подносы со свадебными подарками.
Через три дня, как и положено, к молодым явилась госпожа Ван. Навстречу ей, держась за руки, вышли жена и наложница ее сына — они уже успели полюбить друг друга, После свадьбы наследник еще не появлялся на людях, видно, счастье и любовь так поглотили его, что он забыл о делах.
Однажды Золотая Кувшинка пришла к мужу в слезах.
— Благодаря вашим милостям я вернулась на родину и обрела семейное счастье. Но по сей день я не знаю, жива ли моя матушка и где она. Прошу вас, помогите мне найти ее!
Сюн в тот же день отправился к правителю Вэй и рассказал ему о просьбе жены. Правитель распорядился разослать по всей стране гонцов, наказав им во что бы то ни стало отыскать госпожу Ян, мать Золотой Кувшинки.
Много лет госпожа Ян искала дочь, которую потеряла во время нашествия сифаней. Услышав о ней от гонцов правителя, она без промедления собралась в дорогу и вскоре уже была в столице. Она явилась во дворец и попросила передать Чжао Сюну письмо, в котором рассказала свою историю. Прочитав письмо, Сюн послал за госпожой Ян и велел служанке привести госпожу Ту — вторую свою жену по имени Золотая Кувшинка. Увидев мать, Кувшинка разрыдалась.
— Матушка, вы живы! Какое счастье! Я ваша дочь, Золотая Кувшинка!
Они обнялись и залились счастливыми слезами, рассказывая друг другу обо всем, что пережили за время разлуки.
Однажды Сюн говорит женам:
— Я должен повидаться с Учителем, а заодно и узнать, какие новости на родине.
Жены опечалились, но смирились.
— Только возвращайтесь скорее!
Сюн попрощался с женами, с наследником, с правителем Вэй и его приближенными, оседлал коня, опоясался мечом и отбыл в Цзянсяньань. Подъехал к монастырю — тихо вокруг, безлюдно. В недоумении огляделся и заметил на склоне горы какую-то девочку — она собирала травы и пела песенку, голосок ее журчал, словно ручеек. Он прислушался, о чем пела девочка, и услышал такие слова:
Он окликнул девочку, хотел расспросить ее об Учителе, но ее и след простыл! Удивленный, он спустился в селение и спросил у местных жителей, как проехать в горы Хэшань. Ему сказали, что надо ехать в округу Поян.
В дороге встретился ему всадник с большим мечом на поясе. Сюн поклонился ему и спросил вежливо:
— Скажите, почтенный, далеко ли отсюда Поян?
— Поезжайте этой дорогой: через несколько сот ли и будет Поян.
— А сами вы куда едете, почтенный?
— Еду в Цзилан по приказу императора.
— А что там случилось? — заинтересовался Сюн.
— Вот уже несколько лун нет никаких известий от посланцев императора, которые должны были отравить наследника сунского престола. Император разгневался и приказал мне арестовать их как не исполнивших высочайшего повеления.
Сюн выхватил меч.
— Я — Чжао Сюн, сын преданного сунской династии министра Чжао Тинжэня. Не в моих правилах оставлять живыми слуг предателя Ли Дубина!
С этими словами он обрушил меч на всадника — тот закачался и свалился с седла. Сюн приторочил его голову к седлу и пришпорил коня. Вскоре он был уже в Пояне. У первого же встречного он спросил:
— Как проехать в горы Хэшань?
Тот пожал плечами.
— Где горы Хэшань, не знаю. Вон те горы называются Тяньшоу. Там, в долине, говорят, есть беседка Хэшань, но сам я ее не видел.
Сюн поскакал в горы Тяньшоу. Каменистая тропа ведет его все выше и выше, к самому небу. Справа и слева громоздятся острые скалы, глубоко в ущелье журчит зеленая вода, в уши настойчиво лезет печальный зов кукушки: «Лучше вернуться!» Внезапно он остановился: на широком камне, под густой сосной, сидит обнаженный старец — одежды его висят на ветках сосны, посох воткнут в расщелину, а сам старец углублен в чтение какой-то книги. Услышав стук копыт, старец поднял голову, глянул мельком на Сюна и отвернулся, дав понять, что не знает его. Сюн окликнул старца — тот сделал вид, что не слышит. Сюн рассердился, вынул из ножен меч и занес его над головой невежи — старец испуганно вскочил, бросил в его сторону какую-то бумажку и кинулся бежать. Сюн погнался за ним, но того и след простыл. Вернувшись на прежнее место, Сюн поднял брошенную старцем бумажку и прочитал:
Сюн внимательно вчитался в строки — там говорилось о каком-то жилище. Он разыскал это жилище, спросил хозяина. Вышел отрок, отворил ему ворота, провел в дом.
— Кто хозяин этого дома? Где он?
— Это обитель даоса Небесный Свет. Даос сказал утром: «Сегодня ко мне прибудет гость издалека. Проводи его в дом и передай вот это».
Отрок протянул Сюну письмо. Сюн вскрыл его — там было написано:
— А где же сам даос? И как проехать в Хэшань?
— Поедете этой дорогой — приедете к Учителю. Поедете той дорогой — приедете в Хэшань.
Сюн решил сначала повидаться с даосом и направил коня в горы. Неожиданно навстречу ему со свирепым рычаньем выбежали два белых тигра. Сюн понял, какая ему грозит опасность, и швырнул им голову императорского гонца — тигры бросились на нее, стали катать по земле, как мяч, а потом сожрали и медленно удалились. Не желая больше рисковать жизнью, Сюн свернул на дорогу, ведущую в Хэшань. Не успел он проехать и десяти ли, как увидел в широкой долине меж отвесных скал военный лагерь — тысячи воинов и коней. Он спрятался за камнями и стал наблюдать. Вот воины притащили какого-то связанного человека, поставили его на колени и начали бить, осыпая бранью:
— Гнусный пожиратель казны! Ты сослал в далекие края невинного наследника престола и пытался отравить его! Твоим злодействам нет прощения! Ты достоин смерти!
Человека бросили в повозку, повесили ему на шею доску смертника и написали крупно: «Ли Дубин». Повозка двинулась на север. Сюн выскочил из укрытия, поднял меч и вскричал громовым голосом:
— Умри же, предатель Ли Дубин!
Он подбежал к повозке, взмахнул мечом — и голова предателя покатилась по земле. Потом он вспорол злодею живот и стал рубить на куски внутренности. И только тогда понял, что это вовсе не Ли Дубин, а искусное чучело. Он опустил меч и сказал окружившим его воинам:
— Меня зовут Чжао Сюн, я сын верного вассала династии Чжао Тинжэня. Сожалею, что изрубил чучело предателя, а не его самого.
Воины узнали его, обрадовались, пригласили в лагерь, стали расспрашивать:
— Как вам удалось одолеть сифаней? Знаете ли вы что-нибудь о наследнике?
— Наследник в добром здравии — его спасли от убийц, посланных Ли Дубином.
Воины возликовали, четырежды поклонились Небу и признались Сюну:
— Радостную весть сообщили вы нам. Теперь на душе у нас покойно: наследник сунского престола в безопасности!
Сюн стал расспрашивать их:
— А кто вы и как оказались здесь?
Из толпы воинов вышел старец с белой бородой и усами, взял Сюна за руки и, глотая слезы, заговорил:
— Ты, наверно, не помнишь меня, Сюн. Я двоюродный брат твоей матери. Последний раз ты видел меня, когда был еще маленьким, где ж тебе помнить! Когда Ли Дубин захватил власть в стране, мы бежали от его притеснений и прибыли в эти края. Здесь к нам примкнули пять тысяч других беженцев. Одним словом, мы уподобились жителям государства Инь{130}, когда на них напал чжоуский У-ван{131}. Сил у нас достаточно, но некому вести нас в бой против изменника Ли Дубина, никто из нас не знает ратного дела. И потому всю свою злость мы вымещаем на чучеле. Сегодня Небо одарило нас встречей с тобой. Поведай нам, где ты был все эти годы, где твоя мать и моя сестра, где наследник престола, как нам его спасти?
Сюн низко поклонился дяде и ответил:
— Я жив и здоров и стою перед вами, сейчас вы обо всем узнаете.
И он рассказал во всех подробностях о том, что было с ним и его матерью, как сражался с сифанями и спас наследника. Все слушали его и только дивились.
— Не виданные в веках, удивительные события!
А когда он кончил, все в один голос воскликнули:
— Небо смилостивилось и послало нам великого полководца! Под его началом мы уничтожим врагов династии, возродим великую Сун и вызволим из беды тысячи людей! И будет отныне и на долгие годы здравствовать и процветать законный император, а с ним и мы — верные его вассалы!
Тем временем в столицу Сунской империи вернулись слуги убитого Сюном императорского гонца и рассказали Ли Дубину, кто был виновником смерти их хозяина. Ли Дубин в гневе ударил кулаком по столу и обрушился на придворных:
— Вы не сумели схватить Чжао Сюна и позволили ему убить нашего посланца — нет вам прощения! Если через несколько дней вы не доставите нам его голову, мы прикажем срубить ваши!
Придворные испуганно молчали. Вперед вышел Левый помощник Первого министра Цун Чжи.
— Не беспокойтесь, ваше величество, ваш приказ будет выполнен. Укажите лишь человека, который должен схватить Чжао Сюна.
Ли Дубин взглянул на военного сановника Ли Хуана, велел ему взять тысячу солдат и арестовать Чжао Сюна.
Между тем беженцы выбрали Сюна своим командующим и, дождавшись счастливого дня, двинулись к столице. Сюн надел шлем, натянул кольчугу, привесил к поясу меч, лук и колчан со стрелами, вскочил в седло, в правую руку взял короткий кинжал, а в левую длинную пику и приказал передовому отряду выступать. Трепетали на ветру боевые знамена, частокол пик закрыл небо, тысячи вооруженных всадников выехали на дорогу. Старики и дети восторженно провожали армию:
— Богатырь Чжао Сюн ведет нашу армию на узурпатора, он подобен Хань Синю и Пэн Юэ!{132}
Сюн приказал двигаться к столице через заставу Тунгуань. Когда армия достигла округи Поян, путь ей преградил воинский отряд императорского наместника. Чжао Сюн выехал ему навстречу, голос его прогремел, словно гром:
— Эй, наместник, и вы, члены управы! Выходите сразиться со мной! Я — верный вассал сунской династии Чжао Сюн, я иду в столицу, чтобы казнить предателя Ли Дубина!
Наслышанный о нем наместник перепугался, слез с коня, отвесил Сюну низкий поклон.
— Простите, что не признал вас, уважаемый Чжао Сюн, что поставил заслон на вашем пути. Я готов присоединить свой отряд к вашей армии и вести его на столицу под вашим командованием!
Он упал на колени и стал просить прощения за свою неосмотрительность. Сюн не внял его мольбе.
— Ты гнусный предатель, пособник Ли Дубина, и ты головой поплатишься за свое предательство! — С этими словами он поднял меч, и голова наместника покатилась по земле.
Собрав в Пояне богатые трофеи — оружие и припасы, он роздал их своим воинам и приказал двигаться дальше. На всем пути население радостно приветствовало его армию.
Через некоторое время на их пути оказался какой-то военный лагерь. Сюн выслал вперед лазутчиков, и те, вернувшись, доложили: это войско императорского посланника, с ним тысяча ратников. Сюн выехал навстречу посланнику.
— Я — Чжао Сюн, верный вассал династии Сун! Принимай мой вызов, пособник предателя!
Посланник выхватил меч и набросился на Сюна с бранью:
— Мятежник Чжао Сюн, я давно уже поджидаю тебя — само Небо помогло мне. Скоро ты будешь в моих руках, и я доставлю тебя в столицу, чтобы порадовать императора!
Сюн разгневался не на шутку:
— Ты заплатишь мне головой за эти слова, предатель!
Они сошлись, и закипел бой. Вот сверкнул меч Чжао Сюна, и голова императорского посланника упала к ногам его коня. Сюн поддел ее на пику и вернулся в свой лагерь. Воины кричали «ура» и славили его ратное искусство.
Войско посланника бежало и, добравшись до столицы, доложило Ли Дубину:
— Чжао Сюн казнил вашего наместника в Пояне, убил в бою вашего посланника и движется со своей армией к столице!
Ли Дубин пришел в ярость, заметался, не зная, что предпринять. А тут еще Цай Дань, командующий войсками провинции Сичжоу, докладывает ему:
— Многотысячная армия Чжао Сюна уже вступила в Сичжоу. Прикажите послать войско, чтобы остановить ее!
Ли Дубин оглядел приближенных.
— Что будем делать?
Вперед вышел командующий левым крылом императорской армии Чжан Дэ.
— Не стану хвалиться, но берусь одолеть Чжао Сюна и доставить его голову вашему величеству!
Ли Дубин обрадовался.
— Покажи, на что ты способен, порадуй нас!
Чжан Дэ поклонился, вышел из дворца, собрал свое войско и повел его навстречу армии Чжао Сюна.
Тем временем армия Чжао Сюна двигалась через горы Дияншань. В одном из ущелий навстречу Сюну вышел юный богатырь в стальной кольчуге с длинным мечом в руке, ведя за собой отряд храбрых воинов. Богатырь поклонился Сюну и сказал:
— Меня зовут Цян Бо, я сын вассала династии Цян Ци. Когда Ли Дубин захватил власть и стал притеснять преданных слуг наследника, я потерял отца и с тех пор не знаю покоя. Я не из боязливых, изучал военные трактаты и решил собрать отряд воинов и ждать удобного случая, чтобы отомстить предателю Ли Дубину. Небо послало мне вас — и я рад безмерно. Возьмите меня с собой, я готов повиноваться вам беспрекословно ради того, чтобы покарать узурпатора и восстановить славную династию Сун!
Сюн обнял юношу и сказал:
— Ваш отец жив и здоров, недавно он был в Цзилане в свите наследника престола, а сейчас он в государстве Вэй.
Услышав это, Цян Бо несказанно обрадовался. Он передал своих воинов под начало Чжао Сюна — теперь в его армии было уже много тысяч воинов. Сюн назначил Цян Бо начальником передового отряда.
Армия Чжао Сюна подошла к Сичжоу. Вэй Цзида, правитель Сичжоу, выставил против нее три тысячи солдат и преградил ей путь. Тогда Сюн приказывает начальнику передового отряда:
— Покажите же, Цян Бо, на что вы способны!
Цян Бо вскочил на коня, поднял пику, выехал на поле боя и закричал:
— Я — Цян Бо, начальник передового отряда армии Чжао Сюна! Выходи, правитель Сичжоу, подставляй свою голову!
Вэй Цзида усмехнулся недобро, выехал ему навстречу и прокричал в ответ:
— Вот сейчас я срублю тебе голову, а потом схвачу самого Чжао Сюна и доставлю его в столицу на радость нашему императору!
Он пришпорил коня и понесся на Цян Бо. Цян Бо взял пику наперевес и приготовился к схватке. Более десяти раз сходились они, словно тигры, но ни один не одолел другого. Оба показывали чудеса ратного искусства, и хотя Цян Бо превосходил врага в этом искусстве, сил у него было меньше. Наблюдавший за схваткой Чжао Сюн не выдержал, выехал на поле боя, обнажил меч и закричал:
— Предатель Цзида! Ты — государственный преступник! И хоть ты в небо взвейся, все равно будешь гнить в земле!
Он хлестнул коня и помчался на правителя Сичжоу. Тот молча принял вызов. Начался бой. Сверкнул меч Чжао Сюна, и голова Вэй Цзида упала к ногам коня. Сюн поддел ее на пику и помчался на врагов, круша их направо и налево. Сын правителя, Вэй Юн, на глазах у которого погиб отец, вскричал:
— Берегись, Чжао Сюн! Я тебе этого не прощу! Он выхватил меч.
— Выходи на бой, мятежник Чжао Сюн! Я срублю тебе голову, и ты смоешь своей кровью кровь моего отца!
Сюн взглянул на него: он восьми чи роста, глаза у него что колокола, лицо черное. Он крикнул ему:
— Желторотый юнец, как смеешь ты вызывать на бой старшего по возрасту и званию? Тот же меч, что срубил голову твоего отца, снесет и твою, глупец!
Он подозвал Цян Бо и велел ему сразиться с мальчишкой. Цян Бо поднял пику, пришпорил коня и помчался на Вэй Юна. Двадцать раз сходились они — ни один не мог одолеть другого. Наконец сверкнул меч Вэй Юна, и упал конь Цян Бо. Но в тот же миг Цян Бо соскочил с коня, высоко подпрыгнул и срубил голову Вэй Юна, так что покатилась она по земле. Потом юный богатырь пересел на коня своего врага и вернулся в свой лагерь. Чжао Сюн пожал ему руку.
— Вы храбро дрались!
Солдаты правителя, видя смерть Вэй Цзида и его сына, бросились бежать. Сюн не стал преследовать их. Он приказал играть победный марш и двигаться дальше.
Вскоре армия Чжао Сюна подошла к горам Гуаньшань. У подножия гор ее уже поджидали императорские войска. Сюн приказывает начальникам передового и основного отрядов:
— Остановите армию. Ни шагу вперед без моего повеления!
Он стал внимательно изучать позиции врага. Из императорского лагеря выехал какой-то богатырь и закричал:
— Мятежник Чжао Сюн, выходи на бой!
И он стал гарцевать на виду у Чжао Сюна, похваляясь своей отвагой. Сюн нахмурил брови и прокричал ему в ответ:
— Эй ты, предатель! Я не стану пачкать свой меч твоею кровью. Сразись-ка с моим помощником — пусть он подцепит твою душонку на острие своего копья!
И он приказал Цян Бо принять с ним бой. Цян Бо вскочил в седло, поднял пику и поскакал на врага, крича:
— Подлый предатель! Нечестивец! Ты вызвал на бой старшего по возрасту, презрев установления Неба!
И начался бой — словно два дракона сцепились в смертельной схватке из-за жемчужины. Десять раз сходились они. Наконец просвистела в воздухе пика Цян Бо, и вражеский богатырь свалился под ноги своего коня. Цян Бо вернулся победителем. Сюн одобрительно похлопал его по плечу.
На следующий день из вражеского лагеря выехал новый богатырь и заорал во все горло:
— Мятежник Чжао Сюн! Выходи на бой! Вчера ты одолел слабейшего нашего собрата и возгордился этим непомерно. А сегодня, клянусь, я срублю тебе голову на радость нашему императору!
И он стал гарцевать перед лагерем Чжао Сюна, поджидая противника. Навстречу ему выехал Цян Бо и прокричал:
— Сколько же у вас там таких богатырей? Выходите все — померяемся силой!
Началась схватка. Встретились поистине достойные противники. Вот сверкнул меч Цян Бо, и шлем богатыря упал под ноги коня. Богатырь закрыл голову руками и позорно бежал с поля боя. На смену ему тут же выехал новый, он кричит:
— Мятежник Чжао Сюн! Небо ошиблось, сохранив тебе жизнь, — ведь ты государственный преступник! Выходи на бой, защищайся!
Богатырь пришпорил коня и помчался вперед — это был полководец Чжан Дэ. Цян Бо встретил его бесстрашно.
— Подлый предатель Чжан Дэ! Напрасно ты признался, кто ты. Или не страшишься ты кары небесной? Я убью тебя как собаку!
Они бросились друг на друга. Тридцать раз сходились они, и ни один не смог одолеть другого. Видя, что Цян Бо приходится туго, Сюн вскочил на коня и выехал на поле боя. Он приказал Цян Бо возвращаться в лагерь, а сам принял бой. В бою он применил тактику уловок: делал вид, что устремляется на запад, а сам нападал с востока, делал вид, что устремляется на север, а сам нападал с юга. Чжан Дэ не выдержал натиска и стал отступать. Преследуя его, Сюн ворвался в лагерь врага и стал крушить императорское войско мечом и давить конем — многие из ратников сложили головы в этом бою. Чжан Дэ перепугался насмерть, соскочил с коня и побежал. Сюн погнался за ним.
— Стой, предатель! Принимай бой!
Чжан Дэ собрал последние силы и метнулся к лесу. Неожиданно путь ему преградил неизвестно откуда выбежавший белый тигр. Чжан Дэ упал на колени, обратил взор к небу и взмолился:
— Спаси, милосердное Небо! Впереди — белый тигр, позади — враг. Как мне быть?
Он пал ниц перед Чжао Сюном и пролепетал:
— Кто сильнее, тот и прав — так повелось издавна. Пощадите меня. Укажите, куда мне идти, и я смиренно последую вашему приказу, буду в веках прославлять ваше имя!
Усмехнулся Чжао Сюн.
— Слова твои вызывают во мне жалость. Но когда я вспоминаю о гнусном предателе Ли Дубине и твоей службе у него, я не могу решиться оставить тебя в живых!
С одного маху срубил он голову Чжан Дэ, поддел ее на пику и вернулся в свой стан. Воины громко славили его победу.
Тем временем Ли Дубин ждал вестей от Чжан Дэ. Наконец прибыл долгожданный гонец и сообщил:
— Чжао Сюн захватил в округе Сичжоу семьдесят наших крепостей и вошел в горы Гуаньшань. Там вступил он в бой с нашими войсками, убил в поединке Чжан Дэ и теперь движется со своей армией к столице.
Ли Дубин созвал приближенных и со страхом оглядел их.
— Что же нам делать?
Вперед выходит полководец Чжоу Тянь.
— Чжан Дэ — никчемный вояка, он не смог одолеть Чжао Сюна. Не стану хвалиться, но обещаю доставить к вам мятежника живым и невредимым, если вы подарите мне императорский меч!
Ли Дубин подарил ему меч и назначил командующим передовым отрядом. Затем подозвал Левого помощника Первого министра Цуй Чжи и объявил, что жалует ему звание главнокомандующего императорской армией, дает под его начало тысячу богатырей и восемьсот тысяч ратников.
— Поезжай навстречу Чжао Сюну, да будь осторожен в бою. И возвращайся с победой!
Цуй Чжи поклонился низко, вышел из дворца и начал готовить войско к походу. Ли Дубин пришел проводить армию. Знамена, пики и мечи затмили солнце, гром барабанов и рев труб сотрясают небо и землю — несметное войско готово к бою!
Армия Чжао Сюна продвигалась к столице так быстро, словно на пути ее не было больше вражеского войска. Вскоре она достигла заставы Ушань. У подножия горы разбили лагерь. Сюда же подошло и войско Цуй Чжи. Чжао Сюн осмотрел позиции врага и приказал Цян Бо увести армию в лес. Из лагеря Цуй Чжи выехал какой-то богатырь и закричал громоподобным голосом:
— Мятежник Чжао Сюн, выходи на бой!
Чжао Сюн велел Цян Бо принять вызов. Тот вскочил на коня, поднял пику и поскакал навстречу врагу, крича:
— Принимаю твой вызов, подлый прихвостень Ли Дубина! Ты презрел волю Неба, осмелился встать на моем пути, и ты поплатишься за это своей жизнью!
Он пришпорил коня, и бой начался. Заклубилась в воздухе пыль, из-под копыт коней полетели песок и камни, соперников не стало видно. Более десяти раз сходились они, и ни один не мог одержать победу. Солнце уже склонялось к закату, когда Чжао Сюн ударил в гонг, дав Цян Бо знак отходить. Цян Бо вернулся в лагерь злой, неудовлетворенный и с нетерпением стал ждать рассвета. А в лагере Цуй Чжи кричали:
— И с такими вот неумелыми вояками Чжао Сюн мечтает разбить императорскую армию? Ха-ха-ха!
Цуй Чжи внимательно изучил позиции армии Чжао Сюна и приказал своим воинам:
— Приготовьте порох и селитру, проберитесь ночью, в третью стражу, в лагерь Чжао Сюна и взорвите его. Видимо, Чжао Сюн и слыхом не слыхивал о военной науке, иначе не разбил бы он свой лагерь в лесу. Опалите огнем деревья, а самого Чжао Сюна доставьте ко мне живым!
Вечером, в первую стражу, Чжао Сюн вызвал Цян Бо и сказал ему:
— Цуй Чжи непременно попытается сегодня в третью стражу поджечь наш лагерь, ведь он знает, что мы расположились в лесу. Но мы перехитрим его. Сей же час, не зажигая огней, переведи армию в другое место!
Цян Бо отдал нужные распоряжения, и воины заняли новые позиции. Он велел нескольким воинам остаться в лесу и до глубокой ночи шуметь там, чтобы враги думали, будто лагерь находится на прежнем месте.
Ночью солдаты Цуй Чжи прокрались в лес и устроили там засаду. Наступила третья стража. По сигналу, выстрелу из пушки, они подожгли лес — пламя взвилось до неба и охватило разом все вокруг. Цуй Чжи ликовал:
— От армии Чжао Сюна не останется и следа!
В этот миг Чжао Сюн вскочил на коня, выехал вперед и крикнул:
— Мертвый Чжао Сюн ожил!
Он пришпорил коня и помчался на воинов, что были в засаде, круша врагов направо и налево, — гора трупов осталась в лесу.
Цуй Чжи терпеливо ожидал возвращения лазутчиков. Услышав взрывы и увидев столбы огня, он радостно воскликнул:
— Теперь-то Чжао Сюн в моих руках!
Вскоре приполз единственный оставшийся в живых лазутчик. Он прошептал, теряя сознание:
— Произошло неслыханное: мертвый Чжао Сюн ожил и перебил весь наш отряд, а сам исчез бесследно!
Цуй Чжи и Чжоу Тянь переглянулись в замешательстве.
— Если даже дух Чжао Сюна способен убивать наших воинов, значит, он действительно богатырь. Но если он и вправду ожил, нам несдобровать. Император ждет от нас вести о победе — что ж, мы готовы обрадовать его!
Они составили донесение на высочайшее имя, в котором сообщали о разгроме мятежных войск, и стали дожидаться рассвета. Заалел восток, откуда-то донесся крик петуха. Неожиданно загрохотали барабаны, затрубили трубы, раздались выстрелы, сотряслись небо и земля. С востока к позициям императорских войск скакал всадник и кричал дерзко:
— Выходи на бой, Цуй Чжи! Сегодня я срублю твою голову!
Размахивая мечом, всадник приближался к лагерю. Цуй Чжи с ужасом смотрел на него. Опомнившись, он приказал накрепко запереть ворота лагеря и затаиться. Чжоу Тянь прошептал испуганно:
— А мы-то написали императору, будто поймали Чжао Сюна. Выходит, он жив. Выходит, мы обманули государя. Придется писать новое донесение!
Цуй Чжи сел писать Ли Дубину новое донесение. Тем временем Чжао Сюн гарцевал на коне перед воротами крепости и вызывал Цуй Чжи на бой:
— Выходи, предатель!
Он без устали осыпал командующего императорской армией бранью и угрозами, называл предателем и прихвостнем предателя. Цуй Чжи сказал Чжоу Тяню:
— У нас нет богатыря, способного противостоять Чжао Сюну. Придется сдаваться: хоть жизнь себе сохраним.
Чжоу Тянь с презрением взглянул на главнокомандующего, выхватил меч.
— Ты забыл, что у тебя под началом армия императора! Если ты предлагаешь такое, то ты действительно предатель!
— Я же не только за себя опасаюсь, — закричал Цуй Чжи. — Если армию разобьют, император и тебе этого не простит! Или ты об этом не подумал?
Чжоу Тянь разъярился еще пуще.
— Такие, как ты, не могут командовать армией!
Он схватил пику, выехал за крепостные ворота и закричал во все горло:
— Мятежник Чжао Сюн, выходи на бой! Вчера тебе повезло, и ты остался живой, сегодня ты подохнешь на исходе этого часа!
Чжао Сюн принял вызов, и бой начался. Десять раз сходились враги, наконец Чжоу Тянь не выдержал натиска Сюна, повернул коня и поскакал обратно в крепость. Сюн догнал его, поднял меч — и голова Чжоу Тяня упала к ногам коня. Сюн поддел ее на пику, подъехал к воротам крепости и закричал насмешливо:
— Много ли у вас там осталось богатырей? Выходите все на бой!
Голос его гремел, словно гром. Воины императорской армии дрожали от страха. Цуй Чжи понял, что положение безнадежно, что победы ему не видать. Он написал согласие о сдаче на милость победителя, сел на коня и выехал навстречу Чжао Сюну. Вручая ему бумагу, он утирал слезы и молил:
— Припадаю к вашим стопам и надеюсь на прощение. Прошу вашего милосердия и великодушия, прошу сохранить мне жизнь!
Но Чжао Сюн отказался простить его.
— Ты подлец и гнусный изменник, а твой хозяин, Ли Дубин, предатель. Смерть вам обоим!
Он поднял меч и одним ударом снес ему голову. Армия Цуй Чжи, оставшись без главнокомандующего, позорно бежала с поля боя.
Тем временем Ли Дубин получил первое донесение Цуй Чжи. Он вскрыл его и прочитал:
Ли Дубин созвал приближенных и торжественно объявил им:
— Радость наша безмерна. Главнокомандующий Цуй Чжи выполнил наш приказ: он одолел Чжао Сюна!
Он повелел устроить большой пир по случаю победы. Ликованию его приспешников не было предела.
Вскоре приносят ему новое донесение. Он вскрывает его и читает:
Ли Дубин пришел в ярость. Не успел он, однако, и рта раскрыть, как появился еще один гонец и объявил:
— Чжао Сюн казнил Цуй Чжи и Чжоу Тяня, его армия преследует остатки нашей отступающей армии. Если его не остановить, он скоро будет в столице!
Ли Дубин заметался в растерянности, срочно созвал приближенных и снова задал им вопрос:
— Что же делать?
И в этот миг за воротами дворца раздался шум. Вошел начальник дворцовой стражи.
— Явились три богатыря, требуют допустить их к вашему величеству.
Ли Дубин распорядился привести их и спросил у них:
— Кто вы такие и чего хотите? Богатыри поклонились низко и молвили:
— Мы из земли Дунхай. Наш дядюшка был правителем округи Тайшань, попал в руки мятежника Чжао Сюна и был им казнен. Мы любили дядюшку, как родного отца, и не можем простить Чжао Сюну его смерть. Нас три брата, зовут нас Старший, Средний и Младший. Не блещем мы особыми талантами, но уж Чжао Сюна одолеем. Дайте нам, ваше величество, большую армию, и мы поймаем мятежника Чжао Сюна, доставим его живым к вашему трону!
Ли Дубин воспрянул духом, отдал братьям под начало пятисоттысячную армию, вручил им мечи из императорского арсенала и назначил Старшего главнокомандующим, Среднего — его помощником, а Младшего — командующим передовым отрядом. Прощаясь, он сказал им:
— Приложите все силы, дабы спасти нашу империю от мятежника Чжао Сюна, а самого его взять живым в плен. И тогда я разделю меж вами все земли империи!
Собственной рукой наполнил он кубок и поднес Старшему, затем Среднему, затем Младшему. Братья опорожнили кубки, поклонились, поблагодарили за оказанную честь и покинули дворец. Собрав армию, они двинулись в путь и через несколько дней были уже у Цюйцзян, где и разбили лагерь. Вскоре начальник стражи докладывает им:
— В расположение армии проник лазутчик. Мы привели его к вам. Уверяет, что он даос и знает толк в искусстве боя.
Старший отправился к воротам крепости, уселся на возвышение и приказал привести даоса. Когда даос предстал перед ним, он сказал:
— Нас три брата, и нам нечего таить друг от друга. Говорите мне, что вас сюда привело. Помните: вы появились в нашем лагере без разрешения, и мы вправе считать вас вражеским лазутчиком!
Даос огорченно вздохнул.
— Все гораздо хуже, чем вы думаете. Небо породило вас, трех братьев, на великие дела, и только я один во всем мире знаю, на какие именно. А вы, не посоветовавшись со мной, появились здесь без моего разрешения и совершили большую ошибку. Немедленно уводите отсюда армию и сами уходите в горы!
Старший расхохотался.
— За нас вы не беспокойтесь. Нас трое, и у нас хватит ума поймать Чжао Сюна. Слушать же вашу болтовню у меня нет времени. Впрочем, можете остаться здесь, может, на что-нибудь и пригодитесь.
Не вняв предупреждению даоса, братья повели свои войска дальше и вскоре подошли к Сичану. Старший разбил лагерь в Сичане, Средний — в Хуаине, Младший — в Цзянцине. Одновременно подошла и армия Чжао Сюна — она расположилась лагерем в Дунчане. Даос осмотрел позиции Чжао Сюна и сказал братьям обеспокоенно:
— Взгляните, как расположились отряды Чжао Сюна! Похоже, его армию направляет мудрый даос, а ее главнокомандующий обладает большой смелостью и носит на поясе Небесный меч! Вряд ли удастся вам одолеть его!
Старший усмехнулся:
— Посмотрим, каков он в бою! — И он приказывает младшему брату: — Выстави-ка одного из своих богатырей на бой с Чжао Сюном!
По знаку Младшего богатырь Шэ Линьтай вскочил на коня, выехал за пределы лагеря и закричал во все горло:
— Мятежник Чжао Сюн, выходи на бой!
Сюн оседлал коня, взял копье, выехал навстречу богатырю и закричал ему в ответ:
— Эй ты, мужлан! Слабоват ты против меня! Ты еще безголосый цыпленок, беззубый щенок!
Началась схватка. Десять раз сходились они. Наконец просвистела в воздухе пика Чжао Сюна — и вонзилась в круп коня Линьтая. Богатырь повернул коня и поскакал прочь, испуганно оглядываясь. Чжао Сюн не стал преследовать его. Он вернулся в свой лагерь, где его встретили восхищенные воины.
Наблюдая за боем, Старший улыбался.
— Право же, Чжао Сюн неплохой боец!
А даос в ответ:
— Равного ему нет в Поднебесной. Вглядитесь в него: спереди он похож на дракона, взлетающего в небо, сзади — на звезду Император, в руках у него Небесный меч, конь под ним — словно дракон. Разве это обыкновенный богатырь? Не тратьте же сил понапрасну, не вступайте с ним в бой, ведите армию назад!
Старший отмахнулся от него. Даос рассердился.
— Больше я вам не советчик!
Он отправился к Среднему и сказал ему:
— Ваш старший брат не желает слушать моих советов — пусть же гибнет от руки Чжао Сюна. А вы будьте умнее, ведите армию обратно в столицу.
Средний выслушал даоса, но тоже не внял его совету. Даос отправился к Младшему.
— Ваши братья отказались следовать моим советам. Надеюсь, вы не совершите этой ошибки. А совет мой таков: уводите своих воинов в горы, иначе Чжао Сюн разгонит их!
Младший процедил сквозь зубы:
— Богатырь должен драться с врагом, а не прятаться от него. Иначе получится, как в поговорке: «Выкормил тигра — и ему же в лапы попал». Мы еще посмотрим, кто победит, а кто побежит!
И тогда даос понял, что его уговоры бесполезны.
— Поступайте, как знаете, — сказал он. — Но только меня вы больше не увидите. — Постоял, подумал и решительно направился к воротам лагеря Чжао Сюна.
Страж провел его к Чжао Сюну. Пригласив гостя сесть, Сюн посмотрел пристально ему в лицо и сказал:
— Сдается мне, что мы где-то встречались. Рад видеть вас у себя, рад буду почерпнуть из колодца вашей мудрости.
Даос улыбнулся.
— Вы необыкновенный человек, и потому я приоткрою вам одну тайну…
Он вынул из рукава письмо и, подавая Сюну, сказал:
— Сделайте так, как здесь написано, и доверьтесь мне, я ведь явился к вам из иного мира.
Сказал и повернулся к выходу. Сюн упрашивал его остаться, даже придержал за рукав, но даос сделал три шага и исчез бесследно. Поняв, что имел дело с посланником Неба, Чжао Сюн вознес благодарственную молитву, после чего вскрыл письмо и стал читать:
Сюн читал, дивясь мудрости советов.
На следующий день он надел шлем и латы, оседлал коня, выехал за пределы лагеря и крикнул громовым голосом:
— Выходите на бой, подлые предатели!
Старший не принял вызова. Он приказал накрепко запереть ворота и не высовываться наружу. Сюн не дождался его и вернулся к себе. Он подозвал Цян Бо и сказал ему:
— Старший выжидает, будь осторожен!
На следующий день он вновь подъехал к воротам лагеря Старшего и вызвал его на бой. Но Старший по-прежнему не принимал вызова и держал ворота на запоре. Через десять дней Старший наконец решился. Он широко распахнул ворота лагеря, выставил перед ними знамя и заорал:
— Мятежник Чжао Сюн! Ты нарушил веление Неба и возмутил покой империи. Настал час держать ответ!
Сюн рассмотрел его внимательно: это был богатырь девяти чи ростом, в железных латах, с бородой в два ча{133}, глаза у него блестели, словно звезды. Сюн подозвал Цян Бо и, указав на Старшего, произнес:
— Попробуй сразиться с ним. Но только помни: если он начнет отступать, ни в коем случае не преследуй его!
