Зо вырос в рыбацком поселке Гравд-Анс на Карибском море, где самостоятельно научился плавать, подвергая себя страшному риску. Рыбак Булли, ловивший на острогу, однажды вытащил тонущего паренька из прибрежных волн и обнаружил, что тот привязал к запястьям пятифунтовые камни, подражая ловцам жемчуга, промышлявшим у рифов.

— Есть более легкие пути убраться с этого острова, — сказал Булли. Он обучил Зо основным приемам плавания на примере собственного ремесла. — Представь, что твоя рука — это острога, крепкая и острая. Вот она вонзается в воду и протыкает рыбину, — рыбак подался вперед. — Потом подтягиваешь ладонь к поясу и вытираешь живот.

Зо вставал на берегу и упражнялся на солнце, пока пот не начинал щипать глаза, а затем тренировался в воде. Ложился животом на пустую галлонную бочку и плыл по волнам. Так он овладел техникой кроля. Паренек научился открывать глаза в соленой воде и поворачивать голову, чтобы сделать вдох.

В поселке не было сиротского приюта, и прохладное море стало одной из немногих радостей детства Зо. В пять лет он уже мог лежать на воде, разглядывая рассветный пляж, высокую белую церковь и курящиеся мангровые заросли. В семь — умел задерживать дыхание и нырять.

Зо изучил приливы и отливы и бороздившие волны лодки рыбаков. Он знал, кто и где может бросить ему сардины из оставшейся наживки, и всегда старался дожидаться прилива на этих пляжах. Когда ежегодно в Гранд-Анс приезжали медсестры и раздавали жевательные таблетки от паразитов, Зо стоял в очереди по два раза и смаковал лекарство, как конфеты.

Никогда не ходивший в школу и не сдававший экзаменов Зо, усердный ученик бедности, научился всему, что стоило знать. Еду добыть трудно, но мало кто умирает от голода. Спать можно где угодно, надо лишь закрыть глаза. Лучше украсть один банан, чем целую гроздь.

Поселок Гранд-Анс раскинулся на золотистом пляже под горой. На западе он граничил с живописной тюрьмой на холме, на востоке — с рекой и мангровым лесом. В лесу никто не жил, лишь иногда ночевали ловцы креветок и омаров. Булли рассказывал Зо байки про обитавшего там унылого аллигатора.

— Он дряхлый, как динозавр, — говорил Булли. — Последний из своего рода на острове.

Булли посадил Зо в свое прохудившееся каноэ и вывез в море.

— Ты мой трюмный насос и должен вычерпывать без остановки.

Но как ни старался Зо, лодка подними низко осаживалась, и когда они наконец прибыли на место, стоя по колено в воде, Зо успел вычерпать целый океан.

Они побывали на песчаной косе у островка Птит-Кайемит, где приятели Булли жили всю весну, засаливая рыбу, которую продавали в Порт-о-Пренсе во время Великого поста. Так далеко от большой земли Зо бывать еще не доводилось, и он поинтересовался у Булли, долго ли плыть до той, другой страны.

Булли, вступивший в ряды растафарианской церкви, попыхивал в сумерках толстым косяком, соблюдая таинства своей веры[1].

— Взгляни-ка туда, — сказал он, выпуская дым. — Видишь желтую полосу?

С наветренной стороны, далеко в море, сверкал на солнце золотой остров.

— Рыбаки будут рассказывать тебе, что это пляж с дробленым жемчугом, — проговорил Булли, — или остров, где Черный Цезарь[2] запрятал украденное золото. Только это все ерунда, — изо рта у него потянулось облачко голубого дыма. — Там начинается Америка. Если бы ты смог до нее добраться, то сделался бы миллионером.

Зо было девять лет, когда он услышал это. Шел 1993 год, из-за эмбарго[3] мальчик страшно голодал. Он спал в галерее государственной школы на картонках. Однажды, вскоре после той поездки с Булли, Зо заглянул в класс к учителю географии.

— Сколько плыть до Америки? — спросил он.

Учитель задержался допоздна, проверяя тетради. Что-то в вопросе мальчика, в той серьезности, с какой он его задал, возбудило в педагоге профессиональный интерес. Он сунул карандаш в рот и развернул настенную карту.

— Можешь показать, где ты живешь?

Зо никогда раньше не приходилось видеть карту, и он тут же сообщил об этом.

Учитель показал ему остров Гаити посреди синего моря.

— Мы окружены водой, — сказал он. — Вот это — Карибское море, а там — Атлантика. Мы самая бедная страна в Западном полушарии. А ты, наверно, самый бедный ее гражданин. — Он взял Зо за плечо и посмотрел ему в глаза. — Понял, что это означает для тебя?

Зо не понял.

— Что ты самый бедный человек в западном мире, — объяснил учитель.

В тот вечер Зо остался без ужина. Но он чувствовал себя немного изменившимся, испытывал нечто вроде гордости и изучал в темноте свои руки. «Самый бедный человек в западном мире», — повторил мальчик. Он положил под язык щепотку соли, выпил две чашки воды — лучшее средство от голода. И направился к оконечности острова.

Течение переливалось под звездами. Зо скинул нижнее белье, положил его на песок и решительно вошел в море, словно оно было его главным врагом и олицетворяло всех будущих его недругов, и он должен был одолеть его, голый и истощенный, на краю земли. Учитель ни словом не обмолвился про масштаб, и Зо запомнилась узкая полоска синего моря на карте. Он бросился в то место, где волны доходили ему до шеи. Вода была теплая и шелковистая, как простыня. Мальчик взглянул на желтый полумесяц, висевший на востоке. Затем оттолкнулся от песка и поплыл равномерными гребками, опуская лицо в воду, как учил Булли. «Проткнуть рыбину, подтянуть к поясу, вытереть живот», — бормотал он про себя, пока плыл.

Зо не запаниковал, когда холодная волна с песком и камнями отбросила его к берегу. Он проплыл сквозь нее, делая вдох на каждом третьем гребке и сохраняя в этом крошеве олимпийское спокойствие. Когда мальчик наконец добрался до легендарного рифа, то долго отплевывался от соленой океанской воды. Он уперся руками в мокрые бока и оглянулся туда, откуда приплыл. На золотом пляже под горой лежал поселок Гранд-Анс. Под звездами курились мангровые заросли.

Всю осень Зо до седьмого пота трудился в миндальных садах, где женщины расстилали на корнях деревьев холстину, а мужчины били по стволам большими резиновыми молотками — el martitlos. Молотки пришли с Кубы, а сады остались еще с плантаторских времен. Дети сторожили поддеревьями и сметали орехи, дождем осыпавшиеся с крон, в пятигаллонные ведра. Среди них работал и Зо, пока ему не исполнилось тринадцать.

В тот год Зо вручили el martillo, и парень принялся лупить по миндальным деревьям, как по врагам. Он размеренно и долго колотил по черным стволам. Зо был невелик ростом, но в нем чувствовались хватка и подспудное ожесточение, поэтому его взяли попробовать свои силы в кулачных поединках.

Зо отрядили драться по воскресеньям на затерявшейся среди бесконечных банановых зарослей заправке, где меняли иностранные деньги, а из мегафона на фонарном столбе гремела музыка в стиле зук[4]. По субботам там устраивались петушиные бои, так что парней выводили на тот же заваленный куриным дерьмом глиняный ринг, находившийся за маленьким магазинчиком из шлакоблоков, в каких продавали бензин и пиво на всем обширном пространстве, занятом тростником и кустарниками, до самого голубого побережья.

Рубщики тростника вывели Зо на ринг после церкви, растерев ему руки и рассуждая как знатоки. Недавно боец из Гонаива Маккенсон Лафорж завоевал титул чемпиона Карибской боксерской федерации в легчайшем весе, и весь остров был без ума от бокса. «Всегда доводи дело до конца, — наставляли Зо, — одна рука здесь, другая там. Победитель забирает все».

Перед боем ему купили пива, и Зо научился любить его холодный вкус воскресными утрами. Когда его наконец вывели на ринг, он дрался так, словно работал в миндальных садах, босой и бесстрастный, готовый к беспричинной жестокости. Он танцевал в зное и пыли. Самые злобные из зрителей, делавших ставки, проклинали его в лицо, когда Зо проигрывал, но когда побеждал, ему покупали мороженое с выигрышей.

Ийи зарабатывала на жизнь, продавая сушеную рыбу. Она каждый день ходила по улицам, крича нараспев: Aransò! Aransèl![5] Это все, что знал о ней Зо. Иногда он видел, как она торговалась по утрам над грудами анчоусов. Эта маленькая сердитая женщина с выдававшейся вперед нижней челюстью напоминала Зо барракуду, которую он иногда видел в прибрежных водорослях.

Как-то днем Ийи отвела Зо в сторонку и спросила:

— Не хочешь поселиться у меня, в моем доме?

Зо исполнилось тринадцать, и он давно решил, что никто и никогда уже не возьмет его к себе. Паренек считал, что Ийи вообще не догадывается о его существовании, — а она собралась его усыновлять! Однако вскоре обнаружилось, что это не столько усыновление, сколько деловое предложение. Ийи отвела Зо домой, поставила перед собой на кухне и объяснила суть затеи.

План был простой: она сколотит состояние, продавая холодные напитки. Во время эмбарго ни у кого не было электричества, и нигде в аррондисмане[6] нельзя было достать прохладительные напитки. Ийи слыхала, как важные люди говорили, что готовы убить за ледяную колу. И она знала, где можно постоянно пополнять запас льда. Гениальность замысла Ийи (выделявшая его среди прочих хитроумных планов по продаже прохладительных напитков) заключалась в том, чтобы закупать лед в государственном морге. Единственной загвоздкой являлось расстояние до морга. Он находился далеко, а лед был тяжелый, дорога плохая, холмы крутые. Зо понадобился Ийи для того, чтобы доставлять лед в тележке.

Зо выходил на работу с обычным холодильником: тащил его на голове из Гранд-Анса, наполнял в морге льдом и возвращался обратно тем же путем. Люди, жившие вдоль дороги, заприметили паренька; они приветствовали и подбадривали его, особенно в широкой туманной низине, где торговали печеньем и галетами две красивые сестры.

Вскоре Ийи презентовала мальчику тачку, которую Зо очень полюбил. Он мыл ее водой с мылом, смазывал подшипники в колесах касторовым маслом, а когда шину дырявили твердые серые камешки, которыми была усеяна дорога, латал ее резиновыми жгутами. Каждое утро Зо отправлялся в морг, клал в холодильник большой ледяной куб и отвозил его на тачке в киоск Ийи на крытом рынке.

Ийи наотрез отказывалась продавать лед, даже маленький осколок для утоления зубной боли.

— Хотите чего-нибудь холодненького — купите лучше напиток, — говорила она.

Расчет Ийи был верен: дело оказалось прибыльное. Но губительное для здоровья. Продажа ледяных напитков усугубила ее болячки. Соленая рыба не портилась неделями при любой погоде, лед же неизбежно таял. В жаркие дни Ийи кричала до хрипоты, зазывая покупателей.

Ийи страдала от несварения, камней в почках и язвы желудка. У нее была дурная привычка чесать спину длинным кухонным ножом, который она использовала для колки льда. При этом торговка была способна на невероятную щедрость, особенно после воскресных церковных служб, когда Зо мог рассчитывать полакомиться мясом.

Именно Ийи заставила его поверить, что в любой женщине есть нечто магическое. Просто прикоснувшись к нему, она могла избавить его от страха темноты. У Зо не было родителей, и его тоскливое сиротство облегчали только эти прикосновения. Ни в чем он не нуждался так, как в них. На протяжении трех лет он считал Ийи своей защитницей, а ее дочерей — ближайшими подругами.

Дочери Ийи звали его kabrit — козлик, потому что он ночевал в кухонном сарайчике. Однажды вечером, когда Зо сидел на своих картонках, они поцеловали его, все трое, одна за другой, точно дожидались в очереди, чтобы попробовать. Было темно, и Зо пытался сопоставить поцелуи с их темпераментами. Двадцатиоднолетняя Терез была самая старшая и самая зрелая из сестер. Она подошла первой; Зо получил от нее сухой, равнодушный поцелуй матроны. Следующей была Мерлин, невинная средняя дочка. Выяснилось, что у нее вялый, влажный поцелуй простушки. Только у младшей, пятнадцатилетней Дарлен, был хоть какой-то стиль. Ее язык проделывал во рту у Зо причудливые трюки. Но когда паренек спросил, любит ли она его, Дарлен рассмеялась.

— Не мели чепуху, kabrit. Мы всего лишь практикуемся.

К тому времени электричество появилось снова, и предприятие Ийи уже не могло конкурировать с профессиональными холодильниками. Она опять занялась продажей сушеной рыбы и нуждалась в Зо все меньше и меньше. «Он стал смазливым и ленивым, — заявила Ийи своим друзьям. — Опасное сочетание для женщины с тремя дочерями».

Отведя Зо в сторону, Ийи сказала ему слова, которых он никогда не забудет:

— Когда-нибудь люди тебе помогут. Но с завтрашнего дня тебе придется заботиться о себе самому.

И она договорилась, чтобы парня переправили на лодке к ее кузине в Жереми[7].

Однажды Зо уже видел этот город, правда только с моря. Его поразили высокие балконы и огромные фуры. Когда в порт вошло панамское грузовое судно «Дред Вильна», парень не спал всю ночь, наблюдая за его разгрузкой.

Зо стал работать на кузину Ийи, которая отличалась той же деловой хваткой, только торговала не соленой рыбой, а хлебом. У нее была пекарня по подписке[8], и парень ежеутренне ходил от двери к двери, развозя буханки на тележке, сохранявшей тепло. Как-то утром одна немолодая женщина пригласила его заглянуть к ней, и Зо зашел только для того, чтобы посмотреть, как она живет. Женщина эта оказалась вдовой, у нее было полным-полно изящных фарфоровых безделушек и фотографий ее взрослых детей.

И вот поздним утром Зо занялся с ней любовью на прохладном кафеле прихожей, а прямо за дверью шумел большой город. Парню было всего семнадцать; вдова видела в нем молодого жеребчика и руководила им. «Вот так, — приговаривала она, — dousman[9], не спеши». Женщина похвалила могучую грудь Зо, отметила его силу и сказала, что она исходит оттуда, из живота. Юбку и трусы она не снимала, словно берегла какую-то тайну, хотя его раздела догола.

Зо кончил в нее, потому что у него это было впервые и он не знал, как надо. Потом вдова баюкала его голову на своей груди, называла ласковыми именами и говорила, что это уже не опасно. В полдень она оставила потрясенного и обнаженного юношу лежать на плиточном полу и ушла, чтобы положить в тарелку белого риса с сос пуа[10], а потом кормила его с ложки. Женщина купила хлеба столько, сколько не смогла бы съесть, и заплатила ему больше, чем нужно.

Весь оставшийся день Зо проболтался без дела. Хлеб черствел, а парень сидел на волнорезе, глазея на предзакатное море, терзаемый меланхолией, которую подхватил от вдовы, как сыпь. Он попытался дать ей то, чего она хотела, — тоскливую любовь, порожденную скорбью и пахнущую лосьоном ее покойного мужа. Зо понял, что быть хорошим любовником — не значит быть сильным и выносливым, как он считал когда-то, слушая байки, которые рассказывали сиплыми голосами работники с тростниковой плантации. Это значило любить женщину так, как ей нравится, даже если она сама не просит об этом и не находит подходящих слов для описания.

И Зо пустился в странствия, он стал бродячим любовником с Больших Антильских островов, обладая только рабочими ботинками и бедняцкими замашками, а также идеей, что можно отплатить женщинам физической любовью за нежность, которую они проявляли к нему в юности.

Он покинул Гранд-Анс и прибрежные равнины и объездил все горные районы. Таскал отходы на открытом бокситовом руднике в Артибоните под голубым небом, на котором в течение ста дней не появилось ни облачка. Остановился у уличной тележки с едой, чтобы взять тарелку банан фри[11], а закончил тем, что занялся любовью с поварихой. Вообще-то он не собирался, но повариха обслужила его, а затем начала приставать. Зо пил пиво и ел жареные плантаны поддеревьями парка, а она подошла и встала передним, босая, на траве. Спросила: что, он так и будет молчать в тряпочку или все-таки что-нибудь скажет?

— Каких слов ты от меня ждешь? — спросил юноша.

У Зо были борцовские плечи и заросший черной щетиной подбородок, но его могучая стать и мужественная внешность смягчались кротостью, граничившей с покорностью. Он точно знал, что эта женщина сама подойдет к нему, возьмет его и воспользуется им. Две напасти — деторождение и бедность — состарили ее раньше времени, но откровенность поварихи восхитила Зо. Ему пришлось по душе то, как она встала коленями на траву и прижалась губами к его уху.

— Все, чего я хочу, — чтобы ты вежливо попросил, — сказала повариха.

Она повела его на холмы за последними шахтерскими лачугами, там, на поле с горячей травой, задыхаясь от желания, обернулась, велела ему раздеться. И стала строго оценивать в белом полуденном зное. Скомандовала:

— Повернись кругом.

А затем провела Зо через все стадии любовных ласк так, будто заранее изучила, а теперь приводила в действие сложный механизм, объясняя парню, как ее надо держать, как расположиться относительно ее тела и что сказать, когда они начнут.

— Возьми меня за горло, — приказала повариха. — И назови своей птичкой.

В сезон рубки сахарного тростника Зо рубил тростник. Он покрылся шрамами, какие бывают у рубщиков, и распевал их песни: «Пожинает серп тростник, но не богатеет, он расчистит дальний путь, но не преуспеет». Сколько бы Зо ни мылся, ему никогда не удавалось отмыться. Земля с полей попадала в его пишу.

В библиотеке в Ле-Ke, на южном побережье, Зо научился читать. Библиотека финансировалась благотворительным отделением Союза французских учителей, в ней периодически работала бывшая школьная учительница, которая приезжала на острова. Каждый вечер в шесть часов она читала детям вслух; Зо приходил прямо с поля и сидел вместе со школьниками. Голос библиотекарши навевал на него дремоту, и Зо частенько засыпал посреди чтения. Потом она бросала на него долгие взгляды, расхаживая перед закрытием между стеллажами с детскими книжками.

Однажды вечером женщина разбудила его.

— Вы уже взрослый для детских сказок, — заметила она.

Зо протер глаза.

Библиотекарша взяла книжку и открыла ее.

— Что здесь написано?

— Я только разглядываю картинки, — ответил юноша.

— Voulez-vous apprendre à lire?[12] — спросила она.

Очки у библиотекарши так запотели от жары и влажности, что Зо не видел ее глаз. Он от всей души заверил женщину, что научиться читать — его самая заветная мечта.

Они начали в понедельник с азбуки и после первого же урока занялись в пустой библиотеке любовью. Посреди справочников Зо облизывал длинные розовые соски своей наставницы. Библиотекарша откинула голову и уронила на пол словарь. Трахались в подсобке на столе, куда она складывала книги, возвращенные за день. Зо двигался медленно и размеренно, с животной обстоятельностью, сталкивая со стола стопки книг и держа партнершу за бедра, словно механик свою машину. Так он довел ее до оргазма.

Библиотекарше было сорок семь. Ее кожа пахла маслом для загара. Она сообщила Зо, что муж бросил ее ради молодой.

— Он занимался любовью, будто рыбу ловил, — рассказывала женщина. — Просто забрасывал удочку в море и ждал. А ты, — она обхватила голову Зо руками, — ты работаешь, трудишься в поте лица.

Помимо чтения библиотекарша обучала его непростому искусству орального секса, практиковавшемуся в Европе, сравнивая свои оргазмы с животными разной величины, у каждого из которых своя поступь и повадки, так что Зо стал представлять женское удовольствие в виде кошки, слона или скачущей газели. Так они развлекались весь сезон циклонов, когда с моря налетал ветер и уносил дым угольных жаровен, на которых готовили пишу. Во время дождей у Зо болели суставы, а приступы малярии случались как по часам. Однажды утром он увидел, что моча у него ярко-красная, и испугался, что умрет, если не свалит с плантации.

Перед уходом библиотекарша подарила Зо его первую книгу. Это было издание про животных, с помощью которых она объясняла яркость своих оргазмов, и юноша хранил этот маловразумительный справочник среди своих вещей. Кроме этой книжки у него имелись две пары брюк, пять рубашек и коллекция рваных трусов. На его ботинках красовалась надпись Made in America, и Зо решил, что они прослужат вечно.

Зо проснулся на залитом солнцем пляже рядом с портом. Над ним стояли двое рыбаков.

— Откуда ты взялся? — спросил младший.

Страшная малярия высосала из Зо все соки. Глаза его были мутными, а движения вялыми, типичными для больных этим недугом.

— Mon уо, — пролепетал юноша, стряхивая с волос песок. — С гор.

Рыбаки переглянулись. Это были отец и сын, работавшие артелью на одной лодке. Старшего звали Даниэль; его сын, Даниэлло, был точной копией старика: те же телосложение, цвет лица и щербатая улыбка, те же следы от лески на ладонях.

Даниэлло пригласил Зо плыть с ними на шестнадцатифутовой[13] парусной шлюпке под названием «Бедствие». У суденышка были одинаково заостренные, как у вельбота, нос и корма и длинный изогнутый киль. Единственный парус был выдвинут вперед и убран; корпус выкрашен в красный и синий цвета национального флага.

— Мой отец — настоящий патриот, — пояснил Даниэлло. — «Бедствие» — его гордость и радость. — Единственная защита от гниения — правильно нанесенная хорошая краска, — сообщил Даниэль.

Рыбаки столкнули «Бедствие» в волны прибоя, и Зо забрался на борт. Даниэль занял свое место у румпеля[14], а Даниэлло вставил весла в уключины и принялся за тяжелую работу — разбивать буруны. Наконец шлюпка развернулась и заскользила по спокойной глади моря. За спинами у них садилось солнце, из тумана отчетливо выступала длинная береговая линия.

Освещенные солнцем белые скалы, обломки лодок на рифах, угольные костры в лесах — все это казалось таким родным. Зо был вырван из своей непутевой жизни с ее малярией и безнадежностью и отправлен в закатный круиз к любимым берегам детства. Он знал здесь каждую бухту, каждого ястреба, каждый мангровый корень. Он узнавал дно моря. Рыбаки везли его обратно в Гранд-Анс.

Так состоялось первое в жизни Зо возвращение, и хотя у него не было родителей или еще кого-нибудь, к кому он мог вернуться, ощущения возникли невероятные, и он запомнил их на всю жизнь. Миновали мыс, и Зо впервые за несколько лет увидел Гранд-Анс: красные крыши под зеленой горой, белая полоска пляжа у моря.

— Всё как я помню, — произнес юноша.

Из волн выпрыгнул одинокий бонито, и рыбаки приняли торжественный и серьезный вид. Даниэль отпустил румпель, Даниэлло оставил весла. Окружающие воды кишели сотнями рыб, переворачивавшихся на спины и сверкавших в сумерках серебристыми брюшками. Даниэлло хлопнул Зо по спине.

— Может, ты и не рыбак, — сказал он, — но ты принес нам удачу!

И отец с сыном взялись за дело. Даниэль опустил лодочный мотор на плоский транец, и шлюпка помчалась по волнам. Азарт погони и чистая радость добычи собственного обеда заставляли лица рыбаков светиться. Они пять раз проплыли по рыбному косяку, таща за собой лески; отец стоял у руля, а сын вытягивал леску голыми руками. Во время каждого такого прохода Даниэлло ловил бонито, иногда двух. Он вытаскивал рыбину из волн, большим и указательным пальцами выдирал ей жабры и колотил по голове куском железной арматуры, который держал под рукой специально для этой цели. После чего бросал ее в носовую часть шлюпки, к ногам Зо.

Пока добирались домой, Даниэлло живописал лаком — ства, которые они приготовят из этой рыбы:

— Жареный бонито под лаймовым соусом. Бонито в кислом супе с ямсом и водяным крессом. Соленый бонито, подается холодным с салатом из капусты…

Зо помог вытащить «Бедствие» на берег и сел рядом со шлюпкой на песок. Он был измотан и до сих пор страдал от морской болезни.

— Что дальше? — спросил Даниэлло.

— Mw razè, — сказал Зо. — У меня ни гроша.

— Куда же ты пойдешь?

— Я уже на месте, — ответил Зо, проводя кончиками пальцев по песку. — Я вырос на этом пляже. И был здесь, когда Булли пришел с восьмифутовым марлином.

— Наверно, это было очень давно, — заметил Даниэлло. — Уже много лет никто не добывал тут марлина.

Отец Даниэлло вымыл рыбу в море и завернул в газету. Проходя мимо Зо, он бросил ему одну рыбину.

— Возьми, — сказал он. — Мясо полезно при болезнях крови.

Зо взял рыбину и отправился к дому Ийи. С тех пор как парень последний раз видел поселок, тот не сильно изменился, но из-за лихорадки Зо все же заблудился. Вместо прежнего моста над рекой был другой, с железными фермами. Причал развалился и затонул. Зо отыскал дом Ийи на авеню Гастон, но она там больше не жила.

— Ее больше не называют Ийи, — сообщил новый жилец.

— А как же тогда?

— Бабуля Йи. Поймешь почему, когда увидишь ее. Она торгует кукурузой на шоссе, — мужчина указал в нужную сторону. — Иди на шум грузовиков.

Зо сунул рыбу под мышку и отправился по песчаной дорожке через банановую плантацию. Шоссе было новое — широкая черная полоса, бегущая прямо по побережью. Здесь не было разметки, которая испортила бы идеальное покрытие, и юноша зашагал прямо посередине: по одну сторону море, по другую — горы. Дойдя до перекрестка, он увидел под одиноким фонарем несколько торговых точек на углах: ларек со спиртным, прилавки с лотерейными билетами и яичницей, а у волнореза — старуху, жарившую кукурузу.

Зо пересек шоссе и окликнул ее:

— Tant mwen! Тетушка!

— Пять гурдов[15] початок, — сказала старуха.

Зо присел на корточки у костра.

— Ийи, — мягко проговорил он, — ты что, не помнишь меня?

Когда она приблизила лицо к огню, чтобы перевернуть початки, юноша понял, что ошибки быть не может. От постоянного жевания жесткой пищи и зерен кукурузы у нее испортились зубы, глаза были покрыты молочной пленкой катаракты, но Зо узнал женщину, которая его растила.

— Я спал у тебя на кухне, — продолжал он. — И рос с твоими дочками. — Юноша обошел костер и опустился на колени у ее ног, точно блудный сын. — Ийи, — взмолился он, — ты не узнаешь меня? — он взял руку Ийи и приложил сухую ладонь к своему лицу. — Я когда-то работал на тебя. Мы торговали на рынке напитками со льдом. Меня заставляли драться на stade gager[16] после петухов.

Лицо у Ийи осталось таким же бесстрастным, как всегда. Она даже не моргнула.

— Никаких скидок. Пять гурдов початок.

И посреди своей нескончаемой лихорадки Зо увидел, что у него нет корней, как у ветра. Он пронесся через Гранд-Анс, не оставив следа, и женщина, жарившая кукурузу на вечернем рынке, была не матерью ему, а незнакомой женщиной, чье лицо он однажды погладил мимоходом. Зо выпустил ее руку и посмотрел на дорогу, исчезавшую в темноте.

— Я дам тебе половину этой рыбы, если ты приготовишь ее на костре, — сказал он.

Ийи протянула руку, и он положил бонито ей на ладонь. Она понюхала рыбину сквозь бумагу, развернула и проткнула ей горло прутом. Рыба зашипела и затрещала в языках пламени.

Они жевали полусырую рыбину, приготовленную прямо в чешуе, заедая ее жареными кукурузными початками, и старуха рассказывала ему часто снившийся ей сон про двух белых собак, которые на самом деле не собаки; они дерутся на косогоре в лунном свете, а с далекого берега доносятся раскаты грома, и среди звезд сверкают молнии.

Зо проснулся на скамейке в придорожной забегаловке. Ийи исчезла, в холодном пепле костра не осталось даже рыбьих костей. Можно было подумать, что прошлая ночь ему примерещилась, если бы не сытый желудок. Затем его окликнул чей-то голос, назвал прозвищем, которого юноша не слышал много лет:

— Kabrit! Вот уж не думала, что снова тебя увижу.

Зо протер и открыл глаза. Это была старшая дочь Ийи, Терез. Она оказалась толще и темнее, чем ему помнилось, но глубоко посаженные глаза и узкие жесткие губы, которые он однажды поцеловал, практикуясь, были всё те же.

— Ou sonje mwen? — спросил Зо. — Ты меня помнишь?

— Жизнь выдалась тяжелая, — ответила Терез, — но свой первый поцелуй я помню до сих пор.

Выяснилось, что Ийи и Терез работали на перекрестке по очереди. Старуха по ночам продавала на шоссе кукурузу, а утром ее дочь открывала свою кофейню. Зо заметил надпись от руки: «Фильтрованный от Терез». У нее был собственный метод заваривания кофе. Женщина насыпала молотый кофе в фильтр, состоявший из металлической вешалки, обшитой куском ткани, и заливала кипятком, пока напиток не приобретал желаемый оттенок и вкус. Вся кофейня, собственно, и состояла из очага, котелка, деревянного прилавка и этой старой вешалки.

Терез зачерпнула эмалированной кружкой порцию горячего кофе и, обойдя вокруг очага, протянула ее Зо.

— Не обращай внимания на Ии, — сказала женщина. — Она слепа, как летучая мышь, и ничего не помнит.

— Ийи была мне как мать, — сказал Зо, усаживаясь. Взял кружку и, вдохнув аромат кофе, парень заметил: — Она варила точно такой же.

Терез захлопала в ладоши.

— Нос не обманешь! Я использую те же зерна и обжариваю их так же, как Ии.

И пока Зо макал сладкую булочку в кофе и прихлебывал горячий напиток, Терез рассказала ему историю своей жизни и поведала, как пыталась сбежать на Багамы.

— Мы отплыли из О-Капа[17] под командой капитана Симака. Двадцать семь человек три дня проболтались в море на деревянном почтовом ботике. У Симака было две шутки: носовой платок, который, как он уверял, сделает нас невидимыми для береговой охраны, и калебас[18] из тыквы с ветром внутри. Надо было только снять крышку и свистнуть, — Терез надула щеки и выдохнула. — Мы благополучно добрались до острова Инагуа, но позже нас накрыли в одном доме в Мэтью-Тауне. Сглупили мы малость, — добавила она, — потому что держались все вместе.

Два месяца Терез плела косички в багамской тюрьме, прежде чем ее на самолете отправили домой.

— Ты летала на самолете?

— Такие дела, kabrit. А ты чем занимался?

Первыми покупателями Терез были фермеры и рыбаки; они приходили еще до рассвета. Затем появлялись водители, лавочники и хозяйки, направлявшиеся на рынок. Один из ранних посетителей был в джинсах, ботинках и каске. Рулетка, которую он носил на ремне, бросалась в глаза, словно нагрудный знак. Она придавала ему важный статус.

— Эй, бригадир! — сказал Зо. — Начальник, рабочие руки нужны?

У бригадира не хватало нескольких зубов, и, чтобы откусить от булочки, ему приходилось поворачивать ее туда-сюда.

— Что умеешь? — осведомился он.

— Трудился на тростнике и хлопке. На гравии в Ла-Борде. На песке в Энше.

— Он работал на Ийи во времена эмбарго, — вставила Терез.

Бригадир велел Зо встать.

— Сидел?

— За что?

— За что угодно.

— Нет.

Строитель окинул оценивающим взглядом позу Зо — тот стоял, весь устремленный в настоящее, словно хотел перегрызть ему глотку, — и решил, что это не имеет значения.

— Считай, это было собеседование, — сказал бригадир. — Мы начинаем в семь, — он посмотрел на свои наручные часы. — Уже опаздываешь.

Терез завернула в газету сэндвич с яичницей и обошла вокруг прилавка.

— Ты не спросил про зарплату.

— Я не хочу знать, — ответил Зо.

— Тебе лучше поторопиться, — заметила женщина. — Пешком путь неблизкий.

— Как туда добраться?

— По указателям на общественные учреждения Гранд-Анса.

Зо спрыгнул с волнореза и совершил в соленой воде утренний туалет: ополоснул прохладной морской водой лицо, прошелся по зубам сухой зубной щеткой. А затем в отличном настроении зашагал по шоссе. Богатая железом рыба обогатила кровь, горячий кофе развеял ночную тоску. Теперь у Зо была работа и обед к полудню. Терез вспомнила и его, и их поцелуй.

Дорога была новая, но местность осталась такой, какой он ее помнил. Слева, к югу, зеленели предгорья хребта Массиф-де-ла-От, занимавшего центр полуострова Тибурон. На севере до самой Флориды простиралось Карибское море.

Зо добрался до дорожного знака — указателя на общественные учреждения Гранд-Анса: школу, клинику и Союз рыбаков. Дальше по дороге он увидел вывеску Союза рыбаков. Лозунг гласил: «В бедности — наша сила». Последний из указателей представлял собой профессионально изготовленный информационный щит и находился прямо перед местом новой работы Зо. На щите были указаны сведения о совместном проекте департаментов здравоохранения и образования, осуществленном на деньги какого-то «Всемирного фонда».

Участок вдоль шоссе был расчищен от зарослей дикого сахарного тростника и банана. Там Зо и нашел свою бригаду, которая распевала христианские песнопения, пока бригадир прохлаждался в тени.

— Ты опоздал, — крикнул бригадир, заметив новичка. — Иди к Бос-Te, в яму.

Бос-Те-Бос, то есть Маленький Босс, страдал сколиозом. Он ходил так, словно играл сам с собой в мяч: левым бедром описывал широкую окружность, а затем выбрасывал вперед правое плечо. Он был без обуви и пользовался ступней как лопаткой для перемешивания.

— Тяжело все время наклоняться, — пояснил парень.

Весь день молодые люди провели в яме, перемешивая цемент, чтобы не застывал на жаре. Еще до полудня Бос признался, что никогда не спал с женщиной, и заявил, что ждет свадьбы.

— Я слишком уродлив для всего прочего, — сказал он.

— Совершенно неважно, как ты выглядишь, что говоришь или как двигаешься, — возразил Зо. — Важно знать, какой любви она хочет, и дать ей эту любовь.

И пока они обедали, сидя на солнышке, он принялся обучать Бос-Те искусству обольщения. Потом рабочие вернулись к цементу и трудились до сумерек. В конце дня Босс Поль выдал Зо пару перчаток и плату американскими деньгами: доллар шестьдесят центов.

Рабочие ночевали в недостроенном школьном здании. После ухода учеников они переносили свои тюфяки в классы. Новичку отвели место в шестом классе, вместе с Бос-Те-Босом, Тике́ном и Сонсо́ном. Первым делом Зо развернул настенную карту и показал товарищам их родной остров посреди огромного синего моря.

— Что-то не верится, — заявил Сонсон. — Слишком уж маленький.

— Да, небольшой, — согласился Зо. Он улегся и провел на полу школы беспокойную ночь; из жара его бросало в холодный пот, а потом снова в жар.

На протяжении своей сумбурной трудовой юности Зо спал в орхидейных джунглях Пик-Макайи[20]; занимался любовью с бывшей французской учительницей в библиотеке Ле-Ке; играл в игру под названием bourik[21], перетаскивая на себе тяжелые грузы, как осел, и получая от бедных фермеров скудную плату. Но он ни разу не ездил в лифте, не принимал горячий душ, не бывал в банке, не делал прививок и не зарабатывал умственным трудом. И никогда не влюблялся.

Впервые Зо увидел ее утром, а к полудню уже был безнадежно влюблен. Она всего лишь вылезла из пикапа и отхлебнула из стакана вишневый сок, но этого оказалось достаточно. Был непримечательный будний день на рабочем месте. В клинике клали кирпичи. Эдсон резал ручной пилой арматуру. Когда во двор въехал белый «лендкрузер», Зо все еще торчал в яме со строительным раствором. Рабочим уже приходилось видеть этот автомобиль с тонированными стеклами и правительственными номерами. Он принадлежал одному из заместителей генерального директора Департамента здравоохранения.

Строители бросили работу и стали наблюдать за тем, как из «лендкрузера» вылезают пассажиры.

— Это доктор Дади Мальбранш, — сообщил Тикен. — Сам генеральный директор. Ему восемьдесят два года.

У Мальбранша был вид доброго старого доктора, с тросточкой и белой козлиной бородкой, аккуратно подстриженной у рта.

— А кто остальные? — полюбопытствовал Сонсон.

— Его заместители, — ответил Тикен.

Всего их было четверо: генеральный директор и трое заместителей. Двое — в длинных белых медицинских халатах. Третий, сидевший за рулем, — в деловом костюме. Под мышкой он держал свернутые в трубку планы здания.

— Доктор Леконт, — продолжал комментировать Тикен. — Настоящий начальник, ничего не скажешь. Это его подпись на всех чеках.

Леконт был самым крупным из четверых, высоким и дородным. Казалось, тяжелый живот тянул его плечи вперед. Его лицо было овальным и полным. Доктор надвинул на глаза солнечные очки и громко окликнул Босса Поля звучным властным голосом.

— Но я хочу знать, кто эта девушка! — воскликнул Бос-Те.

Она выбралась с заднего сиденья — красавица лет двадцати, с кожей цвета жженого меда. Это было как откровение.

— Наверное, жена какого-нибудь богача, — предположил Сонсон.

— Или королева проклятого королевства, — добавил Бос-Те.

Пока чиновники ходили с Полем по стройплощадке, девушка стояла под раскидистым манго на школьном дворе, потягивая вишневый сок из высокого прозрачного стакана.

Бос-Те боялся взглянуть на нее.

— Что она сейчас делает? — поинтересовался он.

— Просто стоит и пьет сок, — ответил Сонсон.

Зо воткнул лопату в гравий, так что та задрожала.

— Кто-то должен принести ей стул, — заявил он. Рабочие осведомились, что он собирается делать, но даже Бос-Te, уже крепко сдружившийся с Зо, не смог догадаться. Зо исчез в здании школы и через минуту снова вышел, неся над головой стол. Не обычную парту на одного учащегося, а стол для пикника с двумя скамейками по обе стороны длинной столешницы.

— Этот идиот добьется, что его уволят, — заметил Тикен.

Зо опустил стол на траву и перевернул, взявшись за длинные скамьи. Он не мог разглядеть девушку, когда шел по солнцу, но очутившись в тени манго, отчетливо увидел ее. Кожа у нее была гладкая и излучала сияние, не имевшее ничего общего с дневным светом, точно красавица лежала, вся светясь, в темной комнате.

Незнакомка заметила приближение Зо и приготовилась к встрече, приняв позу одновременно агрессивную и беспечную, каким бы немыслимым это сочетание ни казалось. Пока Зо выравнивал стол на траве, она терпеливо потягивала сок, и только когда он закончил, оторвалась от соломинки.

— Se ki es? — спросила она. — Ты кто?

— Я работаю с Бос-Те-Босом, — ответил Зо, на растворе.

— Кто из них Бос-Те-Бос?

Зо указал на коротышку-рабочего, который притворился, что усердно вкалывает.

— Знаешь, кто я? — осведомилась красавица.

Вблизи она казалась смыслом всего острова, его порождением и вершиной развития, но Зо этого не сказал. На девушке была форма школы медсестер — белый фартук с синей клетчатой блузкой, — и исходивший от нее больничный запах напомнил Зо, как он лечился от глистов.

— Ou se enfimye, — сказал Зо. — Вы медсестра.

Поль крикнул Эдсону, чтобы тот выключил дребезжащий дорожный каток, и наступила оглушительная тишина. Во всех джунглях не пела ни одна птица. Девушка высосала через соломинку красный сок и окинула Зо таким откровенно оценивающим взглядом, что у него подкосились ноги.

— У меня лихорадка, — сообщил Зо, прижимая ладонь ко лбу. — Ночью бывает гораздо хуже.

— На этом острове у каждого какая-нибудь лихорадка, — ответила девушка. Она поставила стакан на стол и попросила Зо протянуть ей руку. — Дай-ка!

Красавица прижала к его запястью два пальца, холодные от ледяного сока. С минуту они стояли вдвоем под покровом густой тени, пока девушка измеряла пульс. Ветер шевелил в листве твердые зеленые плоды манго.

Затем девушка расспросила Зо насчет дыхания, аппетита и цвета мочи.

— Eskize m?[22]

— Ki koulè pise w ye?[23] — повторила она.

— Желтая.

— Желтая или красно-желтая?

Не желая говорить ни «красная», ни «желтая», Зо сказал: оранжевая. Откуда она могла узнать про красную мочу, которая появилась у него на тростниковых плантациях? Молодой человек, несмотря на тень, даже вспотел. Но когда он попытался отнять руку, девушка сжала ее еще крепче. Было так тихо, что они слышали голубиное воркование в листве над головами.

— За нами наблюдают, — проговорила красавица.

Зо оглянулся. Рабочие лениво махали лопатами, делая вид, что не смотрят на парочку. Генеральный директор и трое его заместителей, ходившие вслед за Полем по стройплощадке, стояли в здании недостроенной клиники, и им даже не приходилось притворяться.

Незнакомка выпустила его руку, и Зо старательно подавил в себе ощущение, что тонет.

— Я всего лишь студентка третьего курса медучилища, — сказала она, — но не нужно быть специалистом по тропическим болезням, чтобы знать, что если у тебя периодически бывают жар и кровь в моче, то ты скорее всего болен малярией и нуждаешься в лечении.

Зо назвал ее «мисс» и отвесил странный поклон, о котором потом жалел еще несколько дней. Затем вернулся на рабочее место и вытащил из кучи гравия лопату, отчаянно стараясь больше не смотреть на красавицу.

— Что она сказала? — поинтересовался Бос-Те.

Зо покачал головой с таким видом, будто сам в это не верил:

— Сказала, что у меня малярия.

Хотя он давно страдал от жара и ночной испарины, вызванных хронической малярией, любовь оказалась куда хуже. Обычную лихорадку можно было облегчить морской водой и льдом, но от любовной тоски лекарства не находилось. Симптомы были затяжные и непредсказуемые. Зо много пил, потому что у него во рту появился какой-то привкус. Бродил по улицам, как параноик, уносясь мыслями куда-то далеко. И открывал душу всем, кто готов был его слушать. Зо исповедовался Сонсону, Тикену и Бос-Те-Босу. А однажды вечером рассказал обо всем Боссу Полю, который выслушал его до конца.

— Все очень просто, — сказал Поль. — Ты спишь на тюфяке в школе. Она — в том прелестном особняке над морем, — он обернулся и указал на темнеющее побережье. Над обрывами уже показались звезды, и рабочие видели дома богачей на дальнем берегу, над белыми утесами Шабанна.

— В котором из них живет она?

Бригадир прищурился, снял шляпу и вытер лоб.

— Я отсюда не вижу, — ответил он. — А даже если бы видел, все равно бы тебе не сказал.

— Почему?

— Не хочу, чтобы тебя пристрелили за то, что ты залез в окно, — сказал Поль. Положив руку на плечо Зо, он добавил: — Гусь свинье не товарищ.

Тикен перевел это примерно так:

— Ты никогда, никогда, никогда ее не поимеешь, Зо.

Но потом, на следующий день, на стройке Зо вдруг воткнул лопату в песок, подошел к Тикену и заговорил так, словно вчерашний разговор еще не кончился, словно они еще не заснули и не проснулись утром, не умылись и не проработали полдня.

— Я не хочу ее иметь, — сказал Зо. — Я хочу любить ее, пока не состарюсь.

Сонсону это не понравилось. Он считал, что Зо должен найти себе богатую вдову и уютно почивать в ее большой постели.

— Но вдова любит неправильно, Сон, — заметил Зо. — Она хочет, чтобы ты любил, как ее покойник.

— Для Сона это не проблема, — отозвался Бос-Те. — Он и сейчас уже трахается как мертвец.

— Держу пари, что ноги твоей не будет в этом доме, — сказал Тикен. — Даже если тебя зовут Зуазо Делалюн. Даже если ты переспал с половиной женщин на острове, включая доминиканок. Даже если твой член — чудо из чудес и ты всегда знаешь, как им пользоваться и что при этом говорить.

Но Зо все-таки попал в этот дом, хоть и не по приглашению девушки. А по приглашению ее отца.

Однажды вечером Босс Поль собрал свою бригаду и объявил всем благодарность.

— Вы, ребята, отлично трудитесь, и я хочу, чтобы вы продолжали в том же духе. Наш нынешний работодатель так доволен, что предложил нам халтуру.

Это прозвучало как великое достижение, и бригада радостно загалдела. Босс Поль объяснил, что Венсан Леконт решил устроить у себя на заднем дворе патио.

— Ему нужна бетонная площадка с видом на море, довольно большая, чтобы на ней поместилась беседка. И лестница, ведущая на берег, не больше чем из двенадцати ступенек. Он считает, что это должны сделать мы.

Строители еще неделю должны были трудиться в клинике, а значит, им пришлось отказаться от воскресных выходных.

Босс попросил вызваться добровольцев, и руку подняли все до единого.

Начали с того, что в первое воскресенье марта взяли напрокат микроавтобус и забили его лопатами, тачками и мастерками со стройплощадки. Разобрали старую опалубку и сложили штабелем брус, чтобы сделать из него новую. Купили на рынке цементную смесь по рыночной цене и белый песок из шахты. А потом отправились в путь: после Розо повернули на север, пересекли сначала реку Гиноде, а затем, по шоссейному мосту, Гранд-Анс.

Леконты жили в роскошном районе приморских вилл, высившихся над белыми обрывами, словно пастельные замки. Во дворах под большими манговыми деревьями росли дикие бугенвиллеи. У доктора было двухэтажное бунгало с просторной верандой и балконом на втором этаже с задней стороны дома, откуда открывался великолепный вид на море. Рабочие прозвали докторово жилище Ке-Туни, «Голым домом», потому что через окна на фасаде отлично просматривались весь интерьер, задний двор и море. Внутри были кожаные диваны и зеркала в полный рост, на кухне — холодильник, стены украшали произведения африканского искусства.

Зо определили в грузчики, и к полудню парень остался единственным, кто перетаскивал на плечах на задний двор восьмидесятифунтовые мешки с цементной смесью. Он складывал мешки в траву, возвращался за новыми, в итоге до полудня в одиночку выгрузил, перетащил и складировал три тысячи двести фунтов цементной смеси «Национальный бренд».

Зо прерывался только для того, чтобы наскоро перекусить, дважды он попил воды из шланга и вкалывал до самого вечера. Он снял рубашку, поскольку зной усиливался, и трудился без отдыха в одних лишь синих джинсах, подпоясанных старым электрошнуром. Парень работал с таким усердием, что, когда доктор с дочерью наконец вернулись домой и задержались во дворе, чтобы понаблюдать за Боссом Полем и его бригадой и посмотреть, как продвигается дело, Леконт обратил на Зо особое внимание.

— Поглядите-ка, — сказал он. — Какой вес он поднял?

Зо как раз принял позу тяжелоатлета, подняв над головой руки, только гирями служили мешки с цементом, а вокруг витало облачко пыли. На каждом плече уместилось по три мешка.

— Шесть мешков «Национального бренда» по восемьдесят фунтов каждый, — вслух подсчитал Поль, — всего получается четыреста восемьдесят фунтов.

— Li se yon bourik! — удивился Леконт, по-деревенски назвав Зо ослом. — Где ты его откопал?

— В Жереми, — ответил Поль, — как и остальных.

— Он не похож на остальных.

Члены бригады стояли в усталых позах. Сонсон вбивал в траву колышки, Тикен монтировал опалубку, напевая:

— Они все умеют работать, — заметил Поль.

— Но усердно ли они трудятся? — возразил Леконт.

— Я стал бригадиром потому, что впахивал до седьмого пота, — сказал Поль.

— Когда-нибудь он тоже станет бригадиром, — вставила дочь Леконта.

Снова появился Зо, таща на плечах по двору в свете заходящего солнца очередные четыреста восемьдесят фунтов цементной смеси. Он не шатался, не сгибался под тяжестью, а продолжал размеренно двигаться, как неутомимые поршни машины в приморской прохладе. Было в его походке какое-то необъяснимое ожесточение, порожденное то ли злостью на свое положение, то ли неотвязной тоской по женщине, то ли подлинной самоотдачей в работе.

— В нашей стране, чтобы чего-то добиться, усердной работы мало, — заметил Леконт. — Требуется еще и это, — он постучал пальцем по лбу.

— Я уверена, что он умный, папа.

Доктор Леконт повернулся к Полю.

— Скажи мне кое-что, Босс. Он умеет читать?

Поль обиделся, сам не зная почему.

— Конечно, умеет. Еще как. Он ведь читает остальным.

— И что же они читают? — рассмеялся доктор. — Дидро? Расина?

Но тут ему пришлось прикусить язык.

Его дочь, оставив отца с бригадиром в тени дома, прошла через заваленную мусором стройплощадку. Она словно несла с собой опустошение, и, наблюдая за ее приближением, Зо и впрямь был опустошен. В первый раз за день цемент неподъемным весом придавил ему плечи. Молодой человек ощутил тяжесть в бедрах и голод в желудке.

— Travayè[24], — проговорила девушка, — как твоя лихорадка?

Зо чувствовал себя цирковым клоуном. Цементная пыль выбелила ему лицо, на котором струйки пота прочертили черные полосы. Губы по контрасту казались ярко-алыми.

— С каждой ночью все сильнее, — ответил он.

Выражение ее лица не вязалось с внешностью. На вид ей было лет двадцать, но была в ней какая-то холодность, выходящая за рамки опыта, словно каждый мужчина хотел с ней переспать, а она притворялась, будто не замечает этого.

— Я Анайя, — сказала она. — В училище меня называют мисс Леконт.

Она стояла у него на пути, как цветок на пути у быка, так близко, что он ощущал запах ее духов.

— Я Зо, — прищурившись, ответил молодой человек. — В бригаде меня называют Зо.

Рабочие стояли в сумерках среди ведер и брошенных лопат и наблюдали за солнцем, садящимся в море. А потом стали укладывать самые ценные инструменты обратно в микроавтобус. Когда Бос-Те-Бос отправился за последними вещами, он заметил Зо, сидевшего на краю обрыва. Сигарета в его губах почти догорела, ее дымок вился вокруг его лица.

Зо снова надел рубашку. Она повисла у него на плечах, точно изодранный флаг, и он походил на памятник самым бедным людям мира и их гордости. Над мысом показались первые звезды. Бос-Те-Бос встал рядом с Зо и поинтересовался, что она сказала ему на этот раз.

— Kiyes?[25] — спросил Зо.

— Девушка, — сказал Бос-Те. — Дочь гребаного инженера.

— Он доктор.

— Так что она сказала?

— Сказала: ты можешь захватить больше мешков.

— Ki sa?[26]

— Сказала, я могу захватить больше мешков с цементом, чем таскаю сейчас. Сказала: «С таким телом, каку тебя, ты, пожалуй, мог бы перенести сразу десяток мешков».

Бос-Te умножил на пальцах. Нули он держал в уме.

— Восемь тысяч фунтов, — сказал он. — Такое даже ослу не под силу.

— Восемьсот, — поправил приятеля Зо, покуривая над прибоем. — Но математика — не самое главное.

Бос-Те-Бос находил это таким странным, что позже, когда они шли через лужайку, перенося последние вещи, он переспросил, действительно ли все так и было.

— В точности, — подтвердил Зо.

— Но что ты ответил? — Бос-Те надеялся на лучшее, но Зо не оправдал его ожиданий.

— Ничего. Понес цемент Сонсону.

Бос-Те покачал головой.

— Чертов Сонсон.

Они выехали на груженом микроавтобусе из богатого района и покатили по равнинному бездорожью; Зо не сказал больше ни слова — ни про девушку, ни про дневной труд, ни даже про анекдот Сонсона о lougawou[27], который влетел в окно спальни, потому что слыхом ни слыхивал про стекло. Зо молчал, пока чистил зубы и заканчивал вечерний туалет. Но потом, когда все улеглись на свои тюфяки на школьном полу, Тикен проговорил:

— Этот старый паршивец тебя на порог не пустит.

— Вот почему ему придется делать это в банановых зарослях, — Бос-Те-Бос говорил так, будто размышлял над этим весь вечер. — Стоя, если надо.

— Стоя лучше, — подал голос Сонсон. — Ты должен так ее отделать, чтобы всю жизнь помнила. У тебя ведь, наверное, будет только один шанс.

— Думаешь, такая девушка станет трахаться в банановых зарослях? — спросил Тикен. — Она занимается этим только в отелях на Лабади[28]. Такие девушки, верно, вообще не трахаются.

— Нет, — Зо помотал головой. — В том-то и дело. Так или иначе им всем это нужно.

Никто не мог с этим поспорить. Зо учился любить так, как другие мужчины учатся ремеслу. Он поступал в ученики к женщинам по всей стране. И знал, как надо заниматься любовью: медленно и осмысленно. Среди этих мужчин Зо был единственным, кто мог успешно крутить роман с двумя любовницами сразу. Единственным, кто пробовал это делать. В Жакмеле[29] его угрожал убить один ревнивый кавалер, размахивая перед его лицом пистолетом. Но хотя Зо знал, как обращаться с женщинами любого телосложения и темперамента, и понимал силу крепких объятий, влюблен он еще ни разу не был.

Всю серьезность недуга Зо его товарищи осознали не раньше, чем наступил день выплаты жалованья в бедной стране, и недугом этим оказалась вовсе не малярия, насчет которой они беспокоились.

В тот день полы заливали в приподнятой атмосфере, ведь вечером восемнадцать человек должны были получить наличные. Мужчины скинули обувь и прошлись босиком по сырому цементу, растаптывая комки смеси, точно работники винодельни, давящие виноград. Зо работал ручной мешалкой и весь день вертел грохочущую бочку, а Тикен и Бос-Те, вооружившись лопатами, кидали свежий цемент остальным членам бригады, которые торопливо разравнивали его, прежде чем он успевал застыть подтропическим солнцем.

Бос-Те-Бос был в ударе и весь день отдавал странные приказы.

— Я ваш хозяин, дурни, так что заткнитесь и вкалывайте.

После работы, пока бригада ждала, когда Босс Поль раздаст зарплату, он разглагольствовал о своей любви к крупным женщинам:

— Plis tete, plis bouda, plis vant, — Бос-Te рассуждал, словно математик, производящий измерения. — Побольше бюст, побольше зад, побольше пузо. Это чтобы наверстать упущенное.

— Чем больше, тем лучше, — согласился Тикен. — Слишком толстых не бывает.

— А ты, Зо? — спросил Эдсон. — Каких женщин предпочитаешь?

Эдсон, человек серьезный, женатый и христианин, был специалистом по всяким механизмам, и все шутили, что с бензиновым отбойным молотком он обращается так же, как с женой.

Зо присел на корточки и ответил серьезно.

— Раньше они все мне нравились, — сказал он. — Любого возраста, веса и цвета кожи. Но эта девушка застряла у меня в сердце, как серп в тростнике. Есть только она и я, и у меня ни единого шанса.

Признание Зо напрочь лишило рабочих бодрого настроя. После этих слов они тихо сидели и ждали, когда их позовут в школу за жалованьем. Кабинетом Боссу Полю служил класс учеников начальной школы. Бригадир, похожий на бегемота, восседал за партой, рассчитанной на шестилетнего ребенка, и, прижав колени к нижней поверхности столешницы, выдавал плату при свете керосинового фонаря, словно первый помощник капитана матросам на корабле.

Эдсон вошел первым и вышел, пересчитывая деньги.

— Я почти уверен, что старик зажал полтинник, — сообщил он. — У него там очки с носа сваливаются, а он их надевает только для выплаты жалованья.

— Все потому, что только в этот день большого босса действительно волнует, допустит ли он ошибку, — сказал Тикен.

Бос-Те-Бос взял купюры, свернул тугой флейтой и заиграл замечательную зарплатную песенку, а Сонсон принялся танцевать под нее во дворе. Зо вошел, получил деньги, пересчитал. Затем отправился на школьные задворки, разделся догола и помылся из ведра. В коробке лежал кусочек голубого мыла «Фитсо»; Зо смыл с тела пот, ополоснулся среди бананов и стоял голый, наслаждаясь прохладой.

Когда он оделся и сел на мототакси до Жереми, солнце уже опускалось за горы. Начинался сбор урожая ветивера, и свежескошенная трава лежала ароматными копнами вдоль дороги. Шоссе пересекло изобильную долину и вышло к морю. Взгляду Зо предстала столица департамента, раскинувшаяся внизу, вдоль неровной береговой линии. Над кварталами высились белые церкви, в море выдавался причал. Дальше, за прибрежными волнами, под последними лучами солнца стремительно катил свои воды ярко-голубой Гольфстрим.

Зо сошел у комиссариата. Полицейские в форме играли в tou kay[30] и курили сигареты. Изумительно стройные школьницы несли на головах ведра с водой. На складах уже появились тюки с ранним ветивером, и весь рынок был окутан его густым пряным ароматом.

Будучи самым западным из гаитянских портов, Жереми ориентировался на Ямайку и Каймановы острова. У причала были пришвартованы белизские лодки. Зо купил кожаный ремень, о котором мечтал уже несколько недель, и совершенно новую рубашку, еще завернутую в пленку. Продавец сообщил, что рубашка только что прибыла морем из Белиза, и продемонстрировал красивую отделку на изнанке манжет и воротника. Он научил Зо, как закатать рукава, чтобы выставить напоказ пестрый узор. Затем Зо наведался в канцелярскую лавочку, где продавщица уговорила его купить дорогой ежедневник с посеребренным замком с ключом и ароматизированными страницами. Он развернул упаковку, понюхал ежедневник и понял, что непременно должен его заполучить. Затем молодой человек пешком отправился обратно в Гранд-Анс, не имея больше ни гроша в кармане и страшно сожалея об этом.

Он предпочел вернуться не по новому шоссе, а по старой грунтовке, шедшей вдоль побережья, мимо рыбацкого квартала Розо. Здешние дома были построены из кораллов и морских раковин, словно всплыли из морских глубин, а рыбаки и их семьи жили как на курорте. Они пили сок зеленых кокосов, опустив ноги в море, ели жареную рыбу и занимались любовью на пляже.

Зо нашел торговца клереном на его обычном месте, за церковью. Торговца звали Медсен Фей — Доктор Лист; он продавал снадобья, про которые говорили: «Что не вылечит — одурманит». Медсен Фей сам изготовлял ром из сырого сока сахарного тростника. Из сока он делал тростниковое вино, воду выпаривал долгим кипячением, получая крепкий, прозрачный самодельный ром — клерен. Наконец, Фей настаивал ликер на травах, которые приносил с гор.

Фей считался умелым аптекарем: пускай отмерял не щедрой меркой, зато искусно составлял снадобья. Он одевался, как врач, в длинный белый лабораторный халат, и диагностировал недуги, от безумия до венерических заболеваний, по запаху изо рта пациента, цвету мочи и истории, которую тот о себе рассказывал. Потом прописывал лекарство и сам же его выдавал.

Когда появился Зо со своими покупками, Фей спросил, какое снадобье ему требуется:

— Горячее, сладкое, чистое, душистое?

— С чего ты взял, что мне нужны твои зелья?

Фей рассмеялся.

— Я клиента сразу вижу.

— Это все лихорадка, — сказал Зо. — Я уже едва могу спать по ночам.

Фей скрестил руки на груди.

— Не заливай. У тебя зазноба. Которая от тебя нос воротит.

Зо сунул свои пакеты под мышку.

— Я же не богач, — вздохнул он.

— Думаешь, эти покупки помогут?

Зо не ответил на вопрос.

— Я не могу водить ее в шикарные места.

— Браво! — Фей захлопал в ладоши. — Браво. Ты начинаешь понимать, что не все тебе подвластно. А значит, взрослеешь. Можно дать совет? — Он взял с полки две бутылки и смешал их содержимое. Зо слышал, как оно зашипело и затрещало. — Прибереги это для другой женщины, — он указал на покупки. — Желательно для той, которая ответит тебе взаимностью.

— Женщина — не главная проблема.

Фей выглядел довольным.

— Да-а? — протянул он. — Ты первый, кто это говорит.

— Я вижу, ты целыми днями напролет торгуешь спиртным с этой тележки, так что я расскажу тебе, как это делается.

— Ну и как?

— Женщине по душе самое твердое и непоколебимое, что есть у мужчины, — сказал Зо.

— Его член, стоящий по стойке смирно?

Зо помотал головой.

— Его сердце, Фей, когда он знает, чего оно хочет.

— Следственно, сердце похоже на камень. Оно тонет, — Фей помешал готовый напиток тростниковой палочкой. — Byen, dako[31]. А мы? — спросил он, передавая стакан Зо. — Что по душе мужчине?

— Мужчина любит в женщине все мягкое, — сказал Зо, принимая напиток, — то, до чего можно дотронуться.

— Ха! — Фей снова захлопал в ладоши. — Теперь понимаю. Это ее koko[32], когда она влажная и готовая. — он вытер прилавок тряпкой. — Не так уж ты ошибаешься, мой друг.

— Granmoun mon cher[33], — ласково сказал Зо, — похоже, ты накачался своим клереном.

Фей повернул лицо к свету, так чтобы Зо мог разглядеть рябины, оставшиеся после давно перенесенной оспы.

— Думаешь, женщинам нравится то, что они видят?

— Ты не должен ее уговаривать. Дело не в том, как ты выглядишь или что говоришь.

— Позволь мне облегчить тебе задачу, — воскликнул Фей. — Не говори, что мужчины хотят любить. Просто скажи, что ты хочешь любить.

— Я знаю это с тех пор, как мне исполнилось семь.

Фей с преувеличенным восхищением перегнулся через тележку.

— Я люблю в женщине то, что заставляет ее плакать, — сказал Зо.

Торговец спиртным хлопнул себя по лбу и потянулся через тележку.

— Ой, чуть не развел меня! Чуть не развел! Но сам запутался еще больше, чем я. Послушай-ка меня, travayè. Позволь тебе кое-что сказать. Мужчине по душе стройняшки и домоседки, — Фей сделал такой жест, будто что-то нарезал. — Найди себе девчонку с плоским животом, и она тебя осчастливит, — он протянул Зо лекарство. — Хотя что толку. Боюсь, ты безнадежен.

— И чем это мне поможет?

— Вылечит тебя.

— От чего?

— От твоей дурацкой любви.

Медсен Фей протянул Зо пузырек. Тот открыл его и понюхал снадобье.

— Отнеси его в какое-нибудь укромное место, где сможешь побыть один. Зажми нос и выпей все до последней капли, не отрываясь.

Зо добрался до реки и ее берегом пришел к морю. Вошел в лагуну. Здесь было именно такое место, как велел Медсен Фей, укромное и одинокое. Зо достал из кармана пузырек и поднес в темноте к глазам, чтобы рассмотреть содержимое. Пучок трав опустился на дно. Молодой человек вытащил пробку и снова понюхал жидкость. Здесь, в свете широкого полумесяца, под шум моря она казалась еще более едкой, чем в тележке Фея. Зо зажал нос, наклонил голову и осушил пузырек; над рекой поднялся ветер, а у него в горле вспыхнул огонь. Он выпил все до дна, не отрываясь. Потом земля закачалась под ним, его накрыли рвотные позывы, и он склонился над илом.

Напиток вызвал у Зо только понос и странное опьянение с галлюцинациями, а на следующий день — жуткое похмелье. Парень проснулся с гудящей головой и учащенным сердцебиением. Он не мог и слова вымолвить, потому что слюна во рту напоминала золу. И был по-прежнему влюблен в дочь доктора. Его состояние не только не улучшилось, но даже усугубилось.

Когда Бос-Те увидел лицо Зо, он бросился за Терез и привел ее на стройплощадку.

Женщина приготовила кружку самого крепкого кофе по своему рецепту и заставила Зо выпить его вместо «черного напитка»[34]. Он стонал от мучительного похмелья, но Терез не питала жалости к бедняге. Она обтерла ему лицо мокрой тряпкой.

— Допивай, — распорядилась женщина и налила вторую чашку. — Похоже, ты не на шутку втрескался. Давай-ка расскажу тебе про эту девушку.

Анайя Леконт была единственной дочерью доктора Венсана Леконта, который, не спасовав перед ураганом «Гилберт» в восемьдесят восьмом, ушел в политику.

— Этот человек запасся водой еще до катастрофы, — говорила Терез. — Вообрази, какой предусмотрительный.