Цян Бо вскочил на коня и помчался навстречу Старшему. Сорок раз сходились они, но ни один не мог одолеть другого. Старший начал пятиться, делая вид, что отступает под натиском Цян Бо. Приблизившись к воротам своего лагеря, он мгновенно скрылся за ними и дал знак воинам, сидевшим в засаде, приготовиться схватить Цян Бо. Однако Цян Бо, помня наставление Чжао Сюна, не стал гнаться за Старшим, а повернул коня и спокойно вернулся в свой лагерь, сказав Сюну:
— Я понял замысел Старшего — он хочет заманить нас в ловушку!
На следующий день Чжао Сюн вооружился копьем, выехал на поле боя и прокричал:
— Предатель Старший! Против меня тебе не устоять! Выходи на бой! Я срублю тебе голову, потом лишу жизни изменника Ли Дубина и восстановлю законность в империи Сун — таково данное мне Небом предначертание!
Не стерпел Старший, выехал из лагеря и набросился на Чжао Сюна. Казалось, будто два тигра сцепились в смертельной схватке. Заклубилась пыль, полетели камни из-под копыт коней. Десять раз сходились враги, но ни один не мог одолеть другого. Старший начал отступать. Чжао Сюн кричит ему:
— Куда бежишь, трус? Принимай бой!
Старший снова бросился на него, вновь закипела схватка. Блеск мечей затмил свет солнца, стучали копыта коней. Десять раз Старший делал вид, что отступает под натиском Чжао Сюна, и десять раз Сюн не поддавался на его хитрость. Отчаявшись заманить Сюна в ловушку, Старший вернулся в лагерь, созвал приближенных и спросил:
— Что же будем делать? Как нам одолеть Чжао Сюна?
Сюн тоже вернулся в свой лагерь, тоже созвал соратников и сказал:
— Старший — превосходный вояка. Пусть завтра на бой с ним выйдет Цян Бо и бьется до заката. А когда стемнеет, пусть проскочит в ворота его лагеря, Старший устремится за ним, и стражники набросятся на своего предводителя, приняв его за Цян Бо!
На следующий день, все обдумав, Чжао Сюн выехал из лагеря и стал поджидать Старшего. Вот он появился из ворот крепости и поскакал навстречу Сюну. Но Сюн вернулся в лагерь, распорядился крепко запереть ворота и никого из лагеря не выпускать. Наконец стало темнеть. Сюн дал знак Цян Бо — тот берет копье, садится на коня и выезжает навстречу Старшему.
— Эй, безмозглый Старший! Принимай бой! Сегодня я продырявлю тебя во славу Поднебесной!
И начался бой. Десять раз сходились они, но ни один не одолел другого. Опустились сумерки. Цян Бо стал медленно отступать, приближаясь к воротам вражеского лагеря, и, выбрав удачный момент, проскочил в ворота. Стражники, приняв его за Старшего, взяли его коня под уздцы, помогли ему спешиться, провели на возвышение для командующего. Разъяренный Старший бросился за ним в ворота, но стражники, подумав, что это Цян Бо, что было силы хлестнули его коня плеткой, конь взбрыкнул и сбросил Старшего на землю. Стражники окружили его, занесли над ним мечи. Старший заорал во все горло:
— Что вы делаете? Я ваш главнокомандующий!
Стражники зажгли факелы — перед ними и правда Старший. Перепуганные, они разбежались. Тем временем Цян Бо и подоспевший к нему Чжао Сюн уже орудовали мечами внутри вражеского лагеря и вскоре наткнулись на Старшего. Чжао Сюн возвысил голос:
— Предатель! Ты противился воле Неба, ты изрыгал непотребные слова — и вот попался в собственные сети. Если ты не трус, выходи снова на бой!
Скрипя зубами от ярости, Старший бросился на Сюна — и тут же испустил дух.
На следующий день Чжао Сюн приказал привести белого коня, заколол его и окропил кровью коня свой меч. Затем он поднял армию и повел ее к лагерю Среднего, отправив вперед гонца с известием о смерти Старшего. Средний выбежал из ворот лагеря с мечом в руке и закричал:
— Берегись, Чжао Сюн! Я поймаю тебя и отомщу за убийство брата!
И он бросился в бой. Сюн спокойно поджидал врага. Вот Средний поднял меч и обрушил его на голову Сюна — но Сюн подставил свой меч, окропленный кровью белого коня, и меч Среднего чуть не переломился. Тогда Средний изо всех сил метнул свой меч в Сюна. Но Сюн подставил свой меч — и оружие Среднего оказалось бессильным пробить эту защиту. Удрученный, Средний вернулся в лагерь и сказал окружившим его воинам:
— Здесь какое-то колдовство: мой меч ни разу не смог перешибить меч Чжао Сюна! Странно все это…
На следующий день Средний снова выехал на поле боя и вызвал Сюна на поединок. И снова его меч не смог одолеть меч Чжао Сюна. Сюн закричал ему:
— Эй, Средний! Твой старший брат погиб от моего меча — тебе тоже не уйти от него!
Бой продолжался. Средний дрался отчаянно. Десять раз сходились они, ни один не мог одержать победу. Чжао Сюн почувствовал, что силы его иссякают и надо действовать по-другому. Он повернул коня и приготовился вернуться в лагерь, но Средний преградил ему путь.
— Куда бежишь, подлый мятежник? Уж сегодня-то я срублю тебе голову и утешу душу старшего брата!
Он высоко поднял меч и обрушил его на голову Сюна. Сюн собрал все свои силы, отбил смертельный удар и в тот же миг произнес заклинание против нечистой силы. Средний зашатался в седле, меч его упал к ногам коня. Из последних сил Чжао Сюн поднял свой меч — и голова Среднего покатилась по земле. Все вокруг заволокло туманом, надвинулась кромешная тьма, в двух шагах ничего не видно. Сюн произнес еще одно заклинание — постепенно рассеялся туман, скрылась тьма, и он увидел, как громадное тело Среднего с воем унеслось ввысь… «Выходит, Средний был не человек, а злой дух!» — подумал Сюн.
Воины Среднего, видя гибель своего командующего, бросились бежать наутек. Сюн поддел голову Среднего на пику и поскакал к своим. Вскоре в его лагере загремел победный марш, послышались ликующие возгласы.
На следующий день Сюн привел свою армию к лагерю Младшего. Выехав в поле, он крикнул:
— В Цюйцзяне я зарубил Старшего, в Хуаине — Среднего. Подставляй шею, Младший, все равно тебе не спастись!
Младший схватил пику, выехал навстречу Сюну и заорал:
— Чжао Сюн, ты сегодня не уйдешь от меня живым! Я отплачу тебе за смерть братьев!
Он пришпорил коня — и бой начался. Сюн атаковал его все время справа, Младший же норовил повернуться к нему левой стороной. Восемьдесят раз сходились они — и ни один не мог одолеть другого, оба вернулись к своим воинам, так и не одержав победы. Младший был встревожен: «Неужели Чжао Сюн знает мою тайну?»
Сюн подозвал Цян Бо и сказал ему:
— Младший — крепкий боец, просто так его не одолеть. Завтра начни с ним бой ты. Но только не нападай на него слева — и тогда справишься с ним.
На следующий день Младший вооружился пикой, вскочил на коня и выехал на поле боя.
— Чжао Сюн! Клянусь, сегодня я продырявлю тебя, щенок!
Навстречу ему выехал Цян Бо.
— Эй, Младший! Души твоих братьев томятся в нашем лагере и просят: принесите нам голову младшенького! Очень мне жаль их. Хотел я оставить тебя в живых, да не могу им отказать!
Он пришпорил коня и понесся на Младшего, стараясь напасть справа. Младший отлично дрался левой рукой, удары же с правой стороны отражал с трудом… Силы его были уже на исходе. Тридцать раз сходились враги, но никак не удавалось Цян Бо нанести решающий удар. Чжао Сюн внимательно наблюдал за боем. Видя, что силы покидают Цян Бо, Сюн вскочил на коня и помчался на Младшего, норовя достать его мечом справа. В этот миг в воздухе просвистела пика Цян Бо и вонзилась в бок коня Младшего. Конь упал, а Младший взвился в воздух, продолжая орудовать пикой. Чжао Сюн поднял высоко меч и зацепил острием руку Младшего — тот выпустил пику и еще выше взмыл в воздух. Сюн вознесся ввысь вслед за ним и там, высоко в небе, ударил мечом. Сверкнула молния — и голова Младшего упала на землю. Сгустился туман, в небе появились две радуги. Чжао Сюн с удивлением рассматривал тело поверженного врага: оказалось, под левой рукой у Младшего — крыло!
Императорская армия, потеряв главнокомандующего и его братьев, позорно бежала. Чжао Сюн и Цян Бо с победой возвратились в свой лагерь. Зазвучали марши, послышались ликующие возгласы, воины славили непобедимых богатырей. И тотчас армия двинулась на столицу. На пути своем она не встречала уже никакого сопротивления.
Между тем Цай Дань, правитель заставы Сигуань, докладывает Ли Дубину:
— Чжао Сюн обезглавил трех братьев-богатырей и приближается к столице. Необходимо предпринять самые срочные меры к спасению трона!
Ли Дубин и его министры растерялись, не знают, что сказать. Узурпатор едва нашел в себе силы прошептать:
— Придумайте же что-нибудь!
Сложив ладони и поклонившись, министры проговорили обреченно:
— Три брата были нашими последними богатырями, и Чжао Сюн одолел их. В нашей империи нет больше ни богатырей, ни доблестных полководцев, теперь нам остается одно: сдаться на милость Чжао Сюна!
Неожиданно появился начальник дворцовой стражи с посланием на имя Ли Дубина. Тот вскрыл его и начал читать:
Ли Дубин и его приближенные перепугались до смерти, голова у них пошла кругом. Вперед вышли сыновья Ли Дубина: Ли Гуань и его братья.
— Не отчаивайтесь, ваше величество. Советуем вам собрать остатки армии, возглавить ее лично и вести в решительный бой на мятежников. Помните: Чжао Сюну безразлична судьба империи, он заботится лишь о себе и своих женах. Покарайте мятежника — и народ наш вновь обретет благоденствие!
Приближенные молча одобрили этот совет, и Ли Дубин вынужден был принять его. Ночью помощник Первого министра Хуан Дэ собрал во дворце всех вельмож и сановников империи и сказал:
— Судьба наша висит на волоске, спасти ее может только чудо. Давайте же сотворим это чудо!
— Мы ничего не можем придумать, — покачали головами сановники и вельможи. — А что предлагаете вы?
— Согласны ли вы подчиниться мне беспрекословно?
— Мы готовы на все!
— У меня есть план. Если вы примете его, то спасете от гибели и себя, и своих родных, а главное — сохраните свои высокие посты. План вот какой. Пусть самые смелые из нас, человек шестьдесят, проникнут в императорские покои, схватят Ли Дубина и пятерых его сыновей. Когда в столицу придет Чжао Сюн со своей армией, мы выдадим ему императорскую семью, за это он сохранит нам жизнь и высокие должности. Ну, что вы на это скажете?
— Хорошо придумано, Хуан Дэ! Великолепно!
В ту же ночь шестьдесят смельчаков пробрались в покои Ли Дубина и в третью стражу схватили и повязали самого Ли Дубина и пятерых его сыновей, бросили в простую повозку и повезли к воротам столицы.
Население окружных селений на подступах к столице радостно встречало воинов Чжао Сюна. Узнав, что Ли Дубин и его сыновья исчезли из дворца, люди говорили:
— Ли Дубин — тиран, укравший власть императора. Он самозванец, и он правил не законом, а силой. Но недолго пришлось ему притеснять народ. Мудрое Небо отказалось помогать ему. Великий полководец Чжао Сюн освободил нас от власти тирана, и мы радуемся его победе. Слава главнокомандующему Чжао Сюну!
Восьмисоттысячная армия Сюна приближалась к столице. Мужчины и женщины, дети и старики высыпали на улицы и ликованием встречали воинов. Дойдя до берегов Янцзы, Сюн приказал лодочникам наводить переправу. Через несколько часов он был уже у ворот столицы. Ворота распахнулись — навстречу ему вышли сановники и вельможи и подкатили к нему повозку, в которой лежали связанные по рукам и ногам Ли Дубин и его сыновья. Низко поклонившись Сюну, вельможи говорят:
— Велика наша вина перед династией, и нет нам прощения. Но хотя мы и пособничали тирану, мы неизменно думали о горькой участи наследника престола династии Сун и горели желанием вызволить его из неволи. И когда дошла до нас радостная весть о приближении вашей армии к столице, мы, дабы искупить свою вину, повязали узурпатора и его сыновей и теперь передаем их в ваши руки. Для себя же мы просим лишь одного: сохраните нам наши презренные жизни!
Чжао Сюн взглянул на Ли Дубина, великий гнев вспыхнул в его груди, он вызвал стражу и приказал развязать пленному руки и поставить его на колени.
— Дубин! Подними голову и посмотри на меня. Я много думал о твоих злодеяниях, нет тебе прощения. Ты изгнал из столицы наследника престола и пытался отравить его — могу ли я простить тебе эту вину? Ты посеял в империи смуту, ты слал армии, чтобы убить меня, — и этого я не могу простить тебе! Кайся же чистосердечно, винись передо мной и перед всем народом!
Стражники подняли копья, затопали ногами и закричали: «Кайся!» — голоса их сотрясали небо и землю. Ли Дубин собрался с силами, поднял голову, заговорил:
— Мой предок был злодей — это за его грехи хотят казнить меня и моих сыновей. Мне нечего больше сказать, я ни в чем не виноват!
Чжао Сюн круто повернулся к стражникам и дал знак рубить предателям головы. Стражники окружили тирана и его сыновей, занесли над ними мечи. Ли Дубин закричал истошно:
— Я уже во всем покаялся, чего ты от меня еще хочешь, Чжао Сюн? Да, я присвоил государственную печать, выслал из столицы наследника и пытался отравить его. Но все это я делал по наущению своего предка! Это он во всем виноват! А я и в мыслях не имел чинить вред династии Сун! И вот меня казнят, а предок мой остается безнаказанным! Нет уж, карайте того, кто заслуживает кары!
Сюн резко прервал его:
— Гнусный предатель! Будь на то моя воля, я бы сию же минуту лишил тебя жизни. Но я не стану убивать тебя, пусть судьбу твою решит наследник сунского престола!
Он приказал стражникам бросить Ли Дубина и его сыновей в повозку и везти в столицу. Гнев душил его.
Армия Чжао Сюна вошла в столицу. Народ империи обрел долгожданный мир и покой. Выбрав благоприятный день, Чжао Сюн отбыл в государство Вэй, оставив верных своих людей во всех провинциях, округах и городах. Представ перед наследником престола, он отвесил четыре низких поклона и доложил о полной и окончательной победе над врагами династии. Наследник и правитель Вэй без устали восхваляли его подвиги. Затем Сюн проведал мать и, наконец, встретился с женами.
— Как вы жили здесь без меня?
Госпожа Чжан, Золотая Кувшинка и дочь правителя Вэй низко поклонились мужу — их лица сияли счастьем. А Сюн глядел на них и не мог наглядеться…
На следующий день он вновь предстал перед наследником.
— Столица ждет вас, все готово к отъезду.
Наследник ласково улыбнулся ему.
— Мы с императрицей можем ехать хоть сейчас!
Правитель государства Вэй тяжело вздохнул.
— Я охотно последовал бы за вами, ваше величество, но не могу: на границе с тангутами{134} неспокойно, я должен позаботиться о безопасности страны. Сожалею, что приходится расставаться с вами!
Он проводил наследника до границы империи и всю дорогу лил горькие слезы.
Бывший наследник престола, а ныне император династии Сун, подъезжал к столице империи. Торжественную процессию открывал Цян Бо с тремя тысячами всадников. За ними следовал паланкин императора, паланкины императрицы, госпожи Ван и госпожи Чжан, носилки матери Золотой Кувшинки. Замыкал процессию Чжао Сюн во главе восьмисоттысячной армии. Пышность этой процессии трудно сравнить с чем-либо!
Через несколько дней перед ними уже расстилались улицы столицы. Старики и дети, мужчины и женщины выбежали из домов, чтобы встретить императора великой Сун.
Прибыв во дворец, император повелел доставить к нему Ли Дубина и его сыновей. Он перечислил им все их преступления и повелел выставить преступников на всеобщее презрение у главных ворот столицы, обнародовать все их преступные деяния, после чего сделать Ли Дубина и его сыновей рабами.
В тот же день во дворце был устроен грандиозный пир, на котором император огласил указ о награждении преданных ему вассалов за деяния на благо империи. Чжао Сюна он жаловал титулом Правителя сифаней, его жену, госпожу Чжан, — титулом Супруги правителя, мать Чжао Сюна — званием Верной супруги, госпожу Вэй — званием Придворной супруги, Золотую Кувшинку — званием Второй супруги правителя. Дядю Чжао Сюна император назначил Правым помощником Первого министра, отца Цян Бо — Левым помощником, а самого Цян Бо — главнокомандующим императорской армией, членом императорской Академии. Остальных император повысил в должности, наградил подарками или поместьями в соответствии с заслугами — никто не был обойден его милостями. Он приказал также доставить во дворец приближенных Ли Дубина, предъявил им обвинение в государственной измене и сказал:
— Все вы предали династию, посягнули на жизнь и честь своего государя. Вы свершили не меньше преступлений, чем сам Ли Дубин, и вы заплатите за это своими головами!
И он приказал всех их четвертовать. Прощаясь с Чжао Сюном перед его отъездом в страну сифаней, император взял его за руку, прослезился:
— Ваша преданность династии никогда не забудется. Мы посылаем вас в государство сифаней не просто правителем, но нашим наместником, помните об этом!
Чжао Сюн опустился на колени.
— Велика вина моя перед вашим величеством и перед империей: я не должен был допустить, чтобы проходимцы вроде Ли Дубина посмели отправить в изгнание наследника престола. Все преданные вам вассалы стыдятся, что допустили такое. Благодарение Небу, вы вернулись на родину и восстановили поруганную династию — я счастлив за державу. Отныне и всегда я буду верно служить вашему величеству, никогда не ослушаюсь вашей воли!
Император помог ему подняться, обнял его.
— Вы уезжаете за тысячи ли от столицы, но мы всегда будем помнить вас. Приезжайте к нам хоть раз в году!
Чжао Сюн поклонился низко и в тот же день вместе со своей семьей отбыл в страну сифаней.
Император династии Сун вновь взошел на престол — и с того времени каждый год в стране рождался богатый урожай, в горах перевелись разбойники — упади на дорогу кошелек, никто не наклонится поднять. Поднебесная процветала, народ распевал песни, все были счастливы, как во времена Яо и Шуня. По всем городам и селам империи народ славил своего императора.
Имя преданного вассала династии, знаменитого Чжао Сюна, было увековечено на стене первого этажа Терема Единорога. Прибыв в страну сифаней, он стал отечески заботиться о народе, и счастливый народ отныне хранил верность государю и желал ему бесконечного процветания.
«Записи о необычайном» — само название произведения говорит о том, что в нем идет речь об удивительных событиях и необыкновенных людях. Действительно, в книге много историй о чудесах, и, даже если рассказы построены на реальных событиях и действуют в них реальные исторические личности, в повествование непременно вплетаются чудесные происшествия.
Сборник «Записи о необычайном» — сочинение двух авторов, из которых наиболее известен Фам Динь Хо, писавший под псевдонимом Тунг Ниен. Талантливый литератор, ученый-эрудит, автор многочисленных сочинений по истории, географии, правилам поведения и т. д., он был одним из образованнейших людей своего времени.
Фам Динь Хо родился в 1768 году в семье ученого-конфуцианца. Большую часть своей жизни он провел в уединении, отдавая все время изучению наук и литературному творчеству. Написанные им книги и ученость принесли Фам Динь Хо известность в стране. Поэтому король Минь-манг призвал пятидесятитрехлетнего писателя ко двору. Так началась его карьера чиновника. Однако несмотря на занимаемые высокие должности служба была не по душе Фам Динь Хо. Он дважды пытался выйти в отставку, но король вынуждал его вернуться ко двору. Умер Фам Динь Хо в 1839 году.
Его соавтор — Нгуен Ан (1770—1815), писавший под псевдонимом Кинь Фу, был другом Фам Динь Хо. Образованный ученый-конфуцианец, он некоторое время находился на государственной службе. Среди его литературных трудов, кроме «Записей о необычайном», известен и сборник стихов.
В предлагаемую ниже подборку вошли рассказы, основанные на народных преданиях. Они составляют большинство в сборнике. В рассказах обычно имеется точное указание на время и место действия. Сказочное событие часто привязывается к правлению определенного государя и происходит в реальном географическом пространстве. Это — традиционный прием средневековой вьетнамской литературы, который восходит к историографии. Фольклорный материал становится, таким образом, фактом литературного творчества. С историографией связаны и авторские концовки, оценивающие происходящее.
Публикуемые образцы рассказов Фам Динь Хо и Нгуен Ана познакомят русского читателя с необычайными событиями, которые остались в памяти народа, с героическими подвигами прошлого, с любопытными случаями из жизни знаменитых ученых, полководцев и королей. Все это создает яркое представление о мире средневекового вьетнамца, о его быте и мировосприятии.
Течет через уезд Нам-дыонг река Зунг — самая большая в провинции Хоан. Она берет начало в провинции Чам, минует Дай-донг, Донг-люан, местечко Сам-ман, причал Фу-тхать и впадает в море. Случается, по реке ходят большие волны, а еще много в ней глубоких омутов, особенно возле Дай-донга и Донг-люана.
В деревнях, что густо усеяли берега реки, время от времени появлялись женщины и девушки, нарядом и речью похожие на горожанок, — они приходили на базар за покупками. Когда же довелось какому-то человеку последить за ними, оказалось, что женщины, дойдя до пристани, исчезают.
А однажды случилось так, что спустился один крестьянин к пристани в Донг-люане помыться. С реки веяло свежестью, и захотелось ему понежиться в прохладе среди камышей. Вдруг видит он: показались на песчаной отмели двое всадников, проскакали три круга и с набежавшей волной ушли под воду. Крестьянин затаил дыхание, сидит смотрит, что дальше будет. Тут поднялись из реки дворцы, поначалу величиной не больше книги, а потом в одно мгновение сделались они огромными, и стало видно, как в них снуют люди. Долго сидел крестьянин в камышах и дивился всем этим чудесам, но вдруг запершило у него в горле, не удержался он и кашлянул. Тотчас же дворец скрылся под водой, а на поверхность всплыли две большие рыбины с отрубленными головами, и вода окрасилась в алый цвет.
Еще рассказывают, будто как-то начальник уезда, сам он был родом из деревни Дай-донг, отправился на прогулку к причалу Зяй-ка, что в Хай-зыонге. Там повстречалась ему старуха торговка.
— Наверняка вы, господин, из деревни Дай-донг, — сказала она ему. — Уж очень ваш говор напоминает тамошний.
— Как это ты догадалась? — удивился чиновник. — Ведь моя родина так далеко отсюда!
Женщина усмехнулась:
— Бывало, я частенько прогуливалась по Дай-донгу, да вы об этом и ведать не ведали, только и всего.
Чиновник принялся расспрашивать ее, и тогда старуха рассказала:
— Я родом из этих мест и смолоду очень любила купаться. Вот и похитил меня однажды речной дух — хозяин восточных вод. Прожила я с ним в этих краях три года, а потом его назначили управлять омутом близ Дай-донга. Когда у меня выдавался свободный часок, я поднималась на поверхность и шла на деревенский рынок или же просто бродила по окрестностям. В тех местах я провела много дней. Да, кстати, как поживают семейство Тхиеу Ве и семья Ли Тянь? Надеюсь, они пребывают в благополучии. Помните, у Тхиеу Ве была дочь, которая утонула?
— Да, я что-то слышал об этом.
— Так вот, она вышла замуж за подданного моего супруга. В подводном царстве, особенно меж мелких стражников, принято выбирать себе подруг из земного мира, но бывает, и кое-кто повлиятельней поступает так же. В Дай-донге я прожила пять лет, пока не случилось одно происшествие. Как-то раз сплавляли по реке четыре дерева породы «сумах», которые очень приглянулись моему супругу. Недолго думая, он устроил бурю, и плоты потонули. Без вины погибшие моряки пожаловались на него Повелителю вод, моего господина признали виновным и изгнали на прежнее место. Здесь супруг и отпустил меня на волю. Я качалась на волнах, то погружаясь, то всплывая, и была как будто в полусне. Родственники вынесли меня на берег, и только через несколько дней я окончательно пришла в себя. Однако подводного царства мне никогда не забыть, оно и сейчас стоит у меня перед глазами.
Старухин рассказ был так правдив, что чиновник все ясно представил себе и старательно записал ее историю в семейной летописи.
В этом же уезде есть озеро Донг-лиет, оно лежит довольно далеко от реки, так что на лодках и плотах до него не добраться. Говорят, будто в этом озере обитает водяной дракон, когти которого обладают чудодейственной силой.
Вот что еще рассказывают. Некий человек, торговавший рыбным соусом в уезде Хынг-нгуен, что в провинции Хоан, собрался как-то в столицу. Отправившись в путь по реке Ни, он остановился у одного из причалов. Была летняя пора, вода в реке стояла высоко. Торговец, распродав весь товар, еще не успел поднять паруса, как к нему подошли три человека, по виду похожие на гонцов из дальних краев, и пригласили торговца в харчевню. Когда пирушка подходила к концу, один из новых знакомых достал письмо и с поклоном сказал:
— Я подданный водяного дракона из озера Донг-лиет. Мой повелитель отправился сражаться с хозяином горы Тан-виен{135}, но по дороге погиб, и теперь я прошу вас доставить это письмо к омуту Донг-люан.
Торговец согласился, снарядил лодку и отправился к югу. Лодка неслась как стрела, в одно мгновение проплывая тысячи зямов{136}, и вечером того же дня оказалась у Донг-люана. Вызывая подводных жителей, торговец постучал по борту, и вскоре ему ответили, а потом взяли письмо и попросили подождать. Долго ждал торговец, и не раз ему казалось, будто он слышит где-то вдалеке плач. Была уже поздняя ночь, когда из воды поднялись двое стражников со шкатулкой из-под бетеля. В ней оказалось двадцать лянгов{137} золота — щедрый дар водяного духа. Но торговец стал отказываться:
— Разве я посмею принять это золото? А если уж вы хотите меня отблагодарить, сделайте так, чтобы люди могли без опаски плавать на лодках в здешних местах, вот бы меня уважили!
С этими словами торговец отдал золото подводным стражникам, а себе на память оставил шкатулку. С тех пор целый человечий век плавали люди по рекам и озерам и никто не чинил им помех.
На границе двух округов — Хоан и Ай — высится гора. На ней, прямо у входа в пещеру, стоит кумирня, где некогда поклонялись тысяченожке. В давние времена каждый год приходилось людям приносить тысяченожке человеческую жертву. Жители деревни давно с этим смирились, только был между ними уговор, когда кому исполнять тяжкую повинность. Обычно обреченный нанимал за деньги бродягу, и тот соглашался погибнуть вместо него.
Жил в деревне один бедный парень. И вот дошла до него очередь, а денег, чтобы откупиться, нет. Что делать горемыке? Наступил срок жертвоприношения. Парень перед смертью чисто вымылся, но все же на всякий случай припрятал за пазухой острый нож. Пробила четвертая стража, и он решительным шагом вышел из дома.
Между тем деревенские жители, совершив положенный обряд, затворили вход в пещеру и разошлись. Юноша вытащил нож и встал наготове. Спустя одну стражу почуял он омерзительный запах, и тут же из глубины пещеры выползла огромная тысяченожка. Юноша вонзил в нее нож, и чудовище в мгновение ока испустило дух.
С тех пор перевелась здесь нечистая сила, а само место, подобно горе Фук-зык, привлекает людей своей красотой.
Как-то раз летом, в год Мау нго{139}, муж и жена из деревни Ким-нгыу, что в уезде Ван-зян, носили солому на поле, чтобы прикрыть батат. Время близилось к полудню. Вдруг из пагоды посреди пустоши показался великан с багровым, как плоды терновника, лицом.
Он схватил женщину и втащил ее в пагоду. Громко взывая о помощи, муж побежал в деревню. Там на окраине уже собралась толпа односельчан, и все вместе они бросились к кумирне. Ворвавшись внутрь, крестьяне увидели, что женщина вцепилась в левую колонну перед залом Будды и стоит, качаясь как пьяная. А рядом высится статуя Зя Лама с женским платком в правой руке. Едва появились в храме люди, дух-хранитель переменился в лице, крестьяне же, подивившись этому, тотчас опрокинули изваяние и разбили его вдребезги.
Господин Ву Зюе, получивший первое место на дворцовых экзаменах, вел свой род от земледельцев из деревни Чинь-са, что в уезде Шон-ви. В детстве, пока родители работали в поле, мальчик играл со своими сверстниками. Особенно ребятишкам нравилось лепить из глины слоненка: вместо ушей у него была бабочка, вместо хобота — пиявка. Слоненка ставили на четырех крабов, и он важно шествовал по земле.
Однажды в дом, где жил Ву Зюе, пришел человек и потребовал выплатить ему долг. Узнав, что родителей нет, он спросил у мальчика, куда они подевались.
— Отец отправился убивать, — сказал мальчик.
Человек удивился и принялся расспрашивать про матушку.
— А она оживляет убитых, — как ни в чем не бывало ответил малыш.
Гость изумился больше прежнего и стал допытываться, что бы это значило. Но Ву Зюе ни за что не соглашался объяснить свои слова даром.
— Ну что ж, если ты раскроешь загадку, я прощу вам долг, — сказал кредитор. Тогда мальчик попросил его приложить руку к куску размятой глины, чтобы скрепить их уговор печатью, а потом проговорил, смеясь:
— Мой отец вытаскивает из земли рисовую рассаду, а моя мать снова сажает ее.
Сметливость мальчика пришлась гостю по душе, и он ушел. Когда же он явился в другой раз, Ву Зюе первым делом протянул кредитору кусок глины с отпечатком его руки, и тот даже и не заикнулся о долге. Только посоветовал отцу отдать мальчика учиться, а деньги, что задолжали ему, употребить на покупку лампы и масла к ней.
В 21 году{140} под девизом правления Хонг-дык{141} Ву Зюе был признан лучшим на дворцовых экзаменах и стал чиновником, а позднее даже возглавил Двор цензоров.
Когда в Поднебесной{142} наступила смута, Ву Зюе решил последовать за королем Тиеу Тонгом{143} и бежал в Тхань-хоа. Однако войскам Мак Данг Зунга{144} удалось схватить его. Тогда Ву Зюе жестоко изругал узурпатора, а потом, забрав с собой все печати Двора цензоров, утопился в море близ Тхан-фу.
При новой династии, во время Чунг хынг{145}, попытались выплавить печати заново, но ничего из этого не получилось. Пришлось отрядить артель водолазов на поиски прежних. Водолазы сумели отыскать на дне Ву Зюе. Он был как живой, да и одежда его нисколько не пострадала. Все подивились этому — ведь со дня смерти прошло уже больше шестидесяти лет. Господина Ву Зюе достали из воды и похоронили в уезде Шон-ви.
В уезде Ты-лием, то ли в деревне Ха-хой, то ли Тхыонг-кат, рос в крестьянской семье мальчик лет пяти-шести. Частенько просил он отца отпустить его переночевать к дедушке с бабушкой в соседнюю деревню. Уходил мальчик вечером, а возвращался домой рано поутру. Шло время, родители к этому привыкли и ни о чем не тревожились. И только дядя мальчика заподозрил неладное. Однажды встретился он с бабушкой и попросил ее не разрешать мальчику ночевать у себя — пусть спит дома. Старуха удивилась:
— Внук уже давно не бывал у меня. Какие странности ты говоришь!
Тут смекнул дядюшка, в чем дело, но говорить ничего не стал.
Как только наступил вечер, он тайком отправился за мальчиком следом. А тот вышел за деревню и, подойдя к холмику, поросшему густой травой, позвал: «Матушка! Я здесь».
Дядя же притаился поблизости и видит: в зарослях кустарника прячется толпа ребятишек, а с ними женщина — груди у нее свешиваются чуть не до колен. Обняла она мальчика и дала пососать молока.
— Только вечером могу я приходить к тебе, матушка, а с утра уже должен опять возвращаться в деревню, не то, боюсь, прознают, где я бываю. Почему ты не возьмешь меня к себе насовсем? — стал просить женщину мальчик.
— Время еще не пришло, — ответила она, — придется подождать несколько лет. Только помни: если дома будут тебя уговаривать поесть мясо карпа или речной черепахи, ни за что не соглашайся. Ослушаешься меня, больше мы никогда не увидимся.
Потом они начали между собой шептаться, а о чем — не разберешь. Тогда дядюшка потихоньку вернулся домой и, едва рассвело, поспешил на базар. Там купил он карпов и речных черепах, принес домой, сварил и позвал племянника. Стал он его угощать, а мальчик ни в какую — и кусочка попробовать не хочет. Тогда дядюшка повалил его на землю и давай еду в рот запихивать, да так, что всего рыбой перепачкал.
Дождался дядя вечера и снова отправился вслед за племянником. А тот, как всегда, подошел к холмику, и вдруг дети, что резвились в зарослях, в страхе бросились от него врассыпную.
— Ах ты, негодник, мало того, что ослушался меня, еще и явиться сюда посмел! — набросилась на мальчика женщина и прогнала его прочь.
Тот постоял-постоял, заплакал и пошел домой. А дядюшка принялся громко браниться, и женщина с детьми тут же исчезли, будто их и не было. Тогда он для острастки раскидал в кустах кости карпа и черепахи и вернулся в деревню.
В ту же ночь явилась к нему мамаша-оборотень с детьми и стала просить, чтоб убрал он разбросанные кости, не то превратит она его в злого духа. Пришлось дядюшке повиноваться. Только наступило утро, убрал он все кости, а остатки карпа и черепахи выбросил в воду. С тех пор за мальчиком ничего худого не замечали.
Одно из самых красивых мест в столице — озеро Тэй, что лежит в округе Куанг-дык. Окутанное легкой дымкой, оно поистине кажется необъятным. Нет ничего удивительного, что возле него так любили прогуливаться короли династии Ли{146}.
И вот однажды на берегу озера государь{147} повстречал девушку, которая жала рис. Она ему приглянулась, и он пригласил ее в загородный дворец. Когда же девушка вернулась домой, у нее под сердцем уже было дитя. Вскоре появился на свет мальчик. Был он не похож на обыкновенных детей, и, когда ребенку исполнилось восемь лет, местный старейшина доложил о нем властям. Мальчика взяли во дворец и отвели ему место младшего королевского сына.
Шло время, и вдруг принц заболел оспой. С головы до пят покрылся он болячками величиной с кукурузное зерно, так что совсем не осталось на теле чистой кожи. Минуло целых три месяца, а мальчик не поправлялся. У лучших лекарей государства и у тех опустились руки, никто не мог его исцелить. Король, навещая сына, только горестно вздыхал. И вдруг однажды принц заговорил с государем:
— Я лишь на время был послан на землю, а теперь пришла пора собираться мне в обратный путь. Прошу вас, не печальтесь. Если ваше сердце хранит ко мне жалость, я осмелюсь высказать просьбу; на том месте, где я исчезну, прикажите построить храм.
Государь пообещал, а принц тотчас же велел опустить над постелью полог и отослал всех слуг.
Придворные, подождав одну стражу, приоткрыли полог и увидели за ним большого змея. Он сполз с постели и, быстро извиваясь, выскользнул из дворца. Добравшись до озера Линь Ланг, змей приподнял голову, огляделся вокруг и, нырнув в воду, исчез. Слуга, который поодаль шел за ним, вернулся во дворец и обо всем доложил государю. И тогда государь повелел на том самом месте, где скрылся змей, воздвигнуть храм, а его самого объявил божеством высшего ранга.
Два божества — этого храма и храма Бать ма{148} — стали почитаться духами — хранителями столицы. Каждый год в начале весны предназначенный на то чиновник приносил к храму фигурку глиняного буйвола и совершал церемонию встречи весны. Этот обычай блюли и все последующие династии.
Жил в уезде Шон-ви один крестьянин. Как-то раз шел он по лесу и сбился с пути. Совсем было приуныл бедняга. Вдруг навстречу ему идет старик. И вот диковина! — снял старик с себя верхнее платье, дал надеть крестьянину и велел идти следом. Крестьянин подивился, но сделал все, как было сказано. Скоро, однако, почуял он что-то неладное: тело у него чешется — мочи нет. Глянул крестьянин на себя — а он уж не человек, а тигр. Делать нечего, пришлось ему со зверьем в лесу жить. Одно спасение — тигры приняли его за своего и даже делились с ним добычей.
Раз случилось ему забрести в деревню. Подошел он к родному дому и видит: сидит его жена, плачет, слезами заливается. Пожалел ее крестьянин, захотел утешить, а сказать ни слова не может, только страшным рыком рычит. Перепугалась женщина и стала бить в гонг, чтоб отогнать зверя. У крестьянина душа в пятки ушла, бросился он наутек. Долго бежал, а потом, выбрав подходящее место, прилег отдохнуть. Вдруг откуда ни возьмись перед ним тот самый старик, что встретился ему когда-то в лесу.