Таким образом Жереми избежал вспышки тифа, которая в Ле-Ке унесла жизней больше, чем ураган. Поговаривали, что Леконт скорее всего сменит Мальбранша, когда старик уйдет из Департамента здравоохранения, и сам станет генеральным директором.

— Ну? — спросила Терез.

— Ты ничего не сказала про девушку, — прошептал Зо, обхватив голову руками.

— Ты что, не расслышал? — вмешался Бос-Те. — Ее отец будет директором. А мы просто рабочие, которые строят ему патио. Чего еще тебе нужно знать?

— У нее есть братья или сестры? А мать? Расскажи мне все, Терез.

— Мать умерла, — ответила Терез. — Она работала медсестрой в больнице Сент-Антуан. Анайя — единственный ребенок в семье.

— Они живут вдвоем в этом большом доме? — спросил Зо.

— Вот именно, — сказала Терез. — Теперь дошло? Эта девушка — все, что у него есть.

Всю следующую неделю Зо вкалывал, как заключенный на тюремной ферме, не болтая и не зубоскаля. Однажды к вечеру, когда рабочие уже заканчивали работу в клинике, во двор въехала скорая помощь больницы Сент-Антуан. Двойные двери открылись, и из машины вышла Анайя Леконт в сопровождении двух медсестер из городской больницы. Мисс Леконт была одета в училищную форму — белый фартук и клетчатую блузку школы медсестер Нотр-Дам-дю-Перпетюэль-Секур — Богоматери неустанной помощи.

— Если бы я очнулся в больнице, а надо мной стояла она, я бы решил, что умер и попал в рай, — сказал Бос-Те.

В эту пору о любви Зо к девушке знали уже все рабочие; они отпускали в его адрес странные реплики.

— Зо и впрямь силен, — шептались они. — Зо умеет тянуть и толкать.

Сам Зо только приналег на лопату и вкалывал так, словно хотел себя уморить. Никто не видел, чтобы он хоть раз оторвался от работы, пока Анайя ходила по стройплощадке. Парень ушел вместе с остальными и отправился за ведром холодной воды. Зашел за здание школы, разделся догола и вылил воду себе на плечи; в таком виде девушка его и застала: он стоял у насосной будки, посреди желтых цветов и фиолетовых баклажанов, голый, с намыленными бедрами и торчащим членом.

Зо не знал, сколько Анайя наблюдала за ним и кто из двоих был удивлен больше: он, голый и мокрый, с чреслами в мыльной пене, или она, подглядывающая за ним из-за зарешеченного окна класса. Молодой человек видел, как затрепетала яремная вена у нее на шее, когда она ухватилась за оконную решетку. Девушка стояла, устремив на него такой прямой, ясный взгляд, что он едва удержался от извинений и оправданий. Она оценивающе оглядела его от ступней до покрытой мыльной пеной мошонки, а затем долго и пристально смотрела ему в глаза, а потом изменила положение, словно для того, чтобы разглядеть получше, и Зо подумал, что, возможно, именно для этого.

Позже Анайя вернулась в школу, где рабочие ели рис с красной фасолью[35], сидя за школьными партами или вдоль стен, под рисунками десятилетних учеников. В этой комнате, обставленной маленькой детской мебелью, они выглядели сказочными великанами. Мужчины заслышали стук каблучков мисс Леконт в коридоре задолго до того, цак девушка появилась в дверях, и к тому времени уже напустили на себя почтительный и усталый вид, как и подобает работникам перед начальством.

— Что вы знаете о филяриозе? — спросила Анайя.

Рабочие склонились над мисками, точно кающиеся грешники.

— Вероятно, кое у кого из вас он есть, — сказала девушка, — и обитает внутри.

Люди перестали есть.

— Филярия — это внутренний паразит, круглый червь, живет на Гаити. — Теперь Анайя завладела их вниманием. — Он проникает в кровь через поры на босых ногах.

— Поэтому мы носим обувь, — заметил Тикен.

— Не всем так повезло. В округе полно детей, которые не могут себе этого позволить.

— А от нас-то вы чего хотите? — поинтересовался Тикен.

— Больница спонсирует лечебное мероприятие, которое состоится здесь завтра днем, — пояснила Анайя. — Но во дворе небезопасно — кучи кирпичей и гравия, железная арматура. Нам нужно чистое, безопасное место, где дети могут постоять в очереди, пока мы будем раздавать лекарства.

— На это уйдет весь вечер, — сказал Тикен. — Как насчет оплаты?

— Лечение бесплатное. Вы тоже сможете его получить.

Кое-кто из рабочих снова принялся за еду.

— В жизни не делал прививок, — похвастался Сонсон.

— Это не прививка, — возразила Анайя. — Всего лишь таблетка. И мне бы очень хотелось вам заплатить, но на это средства не предусмотрены. Студенты училища работают безвозмездно. Даже таблетки — это дар Всемирной организации здравоохранения. — ухватившись обеими руками за дверной косяк, девушка всем телом подалась в помещение класса. — Я прошу вас о помощи, — проговорила она. — Ради детей.

— Я работаю не ради детей, — ответил Тикен, — а ради наличных. Кроме того, — добавил он себе под нос, — держу пари, ты умеешь обращаться с лопатой.

Зо встал со своего места у стены, и его тарелка с грохотом упала на пол.

— Покажи мне, чем помочь, — сказал он. — Я все сделаю.

Когда он вышел вслед за Анайей, вслед ему понеслись насмешки.

— Я знаю, какая помощь ей нужна, — ухмыльнулся Тикен. Сонсон спросил, не собирается ли Зо тащить ее домой на спине, как bourik. Бос-Те хотел знать, будет ли его приятель доедать свою фасоль.

Зо взял с галереи лопату и тачку и последовал за девушкой во двор. Пройдя десяток шагов, Анайя остановилась и обернулась к нему. Одна косичка упала ей на глаза, и, не видя залитого лунным светом двора, охваченная справедливым негодованием, она была прекрасна, как никогда.

— Филяриоз — серьезная проблема, — произнесла Анайя. — Он способен замедлить рост ребенка и вызвать анемию или даже сердечную недостаточность. А лечение такое простое! Всего одна таблетка! — она посмотрела на Зо. — Знаешь, что такое альбендазол?

Зо обеими руками вцепился в тачку.

— В детстве у меня довольно часто бывали глисты, мне ли не знать.

Анайя скрестила руки, и Зо увидел в темноте холмики ее грудей и золотую цепочку, провалившуюся в ложбинку между ними.

— Я надеялась, что именно ты мне и поможешь.

— Почему? — спросил Зо. — Из-за того, что видела меня голым?

Красавица продемонстрировала маленькие белые зубки.

— Из-за того, что видела, как ловко ты выносишь мебель на траву.

— Это и нужно сделать?

Анайя училась на третьем курсе медучилища сразу по двум специальностям: сестринское дело и общественное здравоохранение. Она сообщила Зо, что распространение таблеток от паразитов среди школьников — ее курсовая работа. Все, что ей нужно, — чистое, безопасное место на захламленном строительным мусором дворе, где можно будет поставить пару палаток и раздать лекарства тысяче учеников, не опасаясь, что дети подхватят столбняк.

Зо окинул двор взглядом и понял, что работа предстоит долгая. Повсюду были стройматериалы: груды гравия, кипы арматуры, гора белого речного песка, сложенные штабелями щиты опалубки. Однако молодой человек промолчал. Он боялся смотреть в глаза Анайе. Подтянув лямку комбинезона и подойдя к куче гравия, Зо вонзил в него лопату до самого черенка.

Он водил в темноте граблями до тех пор, пока поверхность земли не стала ровной и гладкой и во всем обширном дворе не осталось мусора: ни единого камня, кирпича или палки. Затем молодой рабочий вошел в здание школы и начал выносить из классов мебель. Проснувшаяся среди ночи бригада наблюдала, как он аккуратными рядами расставляет стулья под манговым деревом. Бос-Те, продрав глаза и выйдя во двор в нижнем белье, первым пришел ему на помощь. Затем, спотыкаясь, появился Сонсон с парой стульев. Тикен стоял в дверях со скрещенными на груди руками и обзывал их идиотами.

Последний стул поставили в четыре утра. В шесть, когда на грузовой платформе прибыли палатки, бригада Зо с растяжками и молотками была уже наготове. Когда на автобусе приехали медсестры, палатки уже были поставлены и первые пациенты сидели на скамейках поддеревом. Раздача началась рано и продолжалась весь день. Была суббота, и рабочие провели все утро на галерее, попивая кофе. Анайя подошла к ним во время обеда, и Зо пришлось приложить немалые усилия, чтобы справиться с дрожью. Девушка впервые назвала его по имени.

— Зо, — позвала она. — Vin ba lo[36].

Рабочие онемели от изумления. Они не отпустили ни одной шутки, когда Зо встал и отправился вслед за Анайей за здание школы. Молодые люди прошли мимо насосной будки и углубились в банановую рощу, где в знойном воздухе пахло опавшей листвой.

— Я думала про твою лихорадку, — Анайя достала из сумочки набор для экспресс-диагностики малярии и, вскрыв его, вытащила одноразовый ланцет. — Дай руку.

Зо заколебался.

— Только не говори, что боишься уколов.

— А кто не боится?

Одним отработанным движением девушка откусила пластиковый наконечник и кольнула Зо в палец. Выдавила кровь на тест-полоску и помахала ею в воздухе.

— Почему ты уехал из города, чтобы работать на моего отца? — спросила Анайя.

— Я не из города, — ответил Зо. — Я пришел с холмов.

Звук его голоса, прямая осанка, мощь, столь заметная при дневном свете, — все это навело Анайю на мысль, что было бы здорово полежать в его объятиях.

— Видишь две красные полоски? — девушка показала ему тест. — Результат положительный.

Зо вцепился в тест-полоску обеими руками, как утопающий в брошенную ему веревку.

— Что мне делать? — спросил он.

— Завтра, — сказала Анайя, — приходи на Шабанн. Это пляж внизу у дома моего отца. Только обязательно приходи, — предупредила она. — Теперь я единственная, кто может тебя вылечить.

Зо не сказал, что все как раз наоборот, ведь именно она и вызвала у него болезнь.

Зо собирался написать любовное письмо, но в итоге просто перечислил болезни своей юности и сравнил их с любовью. Так он умудрился заполнить пол-листа.

— Жаль, что я купил так много бумаги, — сказал он. — Я бы и за всю жизнь столько не сказал.

Терез прочла первый черновик и заявила, что это катастрофа.

— Малярия, брюшной тиф, амебная дизентерия. Что это, Зо? Ты за вирусом ухаживаешь или за женщиной? Нет, — сказала она. — Лучшее в этом письме — надушенная бумага.

Зо возразил, что Анайя медсестра и поймет его.

— Эта девушка с Гаити, — не сдавалась Терез. — Она знает всё о паразитах и брюшном тифе. Ты должен сказать ей что-нибудь неожиданное и прекрасное.

Зо забрал у нее письмо и разорвал пополам. Потом они сидели и ломали голову над следующим черновиком. Тикен решил, что Зо мог бы написать о том, как работал на шахтах и тростниковых плантациях, но Терез категорически воспротивилась. Бос-Те-Бос предложил, чтобы Зо рассказал ей о некоторых из женщин, с которыми он встречался, и о том, как он делал их счастливыми, но Терез сказала: это еще хуже.

— Скажи ей что-нибудь особенное, Зо. Что-то такое, что известно только тебе. Можешь ли ты дать ей что-то, чего не даст никто другой?

Зо поведал им, как однажды обошел на лодке вокруг западной оконечности острова.

— Мы с Булли вдвоем, только я и он, прошли в его маленькой лодке от Жереми до Ле-Ке. — Но лучше всего Зо запомнил (и никогда не сможет забыть) закат в Анс-д’Эно. — Анс-д’Эно — самый западный город на острове, — сказал он. — Там самые поздние закаты на Эспаньоле[37].

— Годится, — решила Терез. — Напиши об этом, может, тебе и выпадет шанс.

Зо вырвал чистый лист и начал сначала. Он описал берега, пустынные и зеленые, и воду, прозрачную, как воздух. «Можно даже увидеть омаров на дне». Поведал, как путешествовал туда в лодке Булли и как рыбак научил его плавать. Упомянул про дом, который мечтает построить, — трехкомнатный, с французскими окнами и верандой с видом на море. Он строчил целых двадцать минут, корпя над каждым словом и расставляя точки с меткостью и решительностью плотника, забивающего гвозди.

Терез взяла переделанное письмо и прочитала его, то облизывая зубы, то разражаясь громким хохотом.

— С таким же успехом ты мог бы посулить ей контроль над банковским счетом и право выбирать имена вашим детям. — Терез похлопала по письму и спросила: — Ты муж или верный пес? — Но не дала возможности ответить. — Это прекрасно. Верность — именно то, что ей нужно.

Закончив письмо и убрав его в подходящий конверт, Зо занялся своим туалетом. Терез сделала из листьев ближайших деревьев шампунь и вымыла ему голову, а он сидел на корточках у ее ног, словно ее сын. Она сполоснула его и растерла пахнущую лимоном пену по его груди. Почистила ему уши куриным пером и подстригла ногти. По окончании сборов, когда Зо был облачен в новую рубашку и надушен ветивером, Терез объявила, что он красавчик.

Зо спросил, не рановато ли выходить.

— Если не отправишься сейчас, — ответила Терез, — второго шанса тебе уже не выпадет.

Школа, где ночевали Зо и другие рабочие, находилась в четырех километрах от особняка Леконта в прибрежном Шабанне. Зо преодолел это расстояние пешком. Узкие тропинки в джунглях сменялись дорожками банановых плантаций, а банановые плантации уступали место обширным полям фермерского кооператива, засеянным ветивером. Ароматная зеленая трава разрослась и покрыла склоны холмов.

По шоссе можно было добраться быстрее, но на загруженной национальной автостраде было шумно, а Зо хотелось остаться наедине со своими мыслями. Он подходил к занятиям любовью как к кулачному бою, мысленно представляя весь поединок, удар за ударом. В данном случае предметом его размышлений была Анайя, ее желания, возможные пути к ее удовлетворению. Для такого рода работы Зо предпочитал спокойную обстановку побережья, которое, не отвлекая, уводило его за город. Он миновал рыбацкий квартал и снова вышел в дельту реки Гиноде, где недавно пил знахарское снадобье, которое должно было избавить его от дурацкой любви. На лужайке у заброшенного сахарного завода пасла корову какая-то женщина; старик с катарактами на глазах и больной спиной тащил тростник. Медсен Фей открывал свою лавочку на повороте прибрежной дороги, откуда было видно море, и, когда Зо проходил мимо, окликнул его:

— Зо, куда направляешься?

— А ты как думаешь?

Фей рассмеялся.

— Ну и как тебе теперь?

— Еще хуже, чем раньше.

— Мой напиток не помог?

— Ощущение было такое, что я уснул в твоем клерене, — ответил рабочий. — У меня даже зубы кружились. Теперь я хочу ее еще больше.

— А! — старик махнул рукой. — Одного алкоголя маловато, тебе нужно кое-что еще.

— И что же?

Торговец зельями долго разглядывал Зо на фоне моря в сгущающихся сумерках.

— Единственное, чего у тебя никогда не будет, — ответил он. — Деньги.

Зо порылся в кармане и вытащил несколько смятых купюр. Положил их на тележку Медсена Фея.

— Дай-ка мне что-нибудь для придания храбрости.

Медсен Фей денег не взял. Он приготовил напиток и вручил его Зо.

— За счет заведения.

Анайя и Зо договорились встретиться под покровом темноты, но молодой человек явился слишком рано. Над побережьем еще не померкло голубое сияние. Зо набрел на заросли дикого бадьяна и, ожидая, пока за мысом погаснут последние отсветы и пристань оживет под электрическими огнями, жевал отдающие лакрицей листья, чтобы придать дыханию сладость. Он услышал, как портовые грузчики запевают каторжные песни, приступая к вечерней разгрузке кораблей.

Только после этого Зо отважился выйти и пройти последний отрезок пути по пляжу, миновал здание суда, государственную школу и наконец добрался до богатого района, где дома выходили прямо к морю. Лестница, ведущая на задний двор доктора Леконта, была не закончена; уже смонтировали опалубку, положили железную сетку, засыпали и утрамбовали гравий, но бетон еще не залили. Зо поднялся до середины, сел и стал созерцать море.

Стоял апрель. Дни были жаркие и короткие, а сумерки — прохладные и длинные. Над берегом пронеслась и исчезла в темноте белохвостая тропическая птица. Зо беспрестанно представлял себе ноги Анайи на лестнице, и, когда она наконец появилась, ему пришлось сделать над собой усилие, чтобы не пялиться на них. От девушки благоухало лимонно-ванильным мылом, отчего она казалась невинным ребенком. Встав за спиной у Зо, она провела руками по его волосам, и он прислонился затылком к ее босым ногам.

— Если уплыть с этого пляжа, — проговорил Зо, указывая на море, — и плыть все время прямо, усиленно работая руками и правильно дыша, то можно добраться до побережья Флориды.

— Проще долететь, — заметила Анайя.

Волны лениво накатывали на берег, девушка перебирала пальцами его волосы.

— Я никогда не летал на самолете, — признался Зо. — И никогда не покидал остров.

Анайя села рядом с ним на ступеньку и отвинтила крышку самой дорогой на вид бутылки рома, которая когда-либо попадалась Зо на глаза.

— Ты говоришь так, будто остров — тюрьма.

Она поднесла горлышко бутылки к губам и сделала глоток, не отрывая взгляд от моря.

— Тюрьма и есть, — ответил Зо, — с кокосовыми пальмами и петушиными боями, — он протянул руку и стер каплю рома с уголка ее рта. — И красивыми женщинами.

— Почему же тогда не уезжаешь? Зачем остаешься здесь и работаешь на моего отца?

В темноте Зо взял у нее бутылку и сделал большой глоток. Вытер рот тыльной стороной запястья.

— Я остаюсь ради рома, — сказал он серьезно, — и ради женщин.

— А тебе не кажется, что жизнь этим не ограничивается?

— Чем?

— Ромом и женщинами. Работой за доллар в день. Ожиданием смерти от тифа или туберкулеза.

— Они меня пока не прикончили.

— А как насчет малярии? — Анайя отобрала у него бутылку, словно для того, чтобы доказать свою правоту. — Как насчет твоей ночной лихорадки?

Зо взял с колен ее левую руку и прижал к своему лбу.

— Она донимает меня пуще прежнего, — вымолвил он.

Анайя достала из-за эластичного пояса юбки лекарственную упаковку и стала вынимать из фольги маленькие белые таблетки.

— Что это? — спросил Зо.

— Ты мне доверяешь?

Он ответил, что доверяет.

— Открой рот, — велела Анайя. Зо был послушным пациентом, и девушка положила ему на язык четыре таблетки. Взяла бутылку и влила ему в рот ром. — Глотай. — Когда он это сделал, Анайя сообщила ему, что это хлорохин[38] и только первая доза. — Если не избавишься от малярии прямо сейчас, то скоро ослепнешь. Или умрешь. Тебе известно, что средняя продолжительность жизни на Гаити — всего шестьдесят один год?

Зо взял бутылку и поднял ее к горизонту.

— За зрелый возраст, — пошутил он.

Они, точно пираты, по очереди прихлебывали ром большими глотками прямо из бутылки и наблюдали за бегом далеких морских волн. Ром был мягкий, сладкий и обжигал горло. Трижды выпили молча, затем Зо предложил тост:

— За самую красивую женщину Антильских островов.

— Может, выпьем за что-нибудь другое? — спросила Анайя.

Зо оглядел берег, словно надеялся обнаружить среди водорослей и мусора что-нибудь достойное тоста.

— Остальное того не стоит, — произнес он, и что-то в его голосе заставило девушку удержаться от возражения.

Анайя впервые повернулась к Зо лицом и растерялась. Искреннее выражение его лица и беззащитный взгляд являли полную противоположность его откровенной, животной телесности.

— Ты женат? — спросила она.

— Нет.

— У тебя есть дети?

Зо помотал головой.

Анайя подняла бутылку и сделала большой глоток крепкой жидкости, но глотать не стала. Взяла Зо за затылок, притянула его рот к своему, медленно, в пламени схлестнувшихся языков, влила обжигающий напиток ему в рот, и Зо его проглотил. После чего ошалело, словно в оцепенении, уставился на окружающий мир.

— Это лучший напиток, который я когда-либо пил.

Они занимались любовью на лестнице, с пересохшими от жажды ртами, а вокруг них под звездами шумел прибой. Сначала Зо сел на ступеньку, а Анайя оседлала его, повернувшись спиной к морю. Он держал ее зад в своих руках, двигал бедрами и смотрел, как с каждым толчком лицо ее поднимается над горизонтом и снова опускается. Затем девушка легла на бок, а молодой человек, чтобы добраться до ее сердцевины, присел, одну ногу вытянул вперед и поставил на верхнюю ступеньку, а другую — на нижнюю, и делал выпады, словно заправский гимнаст. Под конец Анайя встала коленями на рубашку Зо, постеленную на лестнице, и он брал ее сзади, занимаясь своим делом с большей серьезностью, чем море или звезды — своим. Когда его подруга устала, Зо удвоил усилия. Он опустился между ее ног и начал работать языком, губами и даже, Анайя могла поклясться в этом, зубами. Один раз она кончила в самом разгаре и еще раз — в конце, когда до любовников донесся заунывный гудок дрейфующего судна.

Чтобы любить ее правильно, Зо потребовались все умения, которые он приобрел за свою бродячую жизнь: задерживать дыхание, когда ныряешь за жемчугом, и непременно с закрытыми глазами, махать на жаре el martillo и даже биться на кулаках за наличные у поселковой бензоколонки. Все это было лишь подготовкой к тому дню, когда он смог дать Анайе любовь, в которой та нуждалась. Анайя слишком долго оставалась целой и невредимой; ей хотелось, чтобы ее разбили вдребезги, на мелкие кусочки.

Прекрасный час миновал. Анайя оставила Зо опустошенным и задыхающимся. Молодой человек полез было в карман за письмом, но рухнул, тяжело отдуваясь. Он увидел, как стройная девичья фигура, удаляясь от него, скользит по лестнице, и ему удалось перевести дыхание, чтобы сказать:

— Я никогда так сильно не хотел женщину после близости.

Анайя обернулась и увидела Зо, голого и жалкого, сжимающего в одной руке штаны, а в другой — розовый конверт. Она планировала отдаться ему один раз, вылечить его от малярии и забыть о нем навсегда. Но вернулась за письмом.

— Не читай сейчас, — взмолился он.

Анайя стояла на ступеньку выше, так что, когда молодому человеку удалось подняться, они оказались одного роста. Позади них затрепетала на вершинах гор, а затем вознеслась над землей луна. Пляж в свете фонаря напоминал белую дорогу, идущую вдоль берега. Анайя положила прохладную руку ему на талию, и его член вскинулся между ними, словно гномон солнечных часов.

— Где ты научился так двигаться? — спросила девушка.

Они снова занялись любовью, на этот раз стоя; Зо обхватил стан девушки руками, чтобы манипулировать им, как рабочий своим станком. Методично, не меняя ритма, он притягивал ее к себе, каждый раз силясь найти в ней какой-то источник, а когда они расходились, весенний морской бриз тотчас охлаждал разгоряченные тела.

После полуночи Зо побрел назад, чувствуя себя отверженным ангелом среди рифов. Беспорядочные следы на песке выдавали его зачарованное состояние. Он остановился, чтобы ополоснуть в морских волнах лицо и руки, и восхитился тем, как чуден этот мир.

Любовники разошлись на ночлег: Зо ждал тюфяк в четвертом классе, Анайю — спальня принцессы на втором этаже отцовского дома. Но из них двоих в ту ночь спал только бедняк.

Анайя, дрожа, поднялась по лестнице, закрыла за собой дверь комнаты и заперлась. Прежде ни один мужчина не добивался ее с такой неприкрытой откровенностью; ни один из трех мальчиков, с которыми она уже побывала в постели, не занимался сексом с таким пылом и мастерством, как этот рабочий. Все в нем говорило о бедности и голоде. При одном воспоминании о Зо Анайе становилось жарко. Она спрятала непрочитанное письмо в прикроватную тумбочку и забралась в постель, но заснуть не смогла. Девушка открыла ящик и достала надушенные листки.

«Ты похожа на одну из лихорадок моей юности».

Анайя снова вспыхнула. Она испугалась собственного тела в простынях. Девушка пробежалась кончиками пальцев по бедрам, затем исследовала груди, одну и вторую, словно пытаясь вернуть магию, которую пробудил рабочий, но это не вызывало в ней такого волнения, как его ласки.

«Я не сплю с тех пор, как встретил тебя».

Далее следовал краткий отчет о тяжелой жизни на островах. Зо вырос на тростниковых плантациях, его учили драться и работать, этим он и занимался.

«Я рубил сахарный тростник и дрался за доллары».

Анайя задумалась: какое смятение, должно быть, царило в душе бедняка, каким беспомощным он чувствовал себя перед лицом этой новой, всепоглощающей страсти, сознавая, что любит девушку, и в то же время отдавая себе отчет в том, что ему нечего ей предложить.

«Когда я встретил тебя, все изменилось. Я понял, что не смогу продолжать жить такой жизнью».

Анайя пробежала глазами строки про Анс-д’Эно, самый западный город страны, про дом, который он выстроит там для нее, про то, как они будут любоваться солнцем, исчезающим за Кубой. Письмо заканчивалось обвинением:

«Ты обещала, что вылечишь мою лихорадку. Но, увы, пока все наоборот. Из-за тебя я болен».

Анайя заставила себе дочитать до конца, прежде чем скомкала письмо и выронила его из рук. Ей было смешно. Зо описывал жизнь, которую она никогда не сможет вести. Дочь доктора, она и свое белье никогда не стирала, а тут какой-то мужлан предлагает ей стать женой рыбака.

Анайя почувствовала себя лучше. Она решила, что вопрос закрыт. Девушка заснула и пробудилась только от стука в дверь: это кухарка пришла звать ее на завтрак. И вдруг Анайя осознала, что вопрос отнюдь не закрыт.

— Я не пойду, — крикнула девушка. — Плохо себя чувствую.

Она провалялась в постели до позднего утра. А когда наконец встала, то была потрясена болью, которая проникла так глубоко в ее лоно, что Анайя решила: это от эмоций. При более тщательном осмотре выяснилось, что у нее повышенный пульс и температура — тридцать восемь и один. Девушка взяла мобильник и позвонила своей подруге Лованис.

— Можно умереть от секса? — спросила она.

— Ты про СПИД?

— Случилось нечто ужасное.

— Ты беременна?

Анайя подошла к окну и была потрясена, увидев, что мир за окном такой тусклый и застывший. Она ожидала, что море будет объято пламенем. Но там, как обычно, были пляж, монотонный полуденный прибой и колибри, порхавшие над растениями в горшках.

— Я переспала с бедняком.

— Мы на Ayiti[39], — заметила Лованис. — Тут все бедняки.

Анайя снова забралась в постель, натянула простыню до подбородка и оглядела свою девичью спальню. Она почувствовала себя тут чужой. Итак, почти сразу после того как они позанимались любовью, Анайя начала размышлять над тем, как закончить их отношения, а Зо на другом конце побережья в то же самое время размышлял о том, как их продлить.

В следующее воскресенье бригада Поля снова работала на заднем дворе у Леконта. Анайя все утро следила за рабочими из окна своей спальни, пока они трудились в нараставшей жаре. Зо скинул рубашку еще до восхода солнца, и Анайя покрывалась потом, просто наблюдая за его работой. Он таскал цемент, по шесть мешков за раз, складывал на краю двора и снова выпрямлялся в облаке гипсовой пыли и солнечных лучах. Между Зо и другими рабочими имелось разительное отличие. Казалось, он все делал чрезвычайно целенаправленно и осмысленно, точно строил священный храм, а не лестницу.

Когда в полдень пришла Лованис, она застала Анайю в отчаянии. Девушки вышли на балкон и стали смотреть на двор, где рабочие как раз садились обедать. Лованис поочередно указывала на мужчин и обсуждала их, словно рыбу, которую выбирала на рынке.

— Надеюсь, не этот, — указала она на Бос-Те-Боса. — До чего уродливый коротышка. Посмотри-ка на того, — под прицелом на сей раз оказался Босс Поль. — Сколько у него зубов?

Лованис попросила Анайю описать любовника.

Та начала с плеч, затем упомянула стройные ноги, уверенную походку и крепкие ляжки.

— Достаточно было назвать ляжки, — заметила Лованис. — Я его вижу, вот он.

Зо с такой жадностью пил воду из ведра, что Лованис ни на секунду не усомнилась: этот парень выдул за один присест все пять галлонов. У него был такой вид, словно он привык ежедневно пить воду из реки. Лованис уставилась на него, и Зо тоже посмотрел на нее.

— Когда вы расстанетесь, — предложила она подруге, — может, передашь его мне?

— Он тебе не понравится, — сказала Анайя.

— С чего ты взяла?

— У него нет мобильного.

У Лованис был твердый принцип в отношении мужчин без телефонов. Она с ними не встречалась.

— Какое безобразие! — она вздохнула. — В любой другой стране такой красавчик давно был бы богат.

— Что же мне делать? — спросила Анайя. — Он обещал приходить каждое воскресенье до скончания века.

— Игнорируй его, — посоветовала Лованис. — Что тут еще поделаешь, ведь это для его же блага. В конце концов ему станет скучно, и он уйдет домой.

— Откуда ты знаешь?

— Человек похож на собаку больше, чем тебе кажется. Перестань его кормить — и он отправится искать еду в другом месте.

Зо вернулся в тот же вечер, как и обещал, и Анайя поклялась себе, что продержит его на берегу в одиночестве всю ночь. Она помнила совет Лованис и по наступлении темноты легла в постель. Девушка заснула еще до полуночи, пока Зо слонялся по полосе прилива или бродил по воде, то и дело тоскливо поглядывая на окно ее спальни.

Анайя проснулась в третьем часу, включила ночник и только после этого вспомнила, что Зо ждет ее на пляже. Но выключать лампу было слишком поздно: если он сейчас снаружи, то уже увидел свет. В любом случае была глубокая ночь, и девушка не сомневалась, что ее покинутый любовник ушел домой. Прижимая к груди ночную рубашку, она подкралась к окну.

Зо стоял на берегу и так сосредоточенно и напряженно смотрел на показавшуюся в окне Анайю, что у нее возникло ощущение, будто молодой человек провел в этом положении несколько часов. Что-то в его откровенном взгляде не дало ей смутиться. Анайя стряхнула с плеч ночную рубашку, и в тусклом свете он увидел ее обнаженную грудь.

Через минуту Анайя появилась во дворе, одетая теперь в шорты и блузку, с простыней в руках.

Зо не шелохнулся с тех пор, как увидел ее в окне.

— Я думал, ты так и не придешь, — воскликнул он.

— Пожалела тебя, — ответила Анайя, держа в руках простыню. — По ночам здесь бывает ветрено.

— Я ночевал и в более холодных местах. В орхидейных джунглях Массиф-де-ла-От каждый день идет дождь.

Девушка спустилась до середины лестницы и протянула ему простыню.

— Не знаю, чего ты от меня хочешь.

— Все, что ты дашь, — проговорил Зо, беря у нее простыню.

— Сколько девушек уже слышали от тебя это?

Зо не ответил. Они сели рядом на песок, накинув простыню на плечи.

— Почему ты согласился помочь мне с антифиляриозной кампанией? — спросила Анайя. — Другие хотели денег, а ты ничего не просил.

Зо рассказал ей, что вырос в бедном рыбачьем поселке Гранд-Анс, и единственную врачебную помощь, которая была ему доступна, оказывал передвижной медпункт из Жереми.

— Нам делали прививки, — сказал он, — и давали эти маленькие голубые таблетки, которые на вкус как мятные леденцы.

— По-твоему, альбендазол похож на мятные леденцы?

— Я по два раза стоял в очереди и смаковал их, как конфеты.

— Твои родители до сих пор живут в Гранд-Ансе?

Зо пожал плечами.

— Я сирота.

Он произнес это так равнодушно, отряхивая голени от песка, что Анайе показалось, будто она что-то недопоняла. Его лицо не изменилось и не помрачнело.

Зо решил, что она расстроена или хочет, чтобы он рассказал побольше.

— Было не так уж плохо. Ийи взяла меня домой и поселила у себя на кухне. Во время эмбарго я возил для нее лед, а по воскресеньям она кормила меня мясом.