— Пора и честь знать, отдавай назад мое платье, — сказал он и уселся крестьянину прямо на живот. Потом достал из ножен острый меч, сделал несколько надрезов и принялся сдирать звериную шкуру. Еле вытерпел бедный крестьянин, думал, настал его смертный час, а старик, окончив свое дело, исчез, как сквозь землю провалился. Тут-то крестьянин и заметил, что опять принял человеческий облик, только остались у него на спине волоски. Поспешил он к себе домой, а по нему уж поминки справлять собираются — ведь прошел целый год с того дня, как он исчез.
Да, странная это история: крестьянин, превратившийся в тигра, опять стал человеком, а старик снова принял звериное обличье. Поистине здесь не все сказано.
Высится на берегу озера гора Донг-лиет. На вершине ее зияет огромная впадина, и заполняется она в дождливую пору водой. Говорят, будто это след упавшей звезды. На этой горе есть и камень, расчерченный словно шахматная доска, а рядом с ним отпечаток огромной ступни, во много раз большей, чем ступня обыкновенного человека.
Как-то одна девушка ступила на этот след и зачала. Родилась у нее девочка, которая, едва появившись на белый свет, могла говорить, знала все о прошлом и будущем. Слухи об этом чуде дошли до королевского двора, девочку взяли в столицу и принялись расспрашивать о разных удивительных событиях, связанных с нечистой силой. Какой бы вопрос ей ни задали, на все находился у нее ответ, поистине это был необыкновенный ребенок.
Спустя некоторое время девочку отпустили домой, но, едва дожив до трех лет, она умерла. Решив, что это была небожительница, люди воздвигли у подножия горы в ее честь кумирню, которая стоит и по сей день.
Некий богач, родом из деревни Ньы-фыонг в уезде Ван-зянг, промышлял торговлей. Не раз, перевозя товары, выходил он в открытое море. И вот однажды поднялась сильная буря, лодка опрокинулась, а его самого долго носило по волнам, пока наконец не выбросило на какой-то остров. Жители его, одетые как простые землепашцы, были черны лицом и уродливы. Прожил торговец на этом острове несколько лет и, чтобы не умереть с голоду, батрачил то на одного, то на другого хозяина. Однажды подошел к нему какой-то из жителей острова и говорит:
— Если хочешь вернуться домой, следуй за мной.
С этими словами он дал торговцу конец каната, велел крепко ухватиться за него и закрыть глаза. Только торговец сделал, что было велено, как чует — летит он по небу, а со всех сторон раздаются оглушительные раскаты грома. Тут вдруг канат оборвался, и он упал на землю. Глянул — перед ним ворота его родной деревни. Поспешил торговец к себе домой, а никто из близких его не узнает — стал он сам на себя непохож. Дважды рассказал он односельчанам о своих странствиях, только тогда они ему поверили. Потомки этого торговца оказались чернокожими, и стали в народе говорить, будто это род господина Грома.
Министр Во Конг Чан был родом из деревни Дон-тхы, что в уезде Тхань-оай. В детстве он отличался беззаботным нравом и дерзким своеволием.
Возмужав, господин Чан решил поселиться в местечке Тхиет-унг уезда Донг-нган и заняться изучением наук. Между тем следует сказать, что на окраине деревни находилась кумирня почитаемого в округе духа и юноша позволял себе часто над ним подшучивать.
Как-то раз ночью молодой человек настолько углубился в книгу, что не заметил, как на пороге появилась девушка в белом платье и черных шароварах. Она тихонько подошла поближе и уселась подле стола, за которым занимался студент. Взглянув на нее, господин Чан подумал, что это одна из легкомысленных девиц, в шутку начертал два иероглифа, означающие «связать», и заключил девушку в объятия.
Внезапно свет померк у него в глазах, руки разжались. Опамятовался он и видит — гостья по-прежнему сидит рядом. Тут ему и пришло на ум, что она — оборотень. А девица не может сдвинуться с места, сидит и молчит. Наконец не выдержала она, принялась упрашивать господина Чана отпустить ее, но тот и слушать ничего не желает. Когда пропели петухи, девица жалобно взмолилась:
— Я же существо из другого мира, не невольте меня. Разве вы не слыхали, что приключилось с тем, кто поджег носорожий рог в Нючжу?{149}
Господин Чан смилостивился и пообещал отпустить девицу, если она скажет, что его ждет в будущем.
— Разгласить небесную тайну — тяжкое преступление, но так и быть, ничего от вас не утаю. Знайте же, вы преуспеете на литературных экзаменах не только у себя на родине, но и в Китае, тогда-то уж, надеюсь, и про меня не забудете, — сказала ему девица.
Выслушав предсказание, господин Чан взмахнул кистью и написал иероглиф, значащий «развязать». Девица тут же исчезла, будто ее и не было. Вскоре послышались удары грома и полил дождь.
На следующий день у людей только и разговоров было о том, что молнией разрушило кумирню возле деревенских ворот.
Прошло время, и в год Зян тхин{150} под девизом правления Бао-тхай{151} господин Чан, успешно сдав экзамены, получил высшую ученую степень. Был он первым и на литературных состязаниях.
Как-то раз, выполняя важное поручение, отправился он с посольством в Китай. Только прибыл на место, а тут как раз подошел срок литературных состязаний. Даже и на чужбине сумел господин Чан одержать победу. После этого, удостоверившись, что предсказание девицы-оборотня сбылось, он всякий раз за едой ставил для нее лишний прибор.
Служа при королевском дворе, господин Чан отличался честностью и непреклонностью, никогда не заискивал перед высшими сановниками. В один из годов под девизом правления Кань-хынг{152} ему была присвоена должность главы Двора цензоров. В это время на посту командующего военным округом находился люйен куан конг{153} по имени До Тхе Зяй. Он был давним сторонником тюа{154}, не оставлял его даже в изгнании.
Пользуясь любовью и доверием правителя, До Тхе Зяй взял власть в стране в свои руки. Видя это, господин Чан предлагал отрубить всесильному сановнику голову, и удостоился похвалы за свою прямоту. Когда он вышел в отставку, ему пожаловали почетную должность министра.
Дочь господина Чана была просватана за сына человека по имени То Тхе Хыу, жившего в деревне Бинь-данг. Только успели совершить церемонию обручения, как ее суженый умер. Следуя наставлениям отца, девушка поселилась в доме семьи То и стала носить траур. Она была еще молода, и мать покойного жениха, жалея невестку, уговаривала ее выйти замуж. Но девушка отвечала:
— Быть верной и целомудренной — вот к чему должна стремиться женщина. О чем еще может она помышлять?
Ей все-таки советовали подумать о себе, но она поклялась не выходить замуж и до старости прожила в семье жениха.
Сборник афоризмов и размышлений, озаглавленный в русском переводе «Вкус корней», по праву можно назвать одним из наиболее гармоничных произведений средневековой китайской словесности. Афоризмы коротки, но у коротких слов долгая жизнь. Вчитываясь в эту небольшую книжку изречений, размышляя над тем, что остается в ней за словом, мы открываем идеалы и ценности, в которых заключен секрет жизненности классической культуры Китая.
Об авторе этого сборника сохранились крайне скудные сведения. Известно, что он жил на рубеже XVI—XVII вв., что его звали Хун Цзычэн или Хун Инмин и что он носил прозвище «Человек дао, возвратившийся к изначальному». Такое прозвище свидетельствует о том, что Хун Цзычэн был посвящен в учение даосов или, по крайней мере, симпатизировал ему. Некоторые отзывы современников Хун Цзычэна позволяют предположить, что автор «Вкуса корней» в молодости мечтал о карьере конфуцианского ученого и чиновника, но впоследствии отказался от честолюбивых замыслов и обратился к даосизму и буддизму. Разочарованность миром официозной учености, респектабельным издалека, но нестерпимо фальшивым и пошлым вблизи, ощущается во многих изречениях «Вкуса корней». Таким образом, в творчестве Хун Цзычэна отобразилась весьма распространенная среди литераторов старого Китая судьба: быть по образованию конфуцианцем, но по мировоззрению больше даосом и буддистом.
Сборник «Вкус корней» был создан, по-видимому, в самом начале XVII в. Первое его печатное издание появилось в 1624 г. Афоризмы Хун Цзычэна имели немалый успех, породили многочисленные подражания и впоследствии неоднократно переиздавались. Книга Хун Цзычэна приобрела широкую известность и в соседней Японии, где уже в нашем столетии она выдержала более десяти изданий. Название книги (буквально оно гласит: «Речи о корнях овощей») навеяно сентенцией ученого сунской эпохи (960—1279) Ван Синьминя: «Тот, кто разжевывает корни овощей, справится с любым делом».
В сборнике афоризмов Хун Цзычэна мы наблюдаем воочию, как органически уживались в творчестве литератора старого Китая традиционное и индивидуальное, личное и всеобщее. Простота и естественность его суждений не мешает им быть книжными и не лишает их возвышенной интонации. Их автор охотно цитирует чужие слова и ссылается на чужой опыт, он с одинаковой симпатией, и притом не совершая никаких усилий над собой, относится к наследию традиционных «трех учений» Китая — конфуцианству, даосизму и буддизму. Но он имеет возможность свободно черпать из традиционных источников только потому, что он способен быть самим собой. Для Хун Цзычэна — и в этом он является достойным представителем своего времени — высшей ценностью является сам человек, его неутолимая жажда истины, его способность самому судить себя. Каждое изречение Хун Цзычэна создано несомненно личностью, то есть человеком, умеющим критически оценить свой жизненный опыт и преобразить его в личную убежденность.
Это свойство человека оценивать и тем самым превосходить, перерастать самого себя, его способность, по слову Б. Шкловского, к «остранению» себя оказывается в книге Хун Цзычэна тем стержнем, который связывает воедино глубочайшие прозрения «трех учений» Китая и мудрость повседневной жизни. В афоризмах засвидетельствована диалогическая природа человеческого существования, в свете которой, как всегда бывает в диалоге, любая точка зрения предстает условной, ограниченной, но самой своей ограниченностью указывает на сокровенный образ полноты бытия. Слова, вовлеченные в поток этого безыскусного диалога, обретают неодолимую, как сама жизнь, силу воздействия. Своей глубокомысленной недосказанностью они заставляют нас ощутить границы нашего кругозора и по-новому взглянуть на мир. Вот почему, как говорится в первом же изречении Хун Цзычэна, для мудрого бесконечность жизни сжимается в одно мгновение и он постоянно «думает о том, каким он будет, когда перестанет быть тем, кем он есть сейчас». Вот почему, как сказано в последнем из публикуемых в данной подборке изречений, человек предстает одновременно и куклой на сцене жизни, и кукловодом, держащим в руках нити собственной судьбы.
В конечном счете афоризмы китайского литератора учат умению как бы заново открывать для себя то, что кажется знакомым, будничным, привычным. Они учат как говорили в Китае, «быть вместе, не будучи вместе», глубоко нравственному искусству человеческой со-общительности, умению ощутить свое несомненное сродство с миром. Но беседа, даже если она ведется с самим собой, требует доверия. Хун Цзычэн не ищет ни умного, ни возвышенного, ни даже назидательного. Он ищет только опыт «подлинности» (чжэнь) жизни. Открытость необозримой перспективе жизненного диалога, свершающегося каждое мгновение в сознании каждого из нас, определяет глубинную стилистическую целостность книги Хун Цзычэна. Внушаемое этим диалогом тонкое чувство соразмерности своего собственного бытия и бытия других начисто лишает китайские афоризмы претенциозности. Среди изречений Хун Цзычэна мы можем найти и ажурные максимы, и лирически аморфные афоризмы-фрагменты, но мы не встретим в них ни пустой игры слов, ни эгоцентрического самовыражения. Секрет их обаяния прост: это стремление быть до конца искренним перед самим собой и перед читателем. Китайский моралист видит смысл жизни в неустанной внутренней работе над собой, совершенно неприметной со стороны, но оказывающей неотразимое воздействие на мир. Он не требует от человека многого, но беспощадно требователен в одном: не изменять человеческому в человеке, не пытаться заслонить в себе доверительную открытость миру суетными мыслями, словами и делами.
Как бы мрачно ни оценивал Хун Цзычэн нравы окружающего его общества, его творчество проникнуто оптимизмом, проистекающим из веры в способность человека к бесконечному совершенствованию, самовосполнению, чем в действительности и является для него «подлинность жизни». Отсюда и нравственный максимализм Хун Цзычэна, его убежденность в том, что крупица «чистоты сердца» перевесит горы лжи и, наоборот, малейшая наша измена возвышенным идеалам перечеркнет все наши достижения. Эта черта миросозерцания Хун Цзычэна заметно отличает его от многих корифеев европейской афористики, которые полагали, что человек в его нынешнем «падшем» состоянии не в силах сбросить гнет эгоцентристского «я», и потому были склонны считать альтруистические поступки человека и даже простое соблюдение им правил вежливости только личиной, маскирующей его подлинное лицо. Немыслимо услышать от китайского автора что-нибудь подобное, например, признанию Ларошфуко, вполне обычному в устах европейского моралиста: «Мы легко забываем свою вину, если только она нам одним известна». Он скажет иначе: «Не обманывай в темноте, это пригодится тебе, когда ты будешь на виду».
Проповедуемая Хун Цзычэном честность, конечно, очень далека от привязанности к догматическим принципам. Будучи продолжением внутреннего диалога человека, раскрываясь лишь в виде фрагментов неуловимо-вездесущей истины, она предполагает умение быть разным в разное время и с разными людьми и, главное, оставаться самим собой. Искусство общения по Хун Цзычэну состоит в указании на ограниченность всего, что есть в человеческой жизни, в том числе добродетели и ума. Китайский моралист — и тут он мог бы найти общий язык с Ларошфуко — не устает внушать мысль о том, что общество записных праведников и всезнаек невыносимо, а промахи открывают дорогу к успеху и мудрости. Но абсолютная непохожесть мудрого на других людей есть не что иное, как его абсолютная способность никому не противопоставлять себя. Герой изречений Хун Цзычэна словно воплощает собой традиционный китайский идеал мудреца как зеркала, благодаря которому все люди опознают себя, становятся тем, чем они есть.
Чему же учит моралист Хун Цзычэн? Он учит тому, чему нельзя ни научить, ни научиться, и притом в двух смыслах: во-первых, потому, что он говорит о чем-то «вечно другом», всегда недостижимом, невозможном; во-вторых, потому, что он говорит о чем-то, имеющем чисто практическую ценность и сполна данном каждому, о здоровом и радостном чувствовании океана жизни — переменчивой и вечной, неизменно конкретной и вездесущей.
Изречения Хун Цзычэна, то вызывающе парадоксальные, то, напротив, совершенно непритязательные, учат, быть может, самой благородной работе ума: открывать беспредельное в ограниченном и глубину смысла там, где смысла, казалось бы, нет. Они напоминают о том, что вопрос подлинной со-общительности — это, в конце концов, вопрос того, сколько человек может в себя вместить. А он рано или поздно может вместить в себя все.
Для тех, кто хранит в себе правду, жизнь кажется неуловимым мгновением. Для тех, кто жаждет властвовать, — застывшей вечностью. Постигший истину человек внемлет тому, чего нигде не найти, и думает о том, каким он будет, когда перестанет быть тем, кто он есть сейчас. Он примет бег мгновения и отвергнет оцепенение вечности.
Помыслы благородного мужа — как голубизна небес и блеск солнца: не заметить их невозможно. Талант благородного мужа — как яшма в скале и жемчужина в морской пучине: разглядеть его непросто.
Власть и выгода, блеск и слава: кто не касается их, тот воистину чист. Но тот, кто касается, а не имеет на себе грязи, — тот чист вдвойне. Многознайство и хитроумие, ловкость и расчетливость: кто не ведает их, тот воистину возвышен. Но тот, кто ими наделен, а не пользуется, — тот возвышен вдвойне.
В жизни часто приходится слышать неугодные нам речи и заниматься делами, которые доставляют нам неудовольствие. Но только так можно найти оселок, на котором оттачивается наша добродетель. А если слушать лишь то, что угодно слышать, и думать лишь о том, о чем приятно думать, то всю жизнь проживешь, как в дурмане.
Когда дует свирепый ветер и льет проливной дождь, зверью и птицам неуютно. Когда ярко светит солнце и веет теплый ветерок, деревья и травы дышат бодростью. Но надо понять: не бывает дня, чтобы в жизни природы не было согласия; не бывает дня, чтобы сердце человека не наполнялось радостью.
Ни в кислом, ни в соленом, ни в горьком, ни в сладком нет истинного вкуса. Истинный вкус неощутим. Ни выдающийся ум, ни удивительный талант — не есть достоинства благородного мужа. Истинные достоинства неприметны.
Небо и Земля вечно покоятся, а эфир меж ними не успокаивается ни на миг. Солнце и луна днем и ночью бегут друг за другом, а в бездне времен ничего не меняется. Поэтому благородному мужу в часы досуга подобает думать о том, что не терпит промедления, а в моменты, требующие поспешности, следует не торопиться.
Добротой часто можно причинить вред, поэтому, когда хочешь сделать добро, тщательно все обдумай. Из неудачи нередко можно извлечь полезный урок, поэтому промахи — лучшее подспорье делу.
Среди тех, кто питается отрубями, много людей чистых, как лед, и благородных, как яшма. Среди тех, кто носит платье, расшитое драконами, и ест из яшмовой посуды{155}, много таких, которые готовы рабски гнуть спину и угождать другим. Тот, кто хранит чистоту помыслов, должен уметь отказываться от сладкого куска.
Если поля перед нашим взором расстилаются широко, вид их не забудется. Если добро, которое мы оставляем после себя, распространится далеко, память о нем не оскудеет.
На узкой тропе придержи шаг и дай пройти путнику, идущему навстречу. За едой возьми себе третью часть, а остальное отдай ближнему. Вот секрет того, как всегда быть счастливым в этом мире.
Какими бы великими делами ты ни занимался, если ты прогнал суетные мысли, — значит, ты достиг совершенства. Как бы ни преуспел ты в учении, если ты освободился от власти вещей, — значит, ты познал, что такое мудрость.
Друзьям оставь втрое больше, чем себе. Для себя сохрани хотя бы крупицу первозданной чистоты сердца.
В получении наград не будь впереди других. В совершении добрых дел не будь позади других. Получая, не бери больше положенного тебе. В добрых делах не делай меньше доступного тебе.
В круговороте мирской жизни отступить на шаг не зазорно. Отступление — залог продвижения вперед. Позволить другому взять твою долю — вот счастье. Помощью другим держится подлинная помощь себе.
Если уметь в каждом деле прозревать нечто вовек неосуществимое, то и сам творец всего сущего не сможет покарать меня, и даже боги и духи ничего не посмеют отнять у меня. Если же полагать дело доведенным до совершенства и быть полностью собой довольным, тогда душа закоснеет, а вокруг все будет нагонять тоску.
В каждой семье есть истинный Будда. В сутолоке каждого дня есть истинный Путь. Когда люди могут, не кривя душой, жить в согласии и с радостью говорить друг другу приветливые слова, когда родители и дети любят друг друга и живут душа в душу, то это в тысячу раз выше «регулирования дыхания» и «созерцания сердца»{156}.
Не следует слишком горячо укорять других за их недостатки. Думай о том, чему хорошему эти люди могут научиться. Воспитывая других своими добрыми делами, не следует непременно проявлять чудеса добродетели. Делай лишь то, чему и другие могут последовать.
Навозные личинки утопают в нечистотах, но, превратившись в цикад, пьют росу под осенним ветром. Гнилушка не испускает света, но, превратившись в светляка{157}, горит под осенней луной. Нельзя не знать: чистое всегда выходит из грязи, светлое всякий раз рождается из тьмы.
Если, наевшись досыта, подумать о пище, то даже изысканнейшие яства не пробудят аппетита. Если, удовлетворив похоть, думать о любовных утехах, не возникнет охоты предаваться им. Оттого-то люди часто сожалеют о своих поступках после того, как они их совершили. Но стоит отрешиться от соблазна того, что мы предвосхищаем в своем воображении, как наши помыслы станут непоколебимыми, а наши поступки — безупречными.
Сидя в коляске вельможи, нельзя не мечтать о лесах на горных вершинах. Живя у лесного ручья, нельзя не думать о дворцовых покоях.
Не жаждай успеха в мире. Не впасть в заблуждение — это уже успех. Не ищи милости людей. Не заслужить их ненависти — это уже милость.
Лишь пожив внизу, узнаешь, как опасно карабкаться наверх. Лишь побывав в темноте, поймешь, как ослепителен свет. Лишь храня покой, узнаешь, как много сил тратят те, кто находится в движении. Лишь пестуя молчание, поймешь, как суетно многословие.
При встрече с низким человеком нетрудно быть резким, а трудно скрыть отвращение. При встрече с благородным мужем нетрудно быть почтительным, а трудно быть безупречно вежливым.
Тот, кто покоряется демонам, прежде пасует перед самим собой. Если обуздать себя, все демоны рассеются. Тот, кто увлечен соблазнами этого мира, прежде дает увлечь себя своим страстям. Когда страсти подвластны человеку, соблазны мира не тронут его сердце.
Обучение учеников подобно воспитанию девиц. Круг учеников следует отбирать с тем же тщанием, что и круг знакомств благонравных девиц. Один беспутный человек в нем подобен сорной траве среди ухоженных посевов; с такого поля уже никогда не соберешь отборное зерно.
Хлопотливый человек беспокоится и о себе, и о других, никогда не оставаясь безучастным. Человек равнодушный не заботится ни о себе, ни о других, будучи ко всему безразличен. Благородный муж умеет соблюдать меру. Он не слишком хлопотлив и не слишком безучастен.
Он богат, а я возвышен духом. У него высокий чин, а я следую долгу. Благородный муж никогда не позволит сильным мира сего возыметь над собой власть. Человеческое упорство одержит верх даже над Небом. Постоянство помыслов перевернет весь мир. Благородный муж не дрогнет и перед творцом всего сущего.
Если не стараться хотя бы немного возвыситься над собой, всю жизнь будешь чистить одежду в пыли и мыть ноги в грязи. Как же тут стать чистым? Если хотя бы немного не отстраниться от мира, то уподобишься мотыльку, летящему в огонь, и барану, бодающему ворота. Как же тут найти покой и счастье?
В учении главное хранить постоянство помыслов и идти прямо, никуда не сворачивая. Если, взращивая в себе добродетель, не отказываться от мыслей о заслугах и славе, никогда не достигнешь цели. Если, читая книги, думать о том, как лучше показать свою ученость, в душе не будет покоя.
Если заболит печень, испортится зрение. Если заболят почки, ослабнет слух{158}. Болезнь гнездится там, где она не видна, а проявляется в том, что всем заметно. Так и благородный муж, стремясь не иметь видимых прегрешений, прежде не совершает прегрешений там, где их никто не может увидеть.
О своих заслугах перед другими не нужно помнить. О своих проступках перед другими нельзя не помнить. О милости других к себе нельзя забывать. А об обидах, нанесенных вам, нельзя не забыть.
Когда, делая добро, не думаешь ни о себе, ни о других, горсть зерен одарит милостью в тысячу пудов хлеба. Когда, помогая другим, бахвалишься своей щедростью и требуешь от людей благодарности, сотня золотых не принесет пользы и на медяк.
Только когда сердце очищено от скверны, можно браться за чтение книг и изучение древности. Иначе, узнав про один добрый поступок, захочешь извлечь из него пользу для себя, а услыхав одно умное слово, захочешь оправдать им свои пороки. Учиться с такими мыслями в голове — все равно что дарить оружие врагу и посылать провиант разбойникам.
В учении не равняться на великих мудрецов — значит быть рабом грифеля и доски для письма. На государственной службе не любить народ — значит украсть платье и шапку чиновника. Вести ученые разговоры и не заботиться о соблюдении приличий — значит предаваться пустословию. Ведать важным делом и не думать об укреплении добродетели — значит пускать пыль в глаза.
В страдании сердцу часто открывается утешение. А когда вдруг покажется, что ты овладел истиной, тут же становится горько оттого, что не смог ее удержать.
В сердце каждого человека хранится одно истинное послание, но оно погребено под обрывками обветшалых книг. В сердце каждого человека звучит один истинный напев, но его заглушают распутные песенки и буйные крики. Тот, кто предан истине, должен отмести все внешнее, узреть воочию суть вещей. Только тогда он поймет, что в мире есть нечто подлинное.
Когда богатство, знатность и слава рождают добродетель, они подобны лесным цветам, пышно цветущим на поле. Когда они приобретаются заслугами, они подобны цветам, выращенным на клумбе. Когда их завоевывают властью, они подобны цветам в вазе, отрезанным от корня и обреченным на увядание.
Подлинное бескорыстие не выставляется напоказ. Тот, кто хочет прослыть бескорыстным, делает это из жадности. Великое мастерство кажется безыскусным. Тот, кто щеголяет своим искусством, выказывает свое неумение.
Когда на сердце светло, в темном подземелье блещут небеса. Когда в мыслях мрак, при свете солнца плодятся демоны.
Люди считают, что обладать славой и высоким положением радостно, а не знают, что истинная радость — отсутствие славы и высокого положения. Люди считают, что терпеть холод и голод прискорбно, а не знают, что скорбеть, не страдая от голода и холода, тяжелее всего.
Когда, содеяв зло, человек боится, что о том узнают люди, он еще может найти дорогу к добру. Когда, сделав добро, человек старается, чтобы о том узнали люди, он порождает зло.
Счастья никакими ухищрениями не добьешься. Учись находить в жизни радость — вот лучший способ привлечь счастье. Беды никакими стараниями не избегнешь. Гони от себя злобу — вот лучший способ держаться вдали от беды.
Если из десяти слов девять правдивы, это еще не достижение. Достаточно одному слову не быть правдивым, и оно соберет вокруг себя тучу лжи. Если из десяти замыслов девять удались, это еще не успех. Достаточно одному замыслу остаться неосуществленным, как вокруг вырастет лес упреков. Поэтому благородный муж ценит молчание и отвергает суетность. Он ценит безыскусность и отвергает хитроумие.
Там, где грязь, кишит жизнь. Где чиста вода, не бывает рыбы. Благородный муж не должен чураться мирской грязи и слепо подражать образцам непорочного поведения.
Необъезженную лошадь можно приучить к упряжке. Металлу, плавящемуся в тигле, можно придать нужную форму. Только из скучающего бездельника до конца жизни ничего не выйдет. Байша{159} говорил: «Иметь много болезней незазорно. Если за всю жизнь ничем не переболел — это беда». Вот поистине мудрое суждение.
Если у человека появится хотя бы одна корыстная мысль, его твердость обернется малодушием, его знание — невежеством, милосердие — жестокостью, а чистота — порочностью. Вся жизнь его будет загублена. Вот почему древние считали бескорыстие величайшим достоянием. Тот, кто обладает им, вознесется над целым миром.
Лучше оберегать уже достигнутое, чем мечтать о еще не свершенном. Лучше предотвратить будущую ошибку, чем сожалеть о прошлом прегрешении.
Поведение должно быть возвышенным, но не выглядеть странным; мысли должны быть утонченными, но не мелочными; характер должен быть уравновешенным, но не безвольным; манеры изысканными, но не жеманными.
Целомудренный человек всем приятен. Гуманный человек мудро уладит спор. Разумный человек не станет докучать своим любопытством. Честный человек не возгордится. Такие люди подобны меду, который не приторен, и соли, которая в меру положена. Вот это и есть высшая добродетель.
В бедном доме чисто метут. Женщина, познавшая нужду, тщательно укладывает волосы. Где красота порождена не роскошью, прекрасно само целомудрие духа. Добродетельный муж, даже живя в нищете и забвении, не придет в отчаяние и не изменит своим идеалам.
Будь сосредоточен в час досуга, это пригодится тебе, когда ты будешь спешить. Не расслабляйся в час покоя, это пригодится тебе, когда ты будешь действовать. Не обманывай в темноте, это пригодится тебе, когда ты будешь на виду.
Покой среди покоя — не истинный покой. Лишь когда обретешь покой в движении, постигнешь свою природу. Веселье среди веселья — не истинная радость. Лишь когда постигнешь радость в печали, поймешь, чем живет сердце.
Если Небо обделит меня счастьем, я восполню это величием своей добродетели. Если Небо заставит меня до изнеможения трудиться, я противопоставлю этому возвышенность своего сердца. Если Небо не даст мне удачи, я пробьюсь к ней, идя своим путем. Что может Небо поделать со мной?
Благонравный человек не мечтает о лучшей доле. И Небо в благодарность за бескорыстие одаривает его счастьем. Низкий человек старается избежать беды. И Небо в отместку за его суетность лишает его разума. Нельзя не видеть: воля Небес всего мудрее. Что может против нее человеческое разумение?
Певичка из веселого дома на склоне лет обращается к добродетели. И то, что она целый век распутничала, тому не помеха. Женщина из хорошей семьи, поседев, забывает о приличиях. И то, что она всю жизнь жила в строгости, оказывается напрасным. В народе говорят: «Суди о человеке по тому, как он оканчивает свои дни». Вот поистине замечательные слова.
Когда простолюдин пестует добродетель и оказывает благодеяния, он — министр, не имеющий титула. Когда вельможа пользуется властью в корыстных целях и торгует милостями, он в конце концов становится нищим, наделенным высоким рангом.
Добродетель предков — это то, что я получил от них в наследство. Надо помнить о том, как трудно было ее накопить. Благополучие потомков — это то, что зачинается мной. Надо помнить о том, как легко его растерять.
Благородный муж, который неискренне делает добро, не отличается от низкого человека, который творит зло. Благородный муж, который изменил своим принципам, хуже низкого человека, который решил измениться к лучшему.
Когда кто-нибудь из домашних совершает проступок, не нужно бранить его, но не следует и делать вид, будто ничего не произошло. Если об этом проступке неудобно говорить напрямик, скажите намеком, приведя подходящий к случаю пример. Если вас не поймут сразу, повторяйте свои наставления день за днем, и они возымеют действие подобно тому, как весенний ветер разгоняет холод и теплый воздух топит лед. Вот так нужно вести себя в семейной жизни.
Непорочный муж отвергает излишества. Человек благовоспитанный не дает волю страстям. Благородный муж, следуя этим правилам, не может ни в малейшей мере пренебрегать своим долгом и не может чересчур выказывать свою непреклонность.
Когда жизнь складывается наперекор нашим желаниям, мир вокруг нас подобен лечебным иглам и целебным снадобьям. Он незаметно исцеляет нас. Когда мы не встречаем сопротивления, мир вокруг нас подобен наточенным топорам и острым пикам. Он исподволь ранит и убивает.
Когда литературное произведение совершенно, оно красиво и без прикрас. Когда человек совершенен, его величие не бросается в глаза.
Яства, приятные на вкус, — отрава, от которой портится желудок и размягчаются кости. Откажись от них, и избегнешь несчастья. Пустые развлечения вредны для здоровья и губительны для добродетели. Покончи с ними, и тебе не о чем будет сожалеть.
Небо и Земля пребудут вечно, а мое тело второй раз не родится. Человеческий век не превышает сотни лет, а мой день промелькнет в мгновение ока. Те, кому посчастливилось жить в этом мире, не могут не знать радости обладания жизнью и не ведать печали ее быстротечности.
Лучше заботиться об общем благе, чем добиваться милостей для одного себя. Лучше хранить верность старым друзьям, чем заводить новые знакомства. Лучше втайне творить добро, чем стремиться прославить свое имя. Лучше ничем не выделяться, чем прослыть высоконравственным мужем.
Болезни старости зарождаются в молодые годы. Пороки закатной поры жизни закладываются в пору расцвета сил. Поэтому благородный муж особенно осмотрителен в те времена, когда у него всего в достатке.
Справедливому мнению нельзя идти наперекор. Раз воспротивившись ему, опозоришься на всю жизнь. Не следует служить корыстным интересам власть имущих. Раз послужив им, до конца жизни покроешь себя грязью.
Лучше упорствовать в своих заблуждениях и заслужить неприязнь людей, чем изменить своим идеалам и завоевать людское восхищение. Лучше, не сделав зла, быть осужденным людьми, чем, не сделав добра, удостоиться их похвалы.
Если родственники сделают что-то неугодное вам, нужно смириться с этим, не следует выказывать свое недовольство. Если друзья поступят с вами нехорошо, нужно строго судить их, не следует относиться к этому беспечно.
Тот, кто и в мелочах не допустит небрежности, кто не станет обманывать и в темноте, кто не падает духом даже в безнадежном положении, тот и есть настоящий герой.
За тысячу золотых трудно купить даже минутную радость. За одно угощение можно снискать благодарность на всю жизнь. Когда любовь выставляют напоказ, она порождает в ответ ненависть. Когда любовь не выказывают, на душе легко.
Изумляться редкостному, восхищаться необычайным — это не от большого ума. Изнурять себя благочестием, стараться превзойти всех в добродетели — это не от хорошего воспитания.
Если ты пользуешься доверием, не обманывай даже злодея. Если ты наделен силой, не кичись своим превосходством. Если у тебя есть достоинства, не обнажай недостатков других. Если у тебя нет способностей, не завидуй умению других.
С человеком скрытным и молчаливым нельзя быть откровенным. С человеком злым и самовлюбленным нужно держать язык за зубами.
Расцвет и изобилие предвещают увядание и скудость. В умирании заложены семена жизни. Поэтому благородный муж, наслаждаясь счастьем, должен готовить себя к заботам и лишениям, а переживая невзгоды, — воспитывать в себе неистощимое терпение и готовиться к победе.
Невзгоды и тяготы — это горнило, в котором закаливается великий человек. У того, кто прошел через него, душа с телом живут в согласии. У того, кто не закалился в нем, душа и тело друг другу помеха.
Нельзя в угоду всеобщему заблуждению отрекаться от собственной правды. Нельзя, полагаясь на личное мнение, опровергать слова других. Нельзя ради собственной выгоды наносить урон общему благу. Нельзя, ссылаясь на общее мнение, искать пользу для самого себя.
Даже если у человека хорошая репутация, не следует хвалить его, пока судьба не сведет тебя с ним. Ведь он может оказаться негодяем, скрывающим свое истинное лицо. И о человеке с дурной репутацией не отзывайся плохо, пока судьба окончательно не разлучит тебя с ним. Может статься, ты возведешь на него напраслину.
Благородство, подобное сверкающему небосводу и яркому солнцу, взращивается в темном углу дома. Могущество, способное привести в движение небо и землю, доступно лишь тому, кто живет так, словно вечно стоит над бездной и ступает по тонкому льду.
Когда любовь отца, почтительность сыновей и взаимное уважение братьев достигают совершенства, они воспринимаются как нечто естественное, и о них никто даже не задумывается. Когда человек, сделавший добро, бескорыстен, а тот, кто воспользовался его милостью, искренне благодарен ему, они подобны двум незнакомцам, которые пришли друг другу на помощь и забыли об этом.
Вину за чужие промахи нужно брать на себя наравне с другими, но не следует претендовать на равные с ними заслуги. Когда у людей заслуги равны, между ними вспыхивает вражда. Разделяй с другими их тяготы, но не присоединяйся к их радостям. Тот, кто стремится вкусить чужую радость, возбуждает к себе ненависть.
Того, кто требователен к себе, всякое дело излечивает как целебное снадобье. Того, кто ищет недостатки в других, всякая мысль ранит как острие копья. Первый открывает всем путь к добру. Второй увлекает всех в пучину зла. Они далеки друг от друга, как облака в небе и грязь на земле.
Если у человека нет ни одной искренней мысли, он подобен нищему, который отовсюду уходит с пустыми руками. Если у человека нет ни одного подлинного увлечения, он подобен деревянному идолу, который стоит там, где его поставили.
Если воду не мутить, она сама по себе отстоится. Если зеркало не пачкать, оно само по себе будет отражать свет. Человеческое сердце нельзя своей волей сделать чистым. Устраните то, что его загрязняет, и его чистота сама по себе проступит. Радость не нужно искать вовне себя. Устраните то, что доставляет вам беспокойство, и радость сама воцарится в вашей душе.
Уходи со службы в расцвете сил. Живя на покое, не ставь себя выше других. Стремясь к добродетели, будь добродетелен даже в мелочах. Оказывая милость, оказывай ее тому, кто не сможет тебя отблагодарить.
Лучше быть другом старца, живущего в горах, чем приятелем рыночного торговца. Лучше проводить дни в тростниковой хижине, чем быть вхожим в дом с красными воротами{160}. Лучше внимать песням дровосеков и пастухов, чем досужим разговорам. Лучше вспоминать о великих словах и славных делах древних, чем сокрушаться об испорченности современных нравов.
Когда-то один человек сказал: «Есть люди, которые просят по домам подаяние, не замечая неисчислимых богатств в собственном доме»{161}. Говорят и так: «Внезапно разбогатевший бедняк бахвалится своим богатством». Первое изречение свидетельствует о неспособности увидеть то, чем обладаешь, второе — об ослепленности тем, чем владеешь. И того и другого следует остерегаться.
Великодушные мысли подобны благотворному весеннему ветру: когда он веет, все в природе оживает. Злобные мысли подобны морозному инею; когда он выпадает, все живое погибает.
Не ищи в добре, которое ты творишь, пользы. Пусть оно будет как тыква, скрытая листвой от посторонних взоров. Не ищи в зле, причиненном тебе другими, вреда. Пусть оно будет как снег в весеннюю пору, незаметно тающий во дворе.
Когда встречают старого друга, чувства проявляются особенно зримо. Когда делают что-нибудь скрытно, намерения становятся особенно явными. Когда ведут беседу с благородным мужем, правила вежливости соблюдаются особенно строго.
Ошибки других нужно прощать, а собственные прощать нельзя. Собственные лишения можно стерпеть, но вид чужих лишений нестерпим.
Уметь преодолеть все обыденное — вот в чем величие. Но нарочитое стремление к величию делает человека не великим, а вздорным. Не быть запачканным грязью — вот в чем чистота. Но тот, кто добивается чистоты, отворачиваясь от мира, станет не чистым, а суетным.
«Когда ем, всякий раз оставляю еду для мышей. Из жалости к мотылькам не жгу ночами лучину»{162}. Такие мысли древних поддерживают в нас жизнь. Без них мы будем тем, что зовется «телом из дерева и земли», только и всего.
Когда судишь о чужих делах, думай прежде всего о пользе и вреде. Когда решаешь собственные, прежде всего отбрось мысли о пользе и вреде.
Встретив лжеца, попробуй тронуть его сердце искренностью. Встретив злого человека, попробуй смягчить его добротой. Встретив скрягу, попробуй исправить его бескорыстием.
Одна добрая мысль водворит согласие в целом мире. Одна крупица чистоты сердца будет благоухать сотню веков.
Находясь на службе, помни две истины: «Только беспристрастность излучает свет мудрости. Только бескорыстие рождает авторитет». Вернувшись в свой дом, помни две истины: «Только радушие приносит покой. Только от бережливости проистекает достаток».
Живя в богатстве и почете, помни о тяготах бедных и униженных. Будучи молодым и сильным, помни о горестях старых и дряхлых.
Не враждуй с низким человеком. Он имеет врагов лишь среди себе подобных. Не угождай благородному мужу. Он не оказывает милостей из корысти.
Самодурство излечить легче, чем пристрастие к резонерству. Преграды в делах устранить проще, чем отгороженность от истины.
Лучше услышать от низких людей брань, чем похвалу. Лучше заслужить от благородного мужа упрек, чем увидеть его безразличие.
Человек корыстный далек от правды. Вред от него очевиден и поверхностен. Человек тщеславный прикрывается правдой. Вред от него неприметен и глубок.
Злопыхатели и клеветники — словно облачко, набежавшее на солнце: надолго затмить свет добродетели не могут. Льстецы и подхалимы — словно дуновение легкого ветерка: не замечаешь их исчезновения.
В лучах закатного солнца небосклон горит особенно ярко. На исходе года мандариновое дерево благоухает особенно сильно. В конце жизненного пути, на склоне лет дух благородного мужа во сто крат прекраснее.
Бережливость — великая добродетель. Но если не знать в ней меры, она превратится в обыкновенную скаредность и станет пороком. Уступчивость — превосходная черта характера. Но если на знать в ней меры, она превратится в угодничество и сделает человека подхалимом.
Не злись на то, что противоречит твоим намерениям. Не радуйся тому, что тешит твою душу. Не старайся оградить себя от беспокойства. Не сдавайся при первой неудаче.
Человек суетный хочет жить весело и оттого попадает в беду. Постигший истину не ищет радости, но в конце концов обретает ее в тяготах.
Тот, кто живет в полном достатке, подобен наполненной до краев чаше: вода из нее вот-вот прольется. Такому страшна и лишняя капля. Тот, кто погряз в суете, подобен сгнившему дереву, которое вот-вот рухнет. Такому опасен и малейший толчок.
Честный человек душой возвышен, поэтому его счастье глубоко и неизбывно. На всех делах его лежит печать свободы. Подлый человек душой низок, и поэтому радость его мелка и скоротечна. Все содеянное им выдает ущемленность.
С подчиненным не будь резок, иначе он не захочет служить у тебя. С друзьями не будь развязен, иначе в друзьях у тебя окажутся одни ничтожества.
Подлинно благочестивые люди умеют ладить с другими и не позволяют вспыхнуть вражде. Люди почитаемые умеют создать впечатление, что их добродетели принадлежат всем, и не позволят зависти завладеть чьим-то сердцем.
Великий человек на службе не должен быть бесцеремонен и давать повод для легкомысленных поступков. Выйдя в отставку и вернувшись на родину, он не должен быть слишком церемонен. Ему следует проявлять радушие и не чураться старых друзей.
Если тебя преследуют неудачи, подумай о тех, кто неудачливей тебя, и твои обиды рассеются. Если в твое сердце закралась нерадивость, подумай о тех, кто преуспел более тебя, и ты воспрянешь духом.
Не давай обещаний сгоряча. Не сердись во хмелю. Не строй планы в радостном возбуждении. Не думай о предстоящих делах уставшим.
Когда судишь других, ищи в их проступке отсутствие вины. Тогда в людях будет согласие. Когда судишь себя, ищи вину там, где ее не видно. Тогда твои добродетели еще более упрочатся.
Уста — врата ума. Если держать их открытыми, ум ускользнет наружу. Воображение — ноги ума. Если его не обуздать, оно заведет ум на ложный путь.
Благородный муж, попав в беду, не горюет, а оказавшись на пирушке, не сторонится веселья. Он не робеет перед сильными мира сего и сострадает убогим и сирым.
Рыбная ловля — беспечное занятие. Но в руках вы держите орудие, способное лишить жизни. Игра в шахматы — безобидное развлечение. Но оно внушает мысли о смертельном поединке. Нельзя не видеть: из всех дел самое приятное — ничегонеделанье, а безыскусность выше самой тонкой изощренности.
Когда цветут травы, поет иволга и склоны гор одеваются в яркий наряд, взор наш смущает обманчивая видимость этого мира. Когда деревья роняют в воду листву и скалы предстают в наготе, взору является подлинное естество Неба и Земли.
Годы и месяцы тянутся долго, а суетливый человек сам себя торопит. Небо и Земля простираются широко, а низкий человек сам себя ограничивает. Времена года идут по непреложному закону, а человек докучливый не перестает сомневаться.
Чтобы угодить человеку, не требуется многого. Сад величиной с поднос может доставить нам удовольствие. Чтобы любоваться пейзажем, не нужно отправляться далеко. Луна, глядящая в окно, может повергнуть нас в восхищение.
Приятели и незнакомцы сходятся на пир и без удержу предаются веселью. Но вдруг иссякает вода в часах, гаснут светильники, рассеиваются благовония и остывает чай, разлитый в чашках. Тогда в душу закрадывается грусть, и пропадает охота веселиться. Вот так мы живем в этом мире. Почему люди не оглянутся на свою жизнь пораньше?
Решившись остановиться, остановись не медля. Ведь если ждать благоприятного часа, то и женитьба не уменьшит забот, и уход в монахи не прибавит мудрости. Когда-то один человек сказал: «Хочешь уйти — уходи не мешкая. Если дожидаться до времени, оно никогда не настанет». Вот замечательное суждение!
Продолжительность времени зависит от нашего настроения. Размеры пространства обусловлены нашим сознанием. Поэтому, когда душа покойна, один день равен тысяче веков, а когда помыслы широки, крохотная хижина вместит в себя целый мир.
Тот, кто умеет быть довольным судьбой, живет в мире блаженных, а тот, кто не умеет, живет в мире обыкновенных людей. Тот, кто постиг исток всего происходящего в мире, сеет жизнь, а тот, кому он неведом, сеет смерть.
Вдоль горного ручья, поросшего соснами, пройдись в одиночестве с посохом в руке. Замрешь и почувствуешь: облака наполнили складки рваного халата. Подремли с книгой у окна, заросшего бамбуком. Проснешься и увидишь: луна забралась в истертое одеяло.
Дорога, на которой люди соперничают друг с другом, узка. Отступить на ней на один шаг — значит на шаг дать себе больше простора. Густой аромат недолговечен. Стоит сделать его чуть слабее, и он будет устойчивее.
Тот, кто в минуту волнения не поддается суете, не иначе как взрастил чистоту духа в часы душевного покоя. Тот, кто в свой смертный час не теряет самообладания, не иначе как постиг суть вещей при жизни.
Сделав шаг вперед, подумай, сможешь ли ты отступить. Тогда избежишь участи бодливого барана, чьи рога застряли в стене. Прежде чем начать какое-нибудь дело, прикинь, сможешь ли завершить его. Тогда не уподобишься тому, кто взялся проехать верхом на тигре.
Воды реки бегут, не останавливаясь ни на миг, а на берегу не слышно ни звука. Так постигаешь безмолвие среди шума. Горы высоки, а облака минуют их, не встречая преград. Так открываешь тайну пребывания в беспредельном.
Когда живешь в шуме и суете, забываешь даже о том, о чем нетрудно помнить. Когда погружаешься в тишину и покой, вспоминаешь даже то, что забыто за давностью лет. Нет сомнения: покой и суетность далеко отстоят друг от друга; помраченность и ясность ума ни в чем друг с другом не сходятся.
Знатного вельможу встреча со старцем, живущим в горах, сделает возвышеннее. Рыбаков или дровосеков встреча с именитым царедворцем сделает суетнее. Надобно знать: пышное не возьмет верх над скромным; низменное не поднимется до возвышенного.
Если я не хочу славы, зачем мне отказываться от высоких чинов и наград? Если я не желаю карьеры, зачем мне страшиться превратностей службы?
Когда созерцаешь горные леса и бегущие по камням ручьи, сердце, замутненное мирской грязью, постепенно очищается. Когда вчитываешься в древние каноны и рассматриваешь картины старинных мастеров, дух мирской пошлости мало-помалу рассеивается. Поэтому благородный муж, хотя и не предается легкомысленному любованию вещами, глядится в мир как в зеркало и так исправляет свое сердце.
Весеннее цветение природы слишком волнует душу. Лучше внимать прохладному ветру и белым облакам осеннего дня, когда в воздухе носится аромат орхидей, а вода прозрачна и светла, как небосвод. В такую пору и душа, и тело становятся чище.
Пусть тело будет подобно отпущенной с привязи лодке, которая то плывет по течению, то застревает в затонах. Пусть сердце будет подобно засохшему дереву, которому не грозит, что его станут резать ножом или покрывать лаком.
Горевать о том, что выпадают волосы и редеют зубы, — значит верить умиранию обманчивой видимости. Слышать, как поют птицы, и видеть, как распускаются цветы, — значит постичь истинную природу всего сущего.
Взгляни на молодость глазами старика, и в тебе поубавится жажда приобретений и побед. Взгляни на сияние славы глазами человека, разбитого болезнью, и тебя оставят мысли о роскошной и красивой жизни.
Превратности судьбы не нужно принимать слишком близко к сердцу. Яофу{163} говорил: «Тот, о ком прежде говорили, что это я, ныне уже другой. А я, о котором не знают сегодня, станет неизвестно кем в будущем». Тот, кто будет всегда помнить эти слова, сможет освободить душу от всех пут.
Если знать, что успех сулит поражение, то жажда успеха не будет слишком сильной. Если помнить, что все живое смертно, потребность беречь себя не отнимет слишком много сил.
Когда в тишине до слуха доносится шум сосен в лесу и журчанье ручья среди камней, постигаешь безыскусную музыку Неба и Земли. Когда видишь луг, утопающий в тумане, и облака, плывущие в воде, словно развертываешь живописный свиток природы.
В ясную погоду при светлой луне всякой твари небесной вольно летать где угодно, но мотыльки бросаются в огонь свечи. У чистого родника среди зеленой травы вольно есть и пить всякому зверю, совы же кормятся тухлыми мышами. А сколько в мире людей, которые ведут себя подобно мотылькам и совам?
Когда от дерева остается только корень, видишь, что красота его кроны — бренная слава. Когда человек лежит в гробу, понимаешь, что потомки и богатства — сущие пустяки.
Человек, жаждущий прослыть бескорыстным, откажется от владения царством с тысячью колесницами, а скряга будет биться за один медяк. Эти двое далеки друг от друга, как звезды от земных глубин, но страсть первого к славе не отличается от страсти второго к богатству. Император погружен в заботы о государстве, нищий мечтает о чашке похлебки. По своему положению они далеки друг от друга, как облака и грязь, но чем отличается озабоченность одного от озабоченности другого?
Когда мысли сами собой находят отклик в сердце, мы словно живем среди благоухающего сада. Только та вещь подлинна, которая соответствует своему естеству. Стоит попытаться хотя бы немного улучшить то, что нас восхищает, и все очарование погибнет. Почтенный Бо{164} говорил: «Мысли доставляют удовольствие, когда они приходят внезапно. Ветер становится чист, когда он вольно гуляет на просторе».
Золото добывают из руды. Яшму извлекают из камней. Не будь обманчивой видимости, было бы невозможно искать истину. Даже самое возвышенное нельзя отделить от обыденного.
В снежную ночь при ясной луне сердце становится чистым. С весенним ветром, в теплую погоду в душе воцаряется мир. Жизнь природы и человеческий дух слиты неразделимо.
Когда вещи служат нам, мы равнодушны к приобретениям, не огорчаемся из-за неудач и всегда свободны душой. Когда мы сами служим вещам, мы гневаемся из-за неурядиц, любим, когда нам угождают, и связаны путами с ног до головы.
Заболеть и лишь после этого счесть здоровье сокровищем, погрязнуть в хлопотах и лишь после этого счесть покой счастьем — это не назовешь проницательностью. Жить в счастье и знать, что оно корень несчастья, держаться за жизнь и знать, что в ней причина смерти, — вот дальновидное мнение.
Актеры покрывают лицо пудрой и раскрашивают его красками, изображая красавцев и уродов. Но когда представление окончено и сцена пустеет, где пребывать красоте и уродству? Игроки в шахматы стремятся к победе, разменивая одну за другой свои фигуры. Но когда все фигуры разменяны, что станет с соперниками?
Очарование цветов, раскачиваемых ветром, и чистота снегов, озаряемых луной, понятны только людям, отрешившимся от мирской суеты. Прелесть свежей листвы и обнаженных ветвей над ручьем, красоту молодых побегов и старых стволов бамбука среди камней могут оценить лишь те, кто не ведает суетности.
Заслышав громкие звуки музыки и разгульные песни, бегу от них подальше, прикрывшись рукавом. Завидую прозревшему человеку, которому нипочем страсти мира. На исходе суток, в полночный час брожу без устали в темноте, сокрушаясь о том, что род людской ввергнут в океан страданий.
Когда в душе нет твердости, отвернись от красок и звуков мира, дабы мирские соблазны не смущали сердце. Когда в душе появится стойкость, окунись в скверну мира, дабы сердце знало мирские соблазны и не смущалось ими.
Тот, кто привержен молчанию и не выносит шума, избегает людей и стремится к покою. Он не понимает, что желание не быть с людьми создает обманчивую идею подлинности своего «я», а стремление к покою лишь рождает душевное волнение. Как же ему постичь мир подлинного, где «другие» и «я» — суть одно, а движение и покой равно забыты?
Когда чувства созвучны природе, гуляешь босиком по душистой траве, и дикие птицы в твоем присутствии забывают об осторожности. Когда сердце откликается пейзажу, сидишь в распахнутом халате среди опадающих цветов, и белые облака ведут с тобой безмолвный разговор.
Веревка, которой тянут ведро из колодца, перетрет колодезный сруб. Вода по капле точит камень. Те, кто хотят познать истину, должны быть упорны. Вода сама находит себе дорогу. Созревший плод падает наземь. Те, кто обрели истину, следуют лишь зову естества.
Когда восходишь на высоты, на сердце становится легко. Когда стоишь над рекой, мысли устремляются далеко. Когда читаешь книгу в снежную ночь, душа очищается. Когда напеваешь мелодию на вершине холма, чувствуешь прилив сил.
Вне ветра и луны, ив и цветов нет созидательной силы природы. Вне чувств и желаний нет жизни сердца. Нужно только, чтобы вещи служили нам, а не мы им. Тогда всякое желание будет исходить от нашего естества, всякое чувство будет в согласии с истиной.
После дождя в горном пейзаже открываешь новую красоту. В ночной тишине звук колокола особенно чист.
У человека праздного досужие мысли воруют жизнь. В человеке суетливом истинная природа не в силах проявить себя. Поэтому добродетельный муж не может не ведать страданий тела и души и не может не стремиться быть вольным, как ветер и луна.
Когда рождается ребенок, жизнь матери в опасности. Если ты скопил много денег, к тебе залезут воры. Нет радости, которая не сулила бы огорчений. Бедность научит воздержанию, болезнь — заботе о здоровье. Нет несчастья, которое не предвещало бы радости. Поэтому постигший истину человек не отделяет радость от огорчения, но забывает и о том, и о другом.
Созерцать полураскрывшиеся цветы, а за чашей вина лишь слегка захмелеть доставляет удовольствие. Вид осыпающихся цветов и разнузданного пьянства неприятен. Ко всему законченному и доведенному до предела нельзя не относиться настороженно.
Не предназначенное тебе счастье, необоснованное приобретение, не уготованная творцом удача — это все западни, расставленные миром для людей. Если, натыкаясь на них, не задирать кверху нос, непременно их обойдешь.
Наша жизнь, в сущности, — кукольное представление. Нужно лишь держать нити в своих руках, не спутывать их, двигать ими по своей воле и самому решать, когда идти, а когда стоять, не позволяя дергать за них другим, и тогда ты вознесешься над сценой.
«Сказание о похищении скота» из четвертой книги («Виратапарва») знаменитого индийского эпоса «Махабхараты» представляет значительный интерес для читателя в историко-литературном аспекте. Сюжет отражает такие черты первобытного строя, как родовые распри и войны из-за скота, свидетельствуя о том, что скотоводство в царстве Вираты было основным занятием. Эпизод угона скота не является одним из вставных мифов или преданий, которыми изобилует великий эпос, а находится на «главной магистрали» сюжета.
В «Сказании о похищении скота» внешняя сторона конфликта и его «глубинное» нравственное разрешение несоразмерны по своей значимости. Факт угона скота и военный конфликт бледнеют и отступают на второй план перед сложными человеческими отношениями, связывающими два противоборствующих рода — пандавов и кауравов. Благородство и отвага пандавов, их достойное поведение проявляются в постигшем сыновей Панду и царевну Панчалы несчастье. Эти цари и герои, скрываясь в изгнанье, не пренебрегают тяжелой работой и не считают ее унизительной для себя. Их духовность и морально-этическое превосходство над завистливым Дурьодханой, злобным Карной и бесчестным Шакуни, отнявшими у пандавов их царство посредством заведомо обманной игры в кости, приводит их к победе, а кауравов к позорному поражению.
Тем временем Арджуна обращается к юному вознице:
Между тем Вирата при помощи доблестных сыновей Кунти — Юдхиштхиры, Бхимасены, Накулы и Сахадевы — победил тригартов и, отняв у них похищенный скот, вернулся в свою столицу. Узнав о битве с кауравами, царь матсьев с нетерпением ждал прибытия сына.
Однажды Вирата призвал скрывавшегося у него во дворце под личиной брахмана Канки Юдхиштхиру, дабы по обыкновению сразиться с ним в кости.
Братья-пандавы, облачившись в белые одежды, впятером явились к Вирате, в зал Собрания, и уселись на царских тронах, блистая, как великолепные слоны.
«Да возьмет мою дочь Уттару себе в жены наилучший из людей, Дхананджая Савьясачин», — произнес Вирата.
Но Арджуна ответил: «Я прошу твою дочь, о царь, не в супруги себе, а в невестки!
Прожив целый год во внутренних покоях дворца под именем Бриханнады, я ежедневно видел царевну Уттару, доверявшуюся мне, как дитя — родному отцу. Во избежание кривотолков и в доказательство ее нравственной чистоты я беру безгрешную дочь Вираты в жены своему сыну Абхиманью. С малолетства искусно владеющий оружием, этот богоравный юноша достоин быть зятем повелителя матсьев и супругом его прекрасной дочери.
Легенда о царевиче Кунале живет в индийском народе уже более двух тысячелетий. Любовь молодой жены царя Ашоки к его юному праведному сыну Кунале, который отверг эту греховную страсть, за что был ослеплен по приказу мачехи, — это полное драматизма старинное предание явилось сюжетом для множества произведений индийской литературы с древнейших времен и до наших дней.
Одной из замечательных средневековых версий этого сказания является «Куналавадана» («Легенда о Кунале»), которая послужила основой для данного поэтического перевода. Она представляет собой одну из глав большого санскритского произведения «Ашока — авадана мала» («Гирлянда легенд о царе Ашоке») — собрания нравоучительных рассказов об этом знаменитом древнеиндийском правителе, причем глава о злоключениях его любимого сына Куналы выделяется своей особой красочностью и поэтичностью. Составитель, а возможно — составители этой «гирлянды легенд» (которые отчасти могли быть и ее авторами) почти полностью использовали стихотворную «Легенду о Кунале», созданную выдающимся санскритским поэтом XI века Кшемендрой, но при этом значительно расширили и обогатили текст его поэмы многочисленными вставками — лучшими эпизодами, а иногда и отдельными яркими строфами, взятыми из других поэтических произведений на эту же тему. Таким образом, данный санскритский текст следует считать одной из самых полных, а также и самых богатых в художественном отношении классических версий «Легенды о Кунале».
Будучи выдающимся произведением индийской классики, «Легенда о Кунале» заслуживает внимания широкого круга читателей. Сквозь внешние наслоения буддийской дидактики нетрудно увидеть подлинную народную мудрость и благородные гуманистические идеи, которыми проникнута эта поэма. Наряду со многими литературными достоинствами это произведение обладает и немалой познавательной ценностью, давая обильный исторический и этнографический материал, полезный не только специалистам-востоковедам, но и всем, кто интересуется богатейшей многовековой культурой индийского народа.
Калининская область, Пушкинское кольцо: Торжок, Старица, Павловское, Малинники и венец этих мест — Берново. Здесь все продолжает жить памятью о великом поэте. Он продолжает присутствовать здесь, где гостил в 30-х годах прошлого века, более 150 лет назад!
О Берновском музее А. С. Пушкина много писано, так же как и о всех местах бывшей Тверской губернии, связанных с его именем. Но недавно в нем появился новый раздел.
Скажем прямо — он выглядит несколько неожиданно. После залов, рассказывающих о пушкинских творениях, написанных в этих местах, о тверских друзьях Пушкина, о женщинах, им воспетых, о подмеченных здесь реалиях помещичьего быта, перекочевавших потом на страницы «Евгения Онегина», после комнат, воссоздающих обстановку дворянского гнезда той поры и, особенно, малой гостиной, называемой «пушкинской», после прялок и веретен в разделе «крестьянский быт» — в угловой комнате второго этажа посетители попадают в другой мир.
Иероглифы под пушкинским портретом работы Тропинина, обрамленным лавровым венком, иероглифы рядом с пушкинскими рисунками на рукописи «Гробовщика» — первая и последняя страницы обложки этой повести, изданной в Японии в переводе Сёдзабуро Накаямы. Пушкинские сказки в переводе Тацуо Куроды. «Лирика» Пушкина — первые стихи поэта, вышедшие в Японии в 1936 году в переводе Сусуму Уэды, и пушкинские стихи, переведенные Сотокити Кусакой, вошедшие в шеститомное собрание сочинений Пушкина, выпущенное издательством «Кавадэ» в 1973 году. И развешанные на стенах гравюры и акварели, изображающие пейзажи Японии, ее людей. И сделанные той же мастерской рукой иллюстрации к переводам пушкинских произведений на японский язык — «Пиковой даме», «Моцарту и Сальери», «Каменному гостю», уже упомянутым «Гробовщику», «Лирике», «Сказкам». И портрет известных японских русистов — профессоров Масао Ёнэкавы, Сёити Кимуры, поэта Сёдзабуро Накаямы — именно благодаря их трудам Пушкин стал доступен японским читателям. А рядом — потрет молодой женщины, чьими усилиями русская культура дала такие обильные всходы в Японии.
Это Варвара Дмитриевна Бубнова на гравюре художника Вадима Дмитриевича Фалилеева, сделанной в 1917 году. Ищущие, широко распахнутые глаза под широкими дугами темных бровей. Открытость и воля соседствуют в ее лице. И тут же фотография пожилой женщины с ясным, проницательным взглядом — она же на фотографии 1970-х годов.
Интересен и значителен путь, который прошла она — заслуженный художник Грузинской ССР, признанный мастер литографии и акварели, просветитель, исследователь и педагог, пропагандист русской культуры в Японии, награжденная за укрепление культурных связей между Японией и СССР японским орденом Драгоценной Короны. Об этой замечательной женщине и хочется рассказать.
Варвара Дмитриевна Бубнова (1886—1983) родилась в Петербурге в семье мелкого служащего Крестьянского поземельного банка. Эта семья более чем среднего достатка была по-настоящему интеллигентной, быт не заслонял здесь ценностей духовных. Отец Дмитрий Капитонович удивительно знал и чувствовал поэзию, часами мог читать наизусть любимые стихи — особенно Тютчева. Мать Анна Николаевна, урожденная Вульф, была прирожденная музыкантша. У нее был поразительный по красоте голос, но обязанности жены и матери не позволили ей занять достойное место на оперной сцене. Выбрав семью и поставив крест на своей артистической карьере, она всей душой отдалась воспитанию дочерей — Марии, Варвары и Анны. В доме был строгий распорядок дня — раннее вставание, обтирание холодной водой, физические упражнения, хотя физкультура не была тогда еще в моде. Девочки ходили в ситцевых или бумазеевых платьях с белыми накрахмаленными фартуками. Еда была скромной — на ужин стакан молока и яблоко, на праздники — пироги с морковью, а когда знакомые привозили в подарок коробку шоколада, девочкам разрешалось взять на выбор три конфетки. Но зато в доме было много музыки, хороших книг, принято ходить в театры и на выставки. Когда девочки были еще совсем маленькими, мать начала говорить с ними по-французски и по-немецки, пела им и играла, стараясь развить их музыкальность, срисовывала вместе с ними орнаменты со старых учебников. По распространенному в то время представлению Анна Николаевна считала, что женщина может проявить свои способности только в области искусства, и старалась у каждой из дочерей выявить ее призвание. По ее совету Мария и Анна поступили в консерваторию, старшая — по классу рояля, младшая — по классу скрипки. Но с Варварой дело обстояло сложнее — она любила и тонко чувствовала музыку, но у нее, очень маленькой ростом, и рука была маленькой. Анна Николаевна поняла, что ни пианистки, ни скрипачки из нее не получится. Зато в больших белых листах, на которых Варвара в детстве с увлечением рисовала разные «истории», было нечто такое, чего не было у ее сестер.
Когда девочке исполнилось двенадцать лет, мать привела ее в рисовальную школу Общества поощрения художеств. Путь художника был предопределен.
Лето Анна Николаевна с детьми обычно проводила у своих родителей в селе Берново Тверской губернии. Берново стало важной страницей в духовной жизни будущей художницы.
В 1907 году она в числе шестнадцати из двухсот пятидесяти претендентов была принята в Академию художеств, которую закончила в 1914 году.
Наряду с интересом к искусствам народов разных стран, в том числе Китая и Японии, Матвей интересовался и искусством Древней Руси. Весной 1913 года Варвара и он были в Москве на первой выставке русской иконы из собрания художника И. С. Остроухова и вскоре после этого записались в число слушателей Археологического института, чтобы лучше познакомиться с древнерусским искусством. Бубнова продолжала занятия в нем и после скоропостижной смерти Матвея в 1914 году, и после окончания в том же году Академии. Она проводила много времени в Отделе рукописей Публичной библиотеки (ныне библиотека имени М. Е. Салтыкова-Щедрина), где ее привлекали так называемые «лицевые», т. е. иллюстрированные рукописи с миниатюрами, которыми безвестные писцы украшали страницы древних книг. Она настолько хорошо освоила эту область, что была приглашена на должность палеографа (специалиста по древним рукописям) в Отделе древнерусских рукописей Исторического музея в Москве, где работала с мая 1917 по февраль 1922 года. Одновременно Бубнова продолжала заниматься живописью и графикой, училась у художника В. Д. Фалилеева (именно в это время он делает ее портрет), выставлялась на московских выставках.
Выставки познакомили Бубнову с московскими художниками, особенно близко она сошлась с Александром Михайловичем Родченко, его женой Варварой Федоровной Степановой, Любовью Сергеевной Поповой. Вместе с ними она участвовала в работе Института художественной культуры (Инхука), созданного в 1920 году при изоотделе Наркомпроса. Для Бубновой это было как бы продолжением «дела жизни» Матвея. Его имя было известно московским художникам, и они со вниманием выслушали доклад Варвары Дмитриевны «О „тяжести“ в африканской скульптуре» по материалам ее покойного друга. Сделала она в Инхуке и другой доклад — о композиции в русском лубке. В Историческом музее она подготовила выставку иллюстрированных древних рукописей — публики пришло, на удивление, много. Обращаясь памятью к тем далеким годам, Бубнова всегда удивлялась несоответствию между тяготами быта и накалом интеллектуальной жизни. Ее духовная жизнь была тоже очень интенсивна — она участвовала в выставках живописи и графики, была членом художественно-литературных и археологических обществ, ходила на концерты, слушала доклады по вопросам литературы и искусства, сама выступала с докладами. О том времени она потом писала:
Из заседаний Инхука Бубновой запомнилось одно — с участием Хлебникова и Маяковского — она уже видела его в 1912 году в Петербурге на диспуте, устроенном силами «Союза молодежи» и московских кубо-футуристов.
Слушая в Инхуке Хлебникова, Бубнова не предполагала, что вскоре ей самой доведется увидеть Тихий океан, совершить путешествие по морям и океанам. Но судьба решила за нее.
Младшая сестра Бубновой Анна, окончив консерваторию, надумала почему-то изучать японский язык. Это познакомило ее с молодым японцем Сюнъити Оно, студентом-вольнослушателем естественного факультета Петроградского университета. Молодые люди полюбили друг друга, и Анна уехала с мужем в Японию. А когда у нее родился сын, она попросила сестру привезти к ней мать — та жила мечтой увидеть своего единственного внука.
В феврале 1922 года мать и дочь с советскими паспортами отправились в дальний путь. Варваре Дмитриевне думалось, что она уезжает ненадолго. Ей давно хотелось посмотреть Японию, познакомиться с ее искусством, освоить технику литографии, которая, по ее словам,
Путь в Японию лежал через Лондон — от него до Йокохамы морское путешествие продолжалось пятьдесят два дня.
И все же не скоро привыкла она к Японии.
Но Варвара Бубнова была слишком деятельной натурой, чтобы поддаваться настроениям и предаваться безделию. Уже в сентябре того же, 1922 года она представила свою первую в Японии картину «Осень в родных краях» — знакомый по памяти пейзаж берновского парка — на выставку «Никкакай», авангардистски настроенных художников европейского направления, а в октябре напечатала статью «О направлениях в современной русской живописи» в журнале «Сисо» («Мысль»). Статья была замечена молодыми японскими художниками, организаторами группы «Санка индепендент», и Бубнова получила предложение участвовать в их первой выставке, состоявшейся в ноябре 1922 года. Начало творческому содружеству с японскими художниками было положено.
Как отметил известный японский художник и искусствовед Косиро Онти в книге «Современная японская гравюра», Бубнова приехала в Японию в то время, когда там начало развиваться движение за новое искусство. Варвара Дмитриевна, хорошо знакомая с современными направлениями в европейском искусстве, очевидец и участница художественной жизни послереволюционной России, щедро делилась своими знаниями с молодыми ищущими художниками, оказав на них большое влияние. Об их уважении к ней свидетельствует тот факт, что в названии художественного объединения МАВО, сыгравшего значительную роль в истории японского движения за «новое искусство» и названного по имени его главных участников, под буквой «В» значилась Варвара Бубнова. В эти годы — годы общедемократического подъема в Японии, многие талантливые художники, искавшие недавно применение своим силам в авангардистских экспериментах, по логике вещей присоединялись к движению «За пролетарское искусство». Значительная часть членов МАВО вместе со своими единомышленниками из более левой группы «Дзокэй» образовали новое художественное объединение «Санка», в которое вошла и Бубнова. Ее дружба с известными прогрессивными художниками — Томоэ Ябэ, Масаму Янасэ, Токи Окамото, Макото Уэно, Тадасигэ Оно — продолжалась многие десятилетия. Пожалуй, нет ни одной книги по современному искусству Японии, где бы с уважением и благодарностью не упоминалось ее имя.
Очутившись в Японии, Варвара Дмитриевна решила изучить японскую технику печати. Она поступила в Токийское художественно-промышленное училище — здесь изучали не столько художественные приемы, сколько способы полиграфического воспроизведения различных видов пластических искусств. В нем можно было научиться всему, «начиная с фотографии, кончая типографией». Варвара ходила сюда на протяжении трех лет как гостья-ученица и почти бесплатно пользовалась советами преподавателей, мастерскими и материалами. Впоследствии она всегда с благодарностью будет вспоминать своих учителей и соучеников.
Варвара перепробовала в училище все виды техники художественной печати и, наконец, остановилась на литографии, простейшей, как ей тогда казалось, и самой близкой к рисованию.
Здесь необходимо сделать небольшое уточнение. Слово «литография», берущее свое начало от двух греческих корней «литос» — «камень» и «графо» — «пишу», по своему основному значению предполагает печать с камня, на который мастер-литограф переносит рисунок, сделанный художником, или сам художник наносит его особым литографским карандашом (автолитография). Но наряду с этим существует техника, также называемая автолитографией, при которой художник рисует не на камне, а на цинковой пластине.
Освоением именно этой техники и занялась Бубнова, хотя в Японии литография имела не художественное, а прикладное значение — этим способом печатались открытки, виньетки, денежные знаки.
Японские друзья не одобряли ее интереса к литографии. В Японии в это время была в моде живопись маслом, пришедшая с другими западными нововведениями из Европы. Для того чтобы ею овладеть, молодые художники специально ездили во Францию и Германию. Поэтому многим казалось странным, зачем Бубнова, вместо того чтобы работать маслом, занимается малоинтересной литографией.
Не раз откровенно высказывал ей это Масао Ёнэкава, с которым они были в дружеских отношениях, он убеждал ее, что уж если заниматься гравюрой, то гравюрой по дереву. Но Варвара Дмитриевна была непреклонна. Во-первых она считала литографию, как и любой вид гравюры, более демократичной, чем живописную картину, которая, в силу того что она создана в единичном варианте, хранится в музее или становится собственностью состоятельных людей. Литография же печатается в 10—15 экземплярах, она дешевле и сама идет к народу. А во-вторых, Бубнова уже чувствовала ее неиспользованные художественные возможности.
Первая персональная выставка Бубновой состоялась в 1933 году. (Всего за время пребывания в Японии прошло шесть ее выставок. Работы Бубновой экспонировались также во Франции и США.)
Автолитографии Бубновой вызвали большой интерес в японском художественном мире. Это были портреты, пейзажи, сценки трудовой жизни; художница часто изображала рыбачек, крестьян из горных деревушек. В своих работах Бубнова стремилась к соединению смелого новаторского искусства с высокой человечностью — к тому, что она нашла в творчестве немецкой художницы Кэте Кольвиц, которую очень высоко ценила.
Японские художники отмечали, что работы Бубновой особенно подкупали своей человечностью и добрым взглядом на мир в этот мрачный период японской истории. Они несли в себе заряд душевного здоровья. Известный художник Тадасигэ Оно, знавший Бубнову с начала 30-х годов, говоря, что она создала «свой мир литографии, посвятил ей следующие строки: «Натуру, преображенную мягким прикосновением литографского карандаша, она помещает на цинковую доску и создает работы, исполненные человеческого добра и здоровья… Ее искусство было для нас уроком протеста против кризиса искусства, кризиса человечности». По общему мнению, Бубнова «была первой среди японских литографов». И вот в чем сходились все критики: в работах русской художницы не было ни тени стилизации, ни малейшего налета экзотики.
С самых первых лет жизни в Японии Бубнова преисполнилась чувством глубокого уважения к японским крестьянам, которые казались ей «самым большим чудом Японии»:
Художницу восхищал тонкий вкус японских ремесленников.
Наблюдая вокруг, художница видела в японских тружениках «простоту обращения», человеческое доброжелательство и вместе с тем спокойное чувство собственного достоинства и передавала это в своих портретах. В японской действительности ее занимали не внешние, непривычные для европейца линии и формы, а сама жизнь, ее проявления, которые были, по сути, такими же, как и в любой другой стране.