Анайя не могла избавиться от образа сиротки Зо, стоящего в очереди за противоглистным леденцом, так же как не могла игнорировать откровенную, магнетическую прозрачность его взгляда.

— Позволь сказать тебе кое-что, — произнесла она. — Одна-единственная мать, если она родная и любит тебя, лучше, чем десяток женщин, которые тебе не матери, неважно, сколько раз в неделю они кормят тебя мясом.

По пляжу пронесся ветер, бросая ей в лицо песок.

— Ложись, — сказал Зо, — а я лягу рядом.

Они лежали на простыне, тесно прижавшись друг к другу.

— Расскажи мне, каково это — иметь маму, — прошептал Зо.

— Она недолго у меня была.

— Она обнимала тебя, когда ты просыпалась от кошмаров?

— Тебе постоянно снятся кошмары?

— Только когда ночую в новом месте.

— И часто ты ночуешь в новом месте?

— Я спал в школах, на церковных дворах, в полицейских участках в Бомоне и Пестеле.

Анайя представила себе, сколько темных ночей Зо провел без матери, свернувшись калачиком на полу полицейского комиссариата в Бомоне.

— Да, — произнесла она. — Мама присутствует даже во сне. Она помогла бы тебе справиться с кошмарами.

— Они мне больше не снятся.

— А что снится?

Зо поцеловал Анайю и рассказал, что ему снится. Он прошептал ей это на ухо. И не успел закончить, как они, сжав друг друга в объятиях, покатились по прохладному песку. Когда Зо сказал, что любит ее, и Анайя машинально, точно во сне, ответила, что тоже любит его, она осознала, что точка невозврата пройдена. Любовники провели вместе всего лишь вторую ночь, но Зо ненароком проник в самые потаенные и отзывчивые уголки ее сердца. С тех пор как умерла мама, Анайя чувствовала себя сиротой. И вот Зо говорит, что понимает это одиночество лучше, чем любое другое.

У матери Анайи, Розалин, в тридцать девять лет обнаружили рак яичников, и через десять месяцев она скончалась. Ее не спасло даже радикальное удаление матки, проведенное в лучшем хирургическом госпитале в Санто-Доминго[40]. Рак уже распространился за пределы тазовой области, и прогноз оказался неутешительным.

До того как ей поставили диагноз, Розалин работала старшей акушеркой в больнице Сент-Антуан на авеню Эмиля Румера в Жереми. Но когда болезнь окончательно приковала женщину к постели, именно Анайя стала ее сиделкой. Она приносила матери лед, чтобы успокоить язвы во рту, растирала ноги, сведенные судорогами. В конце концов Анайя вообще перестала ходить в школу и перебралась в большую спальню наверху, чтобы лучше заботиться о матери. С тех пор они сделались как бы противоположностями друг друга. У Розалин кожа тускнела все сильнее, у Анайи — сияла все ярче. Когда мать начала быстро утомляться, Анайя все упорнее настаивала на прогулках. Розалин все хуже заботилась о себе, Анайя же превратилась в опытную медсестру.

Мать обучала ее основам, начав с простой лекции о системах организма. Так Анайя узнала о медицинской сути состояния матери от самой Розалин, рассказавшей ей о женских репродуктивных органах и их расстройствах. Она объяснила, что рак возник в эпителиальных клетках яичников, производящих яйцеклетки, — «двух кулачков на концах фаллопиевых труб». И, держа дочь в объятиях, отчаянно заклинала ее регулярно обследоваться на протяжении всей жизни.

— Не затягивай с рождением детей, — наставляла Розалин. — И слушайся отца, когда меня не станет.

Анайе было тринадцать, и она так злилась на отца, что не желала о нем говорить. Он только что отправился на конференцию Всеамериканской организации здравоохранения в Вашингтон, хотя Анайя умоляла его не уезжать. Она поехала с отцом в аэропорт, потому что он ее заставил, но отказалась поцеловать его на прощание.

— Только подумай, — сказал он, — твой отец читает лекцию делегатам из пятидесяти пяти стран. Если мы сумеем убедить их поддержать наши инициативы, то сможем спасти тысячи жизней.

— Меня волнует, как спасти только одну Жизнь, — отрезала девочка.

Эти шесть дней стали апогеем и окончанием детства Анайи. Она взяла на себя заботу о матери. Мерила ей давление с помощью сфигмоманометра и фонендоскопа, прижатого к локтевому сгибу, делала внутримышечные уколы, мыла ее и выносила судно. Но все усилия оказались напрасны, и Розалин умерла в большой спальне на втором этаже тринадцатого июня две тысячи второго года, за два дня до того, как ее муж вернулся с конференции. Последняя фраза последнего занятия по уходу за больными стала последними словами матери, обращенными к Анайе.

— Дай мне руку, — промолвила Розалин.

Мать умерла за неделю до первых месячных Анайи, словно юное тело целенаправленно дожидалось этого. Девочке не к кому было обратиться за советом, и кухарка в конце концов отправила ее к Сульян, вдовой соседке, у которой можно было проконсультироваться по этим вопросам. Та рассказала Анайе две истории: о вечных, нескончаемых месячных и о девушке, у которой вообще их не было, но она умерла от старости в теле двенадцатилетнего ребенка.

— Теперь ты еще уязвимее, чем раньше, — сказала ей Сульян. Она объяснила, что, если Анайя займется сексом с мальчиком, даже если это будет впервые для обоих, она все равно может забеременеть. Потом они вместе пошли на рынок и купили целую корзину цитрусовых — лаймов, померанцев, розовых и белых грейпфрутов, — и Сульян заставила ее всё съесть. Без сахара и льда.

После этого Анайя стала бунтаркой и перечила на каждом шагу. Они с отцом превратились во врагов, живущих под одной крышей. Анайя возражала Леконту по любому вопросу, начиная от эпидемии СПИДа и заканчивая президентской политикой Бонифаса Александра[41]. Если отец желал на обед рыбу, то она — непременно говядину.

Леконт сделался холоден и недоверчив к дочери. Он начал проявлять непомерную строгость, по крайней мере пытался, но было уже слишком поздно. Когда отец впервые выпорол Анайю ремнем, ей уже исполнилось шестнадцать — и разразилась катастрофа. Их крики доносились до соседей весь день. После этого Анайя две недели не разговаривала с отцом. Чтобы загладить вину, тот купил ей пару доминиканских манго[42] в клетках, но Анайя выказывала им столько любви и нежности, что Леконт вопреки ожиданиям ощутил себя еще более несчастным.

Окончание средней школы, которое должно было стать радостным событием, лишь дало повод к очередному противостоянию. Анайя давно мечтала поступить в школу медсестер при Национальном университете в Порт-о-Пренсе, которую окончила мама, но Леконт запретил. Тебе всего восемнадцать, сказал отец, и ты не готова к трудностям и опасностям столичной жизни.

В конце концов Леконт взял верх. Анайя осталась дома и стала студенткой школы медсестер Нотр-Дам-дю-Перпетюэль-Секур в Жереми. Между отцом и дочерью установился непрочный мир, обеспечиваемый рядом условий, на которые оба дали молчаливое согласие без всяких обсуждений. Анайе разрешалось уходить и возвращаться, когда заблагорассудится, не соблюдая комендантский час и не прося разрешения, кроме того, она получала щедрое содержание. На неделе отец с дочерью старались избегать друг друга, но по воскресеньям обедали вместе, обсуждая учебу, работу и политику. Анайя относилась к отцу как к соседу по квартире, а он старался не досаждать дочери. Это холодное взаимопонимание продержалось между ними три первых года ее обучения в школе медсестер; и только появление Зо весной, в преддверии выпускного года, нарушило шаткое равновесие.

Зо жил ожиданием воскресного вечера. Он приступал к приготовлениям сразу же, как только рабочие возвращались от Леконта. Перво-наперво Тикен всухую брил приятеля, подравнивал ему бороду и подстригал усы, обнажая верхнюю губу. Затем Зо тщательно мылся, словно хирург перед операцией. Выскребал из-под ногтей грязь, опрыскивал одеколоном шею и одалживал у Бос-Те американский дезодорант, чтобы мазнуть под мышками.

После ухода Зо бригада шумно спорила, куда он направился. Но только Бос-Te знал, где на самом деле бывал Зо, потому что единственный догадался спросить об этом у приятеля.

— Ты ходишь туда каждую неделю?

— По воскресеньям.

— И что делаешь?

— Жду ее.

— Как преданный пес?

— Вот именно.

— А если она не приходит?

— Продолжаю ждать.

Когда завистливый Тикен наконец спросил у Зо, действительно ли он верит, что эта девушка испытывает к нему любовь или хотя бы симпатию, Зо не нашелся с ответом.

— Ты для нее развлечение, — настаивал Тикен. — Игрушка, чтобы скоротать время. Ты тратишь последний гурд на девушку, у которой одни трусики стоят больше, чем ты зарабатываешь за месяц.

Зо встал над своей миской риса с красной фасолью и теперь возвышался над другими рабочими.

— Что все вы знаете о ее трусиках? — бросил он. Воцарилось молчание, мужчины уставились в свои миски. Зо на неверных ногах скрылся во мраке, Бос-Te последовал за ним.

— Да что с тобой? — спросил он приятеля.

— Впервые в жизни я не просто занимаюсь любовью, — сказал Зо, — я пытаюсь внушить любовь. — Он стиснул челюсти, словно у него болел зуб. — А вообще верно. Трусики у нее дико дорогие.

В мае люди, протестующие против высоких цен на топливо, перекрыли шоссе в Ти-Гуав[43], и строительство клиники было отложено на неделю. Зо коротал дни с Даниэлло, ныряя за жемчугом в безлюдных водах у острова Гранд-Кайемит. Ныряли по очереди: один сидел в лодке, карауля акул, другой с десятифунтовым камнем погружался в коралловые глубины. В один прекрасный день Зо вынырнул с устричной раковиной, в которой, когда ее вскрыли, обнаружилась жемчужина неправильной формы.

Даниэлло вымыл ее в скипидаре и поднес к свету.

— Непрозрачная, — сказал он. — В жизни не видел такого цвета.

Жемчужина была розовато-голубая, и Даниэлло наконец оценил ее в двести американских долларов.

Зо заметил, что если приятель прав, то это самая дорогая вещь, которую он когда-либо держал в руках.

— Но я ее не продам, — добавил молодой человек. Он сказал рыбаку, что хочет взять его лодку напрокат для романтической морской прогулки по заливу.

— Романтической прогулки с кем? — полюбопытствовал Даниэлло.

Неделю спустя они отплыли с причала Даниэлло: Зо на носу, молодой рыбак — на корме у подвесного мотора. В летний полдень море было спокойное; Даниэлло привел лодку к побережью близ государственного колледжа.

— Только взгляни на этих девчонок, — воскликнул Даниэлло. На волнорезе сидели студентки в форменных белых блузках и клетчатых юбках. Некоторые пили кока-колу через длинные соломинки. — Виду них такой, будто нас дожидаются.

— Держись-ка подальше от скал, — посоветовал Зо.

Лодка скользила параллельно кромке белого песка, тянувшейся под утесами Шабанна; отсюда были видны двух- и трехэтажные особняки богачей, за которыми чернели горы.

— Вот он.

Зо указал на двухэтажный белый дом, в котором в сумерках светились все окна. Слышался рев дизельного генератора.

— Вот так поместье, — присвистнул Даниэлло. — Ты уверен, что у них нет вооруженной охраны или небольшого флота?

Даниэлло забросил лески, и лодка болталась у побережья, пока Зо не увидел знак: на обрыве на мгновение вспыхнула зажженная спичка. К тому времени, когда они причалили, Анайя уже стояла на песке, именно там, где Зо велел их встретить. Увидев красавицу, Даниэлло присвистнул. Она села в лодку с бутылкой белого чилийского вина в руках. Сказала, что это единственное вино, которое можно купить во всем городе.

Зо помог Анайе взобраться на нос и поприветствовал ее на «Бедствии». Он вытащил пробку и дал ей сделать первый глоток; в сумеречном свете, под брызгами волн она отхлебнула холодную кислую жидкость. Бутылка пошла по кругу, Даниэлло делал большие глотки у себя на корме, Анайя пила на носу.

— Куда вы меня везете? — спросила девушка.

Даниэлло взял курс на мыс под горой Тапион. Когда они добрались туда, он заглушил мотор, и лодка поплыла вдоль длинного чистого пляжа. Зо достал из ящика для улова маленький кошелек на молнии и показал Анайе свои жалкие сокровища.

Во-первых, свою фотографию — единственное свидетельство его детства. На нем Зо было тринадцать лет, снимок сделали на заправке, где его заставляли драться. Мальчик стоял с поднятыми кулаками, точно кто-то велел ему позировать на камеру. Кроме фотографии, над которой Анайя долго размышляла, пока они катались по морю, Зо презентовал девушке сто с небольшим американских долларов — свои сбережения за всю жизнь. Он передал пачку Анайе и настоял, чтобы она пересчитала.

— Вот деньги, — сказал он, доставая кошелек. — А Даниэлло говорит, что это стоит гораздо больше.

Зо положил Анайе на ладонь жемчужину.

— Не стоит ли ее приберечь? — спросила девушка.

— Брось ее обратно в море, если хочешь. Она твоя.

— Вот почему ты взял меня сюда? Чтобы подарить мне жемчужину?

Зо встал в лодке, широко расставив ноги, чтобы не упасть.

— Не жемчужину, — сказал он. — А свое сердце.

И молодой человек стал произносить монолог, который репетировал уже несколько дней; он признавался Анайе в любви и обещал неустанно трудиться ради нее всю жизнь. Голос у него был тихий, дрожащий, едва слышный из-за волн, бьющихся о борт лодки.

Анайя перебила его:

— Ты, видимо, вообразил, что я одна из твоих школьниц, готовых бросить все после пары ласковых словечек. Кажется, ты ждешь, что я буду потрошить пойманную тобой рыбу и продавать ее на рынке? Посмотри на меня, Зо!

Девушка взяла его за подбородок, заставив взглянуть на себя.

— Я никогда не буду бедной женой рыбака, — сказала она, — будь этим рыбаком ты или любой другой мужчина. Я никогда не буду жить в лачуге без электричества и водопровода. А мой отец скорее умрет, чем будет смотреть, как его единственная дочь торгует соленой рыбой из ведра в каком-нибудь захолустном городке. Он не преминет еще раз напомнить мне про моего прапрадедушку Цинцинната Леконта[44]. Знаешь, кто он?

Ни Зо, ни Даниэлло не смогли ответить.

— Президент Гаити, — сказала Анайя. — От президента до торговки соленым угрем — это настоящий упадок семьи.

И девушка произнесла имя Зо таким тоном, что он понял: все кончено. Его так резко повело в сторону, что Даниэлло пришлось вскинуть весло, чтобы приятель не свалился за борт. Анайя осторожно подошла, накрыла своей рукой его руку и приготовилась нанести смертельный удар. Но что-то остановило ее. Может быть, Даниэлло, сидевший у мотора и притворявшийся, будто не слушает, а может, детская фотография Зо или серьезность, с какой он давал обещания в опустившейся над миром ночи. Или, возможно, белая крачка, летавшая так низко над лодкой, что было слышно хлопанье ее крыльев. Как бы там ни было, Анайя сдержалась. Она крепко стиснула руку Зо; с мыса начал дуть сильный ветер, волны становились все выше и беспокойнее.

— Если скажешь еще хоть слово о нашем будущем, — в конце концов произнесла Анайя, — о том, что ты для меня сделаешь и как будешь меня любить, я выпрыгну из лодки. И тогда ты потеряешь меня навсегда, потому что я не умею плавать.

— Как можно жить на острове и не уметь плавать? — поразился Даниэлло.

Признание Анайи, что она не умеет плавать, пришлось как нельзя более кстати. Все это время Зо искал способ заставить ее нуждаться в нем, и теперь был убежден, что наконец-то выяснил, что она может получить только у него: уроки плавания.

Анайя согласилась еженедельно брать уроки на загородном пляже, названном в честь племени индейцев, которое там некогда обитало. Пляж находился так далеко, что пришлось нанять мототакси, чтобы добраться туда по национальной автостраде. Они втроем, включая таксиста, ехали на одном мотоцикле. Таксист сидел чуть ли не на руле, Анайя была зажата между мужчинами, и когда Зо прошептал ей на ухо, что она красавица, таксист обернулся и сказал: «Это точно».

Пляж Таино — длинная белая песчаная полоса — дугой огибал бирюзовый залив, устремляясь к мысу на востоке. С другой, западной стороны между пляжем и городком виднелся зеленый склон горы Тапион. Со скал в мелкие волны уходила гряда гладких валунов, называемых Ле-Пуассон.

Анайя надела белое бикини и медленно вошла в воду, отведя назад плечи и отвернув лицо от воды. Стебли водорослей казались ей угрями, а каждая рыба — акулой. Зо уговорил ее зайти на мелководье, но она наотрез отказалась закрывать глаза или опускать лицо в воду.

— Сначала надо научиться просто лежать на спине, — сказал он.

— Ты говоришь это всем девушкам?

— Попробуй дотронуться животом до неба.

Анайя легла на воду и раскинула руки. Зо подложил ладонь ей под поясницу, приподнял живот и повел по мелководью, как игрушечную лодочку.

Для второго урока Зо одолжил очки для плавания и собственноручно надел их на Анайю. Так ему удалось заставить ее опустить лицо в воду и пускать пузыри. Зо показал ей черных актиний с длинными ядовитыми щупальцами и хрупкие морские звезды цвета вечерней зари, распластанные на песке. На внешней стороне рифа они заметили стаю королевских спинорогов, лакомившихся мозговыми кораллами. Анайя была так взволнована увиденным, что позабыла об опасностях, которые сулит море.

В день третьего занятия было ветрено и вода оказалась теплее воздуха. Пляж был безлюден. Зо и Анайя разделись догола и вместе бросились в волны; он обнимал ее, и они целовались подоблачным небом. Потом Анайя легла на спину и раскинула руки, как маленькая девочка. Выступавшим из воды участкам тела было холодно; девушка, закрыв глаза, покачивалась на волнах.

Потом она окликнула Зо, но ответа не последовало. Его руки больше не поддерживали ее под водой. Анайя открыла глаза и захлебнулась соленой водой. Зо загорал на пляже, плечи его лоснились.

— Ты даже не заметила моего отсутствия, — заметил он.

Решив попировать, они заказали у рыбаков на пляже lanbi[45] и пиво. Три долговязых подростка жарили рыбу на разрезанной пополам бочке из-под масла. Чуть поодаль сидел пожилой мужчина, распутывая узлы на снастях. Солнце скрылось за горой Тапион. Зо и Анайя устроились на одном полотенце, расстелив его на песке. Молодой человек обводил контуры ее тела — сначала с открытыми глазами, потом с закрытыми, словно заучивал их наизусть перед экзаменом.

— Что сделает твой отец, если узнает про нас? — спросил он.

— Тебя определенно уволят.

— Подумаешь, велика беда.

Анайя наблюдала за трансформациями высоких белых облаков над морем, а Зо пальцем обводил выступающие косточки ее ключиц.

— Как насчет полиции? — спросила девушка. — У моего отца повсюду друзья, а с doktè[46] Леконтом шутки плохи. Он жутко ревнивый. И даже если ничего не произойдет, я по-прежнему буду жить с ним в одном доме. Мало мне не покажется.

— Нет, если мы сбежим.

— Ki kote?[47] — воскликнула она. — В трущобы Потопренса[48]?

— В Америку. Во Флориду. Я сам тебя перевезу.

— Wi[49], — Анайя рассмеялась. — На лодке бедняги Даниэлло.

Рыбаки вернулись с моря с полной сетью lanbi, привезя и ведерко со льдом, в котором лежали бутылки пива. Они подержали раковины на горячих углях, пока те не потрескались, сделавшись хрупкими. Потом один из мальчишек стал разрубать их ударом мачете. Другой вытаскивал моллюсков вилкой и, как заправский кулинар, быстро доводил до готовности на открытом огне, перевернув всего один раз. Затем разрезал пополам два лимона, щедро полил моллюсков соком, и кислота зашипела в пламени. В сумеречном воздухе возник резкий, чистый аромат.

Зо и Анайя принялись кормить друг друга моллюсками. Lanbi размером с ухо были упругие, с привкусом дыма, лимон придавал мясу кислинку. Пиво оказалось холодным и свежим, и они выпили по две бутылки. Рыбаки смеялись и указывали друг другу на двух damoukles — влюбленных, пока те ели. Но по мере того как опускалось над побережьем солнце, растворялись в темноте крачки и мир отступал вместе с неизбежным отливом, вечер становился более располагающим к задумчивости, а рыбаки — все сдержаннее. Горизонт потемнел, а затем и вовсе исчез.

— Есть что-то святое в женщине, которая не знает или слишком молода, чтобы знать, как она прекрасна, — промолвил старый рыбак, сидевший в стороне и возившийся со снастями.

Тот урок плавания на пляже Таино стал началом конца их романа. Днем любовников заметил там один из служащих Леконта. Официально Клод Жюст работал особым секретарем Департамента здравоохранения, но по совместительству был шофером Леконта и барменом на всех его приемах. Он припарковался на стоянке и наблюдал, как они возвращаются с пляжа, завернувшись в общее полотенце, и Зо обнимает Анайю за плечи.

Проснувшись на следующее утро, Анайя увидела в своей комнате отца. Был понедельник, и он должен был находиться в больнице. Девушка пошевелилась.

— Я думал, ты боишься воды, — произнес Леконт.

Анайя открыла один глаз. На самом видном месте лежал ее вчерашний купальник, который она повесила сушиться на стул.

— Мы ведь живем на острове. Ты не считаешь, что мне пора научиться плавать?

— Ты уже не маленькая, Анайя. Тебе скоро двадцать.

— Vingt et un, папа, — поправила девушка, переворачиваясь и протирая глаза. — Мне скоро двадцать один.

— Тем более не стоит ездить украдкой на пляж Таино с этим твоим travayè.

— Он работает не на меня.

Леконт выдвинул из-за ее письменного стола стул и развернул его к кровати.

— Да, — сказал он, садясь, — он работает на меня, как и десятки других людей. Можешь представить, каково это, когда он тихомолком пробирается в мой дом, стоит мне отвернуться?

Анайя издала сдавленный звук и закрыла глаза, отгораживаясь от обвинений.

— Он никогда не бывал у тебя дома, — возразила она. Леконт заметил, что так оно и должно быть.

— До сих пор у тебя все было шито-крыто, — добавил он. — Весьма тактично с твоей стороны. Но теперь это происходит у меня на глазах, на глазах у всех наших знакомых. Хватит, пора прекращать.

Анайя лежала с закрытыми глазами.

— Я хочу, чтобы ты ушел и дал мне поспать, — процедила она и услышала, как отец вздохнул.

— Хочешь верь, хочешь нет, но я явился сюда не за тем, чтобы с тобой ругаться. Я пришел, чтобы отдать тебе это.

Анайя открыла глаза.

Отец держал в руках сверток, завернутый в коричневую бумагу.

— Знаю, до выпуска еще целый год, но я решил, пускай он у тебя будет.

Анайя взяла сверток, развернула бумагу и вытащила длинную коробку. В ней лежал стетоскоп с черной трубкой.

— Я велел написать на головке твое имя.

— Мне нравится, — сказала девушка, садясь на постели. — Спасибо.

Она вставила оливы в уши и приложила мембрану к своему сердцу.

— Что оно тебе говорит? — спросил отец.

Анайя подняла взгляд.

— Что я должна научиться плавать.

— Тогда давай найму тебе нормального инструктора.

Анайя попросила отца пересесть на кровать. Она подвинулась в сторону, чтобы дать ему место, после чего прижала головку стетоскопа к его сердцу. Комнату наполнила тишина. Леконт внимал шуму моря за окном спальни.

— Что ты слышишь?

Анайя вынула оливы из ушей.

— Мама велит, чтобы мы жили в мире.

Отец улыбнулся.

— Мы ждали твоего рождения шесть лет. Не пойми меня неправильно. Ожидание не было томительным. Мы наслаждались жизнью. Но чего-то не хватало, и мы оба знали, чего именно, — он взял руку дочери, лежащую на простыне. — Когда ты появилась на свет, то стала для нас с Рози огромным источником гордости и радости. И я обещал ей, что буду заботиться о тебе и защищать от всяческих опасностей.

— Зо не опасен.

— Может, и нет. Но это определенно не тот человек, с которым тебе следует проводить время.

— А с кем мне его проводить? — воскликнула Анайя и тут же пожалела о своем вопросе.

Леконт встал и разгладил руками брюки.

— Что думаешь про Андре Дуйона? Серьезный парень. Уж он-то стоит твоего времени и внимания. Я виделся с его отцом на прошлой неделе.

Анайя застонала и рухнула на кровать.

— Что между вами произошло? — спросил Леконт. — Вы разве уже не встречались?

Анайя отвернулась к стене.

— Мне было пятнадцать! — проговорила она.

Отец сообщил, что Андре приезжает из Порт-о-Пренса и хочет увидеться с ней в день ее рождения.

Бесчисленные разочарования юности научили Зо тому, что на переговорах лучше всего помалкивать. Слово — серебро, молчание — золото. Зо обнаружил, что, столкнувшись с непробиваемым молчанием, оппонент склонен уступать в цене. Поэтому, когда в воскресенье вечером Анайя взяла его за руку и сказала, что все кончено, он затих не от горя или потрясения, как она решила, но потому, что наловчился торговаться за безнадежные дела.

Далеко на берегу маячил вялый прилив, пенясь под бесцветным небом. Молодой человек молчал так долго, что Анайя опасалась, как бы он не разрыдался. Но когда она попросила Зо что-нибудь ответить, голос его в темноте звучал ровно и спокойно:

— Слово — серебро, молчание — золото.

— Отец все знает. Нам нельзя продолжать отношения.

Единственным доводом, имевшимся в запасе у Зо, был поцелуй, и бедный рабочий воспользовался этим доводом прямо там, на пляже. Он обнял Анайю, прижался губами к ее губам, а потом ушел, не сказав ни слова. И не оглянувшись. Проявил героическую выдержку.

Однако на следующей неделе Зо как ни в чем не бывало снова появился на пляже, вооруженный такой решимостью, что у Анайи закружилась голова, когда она увидела его из окна второго этажа. Девушка готовилась к празднованию своего дня рождения: намечался концерт группы «Карими»[50] в ночном клубе «Луко». Из Порто-Пренса прибыл молодой врач Андре Дуйон, который должен был присоединиться к Анайе и ее подругам.

Анайя позвонила Лованис.

— Зо здесь, — сообщила она подруге.

— Что делает?

Анайя наблюдала за Зо из окна. Вечер был ненастный, тучи плевались в море длинными нитями дождя.

— Стоит под дождем.

— Бедный пес! — воскликнула Лованис. — Он по тебе тоскует.

— И что мне делать?

— Дай ему вкусить наслаждения в последний раз. В рамках благотворительности.

— А как же Андре Дуйон? — спросила Анайя.

— Кому какое дело до Андре Дуйона! Скажешь, что потеряла его билет.

Анайя выглянула в окно. Зо не шелохнувшись лежал под дожаем на поблекшем пляже. Потом она позвонила Андре Дуйону.

Между Андре и Анайей сложились долгие неустойчивые отношения, которые порой бывают у детей, чьи родители дружат. Отец Андре, доктор Дуйон, весьма уважаемый врач, сдружился с Венсаном Леконтом задолго до того, как последний стал заместителем директора Департамента здравоохранения. Их дети приятельствовали и играли во все игры, которые затевают ребята, когда их родители засиживаются после обеда за разговорами. Хотя Андре был старше на целых пять лет, Анайя всегда казалась более взрослой. Когда ей было всего восемь, а ему уже тринадцать, она умудрилась напугать его до слез во время игры в прятки в темных вечерних банановых зарослях. Они часто виделись: в католической церкви по воскресеньям, на местных волейбольных турнирах, прогулках в общественном парке, а потом в средней школе, когда она училась в третьем классе, а он — в «фило»[51].

Именно в том году они официально встречались. Анайе было пятнадцать, Андре — двадцать, он готовился к поступлению на медицинский факультет. Андре сводил девушку в кино и купил ей ванильное мороженое, которое она ела, прогуливаясь по волнорезу. По примеру других городских парочек они впервые поцеловались у обветшавшего маяка.

Осенью, перед тем как начать учебу на медицинском, Андре пригласил Анайю на свидание в шикарный ресторан отеля на авеню Эмиля Румера и рассказал о своих планах на будущее. Молодой человек не собирался, как он выразился, «тратить всю жизнь на вакцинацию детей, которым уже поздно прививаться». Он, в отличие от своего отца, не желал довольствоваться положением провинциального доктора, которому платят яйцами и пчелиными сотами. Андре хотел быть причастным к политике, как отец Анайи, работать за рубежом и повидать мир. Вся эта речь служила предисловием; Андре просил Анайю подождать, пока он не закончит учебу, и тогда они смогут пожениться. «Мне шестнадцать», — ответила девушка, и Андре совершенно правильно понял, что это означает: нет, ждать она не будет. Однако Анайя все же отправилась с ним в номер наверху, где и лишилась девственности во время маловыразительного полового акта на гостиничной кровати.

Через неделю Андре уехал в столицу и, наведываясь в Жереми, обязательно привозил Анайе гостинцы: конфеты из Америки, пенал для карандашей и, наконец, украшения, которые она надевала всякий раз, когда они бывали вместе. Хотя у Андре были девушки в городе, ни одной из них не удалось затмить младшую, но рано созревшую подругу его юности. Каждый раз, приезжая в гости, он говорил Анайе, что с годами она становится все краше.

В последний раз Андре поцеловал Анайю, когда был дома на летних каникулах. Ей тогда было восемнадцать, а ему двадцать три. Он увидел, как красавица танцует с другим мужчиной в ночном клубе «Луко», и, приревновав, вывел ее на улицу. Андре был пьян и поцеловал Анайю, когда та меньше всего этого ожидала. Она отвесила ему такую пощечину, что бедняга больше не делал попыток.

Два года спустя, в мае, Андре окончил медицинский факультет и ожидал, что это достижение некоторым образом повлияет если не на сердце Анайи, то на ее жизненные планы. Преисполнившись уверенности после торжественного вручения дипломов и ново-обретенного признания, пришедшего с обращением «доктор», Андре решил открыто продемонстрировать свои чувства к Анайе в вечер ее двадцать первого дня рождения. И когда девушка позвонила, чтобы отменить приглашение в клуб, то невольно ранила его самолюбие.

— Может, заберешь нас после концерта и отвезешь ко мне домой — там будут торт и шампанское? — предложила Анайя.

— Тут ничего не изменилось, — заметил Андре. — Хотя теперь я доктор, вижу, что для тебя я по-прежнему остался лишь шофером.

Анайя приняла душ, уложила волосы и накрасила губы красной помадой. Надела платье в черно-белую полоску, подчеркнув узкую талию широким красным поясом с украшенной заклепками пряжкой. Затем открыла пинту рома с корицей, глотнула ароматной жидкости. Вышла во двор и кликнула с обрыва Зо, размахивая веером из билетов.

— Эй, сиротка, хочешь пойти на концерт «Карими» или нет?

Они отправились на концерт, держась за руки. Анайя ничего не объяснила, а Зо не спрашивал. Он не располагал никакими средствами влияния и не хотел искушать судьбу. Когда парочка добралась до клуба «Луко», Зо остался ждать в сторонке.

— Иди с подругами, — сказал он. — Я приду позже.

Но Анайя потащила его на парковку.

— Какой смысл? У Лованис язык без костей. Не сомневаюсь, она им все уже растрепала.

Анайя бросила подружек и весь вечер провела наедине с Зо в укромном уголке клуба. Они сидели возле бара за столиком на двоих и потягивали холодный «Хайнекен» под бесконечную конпу группы «Карими». Зо достаточно было просто смотреть, как Анайя пьет свое пиво, один бокал за другим, но скоро девушка пересела к нему на колени и стала пританцовывать. Выпив, Анайя становилась ласковой; она взяла его руки и положила себе на бедра, а затем сунула под платье. Когда концерт закончился и за Анайей пришли ее подруги, девушка осталась в объятиях Зо даже при ярком электрическом свете.

— Сегодня мой день рождения, — сказала она. — Буду делать, что хочу.

— И чего ты хочешь?