Годы, проведенные в Японии, позволили Бубновой в совершенстве изучить японское искусство. «Вы знаете его лучше, чем мы», — говорили ей знакомые японцы. Она была подготовлена к восприятию языка чужого искусства и своей профессией художника, и своими творческими поисками. Ей помогли уроки Матвея, который приобщил ее к изучению искусства разных народов, и, конечно, ее уважение русского интеллигента к творчеству других народов.
В путешествии по стране чужого искусства, описанном ею в статье «Японская живопись в прошлом и настоящем» («Восточное обозрение», 1940, № 2), Бубнову прежде всего интересовало, как японский художник видит (ведь искусство всегда идет от впечатления) и как претворяет виденное. То «как», без понимания которого невозможно проникнуть во внутреннее содержание произведения.
Глазами художника, стремящегося постичь это «как», Бубнова смотрела и на древние настенные росписи конца VII века в монастыре Хорюдзи, в которых
Она замечает, как у художника конца периода Фудзивара линия меняет свой характер — освобождается от роли ограничения плоскости. Вместо плоскости появляется
И вслед за этим Бубнова знакомится с новым для нее, как и почти для всех европейцев, искусством тушевой живописи — «суйбоку-га», периода Асикага (XIV—XVI вв.).
Тушевая живопись «суйбоку-га» пришла в Японию из Китая. Бубновой казалось несправедливым, что на этом основании некоторые японские искусствоведы считали ее менее японской, чем искусство времен Фудзивара и Камакура. Та живопись получила название «ямато-э», что в переводе означает «японская картина», а «суйбоку-га» рассматривалась как заимствованная. Варвара Дмитриевна, имевшая за спиной большой опыт изучения разного рода искусств в их взаимовлиянии, была убеждена, что
Искусство тушевой живописи было вызвано к жизни философией буддийской секты дзэн (что означает «созерцание»; санскр. дхьяна, кит. чань) — учения, пришедшего в Китай из Индии и принявшего здесь формы, отличные от индийских. Когда же в период Камакура это учение приходит в Японию, оно и здесь видоизменяется в соответствии с местными условиями, а искусство, испытавшее на себе влияние дзэн-буддизма, приобретает национальный характер. Ведущую роль тушевая живопись стала играть во времена эпохи Асикага (XIV—XVI вв.) — сёгуны — правители этого дома были не только военачальниками, но и покровителями искусств, недаром свою столицу они вновь перенесли в древний Киото. Сёгуны Асикага были последователями секты дзэн, которая становится официальной формой буддизма.
Тушевая живопись достигла в это время удивительного расцвета, породив самого гениального представителя этой школы — Сэссю.
Творчество Сэссю было вершиной этого направления в искусстве, представленного многими талантливыми художниками, и все-таки, по словам Бубновой,
Но шло время, и сёгуны Асикага уступили свое место Тоётоми Хидэёси, а тот, в свою очередь, военачальникам из рода Токугава. Время их владычества — период Момояма (1573—1614) — и период Эдо (1614—1868) — отмечено расцветом искусства, которое отражало силу и власть феодальных правителей. Оно было пышным, декоративным, величественным. Вместо скупых мазков черной тушью на вертикальных свитках — какэмоно или белой бумаге раздвижных перегородок — фусума в дзэнских монастырях и дворцах феодалов периода Асикага (кстати сказать, по своей архитектуре не отличающихся от монастырей) в замках, которые стали строиться при новых правителях, внутренние стены и перегородки украшаются богатой живописью.
Искусство этого периода породило талантливых художников, последователей так называемой школы Кано или удивительного Сотацу. Бубнова считала, что и они тоже не избежали влияния «суйбоку-га», что придало этой многокрасочной живописи динамику и драматизм выражения.
Конечно, полагала Бубнова, «суйбоку-га» имела своих талантливых представителей. Но все же официальное искусство не отвечало духовным потребностям ни образованных кругов писателей и художников, ни нарождающегося третьего сословия.
Течение «нанга», что буквально означает «южная школа», возникло в Киото среди художников, которые обычно были одновременно поэтами и музыкантами. Бубнова считала, что
Но, размышляя о «нанга», художница отмечает и то, что несмотря на высокий философский настрой этого искусства и на влияние Китая,
Почти одновременно с «нанга» в токугавской Японии появился новый вид искусства — гравюра на дереве укиё-э, наиболее известный в Европе и принимаемый за чисто японский, хотя сама техника гравюры тоже пришла из Китая, правда, гораздо раньше, чем появились укиё-э — «картины бренной жизни». Эти листы, дешевые, благодаря массовой печати, были доступны простым горожанам и отвечали их вкусам: это было «земное» искусство. На гравюрах изображались красотки-гейши, популярные актеры и борцы, народные гуляния, сценки повседневной жизни, пейзажи — все, что окружало людей. Бубнова ценила в этом искусстве
Секрет этого Бубнова видела в том, что японские мастера использовали художественные принципы своего классического искусства. Она находила связь укиё-э с живописными образцами эпохи Фудзивара в цветовой гармонии:
Глядя на японскую гравюру глазами художника, она различала в ней роль бумаги, на которой линии и цветовые плоскости слагались как узор, имеющий определенный план творца, как
Но образцы японской живописи конца XIX — начала XX века привели Бубнову к заключению, что
В подражание всему европейскому, чем были отмечены различные стороны японской жизни после революции Мэйдзи, японские художники увлеклись масляной живописью.
Много грустных мыслей вызывали у Бубновой и современные художественные выставки. Художники школы «ёга» (масляной живописи европейского направления) и школы «нихонга» (традиционной японской живописи водяными красками по шелку и японской бумаге) в большинстве своем потеряли, казалось ей,
Чем больше Бубнова узнавала японское искусство, тем больше притягивала ее «суйбоку-га» — живопись тушью. В ней, казалось ей, сконцентрировались все лучшие черты, присущие всему японскому искусству: мудрая простота, обобщение изображения до его пластического символа, высокая духовность. «Прекрасное должно быть величаво» — эти слова Пушкина как нельзя лучше, думалось ей, подходили к «суйбоку-га». Пейзажи, изображенные на них, казались величественнее пейзажей японских. Они были полны космического величия. Земля, небо, люди, объединенные в одном ритме, ощущались частью единого целого.
Как «прочитала» она картины «суйбоку-га»? В чем нашла их своеобразие? Какие открыла в них пластические законы? Прежде всего упрощение изображения, которое доводилось до символической условности вещей. Восточные художники смотрели на мир, по словам Варвары Дмитриевны, иначе, чем европейские, они искали внутренний дух видимых предметов и способ его выражения. В символе, выработанном художественной традицией Китая и Японии, синтез виденного выражен с максимальной экономией изобразительных средств.
Экономия проявилась прежде всего в отказе от цвета. Черной тушью художники могли передать или подсказать «видимые цвета природы». Тушь заменяет пять красок, считали они. Достигалось это разнообразием тонов — от черного через все оттенки серого к белой бумаге. Этот переход тонов японцы называют специальным термином «нотан». Искусство постепенного перехода тонов дает возможность создавать поэтические образы.
Бубнова пришла к выводу, что к японскому искусству «суйбоку-га» приложим тот же закон соотношения «тяжесть — легкость», который Матвей в своей книге «Искусство негров» применил к африканской скульптуре. Противопоставление тяжести заполненности и легкости пустоты, расположение их на плоскости картины помогло и японским художникам с наибольшей силой добиваться выразительности своих произведений.
Бубнова считала, что эти принципы всегда присущи настоящему искусству. Так, она находила сходство между портретами тушью периода Асикага (изображение, выполненное предельно экономичными средствами, помещенное на большом листе бумаги и занимающее лишь часть его) с портретами Рембрандта, у которого темные просторные фоны поглощают все обыденное, второстепенное, а из черной пустоты выделяются лишь лица и руки, написанные золотыми охрами. И те и другие были построены на внешне различных, но, по существу, во многом близких художественных приемах.
Прочтение «суйбоку-га» натолкнуло русскую художницу на поиски своего изобразительного языка.
Под влиянием «суйбоку-га» Бубнова решила бросить красочную литографию, которой она вначале увлекалась, и перейти на черно-белую. Главная техническая трудность заключалась в том, как передать на печатной доске с помощью одной черной краски «нотан» тот переход тонов, передающий безграничность пространства, который японские мастера достигали утолщением и утончением мазка и разнообразием оттенков туши. Учение требовало упорства. Бубнова вновь и вновь применяла разные приемы, пробовала разные сорта бумаги, разную рецептуру химикатов. Она сама травила, сама печатала, вращая тяжелую ручку станка. Помещение, в котором она работала, было похоже на химическую лабораторию: столько там было пузырьков и банок с кислотами и химикалиями.
К середине 30-х годов Варваре Дмитриевне удалось добиться «нотана», что придало ее работам неповторимое своеобразие. «Что такое литография, какое это большое искусство, я впервые понял из ее работ», — признал художник Тадасигэ Оно.
Нельзя не отметить, что работы Бубновой японского периода — это работы русской художницы. Несмотря на долгие годы, проведенные в Японии, на прекрасное знание японского искусства, Бубнова осталась глубоко русской.
Искусствовед Н. С. Николаева, размышляя по поводу этой грани творчества Бубновой, отмечала, что она «одна из первых европейцев сумела понять то, что скрывалось за внешними формами произведений японских художников, почувствовать внутренние связи японского искусства с национальным мировосприятием».
Японские художники глубоко уважали Бубнову. Она была членом представительных художественных объединений «Кокугакай» и «Ханга кёкай», а также членом жюри. О ее работах с восхищением отзывались лучшие японские графики того времени — Косиро Онти, Унъити Хирацка, Сико Мунаката. Последний из них, самый «японский» художник, такими словами отозвался о ее творчестве:
«Какая чистота и тонкость художественной манеры! Какая высокая человечность! Какое величие и одержимость! Я преклоняюсь перед правдой ее творчества… Никакими словами не рассказать о той огромной и вечной жизни искусства, которую она подарила миру».
Но была еще одна сторона жизни Варвары Дмитриевны в Японии, которая снискала ей широкую известность, — ее труд педагога, преподавателя русского языка и литературы, знатока и популяризатора русской и советской культуры.
В первые годы жизни в Токио материальные обстоятельства заставили ее принять предложение занять место преподавателя в крупном университете Васэда, единственном в Японии, где была и есть кафедра русской филологии и русской литературы, а затем в Токийском институте иностранных языков.
Учениками Бубновой за три десятка лет стали почти все ныне известные русисты, переводчики Пушкина, Толстого, Достоевского, Чехова. Преподавание познакомило Бубнову с выдающимися русистами старшего п Нобори околения, теми, кто закладывал основы японского русоведения: профессорами Сёму, Садатоси Ясуги, Масао Ёнэкавой, Хисаитиро Харой, Хакуё Накамурой, — в их работе им частенько требовались ее знания. «Среди нас, занимающихся русской литературой, не было ни одного, кто бы не пользовался ее доброжелательной помощью и советом. Можно сказать, что в литературе ее вклад был еще больше, чем в искусстве», — отмечал профессор Ёнэкава, переводчик «Евгения Онегина», романов Толстого, почти всего Достоевского и многих произведений советских писателей. А газета «Цусё симбун» писала: «Если бы не Бубнова, переводы русской литературы в Японии, может быть, не достигли бы такого высокого уровня».
Трудно перечислить всех тех, кто был учеником Варвары Дмитриевны. В статьях по случаю ее кончины газеты называли ее «матерью японских русистов».
Своих учеников Бубнова старалась научить не только русскому языку — она учила их постигать дух русской литературы и культуры. Поэтому на занятиях и в беседах с японскими коллегами и учениками она всегда старалась дать им представление о времени, атмосфере, когда создавалось то или иное произведение, о личности его автора. Ведь, писала она, кроме знания языка важно, чтобы переводчик правильно понял дух подлинника.
Особенно велик был, по общему мнению, вклад Бубновой в японское пушкиноведение. Пушкин был ее любимым поэтом — его портрет всю жизнь висел над ее письменным столом.
От отца Варвара Дмитриевна унаследовала замечательную память и с детства знала многие стихотворения Пушкина наизусть. Но особенно они стали дороги ей на чужбине. Вчитываясь в них, она проникалась их глубиной, восхищалась их мудростью. Она считала, что пушкинские творения откроют читателю-иностранцу путь к постижению русских характеров, пушкинский слог откроет ему богатство русского языка. Бубнова понимала, что литературу, как и искусство, следует изучать на лучших образцах, поэтому она так много времени уделяла «Евгению Онегину». Читая Пушкина, объясняя его, она учила своих слушателей пониманию русского слова. Сохранившиеся магнитофонные записи ее лекций показывают, как много внимания Варвара Дмитриевна уделяла тому, что она называла «душой языка», — тому, что особенно трудно понять иностранцу: метафорическому значению слов, вызывающему образные представления и ассоциации. Разбирая в классе «Евгения Онегина», она старалась раскрыть своим слушателям те иносказания Пушкина, которые не всегда понятны и его русским читателям без знакомства с пушкинской эпохой, кругом чтения Пушкина и его друзей, фактами биографии самого поэта. Ученики Бубновой до сих пор вспоминают, как в классе она наизусть читала «Евгения Онегина». Ее чтение — выразительное и вдохновенное — не оставляло никого из слушателей равнодушными. Студентки плакали, слушая письмо Татьяны. Один из учеников Варвары Дмитриевны, Рёхэй Ясуи, впоследствии профессор университета Васэда, откровенно писал, что он долго лишь умозрительно мог постичь величие Пушкина, но не в состоянии был воспринять его эмоционально и начал понимать пушкинскую поэзию по-настоящему только тогда, когда услышал, как читает его стихи профессор Бубнова.
Бубнова всей душой старалась способствовать развитию японской пушкинистики. Она написала статью «Гениальный национальный поэт Пушкин», напечатанную в журнале «Сякай хёрон», где ясным и точным языком рассказывала о месте Пушкина в русской литературе. На собрании японских русистов она прочитала пространный доклад о письмах Пушкина. Свой доклад она закончила словами:
Действительность показала, как много сделала русская художница, чтобы Пушкин стал доступен японским читателям. Пять переводов «Евгения Онегина» были выполнены близкими ей людьми — профессором Масао Ёнэкавой, ее бывшими студентами Сёдзабуро Накаямой, Юкихико Канэко, Сёити Кимурой, Кэнтаро Икэдой. Ее ученики составляют большинство среди переводчиков шеститомного Собрания сочинений Пушкина. Бубновой принадлежит честь содействовать знакомству японцев с пушкинской лирикой. Впервые стихи Пушкина вышли в 1936 году в переводе ее ученика Сусуму Уэды, который, конечно, пользовался ее консультациями. Сопричастность Бубновой с этой книгой проявилась и в том, что она оформила ее как художник — ее рукой выполнены обложки, к стихотворениям «Анчар», «Орион», «Зимний вечер», «Деревня», «Бесы», «Осень» она сделала лаконичные, выразительные рисунки.
Преподавание, которое, по словам художницы, «заставило ее погрузиться в мир русской литературы», способствовало развитию еще одной грани ее таланта — таланта иллюстратора. Ею сделаны своеобразные иллюстрации ко многим переводам русской классики — произведениям Пушкина («Гробовщик», «Пиковая дама», «Каменный гость», «Моцарт и Сальери», «Евгений Онегин», «Сказки»), Гоголя («Шинель»), Л. Толстого («Воскресение», «Казаки»), Достоевского («Преступление и наказание», «Бедные люди»), а также книгам советских писателей. Эти книги, которые давно стали библиографической редкостью, были в свое время высоко оценены художниками и любителями искусства. Листы к «Гробовщику» выставлялись на художественных выставках, экспонировались в США.
После окончания войны большим интересом в Японии стала пользоваться советская литература. Варвара Дмитриевна радовалась, что советская литература находит в Японии своих поклонников, и всегда решительно выступала против нападок на нее.
В своем докладе, сделанном в Обществе японских русистов («Нихон росия бунгаку кай»), она, в частности, сказала:
После войны Варвара Дмитриевна начала преподавать и на курсах русского языка и литературы, созданных при Обществе японо-советской дружбы.
С того дня, как Варвара Дмитриевна с советским паспортом приехала в Японию, у нее никогда не прерывалась связь с родной страной. По поручению полпредства она принимала участие в проведении в 1927 году первой в Японии выставки советского искусства, получившей название «Выставка искусства новой России» («Синросия бидзюцу тэн»), оформляла интерьер нового здания полпредства, выстроенного при полпреде А. А. Трояновском, знакомила с японским искусством приезжавших сюда советских писателей и художников, была членом Японо-русского художественного общества «Нитиро гэйдзюцу кёкай», в которое входили многие известные деятели японской культуры. Она дружила с людьми прогрессивными, теми, кто закладывал пролетарское искусство Японии — уже упоминавшимися художниками Томоэ Ябэ, Масаму Янасэ, Токи Окамото, поэтом Удзяку Акитой, публицистом Хирокити Отакэ, основателем книготорговой фирмы «Наука», сотрудничающей с Советским Союзом; переводчиками Ман Иноуэ, Ёсико Юаса, встречалась с известной пролетарской писательницей Юрико Миямото, которая в своем автобиографическом романе «Два дома» оставила полный симпатии портрет Бубновой.
Близость с этими людьми и связь с советским посольством поставили на Бубновой печать «красной». У ее дома в годы разгула реакции постоянно дежурил шпик и ходил за ней не таясь.
Но несмотря ни на что, ее кровная связь с Родиной никогда не прерывалась. И как только окончилась война, она всей душой отдалась работе в Советском клубе. Вокруг него собралась вся русская молодежь, чьи родители волею судеб оказались в Японии. Многие из них уже получили советские паспорта и с нетерпением ждали отплытия парохода, идущего во Владивосток. Надо сказать, что о своей прародине — и о русской культуре, и о современной жизни Советского Союза — они имели самое смутное представление. Эти юноши и девушки с жадностью слушали лекции о Советском Союзе, смотрели советские фильмы. При клубе была библиотека с советскими книгами и журналами, выпускалась стенная газета, работали драматический кружок, хор, ставились спектакли, устраивались концерты, елки для детей. И, по общему мнению, душой клуба была Варвара Дмитриевна. Она читала лекции о русской и советской литературе, рассказывала о русских и советских художниках, советовала, что читать, желающих учила рисовать, помогала оформлять стенную газету и расписывать декорации, участвовала в постановке только что вышедшей в Советском Союзе «Молодой гвардии» Фадеева. «Она дала нам почувствовать, что мы — русские», — рассказывала много лет спустя ее воспитанница по Советскому клубу Н. С. Боброва.
Все годы жизни в Японии Бубнову не покидала мечта вернуться домой.
Варвара Дмитриевна страстно желала вернуться на Родину, но и уезжать ей было нелегко.
И как художник и как педагог, она была окружена уважением и признанием. Ее семидесятилетие было торжественно отмечено. По просьбе студентов ей было разрешено продолжать преподавание (в Японии предельный возраст для преподавателя частного университета — семьдесят лет). Ее шестая персональная выставка, состоявшаяся в январе 1958 года, приуроченная к 50-летию творческой деятельности, прошла с огромным успехом. Критики отмечали красоту и поэтичность работ Бубновой, их высокий гуманизм, силу письма — «не подумаешь, что она исходит от женщины». Известный американский исследователь японской гравюры Оливер Статлер посвятил статью творчеству Бубновой, где отмечал поэтичность и огромную изобразительную силу ее работ. «Такие различные художники, как Косиро Онти и Сико Мунаката, — заключил он, — высоко оценили ее творчество, и эта выставка подтверждает, как они были правы». Когда в Токио проходила выставка работ русских художников из японских частных собраний, где были такие имена, как Репин, Суриков, Верещагин, Васнецов, Левитан, Коровин, Мешков, Кузнецов, то наряду с ними были представлены автолитографии и акварели Бубновой. Она прекрасно понимала, какое высокое уважение оказывала ей Япония. Она отдавала себе отчет, как нелегко будет начать новую жизнь на новом месте, — ей шел уже семьдесят третий год, — что не осталось в живых почти никого из тех, кто знал ее. Она беспокоилась о том, как встретят ее искусство. Но желание вернуться на Родину было сильнее всего.
В июле 1958 года она взошла на борт теплохода «Куйбышев».
В Советском Союзе Варвара Дмитриевна поселилась в Сухуми — там жила ее старшая сестра Мария Дмитриевна. Вскоре к ним присоединилась и младшая — Анна Дмитриевна Бубнова-Оно. Признанный исполнитель и педагог, основатель школы скрипичной игры в Японии, воспитавший несколько поколений японских скрипачей, она, несмотря на широкое признание в Японии ее заслуг, вслед за сестрой вернулась на Родину.
Бубнова быстро вошла в ритм советской жизни. Она много работает, вступает в Союз советских художников, ей присваивается звание «Заслуженный художник Грузинской ССР».
Первая персональная выставка Бубновой после возвращения на Родину состоялась в 1960 году в Тбилиси. На ней были показаны автолитографии японского периода, начиная с 30-х годов, а также акварели и пастели, сделанные по возвращении. Выставка получила признание советских художников и деятелей искусства. Прославленный Ладо Гудиашвили писал:
«Творчество Бубновой основано на большом художественном вкусе, и главное в нем — это своеобразный колорит в красках, оригинальная манера линейной композиции, графического подхода… Пейзажами я был ошеломлен. Бубнова пользуется натурой очень своеобразно, по-своему обобщает, строит, создает видимый мир, и это все достигается посредством большого творческого богатства натуры, что очень важно для художника. Она сумела синтезировать лучшие стороны японской живописи, оставаясь притом русской в своем творчестве…»
Именно на этот момент обращали внимание все, кто анализировал творчество Бубновой. Искусствовед А. Павлов в статье «Графика В. Д. Бубновой», опубликованной в журнале «Искусство», отметил: «Художественный язык японской графики оплодотворен у нее русским смыслом, русским взглядом на жизнь… В ее творчестве находит правдивое отражение то прекрасное и человеческое в японских людях, что живет в них, несмотря на недавние ужасы войны и современную капиталистическую действительность, и что может привлечь к себе каждого прогрессивного человека, будь то японец или русский, немец или англичанин, китаец или негр. И в этом смысле можно сказать, что все творчество Бубновой — ее портреты, пейзажи, сюжетно-тематическая графика — гуманистично в лучшем значении этого слова».
За годы после возвращения состоялось двадцать персональных выставок Бубновой в Москве, Ленинграде, Сухуми, Харькове, Улан-Удэ, Архангельске и других городах. Без ее работ не обходилась ни одна выставка абхазских и грузинских художников. Ее работы приобретались лучшими музеями страны — Государственным музеем изобразительных искусств имени А. С. Пушкина, Русским музеем, Третьяковской галереей, Музеем искусств народов Востока, Тбилисским художественным музеем. Варвара Дмитриевна щедро дарила их друзьям, знакомым, всем, «кому они нравятся». Свою передвижную выставку японских автолитографий — более ста листов, — которая побывала во многих городах, она подарила Архангельскому областному музею. «Золотую папку» — лучшие семьдесят листов — передала в дар Государственному музею изобразительных искусств имени А. С. Пушкина. В 1977 году они были показаны на выставке художницы.
На ее листах посетители выставок увидели не прославленные красоты, а Японию «обыкновенную», с ее горами и долинами, крестьянские дома с их «надвинутыми на лоб крышами», японских тружеников — крестьян, рыбаков, угольщиков, к которым всегда чувствовала симпатию и уважение. Такой она запечатлела Японию и свое впечатление о ней передала советским людям.
Возвратившись на Родину, Варвара Дмитриевна работала преимущественно в технике акварели. Возраст уже не позволил ей крутить ручку тяжелого печатного станка. Пейзажи, лица друзей и знакомых, цветы, натюрморты, написанные в этот период, «дерзко молоды», по словам искусствоведа Бронислава Холопова. Она по-прежнему ищет, подходит к каждой новой работе с трепетом новичка. Ее портреты полны глубокого психологизма, несколькими штрихами она создает характер модели. «Видеть только самое главное» — таково ее творческое кредо. «Самое главное» она ищет и в жизни природы, и в человеческом лице.
В последние годы жизни проявилась еще одна грань творческого таланта В. Д. Бубновой — дар исследователя. Живя в Японии, она много писала о русском искусстве для японских энциклопедий и справочников и о японском искусстве для живущих там русских.
Писать об этом Варвара Дмитриевна считала своим долгом.
Очень скромный по натуре человек, она все же решилась показать свои статьи Александру Трифоновичу Твардовскому, когда осенью 1968 года знаменитый поэт, отдыхая вблизи Сухуми, зашел к ней познакомиться с ее работами.
В канун 1969 года она получила от Твардовского восторженное письмо. «Дорогая Варвара Дмитриевна! — писал он. — Хочу поздравить Вас с Новым годом, не беспредметно и не формы ради. Я — невежда в том, что Вы делаете кистью и т. п. орудиями, но в том, что (и как!) Вы пишете пером, позволю себе думать, кое-что соображаю. Это великолепно: умно, изящно, немногословно и ясно!»
Многие статьи В. Д. Бубновой — «О трудной работе художника», «Средствами литографии», «Национальное восприятие искусства», «Пластический символ в японском искусстве» — опубликованы в художественных журналах, а исследование «Стилистический анализ традиционной скульптуры» — в фундаментальном, хорошо иллюстрированном труде «Искусство народов Африки». Она постоянно выступала в печати и со статьями по поводу художественных выставок, высказывая свое доброжелательное, но строгое мнение.
Жизнь Бубновой в этот период, когда годы отсчитывают ее семидесятипятилетие, восьмидесятилетие, девяностолетие (скончалась она в возрасте почти девяноста семи лет), удивительно интенсивна. Она пишет воспоминания о своей долгой жизни, воспоминания о Матвее, чтобы травой забвенья не поросло его имя и его труды. В архивах Инхука она находит конспект своего доклада о взглядах Матвея на искусство негров, сделанный ею в 1920 году, и готовит статью «О принципе „тяжести“ в африканской скульптуре», которая за подписью В. И. Матвея была опубликована журналом «Народы Азии и Африки». Она участвует в научной конференции о творчестве и эстетических взглядах Матвея, которая вместе с юбилейной выставкой его произведений была проведена в Риге к девяностолетию со дня его рождения.
Бубнова передает Государственному музею в Москве и Всесоюзному музею А. С. Пушкина в Ленинграде японские издания произведений Пушкина со своими иллюстрациями и отдельные листы к «Гробовщику», «Пиковой даме», «Лирике», «Моцарту и Сальери», некоторые бумаги XIX века, имеющие отношение к семье Вульфов. Она деятельно способствует тому, чтобы в Бернове был создан музей А. С. Пушкина. После полувековой разлуки она посещает эти места — в вульфовском особняке была в то время средняя школа — знакомится с членами местного общества, — большей частью это были учителя, — по изучению материалов о пребывании здесь Пушкина. Варвара Дмитриевна увлекательно, как она умела, перемежая свою речь стихами, рассказала о визитах Пушкина в тверские края и обо всем, что связано здесь с его именем. Когда же было принято решение об открытии в Бернове музея А. С. Пушкина, Бубнова стала главным консультантом и советчиком. При реставрации дома, меблировке комнат, восстановлении парка к ней постоянно обращались с вопросами.
Она ведет большую переписку. Ей пишут японоведы — им нужны ее знания по японскому искусству. Искусствоведы просят ее поделиться воспоминаниями о художественной жизни 10—20-х годов. Она всем отвечает, делится тем, что сохранила ее удивительная память. Ее корреспондентами были писатели К. М. Симонов, В. А. Каверин, Е. Я. Дорош, искусствовед М. В. Алпатов. В ее доме постоянно бывали люди самых разных профессий — художники, литераторы, музыканты, физики, сухумцы и приезжающие к ней из других городов. Всех их притягивали ее энциклопедические знания живой ум, человеческая доброта.
И по-прежнему она до последних лет жизни пишет свои акварели, к которым она, по ее словам, относится «как к чему-то обязательному, будто к государственной службе». Подводя итог своей долгой жизни, Бубнова писала:
Варвара Дмитриевна уехала из Японии в 1958 году, но до самой ее кончины не прерывалась ее связь с японскими друзьями и бывшими учениками. Из Японии приходили письма — ей писали о большом и малом, о вышедших книгах и защищенных диссертациях, о художественных выставках, о новостях в университете Васэда и Обществе японских русистов, о свадьбах, рождении детей. С ней делились самым сокровенным, слали письма-исповеди, просили совета. Никогда раньше Сухуми не был так популярен среди японских туристов — знакомые Варвары Дмитриевны в каждый свой приезд в Советский Союз хоть на день-два заезжали в Сухуми, чтобы повидаться с ней. А когда она в 1979 году переехала в Ленинград, они быстро узнали путь в ее ленинградскую квартиру. Японские газеты и журналы помещали статьи о ее жизни и состоявшихся выставках. Именно японские ученики Бубновой, — некоторые из них стали видными профессорами, — памятуя, как много она дала им в студенческие годы, подняли перед японским правительством вопрос о награждении Варвары Дмитриевны японским орденом. В петиции, поданной университетом Васэда, говорилось, что за годы преподавания госпожа Бубнова воспитала большое число специалистов по русскому языку и литературе и тем самым внесла существенный вклад в изучение русского языка и русской культуры в Японии. А как художник, глубоко постигший японское искусство и отразивший его в своих работах, она способствовала сближению японской и русской культур и тем самым укреплению японо-советских культурных связей.
Второго июля 1982 года в Токио было принято решение о награждении Варвары Дмитриевны Бубновой орденом Драгоценной Короны «…за заслуги в области расширения изучения русского языка и повышения уровня знания русской литературы в Японии, а также за вклад в развитие культурных связей между Японией и СССР». А девятого июля в Ленинграде состоялась церемония вручения ордена в Генеральном консульстве Японии, над ним по этому поводу был поднят национальный японский флаг. Церемония (на нее были приглашены представители советской общественности, Общества «СССР — Япония», художники, журналисты, главы консульств зарубежных стран) происходила перед автопортретом Варвары Дмитриевны, сама она в своем преклонном возрасте присутствовать не могла. Генеральный консул, говоря о деятельности Бубновой, сказал: «Ее замечательная жизнь посвящена взаимопониманию и культурному контакту между нашими народами».
Варвара Дмитриевна скончалась 28 марта 1983 года. Гражданская панихида состоялась в Ленинградском отделении Союза художников. Символично, что это было то самое здание, где она в начале века начала свои первые шаги в рисовальной школе Общества поощрения художеств, где в 1981 году проходила выставка ее произведений по случаю девяностопятилетия. И не менее символично, что в последний путь ее провожала не только ее Родина, Советский Союз, но и Япония — генеральный консул, как представитель государства, где она трудилась почти четыре десятилетия для углубления русско-японских культурных связей, и профессор Гэнноскэ Канэмото, один из ее последних учеников.
Добрая память о Варваре Дмитриевне сохранилась и после ее кончины и в нашей стране, и в Японии. О ее смерти сообщили газеты и телеграфное агентство. Японские русисты и художники провели вечер, посвященный ее памяти. Журналы поместили статьи о ее жизни и деятельности. Автором одной из них в журнале «Мадо» выступил художник Тадасигэ Оно — он подробно обрисовал творческий путь Бубновой и ее роль в истории японского искусства.
Японские русисты с большим интересом восприняли новость об организации ее уголка в музее А. С. Пушкина в Бернове. Большинство представленных в нем экспонатов присланы из Японии.
Нельзя не вспомнить и о доброй памяти, которую оставила в Японии сестра Варвары Дмитриевны — Анна Дмитриевна Бубнова-Оно (1890—1979). Ее судьба тоже заслуживает внимания. Выпускница Петербургской консерватории, учившаяся у знаменитого Леопольда Ауэра — его класс считался в то время мировым центром скрипичного искусства, — она приехала в Японию в то время, когда европейская музыкальная культура была известна там очень мало. В те годы в Токио существовал единственный оркестр Мицукоси, состоявший из восьми исполнителей. Ни одного настоящего скрипача или пианиста не было, Анна Дмитриевна, которая своими концертами быстро приобрела в Японии популярность, ратовала в печати за то, чтобы музыкантов начинали учить играть на рояле и на скрипке в раннем возрасте. Она открыла музыкальную школу для детей, из которой вышли лучшие японские скрипачи, такие, как Мари Ивамото, Сусуму Нагаи, Нэдзико Сува. Как писал музыкальный критик Сабуро Сонобэ, «профессор Анна Оно воспитала в Японии два поколения скрипачей, пользующихся известностью и популярностью; она приложила много сил для поднятия музыкального искусства в Японии, находившегося до этого на низком уровне». За долгие годы педагогической работы общее число ее учеников составило более тысячи человек. В 1946 году они образовали музыкальное общество ее имени «Оно Анна-дзёси коэнкай». После войны Анна Дмитриевна стала профессором музыкальных институтов Тохо и Мусасино, где, по свидетельству господина Наоаки Фукуи, президента Мусасино, была высоко ценима за свое «великолепное искусство и высокие человеческие качества».
Две ученицы Анны Дмитриевны — Тэйко Маэхаси и Масуко Усиода — впоследствии учились в Ленинградской консерватории. В 1966 году Масуко Усиода принимала участие в конкурсе имени П. И. Чайковского и завоевала второе место среди скрипачей. Заслуги Анны Дмитриевны в музыкально-педагогической области были так значительны, что в 1959 году она была награждена орденом Священного сокровища. Она была первой советской гражданкой, получившей от японского правительства государственную награду.
Как и сестра, Анна Дмитриевна стремилась вернуться на Родину. В статье «До свидания, любимая Япония!» Анна Дмитриевна писала: «Многие с беспокойством спрашивали меня: почему, проживши в Японии более сорока лет, Вы вдруг решили вернуться в Советский Союз? Может быть, мы, японцы, не окружили Вас достаточным вниманием? Ведь в Советском Союзе все за это время очень изменилось, как Вы там будете жить?..
Главная причина моего возвращения заключается в том, что Советский Союз — моя Родина. Как бы ни привыкла я к Японии, каким бы вниманием и заботой меня здесь ни окружали, все-таки Япония не моя родная страна. Поэтому я решила вернуться домой и работать там на благо моей Родины… Но я никогда не забуду Японию, ее прекрасные пейзажи и, самое главное, ее сердечных людей».
И Япония не забыла Анну Бубнову-Оно. Вскоре после ее кончины в одном из музыкальных залов Токио был организован концерт силами ее учеников. Выпущен сборник статей ее учеников, где они делятся воспоминаниями о своем педагоге.
Личная жизнь Анны Дмитриевны сложилась трагически, тем более поразительно, как достойно и мужественно она ее прожила. В четырнадцать лет умер ее сын Сюнтаро Оно — он обещал стать «музыкальным чудом». Вскоре после этого последовал развод с мужем, из-за которого она покинула Родину. Но она нашла в себе силы не только жить, но и творить, учить японскую молодежь тому, чему она мечтала научить своего сына. Она сумела передать японцам духовные богатства русской музыкальной культуры, оказав тем самым большое воздействие на музыкальную жизнь Японии.
В Сухуми, на склоне гор, высоко над городом, есть старое Михайловское кладбище. Здесь растут пальмы и кипарисы, цветут розы, а внизу синеет море.
Здесь нашли свой последний приют три сестры Бубновы — Мария, Варвара и Анна. Три одинаковых белых надгробья стоят за низкой оградой.
У них не осталось детей и близких родных, но заботливые руки посадили на их могилах ромашки — символ России. И по какой-то необъяснимой случайности над ними склонилась изогнутая вишня. Каждую весну она осыпает на них лепестки памятью о Японии.
Японская национальная культура, а вместе с ней общенациональное чувство прекрасного должно было зародиться в крестьянских домах, среди ярко-зеленых лоскутков рисовых полей. Плотные соломенные крыши крестьянских домов лежат здесь, в зелени полей, причудливыми коричневыми волнами самых разнообразных форм, совсем скрывая под собой белые стены и решетчатые окна жилища. А внутри, в полумраке комнат, едва светятся золотые от времени соломенные циновки. В кухне — открытый очаг, и высоко над ним скрестились черные от копоти, будто лакированные, тяжелые балки и стропила крыши; они могут продержаться еще века по солидности своей постройки.
Несомненно, здесь зародилась материальная культура Японии, начиная с покроя одежд и их ткани — темно-синей или темно-коричневой, с мелким геометрическим узором; до сих пор фабричные материи сохраняют старые узоры домотканой ткани. Здесь были прочувствованы и продуманы формы чайных чашек и другой глиняной посуды, деревянной утвари, а также единственной японской мебели — комодов, хранилищ одежд. Все эти старые формы продолжают жить и питать новое прикладное искусство, и не только в одной Японии, так они рациональны, просты и полны благородства.
Около крестьянских домов встречаются и небольшие ухоженные сады, но чаще это просто натуральные клумбы с цветущими кустами — синих гортензий, белых лилий… Достаточный крестьянин около своего дома, кроме обычных хозяйственных построек, имеет несгораемый амбар, «кура»; его камень или кирпич густо обмазан белой известкой; эти «кура» были бы достойны такого же внимания архитекторов и историков искусства, какое уже получили крестьянские жилища. В «кура» крестьянин хранит свое добро и ценности, чтобы не загромождать ими свое жилое помещение.