— Bo’m[52], — сказала она. Но когда Зо наклонился, чтобы поцеловать ее, она отвернулась. — Не здесь.

Анайя увела его из клуба, подальше от шумной толпы. На берегу моросил дождик; девушка облизнула губы языком. Она позволила ему поцеловать себя там, в прохладной высокой траве, на глазах у всех своих подруг.

— Почему ты не сказала, что сегодня у тебя день рождения? — спросил Зо.

Она дотронулась кончиком пальца до его носа.

— Не хотела, чтобы мой голодранец потратил на меня свою последнюю жемчужину.

Подруги крикнули с дороги:

— Он здесь! Пора уезжать.

К клубу по грязной грунтовой дороге подъезжал кроссовер.

— Кто — он? — спросил Зо. Анайю совсем развезло, и он поддерживал ее за талию, чтобы не упала.

— Он приехал из столицы специально, чтобы увидеть меня.

— Кто?

— Monsieur le Docteur Андре Дуйон, — проговорила Анайя с настоящим французским прононсом. — Многообещающий молодой врач из Порт-о-Пренса.

Когда подошли подруги, чтобы увести Анайю, они назвали ее мадам Дуйон.

— Вы помолвлены? — спросил Зо. — Ты его любишь?

— Не ходи за нами, — заплетающимся языком крикнула ему Анайя, пока подруги волокли ее по улице. — Я больше не буду высматривать тебя на лестнице. Не буду!

Пока Анайю усаживали на переднее сиденье, Зо стоял в придорожных зарослях. А потом пошел под проливным дождем вдоль границы прилива. Чтобы добраться до школы, где ночевали строители, нужно было пройти мимо особняка Леконта. Оказавшись рядом, молодой человек отвернулся от обрыва и устремил взгляд на унылое море. Дождь яростно хлестал по волнам. Огонь в сердце Зо остыл, обратившись в пепел, от выпитого пива и ревности к горлу подступила горечь. Когда задувал ветер, Зо ощущал ненастье в са́мой груди, словно у него не было плоти, одни лишь обнаженные ребра, ограждавшие внутренности.

Наконец молодой человек с трудом поднялся по лестнице, борясь с сердитым ветром, дувшим с холмов.

В дальнем конце двора сверкал яркими огнями двухэтажный особняк. Даже на расстоянии Зо мог отлично разглядеть в освещенных окнах всю компанию. Гости устроились в гостиной на белых кожаных диванах и стульях. Подружки Анайи держали тарелки с тортом. С одной стороны от них сидел ее отец с бокалом шампанского в руке, с другой стоял Андре Дуйон, доктор, специально приехавший из столицы к ней на день рождения.

Дуйон показался Зо похожим на ребенка-переростка. Лицо у него было совершенно круглое, голова побрита наголо. Когда молодой врач улыбался, а улыбался он часто, из-за пухлых щек становилось не видно его глаз и по сторонам рта появлялись ямочки. У него были прекрасные маленькие белоснежные зубы и тонкие, аккуратно подстриженные усики над верхней губой.

Зо подошел к окну так близко, что от его дыхания запотело стекло. Он разглядел одежду Андре: желтое поло и дорогие американские джинсы. Дуйон небрежно обнимал Анайю за плечи, будто не понимал, какой он счастливчик, что удостоился подобной чести. По идеальным руками с ухоженными ногтями Зо определил, что молодой врач никогда в жизни не занимался физическим трудом.

Когда Анайя наконец вышла к Зо, было уже очень поздно. Дождевые тучи унесло в море, и они лениво золотились над белыми барашками.

— Почему они называли тебя мадам Дуйон? — спросил Зо.

Анайя дохнула ему в ухо сладким перегаром.

— Отец хочет, чтобы я вышла за него замуж.

— А ты не хочешь?

— Pòv[53] Зо, — прошептала она. — Не веришь, что я предпочитаю тебя?

— Кому?

— Всем.

— Почему?

— Ты еще не понял? — Анайя поцеловала Зо в затылок. — Я из тех девушек, — она запустила пальцы в его волосы, — которые убеждены, что счастливыми их способно сделать только то, — она повернула его лицом к себе, — чего они не могут иметь.

В ту ночь Анайя наконец пригласила Зо в дом. Вопреки ожиданиям она не ввела его через парадный вход и не представила как своего возлюбленного. Вместо этого любовники, точно воры, прокрались через заднюю дверь, пока хозяин дома спал в своей спальне на втором этаже, и тискались во всех укромных уголках. Анайя встала на ступни Зо в гостиной, и они, словно большой неуклюжий клоун, ввалились в отцовский кабинет. Она поцеловала его под медицинскими дипломами. Потом усадила на кожаный диван и провела языком по его шее. Потом потащила из кабинета на кухню, где достала из морозилки кусочек льда. Задрала платье и прижала лед к груди, а Зо прямо там, на кухне, сосал ее замерзшие соски, потому что она велела ему это делать.

— Скажи, что любишь меня, — потребовала Анайя.

Зо сказал.

— Скажи, что я единственная, кого ты когда-либо любил.

Зо сказал, и это была чистая правда.

Анайя отвела его в ванную и уселась на столешницу рядом с раковиной. Включила свет, и они увидели себя в огромном зеркале.

— После того как мы переспали в первый раз, мне показалось, что ты меня прикончил, — сказала девушка. — Сделай это еще раз.

Анайя задрала платье, обхватила его ногами, и они занялись сексом в маленькой жаркой ванной, где их разгоряченные тела можно было рассмотреть в двух ракурсах. Потом она положила голову ему на грудь и стала рассказывать о своей матери, о том, как узнала, что лечение не помогло.

— Однажды я вернулась из школы и обнаружила, что подъездная аллея забита машинами. Входная дверь оказалась открытой, а в доме было полно незнакомых людей. Некоторых из них я видела в церкви. Например, женщину из церковного хора, которая мне и сообщила. Она отвела меня в кабинет отца и усадила на диван. Я думала, она собирается запеть.

— Отец всегда хотел, чтобы я стала врачом, — продолжала Анайя. — Он до сих пор убежден, что я выбрала школу медсестер, только чтобы посильнее ему насолить. Но это не так, — прошептала девушка. — Я не такая, как он, Зо. Я не хочу быть богатой и влиятельной.

— А чего ты хочешь?

— Хочу приносить пользу людям, как мама, — Анайя ласково провела пальцем по лицу Зо. — Хочу раздавать таблетки альбендазола бедным сиротам, чтобы из них вырастали красивые юноши.

Леконт испортил самый сладостный и проникновенный момент их близости — не акт любви, но драгоценные минуты, последовавшие сразу за ним, когда Анайя с золотыми серьгами-кольцами в ушах, размазанной поцелуями губной помадой, в перекрученном платье рассказывала Зо о своей матери; а тот внимательно слушал, пребывая в доме своего злейшего врага в опасном состоянии удовлетворения, со спущенными до лодыжек штанами и обессилевшим, поникшим членом. К счастью, ванная находилась как раз под лестницей, и любовники услышали шаги спускающегося хозяина дома.

— Я не боюсь, — сказал Зо. — Дай мне встретиться с ним лицом к лицу.

Анайя перед зеркалом наскоро, как могла, привела себя в порядок.

— Если он застанет тебя здесь, то вызовет полицию, — сказала она. — И я больше никогда тебя не увижу.

Ванная находилась в передней части дома, от входной двери ее отделяла только прихожая. Зо успел выскочить до появления отца Анайи, но дверь была вырезана из цельного куска черного дерева и закрылась за ним не полностью. Он услышал, как в прихожей загремел голос Леконта:

— Что тут происходит?

Хозяин дома подошел к двери и выглянул наружу, но было уже поздно. Зо успел прокрасться за угол и притаился за горшком с бугенвиллеей. Оттуда он в шесть огромных скачков пересек двор, спрыгнул с лестницы и приземлился на песок обеими ногами, словно чемпион по прыжкам в длину.

И тут Зо сообразил, что забыл шлепанцы.

Анайя, стараясь как можно меньше лгать, позволила отцу поверить, что той ночью в ванной комнате с ней был Андре Дуйон. Как она и ожидала, Леконт был не слишком расстроен тем, что дочь крутит роман с врачом, а не с рабочим, трудившимся на одной из его строек. Проблема заключалась в оставленной обуви: на нехорошие мысли наводили ее размер, марка и состояние. Шлепанцы вконец износились и спрессовались до такой степени, что под пальцами образовались углубления. Задники были практически стерты, так что босые пятки владельца этой пары, вероятно, практически скребли по земле. Доктор Леконт помыслить не мог, чтобы такой взыскательный к своей внешности человек, как Андре Дуйон, мог выйти из дома в подобной обуви и тем более надеть ее на вечеринку. Он позвонил Андре и без обиняков осведомился:

— Какой у тебя размер обуви?

Андре назвал размер на три номера меньше, чем у тех изношенных шлепанцев, которые Леконт обнаружил в ванной.

То был конец тайных занятий любовью на берегу. Прежде они извивались на песке, точно выброшенные приливом рыбы. Совокуплялись на лестнице и в траве. Однажды Зо посадил девушку в тачку и принялся катать эту штуковину взад и вперед, будто Анайя была груженным в нее сладким сахарным тростником. Но ночь, когда Зо забыл в доме шлепанцы, должна была стать для них последней.

Любовники попытались встретиться еще раз, ноувы. Клод Жюст настиг их во время тайного свидания и помешал, прежде чем они начали. Анайя была отослана домой, а Клод подошел к верхней ступеньке лестницы и уставился на Зо, собиравшего свои вещи.

— Давно ты знаешь? — поинтересовался Зо.

— С самого первого дня, — ответил Клод.

Зо побрел по берегу, вдоль границы прилива, точно единственный уцелевший в кораблекрушении, бросая тоскливые взгляды на море. Один раз он оглянулся и увидел, что в окне ее спальни не горит свет. С тех пор Анайя больше не являлась на свидания.

Лето завершалось волной жары. Море искрилось под белесыми небесами. Ночами рабочие обливались потом. Фундамент к тому времени был сооружен, и строители курсировали по высоким лесам, возводя стены из шлакоблоков. Частями прибывала жестяная кровля; Поль считал, что ее уложат к концу августа, после чего останется только отделка: штукатурная работа, малярка и окна. По прикидкам бригадира, закончить должны были в сентябре.

До конца августа Зо вкалывал как зомби, которого воскресили из мертвых и заставили работать до конца жизни. Он весь день пахал до седьмого пота, будто в наказание за грехи, а на закате охлаждался в соседней речке. Местные девушки, пришедшие постирать, застывали над своим бельем и глазели на его бесподобное тело в прозрачной воде. Ночами Зо терзала бессонница, он начал бродить по школьным коридорам и увлекаться ромом.

Как-то в пятницу устроили пир: банан фри и грио[54] из свинины, жаренной в собственном жире, с салатом из шинкованной капусты, вымоченной в лаймовом соке. Ели руками на обочине шоссе, а мимо проносились фуры в направлении Порт-о-Пренса. Еще утром Босс Поль предупредил подчиненных, чтобы взяли мыло и чистое белье, а сейчас объяснил, что они идут в ночной клуб — он платит.

— За один круг, — уточнил Поль.

— Сколько звездочек? — осведомился Тикен. Здесь было принято оценивать ром звездами: одна — дешевый и резкий, пять — мягкий и изысканный.

— Одна, — отрезал Поль, — и скажи спасибо, потому что другого все равно не получишь.

Он купил высокую бутылку дешевого доминиканского однозвездочного «Бакара», и члены бригады передавали ее друг другу, прихлебывая из горлышка. Босс Поль пожелал, чтобы брил его только Тикен; тот взял бритву и с ловкостью профессионального брадобрея стал соскребать волосы с сероватой шеи бригадира.

Сонсон заявил, что клуб, куда они собираются, неплохой, и Бос-Те спросил, бывал ли он там раньше.

— У них есть девушка, которая берет в рот за шестьдесят гурдов, — сообщил Сонсон.

— В рот? — переспросил Босс Поль. — Зачем тебе ее рот?

— Ти Сон перепутал, — захихикал Бос-Те. — Не знает, куда его вставляют.

— Ничем не могу помочь, — сказал Поль. Он снова откинулся назад и задрал подбородок, чтобы Тикен закончил бритье. — Может, Зо подберет тебе женщину и покажет, как это делается.

Но Зо не пошел в клуб с остальными. Он сидел на школьной галерее и разговаривал с Терез, пока та давила обжаренные кофейные зерна донышком жестяной кружки. Терез прописала ему лайм от сердечной боли, ром от горя и другую женщину от одиночества в постели.

Зо было больно даже думать об этом. Он потянулся к куче кофейных зерен и начал снимать с них шелуху. Затем принялся давить зерна, пока не образовалась небольшая кучка молотого кофе, который он просеивал через кусок москитной сетки. Однако Зо так усердно расправлялся с зернами, что женщине пришлось вмешаться:

— Мне нужен молотый кофе, а не кофейная пыль.

И она отобрала у него зерна.

— Тебе нужно кое к кому наведаться, — заметила Терез через некоторое время. — К manbo[55] или к проститутке.

Зо ответил, что это не путь к женскому сердцу.

— Ты бы удивился, если бы знал, какие дороги могут привести к женскому сердцу, — возразила приятельница.

— Будь у нас на пять минут больше, — начал Зо, — я бы ей все объяснил. Все как есть.

— И что бы ты сказал?

— Что я знаю, каково это — расти без матери. И буду заботиться о ней, если только она позволит.

Подъехало мототакси и встало на холостом ходу у ворот школьного двора. Терез решила было, что вернулся кто-то из напившихся рабочих.

— Ставлю на Бос-Те, — сказала она. Но оказалось, что это не Бос-Те-Бос или кто-то из бригады. Это была Лованис. Она осталась ждать на шоссе, а таксиста отправила за Зо.

Лованис была дочерью одного из главных городских богачей. Она славилась своим цветом лица, ежегодными поездками в Америку и нарядами, которые привозила оттуда и выгодно продавала. Зо мельком видел ее в вечер концерта «Карими».

Девушка дожидалась у национальной автострады, рядом с лавчонкой, где днем продавали пирожки и жареный сладкий картофель. Торговлю уже свернули, остались только скамейки, очаг и полмешка угля. Лованис не стала садиться. Грузовики сигналили, а пассажиры улюлюкали с крыш автобусов, завидев подбоченившуюся демуазель Лованис в темно-синем платье, с ярким лимонно-желтым лаком на ногтях.

— Это она тебя послала? — спросил Зо.

— Вовсе нет, — ответила девушка.

— Я каждый день возвращался на пляж. В ее окне не было света.

— А чего ты ждал? Неужто вообразил, что она сбежит с тобой?

— У нас был разговор про Анс-д’Эно.

— Не смеши меня! Ты действительно думал, что Анайя Леконт станет торговать на рынке соленой рыбой? — Лованис принялась разглядывать свои ногти. — Она перевернула эту страницу. И тебе пора.

— Не могу, — ответил Зо, потирая рукой шею. — Mw remen li[56].

Лованис оскалила острые мелкие зубки.

— Слыхала я про твои замашки, горе-любовничек. Ванная, пляж, лестница. Не мог, по крайней мере, отвезти ее в отель и обставить все как полагается? Я имею в виду — ты что, совсем на мели?

Зо не нашелся с ответом.

— Можно понять, почему Анайя захотела тебя один, ну пускай два раза, — сказала Лованис. — Но такая долгая связь? — Она протянула руку, стиснула его запястье. — Я знаю, что ты очень уверен в себе. И видела на концерте, как хорошо ты двигаешься. Но что еще ты умеешь? — Девушка в упор посмотрела на Зо и подала ему конверт. — Например, читать? Что здесь написано?

Зо взял конверт и развернул письмо, благоухающее духами, которые он купил для Анайи на рынке. На ладонь выпала розовато-голубая жемчужина, которую он преподнес любимой в лодке Даниэлло, и разбила ему сердце прежде, чем он прочел письмо. «Cheri doudou[57], у меня не было возможности попрощаться».

Зо прочел письмо на обочине национальной автострады; рядом стояла богатая девушка в синем вечернем платье, а мимо проносились фуры, спешившие в Ле-Ke и Жереми. Анайю отослали доучиваться в школу медсестер при больнице Национального университета Гаити в Порт-о-Пренсе. Отец заподозрил их несколько недель назад. «Но, несмотря на всю эту слежку, — писала Анайя, — нас погубили именно твои шлепанцы».

Зо отшатнулся и приложил ладонь ко лбу.

«Надо было сбежать с тобой в Анс-д’Эно, где все дома деревянные. Мы могли бы любоваться самыми поздними закатами на острове. Я бы полюбила тебя, Зо. Кажется, я уже люблю».

— Что собираешься делать? — спросила Лованис.

— M pa konen, — Зо сжал рукой горло. — Меня мутит.

— Забудь ее, — демуазель Лованис провела по его ладони наманикюренными пальцами. — Если тебе нужна поддержка, ты получишь ее у меня.

Мимолетный сон о любви развеялся, и Зо проникся незыблемой уверенностью в том, что теперь его душа выжжена дотла и никогда уже не зазеленеет вновь.

Приятели делали все возможное, чтобы подбодрить его, но несчастный все глубже погружался в уныние. Сонсон купил пакет марихуаны у растамана по имени Лорельен, который скрутил им косяк размером с сигару, до того смачный, что даже Босс Поль разок затянулся. Потом все сидели в классе и слушали по радио Лаки Дубе[58], но Зо стало еще хуже. Он ушел из школы и в конце концов обратился за помощью к Медсену Фею.

Завидев Зо, Фей вышел из-за своей тележки.

— Что случилось?

Глаза у Зо покраснели, и Фей в шутку спросил, не плакал ли он, но тут же забеспокоился, что ненароком угадал.

— Ее увезли.

— Мне следовало догадаться, — сказал Фей. — Увезли от тебя? Или отослали, чтобы она наконец занялась чем-нибудь еще?

Зо прикрыл глаза рукой.

— Не вижу разницы. В любом случае Анайя уехала.

— Разница есть, — настаивал Медсен Фей. — В первом случае тебя изо всех сил пытаются удержать вдали от девушки. Во втором ее отослали только для того, чтобы она завершила образование. А значит, ты им не враг.

Зо убрал от лица руку, и Фей убедился, что молодой человек плакал.

— Нет, я враг.

— А девушка? — спросил Фей. — Она хочет, чтобы ты последовал за ней?

Зо достал письмо, развернул и стал читать дрожащим голосом, который казался ему каким-то чужим. «Cheri doudou, — начал он. — У меня не было возможности попрощаться».

Фей взял письмо и прочел сам, потирая подбородок.

— Возвращайся, как стемнеет, — велел он. — Я хочу предложить тебе последнее средство, последний шанс излечиться. Но оно не очень-то привлекательное.

Зо не смог дотерпеть до темноты. Он появился в сумерках, и Фей заставил его ждать. Только когда солнце закатилось и дневной свет окончательно померк, он сунул руку под тележку и достал банку с загустевшим снадобьем отталкивающего вида.

— Что это? — спросил Зо.

Фей отвинтил крышку и зачерпнул порцию в широкий стакан. Зелье тряслось, точно желе. Знахарь провел над ним зажженной спичкой, и оно загорелось, пылая и потрескивая в стакане. Фей толкнул стакан с пузырящимся напитком через тележку к клиенту.

— И что, по-твоему, я должен сделать?

— Выпить его.

От стакана поднимался жутковатый черный дым, как от керосиновой коптилки.

— Как?

— Залпом.

— Не обожгусь?

— Egzakteman[59], — сказал Медсен Фей. — Это лекарство выжжет из тебя ее образ. Изгонит ее из сердца и с языка. Оно опалит так сильно, что ты не сможешь произнести ее имя.

— Не смогу только вслух, — сказал Зо.

Он поднес бурлящую жидкость к губам и опрокинул в рот. Пламя исчезло у него во рту, и вокруг снова наступила тишина.

Несколько дней Зо разговаривал голосом курильщика. Рыгая, он ощущал привкус угля. Молодой человек снова отправился к Фею и рассказал, как лечение подействовало на этот раз.

— Я по-прежнему думаю о ней, — просипел он. — Хоть и не могу произнести ее имя.

— Ты безнадежен, — констатировал Фей.

— И что мне делать?

— Тебе бы пережить восьмидневное ненастье, наподобие бури, уничтожившей «Пинту»[60]. Или длительный тюремный срок вроде того, который разлучил Освальда Дюрана[61] с Шукун.

— Он написал ей из тюрьмы любовное стихотворение, — заметил Зо.

— Господи! У тебя шоры на глазах, — воскликнул Фей. — Будто вы с ней одни на всем белом свете, — он положил руку на плечо Зо. — Тебе остается только одно.

— Что?

— Езжай и разыщи ее.

— Я не знаю, где она живет.

— Зато знаешь, где учится! В письме все сказано. Разуй глаза. Написано черным по белому. Школа медсестер находится к западу от Дома правительства, — Фей взял Зо за руку. — Вот чем страшны эти острова. Тут попросту нельзя закрутить роман и не вляпаться.

Фей рассказал Зо про капитана Бостона из Жереми, шлюпка которого должна была подойти к берегу после полуночи и простоять в бухте до раннего утра. Если Зо успеет на пристань, Медсен Фей доставит его на борт, и тот доберется до столицы.

— Бесплатно, — добавил Фей. — Возможно, тебе даже заплатят, если возьмешься за какую-нибудь работу. И тогда выйдешь на берег в Потопренсе с наличными в кармане.

Зо отправился улаживать дела перед отъездом. Он одолжил членам бригады несколько вещей — рулетку, динамо-фонарь и пару рабочих рукавиц — и первую часть вечера провел, собирая их. Терез взяла все его вещи, кроме тех, что были на нем, постирала в ванне, прополоскала и повесила сушиться на улице у своего дома. Зо снял их уже в темноте, сложил и упаковал.

Ему причиталось приличное жалованье: не только августовская плата за работу на строительстве медицинского центра, но и деньги за те десять воскресений подряд, когда он таскал и смешивал цемент на заднем дворе у Леконта. За эту халтуру им до сих пор не заплатили ни гроша, и Тикен стал называть ее «чистым волонтерством».

Босса Поля Зо застал сидящим на парте в школе. На улице шел дождь, и Поль курил самокрутку, устремив взгляд сквозь зарешеченное окно. Бригадир предложил Зо покурить, и они сидели рядом на одной парте, глядя на ливень, хлещущий по листьям мангового дерева. Зо попросил бригадира выдать ему зарплату, и тот рассмеялся.

— За какой период?

Зо стал подсчитывать под стук дождя по жестяной крыше.

— За двадцать один день в августе и две последние недели июля, по двести гурдов в день. Плюс за десять воскресений в доме доктора.

— Почем?

Зо пожал плечами.

— Плата до сих пор обсуждается, — объяснил Поль. — Как я могу заплатить тебе за работу, если еще не знаю окончательной цены?

Они немного посидели, покурили.

— Ты же знаешь, будь у меня деньги, я бы тебе их выдал.

— Знаю.

Поль сунул сигарету в рот и указал на пару синих джинсов, брошенных на парту.

— Дай-ка мне эти штаны, — велел он.

Зо протянул ему джинсы, и бригадир выудил из заднего кармана бумажник.

— Смотри, — Поль открыл его и пролистал пачку купюр, пересчитывая их вслух с сигаретой на нижней губе. Свернув банкноты, он передал их Зо. — Это все, что я могу дать.

— Я не возьму твои деньги.

— Какая разница?

— Большая.

Зо покачал головой, и Поль убрал деньги.

— Так у кого они?

— Ты серьезно?

В ответ Зо лишь затянулся.

— Послушай, — сказал Поль, — вытрясти деньги из богача труднее, чем выжать сок из засохшего лайма.

— Деньги у доктора?

— И ты хочешь пойти и потребовать причитающееся. Почему? Потому что он отослал подальше от тебя свою дочь, а ты собираешься ехать за ней? — бригадир выпустил струйку дыма и посмотрел Зо в глаза. — Думаешь, я не догадываюсь, что ты задумал?

— Он не должен знать.

— По-твоему, он не прочухает, что к чему? — спросил Босс Поль. — Ты оприходовал девчонку, она начала на тебя западать, и ее услали прочь. Теперь ты собираешься идти к папаше и требовать свои кровные. И за работу на стройке, и за шабашку, а может, и премиальные тоже? Даже у богачей дважды два — четыре.

— У богачей, — возразил Зо, туша сигарету о бетонную стену, — дважды два — восемь.

И протянул бригадиру руку.

— Тебе причитается выходное пособие, — сказал Поль, пожимая ему руку. — Возьми лопату.

— Бразильскую?

— Ты же знаешь, что я всегда говорю.

— Человек с лопатой — это бизнес, — сказал Зо.

— Bon bagay[62], — сказал Поль. — Попроси Тикена пустить тебя на склад, — он порылся в бумажнике, вытащил пачку банкнот и, не считая, передал парню. — Послушай моего совета, Зо. Держись от доктора подальше.

На складе Зо выбрал лопату со светлой деревянной ручкой и стальным лезвием со штампом Brasil. И когда дождь перестал, вышел под звездное небо с лопатой на плече и сумкой со всеми своими пожитками. Девушка, жившая рядом со школой и влюбленная в Зо со дня его появления на стройке, дала ему в дорогу два толстых ломтя дус макос[63].

Зо спустился берегом реки к морю и свернул на бесконечное побережье. Вода уходила за горизонт. Он пойдет к доктору не за деньгами. Это было оправдание, придуманное им для себя самого. У Зо давно зародилась смутная мысль, что он должен представиться Венсану Леконту, признаться, что влюблен в Анайю, и попросить разрешения последовать за ней в Порт-о-Пренс. Шагая по побережью, он всю дорогу репетировал разные вступления, обдумывал свою речь и прикидывал шансы. Добравшись до пляжа под домом Леконта, Зо оставил сумку на нижней площадке лестницы, сверху положил лопату и поднялся по лестнице.

Дойдя до дома, Зо вдруг понял, что никогда раньше не входил через парадную дверь и вообще едва ли видел особняк с лицевого фасада. Молодой человек поднялся на крыльцо и подошел к строгой черной двери. Из своего большого опыта работы на карибской жаре он знал, что не стоит долго переминаться с тяжелым грузом на плече. Следуя этому простому принципу, Зо не стал задумываться, что именно скажет, очутившись лицом к лицу с доктором, а сразу подошел к величественной массивной двери и постучал.

Открыл служащий Леконта Клод Жюст в рубашке поло и черных лоферах, которые он надевал, когда садился за руль.

— Решил для разнообразия воспользоваться парадным входом? — осведомился он.

— Доктор дома?

Клод высунул наружу голову и огляделся.

— А где остальные? Тебя подговорили прийти?

Не глядя на Клода, Зо обвел глазами выложенную плиткой прихожую с пристенным столиком и латунной напольной вазой. Слева виднелась дверь ванной, где Зо и Анайя когда-то занимались любовью. Весь дом просматривался насквозь, до задних окон, выходящих на море.

— Я пришел поговорить с doktè Леконтом.

Клод переступил через порог и прикрыл за собой дверь.

— Не знаю, зачем тебе вздумалось сюда прийти, но ты совершил серьезную ошибку, — прошептал он. — Ее увезли. Здесь тебе искать нечего.

Из глубин дома до них донесся громовой голос доктора.

Зо и шофер обменялись долгим взглядом.

— Ошиблись дверью, doktè, — бросил Клод через плечо. — Ищут комиссара Кледанора.

Снова раздался голос доктора, на этот раз гораздо ближе, с дальнего конца холла.

— Что им нужно от комиссара?

Зо подался к двери и толкнул ее.

Венсан Леконт стоял в конце освещенного холла, босой, в расстегнутой рубашке, с выпирающим над поясом шорт животом. Все у него было внушительно: голос, габариты, принадлежащий ему дом. Черты его лица тоже были значительными и благородными. Широкий лоб прорезали три глубокие морщины, нависающие брови полускрывали глаза. Изо рта у доктора торчала зубочистка, которую он жевал.

— Что тебе нужно от комиссара Кледанора? — осведомился Леконт.

— Я пришел не к комиссару, — ответил Зо. — Мне надо поговорить с вами, doktè.

— Ты заболел?

Зо помотал головой.

— Я из бригады Поля.

Леконт впервые поднял голову.

— Тебя прислал Поль?

— Бригадир не знает, что я здесь.

— В чем дело, Клод? — спросил Леконт, выковыривая что-то из передних зубов. — Что-нибудь стряслось с кем-то из строителей?

Зо всю дорогу готовился поведать доктору о своих чувствах к его дочери. Но теперь, оказавшись с ним лицом к лицу, растерялся.

— Я по поводу жалованья, — сказал он. — Нам не платили с июля.

Леконт вынул изо рта зубочистку и заговорил, тыча ею в воздух:

— Вот в чем проблема этой страны! Всем вынь да положь зарплату по первому требованию. Видимо, сколько именно вам причитается, вы тоже решите сами.

— О цене сговаривались вы и Поль.

— А Поль должен был передать вам, — подхватил Леконт, — что деньги задерживаются в Порт-о-Пренсе. Это не от меня зависит.

Не зная, что еще сказать, и чувствуя, что разговор подходит к концу, Зо вытащил из кармана сложенную ведомость. К его удивлению, Леконт, протиснувшись мимо Клода, распахнул дверь и взял листок.

— Я не банкомат, к которому можно подойти в любое время дня и ночи! — Тем не менее доктор заглянул в ведомость. — Ты был в бригаде, которая работала у меня по воскресеньям? — Леконт посмотрел на Зо чуть пристальнее, чем раньше. — Да. Теперь я тебя вспомнил. Силач, таскавший цемент. По сколько мешков за раз?

— По шесть, — ответил Зо. — Три на каждом плече.

— Сколько же они весили?

— «Национальный бренд» продается в восьмидесятифунтовых мешках.

Доктор присвистнул.

— Да, я хорошо тебя помню. Le bourik. Осел. Как твое настоящее имя?

И в этот момент Зо понял, что ошибся в расчетах, а Терез и Поль были правы. Венсан Леконт никогда не даст Зо своего благословения, и как только молодой человек представится, даже эта напускная любезность сразу исчезнет. Зо назвал свое имя так, будто оно ему ненавистно, будто он проделал весь этот путь против своей воли только затем, чтобы произнести его вслух, признаваясь тем самым в своей преступной бедности и ничтожности. Здесь, рядом с этими двумя людьми, имя его сделалось тяжелым, как мешок с цементом.

Крыльцо освещала электрическая лампа, и было так тихо, что Зо слышал жужжание насекомых у себя над головой.

Леконт снова вытащил зубочистку изо рта.

— Ты инструктор по плаванию с пляжа Таино.

Встретившись взглядом с доктором, Зо ощутил тот же испуг, который охватил его, когда, ныряя за жемчугом, он заметил акулу: куда ему с ней тягаться.

— Rete la, — продолжал Леконт. — Подожди минутку. Возможно, у меня все же есть кое-что для тебя.

И бросил Клоду вполборота:

— Al cheche sak la. Сходи принеси пакет.

Когда Зо и Леконт остались на крыльце, под затейливой лампой, вдвоем, доктор заговорил тише:

— Мы оба знаем, что ты явился не за деньгами.

Зо впервые стоял так близко к Леконту и не мог не заметить его сходства с Анайей. Его губы имели ту же форму и даже цвет — оттенок спелого баклажана. Но у Анайи ротик казался очень подвижным, способным целиком менять выражение ее лица; рот Венсана Леконта был тверд и недвижим, как камень.

— Верно, — ответил молодой человек. — Я пришел поговорить об Анайе.

Это имя в его устах прозвучало странно, будто иностранное слово, произнесенное им впервые. Лишь только оно сорвалось с губ, как Зо захотелось поймать его и затолкать обратно.

Глаза у доктора стали прозрачными и светлыми, лицо перекосилось от возбуждения.

— У тебя хватает дерзости заявляться ко мне домой и говорить о моей собственной дочери так, словно я ее не знаю!

— Я все сделал неправильно, — начал Зо. — Мне следовало сначала прийти к вам. Понимаю, я не тот, кто вам нужен. Я не богат. Зато я упорно трудился всю свою жизнь. Я честный, и на меня можно положиться.

— Эти качества ценят в осле, — рявкнул Леконт, — а не в человеке.

— Я вырос на тростниковых плантациях, где меня научили драться и работать, — продолжал Зо. — Именно этим я и собираюсь заниматься. Я рубил сахарный тростник и дрался за доллары у бензоколонки в Гранд-Ансе. Я не стану оправдываться перед вами за такую жизнь, так же как рыба не станет оправдываться, что плавает в море. Другого я не знал. Я бы и дальше так жил, не встреть я ее. — Анайя словно стояла между ними, такая же осязаемая, как аромат бугенвиллей в горшках. — После нашего знакомства все изменилось. Я понял, что не смогу вести прежнюю жизнь. Она заставила меня осознать, что я родился на свет не только для того, чтобы добывать трудом пропитание. Но и для многого другого. Для того же, что и богачи в Петьонвиле[64] и Нью-Йорке.

Доктор не ожидал от Зо такой исповеди и неприязненно воспринял его прямодушие и непосредственность.

— И для чего же?

— Чтобы иметь семью, — ответил Зо. — Чтобы моим детям жилось лучше, чем мне.

— И как же жилось тебе?

— В юности мне сказали, — Зо поднял голову, — что я самый бедный человек в западном мире.

— Лучше скажи-ка мне вот что, travayè. — Леконт был так же высок, как и Зо, и так же могуч, но плечи его под рубашкой казались бесформенными. — Как ты собираешься заботиться о моей дочери и этой твоей семье на доллар шестьдесят центов в день, которые ты зарабатываешь?

— На двести гурдов.

— В Порт-о-Пренсе за двести гурдов не купишь и галлон бензина, — заметил Леконт. — А в Бруклине — и чашки кофе! Неужели ты думал, что я не узнаю? И мне не известно, что происходит в моем собственном доме?

Вернулся посланный с поручением Клод, неся пластиковый пакет, который можно купить на рынке за гроши. Зо, даже не заглядывая туда, догадался, что внутри, но все равно взял пакет и посмотрел. Там лежали поношенные, грязные шлепанцы — последние обломки его гордости. Откуда-то издалека до него донесся голос доктора:

— Я оставлю тебя, потому что ты усердный работник и Поль говорит, что ты один из лучших. Но еще хотя бы проступок, даже самый незначительный, — и тебя вышвырнут вон, — Леконт скрестил руки на груди и воззрился на Зо с высоты своей благополучной жизни. — Без сомнения, эти руки отлично годятся для того, чтобы строить дома и бить людей, но мою дочь они не прокормят. Они не дадут ей той жизни, которую она знает и которой заслуживает. С водопроводом. И электричеством. Мой тебе совет: найди девушку, которая привычна к нищете, — сказал доктор, закрывая за собой дверь, — и обеспечь ее этой нищетой до отвала.

Зо появился на пристани после полуночи. Шлюпка с Гранд-Кайемита прибыла поздно, чтобы не платить портовый сбор, и началась выгрузка недельного запаса соленой рыбы. Зо сидел под единственным работающим фонарем на причале и ждал Медсена Фея, который явился чуть позже с ручной тележкой под дребезжание стеклянных бутылок.

— Сорок четыре литра рома, — объявил Фей по прибытии.

Зо презрительно сплюнул в воду и сообщил:

— Я ходил поговорить с ее отцом.

— Зачем? Просить ее руки?

— Требовать с него деньги за выполненную работу.

— Бедный мальчик! — Медсен Фей всплеснул руками и покачал головой. — Пускай ты честен, но отнюдь не дипломатичен.

Бутылки с ромом были завернуты в газеты и уложены в старые ящики из-под фруктов.

— Пришлось заколотить ящики гвоздями, — объяснил Медсен Фей. — Иначе экипаж вылакает половину товара при транспортировке. — Он приоткрыл ящик и достал одну бутылку. — Чем дольше штиль, тем ниже мои доходы.

Зо сделал большой глоток прозрачного рома, чтобы успокоить нервы. Затем подошел к краю причала, достал из сумки поношенные шлепанцы и зашвырнул в воду. Над ночным сентябрьским морем поднимался туман, и Зо услышал жутковатое тарахтение подвесного двигателя задолго до того, как увидел шлюпку.

— Это «Акула II», — сказал Фей. — Я узнаю ее мотор где угодно.

Зо всмотрелся в туман.

— А что случилось с «Акулой I»? — полюбопытствовал он.

— Это больная тема, советую тебе не касаться ее, — предупредил Фей. — Бостон моряк что надо. Получше многих. — Он достал из-за брючного ремня маленький фонарик и стал включать и выключать его. — Но однажды ему не повезло, и при упоминании об этом он звереет.

Наконец лодка вынырнула из тумана. Это была обыкновенная плоскодонка для перевозки товаров, типа вест-индских банановозов, с клиновидным дном и тонкими планширами[65]. Два подвесных мотора были вытащены из воды, паруса выдвинуты впереди развернуты. Мачта сделана из цельного ствола. Один из матросов бросил на берег швартовый канат, и Зо, пытаясь произвести впечатление, подтянул судно к сваям.

Вблизи, при свете фонаря, ему показалось, что шлюпка уже слишком стара, чтобы быть на плаву. Краска облупилась, гакаборт[66] сломался прямо посередине. Один из матросов конопатил палубу, вставляя между планками затычки из красной замазки. Такелаж был кустарной работы, с краспиц[67] свисали гнилые веревки. Но хуже всего была рубка.

— Точно с затонувшего корабля, — заметил Зо.

Рубка была облеплена ракушками и не имела ни ходовых огней, ни радиоантенн.

— Так и есть, — ответил Фей. — Бостон снял ее с буксира, затонувшего у Ле-Ке. А вот и он сам.

Капитан вышел из спасенной им рубки. Бостон с его загорелым лицом и седоватой, точно просоленной бородой выглядел как типичный моряк с гаитянского побережья. Он был босиком, в шортах и ветровке, распахнутой на круглом животе. Подойдя к причальному ограждению, он выкрикнул несколько команд, попутно торгуясь с Медсеном Феем.

— Может, у тебя и лучший клерен на всем юго-западе, — признал Бостон, — но ты ни черта не смыслишь в опасностях морской перевозки.

Один из матросов Бостона прыгнул на причал, чтобы погрузить товар на борт, и Медсен Фей вытолкнул Зо вперед, представив его как величайшего антильского любовника.

Бостон посмотрел на молодого человека, точно на судовой груз, и спросил:

— Работать умеет?

— Только это и умеет, — ответил Фей, хлопнув Зо по плечу. — Больше ничего не может.

— Хорошо, — сказал Бостон, — потому что на борт «Акулы II» пассажиров не берут. Мы, как каперы, не ходим ни под чьим флагом, только под флагом коммерции.

— Под флагом прибыли, — присовокупил матрос со шлюпки.

— Вопросы есть? — спросил Бостон.

— Только один, — сказал Зо, наклоняясь над водой. — Что случилось с «Акулой I»?

Причал погрузился в тишину. Перестали суетиться на палубе матросы, человек, конопативший разбухшие от воды планки, поднял взгляд от пакли. Бостон снял ногу с планшира и выпрямился. Сдернул с головы шляпу, вытер лоб и вдруг разразился низким утробным смехом, от которого содрогнулась вся шлюпка.

— Это верный вопрос! — Бостон похлопал себя по брюху. — Единственное, что стоит знать о твоем новом капитане, — судьба его предыдущего судна! — он протянул руку и обменялся с Зо рукопожатием над водой. — Позволь приветствовать тебя на борту «Акулы II». Обслуживание третьего класса до Корая, Пестеля, Мирагоана и Потопренса. — От капитана несло рыбой и бензином. Рука у него была жесткая, потому что он всю жизнь дергал за леску. — Ты отправишься первым классом, как опытный моряк, — сказал он Зо, все еще держа его за руку. — А значит, будешь делать то, что я велю. Ты ведь уже ходил на лодке, правильно?

Зо ходил на каноэ, выдолбленных рыбаками из цельного ствола дерева. Управлял шлюпкой Даниэлло, пока рыбак возился в бухте со своими лесками. Но никогда еще не бывал в дальних плаваниях. И хотя он умел плавать и чувствовал себя комфортно среди прибрежных рифов и мангровых зарослей, но ни разу не путешествовал в открытом море, где не видно берегов.

— Я бывал на многих лодках, — ответил он. Потом взял лопату и сумку и перебросил через планшир. Бостон снова рассмеялся, сказав, что только сухопутный человек может взять с собой в лодку лопату.

— Если только не использовать ее вместо весла, — предложил Медсен Фей.

Моряком Зо оказался никудышным. Бостон велел ему сесть на кормовой штевень и блевать подальше от корпуса. Они вышли в бухту и в густом тумане развернули паруса.

— Отдать паруса! — крикнул Бостон. — Поворот на фордевинд.

«Акула II» была оснащена как шлюп, если не считать того, что главную мачту сдвинули к корме, чтобы можно было установить сразу несколько передних парусов. Команда ловко взялась за шкоты, и кливер[68] скользнул вверх по лееру. Паруса раздулись, и Зо увидел, что они залатаны мешками из-под риса, простынями, а в одном месте — парой джинсов «Левайс».

Когда Зо слегка оправился, к нему подошел один из членов команды, по имени Соломон, чтобы показать судно. Смотреть было особенно не на что. Главная палуба тянулась от носа до кормы. Открытый люк вел в грузовой трюм посредине корабля. Соломон показал Зо содержимое рундука. Там лежали топорик, молоток, фальшфейер[69], стамеска, набор для конопатки, сверла, свайка, люверсы, бечевка и ламповый фитиль.

Капитанского мостика не было, и Бостон управлял шлюпкой вслепую, со шканцев[70] за мачтой. Чтобы лучше видеть воду впереди, он забирался на краспицу или отправлял туда вместо себя кого-нибудь из матросов. Ни штурвала, ни рулевой рубки на шлюпке также не было. Лодка управлялась с помощью длинного деревянного румпеля, выкрашенного в красный и синий цвета. Камбуз находился в кубрике, где в качестве мангала использовалась разрезанная пополам бочка из-под масла.

Груз — преимущественно мешки с углем, предназначенным для жаровен Порт-о-Пренса, — возвышался над планширом на пять футов. На судне не имелось ни спасательных шлюпок, ни жилетов. Между рубкой и грот-мачтой были натянуты три гамака. В одном из них спал какой-то человек, и Соломон шлепнул его по ногам.

— Это Колибри, — объявил он. — Обычно его можно найти здесь.

— Гамак — мой пост, — откликнулся Колибри.

— Колибри не поклонник тяжелого труда.

— Колибри поклонник лотереи, — парировал тот.

— Он ничего не смыслит ни в мореходстве, ни в море.

— Ненавижу это дурацкое море, — подтвердил Колибри.

— Но он умеет чинить все, что работает на бензине, — пояснил Соломон, — поэтому мы и держим его на борту.

Члены команды устроились на палубе, прислонившись спинами к грузу, закурили, откупорили бутылку клерена и стали выпивать. В темноте ром был обжигающим и бодрящим. Они плыли по морской глади на восток, сменяя друг друга у кормового люка и подвесного мотора. Луна осталась далеко позади и уже клонилась к западу, когда на палубу, пыхтя трубкой, вышел Бостон.

— Индейцы умели найти дорогу от Кюрасао до Флориды, используя для навигации только луну, — он указал на ночное светило мундштуком трубки. — А большинство современных моряков не могут реку пройти без радара и карты глубин.

Зо спросил Бостона, откуда у него это прозвище, и капитан поведал ему историю своей морской жизни.

— В детстве я бороздил прибрежные воды в прохудившемся каноэ. Но впервые по-настоящему вышел в море со своим дядей, Десперо Метелюсом. Десперо сколотил состояние, возя оружие и наркотики с Ямайки, но работа была опасная, и ему повезло, что он остался жив. — Бостон глубоко затянулся и рассказал Зо, как дядя Десперо купил собственный глубоководный траулер. — Прекрасное судно с настоящими дизельными двигателями, полноценной рулевой рубкой, крытой палубой и камбузом. Это и была «Акула I». Единственное, что у нее было общего с этой развалюхой, — он топнул ногой по палубе, — имя.

— И что же случилось с «Акулой I»? — спросил Зо.

— Десперо ушел на покой и продал ее мне.

Казалось, что больше Бостон ничего не скажет. Он отщипнул кусочек от нового табачного брикета, набил трубку, зажег ее и выпустил длинную струю сладкого дыма.

— Это было в восемьдесят пятом, — заговорил он, — в самый расцвет лодочных перевозок. Я решил, что смогу совершать по два рейса за сезон. Суда выходили из Пор-де-Пе, и я отправился во второй рейс в июне. Это была моя первая ошибка. Пора ураганов еще не настала, однако вероятность их возникновения уже существовала. И я это знал. Но у меня появилась идея, что, плывя к Кубе, я мог бы воспользоваться восточными пассатами.

Мундштуком Бостон начертил в воздухе карту, обозначая струями табачного дыма призрачные береговые линии.

— Вот самый северный порт Гаити, — показал он. — А это побережье Кубы. Обычно капитан берет курс на Багамы и подходит к Флориде с востока. — Бостон провел трубкой по лицу. — Но я решил, что сумею обмануть береговую охрану США и из Варадеро подойти с юга.

Капитан стал посасывать мундштук, и огонек трубки освещал его глаза снизу.

— «Акула» была обречена с самого начала, — проговорил он. — Из Венесуэлы пришел холодный фронт, а я, дурак, вообразил, будто это хороший знак.

— А на самом деле? — спросил Зо.

— За нами гнался ураган «Боб», — сказал Бостон. — Ветер скоростью шестьдесят узлов. Такой способен сдуть волосы с твоей головы. Он застал нас в открытом море между Кубой и Флорида-Кис[71]. Мы привязали себя к мачте.

Бостон рассказал Зо, что «Акула» отважно боролась шестнадцать часов кряду, пока не заглохли двигатели.

— Это было отличное судно, — произнес капитан, глядя вдаль, будто вызывал погибший корабль из небытия. — Оно обогнало бурю на два дня, но та бушевала неделю. Оба двигателя вышли из строя, грот-мачта раскололась. «Акула» пронесла нас сквозь шторм, но теперь мы очутились во власти океана. В нашем распоряжении были только кливер и треснувший руль.

— И что же вы сделали?

Бостон глубоко затянулся, над его головой поднялся сладкий дым и унесся назад, в море.

— Единственное, что было можно сделать, — сказал он. — Начали дрейфовать. Нас сильно снесло к востоку, и я опасался, что мы проскочим мимо Большого Абако[72] и попадем в Атлантику, где затеряемся навсегда. Но нас спасло прогулочное судно на Кисе. Багамская яхта прицепила нас к себе и отбуксировала во Фрипорт.

Повисло долгое молчание.

— А я-то думал, вы доплыли до самого Бостона, — заметил Зо.

Капитан перегнулся через планшир и выбил горящий табак из трубки в море. От воды поднялся небольшой дымок.

— Когда таможенник во Фрипорте спросил нас про порт назначения, парень, который был на борту, начал кричать: «Бостон!» У него там жила семья, и, видимо, это было единственное известное ему место за пределами родной деревни. Это сильно рассмешило багамские портовые власти. Они конфисковали мое судно, а меня окрестили Бостоном.

Зо лежал, прислонившись спиной к мешкам с углем, пока они пересекали морские воды, а заодно и лес всей его жизни. В лунном свете он видел маленькие речушки, сбегающие с холмов, и широкие галечные дельты на пляжах, там, где реки впадали в море.

Утром шли вдоль суровых белых утесов. Небо было чистое, вода просвечивала на тридцать футов в глубину. На Гранд-Кайемите пылали костры, напротив уютно расположился среди холмов опрятный, нарядный Пестель. Мимо проплывали гавани — в сущности, не более чем трапы, выдвинутые в море, словно пиратские «доски смерти»; разрушенные бетонные площадки, наполовину затопленные, точно руины древних портов; галечные пляжи, не менявшие облик со дня сотворения мира, где в прибое резвились голые ребятишки. «Акула» шла мимо песчаной отмели под неспокойными послеполуденными небесами, и с юго-запада подул резкий холодный ветер. Бостон приказал поставить паруса, и Соломон со знанием дела взялся за шкоты.

При свете дня Зо увидел, что матросы выглядят безбилетниками на собственном судне. Они ходили босые, в трусах-боксерах и ветровках. Но сами они были добродушными, со здоровым цветом лица и крепкими белыми, словно жемчуг, зубами. Капитан носил жидкую, бесформенную, как кустарник на косогоре, бороду, торчавшую во все стороны.

Бостон привел их в бухту в защищенном от ветров Барадерском заливе, где Соломон разделся догола и нырнул в бирюзовую воду. Зо тоже скинул одежду и прыгнул вслед за ним. Вода была такая прозрачная, что он видел темные тени их членов, покачивающиеся на песчаном дне. Под шлюпкой паслась стайка желтых спинорогов. Молодой человек подплыл к заросшему манграми берегу и побрел по мелководью. Вдали от других деревьев, на небольшом выступе над морем, он заметил авиценнию, сверкавшую только что распустившимися цветами, чистыми, как снег. Зо сорвал четыре цветка, похожих на колокольчики, решив, что когда-нибудь он опять увидит Анайю и подарит их ей.

Они вошли в отделяющий остров Гонав от полуострова южный пролив при сильном волнении. Прибрежные воды бороздили маленькие рыбацкие лодчонки, у горизонта неуклюже разворачивался красный танкер. Вечером «Акула» бросила якорь в мангровой топи, на спокойной воде. Якорем Бостону служили четыре связанных проволокой автомобильных аккумулятора с прикрепленной к ним цепью. Соломону было не под силу справиться с этой штукой в одиночку, поэтому Зо поднял ее с палубы и перебросил через планшир, словно спортсмен, толкающий ядро. Они дождались, пока закончится цепь, и долго дрейфовали в тишине, с заглушенными двигателями.

— Там, внизу, один песок, — сонно пояснил Бостон. — Якорю нужно какое-то время, чтобы зацепиться.

Пока команда готовилась ко сну, в эстуарии[73] воцарилась ленивая атмосфера. Носовую палубу пересекла горделивая голубая выпь, похожая на печального патриарха мангрового побережья. Бостон, Соломон и Зо забрались в гамаки, а Колибри неохотно встал на первую вахту, беспрестанно жалуясь, что Бостон — единственный антильский капитан, который настаивает на вахтах.

— Ты ведь не адмирал гаитянского флота, — проворчал он.

Ночи на море короткие, и вскоре команда снова бодрствовала под парусами в бесконечный синий предрассветный час. «Акула» зашла в леоганский порт, чтобы взять груз баночного меда, несколько ящиков поздних манго и дюжину мешков с углем. Купили шесть кружек пива, чтобы выпить сообща; первую ледяную кружку опорожнили на воде, каждый чувствовал себя на волнах капитаном, свободным от проклятий и изнуряющей нищеты этого острова.

Зо на носу корабля страдал от любовной тоски. Он говорил только о девушке и о том, что никогда не повторит прежнюю ошибку. В прошлый раз его рабочая одежда и жалобы на лихорадку произвели неблагоприятное впечатление. Теперь он представлял себя героем-любовником былых времен, который носит новую рубашку, часы на запястье и душится одеколоном.

В полуденный зной поравнялись с Карфуром[74], и вдали, под бесцветным небом, замаячил пестрый хаос столичной застройки. Розовые многоэтажные дома, желтые рестораны и белые церкви Порт-о-Пренса плавились в невыносимой жаре. У побережья полыхали мусорные свалки, и холмы были окутаны дымом. Зо вытащил из кармана письмо Анайи и в сотый раз перечитал его, пытаясь выхватить из сумбурной панорамы города силуэт школы медсестер.

Он мысленно рисовал себе их совместное будущее в городе. Дом с деревянной дверью и крышей, защищающей от дождя, огородик с кукурузой и голубиным горохом. Водопровод им не понадобится, потому что Зо будет носить чистую воду ведрами из ручья. Ему представились чадящая в сумерках керосиновая лампа и тело возлюбленной в неверном свете. Они обойдутся без газа и электричества и смогут жить, довольствуясь малым. Зо уже видел, как зимними воскресеньями они с Анайей допоздна дремлют в объятьях друг друга, словно обитают в раю, а не в нищете.

Раньше во всех фантазиях Зо оставался бедным. Даже в самых смелых мечтах он не тешил себя надеждой разбогатеть. Но теперь в его воображении вставал свежевыкрашенный дом с галереей, смотрящей на море.

— Я знаю, как устроен Потопренс, — сообщил Зо матросам. — Бедняки обитают в ядовитых болотах внизу, там, где раньше жили крокодилы. А богатых, — он улыбнулся и возвел глаза к небу, — овевает свежий океанский бриз. Чем выше живешь — тем ты богаче.

— Отсюда я делаю вывод, что ты будешь жить на болотах, — заметил Колибри.

— Я собираюсь жить наверху, — Зо указал на горы, — в маленьком домике на холмах.

— Это же заброшенный сахарный завод, — рассмеялся Колибри. — Будешь ходить, уделанный чайками.

— Ничего-то вы не знаете, — вмешался Бостон. — Ты показываешь на Мон-Нуа.

Так Зо впервые увидел Черную гору, но дальше он уже не слушал своих собеседников. Обведя взглядом побережье и ломаный силуэт города, влюбленный попытался отыскать здание, где могла находиться Анайя, среди остальных.

— Вот куда она ходит учиться, — воскликнул он.

Это было высокое бетонное сооружение, насчитывавшее три этажа.

— В тюрьму? — прыснул Колибри. — Какое же преступление совершила эта несчастная — спуталась с тобой?

Бостон прервал учет товаров и устремил взгляд на бедного рабочего на носу шлюпки. Одной рукой Зо ухватился за переднюю мачту, чтобы сохранить равновесие, в другой держал письмо девушки, поминутно сверяясь с ним, словно штурман с картой глубин у опасных и неведомых берегов.

— Когда ты в последний раз наведывался в Порт-о-Пренс? — поинтересовался Бостон. — Ах да, ты же тут никогда не бывал. Что ж, zanmi m[75], тебе понадобится три часа, чтобы добраться оттуда, — он указал на центр города, — до твоего маленького замка на Черной горе.

Зо взирал на этот город так же, как взирали на Новый Свет первые конкистадоры. Разграбить его, сжечь, истребить до последнего человека — все это сущие пустяки в погоне за сокровищем и мечтой.

К западу от столицы находились гавани Кафу и Марьяни, а также государственный грузовой порт. Но Бостон миновал их, чтобы, как обычно, разгрузиться в Ваф-Жереми, нелегальной шлюпочной гавани у Сите-Солей[76], по сути — скопище гниющих остовов кораблей на клочке земли между воздушным и морским портами. Зато тарифы здесь были приемлемые, а грузчики — дешевые.

Колибри и Соломон попрощались с Зо на палубе, но Бостон сошел вслед за ним на берег.

— Что у тебя в карманах? — спросил капитан.

Зо извлек из рабочих штанов жалкий комок купюр.

— Судя по всему сказанному тобой, девушка, которую ты ищешь, привыкла к определенному комфорту.

Бостон порылся в карманах рваных шортов, вытащил пачку банкнот и отсчитал две тысячи гурдов.

На борту «Акулы» Колибри покачал головой.

— Нет смысла финансировать этого дурня, капитан, — крикнул он. — Даже Медсен Фей признал его безнадежным.

— Нет, Колибри. Фей признал его безнадежным романтиком, а это совсем другое дело. — Бостон снова обратился к Зо. — Ты не боишься труда, и это самое главное. Ступай, найди себе работу, подкрепись немного. И не влюбляйся так сильно, чтобы не замечать, что пошел дождь.

Молодой человек покинул пристань и зашагал по оживленным столичным улицам. День выдался жаркий и солнечный, и Зо мечтал о морской прохладе. На бульваре Гарри Трумена был затор, и ему пришлось пробираться между бамперами вставших таптапов[77] и грузовиков. Зо миновал низинный рыночный квартал и стал подниматься по разбитым дорогам на холмы. Бостон оказался прав: до того места на холмах, в районе Черной горы, которое Зо присмотрел себе для жилища, было далеко.

Парень проделал весь этот путь пешком, не имея при себе ничего, кроме мешка с одеждой, мыльницы и штыковой лопаты, которую Босс Поль выдал ему из строительных запасов. К внешнему боку сумки были привязаны гладилка и каска. На каждом перекрестке Зо осведомлялся, как добраться до Мон-Нуа, и ему все время указывали вверх, на холмы. Он дошел до улицы Кенскофф и остановился в вечернем тумане под карибской сосной. Когда он спросил у какой-то женщины, не Мон-Нуа ли это, та наконец кивком указала вниз.

— Ты забрался слишком высоко, — сказала она.

Судья Дезмонд Тессьер жил чуть дальше Петьонвиля, в зеленом пригороде Жювана. Он был ботаником-любителем, специалистом по тропическим растениям, и прославился своим замечательным садом. Кроме всем знакомых раскидистых манго и хлебных деревьев Тессьер культивировал персики из Джорджии, три сорта авокадо и кешью. Он привез декоративные кусты из Бразилии и Венесуэлы, а также редкую карибскую сосну, пересаженную с холмов Кенскоффа[78].

Длинная, мощенная кирпичом подъездная аллея, попетляв в тропических зарослях, выводила к особняку, который в семье любили называть Ке-Жарден — «Садовый дом». Он представлял собой квадратную в плане виллу с плоской бетонной крышей и широким парадным крыльцом; позади находился обрывистый склон, откуда открывался вид на весь Гро-Морн[79].

Судья Тессьер знал про Зо и Анайю еще до того, как Зо приехал в столицу: доктор Леконт предусмотрительно позвонил и сообщил, что посылает к нему свою дочь не столько затем, чтобы она закончила учебу в столичном университете, сколько для того, чтобы избавить ее от некой скверны, пустившей корни на побережье.

— От малярии? — спросил судья.

— Нет, — ответил Леконт.

— От тифа?

— Нет.

— Ты как будто имел в виду какую-то заразу.

— Кое-что похуже, — со значением проговорил Леконт. — Есть тут один рабочий… Представь, что твоя дочь… — он не находил нужных слов. — Я застал их в своем собственном доме. Но тогда я не мог просто обличить ее. Нет. Я собрал улики. Нынешним девицам палец в рот не клади, Дезмонд. К ним надо приходить, хорошо подготовившись. Прежде доказать виновность и уж потом предъявлять обвинения.

— И что за доказательства ты собрал?

— Железобетонные, — ответил Леконт. — Мой человек, Клод, видел их на пляже под одним полотенцем. Тот тип якобы давал ей уроки плавания.

— Что же ты сделал?

— Предложил найти другого инструктора.

Тессьер засмеялся.

— Я попросил Анайю больше не встречаться с ним и решил, что на этом все кончилось. А потом нашел его шлепанцы.

— Шлепанцы?

— Они усердно шифровались, но этот bourik забыл у нас дома свои шлепанцы. Я его тогда застукал, уж поверь. И ее тоже.

— Как Анайя это восприняла?

— В том-то и дело! Эта девица блудила напропалую, а на уступки пришлось идти мне.

— На какие уступки?

— Она практически заставила меня повысить ему жалованье.

— За уроки плавания?

Леконт вздохнул.

— Этот субъект работал у меня, Дезмонд. В Департаменте здравоохранения. На строительстве нашей новой клиники.

— А что он за человек? — спросил Тессьер.

— Как строитель — выше всяких похвал. Усердный работник, на ручищах мускулы как тыквы. Но как жених моей дочери?.. — Леконт вынужден был замолчать, подбирая слова. — Бывают бабники, бунтари, бандиты. Такие типы могут угрожать твоему спокойствию, Дезмонд. Но человек, которому нечего терять?

Доктор шумно выдохнул сквозь зубы и умолк. Потом поведал Тессьеру, как он устроил, чтобы Анайя закончила учебу в Порт-о-Пренсе:

— Пара телефонных звонков декану, рекомендательное письмо от Дади Мальбранша. Ее оценки говорят сами за себя. Я попросил их выслать мне ее расписание и по получении сразу же перешлю его тебе.

Вскоре после этого разговора, который Леконт закончил предостережением, что его дочь способна на неслыханную изворотливость, Анайя со всеми своими пожитками прибыла в дом судьи.

Она приехала вечером. Стоял август, на лужайке гнили перезрелые манго. Судья с женой Мари-Мишлен, дочерью Надин и кухаркой Атамиз вышли на веранду, когда к дому подъехал «лендровер» Леконта. Они услышали, что Анайя и водитель о чем-то спорят. Минуту спустя из-за машины вышел шофер с чемоданами.

— Демуазель сначала желает увидеть мисс Надин, — сказал он, занося чемоданы в дом.

Надин подошла к машине, открыла заднюю дверцу и села внутрь. Будучи на два года младше Анайи, она была очарована безрассудством во имя любви, которое, по ее мнению, проявила кузина. Надин вынесла решение прежде, чем Анайя закончила рассказ о Зо и Андре:

— Забудь обоих. Один голодранец, другой зануда.

— Бедность — не самое плохое в мужчине, — возразила Анайя.

— Да что может быть хуже?

Анайя положила руку на колено сестры.

— Лицемерие. Когда он говорит не то, что думает, — она достала из сумки письмо Зо и показала его Надин. — Я вылечила его от лихорадки хлорохином.

Надин прочитала письмо и спросила Анайю про секс. Анайя откинулась на спинку сиденья, прикрыла глаза рукой и закусила губу. Зо свирепый и покорный одно-временно, сказала она. Заниматься с ним любовью — все равно что приручать льва. Убрав руку и заглянув кузине в глаза, Анайя поведала Надин то, что поняла только за одиннадцать часов езды от Жереми до Порт-о-Пренса:

— Я влюблена в него.

Она впервые произнесла это вслух. Единственным человеком, которого Анайя когда-то любила с такой же нерассуждающей страстностью, была ее мать. Смерть Розалин лишь закалила девушку, сделав ее невосприимчивой к поверхностным чувствам, и с тех пор она казалась недосягаемой. Отец Анайи годами безуспешно пытался завоевать неприступную крепость, которую осаждал десять лет, добиваясь дочерней привязанности. Но именно Зо суждено было забраться на эти стены и проложить себе путь через окно. Своей горячностью и искренностью он внушил Анайе то самое чувство, которое она изо всех сил пыталась сдержать с помощью разума и расчетливости. Впервые в жизни девушка узнала, что такое тоска. Она томилась по далекой стране, которой она принадлежала, и страной этой были объятия Зо, а новая жизнь в Порт-о-Пренсе весьма походила на ожидание.

С тех пор как Леконт впервые позвонил, чтобы сообщить, что Анайя приедет погостить в Жювана, Дезмонд Тессьер готовился заключить племянницу в объятия. Единственная дочь его младшей сестры Анайя всегда занимала особое место в сердце судьи. Но когда она вышла из машины с беззаботным и одновременно воинственным видом, точно таким же, как у Розалин в этом возрасте, Тессьеру тотчас расхотелось ее обнимать. Он сунул руки в карманы и пошел навстречу дочери и племяннице по посыпанной гравием аллее.

— Над чем смеялись, девочки? — спросил он.

Надин повернулась к кузине.

— Я тебе не говорила? Это самый назойливый человек в Порт-о-Пренсе. Все-то ему надо знать.

— Дурная судейская привычка, — усмехнулся Тессьер, но его уже не слушали.

Анайя поднялась на веранду и обняла тетушку. Миниатюрная Мари-Мишлен в свои пятьдесят пять выглядела весьма моложаво: лицо в форме сердечка, с заостренным подбородком, казалось совсем девичьим. Мари была такая низенькая, что ей пришлось встать на цыпочки, чтобы племянница ее расслышала.

— Надеюсь, ты останешься у нас на какое-то время, — сказала она.

Приезд Анайи походил на праздник. Атамиз приготовила ее любимую уличную еду — пирожки с соленой рыбой, подаваемые с лаймовым соусом, и девушка расцеловала кухарку в обе щеки. Тессьер предложил выпить, и Анайя заказала ром со льдом.

Надин попросила ром с лаймом и содовой.

— Какой еще ром с содовой? — воскликнула Мари-Мишлен. — Анайя получит все, что пожелает. А ты будешь пить грейпфрутовый сок.

Анайя расположилась на кожаном диване кремового цвета, скрестила ноги, приняв безукоризненную позу, и стала потягивать ром из прозрачного стакана. Тессьер, потрясенный тем, как сильно она похожа на мать, сообщил об этом племяннице. Анайя поинтересовалась, была ли ее мама из тех дочерей, которые беспрестанно разочаровывают отцов, и Мари-Мишлен ответила утвердительно.