Один из таких достаточных крестьян извлек из своей «кура» коллекцию картин-свитков, или «какэмоно», собранных его дедом, чтобы показать их нам, иностранцам. Если это и не были вещи музейного значения, то, во всяком случае, это были произведения искусства: в них было вложено то эстетическое чувство, которое могло быть передано в поколениях как большая моральная ценность.
При современном тяжелом положении японского крестьянства можно встретить в деревнях и при дорогах немало несчастных хибар крестьян-бедняков. Здесь единственным признаком старой культуры и веками воспитанного эстетического чувства является поведение самого труженика земли: простота обращения (полное отсутствие городской церемонности), человечная доброжелательность и вместе с тем спокойное чувство собственного достоинства.
Японскую национальную архитектуру, деревенскую и городскую, роднит и одинаковость строительных материалов и, как главное, простота ее форм и соразмерность ее частей, то, что лежит не только в основе материальной культуры Японии, но и всего ее пластического искусства в целом. Быт горожанина-интеллигента тоже прост; судить о достатке хозяина дома по его обстановке и обиходу бывает трудно.
Однажды в Киото, старой японской столице, нас пригласили в дом большого любителя японской классической живописи тушью, так называемой «суйбоку-га», для осмотра его коллекции. Скромность дома и его комнат не говорила о богатстве хозяина. В светлой пустой комнате нам предложили сесть на подушки, положенные прямо на циновки. Спокойная приветливость хозяина, тихие голоса и неслышные шаги по мягким циновкам — все подготовило к восприятию сокровищ искусства. Начался обычный несколько торжественный порядок показа. Кто-то из младших членов семьи принес из «кура» узкие длинные деревянные ящики, замечательные лишь по чистоте работы и своей легкости. Из них хозяин сам начал извлекать какэмоно. Они были обернуты в тончайшую белую бумагу и обвязаны узкой, мягкой тканой лентой, которая в то же время служит вешалкой для развернутого какэмоно. Длинной, тонкой бамбуковой тростью хозяин вешает какэмоно на специальный гвоздь или крючок вверху на карнизе и дает ему медленно развернуться. Все это происходит в тишине и молчании. Но невозможно сдержать возгласа восхищения, когда раскрывается чудо, хранимое свитком, так неожиданно то новое, что открылось перед нами! Хозяин радуется нашей радости и своей встрече с этими сокровищами, происходящей, по-видимому, не так часто.
Первое впечатление от развернувшегося какэмоно можно сравнить с внезапно прозвучавшей в тишине музыкой. Мгновенно оказываешься захваченным ритмами пространств, форм и сил: перед нами пустота девственно чистой бумаги; на ее легкой поверхности, подобно острову на глади озера, брошено весомое пятно изображения; оно играет переливами своей туши от глубокой черноты до легкой дымки, постепенно исчезающей в белизне бумаги. Вы уже во власти тонко прочувствованных художником пропорций и отношений величин и сил, мудро рассчитанных направлений мазков и положения пятен, хотя еще не совсем разобрались в значении самих изображений.
Очевидно, это тайное свойство каждого искусства: сначала на воспринимающего — зрителя или слушателя — непосредственно действуют основные элементы искусства — ритмы, звуки, цвета, а затем уже созданные ими образы; сначала «душа… трепещет и звучит», и лишь потом «идет незримый рой гостей»… Чем занята душа японского художника? Картинами природы во всей ее сложности или одним цветком, одной веткой, всем, что окружает человека, и самим человеком, всей живой и мертвой природой. За давностью лет уже не припоминаются сюжеты показанных нам какэмоно, но хорошо помнится печать высокой поэзии, которая лежала на всей этой живописи.
Запомнилась и особенность мастерства японских художников, поразившая нас тогда: острота их глаза и в то же время широта его охвата, послушная им рука, которая ведет кисть с той же гибкостью и богатством оттенков, с которыми скрипач ведет свой смычок, непривычная нам экономия изобразительных средств и в то же время сила их выразительности, вся кажущаяся легкость и простота работы, которая на самом деле — результат большой тренировки.
После своих какэмоно хозяин показал то, что, видимо, считал гвоздем своей коллекции, — большую ширму в несколько створок. Она особенно запомнилась. Это была своеобразная композиция белого на белом. На белой бумаге были чуть заметны большие белые птицы — аисты или цапли. Четко выделялись лишь тонкие черные клювы, черные тонкие ноги и несколько черных пятен оперения. Это была переданная самыми экономными средствами картина ночи, в которой исчезли все предметы и проступили лишь некоторые их пятна, а белый круг на белом небе несомненно был туманным ликом луны! Не помню, было ли известно имя создателя этой картины ночи и ее время. Возможно, это был конец XVI века или начало XVII — поздняя эпоха тушевой живописи.
Родиной этой тушевой живописи, «суйбоку-га», был Китай, а создателями и художниками ее — монахи буддийской секты дзэн. Эта философская ветвь буддизма, порвавшая с догматами и обрядами официального буддизма, зародилась еще в Индии. Ради познания истины и достижения высот духа она призывала человека к самоуглублению и опрощению, к возвращению к природе и ее углубленному созерцанию. Отсюда одухотворенность живописи китайских художников дзэн, величие их образов природы: пейзажи с горами недосягаемой высоты, с необъятными земными и водными просторами и с созерцающей все это величие небольшой фигурой человека.
Философия и искусство дзэн нашли благоприятную почву в психике и исторических условиях Японии. Японские художники сохранили испытанные временем традиции китайской тушевой живописи — ее условные и традиционные образы природы, ее законы композиции и технику кисти. Сохранив одухотворенность этой живописи, японские художники в то же время приблизили образы природы и человека к своей действительности и сделали это искусство настолько национальным и близким народу, что основы его до сих пор живы в самых глубинах японского образного мышления. Расцвет этого искусства Японии относится к XV и XVI векам и связано с такими прославленными именами, как Сэссю (1420—1506) и его учитель Сюбун (вокруг 1400 года).
В Японии немало храмов, принадлежащих секте дзэн, особенно много их в Киото. По архитектуре они мало отличаются от обычного японского дома, если не считать почти обязательных садов, чаще небольших, но разбитых лучшими художниками, современниками храма и его живописи. В наше время эти храмы скорее играют роль неофициальных музеев живописи и садового искусства. Лет тридцать назад доступ к ним был нелегким. Мне лишь дважды удалось сломить недоверие и упрямство двух охранителей одного из таких храмов, старика и его старухи, чтобы получить возможность увидеть две комнаты этого храма. В памяти моей яснее осталось общее впечатление от этой живописи, чем от подробностей ее изображений. Это была «суйбоку-га» конца XV века. В первой комнате на раздвижных дверях, которые вели в следующую комнату, на левой створке у самого пола, у ног зрителя, было изображено несколько белых домиков, стоящих на самом берегу большой воды, которая занимала и всю правую створку двери. На воде — одна или несколько лодочек, а над всем — беспредельное небо до верхних рам дверей. Зритель обозревает эту картину будто с большой высоты. Какие чувства вызывала она? Она была как бы дверью в широкий мир, свободные просторы, на вольный воздух. Перед ней дышать становилось легче. Во второй комнате живопись была на обратной стороне тех же дверей. На левой створке по ее диагонали, начиная с нижнего левого ее угла, была изображена ветвь сосны. На правой створке, у правой ее рамы внизу стояла фигура человека в кимоно. Оба эти изображения были такой величины, что оставляли на белой бумаге двери много пустоты и сами создавали на ней два ритмических удара. Было ли у художника желание изобразить самые вещи: дома, воду, сосновую ветку, человека? Или же он хотел раскрыть то, что находится за этими вещами, т. е. их реальную сущность, их внутреннее значение, то единственное, что может взволновать человека и что раскрывается только образами искусства и не может быть выражено языком трезвой логики?
К сожалению, наши музеи не имеют подлинников художественных произведений классической тушевой живописи, и нам попадает лишь дешевая продукция их поздних эпигонов, а труды наших специалистов по искусству Востока снабжены репродукциями, дающими слабое представление об этом искусстве.
Положение пластического искусства, особенно живописи, в Японии полно противоречий; с одной стороны оно демократично: понятно и дорого всему народу, а кроме того, почти каждый грамотный японец настолько владеет кистью и способен к образному мышлению, что легко закрепляет в свободном, легком наброске возникший у него образ и при желании тут же развивает его в поэтическом трех- или пятистишии. Такими творческими экспромтами в Японии развлекаются на дружеских встречах, и беда нам, европейцам, если мы на них попадаем: увы, мы не на такой короткой ноге с музами!
С другой стороны, японское искусство и аристократично: все лучшие произведения японского искусства — от древнего храма до прославленной каллиграфической надписи на бумаге — зарегистрированы как национальные государственные сокровища, т. е. не подлежат продаже за границу; но движимые произведения искусства, как, например, какэмоно, остаются частной наследственной собственностью, и показ этих сокровищ, их обнародование зависит от воли их владельца; поэтому часто лучшее остается сокровищем потаенным, физически недоступным народу, дух которого их создавал в продолжение веков. Так, например, только однажды за мое долгое пребывание в Японии была сделана выставка произведений Сэссю, находящихся в частном собрании. Помню, я была углублена в созерцание знаменитого свитка Сэссю, когда ко мне подошел известный искусствовед японец и торжествующе произнес: «Смотрите и запоминайте, вы видите это в последний раз».
Одна выставка вспоминается мне теперь почти как сон — далекий и фантастический. Это была выставка громадных какэмоно, вероятно XI и XII веков, принадлежащих древнему монастырю, находящемуся в горах, поблизости от Киото. Устроена она была в государственном музее города Токио. Выставленные какэмоно были удивительной сохранности, а живопись — свежести. Здесь были изображены в рост учителя буддизма, императоры и другие прославившиеся лица. Образы их были величавы, суровы и, по-видимому, портретны. Лет тридцать прошло со времени моей встречи с ними, но до сих пор осталось в памяти веяние жизни, которое исходило из этих портретов, и душевное волнение, которое они вызывали. Осталась в памяти и одна манера выполнения этих образов — почти графическая: беспрерывная, активная линия строила на чистоте бумаги и экспрессивность лица, и движение складок одежд; гармонические, спокойные цвета ложились как прозрачные пятна или как прозрачные плоскости, не закрывая линии ее рисунка. Такая манера, объединяющая художественную графику и плоскости прозрачных и гармонических цветов, в Японии возрождается гораздо позже, в XVIII веке в деревянной гравюре. Таковы, например, гравюры наиболее известного у нас художника — Утамаро (1754—1806). Величавые образы древности прошли перед восхищенными взорами японских зрителей и случайных иностранцев и исчезли, скрылись опять в монастырских тайниках надолго, быть может навсегда. Долг японских искусствоведов найти их, отдать народу и распространить в точных репродукциях, чтобы для нашей современности не пропали драгоценные дары человеческого гения. Это пожелание относится, конечно, ко всему японскому искусству, да и ко всей области еще неведомого нам искусства всех времен и народов!
Вполне сохранны и доступны для изучения те сокровища искусства, которые попали в государственные музеи Токио и Киото. В токийском музее экспозиции живописи меняются в залах ежемесячно. Бесценные произведения живописи, распределенные по эпохам и школам, находятся здесь в огромных витринах. Освещение в залах превосходное. Вот витрины с тушевой живописью «суйбоку-га» времени ее расцвета, т. е. XV—XVI веков. Тут висят какэмоно разных размеров, стоят раздвижные двери древних монастырей дзэн, взятые в музей для сохранения их живописи. В больших и малых вещах «суйбоку-га» все напоено воздухом, уходит в глубину, в трехмерность пространства, все полно жизни — широкие величавые пейзажи и маленькие кусочки природы: цветущая ветвь вишни, старый ствол с молодой порослью, цветок, выросший рядом с камнем, пушистая обезьянка, висящая с сучка дерева, птичка, поющая на самом кончике ветки, кажется, что она сидит на большой высоте и поет о необъятности мира, а ведь на самом деле это лишь чистый лист бумаги, на нем длинный, тонкий росчерк кисти, в конце которого — серое пятнышко, будто с раскрытым клювом!
В том же зале в витринах напротив совсем иной мир: здесь все золото и красочные плоскости. Эта богатая живопись особенно пышно развилась при дворе князей-феодалов в XVII—XVIII веках. Тут многостворчатые ширмы, раздвижные двери, панно — архитектурные части обширных залов княжеских дворцов и их интимных покоев. Начало этой живописи было скромно и родилось у самых истоков истории Японии, поэтому и называется здесь «ямато-э», т. е. японская живопись, в отличие от «суйбоку-га», пришедшей из Китая. Ее древние образцы дошли до нас главным образом как иллюстрации к свиткам литературного, исторического или сказочного содержания. Почерк большинства свитков был скорописный и рисунки тоже «скорописные» по технике кисти, но так же выразительны и динамичны, как хорошо известные нам рисунки Хокусая на позднейших гравюрах XVIII—XIX веков.
Иллюстративность осталась и в этой многокрасочной и плоскостной живописи. Вот большое панно: веселое гулянье разряженных женщин под цветущими вишнями. А вот многостворчатые парные ширмы одного из замечательных художников эпохи — Сотацу. Их живопись — иллюстрация к классическому роману XI века прославленной японской писательницы Мурасаки Сикибу. Здесь герой совершает далекую поездку среди холмов и сосновых рощ для встречи с возлюбленной. Стоят богатые повозки с двумя огромными колесами, запряженные волами, хлопочет вокруг них свита героя; бытовые штрихи пейзажа — горбатый пролет моста, под ним изгиб реки; забор и ворота, охраняемые стражем, домик привратника под соломенной крышей. Все это происходит на золотых фонах, среди треугольников темно-зеленых холмов и таких же крон кривых сосен. При отсутствии перспективы и горизонта и при условности всего пейзажа движения фигур полны жизни, а сцены — бытовой правды, как, кстати, и самый роман Мурасаки Сикибу «Гэндзи Моногатари», т. е. «Повесть о Гэндзи».
И вся эта богатая живопись не избежала влияния композиции «суйбоку-га». Оно усугублялось тем, что многие художники уже в конце XVI века работали в обоих направлениях. «Ямато-э» использовало традиции «суйбоку-га» — просторы фонов, законы ритма в распределении изображения и в движениях широких смелых мазков кисти. Это придало многокрасочной живописи «ямато-э» монументально-декоративный характер, а многим ее крупноплановым пейзажам — динамику и драматизм выражения. Таково, например, изображение старого кряжистого ствола дерева, которое страстно распростерло свои изломанные сучья по всем створкам золотой ширмы. Большой спокойной поэзией овеяны золотые ширмы с изображением пышных цветов или скромных цветущих трав. Здесь скрещивается благоговейная любовь художника к своей живой натуре с условностью ее изображения, которая требуется задачами декоративности. Одна такая композиция с красным полудиском за длинными травами вызвала в моей памяти стихи А. Блока «Из длинных трав встает луна щитом краснеющим героя…». От этой картины действительно веяло музыкой!
Вся эта живопись на золоте, которая находила свое место в залах и комнатах японской знати, при смягченном дневном свете, проникавшем тогда через тонкую бумагу окон, или при неярком свете бумажных фонарей, должна была производить сказочное впечатление. Но золото и многоцветность утомляет при трезвом свете дня, и невольно спешишь дальше, в следующие залы музея. И вдруг опять попадаешь на воздух и в простор! Это опять тушевая живопись, но поздняя, XVIII и даже XIX века.
В эту эпоху дух дзэн все еще веет над жизнью и искусством Японии, но среди художников уже реже встречаются монахи. Теперь художники в то же время и поэты и музыканты, люди высоко развитые интеллектуально и эстетически, как говорят о них японские историки искусства. А искусство Японии во второй раз переживает влияние Китая, именно его так называемой «литературной школы». Поэты этой школы были в то же время и художниками; как таковые они находились во враждебной оппозиции к традиционной, академической школе живописи и из пренебрежения к ее строгим требованиям с гордостью называли себя «дилетантами». Японские художники той эпохи не сразу умели определить свое настоящее влечение в области искусства. В молодости они были более известны как поэты и как музыканты и только к зрелым годам всецело отдавали себя живописи. Ее тематика остается у них та же — это главным образом пейзажи. На какэмоно горы продолжают громоздиться ввысь одна за другой, а на многостворчатых ширмах и дверях природа распростирается вширь: здесь пышная листва деревьев и кружевная бамбуковых рощ начинает играть бо́льшую роль, чем горы, которые совсем пропадают в белизне неба.
Несмотря на влияние Китая, национальная родная действительность все чаще привлекает художников: среди величественных пейзажей находит себе место и клочок рисового поля, на котором едва помещается работающий на своей корове крестьянин; маленький дворик со стариком, который собирается поить из деревянного ушата свою лошадь. Любят художники широко раскрывать окна и двери домов, чтобы показать жизнь внутри: у одного окна собралась компания стариков в оживленной беседе, в другом видна головка женщины, которая готовит им чай. На другой картине художник любовно показывает натюрморт: в пустой комнате на столике большой чайник, круглая коробочка для чая, пепельница из срезанного ствола бамбука; у раскрытых дверей на крыльце соломенный мешок с углем… На многостворчатых парных ширмах новая тема: паломничество стариков монахов. Дорога идет в гору. Одни поднимаются верхом, другие идут пешком, некоторых служки подталкивают сзади, других тянут за рукав, а самых старых тащат на своих спинах. Несмотря на несколько комический характер изображения, эта картина поэтична. Тихий вечер, на небе серп месяца, один из стариков поднял к нему голову…
Эта поздняя тушевая живопись настолько отличается от старой классической «суйбоку-га» интимностью своей поэзии, что получила специальное название «нанга», по-китайски это значит «южная живопись». Не сразу удается понять, чем же достигнута интимность поэзии «нанга». Конечно, здесь продолжают жить основные принципы «суйбоку-га»: ритм в распределении пятен на плоскости, переходы темных тонов туши к светлым, то, что особенно ценят японцы и что они определяют одним словом — «нотан».
Но не эти традиции, ставшие уже привычными навыками, придали основной характер живописи «нанга». Главная причина появления нового духа живописи была в выработке художниками нового почерка, т. е. новой манеры работать кистью. Очевидно, другое, более интимное, содержание потребовало и другой формы выражения. Мазок становится свободным, более мягким и индивидуальным у каждого художника. По первому впечатлению он нарочито небрежен, безыскусствен и будто приспособлен для непосредственной передачи увиденного художником. У японских художников, как у китайских из «литературной школы», появилось стремление освободиться от обязательного классического мастерства кисти, от манеры, ставшей «академической», т. е. потерявший силу выразительности.
Благодаря большой мягкости и кажущейся безыскусственности мазка (за которой, однако, кроется большое искусство) совершенно иначе, чем, например, картины Сэссю, воспринимаются картины таких художников «нанга», славных в Японии, как Бусон (1716—1783), чрезвычайно продуктивного и разнообразного по своей манере и темам, или Тайга (1723—1776), интимного по темам и человечного по духу. Кстати, Тайга был монахом секты дзэн. Первому принадлежат упомянутые выше ширмы с изображением паломничества стариков монахов, а второму — сцена оживленной беседы стариков, показанная в открытом окне дома; эта сцена находится на четырех створках широких раздвижных дверей.
Сравнительно недавно в Москве была выставка художника «нанга», по имени Тэссай, умершего в 1924 году 88 лет от роду. Тот, кто со вниманием и без предвзятости сумел подойти к его живописи, мог оценить за смелостью и кажущейся небрежностью, даже дерзостью его мазков, страшную экспрессивность всех его композиций — пейзажных и жанровых, а вместе с тем, особенно в его пейзажах, глубину настроения.
Есть еще одна особенность в искусстве «нанга»: художник вводит в композицию картин тексты своих поэтических произведений. В этом опять-таки сказывается влияние китайских художников «литературной школы». Среди произведений «нанга» встречаются не только какэмоно, но и отдельные листы, свитки или книги, в которых тексты играют главную роль и занимают большее место, а изображения являются не столько иллюстрациями к ним, сколько созвучными им по образу и манере легкими набросками, будь то изображение из животного или растительного царства, человека, группы людей или просто натюрморт.
По-видимому, отдельные листы с поэтическим текстом и с живописными набросками, по-японски «сикиси», оказались жизненными формами «нанга». И в наши дни они живут, но не на выставках, не на «людях», а в тиши семейной обстановки и быта. Создание этих «сикиси», если не преследуют коммерческих целей, удовлетворяет творческие стремления неспециалистов живописи и поэзии или заполняет часы их досуга и отдыха.
Никогда нельзя предвидеть путей, по которым пойдет то или иное национальное искусство, особенно в наши дни крепнущих международных связей. Каким же путем пойдет искусство Японии? Я знаю лишь одного, теперь уже немолодого художника, который очень индивидуально продолжает в своем творчестве дух «нанга». Это Мунаката Сико — живописец и ксилограф. Мунаката буддист по складу своего миросозерцания. Образы его произведений далеки от современной ему жизни Японии — ее социальных противоречий, ее тягот и ее борьбы. И все же его произведения воспринимаются как современные по духу — так страстны и полны динамики и порывов его линии и пятна, строящие образы — будь то образы буддийской иконографии, пейзажи или натюрморты. Как старые художники «нанга», он покрывает свои живописные произведения графикой собственных поэтических текстов такой же динамической и непринужденной формы. Энергия его композиций еще более усиливается ритмически разбросанными по белой бумаге фона яркими цветовыми пятнами. Мунаката можно назвать преемником Тэссая, пожалуй, единственным.
В наши дни в Японии имеется целая школа художников японской живописи, но японской ее можно назвать главным образом по материалам, которые ее художники употребляют, — водяные японские краски, бумага, шелк, а не по родству ее с духом национального искусства.
Хотя в Японии, как и в других странах, имеется особая каста людей, которым по роду их жизненных, насущных интересов совершенно недоступно понимание ценности искусства, японцы в своем громадном большинстве особенно сильно реагируют на все виды искусства и особенно на искусства пластической формы, ритмов и образов. Достаточно видеть, как японец смотрит на какэмоно и как щупает его глазами и как ласкает руками глиняную чашечку, как оценивает работу каждой вещи, радуясь ей. Не потому ли так прекрасна японская бумага неисчислимых сортов или столь же разнообразные японские шелка? Для японца нет большого или малого искусства, для него какэмоно не только картина с глубоким содержанием, но и прекрасно сработанная и оформленная вещь, а глиняная чашка не только полезный предмет, но и продукт труда, в который был вложен дух искусства. Поэтому можно сказать, что японская чашка «поет». Каллиграфическая иероглифическая надпись для японца, конечно, носитель смысла, но он умеет смотреть на нее, как и мы, иностранцы, как на прекрасную абстрактную форму. Именно благодаря этому развитому и широко разлитому в стране чувству прекрасного достигло японское искусство той высоты, при которой максимальное духовное содержание его произведений создается при минимальной затрате физических и материальных средств. Это относится как к области живописи, так и к области поэзии, дающей полноту чувства и мысли в трех — или пятистишиях! Конечно, мы, иностранцы, должны пройти большую школу видения, чтобы приобщиться к этим прекрасным, но непривычным нам формам искусства.
В старину жила, не ведаю где, одна старуха.
Как-то раз брела она, согнувшись в три погибели, через поле по меже. А там змея злобно глядит на лягушку, вот-вот проглотит.
Зашикала старуха, замахала руками, а змея даже не шелохнулась.
— Эй, змея, не тронь лягушку, — говорит старуха. — Послушаешься меня, я тебе мою дочку отдам.
Змея будто все поняла. Оставила в покое лягушку и скользнула в заросли травы. Лягушка встрепенулась, поглядела вокруг с радостным видом и, скок-скок, запрыгала прочь.
— Ну вот, как все хорошо обошлось, — вздохнула с облегчением старуха, похлопала себя по пояснице и заковыляла дальше. Но скоро взяла ее тревога: «Ох, ведь не взаправду я дочку обещала, да слово-то вылетело, а змея — тварь колдовская. А-а, сказала я неслыханную глупость. Вдруг явится и потребует дочку, мое единственное детище…»
Старуха при этой мысли даже работать в поле как следует не смогла. Что делать, ума не приложит. Воротилась она домой поскорее. Дочка ее прядет за ткацким станом: тон-тон.
Выбрала старуха самое красивое из платьев девушки.
— Доченька, надень это платье и набелись получше, — и опять впопыхах убежала.
Девушка не могла взять в толк, что все это значит, но нарядилась, набелилась.
Тут вдруг несет старуха новешенький гроб. Тяжело уселась, запыхавшись, и наконец поведала дочери страшную весть: сегодня непременно змея придет за ней.
— Вот ты и ляг в гроб. А я скажу змее, так, мол, и так, заболела моя дочь и в одночасье умерла. Вы уж простите, пожалуйста. Змея обманется и уйдет.
Дальше толковать не было времени. Девушка легла в гроб, а старуха зажгла курительные свечи, стала бить в гонг и бормотать сутры.
Вот явилась змея в образе великолепного самурая. Самурай церемонно приветствовал старуху и молвил:
— Соизвольте отдать обещанную мне девушку.
Старуха залилась слезами и запричитала:
— Ох-ох, беда великая! Вернулась я с поля и говорю доченьке: собирайся идти к своему нареченному. Стала она наряжаться, как невесте подобает, но вдруг занемогла и скончалась в одночасье. Воистину ненадежна жизнь человеческая.
Тут молодой самурай на глазах стал менять свой облик, превратился в огромного змея, разинул пасть и высунул огненный язык. Семь раз обвился змей вокруг гроба, корчась и извиваясь, а потом пропал из вида.
Старуха, трясясь от ужаса, отвалила крышку гроба, а у девушки лицо белое-белое и не дышит.
С плачем припала старуха к дочери:
— Прости меня, прости!
Делать нечего, пришлось умершую отнести на кладбище и похоронить.
Услышал про это работник местного богача.
— Девушку-то, говорят, похоронили в свадебном наряде. Зачем ему пропадать? Глупое дело. Дай-ка отрою…
Глубокой ночью пробрался он на кладбище и начал раскапывать могилу.
Вдруг где-то совсем близко заговорил тихий голос:
— Кто меня отрыть хочет?
Подивился работник, но копает дальше. Снова послышался голос, но звучал он уже громче и яснее, словно шел из гроба:
— Кто меня отрыть хочет?
— Чудно́е дело, — воскликнул работник и поспешил отвалить крышку гроба. Глядит, а девушка ожила, вернулось к ней дыхание. Змей, видно, только на время заворожил ее. До чего же она хороша!
«Такую красавицу за большие деньги продать можно», — подумал работник и сказал девушке:
— Сдается мне, надо тебе бежать отсюда, не то снова за тобой змей погонится. Я как раз собрался в путь-дорогу, взял бы тебя с собой, но вдвоем идти несподручно.
— Не покидай меня здесь одну, — вне себя от страха взмолилась девушка.
Ушел работник с девушкой потихоньку из деревни.
Всю ночь шли беглецы без роздыха, боясь, что змей нападет на них, и весь следующий день тоже, а как настала другая ночь, совсем из сил выбились.
Кругом все горы, одни горы, и ни души человеческой. Ноги еле держат, но где найти пристанище?
Вдруг в темноте показался огонек. Пошли они туда, видят, стоит в глухой чаще одинокая хижина.
Постучали беглецы в дверь. Вышла к ним старуха, и стали они просить пустить их на ночлег. А она в ответ:
— Это жилище черта, здесь людям быть опасно. Бегите прочь отсюда, да поскорее.
— Убежала я от змея, а теперь того не легче, попаду в лапы к черту, — залилась слезами девушка.
— Ты о чем это говоришь?
Поведала девушка старухе все, что с ней приключилось. И сказала тогда старуха:
— Виновата я перед тобой. Ведь я та самая лягушка, которую твоя матушка спасла. Из-за меня приняла ты жестокие мучения. Теперь послушай, скоро вернется черт. Вот здесь, смотри, две ватные шапки — наше лягушачье сокровище. Нахлобучьте их и лезьте на дерево.
Надели беглецы поскорее шапки на голову, залезли на высокую ольху и дыхание притаили.
Тут послышался громкий топот, это вернулся черт. Начал он шумно принюхиваться.
— Бабка, чую человеческий дух, — заорал он.
Старушка знай себе огонь в очаге разжигает.
— Я вчера лягушкой обернулась, — спокойно молвила она в ответ. — Побывала в деревне, вот и пристал ко мне человеческий дух.
— Хм, правда? — сказал черт. Покатался он, покатался по полу, зевнул во всю пасть и уснул.
Теперь самое время спасаться. Девушка с работником тихонько соскользнули с дерева и побежали по горной тропинке. Но не могут люди бегать так быстро, как черт.
Сколько ни спешили беглецы, но утро застало их в пути. Послышался позади громкий топот, гонится за ними черт, вот-вот настигнет.
Поспешно надели они шапки-невидимки и спрятались в густой траве.
— Фу, крепко же здесь разит человеческим духом!
Черт давай повсюду нюхать, бродит и носом потягивает. Наконец приметил он две шапки.
— Ха, вот почему здесь людьми пахнет. Люди такие шапки носят. Выходит, зря я старался.
Подул черт на одну шапку, фу-у! — и полетела она к востоку вместе с невидимым глазу работником. Далеко-далеко уплыла по ветру шапка и работника с собой унесла. Потом черт подул на другую шапку, и улетела она к западу вместе с девушкой далеко-далеко.
Очнулась девушка, слышит — где-то вблизи человеческий говор и петушиный крик. Стоят перед ней богатые хоромы.
— Ах, значит, спаслась я из Чертовых гор и вернулась в людское селенье!
Заплакала девушка от радости. Уже вечерело. Спрятала она лягушачью шапку, вошла в домик-фуроба[72] и стала разводить огонь.
Тут пришла истопница.
— Ты откуда взялась? Зачем вошла сюда без спроса?
Девушка опустилась на колени с низким поклоном.
— Хотела бы я поступить на работу к твоему господину. Попроси его, чтобы нанял меня.
Истопница была добрая женщина.
— Ну, ладно. В богатом доме всегда работенка найдется. Попрошу за тебя.
Поступила девушка на службу к богачу и стала трудиться не покладая рук. Она и воду носила, и двор подметала, самой черной работы не чуралась.
Но наступит ночь, уйдет девушка к себе на чердачок над конюшней. Умоется, причешется, наденет нарядное платье, в каком ее в гроб положили, и примется читать книгу.
Однажды ночью лошади в конюшне стали метаться и бить копытами. Девушка принялась их водой поить, гладить, успокаивать.
Внезапно распахнулась дверь, и вошел в конюшню сын богача. А девушка испугалась и не успела сразу спрятаться на чердаке. Увидел ее молодой господин и глазам своим не поверил. В грязной конюшне — и вдруг такая красавица! Стал он думать, припоминать и наконец понял: это замарашка для черной работы.
«Ах, до чего она прекрасна! Возьму ее в жены», — решил юноша. Но ведь он сын богача. Разве станут его слушать родители, если он скажет, что затеял жениться на самой последней служанке в доме.
Одолели его тревожные мысли, ни пить, ни есть не может, тяжко занедужил.
Родители встревожились, начали его лечить, а больному все хуже. Тогда призвали они гадателя, чтобы он разведал, отчего приключилась болезнь.
Гадатель сказал им:
— Это любовный недуг. Пусть все служанки одна за другой поднесут вашему сыну кушанье. Жените его на той девушке, из чьих рук он примет чашку риса.
Тут все служанки наперебой бросились подавать юноше подносы с кушаньем, но он ни на одну даже взгляда не кинул.
Наконец осталась только Лягушачья Шапка — ее, замарашку, и близко к больному не подпустили.
Но родители юноши приказали:
— Пускай она замарашка, но ведь гадатель велел всех служанок послать.
Как услышала эти слова Лягушачья Шапка, поскорей умылась, причесалась, надела нарядное платье и понесла поднос с кушаньем к больному.
Увидел ее юноша и в первый раз за время болезни поднялся с постели, съел целую чашку риса.
Обрадовались родители, женили сына на Лягушачьей Шапке, и зажили все в счастье и радости.
В старину это было. Жил некогда своим домком один почтенный человек. На беду, детей у него не было.
Вот однажды говорит он жене:
— Пойдем на поклонение в храм богини Каннон[73] в Симидзу. Станем молить ее, пусть дарует нам сына.
Стали муж с женой собираться в путь. Сначала пошли они в главный дом селенья, к старейшине рода. Поведали, так, мол, и так. Тот сказал с похвалой:
— Что ж, доброе дело! — и дал им на дорогу лепешек, риса и лошадь.
Трижды семь дней и ночей безвыходно молились в храме Каннон муж с женой. А на исходе двадцать первой ночи увидел муж во сне, будто явилось к нему божество и молвило такие слова:
— Завтра утром приедут за вами посланные проводить вас домой. Ныне же ночью дарую вам сына.
Рассказал наутро муж своей жене, что ему привиделось. Изумилась она:
— Да ведь и я видела в точности такой же сон. Неспроста это.
И вправду, прибыли наутро посланные проводить паломников в родное селенье.
Прошло дня три-четыре. Вдруг жене захотелось кислых слив, и, смотришь, через девять месяцев родился у нее сын.
Пошел муж опять в главный дом, спрашивает у старейшины рода:
— Родился у меня сын. Каким именем наречь его?
— Хоть и не драгоценность-тама твой сын и не звезда в небе, а все же у богов вымоленное дитя. Назови его Таматаро[74].
Так и назвали.
Как исполнилось Таматаро семь лет, послали его учиться грамоте. Мальчику все легко давалось — и чтение, и письмо.
Как исполнилось ему лет двенадцать, сам учитель стал поглядывать на него с завистью. А уж о школьниках и толковать нечего, лентяев злость брала. То с ног собьют, то к потолку подвесят. Невмоготу стало мальчику.
Перестал Таматаро ходить в школу, а начал учиться играть на флейте.
Играет Таматаро на флейте целый день, и так хорошо, что даже соловей на ветке, бывало, примолкнет в смущенье.
Но когда исполнилось ему пятнадцать лет, умер его отец. Таматаро, печалясь о нем, собрал в горах семь разных трав и принес, по обычаю, в дар Будде, а матушка его читала молитвы. Года через два и она скончалась.
Остался Таматаро один-одинешенек. Надоест ему играть на флейте, почитает книгу и снова берет флейту в руки. Пойдет в главный дом селенья, и там дадут ему что надо на пропитание.
Однажды индийский бог луны Оцукисама ночью объезжал на коне всю землю.
— Кто-то прекрасно играет на флейте. О, это лучший флейтист в трех царствах, — молвил бог луны, остановил коня и начал слушать. Вернувшись в свой чертог, поведал он о том, какого чудесного флейтиста ему довелось слышать.
А у бога луны была дочь.
— Ах, отец! — сказала она. — Уж слишком мы высокого рода, нигде не бываем. Хотелось бы мне поехать с тобой на коне да послушать, как играет на флейте Таматаро.
Вот спустилась она вместе с отцом на кровлю дома, где жил Таматаро, и говорит:
— Здесь не место слушать флейту. Хочу пойти в дом Таматаро.
— Что ж, ступай! — ответил бог луны. — Но у нас столь знатный дом, что ниоткуда мы зятьев не принимаем. Придется тебе жить на земле.
С этими словами дал он своей дочери веер:
— Он поможет тебе вернуться на небо, когда захочешь.
И еще дал плетеную корзину, битком набитую прекрасными одеждами.
Девушка вошла одна в дом Таматаро. Просит его:
— Пусти меня на ночлег.
— Кто бы ты ни была, но я ведь одинокий мужчина. Негоже тебе ночевать у меня. Пойди лучше в наш главный дом.
На том и порешили.
— Откуда ты, из каких мест? — спрашивает девушку хозяин дома.
— Я из города Мориока, но неохота мне возвращаться туда. Лучше пошла бы я замуж в хороший дом.
— Что ж, это можно.
И повел он гостью к Таматаро.
— Послушай, Таматаро, эта девушка ищет приюта. Коли она по нраву тебе, возьми ее в жены, а я вам пожалую денег и свадебный пир устрою.
Собрались все родные и сыграли свадьбу. Хорошо зажили молодые.
Но вот третий раз пришел новогодний праздник.
— Женушка, должен я, по обычаю, навестить твоих родителей, — говорит Таматаро.
— Ах, я тебе до сих пор не говорила, — отвечает жена. — Я ведь дочь не простого человека, а индийского бога луны.
— Так ты дочь бога! Нельзя, значит, мне идти к нему.
— Нет, нет, можно. Навести отца.
— Коли так, пойду к старейшине нашего рода, одолжу церемониальную одежду.
Надел он на себя камисимо[75], обул сандалии с пеньковыми подметками.
— Вот, возьми этот веер. Станешь им махать, взлетишь на небо.
— Но как отыщу я на небе дорогу к твоему родному дому?