— Невозможно было не разочаровать Мелетюса Тессьера. Это был сущий тиран. Расскажи ей, что произошло, когда Розалин решила стать медсестрой, — обратилась она к мужу.

Дезмонд пил холодное пиво «Престиж» из бутылки.

— Она, не сказав нам ни слова, подала заявление в училище и однажды вечером вышла к ужину с извещением о приеме.

— И что случилось? — спросила Надин.

— Последовала ужасная сцена. Папа пригрозил лишить ее содержания.

— Все было гораздо хуже, — возразила Мари-Мишлен. — Мне ли не знать. Ведь мы с Дезмондом только что поженились и жили в доме его отца. Мелетюс заявил Розалин, что в конце концов она останется без средств к существованию и заболеет туберкулезом. Он поклялся, что не даст ей ни гроша, — она бросила на мужа обвиняющий взгляд. — Разве они не должны знать, что за человек был их дедушка?

Тарелка с пирожками наполовину опустела. Мари-Мишлен отправилась спать. Анайя выпила еще немного рома, а затем стакан воды по требованию Тессьера. Судья думал, что, перед тем как приступать к занятиям, племянница пожелает обустроиться, но оказалось все наоборот. Семестр уже начался, и Анайя не хотела отставать.

В конце вечера девушки принялись вспоминать давнюю поездку в мятежную цитадель Лаферьер[80] — мощную крепость на севере страны. Дело было летом, Леконты и Тессьеры вместе выехали из Порт-о-Пренса, побывали на пляже в Лабади, остановились на ночлег в отеле в Мило. Утром посетили крепость на вершине горы. Девочки ехали верхом на ослице, кличку которой не смогли вспомнить.

— Вам было шесть и восемь лет, и вы сидели в одном седле, — сказал Тессьер. — Ослипу звали Царица Савская.

С этими словами судья оставил их, наказав идти спать. В конце концов девушки поднялись в комнату Надин и улеглись на одну кровать.

— Сколько раз мы умоляли твоего отца отпустить тебя к нам! — сказала Надин, целуя кузину в лоб. — И вот наконец ты здесь!

Надин рассказала Анайе, что большую часть прошлого учебного года жила в квартире в центре города вместе со своей одноклассницей. Это был лучший год в ее жизни. Квартира находилась недалеко от школы, и после уроков к ней в гости приходил один мальчик. Но потом, когда одноклассница наконец получила американскую визу и уехала в Нью-Йорк, судья заставил дочь вернуться домой.

— Ему была невыносима мысль, что я останусь в квартире одна, — объяснила Надин. — Но теперь ты здесь. — Девушка рассматривала приезд кузины как долгожданную возможность вернуться к самостоятельной жизни. — Папа хочет, чтобы у меня была соседка, которой он сможет доверять. К концу недели мы уже будем жить на улице Монсеньора Гийу, — пообещала она.

На следующее утро судья Тессьер спустился к завтраку в свободных кремовых брюках и персиковой рубашке. Обе девушки, уже сидевшие за столом, расхохотались, увидев его.

— Я называю это новым карибским стилем! — воскликнула Надин.

— Дочка хочет поиздеваться, — сказал Тессьер, усаживаясь за стол, — но мне даже нравится. Факт, что я самый элегантный судья во Дворце правосудия.

— Невелика заслуга, — усмехнулась Надин. — Тебе не кажется, что он похож на фруктовое мороженое?

На завтрак подали тонкий омлет, ломтики грейпфрута и горячий кофе.

Надин отправила в рот сразу половину омлета.

— Надо поторопиться, — заметила она. — Путь неблизкий, на дорогах кошмар.

После завтрака сели в машину, и шофер выехал на авеню Ламартиньер, спускавшуюся с горы в направлении моря. Надин жаловалась на вечные пробки на авеню Анри Кристофа. И проклинала светофор на перекрестке улиц Гау-Гину и 33-й Дельма́[81]:

— Единственный светофор во всем городе — и каждое утро мы обречены на красный свет!

Она на чем свет стоит честила выбоины, велосипедистов, мототакси, торговцев кукурузным хлебом.

— Ты хуже придирчивого судьи, — заметил Тессьер, оборачиваясь к дочери с переднего сиденья. — А доводы у тебя серьезные. Трудно проделывать такой путь каждый день.

— Дважды в день, — поправила отца Надин. — Ведь приходится еще возвращаться.

Надин училась в уэслианской[82] христианской школе Карфур-Фей. Ее высадили на улице Бекассин, за собором Сен-Жерар. Она еще раз попросила отца позволить им с Анайей жить вдвоем в квартире, послала обоим воздушные поцелуи и отправилась в класс.

Тессьер сдвинул очки на нос и протер глаза.

— Видишь, что мне приходится терпеть? С тех пор как Надин узнала, что ты приедешь, она только и твердит об этой квартире. — Тессьер снова надвинул очки и посмотрел на племянницу. — Вижу, она и тебя уже обработала. Вылитая мать. Не понимаю, что такого замечательного в этой квартире. Спаленки крохотные, кондиционер сломан. Вам обеим было бы куда удобнее под крылышком у нас с Мари-Мишлен, в Жювана, — судья улыбнулся племяннице. — Но сейчас я просто счастлив, что ты с нами. Рад, что у твоего отца хватило здравого смысла позволить тебе закончить учебу здесь, в Порт-о-Пренсе.

Анайя наконец подала голос:

— Здравый смысл тут совершенно ни при чем. Венсан Леконт печется о своей репутации. Как только я сделала что-то вызвавшее у него недовольство, он тут же отослал меня к родственникам, словно я restavek[83]. Окончание учебы — только предлог.

Колесо автомобиля угодило в дорожную выбоину, и шофер резко вильнул влево.

— Видит Бог, нелегко растить дочь в этой стране, — промолвил Тессьер. — Любой мужчина способен наломать дров даже при живой жене. А в одиночку? — судья покачал головой. — Твой папа сделал все, что от него можно было ожидать в данных обстоятельствах. Ты же понимаешь, Анайя, Венсан любит тебя больше всего на свете. Он просто хочет для тебя самого лучшего. Я убежден: сделай ты хоть малейший шажок ему навстречу — и он упадет в твои объятия.

— Вот именно, дядя. Представь себе, ты совершенно прав: отец хочет, чтобы я вымаливала у него прощение. Но если я по твоему совету сделаю шаг навстречу, не собираясь при этом полностью капитулировать, это только ожесточит его.

— Ты не хочешь отказываться от своего парня?

— Я не должна, — покачала головой Анайя. — Раньше мне казалось, что я знаю о малярии все: вызывается простейшими, которые поражают эритроциты, лечится хлорохином… Но я не представляла себе, что такое лихорадка или бредовые сны. Благодаря ему я поняла, каково это — быть больным. Я раздала, наверное, тысячу таблеток альбендазола, не зная их вкуса! Тебе это не кажется странным, тонтон[84]? А он мне рассказал, что они похожи на мятные леденцы и что в детстве он был настолько беден, что по два раза стоял в очереди и лакомился ими, как конфетами.

Анайя невольно затронула самую деликатную и утонченную сторону своего чувства к Зо, родственного ее любви к Розалин. Первые несколько лет работы в больнице Сент-Антуан мама трудилась в передвижном медпункте: медсестры путешествовали на лодках и ослах, доставляя социально незащищенным детям вакцины и противоглистные препараты. Анайя не могла отделаться от уверенности в том, что двадцать лет назад в Гравд-Ансе именно юная Розалин выдавала альбендазол маленькому сиротке Зо, и отважилась высказать эту тайную мысль дяде.

— Как будто мама дает нам благословение с того света, — сказала Анайя.

— Против чего же возражает твой отец?

— Венсан не любит Зо, потому что тот нищий.

— И все? К несчастью, в нашей стране бедность — лучшее свидетельство честности, — заметил Тессьер. — Я слишком часто выступал на суде обвинителем и прекрасно знаю, как выглядят настоящие преступники. Боюсь, среди них редко попадаются каменщики и фермеры.

— К чему это ты?

— К тому, что порой бывает трудно отличить настоящего негодяя от подозреваемого. Зачастую это зависит лишь от подхода к вопросу. — Судья отвернулся и взглянул в окно. — Вон она, — сказал он, показывая вдаль, — обожаемая квартира Надин.

Дядя с племянницей вышли за стадионом Сильвио Катора, где играла футбольная сборная страны, и зашагали по оживленной торговой улице Монсеньора Гийу, запруженной продавцами. Тессьер указал на розовое четырехэтажное строение, втиснутое между «Юнибанком» с затемненными окнами и приземистым тусклосерым жилым домом.

— Где окна Надин? — поинтересовалась Анайя.

— На третьем этаже справа, — ответил Тессьер.

Девушка устремила взгляд на балкон с затейливой чугунной решеткой.

Через пять дней, второго сентября, девушки переехали из дома в Жювана в квартиру на улице Монсеньора Гийу.

Появившись на Черной горе со своей лопатой и сменными рубашками, Зо тут же вызвал недовольство тонтона Озьяса. Молодой человек быстро нашел работу в бригаде по расчистке территории, и Озьяс принялся наблюдать в бинокль, как рабочие решительно вырубают лес на его склоне.

— Как пить дать, освобождают место для очередных незаконных трущоб, — пробормотал старик себе под нос. А потом педантично подсчитал размеренные удары тупого мачете, которым Зо без роздыха расправлялся с молодым манго. — Если я не найду ему другого занятия, он уничтожит все деревья на острове.

Старик снял с крюка костыль и, обогнув холм, направился к месту новой незаконной стройки, где трудился Зо.

— Эй ты, siklòn[85], — сказал старик. — Что нужно сделать, чтобы заставить тебя остановиться?

Зо обдумал это предложение.

— Меня еще никто не просил остановиться, — сказал он. — Полагаю, мне нужна постоянная работа с гарантированной оплатой.

Так Озьяс предложил ему и то и другое плюс крышу над головой.

— Только затем, чтобы держать тебя подальше от деревьев, — заявил он.

На Озьясе были шорты, и Зо увидел, что перед ним калека. Правая нога ниже колена у того была ампутирована, и при разговоре он размахивал культей. Будучи одноногим, Озьяс тем не менее ловко управлялся с костылем, и Зо пришлось поторапливаться, чтобы не отстать. Он был поражен, увидев, как старик перемахнул через овраг в четыре фута шириной и двумя элегантными скачками одолел лестничный марш.

— До того как тут возникли bidonvil[86] и убежище для оборванцев и преступников, — сказал Озьяс, — до того как вы забросали мусором мой задний двор и стали мочиться в ручей, из которого мы пьем, это место было настоящим раем. С карибскими соснами выше пальм, — он указал вниз, на косогор, застроенный убогими бетонными коробками. — Там, у хижины, где живут дети без отца, находились померанцевая роща и заросли дикого маниока. В низине обитали клювачи и фламинго. Эти вот столбы изгороди увивал дикий виноград, с которым не было никакого сладу. А теперь в лесу не найти и пары деревьев, чтобы натянуть гамак.

Озьяс давно проживал на Мон-Нуа и отнюдь не бедствовал. Он владел первоклассной недвижимостью. К прекрасному виду на город и извилистую береговую линию прилагались лайм и взрослое дерево авокадо, приносившее огромные плоды. В тени деревьев обильно росли томаты. Но главное, на участке было два отдельных дома.

Тот, что поменьше, располагался на косогоре, ближе к морю. Озьяс сообщил, что построил эту холостяцкую берлогу пятьдесят лет назад. Домик был сооружен в традиционном стиле: опорные столбы из местных пород дерева, стены из клиса — переплетенных листьев кокосовой пальмы, покрытых легкой штукатуркой. Из-за того что почва на Мон-Нуа была красная, штукатурка приобрела ярко-розовую окраску и в ярких лучах послеполуденного солнца сверкала гипсовыми вкраплениями. Единственная дверь выходила на море, и Озьяс объяснил: это чтобы дышать морским бризом.

— Он будет гулять тут у тебя все лето.

Затем хозяин распахнул ставни, и мужчины осмотрели полутемный kay[87] площадью двенадцать квадратных футов, с земляным полом и кухней, расположенной на улице, у стены дома, так чтобы во время готовки можно было любоваться морем, находившимся внизу, на расстоянии тысячи восьмисот футов. Зо обнял старика и сказал, что это все, что ему нужно, чтобы начать жизнь.

— А как насчет работы? — спросил Озьяс. — Ты даже не поинтересовался жалованьем.

— Ну и какое у меня будет жалованье?

— Нищенское, — ответил старик. — Разве только проявишь настоящее усердие.

Озьяс поведал Зо, что в прежние времена, когда вдоль бульвара Гарри Трумена швартовались американские корабли, он сколотил небольшое состояние, возя на рынок товары.

— У тебя есть грузовик? — удивился Зо.

— Для грузовика нужен бензин, мой мальчик. На какие шиши я буду его покупать?

— Тогда осел?

— Перед тобой величайший бруэтье Порт-о-Пренса. То есть я был им до того, как пришлось уйти на покой.

И Озьяс потряс своей культей.

Бруэт[88] — простейший вид наземного транспорта: плоская тележка, балансирующая на двух грузовых колесах. Бруэтье назывался человек, тащивший эту повозку при помощи одной только грубой физической силы. Озьяс называл себя «гужевой силой» и жаловался, что все, что он заработал таким образом за годы труда, — катаракты на обоих глазах и мощная голень тяжелоатлета. В качестве доказательства он продемонстрировал Зо уцелевшую ногу и дал пощупать выпуклые мышцы.

— Как ты лишился ноги? — полюбопытствовал Зо.

— Самым нелепым образом, — ответил Озьяс. — Порезался, развозя гнилые kokoye[89] по району Канапе-Вер. Я и не знал, что все так плохо. Перевязал ногу старой рубашкой, но воняло от нее адски. К тому времени, когда я добрался до клиники, было уже слишком поздно, показалась кость. Ногу отняли в благотворительной больнице, и я очнулся в палате для ампутантов, — старик прищелкнул языком. — Эта потеря положила конец моей карьере.

Озьяс всю жизнь работал на других, и кроме костыля, который достался ему в обмен на ногу, единственной его собственностью был деревянный бруэт, с которым он ездил по городу целых тридцать лет.

Тележка Озьяса десяток раз списывалась, разбиралась и переоснащалась. Неизменной ее частью оставалась железная рама, служившая каркасом. Озьяс позаимствовал ее из шасси потерпевшего аварию грузовика «форд». Потрепанные боковины кузова, соединенные на концах гвоздями, скрепляли тележку с трех сторон. Днище было сделано из толстых деревянных досок разных размеров и форм, тщательно подобранных, просверленных, стянутых латунными кольцами, а затем скрепленных вместе стальной планкой, и привинчено к колесной оси от того же аварийного грузовика ржавыми болтами, снятыми с грузового судна, десяток лет пролежавшего на мелководье.

Шасси — проходившая под днищем Н-образная рама из спаянной американской стали — было жемчужиной повозки. Днище крепилось к поперечной перекладине шасси. Перекладина была продолжена и служила колесной осью. Ширина тележки составляла шесть футов, длина — шестнадцать, площадь днища равнялась девяноста шести квадратным футам. Повозка приводилась в движение одним человеком, который тянул ее при помощи двух длинных оглобель, закрепленных у него под мышками.

Приступили к обсуждению арендной платы за прокат повозки Озьяса. Старик предложил, чтобы это был определенный процент дневной выручки, и Зо согласился. Он сказал: десять. Озьяс попросил двадцать. Сошлись на том, что первые три месяца Зо будет отдавать за аренду тележки двадцать процентов, следующие три — пятнадцать процентов, а впоследствии — десять процентов в течение всего срока действия соглашения.

Озьяс предоставил в пользование Зо несколько старых горшков и другую утварь, но тот ни разу ничего не приготовил. Кончилось тем, что оба бобыля обедали вдвоем в доме старика или устраивались на улице между двумя домами на пластиковых стульях, которые Озьяс приносил из своей столовой. Вечером, после ужина, они с Зо сидели во дворе и наблюдали, как город постепенно тает в сумерках, а в заливе загораются огоньками стоящие на якоре огромные длинные суда. И пили из жестяных кружек обжигающий черный кофе.

Озьяс фанатично относился к двум вещам: бруэту и кофе. Он покупал мешки с зелеными зернами у Дарлеза — посредника, имевшего эксклюзивный доступ на фермы в горах за Бель-Ансом, на южном побережье. Озьяс настаивал, что это лучший кофе в мире. Он бы не стал покупать сырье ни у кого другого. Старик сам обжаривал зерна в доставшемся ему по наследству медном ковшике — ровно до того момента, когда они почернеют и вспотеют. Задача Зо состояла в том, чтобы раздробить обжаренные бобы дном алюминиевой кружки, просеять получившийся порошок через москитную сетку и оставшиеся крупные частицы снова измельчить. После этого Озьяс принимался варить свой знаменитый ayisyèn bleu, гаитянский синий, — кофе черный, словно нефть.

Озьяс не верил в электронику, у него ее почти не было. Он утверждал, что холод из холодильника вызывает рак, а рак — медленную смерть, он это точно знает, потому что от рака умерла его жена. Мадам Ти Клис пятнадцать лет торговала прохладительными напитками из холодильника, и Озьясу не требовалось других доказательств, чтобы навсегда осудить всю электронику.

— Ее прозвали госпожа Крупинка, потому что она была крошечная, — рассказывал Озьяс про свою жену. — Четыре фута ростом и легче односпальной кровати, — он раздвинул на дюйм большой и указательный пальцы. — Но, боже мой, ты бы не рискнул ввязываться с ней в драку, о нет.

И Озьяс поведал Зо, как мадам Ти Клис прославилась на всю гору тем, что повздорила со священником, когда тот принимал ванну, голый и весь в мыльной пене.

Озьяс с женой начали семейную жизнь в маленьком домике, где теперь обитал Зо.

— Но крыша протекала. Потом в опорных столбах завелись термиты. Мадам Ти Клис хотела большой каменный дом, хотела детей. Ей казалось, что, если мы построим несколько комнат, детишки станут появляться парами, чтобы занять свои места.

Был построен новый дом, именно такой, как описал Озьяс, из шлакоблоков. Он стоял вплотную к дороге. В доме было три комнаты, но дети так и не появились. Небольшая пристройка в передней части служила лавочкой, где мадам Ти Клис продавала напитки.

— Ей нравилось торчать у самой дороги, торговать прямо из окна гостиной и целый день сплетничать с мадам Зюлю.

Мадам Ти Клис умерла шесть лет назад, но Озьяс по-прежнему регулярно советовался с ней, утверждая, что все важные решения принимает жена.

— Кто, по-твоему, подал идею предложить тебе работу? — спрашивал старик. — И жилье в придачу! Думаешь, мне охота, чтобы ты тут околачивался? Нет, уважаемый. Так решила мадам Ти Клис.

На полуденной жаре Зо выполнял работу, которая под силу лишь упряжке из трех волов, возя по портовым переулкам на прибрежные рынки матрасы, металлолом и товары с нелегальных судов. Его стали уважать на перекрестках и пропускать в потоке машин. Им восхищались в горах. Его широкая грудь была рекламой, упорный труд — знаком качества, а неподъемность груза, вкатываемого в гору, — чудом.

Зо прибыл в Порт-о-Пренс в начале сентября и уже через две недели бегал с повозкой как профессионал. Доставку на бруэте предпочитали беднейшие торговцы, которые не могли позволить себе платить за топливо больших camions[90]. Зо стал постоянным подрядчиком импортера, торговавшего зерном из гуманитарной помощи. Переправлял в обход таможни коробки с рере — секонд-хендом. Нанялся к фермеру с Мон-Нуа, собравшему хороший урожай, возить плантаны. Таким путем за две недели Зо увеличил заработки втрое.

Школа медсестер светила ему над горизонтом, точно Полярная звезда. Он научился распознавать ее среди всех других зданий в городе, однако неукоснительно обходил стороной. Наконец Озьяс поинтересовался у молодого человека, чего он боится.

— Я не хочу, чтобы она впервые увидела меня в городе с твоей тележкой, — объяснил Зо, — потного, как вол в упряжке.

— Рабочее животное не знает стыда.

— Не хочу быть ее ослом. Хочу стать ее мужем.

Озьяс так расхохотался, что кофе полился у него изо рта.

— Скажи скорей, mon konpè[91], потому что я умираю от любопытства, — и старик вытер губы тыльной стороной запястья, — за какого мужчину она хочет замуж?

Зо не ответил.

— Как пить дать, за богатого, — продолжал Озьяс. — Чтобы им стать, даже тебе пришлось бы пахать не одну жизнь.

— Я работы не боюсь.

— Будь работа так хороша, богачи давно бы захапали ее себе без остатка, — возразил Озьяс. Это была его любимая пословица, и он частенько ее повторял.

Зо допил кофе и выбросил гущу в траву.

— Я думал, мы с тобой будем сажать зимние овощи, — сказал молодой человек и скрылся в вечернем саду. Он уже пропалывал дыни, когда появился Озьяс с женской сумочкой, в которой он хранил все памятные вещи. Старик уже демонстрировал старый ночной комплект своей жены, и Зо надеялся, что больше тот не станет этого делать.

— Вижу, ты настроен серьезно, — сказал Озьяс. — Взгляни-ка на это.

Он протянул Зо кольцо, сделанное из красной пуговицы, в которой продолбили дырку.

— Это обручальное кольцо мадам Ти Клис. В те времена было принято, чтобы будущий жених изготавливал кольцо сам. Это свидетельствовало о серьезности его намерений. Я взял пуговицу, потому что мой старший брат был портным. Но я слыхал, что за неимением подходящего материала используют даже хлопковую вату.

Зо хотел вернуть кольцо, но Озьяс не взял.

— Это тебе, — сказал он. — Подаришь девушке.

Настала очередь Зо смеяться. Он поднялся над грядкой с дынями.

— Дедушка, — начал он, — может, ты и умеешь управлять бруэтом, может, до несчастного случая ты и был величайшим бруэтье в Порт-о-Пренсе. Но ты ничего не смыслишь в современных женщинах. На всем белом свете не отыщется такой, что пойдет за человека, подарившего ей кольцо из ваты или красной пуговицы.

Озьяс отмел возражения Зо очередной пословицей:

— Женщина как цыпленок: увидит лакомое зернышко и спешит за ним. — Старик присел на корточки среди грядки, не торопясь выбрал твердую молодую дыню размером с испанский лайм. — Это старый крестьянский прием, — сказал он. — Надежное средство от нерешительности.

Штопором Озьяс просверлил в кожуре дырку и вытащил кусочек размером с пробку. Потом с величайшей осторожностью вложил внутрь дыни кольцо, снова заткнул отверстие «пробкой» и замазал разрез коричневым кремом для обуви.

— У тебя есть восемь недель, прежде чем она дозреет. Ну, десять, если ты любитель очень мягких и приторных дынь (судя по твоему виду, так оно и есть). Но дыня в конце концов созреет независимо от того, созреешь ты сам или нет.

— И что мне с ней делать? — спросил Зо.

Озьяс жалостливо покосился на Зо.

— Мальчик мой, отдай дыню девушке. Когда она ее разрежет, предложение будет сделано. Вы разделите на двоих сладкую мякоть, а потом и жизнь.

Но даже через две недели после того, как Озьяс вложил красную пуговицу в зимнюю дыню, Зо по-прежнему чувствовал, что ему нечего предъявить. У него ныла спина, а ботинки совсем сносились.

— Даже если она согласится уйти со мной, — сказал он Озьясу, — мне некуда ее привести.

— А что не так с твоим домом?

— Там земляной пол, — напомнил Зо.

— Я спал на земляном полу пятьдесят семь лет!

Но Зо не мог забыть слова Венсана Леконта о том, что Анайя не будет счастлива без определенных удобств, таких как водопровод, электричество, а возможно, даже фаянсовый унитаз. Поэтому он нанялся на ночную работу в цементную бригаду и попросил, чтобы ему заплатили натурой. За три ночи работы ему выдали полмеры песка, две меры речной гальки и мешок цементной смеси «Национальный бренд».

В ту ночь Зо почти не спал и под конец оставил попытки заснуть. В три часа ночи он уже стоял, овеваемый морским бризом, и выкладывал свои материалы: щебень, песок, цементную смесь, воду. Вспомнил, какие пропорции использовал Босс Поль: четыре лопаты гальки, две песка и одна цементной смеси. Затем влил воду и размешивал лопатой, пока не получил желаемую консистенцию.

Пол был залит еще до восхода солнца, и Озьясу осталось только наблюдать, как Зо водит гладилкой по неровностям, представляя босые ножки Анайи. В то утро Зо объявил, что он созрел.

— Что же изменилось? — поинтересовался Озьяс.

— У меня тележка, постоянный доход и дом с цементным полом, — задумчиво перечислил Зо. — Теперь мне есть что предъявить.

И вот наконец он отправился в город, чтобы найти Анайю. В течение недели Зо каждый день сидел возле университета, ожидая завершения занятий, одетый в свои лучшие джинсы и синюю джинсовую рубашку, расшитую на груди яркими цветами. Он был так прекрасен в этом наряде, надушенный, терпеливо поджидающий Анайю, что торговки солнечными очками, обувью и желтыми кукурузными лепешками одна за другой начали влюбляться в его постоянство. Они делали ему маленькие подарки — пирожные и сосиски.

Зо провел в столице полтора месяца, прежде чем нашел Анайю, прогуливавшуюся с несколькими девушками со своего курса. Он не стал звать ее по имени, а смешался с толпой студентов и остановился посреди них, как скала посреди реки. Все торговки бросили свои прилавки и выстроились вдоль улицы, чтобы поглазеть, что будет. Молодой человек встал прямо на пути Анайи, и она приблизилась к нему так же уверенно, как лист, подхваченный течением, стремится в водоворот. Зо не мог поверить, что забыл, как изящны форма ее рта и длинная горделивая шея. Он взял ее руки в свои, и девушка подняла к нему лицо.

— Почему ты так долго? — спросила она.

Тот первый день был словно сон. Они целовались, жадно приникнув друг к другу лихорадочными губами и гудящими, точно пчелиные ульи, сердцами. С гор налетал ветер, принося аромат кокосовых пальм и сахарного тростника из долин. Город на фоне залива казался ослепительно белым.

— Я жду тебя с августа, — сказала Анайя.

— Я не был уверен, что ты меня ждешь.

— Идиот, — проговорила девушка, беря его за руку. — Разве я не объяснила, где меня искать?

Влюбленные отправились к причалу, и гайанские матросы, собравшиеся на палубе, принялись улюлюкать и кричать на плохом креольском. Они осведомились у Зо, где он подцепил такую красотку, а тот подначивал их сойти с судна и выяснить отношения на кулаках. Из всех рассказов Зо о его мытарствах, почти непереносимом горе и попытках забыться с помощью тяжелого труда Анайю больше всего поразило, что он действительно ходил в дом ее отца требовать свои деньги.

— И он их тебе отдал?

— Он направил меня к тебе.

— Я не ответственна за долги отца. А кроме того, что я могу тебе дать?

Зо устремил на нее пристальный взгляд. Она поднесла руку к его губам, и он поцеловал костяшки ее пальцев.

— Этого достаточно?

— Да, — ответил он. — А еще?

Анайя протянула ему ладонь, и он поцеловал ее. Потом снова поднял глаза и сказал:

— А еще?

— Ты голоден.

— Прямо умираю.

— Разве тебя не кормили в школе?

Зо завел девушку в тень списанного морского контейнера и взял ее лицо в свои ладони.

— Держали впроголодь, — сказал он. Они принялись целоваться и, начав, уже не могли остановиться. Поцелуи продолжались до тех пор, пока на улице не начали замедлять ход пешеходы и машины, чтобы поглазеть на любовников. Молодые люди жадно ласкали друг друга, а с моря их овевал теплый ветерок.

Зо купил бутылку холодного пива, и они выпили ее вместе, прогуливаясь по холмам, точно супружеская пара по бульвару. Анайя взяла Зо под руку и стала рассказывать о своей жизни в столице. Без него дни казались бледными и унылыми. Недоставало живого общения.

— У меня было ощущение, что я чего-то жду.

— Чего же?

Девушка повернулась и крепко поцеловала возлюбленного в губы прямо посреди улицы.

Когда у нее заныли ноги, Зо предложил понести ее на спине, но Анайя постеснялась прилюдно ехать верхом. Кончилось тем, что они сели в таптап и отправились в Петьонвиль. Зо усадил Анайю в круглом скверике перед полицейским участком и вручил четыре маленьких белых цветка, которые сорвал в мангровых зарослях Барадерского залива. Он положил их под пресс, а потом носил в кармане комбинезона те несколько недель, что провел без нее.

— Почему ты не пришел ко мне раньше? — спросила Анайя.

Зо опустил голову — крепкую, крупную, с блестящей, опаленной солнцем кожей. Он рассказал Анайе, как сильно ему хотелось прийти в самый первый день, как только он сошел со шлюпки Бостона.

— Но у меня в кармане было всего несколько тысяч гурдов. И я не мог забыть, что сказал мне твой отец, когда я ходил к нему.

— И что же он сказал?

— Что ты привыкла к определенным удобствам.

— К каким, например?

— К электричеству. И водопроводу. У меня ничего этого нет. Правда, есть маленький домик на Черной горе, — он махнул рукой в сторону Мон-Нуа. — Он небольшой, Анайя, зато наш, твой и мой.

Анайя признала, что росла в комфортных условиях. Автомобиль с шофером, ежегодные поездки в Доминикану. Она стала расспрашивать Зо про домик.

— Сколько там окон?

— Одно окно и одна дверь, — ответил он.

— И как ты его освещаешь, если нет электричества?

— Керосиновой лампой. И свечами.

— А где готовишь? Что ешь?

Зо описал уличную кухню с видом на остров Гонав.

— Там хорошо ждать, пока закипит рис, — и рассказал про огород Озьяса: — Он славится своими толстыми баклажанами.

— Как насчет мебели? Где мы будем есть, после того как приготовим обед?

Зо замялся. Сказал, что стола нет, а стул всего один.

— Но мы часто едим вместе со стариком, а у него есть все необходимое.

— А спишь ты хотя бы на кровати, Зо?

Молодой человек удрученно признался, что кровати у него нет.

— Я от многого могу отказаться ради тебя, — сказала Анайя. — От электрического света и от водопровода. Но не думаешь же ты, что я стану спать на полу?

Зо помотал головой.

— Я приду на Мон-Нуа, когда у тебя будет нормальная кровать, — твердо произнесла девушка. — С матрасом.

Зо поднялся и сказал, что сейчас же пойдет и добудет ее.

— Нет, — Анайя взяла его за руку и потянула вниз. — Я хочу выбрать сама.

Так началась их любовь в городе: Анайя попросила кровать, и Зо отправился на работу, чтобы купить ее. Он всю неделю ездил со своей тележкой по улицам с усердием, подобающим священной цели, долгими часами перевозя тяжеленные грузы. Каждый заработанный гурд отправлялся в фиолетовый бархатный мешочек на завязках. Когда наступили выходные, молодой человек проснулся спозаранок, сварил крепкий черный кофе из свежеобжаренных зерен и подал его дядюшке Озьясу в любимой кружке.

Озьяс взял кофе и встал с кровати. Ухватился за костыль и неторопливо вышел во двор, где встал на единственной босой ноге, поднеся кружку ко рту.

— Чего ты хочешь? — осведомился он.

— Денег.

— Сколько процентов?

— Все.

— Сто процентов?

Зо промолчал.

— Мы так не договаривались, — сказал Озьяс. — Сорвал большой куш?

— Громадный, какого еще не было.

— Ты долго тянул, потому что знал, что приберегаешь его для себя. — Старик не спрашивал. Он сделал глоток горячего кофе. — Зачем тебе деньги? Или это глупый вопрос? Ясное дело, на девушку.

— Покупаю кровать, — объяснил Зо. — Анайя согласилась спать здесь, если у меня будет настоящая кровать.

— Toujou[92], — глаза старика загорелись. — Вы, молодежь, ради постели готовы на все. Душу продадите.

— Требуются определенные вещи, чтобы начать жить с женщиной, — заметил Зо.

— Так рассуждают глупцы. Холостяки. У меня был друг, который считал, что прежде девушки он должен обзавестись домом. Потом ему понадобилась мебель. Потом посуда и машина. Он умер в доме, забитом всяким хламом, а девушка у него так и не появилась. Ты тоже так хочешь?