— Смело иди вперед, увидишь просвет между облаками. А там позади облачной гряды высокие ворота и стоит за ними по левую руку большая конюшня. В той конюшне три могучих коня: первый голубой масти, второй оленьей масти, а третий каштановой. Найдешь там узду, седло и поводья. Взнуздай любого коня, он привезет тебя куда надо. — И жена подала Таматаро веер.
Взмахнул он веером, легко-легко взлетел вверх и, словно птица, скрылся в просвете между облаками.
Все, как говорила жена: вот стоят высокие ворота, а за ними конюшня. Попытался Таматаро взнуздать коня голубой масти, но не тут-то было! Захрапел конь, ощерил зубы, хочет укусить. Попробовал Таматаро взнуздать коня оленьей масти, и тот не дался. Но конь каштановой масти позволил себя взнуздать и оседлать. Вскочил на коня Таматаро и поскакал в чертог своего тестя.
Оцукисама — бог луны, уже знал наперед, что приедет к нему Таматаро. Он собрал всю родню и устроил пиршество. Всех известил: «Послушаем Таматаро, лучшего флейтиста в трех подлунных царствах».
Три дня играл Таматаро на флейте, а потом Оцукисама молвил зятю:
— Не вечно быть веселью. Пора тебе возвращаться на землю. Нет у меня особенно прекрасных даров, но все же вот этот рис — настоящее сокровище.
И подарил зятю мешочек риса. Съешь одну рисинку, тысячекратно сил прибавится. Радостный, пустился Таматаро в обратный путь. Смотрит, за воротами черти на железную цепь посажены. Стал один черт молить Таматаро:
— Умираю с голоду, дай мне хоть одно зернышко риса.
— Ладно, — сказал Таматаро и бросил ему рисинку.
Тут прибавилось у черта силы, вмиг разорвал он цепь и убежал. Прилетел на землю, поднял страшную бурю и в щепки разнес многие дома. Похитил черт жену Таматаро и умчал ее неведомо куда.
Вернулся Таматаро, глядит, все порушено, от дома его и следа не осталось.
Старейшина говорит ему:
— Таматаро, Таматаро, пока тебя дома не было, налетел злой вихрь и унес твою женушку.
— Найду ее хоть на краю света, — вскричал Таматаро, — приведу домой. Только дай мне на дорогу триста рё[76].
Старший родич охотно дал ему денег.
Стал Таматаро бродить по всей стране, играя на флейте, и везде ему были рады.
Наконец зашел он далеко-далеко. Видит, течет широкая река, на той стороне — Чертов остров, а на этой — людские селенья. Увидел Таматаро перевозчика на берегу и стал его уговаривать:
— Переправь меня на тот берег. Я дам тебе все, что только пожелаешь: и вина, и денег.
Вот переехал Таматаро на лодке через реку. Стоит на другом берегу дом, и живут там старик со старухой.
— Пустите меня переночевать, — просит Таматаро, а они в ответ:
— Ах, и не проси, коли хочешь в живых остаться. Ночью нагрянут сюда черти и сожрут тебя. Беги отсюда, спасайся.
Но Таматаро и слушать не стал. Начал он на флейте играть. Ночью и вправду пришли черти целой оравой. Таматаро выставил им бочонок вина и давай угощать. Уж они пили, пили, пока всё вино не выдули.
Вот опьянели они, тяжелые рога до земли свесили, в разинутых ртах клыки торчат.
Тут пришел полководец чертей и крикнул тому единственному черту, который трезвым остался:
— Слушай, я должен немедля отправиться на нашу родную гору, чтобы держать там совет. Если понадоблюсь, бей в большой барабан.
Похищенная жена тоже пришла послушать игру на флейте. Все черти уснули мертвым сном, один только черт-трезвенник не спит. Стал Таматаро потчевать его сладкими яствами. Улестил черта. Тот и говорит:
— Бери-ка ты свою жену и садись с ней на летучую колесницу. Пролетает она сто ри[77] в одно мгновенье, живо переправитесь на тот берег. — И выкатил из сарая летучую колесницу. Помчалась она по воде, как по суше, и в один миг перенесла их через широкую реку на тот берег.
Там переоделись беглецы в другие одежды. Вдруг слышат грохот большого барабана: додон-додон-додон!
Сошел полководец чертова войска с горы и завопил:
— Удрали, удрали!
Вскочил он на другую летучую колесницу, что летит еще быстрей, и пустился вдогонку за беглецами. Послышался стук и гром.
— Оцукисама! Помоги! — в страхе взмолилась молодая жена.
Вдруг с неба слетел журавль и как бросится на чертову колесницу! Переломилась она пополам, и полководец чертей погиб.
Таматаро с женой благополучно вернулся домой и на радостях созвал всех родичей. Дней пять пировали.
С тех пор стала молодая чета жить в счастье и довольстве, детки народились. Тут и сказке конец.
В старину, в далекую старину, жил в одном селении мальчик двенадцати лет по имени Кинскэ, круглый сирота. Построил он возле морского берега маленькую хижину и ходил в горы собирать хворост на продажу, тем и кормился.
Так вот, наступил канун Нового года. Кинскэ понес большую вязанку хвороста в город. Хотелось ему выручить немного денег к празднику. Устал мальчик нести тяжелую ношу, присел отдохнуть на прибрежный камень и стал глядеть на спокойное море.
Вдруг перед самыми его глазами морская гладь вспенилась, забурлила. Посреди круговерти воду втянуло вниз воронкой, и показалось в ней горло кувшина.
Глядел-глядел Кинскэ во все глаза, а потом взял охапку ветвей и бросил в самый водоворот. Ветки завертелись и исчезли в кувшине. Тут Кинскэ раззадорился и давай бросать охапки ветвей одну за другой… Все, что у него было.
«Эх, беда!» — опомнился мальчик, да поздно. Сиди теперь голодным, не с чем встречать праздник Нового года.
Но вдруг, смотрит, откуда ни возьмись, стоит перед ним морская дева небывалой красоты.
— Кинскэ-сан, Кинскэ-сан, отчего ты запечалился, поведай мне, — спросила она ласковым голосом.
«Уж не пригрезилось ли мне?» — подумал Кинскэ и ответил:
— Ни о чем я не печалюсь. Только вот что случилось со мной. Понес я хворост на продажу, ведь Новый год наступает, надо его встретить. Вдруг вижу, море вспенилось, забурлило, сделался круговорот. Стал я бросать туда охапки ветвей. Уж очень здорово их крутило, да все и побросал. Выходит, остался я без праздничного ужина.
— Ах, вот оно что! Есть о чем горевать. Знай, зовут меня Вакахимэ, я дочка Отохимэ[78]. Мы с матушкой обитаем во дворце Дракона — повелителя моря. Ты преподнес нам щедрый дар: много топлива для очага, и меня послали отблагодарить тебя. Отныне ни о чем не печалься, я буду о тебе заботиться, — молвила с улыбкой Вакахимэ.
С тех пор чего только Кинскэ не пожелает, все сразу перед ним появляется: и кушанья, и одежда. Зажил он в довольстве и счастье.
Но нет опаснее досужих языков. По всей стране пошла молва, дескать, Кинскэ, еще совсем мальчик, взял себе в жены такую красотку, словно она вышла к нему из картины. Был он нищий сирота, а теперь живет в роскоши.
Ну, само собой, дошел этот слух до ушей князя. Князь немедля позвал к себе своего кэрая[79].
— В народе теперь только и разговору, что о каком-то отроке по имени Кинскэ, будто женился он на красавице и стал богачом. Дыма без огня не бывает. Ступай, погляди, в самом ли деле его жена так хороша, как ее расписали, — повелел князь.
— Повинуюсь. Только, думается мне, лучше бы вашей милости поглядеть собственными очами, — посоветовал кэрай.
— Хм, пожалуй, оно так. Ступай же и приведи сюда их обоих, — повелел князь, очень довольный советом.
Услышав повеление князя, Кинскэ онемел от испуга. Тогда Вакахимэ вышла к посланцу:
— Князь хочет хоть раз посмотреть на тебя собственными очами. Скорей собирайся в дорогу, — строго приказал воин и повел Кинскэ вместе с Вакахимэ в княжеский дворец.
Увидел князь девушку и уставился на нее не моргая. «В мире нет второй такой красавицы. Не этому жалкому мальчишке владеть такой женой. Я сам возьму ее в супруги», — подумал он.
— Сегодня вы поспешили явиться ко мне по моему приказу. Похвальное усердие. На сей раз довольно, идите домой, — с такими словами князь отпустил их.
Но на другой день он позвал одного Кинскэ.
— Эй, Кинскэ, говорят, тебе всего двенадцать лет от роду, а ты уже взял себе жену. Правда ли это? — спросил князь.
— Нет, не жена она мне, — в страхе ответил Кинскэ, — неправду люди сказали.
— О, если так, — сурово сказал князь, — негоже тебе держать девушку в своем доме. Вот если ты нагромоздишь горой перед моим дворцом тысячу мешков риса, я, так и быть, позволю тебе оставить ее у себя. А не сможешь выполнить мое повеление, прогони девушку.
— Повинуюсь, — ответил Кинскэ и побрел домой, опечаленный. Рассказал он Вакахимэ, какую задачу задал ему князь.
— Только и всего? Какая малость. Есть о чем горевать, — засмеялась Вакахимэ.
На рассвете вышла она на берег моря и хлопнула в ладоши. И тут — о чудо! — вышли из морской пучины длинной чередой пятьсот коней. Каждый несет на спине два мешка риса.
Кинскэ, радостный, явился к князю.
— Как вы повелели, перед вашим дворцом нагромоздил я горой тысячу мешков риса. Соизвольте принять.
— Что ж, прекрасно. Принимаю твой дар. Но откуда эта девушка могла добыть столько риса? Надо с ней быть настороже, — покачал головой князь. И немного подумав, молвил: — Теперь, Кинскэ, выполни другую работу. Достань мне три диковины: одна зовется «пии-пии», другая «дон-дон», а третья «эй-са»! А не достанешь, простись со своей красавицей.
Бедный Кинскэ пришел домой, убитый горем. Услышала Вакахимэ, какую задачу задал князь, и улыбнулась:
— Не тревожься, дело легкое.
Вышла она на берег моря и хлопнула в ладоши. Поднялась на зов дочери из пучины моря сама Отохимэ и вручила девушке три маленьких ларчика.
— Вот слушай, — молвила Вакахимэ мальчику. — Это ларчик «пии-пии», а вон тот ларчик «дон-дон», третий ларчик — «эй-са». Иди же к князю и не бойся ничего.
Кинскэ побежал к князю, не помня себя от радости.
— Ваша милость, я принес три диковины, — распростерся он в поклоне.
— О, так давай же сюда «пии-пии», — поторопил его князь.
— Прошу взглянуть, — отворил Кинскэ первый ларчик.
И вдруг из него вереницей потянулись карлики. Сотни, тысячи карликов, и все дуют в маленькие флейты: пии-пии.
— Хм. Великолепно! А теперь покажи «дон-дон».
Кинскэ открыл второй ларчик.
И оттуда тоже вышли сотни, тысячи карликов. Бьют в маленькие барабаны: дон-дон, дон-дон, дон-дон.
Все карлики, и флейтисты, и барабанщики, построились в одну шеренгу. Идут вокруг княжеского дворца: пии-пии, дон-дон.
— Хм. Вот это диво так диво! Зрелище на редкость. Ну, а теперь покажи третью диковинку: «эй-са»!
— Повинуюсь.
Кинскэ открыл третий ларчик.
И вдруг оттуда выскочили карлики-самураи в доспехах и шлемах, с копьями и мечами. С воинственными криками «эй-са! эй-са!» бросились они на князя и его кэраев.
Князь обомлел от страха.
— Нет, нет, пусть опять спрячутся в ларчик. Послушай, Кинскэ, ты не сам добыл эти диковины, девушка помогала тебе. Она разгадала мои уловки. Страшной силой одарена эта красавица. Чтобы искупить мои провинности, я щедро одарю вас. Завтра явитесь ко мне вдвоем.
Наутро Кинскэ с Вакахимэ предстали перед князем.
— Добро пожаловать, — молвил князь. — Мне стыдно, что прибегал я к хитрости. Но, девушка, я хочу задать тебе один вопрос.
— Что же ты хочешь узнать, князь? — спросила Вакахимэ.
— Поведай мне, кто ты такая? Откуда пришла? Сдается мне, ты не нашей, человеческой, породы.
— Хорошо, открою всю правду. Но раньше дозволь и мне обратиться к тебе с просьбой, — ответила Вакахимэ.
— Согласен, говори.
— Князь, я слышала, что нет у тебя сына. Назначь своим наследником Кинскэ. Тогда будешь спокойно править княжеством.
Князя не надо было просить второй раз.
— Я и сам об этом подумывал. Не надо меня уговаривать, я сердечно рад.
— Благодарю тебя. Узнай же, кто я. Я из дворца Дракона, матушка моя Отохимэ. Это по ее приказу помогала я Кинскэ, жаль нам стало добросердечного мальчика. Тысячу мешков риса, ларчики «пии-пии», «дон-дон», «эй-са» прислала моя матушка. Морские сокровища не в пример драгоценнее земных. Прощайте, я возвращаюсь во дворец Дракона, а вам препоручаю заботу о Кинскэ. Если нужно, всегда помогу.
Князь несколько раз склонил голову в знак согласия, и успокоенная Вакахимэ покинула княжеский замок.
С тех пор, только возникали в княжестве смущение и тревога, Кинскэ обращался за добрым советом к Вакахимэ. Смотришь, все и уладится.
В свое время Кинскэ стал мудрым князем и успешно правил страной.
Жил в стране Сасю князь Сасю. Родились у него сын и дочка, но, на беду, жена его умерла.
Девочку звали Тама-но Тю, а мальчика Канихару.
Десять лет не брал князь другой жены, терпеливо сносил свое вдовство.
Однажды стал он держать совет со своими детьми:
— Послушайте, Тама-но Тю и Канихару. Хочу я взять себе жену. Ведь когда посещают меня другие князья, я, вдовый, словно бы перед ними унижен.
— Непременно женись, отец, — сказали дети.
— Ну, если вы согласны, отлучусь я на три дня. Поеду искать невесту. — И с этими словами князь покинул свой дом.
Три дня искал он невесту. Кажется, много их на свете, но ни одна ему не приглянулась.
Вот приехал он в местность, что звалась Ямадамути-нуяси, и увидел: красивая женщина ткет полотно.
Попросил он дозволения войти в дом. Женщина встретила его ласково:
— Откуда вы изволили пожаловать? Не угодно ли табачку?
— Я — князь Сасю страны Сасю. Овдовел я и вот ищу себе жену. Не пойдешь ли ты за меня замуж?
— Что же, охотно пойду. Муж мой был князь Ямадамути, но умер он, а сына у меня нет, только дочка. Княжеский дворец со всеми владениями перешел в чужие руки. Вот и приходится мне ткать полотно, чтобы прокормиться. Если возьмешь меня вместе с дочерью, чего же мне желать лучшего.
Князь вернулся домой вместе с этой женщиной и ее дочерью.
— Тама-но Тю, я привел к тебе новую мать. Выйди и приветствуй ее, — приказал князь.
Тама-но Тю вышла на голос отца.
— Погляжу на волосы, это словно бы волосы моей родной матери. Погляжу на платье, это словно бы платье моей матушки. Будьте же мне вместо матери, — сказала девочка.
Новая жена хорошо заботилась о детях князя. Но вот просватали Тама-но Тю за князя страны Сага. Настало время отвезти невесту в дом к жениху. Позвала мачеха девушку и приказала ей:
— Пойди на Гору криптомерии и набери там пеньки. Надо изготовить циновку для котла.
Принесла Тама-но Тю пеньки, и сплели из нее циновку.
Нагрела мачеха воду в котле, да так, что получился крутой кипяток. Сверху положила циновку.
— Ну, Тама-но Тю, полезай в котел, искупайся.
— Нет, нет, матушка. В котле крутой кипяток, я обварюсь до смерти.
— Как, ты идешь замуж за такого знатного князя и не хочешь искупаться в горячей воде? Ах ты, неряха!
Схватила мачеха девушку и бросила в котел. Тама-но Тю обварилась и умерла. Увидел это Канихару и заплакал в голос.
Мачеха повинилась перед князем:
— Негодную ты выбрал себе жену. Собралась я приготовить мисо[80] и нагрела в котле воду. А дочь твоя захотела искупаться, прыгнула, не спросясь, в крутой кипяток и обварилась до смерти. Мой недосмотр, моя вина.
— Страшное несчастье! — опечалился отец. — Ведь она — сговоренная невеста. Завтра какой ответ пошлем мы ее жениху, князю страны Сага?
— Пусть это тебя не тревожит, есть у меня дочь Кана, нарядим ее как невесту и отправим жениху. Никто не заметит подмены, — стала успокаивать мачеха своего мужа. Но у того заныло сердце, и он слег в постель.
На следующий день прибыл от князя Сага свадебный поезд. Отец так расхворался, что поехать не мог. Отправились втроем: мачеха с дочкой Кана и мальчиком Канихару.
Радостно встретили невесту в доме жениха. После свадебного пира собралась мачеха в обратный путь и говорит молодому князю:
— Этот мальчик Канихару — слуга Тама-но Тю. Посылайте его каждый день собирать хворост, а вечером пусть он разминает вам поясницы, спины трет.
Вернулась домой мачеха и рассказывает:
— Я назвала мою Кана именем Тю и отдала ее в жены князю Сага. Никто ничего не заподозрил.
— А как же Канихару? — спросил отец.
— Молодая жена с непривычки стала тосковать в чужом доме, и я оставила там Канихару погостить с неделю, — ответила мачеха.
На другое же утро Кана, носившая теперь имя Тю, приказала:
— Эй, Канихару, живо перекуси на дорогу да ступай в горы собирать хворост.
Канихару не знал, куда идти и как собирать хворост. Но делать нечего, пошел на Гору криптомерии, где была похоронена его сестра. Начал он звать:
— Эй, погребенная на Горе криптомерии! Отзовись!
И вдруг из могилы сестры вылетела белая лебедь.
Стала птица ломать клювом и сбрасывать на землю сухие ветки, потом собрала их в большую вязанку и говорит:
— Я — твоя старшая сестра. Как тебе живется?
— Заставляют меня собирать хворост, топить очаг, поясницы разминать. Тяжело мне приходится.
— Ах ты, бедняжка! Неужели у тебя только эта одна одежонка?
— Да, только эта одна и есть.
— А ты поищи возле окна в ткацкой комнате. Там лежат кучей обрывки нитей и обрезки полотна. Собери и принеси мне. Я изготовлю для тебя хорошую одежду, — молвила лебедь.
Расстался Канихару со своей сестрой — белой лебедушкой и пошел назад в дом молодого князя. Рано поутру поспешил он к ткацкой комнате и видит: перед окном куча лоскутков и спутанных нитей. Собрал он их и побежал к Горе криптомерии.
— Эй, погребенная на Горе криптомерии! Отзовись, появись! — закричал он.
Прилетела белая лебедушка и спросила:
— Нашел ли ты нитки и обрезки?
— Вот, собрал целую кучу.
— А ты сегодня вот как сделай. Принесешь вязанку хвороста, пожалуйся, что у тебя голову, дескать, ломит. Да смотри, ничего не ешь на ужин. На завтрак выпей только чашку рисового отвара и на обед тоже. Если дадут тебе риса, отведай немного, словно нехотя. Три дня лежи в постели, а на четвертый день утром скажи, что наконец тебе полегчало. Тогда поешь досыта и приходи сюда, в горы, — наказала ему лебедь и опять наломала вязанку хвороста.
Канихару положил эту вязанку на голову и отнес в дом к молодому князю. А потом, как научила сестра — белая лебедушка, стал жаловаться, мочи нет как голова болит, и лег в постель.
Утром на четвертый день встал он на ноги и говорит:
— Теперь мне полегчало, пойду в горы за хворостом.
Пришел он к Горе криптомерии и стал звать:
— Эй, схороненная на Горе криптомерии, отзовись.
И вот летит белая лебедь, в клюве у нее узел. Развязал мальчик платок-фуросики и увидел великолепный наряд.
— Я дарю тебе эту одежду. Как вернешься в дом молодого князя, смотри не оставляй ее на виду, а спрячь под самой грязной циновкой возле очага. Ночью проберет тебя холод, очнешься от сна и надень тогда эту одежду, согреешься. Но только начнет светать, спрячь снова. А теперь я соберу хворост.
Собрала она большую вязанку и молвила на прощанье:
— Завтра наступит седьмой день после моей погибели, должна я буду явиться к повелителю загробного мира. Больше не зови меня.
Простилась с братом и исчезла.
Горько плача, побрел мальчик обратно и спрятал дареную одежду под грязную циновку возле очага…
Задремал он было с вечера, но в середине ночи разбудил его холод, и тогда надел мальчик прекрасную одежду — сестрин подарок.
Но случилось так, что той ночью на молодого князя напала бессонница. Кликнул он своих кэраев, чтобы зажгли ему трубку, но никто не отозвался. Позвал он жену, и та не пришла.
Что будешь делать, сам встал и пошел разжечь трубку. И вдруг увидел: что-то светится перед очагом. Думал он, это тлеющие угли, ухватил щипцами и потянул. Вытащил что-то большое… Пригляделся и видит, не угли горят, сверкает прекрасная одежда.
— Послушай, мальчик, где ты взял такую чудесную одежду? — спросил молодой князь.
А мальчик от слез и слова вымолвить не может.
— Успокойся, я же не браню тебя, не бью. Все расскажи мне без утайки, — молвил князь.
Достал тогда мальчик из-за пазухи подарки, что дала ему сестра на прощанье, и вложил их князю в левую руку.
— Выйдем, пожалуйста, отсюда потихоньку, я все расскажу.
Вышли они из дома на дорогу, и мальчик поведал, как было дело.
— Что же ты раньше не сказал мне? Завтра с утра приготовь нам еды на дорогу, и мы отправимся искать твою сестру.
— Но ведь завтра седьмой день после ее смерти. Она сказала, что больше не придет ко мне, отбудет в загробное царство.
— Нет, надо нам идти непременно, иначе мне не искупить вины перед ней. Приготовь скорее рисовые колобки.
И отправились они вдвоем в путь еще до рассвета. Вот пришли они к Горе криптомерии.
— Если твоя сестра меня увидит, то, может статься, не выйдет к тебе. Я лягу под деревом, а ты меня прикрой ветками, — сказал молодой князь и спрятался.
Канихару начал звать:
— Эй, схороненная на Горе криптомерии! Отзовись, появись!
Вдруг летит сестра — белая лебедушка.
— Зачем ты зовешь меня? Я же просила тебя, не зови меня больше! Уже была я на полдороге к преисподней, как ты своим зовом воротил меня на белый свет.
Тут вдруг появился перед ней молодой князь Сага и стал умолять:
— Прими свой прежний человеческий образ.
— До нынешнего дня я могла бы исполнить твою просьбу, но сегодня седьмой день поминовения. Владыка загробного царства прислал мне путевую грамоту. Ничего не могу поделать. Но все же я попробую упросить владыку загробного царства. А ты наполни водой две глиняные чаши и поставь их на ворота. Как прилетит белая птица да окунется в эти чаши, поищи на насыпной горке в саду, там и найдешь меня. Но коли не поставишь чаши с водой, не смогу я снова стать человеком.
Слушал-слушал князь и вдруг попробовал поймать белую лебедушку.
— Не прикасайся ко мне!
— Но если я не увижу тебя, как мне дальше жить? — взмолился князь, схватил он птицу, но тут она исчезла, а в руке у него остались только три мухи.
Вернулся молодой князь домой.
— Батюшка, матушка. Посетила меня радость, да была она напрасной. Сделайте милость, поставьте на воротах две глиняных чаши с водой, — попросил он своих родителей.
— Тебе принадлежит все наше достояние. Что бы ты ни пожелал, будет исполнено, — отвечали они.
По повелению молодого господина поставили на воротах две больших глиняных чаши, до краев наполненные водой.
Вскоре прилетела белая лебедушка, окунулась в одну чашу, в другую и улетела.
Молодой князь поспешил к насыпной горке в саду. И увидел он: стоит девушка такой красоты, что солнце в небе затмила.
Зарубил молодой князь обманщицу-жену. Призвали мачеху, ничего про то не ведавшую, а как стала она собираться домой, вручили ей узел с подарком. На обратном пути разболелась у мачехи голова, присела она отдохнуть на обочине и развязала узел, а в нем голова дочери. От испуга обомлела мачеха и жизни лишилась.
Князь Сага вновь отпраздновал свадьбу со своей настоящей невестой Тама-но Тю. Втроем с Канихару отправились молодые навестить князя Сасю. Обрадовался старый отец, увидев своих детей живыми и здоровыми. Недуг его как рукой сняло.
Канихару вскоре счастливо женился и стал беречь и покоить своего отца. Брат с сестрой во всем помогали друг другу. Говорят, и сейчас они живут радостно и благополучно.
Там, где сейчас находится пригород Цутию города Фукусима, некогда жил охотник по имени Сукэмару. В деревне о нем шла добрая слава. Был он молод и трудолюбив. Его молодая жена, красивая, кроткая нравом, заботилась о муже, и жили они в добром согласии, всем на зависть.
Как-то раз Сукэмару отправился на работу с утра пораньше. Но почему-то в тот день ему не везло. Только к вечеру насилу-то-насилу подстрелил он одного зайца.
Опечаленный, шел он домой, как вдруг видит, схоронился в тени дерева олень с пораненной ногой и лежит там еле живой.
Схватил Сукэмару лук и стрелу и уже прицелился, как вдруг подумал: «Пускай я охотник, но не могу я убивать раненого зверя. Лучше я помогу ему».
Бросил он оружие, достал целебную мазь из привешенного к поясу ящичка с лекарственными снадобьями и помазал рану. Олень издал радостный крик и скрылся в лесу.
С веселой душой поспешил Сукэмару домой, уже не печалясь о том, что добыл только одного зайца, и рассказал обо всем своей жене.
— Ты сделал доброе дело, — порадовалась и она.
Казалось, их супружеское счастье будет длиться долго-долго, но вдруг молодая жена простудилась и занемогла. Никакие заботы не помогли. Скоро ее не стало.
Велико было горе Сукэмару. Свет не видел такого отчаяния. Целые дни он тосковал и думать позабыл об охоте. Заперся в четырех стенах и к еде не прикасался. Много дней не прошло, остались от него кожа да кости.
В одну ясную лунную ночь Сукэмару не спал, весь уйдя в грустные воспоминания. Вдруг в дверь громко постучали.
«Кто б это мог быть? В такую пору?» — удивился Сукэмару и тихонько приоткрыл дверь. Озаренная лунным светом, стояла перед ним его незабвенная жена.
— Ах, это ты? — воскликнул он и, схватив ее за руку, хотел ввести в дом.
— Подожди, — сказала жена. — Я пришла упрекнуть тебя. Ты забросил свое дело, не ешь, не пьешь. Если ты через десять дней оправишься и станешь здоров, как прежде, то всегда сможешь встречаться со мной вон у того большого камня.
Не успел Сукэмару опомниться, как жена исчезла, словно растаяла.
На другое утро взял он лук и стрелы и пошел бродить по горам, зорко выслеживая добычу.
Но вот настал назначенный день. Сукэмару, полный нетерпения, поспешил на место встречи. Долго ожидал он возле большого камня. Вдруг послышался шелест шагов, словно ветерок набежал, и перед ним появилась его жена.
— Сукэмару-сан, я пришла, как обещала, но в последний раз. Нелегко умершим возвращаться в этот мир. Но ты продолжай трудиться, и тогда на камне будет появляться мое отражение. А ты думай, что это я сама навестила тебя, — тихо молвила она и вновь исчезла.
Сукэмару стал трудиться еще больше прежнего. А как придет к большому камню, на нем, словно в зеркале, появится отражение любимой жены, ее образ.
Так шло время. Однажды пришел Сукэмару поглядеть на камень — и что ж! Лежит на его вершине мертвый олень, тот самый, кому он помог когда-то.
— Значит, это олень показывал мне на камне облик моей жены, а я ведь всего лишь один раз о нем позаботился. Как же, наверно, тревожится обо мне на том свете моя жена. А олень, видно, хотел отплатить мне за доброту.
Сукэмару похоронил оленя возле камня. Глядит, а на вершине четко запечатлелись оленьи следы, так и врезались его копыта.
Больше облик жены на той скале не появлялся. Но каждый раз, когда Сукэмару глядел на следы, оставленные оленем, душа его была глубоко взволнована:
— Олень перед самой смертью хотел помочь мне!
Чтобы почтить его память, Сукэмару с помощью своих односельчан построил храм возле камня. Долго жила в тех местах молва о благодарном олене, и люди воздавали ему хвалу.
В старину, далекую старину, жил в деревушке среди гор один кодзокаи, кору бумажного дерева-кодзо покупал у крестьян да и сбывал в оптовую лавку с малой прибылью. Хороший он был и добрый человек, все его любили. Но жилось ему трудно, уж очень семья большая: сам с женой и пятеро детей. Во всем нехватки.
Однажды утром стала жена корить мужа. Холода наступают, надо детям теплую одежду купить, а муж домой гроши приносит…
Кодзокаи бросил в досаде одно лишь слово:
— Уразумел! — и опрометью из дома. Но как помочь делу, он, по правде сказать, не знал. Снова пошел бродить по округе в поисках товара. К вечеру так устал, еле ноги волочил. Наконец вот и последний перевал перед родной деревней. Осеннее солнце заходит рано.
«Какая темь! Дай немного отдохну».
На вершине горы в сени двух сосен стояло святилище божества, чтимого в тех местах.
Скинул кодзокаи тяжелую ношу с плеч, притулился отдохнуть и вынул из-за пазухи хурму.
— Пресветлый бог мёдзин-сама, сижу я, отдыхаю перед твоим храмом, позволь мне поднести тебе этот плод. Но боюсь, он несладкий, уж прости мне. Если подзаработаю малость, поднесу тебе что-нибудь получше.
Положил одну хурму перед святилищем, а сам начал жевать другую:
— М-м, рот свело. А тебе, пресветлый бог, какая попалась, сладкая ли?
Вдруг раздался голос:
— Сладкая.
Стал кодзокаи испуганно озираться, никого нет.
А голос снова:
— Сладкая, сладкая.
— Кто это?
В страхе кодзокаи собрался было бежать.
Но голос загремел:
— Не убегай, не убегай! Стой!
Кодзокаи так и прирос к месту, колени подкосились.
— Послушай, — на этот раз ласково и мягко заговорил голос из святилища. — Я — мёдзин-сама этих мест. Но люди нынче оскудели в вере, ничего мне не подносят. С самого лета горло пересохло. Твоя хурма сладкая, сочная, спасибо тебе. Ты обещал мне приносить что-нибудь получше, как раздобудешь деньжат. Правда ли это?
— Чистая правда, не обману. Только теперь плохие у меня заработки, не на что делать приношения, — немного придя в себя, смущенно ответил кодзокаи.
— Вот в чем дело. Так я помогу тебе нажить деньги. Сделаем вот что. Ты ведь продаешь свой товар в оптовую лавку. Один лис из моей родни[81] будет подвешиваться, как гирька, к весам, невидимо для человеческих глаз. Семь канов коры бумажного дерева будут тогда весить девять, а то и все десять канов[82]. Вместо трех-четырех монов[83] ты заработаешь тридцать — сорок. Ведь чистая прибыль. Ну как, согласен?
Радостно внимал кодзокаи голосу бога и обещал в благодарность не скупиться на приношения, а Лису — весовой гирьке давать в день по три сладких бобовых колобка.
С тех пор кодзокаи стал зарабатывать больше своих товарищей по ремеслу и дела его пошли в гору. Но вот однажды он в вечерних сумерках пошел, как обычно, к святилищу с дарами. Вдруг мёдзин-сама окликнул его и молвил такие слова:
— Ты теперь зажил хорошо. А у нас назначено сборище богов. Я должен отлучиться и больше не смогу тебе помогать. А если ты один без меня будешь водить дружбу с лисом, то может выйти для тебя большая докука.
Но кодзокаи хотелось и дальше наживать лишние деньги, чтобы выйти в богачи, и он с жаром стал умолять бога оставить ему Лиса — весовую гирьку в помощники.
— Что ж, хорошо. Но этот лис уже вошел в пору, когда надо жениться. Будешь ли ты и его жену кормить колобками?
— А почему нет. Одна или две лисицы, какая разница.
На том и порешили. Много времени не прошло, кодзокаи сделался настоящим богачом.
Однажды стоял снежный вечер. Кодзокаи проходил мимо горного храма, как вдруг перед ним внезапно появился белый лис.
— Я и есть родственник здешнего бога, — сказал он удивленному кодзокаи. — Родилось у меня девять лисенят. Отныне прошу приносить мне тридцать три колобка.
— Легкое ли дело! Моя жена и так стала подозревать меня. До сих пор она все же давала мне с собой прорву еды, но тридцать три колобка! Это уж слишком. Трудно мне будет, очень трудно.
— Трудно? Вот о чем заговорил. Ведь с самого начала мог понять: раз я женился, значит, у меня народятся детки. Яснее ясного. Неужели же ты позволишь, чтобы мои дети, мои лисенята, голодали? — разразился лис упреками.
Что будешь делать, кодзокаи с неохотой согласился. А хитрый лис давай его подзадоривать:
— Так ты согласен? Вот и хорошо, я как раз задумал, чтобы ты открыл оптовую лавку.
— Неужели это возможно?
— Еще и как! А ты взамен обещай мне заботиться о моих детях и внучатах.
— Ладно, обещаю.
Кодзокаи вновь заключил договор с лисом. И вот стал он богатым купцом, владельцем оптовой лавки.
Каждый день посылал он белому лису тридцать три бобовых колобка, а жене налгал, что это подношение богу.
Так прошло полгода. Однажды вечером вышел кодзокаи на веранду. Вдруг в саду, залитом лунным светом, показался белый лис.
— Какое дело привело тебя сюда? — спросил кодзокаи.
— Ты ведь теперь важный купец, сам к нам на гору не жалуешь, — недовольно проворчал лис.
— Но я помню долг благодарности и всегда посылаю колобки по счету. Жена каждый день их готовит, — ответил кодзокаи.
— Хм, оно так, но колобков уже не хватает. Детки-то мои переженились. Вот и считай, девять на девять, стало быть, восемьдесят один. Это внучата. Теперь дети с мужьями и женами. Девять на два — восемнадцать. Да нас с женой двое. А всех сто один; большая у меня семья. Умножь на три, и выйдет триста три колобка. Пересчитай, все точно.
Вот что потребовал белый лис в тот вечер, да еще добавил: через год внуки переженятся, надо будет позаботиться и о их потомстве. У кодзокаи голова кругом пошла.
— Ой, хватит, — закричал он, — большего не требуй, молю тебя, довольно.
— Как это, не требуй! Позабыл, что ли, наш уговор? Моими стараниями ты в богатые купцы вышел. А теперь хочешь меня надуть. Я-то семью завел, понадеялся на тебя, а ты… — все громче кричал лис. — От меня так просто не отвяжешься. Не на такого напал. Я — белый лис, от своего не отступлюсь. — И, сердито вертя хвостом, лис пустился бежать вверх на гору.
Кодзокаи был робкого нрава, он испугался угроз белого лиса и заболел от страха. Наконец, измучившись от тревожных мыслей, он все открыл жене.
— Плохо дело, муженек! В деревне говорят: не вступай в сговор с лисицей, ведь, чтобы прокормить лисью семейку, никаких денег не хватит. Беда, да и только! Но, говорят люди, если загодя, раньше, чем лисье семейство снова приумножится, выплатить вперед по новому счету, то лисица отстанет. Муженек, сколько сейчас лисьих поколений?
— Три поколения.
— Так вот что… Жена задумалась.
— Надо изготовить тысячу сто шестьдесят колобков и отослать их сейчас, пока не народились у белого лиса правнуки. Я изготовлю. Но с этих пор положись на меня и во всем меня слушайся.
— На тебя вся надежда. Но молю, скорей изготовь колобки, — начал просить жену кодзокаи.
— Слушай же, надо нам отныне жить по-прежнему. Берись-ка снова за работу. Большое богатство — не наш удел. Надо трудиться, как нам от роду положено. Всякий знай свое место и делай свое дело, вот что главное.
— Ты права, права. Верно.
И стали они с женой жить, как прежде, небогато, зато со спокойной душой.
В старину жила на горном перевале Татими лисица по прозванию Отон-нёро. Она наводила морок на путников и наголо обривала им головы. Натерпелись от нее лиха жители соседней деревни.
Однажды созвал староста всех сельчан и стал угощать их вином. Зашла за беседой речь и о плутовке Отон-нёро.
— Если бы кто-нибудь разделался с ней, — сказал староста, — получил бы богатую награду. Может, кто вызовется?
Двое молодых людей, порядочные хвастуны, охотно откликнулись:
— Мы эту бесстыжую Отон-нёро проучим за ее проделки завтра утром еще до завтрака и придем к вам за наградой.
Сельчане посмеялись про себя: «Опасная затея. Лучше бы не брались они за это дело».
Пришли юноши под вечер домой, заткнули за пояс серпы и отправились на перевал Татими. Вдруг видят, идет не спеша старая лисица золотисто-рыжего цвета.
— Вот она! Вот она! — шепнул один.
— Вижу, вижу! Не проведет нас, негодяйка, — отозвался другой. Стоят они молча и смотрят, что-то будет.
Лисица оборотилась молодой красавицей и взяла на руки маленькую статую Дзидзо[84], стоявшую у дороги. Нарвала она речной травы, потерла статую, и вдруг Дзидзо превратился в младенца. Привязала она его себе на спину и пошла дальше.
Друзья говорят друг другу:
— Посмотрим, что она дальше будет делать.
Идут следом.
Лисица их не приметила. Скоро остановилась она перед одним домом. Постучала в дверь, ей открыли. Вошла она в дом.
Заглянули юноши в щелку двери. В доме дедушка с бабушкой себя не помнят от радости, ласкают дочь и внучка. Не ведают они, что это оборотни.
— Жаль их, — подумали юноши. — Обморочила плутовка лисица старика со старухой. Надо открыть им правду.
Вышла старуха во двор, они и говорят ей:
— Бабушка, ведь это лисица прикинулась твоей дочкой.
Но старуха поверить не захотела.
— Да правда же, бабушка. Не твоя дочь это, а плутовка лиса. Мы своими глазами видели, как она красоткой обернулась.
Но бабушка и слушать не хочет.
Понемногу повысили они голос.
Старик вышел из дома поглядеть, что случилось.
Юноши говорят ему:
— К вам в дом лисица забралась. Прикинулась, будто ваша дочь.
Но старики веры им не дали:
— Сумасшедшие вы, вот что!
— Так вы нам не верите! Хорошо же, мы вам докажем. Надо бросить маленького оборотня в котел с кипящей водой. Он сразу примет свой настоящий вид. Ведь это на самом деле не младенец, а каменный Дзидзо.
Так они горячо убеждали, что старик наконец поверил. Взял он ребенка, как старуха ни останавливала его, бросил в котел с кипящей водой.
Ребенок закричал и заплакал. Время шло, а он так и не превратился в каменного Дзидзо. Юноши смутились. Не знают, что теперь делать.
В страшный гнев пришел старик:
— Злодеи вы, негодяи! За что вы на нас такое зло держали, что погубили нашего милого внучка. Сейчас же идем в управу, там дадите ответ.
Побелели от страха юноши, задрожали всем телом и стали кланяться в землю:
— Смилуйтесь, простите нас!
Но старик со старухой и слушать их не стали.
— Пойдем в управу на суд! — только и отвечали они.
А в это время мимо проходил настоятель местного храма. Услышал он шум и крик и спросил, что случилось.
— Мое дело спасать людей, — примиряюще заговорил он. — Мертвого младенца уже не оживить. Зачем вам тащить этих молодых глупцов в управу и требовать их казни? Пусть лучше пойдут со мной в храм. Постригутся в монахи и будут всю жизнь молиться за упокой души ребенка. Душеньке его от этого будет польза.
Подумали старик со старухой, что настоятель прав, и простили виновных.
А настоятель повел их в храм.
— Сейчас постригу вас в монахи, — сказал он и наголо обрил им головы. Стали юноши бить в деревянные гонги и громко молиться за упокой души погибшего младенца.
Вдруг слышат, кто-то окликнул их по имени. Тут они как от сна очнулись. Смотрят, все исчезло: храм и настоятель, старик и старуха. Сидят юноши посреди луговой травы. В смятении погладили они себя по голове: ни одного волоса, обриты наголо.
А в руках они вместо гонгов держат бамбучины, испачканные лошадиным пометом.
Обманула их лиса Отон-нёро, обрила им головы.
Давным-давно жил в краю Кюсю один человек по имени Китигоро.
Пришли к нему как-то раз молодые люди из его села и говорят:
— Кто не видел трех городов — тот не мужчина. Три города — Эдо, Киото и Осака. Киото и Осака от нас близко, пойдем сначала в Эдо.
Китигоро ответил:
— Мне в Эдо тоже пойти хочется, да денег нет.
— Нет денег? Хочешь, научим, как их добыть?
— Угу.
— Пойди с собакой в горы. Прикажи ей: «Ищи деньги! Ищи деньги!» Сделает она стойку и залает. «Тут копай! Тут копай!» Станешь копать в том месте землю и найдешь кучу денег, — подтрунивают парни.
Китигоро простодушно поверил их россказням и пошел в горы вместе со своей собакой. Крикнул ей: «Ищи деньги! Ищи деньги!» А она залаяла: «Тут копай! Тут копай!»
Обрадовался Китигоро, стал копать и в самом деле нашел кучу денег.
Пошел он, как ему присоветовали, в город Эдо. Денег много, а на что потратить их, не знает. Вдруг до его слуха дошли толки: «В таком-то месте берут тысячу рё за одно погляденье».
«Вот хорошо, погляжу и ворочусь домой», — решил он и отправился в лавку под названием Камия.
Спрашивает:
— Это у вас за одно погляденье берут тысячу рё?
— У нас-то у нас, но сначала скажи, водятся ли у тебя такие деньги?
— Да вот они, — и выложил тысячу рё.
— Хорошо, сейчас увидишь, покажем.
Глядит Китигоро во все глаза. И промелькнула перед ним с шорохом шелков красавица.
— Но я плохо рассмотрел. Покажите еще раз.
— Тогда давай еще тысячу рё.
— Вот возьмите.
Снова прошла перед ним красавица в другом наряде, только шелка прошелестели.
— Нет, и сейчас я плохо разглядел. Покажите еще раз.
— Да найдется ли у тебя столько денег?
— Вот еще тысяча.
И снова шелка шелестят, вышла красавица в новом наряде и промелькнула мимо.
— Эх, полюбовался бы еще разок, да денег больше нет, — вздохнул Китигоро и пошел было восвояси.
Вдруг догнали его двое слуг:
— Погоди, с тобой хочет встретиться ойран[85], — говорят они.
— Как же я пойду, у меня денег нет.
— Денег не надо, пойдем, пойдем, — и силком его потащили.
Поднялся Китигоро в верхние покои дома, а там его с почетом усадили на три шелковых футона[86].
— Многие приходили покупать меня, — говорит красавица, — но все только вели обманные речи. Впервые мне встретился честный человек. Я ведь женщина, мне нужен муж. А я хочу себе в мужья только такого, как ты, с искренним сердцем. Возьмешь меня в жены?
— Я ведь житель Кюсю, — ответил Китигоро. — У меня там родные. Не могу я жениться, не посоветовавшись с ними.
— О, если так, вернись на родину, испроси дозволения у своих родных, и тогда мы поженимся. Но дай мне твердое обещание.
Китигоро обещался взять ее в жены. Тогда достала ойран три тысячи рё:
— Возвращаю тебе твои деньги.
— Нет, зачем мне тащить назад такой тяжелый груз, пусть у тебя полежат до моего возвращения, — отказался Китигоро и не взял денег.
Красавица молвила:
— Но ведь будут дорожные расходы, — и заставила его взять хотя бы десять рё.
— Жди меня, я вернусь через пятьдесят дней, — сказал на прощанье Китигоро и пустился в обратный путь.
Но дома все родственники хором стали отговаривать его:
— Тебя бессовестно обманули, не езди больше в Эдо.
— Но ведь я обещался приехать через пятьдесят дней. Поеду, попрошу у нее прощения.
Родственники удерживают его:
— Брось эту затею.
Но не послушался он и вернулся в Эдо. А прибыв в тот город, поспешил в лавку Камия. Вышел к нему человек:
— Ты два месяца не приезжал, и она умерла от тоски. Нынче как раз седьмой день после ее кончины.
Опечалился Китигоро:
— Виновен я в этом несчастье.
Спросил он, где находится ее могила, и пошел туда.
Вдруг могила раскрылась, и появился призрак ойран.
— Мой милый, я хочу, чтоб ты не знал нужды. Возьми в дар семена мандаринов. Посадишь их, вырастут мандарины без зернышек. Продавай их, разбогатеешь, ведь никто другой разводить их не сможет, — и с этими словами дала ему семь зернышек мандарина.
Вернулся он домой и посадил их в землю. С тех пор, говорят, и появились кюсюские мандарины без зернышек.
Давно-давно дочь одного богача поехала купаться в горячих источниках Арима в краю Сэтцу[87]. Случилось так, что некий юноша приехал туда и остановился в той же гостинице, в комнате рядом. Девушка была красавица, юноша очень хорош собой. Они встречались каждое утро, и пошли между ними дружеские беседы.
Но вскоре пришло время девушке возвратиться домой. Хотя они полюбили друг друга, но юноша не знал, как зовут его любимую, где ее дом, и она тоже ничего о нем не знала.
Захотелось девушке открыть любимому свою тайну, но не прямо, а обиняком, и она сложила такое стихотворение-загадку:
«Если он вправду любит, — думала девушка, — он разгадает самую хитрую загадку и придет ко мне. Значит, он меня достоин. А если не разгадает, то мало в нем проку».
Написала она стихотворение-загадку на бумаге и отдала юноше.
— Вот где я живу, вот как меня зовут, непременно приходи ко мне, — и с этими словами простилась с ним.
Юноша вернулся из Арима к себе на родину. Он очень хотел навестить девушку, но никак не мог разгадать загадки. Как он ни ломал себе голову, сколько ни думал, но ничего на ум не приходило, и он в тоске целыми днями бродил по городу. На самой окраине встретил он одного амму[89].
«Говорят, что амма — мудрые люди», — подумал юноша и решил спросить у него совета.
Услышал амма загадку девушки, сложил руки на груди и задумался: в самом деле, мудрено!
Вдруг он хлопнул в ладоши:
— А-а, понял! «Селенье Семнадцать» — это село Вакаса — Молодое. Негниющий мост, разумеется, Каменный мост. А кто плачет летом? Цикады-сэми. Значит, возле Каменного моста стоит дом господина Сэмия. Пирожки ботамоти иначе зовутся охаги. Имя девушки о-Хаги-сан. Ищи девушку о-Хаги, из дома Сэмия, и все тебя поймут, — научил он юношу.
Обрадовался юноша, поблагодарил амму и сразу же отправился в село Молодое. Стал расспрашивать, и в самом деле у Каменного моста стоит дом некоего Сэмия. Перед домом большие ворота, возле дома множество кладовых, а вокруг высокая белая ограда. Видно, что хозяин — неслыханный богач.
Опечалился юноша. Разве в такой дом примут зятя без рода-племени?
Остановился он в постоялом доме и целый вечер думал, как ему быть? На другой день, едва занялась заря, явился он к воротам дома Сэмия и давай подметать метлой улицу.
Наконец выглянул сторож. Видит, перед воротами ни пылинки, дорога чисто подметена. Удивился сторож:
— Вот те раз, кто-то непрошеный улицу подмел. Может, хотел пристыдить меня?
И на другое утро, и на третье, словом, три раза подряд все было чисто подметено, убрано.
Сторож подумал:
«Это неспроста, тут что-то кроется. На другое утро встану пораньше и подкараулю негодника, схвачу его».
Ни свет ни заря поднялся сторож с постели, спрятался за воротами и ждет, кто придет улицу подметать.
Скоро послышался шорох метлы. Сторож поспешно распахнул ворота, схватил непрошеного пособника за ворот и спрашивает:
— Ты кто такой? Что тебе здесь надо перед чужими воротами?
— Ничего дурного я не делаю, — ответил юноша. — Вижу, что дом богатый, много в нем слуг, может, и меня наймут на работу. Уж очень хочется мне поступить к вам в услужение. Может, замолвишь за меня словечко хозяину? Вот в этой надежде я и подметаю каждое утро перед воротами. Прошу, не откажи.
— Ну, что ж, — согласился сторож, — так и быть, поговорю о тебе с хозяином.
— Каждое утро один юноша подметает улицу перед нашими воротами, — сказал он хозяину. — Просит нанять его на любую работу.
— Ладно, ладно, — согласился хозяин. — Найми его.
Такой-то хитростью юноша пробрался в дом Сэмия и стал там слугой. Вначале выполнял он самую тяжелую работу истопника и подметальщика, стал черным от пыли и грязи. С утра до вечера бродил юноша возле покоев своей возлюбленной, но так ни разу ее и не увидел.
А у той девушки был с детства сговоренный жених. В прежнее время дом его славился богатством не меньше, чем дом Сэмия, но теперь были они как небо и земля. Семья жениха разорилась, и он стал бедняком. Сговор между родителями уже состоялся, и отказать жениху было нельзя. Но девушка не любила его. Полюбился ей другой юноша, тот самый, кого встретила она возле горячих источников. Но разгадает ли он загадку? Узнает ли, где живет она, как ее зовут по имени? «Нет, не придет он», — с тоской думала девушка.
Шло время, и приближался день свадьбы с нелюбимым женихом.
Потирая грудь, стесненную болью, девушка готовилась к свадебному торжеству. Решено было, что свадебный паланкин понесут двое носильщиков. Впереди пойдет слуга по имени Санскэ, а позади — кто придется, хоть истопник.
Настал наконец урочный день. Невеста надела на себя свадебный наряд: фурисодэ и косодэ[90], и села в паланкин. Санскэ поднял на плечи передние концы жердей, а сзади подхватил паланкин второй носильщик, тот самый юноша.
Свадебный поезд тронулся в путь. Из дома вышли, чтобы проводить паланкин, гости, слуги, служанки.
Прошли полдороги и тут решили опустить паланкин на землю и отдохнуть. Передний носильщик окликнул своего товарища, юноша подошел на зов. В этот миг юноша и девушка увидели друг друга.
Тут вдруг у девушки сделался приступ ее старого недуга… Ей стало худо. Свадьбу пришлось отложить. В дом жениха отправили вестника с просьбой подождать.
Паланкин понесли обратно в дом Сэмия. Девушка вдруг так тяжело заболела, что головы поднять не могла. Испугались родители, призвали врача, стали давать девушке разные лекарства, а ей все хуже и хуже, совсем истаяла.
Родители и кормилица, сменяя друг друга у изголовья больной, стали толковать между собой:
— Уж не любовный ли это недуг?
Пытались они узнать, что у девушки на сердце, но она застыдилась и ни слова в ответ.
Тогда призвали знаменитого гадателя.
— Это, сомненья нет, любовный недуг, — решил он. — Тот, кого она полюбила, находится здесь в доме. Так указало гаданье.
— Но кто же он? — спросили гадателя.
— Покажите мне грамотку, писанную его рукой, — ответил гадатель.
Тут родители созвали всех слуг, даже сторожей и мальчишек, числом семнадцать человек. Всем было приказано написать что-нибудь.
Слуги очень обрадовались: вдруг доведется стать зятем в этом доме? Каждый из них стал писать так красиво, как только умел. Понесли их письма болящей девушке. А она взглянет и отвернется, не подымая головы. Вот все слуги написали что-нибудь в свой черед, но не нашлось между ними избранника. Потом пошли они один за другим навестить больную, она и не взглянула ни на кого.
— Что-то здесь не так. Остался только молодой истопник. Недавно его наняли на работу. Не может быть, чтобы она его полюбила, но все-таки пусть и он напишет несколько слов, — решили между собой родители.
Призвали истопника. Дали ему бумагу, и он написал:
Слуги стали насмехаться:
— Что за нелепицу пишет этот олух! Уж он-то непременно придется по сердцу нашей барышне… Лучше его нигде не найдет.
Пошел юноша к больной девушке, показал ей листок бумаги с начертанными на нем знаками, а она вдруг приподнялась с изголовья и радостно засмеялась.
Стали родители расспрашивать ее и узнали, что в свою бытность в Арима полюбила она этого юношу.
Приняли его зятем в дом Сэмия и снова начали готовиться к пышному свадебному обряду.
Поженились влюбленные и зажили счастливо.
Жили муж с женой. Сильно они нуждались, не могли уплатить властям подать.
Жена, к слову сказать, была хороша собой.
Однажды муж говорит ей:
— Пойду я в столичный округ. Там поступлю в услужение, накоплю денег и уплачу подать. А ты потерпи, трудись одна.
Нанялся муж в услужение к щедрому хозяину и заработал за год тридцать рё. Взял он расчет у своего господина и пошел в обратный путь.
В дороге застала его темная ночь. «Нет ли поблизости какого жилья?» — подумал он. Вдруг вдали показался огонек. Видит муж, стоит хижина, а в ней старый дед.
— Можно войти?
— Заходи.
— Разреши мне одну ночь у тебя переночевать.
Старик отвечает:
— Можно-то можно, но с условием, Я охотник до разных баек. Люблю давать советы. Не любишь слушать — иди своей дорогой.
Согласился гость послушать, а старик говорит:
— Только совет мой дорог. Заплатишь ли ты?
— Коли по моим деньгам, отчего же, уплачу.
Договорились они.
— «Когда льет дождь, не прячься в каменной пещере», — вот мой совет. А теперь выкладывай десять рё.
«Ну, влип я, — подумал муж. — С таким трудом заработал тридцать рё, и вот на тебе! Останется только двадцать».
Но надо слово держать. Отдал он десять рё.
На другое утро пошел муж дальше, своей дорогой, но тут подул сильный ветер, полил дождь. Ни вперед, ни назад, никуда не пойдешь.
Подумал он было спрятаться под навесом пещеры и там переждать непогоду. Но вдруг вспомнил совет старика: «Когда льет дождь, не прячься в каменной пещере». Только отошел он на четыре-пять кэнов[91], как пещера с грохотом обвалилась.
Пошел он дальше. Свечерело. Видит, вдали блеснул огонек в хижине.
— Можно войти?
Как и в прошлую ночь, вышел навстречу старый дед.
— Входи, коли выслушаешь мой совет. Только я положу высокую плату. Согласен ли?
— Делать нечего, согласен. Только пусти меня переночевать.
— «Коли спешишь, иди окольным путем, скорее дойдешь». А теперь плати десять рё.
Делать нечего, уплатил муж деньги.
На другое утро пришел он к пристани. Поехать на лодке — путь короче будет. Как раз люди в лодку садятся.
— Господин лодочник, перевези и меня.
— Садись поживей.
Но тут муж вспомнил совет старика: «Коли спешишь, иди окольным путем, скорее дойдешь», — и пошел дальше пешком. Не успел далеко отойти, как лодка перевернулась.
Снова настала темная ночь. И опять нашел он пристанище у старого деда. Все повторилось, как прежде. На этот раз дал ему старик такой совет:
— «Вспылишь — прогадаешь». С тебя десять рё причитается.
Пришел муж домой без единого гроша в кошеле. Заглянул тихонько в дом, и что же видит?
Жена поит вином монаха из местного храма.
«Убить их обоих на месте, что ли?» — думает муж. И вспомнился ему третий совет: «Вспылишь — прогадаешь».
Постучал он в дверь:
— Эй, жена, вот я и вернулся.
— Сейчас я, мигом, — отзывается жена, а сама в перепуге прячет монаха в большой кувшин.
Вошел муж в комнату, видит вино и закуску.
— У тебя был гость, жена?
— Нет, какие гости, прошлой ночью приснился мне вещий сон, будто ты вернулся.
— А это что за большой кувшин?
— Я в нем приготовила мисо для храма.
— Хорошо, я сам отнесу его.
Взвалил муж кувшин на плечи и отнес в храм.
— Эй, служка, заплати мне за этот кувшин пятьсот рё, — сказал он, а сам пошел в нужник.
Тем временем монах велит второпях:
— Служка, высыпь на мой стол пятьсот рё.
Взял муж деньги и стал жить со своей женой в довольстве и добром согласии.
В старину жил в краю Ава[92] знаменитый разбойник по прозвищу Красный Осьминог. Долго не могли его поймать судейские чиновники. Но однажды оплошал-таки Красный Осьминог и попался в руки стражников. Суд немедля приговорил разбойника к отсечению головы. И вот повели его на поле возле реки Акун к лобному месту.
Когда пришло время Красному Осьминогу расстаться с жизнью, судейский чиновник сказал:
— Настал твой конец. Но ведь ты знаменитейший разбойник во всем нашем крае Ава. Может, хочешь оставить что-нибудь людям на память?
Разбойник огрызнулся в ответ:
— Да что там, я уже смирился со своей судьбой. Валяйте, делайте со мной, что хотите, мне все равно.
— Но, однако, у тебя, верно, есть наготове «дзисэй»?
— А что такое «дзисэй»? В первый раз слышу.
— Ха-ха, неужели? Люди перед кончиной оставляют «дзисэй» как памятный дар.
— Выходит, завещают миру? Что же, пожалуй, и я что-нибудь оставлю.
— Оставь, сберегу.
— Крепко-накрепко обещаешь?
— Слово самурая нерушимо.
— Ну что ж, пусть будет «дзисэй» — моя жизнь. Прошу сберечь с любовью.
Судейский чиновник изумился:
— Эй, эй, что ты понес? «Дзисэй» — это предсмертное стихотворение: к примеру, танка.
— Легкое ли дело! Куда уж мне!
— Но ведь ты самый первый разбойник в наших местах. Наверно, такой человек и слова может найти особенные…
Подумав немного, Красный Осьминог попросил бумагу, кисть и набросал стихотворение.
— Готово, — протянул он листок.
Судейский чиновник прочел:
Самурай криво улыбнулся и спрятал листок за пазухой.
Одна старуха больше всего на свете любила, чтобы ей говорили, как она молодо выглядит. Сама, бывало, напрашивается на похвалу, а кто правду скажет, тот ей первый враг.
Однажды пришел продавец хурмы. Постучался в дверь, старуха выглянула.
— Купите, бабушка, хорошей хурмы.
— Какая я тебе бабушка! Ты посмотри на меня хорошенько. Сколько, по-твоему, мне лет?
Продавец был человек правдивый. Посмотрел на нее и говорит:
— Да лет шестьдесят, должно быть.
— Как шестьдесят? Пошел вон отсюда, убирайся.
Не понял продавец, с чего это старуха так рассердилась. Спросил у ее соседа. Выслушал тот, как все было, и говорит:
— Надо было сказать, что она молодо выглядит. Скостил бы несколько десятков лет, смотришь, купила бы у тебя хурмы.
Постоял продавец, подумал и пошел назад к старухе.
— Ты чего опять заявился? Сказала тебе: пошел вон.
— Да ведь я тебя тот раз плохо разглядел. Глаза пылью запорошило. Вот теперь протер и вижу: ведь ты совсем молоденькая.
— Сколько же мне лет, по-твоему?
— Да лет девять-десять.
— Ты что? Как это может быть?
— Оговорился я. Лет тебе девятнадцать — двадцать. Ну, может статься, двадцать один.
Просияла старуха от радости и купила у продавца весь его товар.
Вернулся домой старик, а в доме — гора хурмы.
— Ты зачем столько хурмы накупила?
— Да уж очень продавец попался разумный. Посмотрел на меня так зорко и говорит: лет тебе девятнадцать — двадцать, а может, двадцать один. Верно подметил.
— Постой, постой, старуха! Сколько будет девятнадцать и двадцать? Тридцать девять. А прибавь двадцать один, вот и все шестьдесят. Так ведь?
Тут спохватилась старуха, да поздно.
Продавец-то был честный, солгать посовестился.
Давным-давно жил на свете один продавец чая. Однажды пошел он торговать вразнос и увидел, что перед каким-то домом старик колет дрова на большом камне.
Старик этот был когда-то самураем. Хоть и дошел до такой бедности, что сам колол дрова, но умел искусно владеть оружием.
Остановился торговец и начал поучать старика:
— Зря ты колешь чурки на камне. Промахнешься один раз и топор зазубришь, а ведь он у тебя новешенький.
— Но я ни разу не промахнусь, — ответил старик с самодовольным видом, — не попорчу топора. Давай биться об заклад. Если не будет на моем топоре ни одной зазубрины, значит, ты проспорил. Отдашь мешок чая, что у тебя за плечами. А если я попорчу топор, то повинен буду купить твой товар по любой цене, проси ты хоть десять, хоть двадцать рё.
«Ну, расхвастался старик», — подумал торговец и сказал:
— Согласен. Руби, а я посмотрю.
Старик начал махать топором и изрубил на камне в щепки всю наваленную горой поленницу дров. Но лезвие топора осталось целехонько, ни одной зазубрины.
Вернулся торговец домой со слезами на глазах и рассказал обо всем жене. Та сильно рассердилась:
— Рохля ты, как все мужчины! Завтра я сама пойду туда и, уж поверь мне, заберу весь наш чай обратно.
На другой день взяла она товар и отправилась к старику.
— Мой хозяин вчера бился с вами об заклад и проиграл целый мешок чая. Может, вы еще раз сегодня пойдете на спор? Если выиграете, я отдам полный мешок чая, что у меня на плечах. А если проиграете, то купите у меня и вчерашний товар, и весь сегодняшний по хорошей цене.
«Вот дура баба, — подумал старик, — неймется ей, мало вчерашнего убытка».
— Что же, коли сами напрашиваетесь, будь по-вашему. Я еще раз выиграю заклад. — И с этими словами старик снова начал рубить чурки на том же камне, а женщина уселась перед ним и смотрела. А была она молода и хороша собой.
И вот, словно ее в жар бросило от волнения, тихонько стала она приоткрывать кимоно на груди, все шире и шире, чтобы ветром обвеяло. Старик невольно начал посматривать на нее и все чаще ударял топором мимо чурки, прямо по камню. Лезвие топора вконец было испорчено, все покрылось зазубринами.
Проиграл старик заклад. Пришлось ему заплатить по неслыханно высокой цене за вчерашний товар и за сегодняшний. Даром пить чаек не удалось.
Имеется в виду Китай.
Здесь автором используется известный в Китае афоризм: «С четырех сторон раздавались чуские песни», означающий безвыходность положения.
Искаж. англ. «йес», что значит «да». Звучит как тайское ругательство.
Здесь и далее стихи в переводе А. Вовина.
Лисица считалась спутником бога Инари.
Князья Хатисука, правившие в краю Ава, вели свой род от грабителей-кондотьеров.
В посвятительной строфе, мангалашлоке, создан образ верховного божества, проницающего вселенную и, по существу, отожествленного с ней. Философская основа строфы позволяет усмотреть в этом образе абсолютную, высшую реальность («парабрахман»), к которой поэт обратился в последней строфе «Вайрагья-шатаки».
Строфа основана на следующем мифе. Некогда мудрец Сагара послал шестьдесят тысяч сыновей в подземное царство Паталу — разыскивать коня, предназначенного для жертвоприношения. В своих поисках они нарушили размышления мудреца Капилы и были обращены им в пепел. Внук Сагары — Бхагиратха — предпринял суровое подвижничество и благодаря этому смог низвести небесную реку Гангу на землю, а потом и в Паталу, чтобы освятить прах его предков.
В этой строфе обыграно слово «аланкара», означающее в санскрите как украшение вообще — браслет, ожерелье, серьги и т. п., так и поэтические украшения — метафора, сравнение, аллитерация, ассонанс и т. п.
Строфа основана на следующем предании: во время дележа сокровищ, извлеченных из Молочного океана богами-дэвами и их родичами-соперниками — асурами, т. е. данавами и дайтьями, разгорелся спор о том, кому что достанется. Данава Раху схватил сосуд с амритой, напитком бессмертия, и бросился бежать. Сурья (Солнце) и Чандра (Месяц) сказали об этом Вишну. Тот метнул вслед похитителю свой боевой диск и снес ему голову. Поскольку Раху успел пригубить амриты, его голова обрела бессмертие и вечно скитается в небе, преследуя своей ненавистью Солнце и Месяц, и время от времени пытается их проглотить, отчего и происходят, по поверьям индийцев, солнечные и лунные затмения.
Строфа отразила космогонические представления древних индийцев. В данном случае использованы образы, связанные с вишнуитскими мифами. Согласно им, в глубине Молочного океана лежит Курма, черепаха, — одно из земных воплощений Вишну, на спине которой покоится змей Шеша, несущий на капюшонах своих коброобразных голов четырнадцать миров, служащий ложем для самого Вишну. Все использованные в строфе образы имеют целью подчеркнуть, что поддержание жизни — важнейшая задача истинно великих людей.
По древним преданиям, горы некогда имели крылья, летали, а садясь на землю, рушили города и деревни, нарушали ее равновесие. Индра обрубил им крылья и разместил их так, чтобы сделать землю устойчивой. Прежде всего он обрубил крылья Хималаю. При виде этого Майнака, сын Хималая (т. е. Снежной Горы), в страхе укрылся в глубине Молочного океана.
По поверьям индийцев, на голове у змеи — драгоценный камень, способный исполнять желания.
Имеются две интерпретации «обета лезвия меча». Согласно одной, это просто стояние на лезвии меча; по другой — лежание на одном ложе с юной девой, не касаясь ее; вторая интерпретация засвидетельствована лексикографом XI века Ядавой.
Для того, чтобы не убежало молоко, обычно подливают немного воды.
Строфа связана со следующим преданием: прародитель Дакша выдал замуж тридцать три свои дочери за Чандру (Месяц), который, однако, особо полюбил одну из них, самую красивую, Рохини. Остальные дочери пожаловались отцу на пренебрежение, которое Чандра проявил к ним. Несмотря на предупреждение Дакши, Чандра по-прежнему оставался верен Рохини. Тогда Дакша проклял его, и Чандра заболел чахоткой.
По космологическим представлениям древних индийцев, вселенная возникла из золотого яйца, плававшего по волнам мирового океана. Внутри яйца находился Брахма. Силою воли он расколол яйцо на две половинки — из одной образовалась небесная твердь, из другой — земная. Именно поэтому Брахма уподоблен гончару.
Образы этой строфы связаны с важными аспектами брахманской этики. Локоны смиренны, подобно подвижникам; очи настолько удлинены, что достигают ушей, подобно тому как долгие занятия потребны для постижения шрути, т. е. святого писания; во рту красавицы два ряда белоснежных зубов, подобных чистым душою брахманам, молочные зубы сменяются постоянными, так же и брахманы: рождаются физически, затем — при посвящении — духовно; жемчужины ожерелья покоятся в ложбинке между грудей, как в глубине океана, тело красавицы художественно представлено как воплощение покоя, тем не менее возбуждающее страсть.
Индийские женщины разрисовывают ладони красной или шафранно-красной краской.
Образность этой строфы основана на игре слов «гуру», что означает и тяжелый, и Юпитер, т. е. Брихаспати.
В этой строфе имеется в виду одна из легенд, связанных с Шивой. Пока он занимался подвижничеством, демон Тарака завладел вселенной. Боги встревожились и, поскольку только сын Шивы и Парвати смог бы справиться с Таракой, попросили бога любви Каму прервать подвижничество Шивы и пробудить в нем влечение к влюбленной в него Парвати, дочери Хималая. Разгневанный Шива, не желая открывать глаза, усилием воли образовал у себя на лбу третий глаз и изверг из него молнию, испепелившую Каму.
Поэт отразил традиционное представление о «сладкозвучности» южноиндийского искусства. В «Бхаратиянатьяшастре», классическом трактате о театральном искусстве, при характеристике различий стиля театральных представлений говорится: «В южных странах — представления главным образом в стиле кайшики, изобилующие танцами, пением и инструментальной музыкой, полные ловких и сладостно изящных движений тела».
Здесь названы пять первоэлементов природы, выделявшихся в древности в древнеиндийских религиозно-философских сочинениях.
Имя
В средневековом Китае действовало шестидесятилетнее циклическое летосчисление.
Изменение государственной политики сопровождалось в Китае изменением девиза правления императора; год провозглашения девиза считался первым годом нового периода истории.
Как повествует легенда, правитель древнекитайского царства Шу передал власть одному из высокомудрых своих министров и удалился на покой в горы, где и умер. Слушая кукование кукушки, люди считают, что это душа правителя сожалеет о содеянном и плачет, восклицая: «Лучше вернуться».
Буддийские монахи брили волосы на голове.
Согласно легенде о Волопасе и Ткачихе (названия звезд), сороки один раз в год (седьмого дня седьмой луны) наводят мост через Серебряную реку (Млечный Путь), дабы разлученные супруги могли встретиться.
Согласно буддийской легенде, у царя драконов под подбородком находится волшебная жемчужина, способная выполнить любое его желание.
Полководец древнего Китая Чжан Лян (ум. в 189 г. до н. э.) перед сражением с Сян Юем, правителем княжества Чу, ночью заиграл на флейте чуские песни, и Сян Юй, услышав родные напевы, решил, что его княжество уже захвачено врагами, и бежал.
Во времена императора Сюань-ди (правил с 73 по 48 г. до н. э.) на стенах зала Двадцати восьми созвездий Терема Единорога (цилиня) записывали имена тех, кто при дворе или на поле брани приумножил славу империи.
На вершине горы Тан-виен есть храм, где поклоняются духу этой горы, почитаемому во Вьетнаме. По преданию, дух был одним из пятидесяти сыновей мифического предка вьетнамцев Лак Лонг Куана и феи Эу Ко, которые, после того как супруги расстались, последовали за матерью в горы.
Имеется в виду 1491 г.
Вьетнамцы, так же, как и китайцы, называли свою страну Поднебесной.
Король
Король
Период
Династия Ли правила в 1010—1225 гг.
Имеется в виду король Ли Тхай Тон (1028—1054).
Храм Бать ма — Белой лошади — построен в IX в. С этим храмом связана такая легенда: когда король Ли Тхай То (1010—1028) перенес столицу из Хоа-лы в Тханг-лонг (совр. Ханой), начали строить крепостные стены, но они обрушивались. Тогда король послал приближенных помолиться в храм Бать ма и вскоре увидел, как из храма вышла белая лошадь. Король пошел за ней и составил рисунок следов от ее копыт. По этому рисунку и построили крепостные стены. На этот раз они не обрушились. Божеству храма Ли Тхай То дал титул духа-хранителя столицы.
По преданию, в Китае во времена династии Цзинь (265—420 гг. н. э.) один человек зажег носорожий рог, осветил бездну в Нючжу и увидал там существ иного мира. Ночью ему явился во сне человек и сурово отчитал за дерзкий поступок.
Год
В средневековом Вьетнаме часто к титулу прибавлялся первый слог названия какой-либо местности. Например: Хай куанг конг — образовано от уезда Хай-ланг и титула куанг конг.
С начала XVII в. Вьетнам, в котором формально продолжала править королевская династия Ле, практически оказался расколотым на два государства, в северном властвовал род Чинь, в южном — род Нгуен. Глава феодального дома назывался тюа. В рассказе речь идет о тюа Чинь Зоане (1740—1767).
Имеются в виду высокопоставленные чиновники.
Китайцы в старину верили, что некоторые насекомые рождаются из нечистот, а гнилушки способны превратиться в светлячка.
В традиционной китайской медицине считалось, что в человеческом организме глаза соотносятся с печенью, а уши — с почками.
Дома с красными воротами имели в старом Китае высокопоставленные чиновники.
Эти слова принадлежат известному философу Ван Янмину (1472—1528).
Цитата из стихотворения известного ученого и поэта XI века Су Дунпо.
По-видимому, имеется в виду выдающийся поэт Бо Цзюйи (772—846).
В других версиях легенды говорится, что сына Ашоки назвали при рождении Дхармавивардхана, дословно: возрастающий, процветающий в дхарме (см. примеч. 181), благодаря дхарме. Куналой же его назвал Ашока потому, что глаза Дхармавивардханы были похожи на прекрасные глаза куналы. По всей вероятности имеется в виду индийская кукушка — кокил (или коял), обладающая мелодичным голосом.
Согласно положениям индийской философии, у человека есть одиннадцать индрий — пять индрий знания, то есть органов чувств (слух, осязание, зрение, вкус, обоняние), и пять индрий действия (речь, держание или хватание, хождение, выделение и размножение), а также манас, рассматриваемый как внутренний орган восприятия и познания, ум в широком смысле, включающий волю и желание.
Тишьяракша пользуется довольно распространенной уловкой, выдвигая на первое место (как цель жизни, см. примеч. 184) материальное благосостояние, богатство, без которого якобы невозможно исполнять религиозные обязанности: совершать жертвоприношения, одарять жрецов-брахманов и тому подобные.
Ортодоксальный индуист, или буддист, верующий в бесчисленные перерождения, считает, что любой человек и даже любое существо могло неоднократно быть его матерью в прошлых рождениях.
В сезон дождей (июль — сентябрь) в Индии прекращалось всякое передвижение.
Согласно дхармашастрам — «Законам Ману», в пищу для дваждырожденных (то есть для трех высших сословий) не клали чеснок и лук.
Следующие далее девять строф подложного приказа от имени Ашоки в оригинале написаны весьма сложной и изощренной прозой.
Павлины радуются приближению сезона дождей и танцуют, заслышав раскаты грома. Точно так же они танцуют, принимая за гром рев слона. Канчанамалика называет ниже Куналу «павлином несравненным», потому что название династии Маурьев связывалось с санскритским словом «мора», что означает «павлин».