— Я же тебе сказал. Нужна кровать. Пять тысяч на счету в банке тоже было бы неплохо.

— Тогда забудь про матрасы и купи дробовик. Это единственный способ для бедного гаитянина вроде тебя разжиться такими деньжищами.

Озьяс еще поупрямился, но деньги в конце концов дал.

В тот же день Зо и Анайя впервые в жизни вместе отправились по делам: они собирались купить кровать на уличной барахолке в центре города. Анайя выбрала кованый железный каркас, выкрашенный в белый цвет, и после долгого торга пара приобрела его по рыночной цене — триста гурдов. Зо погрузил кровать на тележку и предложил Анайе сесть сзади, но та отказалась. Она шагала рядом с ним по центральным улицам; уже вечерело, солнце клонилось к закату.

В нижнем Дельма Зо купил ей бутылку холодной апельсиновой содовой, и девушка выпила ее через соломинку. Когда он второй раз предложил ей сесть на тележку, Анайя согласилась. Она забралась наверх, уселась на кровать, и Зо назвал ее королевой Карибского моря. Девушка наблюдала, как работают под жарким солнцем мышцы его широкой спины и плеч, когда он без отдыха вышагивал по многокилометровому проспекту Джона Брауна. Люди, видевшие, как он тащит вверх по склону холма кровать с девушкой, кричали вслед о тех безумствах, на которые способен человек ради любви.

— Только взгляните! Он везет и девушку, и кровать разом!

— Нужно быть готовым, — крикнул мужчина с огромной вязанкой тростника на спине, показав Зо большой палец, — везти свою кровать и свою женщину, куда бы ты ни направлялся.

Лавочник средних лет посоветовал Зо поставить кровать у дороги и не откладывая приступать к делу.

— Теряешь время.

Какая-то старуха некоторое время шла рядом с ними и разговаривала с Анайей.

— Мне кажется, кое-кто желает заняться с тобой любовью. И для этого усердно трудится. Он берет тебя с твоей кроватью, cheri doudou? На твоем месте я бы держалась за этого мужчину.

Они добрались до дома на Мон-Нуа, и Анайя познакомилась с тонтоном Озьясом.

— Скажи мне, ti fi[93], — спросил Озьяс, — ты любишь зимние дыни?

Анайя ответила утвердительно.

— Так уж случилось, что у меня в огороде растет самая сладкая дыня в городе, — Озьяс показал на грядку. — Та, что изменит твою жизнь.

Зо хотел было увести Анайю, но Озьяс попросил девушку осмотреть его ногу.

— С ней что-то не так? — спросила Анайя.

— Она у меня единственная, — проворчал Озьяс. — Я вынужден над ней дрожать.

— Не беспокойся о старике, — вмешался Зо. — У него шкура, как у аллигатора.

И он повел ее вниз по склону к пустому двору перед домиком.

— Закрой глаза, — сказал Зо. Затем он перенес Анайю через порог, как муж вносит молодую жену в их первый дом, и снова опустил на землю. Зажег керосиновую лампу с толстым фитилем, и девушка ощутила запах дыма. — Открывай.

Анайя увидела непритязательный холостяцкий домик: плетеное соломенное кресло, голые серые стены, лопату в углу, календарь на стене.

— Пол новый, — сообщил Зо. — Я залил его для тебя.

Девушка поцеловала его в полутемной комнате и сказала, что ей очень нравится. Анайя полюбила и домик, и старого дядюшку Озьяса. Она любила Зо за то, что он сделал ради нее.

— Я и не знала, что мужчина может быть таким верным.

Они вышли на улицу и стояли босиком на траве, прильнув друг к другу, в последних лучах солнца. Ветер шевелил цветы на косогоре, и Зо чуть не расплакался. Он упал на колени и прижался лицом к ее телу, целовал ее живот и бедра и благодарил Бога. Потом поставил кровать на середину комнаты, положил сверху матрас, и они два часа занимались любовью и еще два часа спали в объятиях друг друга, как муж и жена.

Влюбленные проснулись от того, что старик, гремя кастрюлями и сковородками, звал их ужинать. Он принял их в своем доме и угостил сос пуа. Пили сладкий сок папайи с консервированным молоком и ванильным экстрактом. Затем Зо пешком пошел провожать Анайю на холмы Петьонвиля, где она на выходные оставалась у своего дяди, Дезмонда Тессьера, судьи федерального суда в Порт-о-Пренсе.

Государственный медицинский комплекс занимал длинный квартал в центре города, с севера ограниченный авеню Ламартиньер, а с юга — перекрестком улиц Освальда Дюрана и Монсеньора Гийу. Улица Сент-Оноре разделяла территорию комплекса пополам, пролегая через ухоженный парк прямо под стенами главного госпиталя, Лопиталь Женераль.

Помимо главного госпиталя — крупнейшей медицинской клиники в стране — в городке располагались здания специализированных отделений: ортопедического, педиатрического, офтальмологического, стоматологической хирургии. Территория городка с выкрашенными в белый и зеленый цвета строениями, увитыми розовыми бугенвиллеями, и ухоженными карибскими садами была настоящим оазисом тишины в центре густонаселенного города. Помимо других учреждений здесь также находились медицинский институт, школа медсестер, единственный в стране фармацевтический колледж и училище техников-лаборантов.

Зо выстраивал маршрут дневных перевозок так, чтобы тот заканчивался в центре города, рядом со школой медсестер. Он вставал со своей тележкой на тенистой стороне улицы Освальда Дюрана и ждал Анайю. Однажды днем девушка застала его лежащим на дне повозки и предложила показать классы. Проведя Зо через ворота улицы Сент-Оноре, она кивнула на белое здание в момбиновой[94] роще.

— Это училище. Каждый день мы ходим отсюда в госпиталь на занятия, — девушка взяла Зо за руку и повела по тропинке. — У них есть все специальности, какие только можно придумать.

— И какую ты выберешь?

Анайя сказала, что на Гаити самый высокий уровень детской смертности в Западном полушарии.

— Я бы хотела что-нибудь изменить, если бы могла.

Их прервала студентка школы медсестер, сообщившая Анайе, что та еще застанет мисс Какетт в родильном отделении, если поспешит.

Легендарной мисс Какетт исполнилось пятьдесят два года, и она уже была опытной fanmsaj[95], когда ее пригласили в школу медсестер внештатным преподавателем — вести авторский спецкурс. Такова была кульминация выдающейся карьеры, начавшейся несколько десятилетий назад в трущобах Бисантенера.

На преподавательскую должность Какетт выдвинул факультетский врач, украдкой следивший за ее работой в переполненном родильном отделении в центре города. Он видел, как эта женщина за один день приняла двенадцать новорожденных, привлекая в качестве ассистентов мужей и сестер рожениц. В рекомендательном заключении этот доктор писал, что Какетт «за две недели без посторонней помощи увеличила население Бисантенера на один процент» и что он собственными глазами наблюдал, как младенца вывели из состояния клинической смерти с помощью кубика льда и дыхания медсестры.

Какетт вела спецфакультатив — углубленный курс акушерства, считавшийся важным этапом обучения для тех, кто специализировался в области родовспоможения. Анайе, которая перевелась из другого города, для прохождения этого спецкурса требовалось разрешение Какетт. Молодые люди бегом помчались в родильное отделение; там Анайя оставила Зо на улице, рядом с будущими отцами. Он наблюдал, как они меряют шагами газон. Когда Анайя вышла, Зо бросился к ней и схватил за руку.

— Они думали, я жду, пока ты родишь нашего ребенка.

— Мальчика или девочку? — спросила Анайя.

Зо задумался.

— Девочку, — ответил он наконец. — Она будет похожа на тебя.

Анайя взяла его за руку.

— Весной мисс Какетт дала мне место в своем классе.

Мы начинаем в январе.

Когда Анайя сообщила кузине, что Зо приехал в Порто-Пренс, Надин настояла, чтобы молодого человека пригласили к ним домой — познакомиться. Анайя стала возражать, заявляя, что ее отец, Клод Жюст и даже дядя Тессьер следят за ними, но это только рассмешило Надин.

— Дезмонд Тессьер и Венсан Леконт — не Национальная полиция.

Договорились, что Надин познакомится с Зо в среду после обеда, при свете дня. Он должен был привезти заказ Надин — мини-холодильник, который она только что купила в магазине бытовой техники на улице Деренонкур.

— Самое забавное, — заметила Надин, — что твой парень получит работу, которую оплатит мой отец.

При следующей встрече с Зо — это было во второй половине дня, после занятий в школе медсестер, — Анайя передала ему сложенный бланк заказа.

— Хочешь посмотреть, где я живу?

В среду после обеда Зо, как было велено, привез frijidè[96] с улицы Деренонкур. Он позвонил с черного хода. Надин спустилась вниз, одетая для танцев — в мини-юбку и топ без рукавов. Она была довольно пухленькая и достаточно взрослая, чтобы понимать, что мужчинам это нравится. Девушка взялась за прутья решетки и заговорила с Зо через ворота:

— Тебе нравится такая работа? Развозить по городу заказы?

— Это холодильник, — сказал Зо, — для мисс Надин Тессьер.

— Я знаю, — ответила девушка, отпирая ворота. — Это мой заказ.

Зо снял холодильник с тележки, поставил на плечо и стал подниматься по лестнице, следуя за Надин. Она остановилась на площадке и оглянулась на него, словно хотела, чтобы он заговорил, но Зо имел привычку помалкивать на работе.

— Надеюсь, тебе известно, что мой отец — судья федерального апелляционного суда, — сказала девушка. — Говорю это только для того, чтобы ты знал, что тебе светит. Если обидишь мою кузину, — и она щелкнула пальцами.

Прежде чем Зо успел ответить, дверь квартиры распахнулась, и он встрепенулся под тяжестью своей поклажи. На пороге стояла Анайя в белых брюках, и это зрелище сводило его с ума. Он тут же забыл и про холодильник, и про Надин с ее угрозами насчет судьи. Шагнул вперед и, одной рукой придерживая frijidè, а другой обняв Анайю, поцеловал ее.

Надин устроила для них ужин, заказав еду из «Эпи д’Ор», американского ресторана на дороге в Петьонвиль. Зо впервые в жизни попробовал пиццу и увидел куриные наггетсы.

— Вот так, — продемонстрировала Надин, обмакнув наггетс в майонез и поднеся ко рту Зо.

Парочка сидела, потягивая из одной соломинки кока-колу и держась за руки под столом.

— Сначала я не знала, что о тебе и думать, — призналась Надин. — Ведь кругом часто твердят о мошенниках и лжецах и очень редко — о верных и порядочных мужчинах.

— Это потому, что верные и порядочные мужчины ужасно скучные, — ответила Анайя.

Зо и Анайя наслаждались ощущением затерянности в Потопренсе. Тут проживало три миллиона человек, и всем было плевать на приличия. Анайя притворялась, что она — девушка из обычной провинциальной семьи, приехавшая заканчивать учебу, а Зо — ее официальный бойфренд, уже привеченный родными. Они встречались в полдень и средь бела дня целовались на перекрестках.

Вечера проводили, прогуливаясь по улицам после закрытия магазинов и останавливаясь у освещенных пекарен, чтобы купить горячие оладьи. В ноябре, когда начался сбор урожая, перекусывали поджаренной на углях молодой кукурузой с горячими жесткими зернами. Зо сводил Анайю потанцевать в клуб «Микамакс» и целовал прямо на танцполе. Однажды ночью, проходя через уже закрывшийся фруктовый рынок, Зо приобрел последнее яблоко из корзины, и влюбленные придумали игру: Анайя счищала красную кожуру зубами, перекладывала ее в рот Зо, а сама съедала сладкую мякоть.

Они посетили собор Нотр-Дам де л’Ассомпсьон[97], знаменитый своими нежно-розовыми контрфорсами. Внутри, по контрасту с сияющим карибским днем, было темно и прохладно. Влюбленные, почти ничего не ввдя, сидели на скамье и шептали друг другу на ухо всякие нежности. Анайя поставила Зо у алтаря, а сама медленно двинулась по проходу, будто его невеста. Зо ждал ее с ощущением, какого раньше никогда не испытывал. Это было нечто похожее на полное удовлетворение, и когда девушка приблизилась, он понял, что время пришло.

Они вернулись в ее квартиру рядом со стадионом Сильвио Катора. Застройка этого района была приземистая, разновысокая, поэтому из дома Анайи, хоть он и был всего лишь четырехэтажным, беспрепятственно открывался вид на море. Парочка любила сидеть на крыше в прохладную погоду, особенно после дождя, смывавшего с неба смог и очищавшего воздух.

От сверкающего залива их отделяли лишь ряд разрозненных пальм и несколько улиц. В темноте можно было различить национальную автостраду — цепочку огоньков, бегущих вдоль побережья. С другой стороны виднелась высокая темная гора, ограничивавшая город с юга. Зо сказал, что это Мон-Нуа, и объяснил Анайе, как по мачте сотовой связи определить положение его жилища.

— Бедный Озьяс сейчас там, наверху, — проговорила девушка. — Совсем один.

— Кстати, об Озьясе, — сказал Зо, — вот свежая дыня с его огорода.

Это была зимняя канталупа с гладкой кожурой. Анайя поинтересовалась: неужто Зо весь день таскал ее с собой, но молодой человек не ответил. Он протянул ей нож, чтобы разделать плод. Девушка положила дыню между ними и разрезала ее. Та аккуратно распалась на половинки. Из мякоти, точно неправильно сформировавшееяся семечко, торчала красная пуговица. Зо вытащил ее двумя пальцами.

— Я полюбил тебя с тех самых пор, как впервые увидел, как ты потягиваешь вишневый сок из стакана, — начал он.

Ближайшим другом Озьяса на Черной горе был Ти Папа́ Пика́н, местный знахарь, известный своей coco makak, клюкой, творившей за его спиной чудеса. Она была непредсказуема и с равной вероятностью могла как дать под зад своему хозяину, так и принести воды из колодца для приготовления пищи, но чаще всего Ти Папа пользовался ею, чтобы развлекать детей. Пиканом его прозвали оттого, что для изгнания недуга из больного ему требовалось столько же времени, сколько нужно, чтобы ввести в руку инъекционную иглу — piki. Не то чтобы его лечение не причиняло боли, просто оно было милосердным — то есть быстрым.

В юности Пикан был приверженцем Ленгленсу, духа, который порой напивался и пожирал стекло. Если вы поднесете ему ром и сигареты, Ленгленсу может открыть вам будущее, а может и посмеяться над вами. Однако к старости Пикан угомонился и теперь славился неизменным благодушием, потому что был самым черным обитателем Черной горы, а еще потому, что утверждал, будто ему известна подлинная история африканских племен, вывезенных на Гаити в качестве рабов. За скромную плату Пикан мог, тщательно изучив ваши коренные зубы, определить, кто вы по происхождению: фон, дагомеец, йоруба или кто-то еще.

Жил Пикан на холмах, неподалеку от участка Озьяса, и старики вечно препирались друг с другом. Они целыми днями валялись в слоновой траве и спорили, кто из диктаторов хуже: доминиканец Рафаэль Трухильо или гаитянин Франсуа Дювалье[98].

— Возможно, Трухильо много награбил и многих убил, — сказал Озьяс, — но у них, по крайней мере, есть гидростанции и электричество.

— А, — махнул рукой Пикан, — ты сам не знаешь, о чем говоришь. Тамошние крестьяне такие же босяки, как наши.

Зо сторонился их бесконечных пререканий. Его тоска по Анайе служила для двух старинных друзей любимой темой для насмешек, и всякий раз, когда молодой человек оказывался поблизости, они принимались подтрунивать над ним.

Помимо пристрастия к петушиным боям и исполнения обязанностей местного угана — жреца вуду, Пикан славился своим пикацизмом[99] — он дегустировал землю.

Дважды в неделю он открывал лавку на рынке Куабосаль в центре города и занимался этим своим ремеслом. В такие дни Зо бесплатно спускал с горы странный товар угана, сажая в тележку и самого старика.

Устроившись на рыночной площади, Пикан пробовал образцы почвы, которые ему привозили со всех концов острова, и сообщал клиенту, сколько в ней азота и какие минералы преобладают на его участке. Он советовал, что предпочтительнее выращивать на небольшом клочке земли: сахарный тростник или бананы. Мало-помалу Пикан начал ощущать на вкус перемены, происходившие на острове.

Фермер-рисовод привез ему с Артибонитского плато миску земли, напоминавшей по вкусу железную руду. Водитель грузовика, искавший пригодный для продажи гравий, принес образец, от которого у Пикана началась сернистая отрыжка. Кислая почва под кустарниками вокруг Моль-Сен-Николя приобрела щелочной привкус и теперь превращалась в плотную глину, после которой приходилось полоскать рот лимонадом.

— На севере бокситы! В Леогане фосфор! Такое ощущение, будто остров перерождается.

Клиенты же просто хотели знать, что им сажать у себя всаду.

— Не знаю, — признавался Пикан. — У острова такой привкус, будто он обратился в пепел.

Зо застал старика на рынке Куабосаль за пустым прилавком. В течение месяца Пикан предсказывал потрясения и катастрофы, всемирные перемены в распределении полезных ископаемых, обвал центрального плато, и в результате у него не стало клиентов. Перед ним лежали только ложка и тарелка с несколькими образцами почвы.

— Пообедаем? — предложил Зо. — Почему дела идут так плохо?

— Потому что люди не хотят слышать правду, — ответил Пикан. — Они хотят услышать, что их новый участок подходит для бананов или что у них под домом зарыты пиратские сокровища.

— А ты им что говорил?

— Бананы или сахарный тростник — не имеет значения. Весь остров вот-вот потерпит крушение, как корабль.

— И что же нам делать?

Пикан покачал головой.

— Разве ты не должен сейчас бежать в Бельвиль[100]? — спросил он. — Озьяс знает, что ты здесь?

— Пускай старику и принадлежит бруэт, но не бруэтье.

— И ты проделал такой путь, чтобы сообщить мне об этом?

Зо объяснил, что пришел просить Пикана провести церемонию бракосочетания.

— Да ну? Ты женишься? И на ком же? — он помолчал. — Быть того не может.

— Я сделал предложение, и она ответила «да».

Пикан вышел из-за прилавка и придвинулся к Зо настолько близко, что ощутил запах шампуня из ветивера, который старик изготовил для себя.

— Она согласилась стать твоей женой?

— Да.

— Мы говорим об одной и той же девушке?

— Так ты нас поженишь или нет?

Пикан потер подбородок.

— Я-то думал, чтобы ее уговорить, не хватит и целого мира.

— Может, я пообещал ей весь мир.

— Значит, ты солгал.

— Просто скажи, сколько ты возьмешь за это, — сказал Зо, — и возьмешься ли вообще.

Пикан запросил два фунта свежеобжаренного кофе Озьяса.

— У Озьяса лучший на острове кофе, только не вздумай передавать ему это.

Слова Пикана все же были переданы Озьясу, однако комплимент не произвел на него должного впечатления.

— Этот олух целыми днями жрет землю на рынке Куабосаль. Что он вообще может понимать во вкусе и аромате?

— Мы будем его первой парой в новом году, — сообщил Зо.

— А какой будет год?

— De mil dis[101].

Озьяс посчитал на пальцах.

— Уже через пятнадцать дней! Он сумасшедший!

Первым человеком, к которому Озьяс обратился за помощью, была его соседка мадам Зюлю, дородная астматичка, которая тотчас заявила, что их ждет грандиозное празднество, какого на Мон-Нуа давненько не видывали.

— Свадьба в канун Нового года — не лучшая затея. Но не забывай, что на следующее утро — День независимости[102]. — Мадам Зюлю считала дурной приметой отказывать кому бы то ни было в празднике и пообещала приготовить дюжину горшочков традиционного тыквенного супа — жуму. — Нам понадобится целая коза. И две дюжины тыкв.

Друг Зо Сабаля Лафортюн согласился предоставить для различных надобностей свой пикап, если ему оплатят бензин. «За рулем только я», — добавил он. Сабаля водил таптап по Петьонвилю. Он ежедневно мотался из района холмов к городу и обратно, стараясь совершить как можно больше рейсов до наступления темноты. Сабаля называл свой пикап, древний «датсун» с пробегом в полмиллиона миль, «шери дуду» — «душечка» — и безумно его любил.

Подготовку начали перед Рождеством с закупки непортящегося товара: колы, сластей, разновидностей спиртного, о которых раньше даже не слышали, десятков бутылок рома, тыкв. Приобрели дюжину упаковок пива, внесли задаток за бутылки и везли их с величайшей осторожностью, словно это были яйца.

Тридцатого декабря прибыла бригада во главе с Полем и сразу принялась за выпивку. Они добирались до столицы из Жереми на междугороднем автобусе.

— Непростая выдалась поездочка, — сказал Поль, — особенно для Бос-Те и Сонсона.

Бос-Те потер задницу. Лицо у него обветрилось, вид был сердитый.

— Мы ехали на крыше, — сказал он.

— Одиннадцать часов цеплялись со страху за багаж, потому что не захотели раскошелиться на нормальное место, — объяснил Поль.

Члены бригады выглядели точно так же, как раньше, когда Зо видел их в прошлый раз, только Босс Поль потерял еще один передний зуб. Бос-Те сообщил, что схлопотал по физиономии.

— Подрался из-за женщины? — спросил Зо.

— Нет, — ответил Поль. — Подрался с женщиной, — он просунул кончик языка сквозь щель между зубами. — С большой красивой женщиной.

Сонсон предложил выпить холодного пива за больших женщин. Выпили за женщин, потом за выпавшие зубы Поля («пусть земля им будет пухом»). Ближе к концу вечера, когда в траве уже валялись пятьдесят пустых бутылок, а Босс Поль докуривал свою последнюю сигару, Бос-Те-Бос взял Зо под руку и пошел прогуляться с ним по огородным грядкам. Коротышка сообщил Зо, как он счастлив и горд. Свадьба приятеля означает, что и в нынешнем мире порой побеждает добро, а деньги не являются главным мерилом мужских возможностей.

— Совершенно неважно, что ты говоришь или как двигаешься, — сказал Бос-Те, хлопая Зо по плечу. — Важно знать, какой любви она хочет, и дать ей эту любовь.

Рабочие разбили лагерь во дворе Озьяса, после того как старик выгнал их из огорода. Они развесили на стройных деревьях папайи гамаки, расстелили на скошенной траве постели и завалились спать, чтобы встать еще до рассвета, с похмелья, но в отличном настроении, рубить дрова для жаровен и отводить электричество от главной линии к импровизированной танцплощадке.

В последнее утро года Озьяс проснулся спозаранок, открыл курятник и стал выпускать цыплят по одному. Он погладил их, попрощался с каждым, назвав по имени, и передал мадам Зюлю, которая свернула им шеи и отложила в сторону.

— Мужчина охотно ест птицу, но не может видеть, как ее убивают, — усмехнулась она.

Сабаля Лафортюн в последнюю поездку перед свадьбой отправился один: во второй половине дня он пригнал свою «шери дуду» в Жювана, чтобы забрать невесту и ее подружку. Девушки ожидали его в школе, и он устроил из своего поручения грандиозный спектакль, обойдя машину и открыв дверцу для Анайи и ее кузины.

— Byenvini nan cha w, — сказал он. — Карета подана!

Но пикап так сильно трясло на ухабистых дорогах, что Надин не на шутку встревожилась, доберутся ли они вообще до Мон-Нуа. Лафортюн признался, что с каждым днем от «шери дуду» остается все меньше и меньше. После чего отпустил сцепление, и они пронеслись мимо фырчащей фуры.

— Но она до сих пор на ходу, — добавил Сабаля, скрежеща рычагом переключения передач.

Паре не разрешалось видеться до самой свадьбы.

— Это худшая из примет, — заявила мадам Зюлю. — И ради такого серьезного начинания, как брак, вы обязаны как следует постараться.

Она приютила Анайю в собственном доме на другой стороне улицы, где полдюжины соседских женщин занимались стряпней для свадебного пира.

— Тот же огонь, та же птица, — заметила Зюлю. — Но у каждой соус получается по-своему. Понимаешь, о чем я, деточка?

Анайя помотала головой.

— Не совсем.

Зюлю вывела ее из дома во двор. Сунула голую руку в один из котлов с кипящей водой и вытащила дымящуюся куриную тушку. Затем, усадив Анайю на траву, показала, как ее ощипать.

— По одному перышку. Берись как можно ближе к коже.

Анайя сломала несколько перьев.

— Вот, деточка, — сказала Зюлю. — Тут как с мужчиной. Нельзя быть слишком робкой, но и нахрапом брать не стоит, — она вдруг посерьезнела. — Сердца есть у всех мужчин, только сердце сердцу рознь. Ты нашла себе хорошего парня.

— Знаю.

— Ищи хоть полвека — другого такого не найдешь.

— Wi, — ответила Анайя.

— Никто больше не будет любить тебя с таким жаром, с таким постоянством.

В тот день вовсю дымили костры, женщины сидели на корточках с половниками, мимо сновали мужчины с проводами и льдом. Ближе к вечеру Зо нашел Озьяса над дымящимся котлом во дворе. Старик приправлял воду апельсиновыми листьями, крапивой и звездочками бадьяна.

— Я думал, новогодний суп готовит Зюлю, — сказал молодой человек.

— Это твоя ванна, парень, — ответил Озьяс. — И тебе уже пора самому ею заняться. Церемония начинается с наступлением темноты, а мне еще нужно заштопать пару парадных носков.

— Зачем тебе пара носков, когда у тебя только одна нога?

— Ты слишком дерзок для молокососа, который еще не женат, — ответил старик, бросая в воду пучок травы асоси. — Но скоро ты узнаешь, что такое настоящая пара и почему один не может без другого.

Озьяс довел воду в ванне до кипения и отрегулировал температуру, подбавив холодной воды. Затем вручил Зо новый кусок американского мыла, которое ему очень нравилось, и проводил его за ширму для купания.

— В конце концов, это и есть брак, — заметил старик. — Одинокий мужчина, изо всех сил пытающийся сделать женщину счастливой, но почти всегда терпящий неудачу.

Он вылил горячую воду на плечи Зо, и от прохладной травы начал подниматься ароматный пар. Кожа у Зо стала свежей и чистой, он вытерся снятым с веревки льняным полотенцем, пахнущим пассатами. После чего облачился в смокинг, который Озьяс отыскал для него в гардеробной похоронных дел мастера Буа Нам.

Впервые увидев смокинг, Зо стал возражать, что он похож на погребальный наряд Барона Субботы[103]. Это был старинный костюм немодного покроя. У двубортного жилета фалды до колен, внешние швы брючин отделаны той же тесьмой, что и заостренные лацканы пиджака. Зо жаловался, что рубашка слишком длинная и просторная совсем не в тех местах, где надо, такая подходит скорее для пирата, чем для современного мужчины. Ему показалось, что пуговицы болтаются на честном слове, увидев их, даже Озьяс запаниковал, но тут подошла мадам Зюлю и объяснила, что это называется «французские манжеты». Она соединила концы манжет и скрепила их запонками своего покойного мужа.

— Из тебя получился красивый жених, — сказала женщина, застегивая у него на талии широкий пояс.

Озьяс все еще давал своему подопечному последние советы насчет брака, и Зюлю презрительно цыкнула языком.

— Послушайте-ка этого знатока. На протяжении двадцати двух лет его жена каждый божий день жаловалась на своего мужа. Позволь мне кое-что тебе сказать, Зо. Супруги — они как ягодицы. Несмотря на постоянные трения, они все равно любят друг друга и живут вместе.

Тут появилась внучка Зюлю с бутылкой одеколона и вылила на ладонь бабушке маленькую лужицу.

— Делай все, как велит жена, — продолжала Зюлю, запустив пальцы в волосы жениха. — А когда она окажется в положении, веди себя так, будто у тебя двое детей.

Анайя вымылась в доме мадам Зюлю, и кузина помогла ей надеть платье. Бесконечный кружевной шлейф заставил ее понервничать. Рукава прилагались отдельно, их нужно было пристегивать в самом конце. Когда невесту наконец удалось нарядить, Надин любовалась ею до тех пор, пока из глаз у нее не полились слезы.

— Просто ты такая красивая, — пролепетала она.

Местная парикмахерша нанесла последние штрихи, уложив косички Анайи узлом на правой стороне головы, закрепив их заколками и вытянув кончики. С противоположной стороны, за левое ухо, она вложила красный гибискус и подержала зеркало, чтобы невеста оценила результат.

В сумерках появился Пикан, нарядившийся как не вышедший ростом бизнесмен. Просторная рубашка болталась на его тщедушном теле, точно парус, прильнувший к мачте. Пикан испортил себе зрение, охотясь на черепах в знаменитом проливе Тортю, и его водил за собой старый бойцовый петух по кличке Ти-Зом — Пистолетик. Лишь только войдя в дом, петух тотчас направился к Анайе и спокойно просидел возле нее до конца предсвадебных приготовлений.

Пикан объявил Озьясу, что это хороший знак.

— Ти-Зом отлично разбирается в людях, — сказал он.

Бос-Те-Бос и Тикен украсили двор рождественскими лампочками. В сумерках, когда их подключили к линии электропередач, холм ярко засиял над городом. Гости зааплодировали. Участок Озьяса, мерцавший зелеными, красными и белыми огоньками, был виден из трущобу подножия горы. Кто-то самовольно позаимствовал в методистской церкви дорожку из центрального прохода и положил ее на траву. По обеим сторонам дорожки стояли разнокалиберные стулья: из потрескавшегося пластика, фамильные столовые комплекты красного дерева, миниатюрные плетеные кресла, изготовленные кустарями-горцами. Гости сидели на них в разных позах и в гробовом молчании терпеливо ожидали начала церемонии.

С наступлением темноты свадебная процессия выстроилась торжественными парами, включая Пикана, который вышагивал рядом с петухом. Колокольчики у шпор птицы возвестили о начале церемонии. Зо шел вместе с Озьясом; старик был одет в тот же костюм, в котором вступил в брак со своей покойной женой в восемьдесят первом году: из коричневого полиэстера, с оранжевым шерстяным галстуком. Костыль был украшен белыми и красными ленточками, и Озьяс элегантно одолел проход за шесть плавных взмахов.

Внучка мадам Зюлю рассыпала белые лепестки жасмина перед шествием невесты, которое возглавляла Надин. За ней шла Анайя в свадебном платье. Мадам Зюлю в наряде неоновых цветов — ярко-оранжевом платье и зеленых серьгах-кольцах — исполняла роль посаженной матери.

Пикан начал церемонию со сказки про Тезена[104], которая начиналась так:

— Жила-была девушка, которая влюбилась в рыбу…

Старик вкратце пересказал историю острова, поведав, как обитали на нем племена тайно с их каноэ и музыкой, потом европейцы с их сахарным тростником и бичами, а теперь живут гаитяне, которые никогда не покидали его и не покинут. Он напомнил собравшимся, что они унаследовали две вещи — кровь африканцев и землю тайно — и обязаны что-то сделать, чтобы объединить их, если хотят существовать и дальше. Пикан говорил о любви — во всем мире в целом и на острове в частности, заметив, что она не слишком отличается от страны к стране. Прежде чем начать обряд, Пикан спросил, не возражает ли кто против этого брака, и тут подал голос сам Зо:

— Отец Анайи его не одобряет.

— Что вызывает у него возражения?

— Моя бедность, — ответил Зо.

— Насколько ты беден?

— Мне не принадлежат даже эта тележка и этот маленький домик.

Гости воззрились на повозку, потом перевели взгляды на хижину.

— Покажи мне руки, — сказал Пикан.

Зо поднял руки.

— Они твои?

— Конечно.

— А ноги?

— Тоже.

— Твое единственное богатство — твоя жизнь, — заключил Пикан. — Если кто-то предложит тебе больше, он солжет.

Затем он велел жениху и невесте взяться за руки и нараспев произнести длинную клятву в вечной верности их душ.

Подарки молодожены получали в хижине. Босс Поль и его бригада поднесли коробку соленого конга — сушеного угря, регионального продукта Жереми, и полный ящик белого вина, которое так любила Анайя. Новобрачная поблагодарила строителей и заверила их, что все, что останется после праздника, будет выпито в течение медового месяца, который продлится до конца ее зимних каникул.

Внучка мадам Зюлю презентовала вышитые носовые платки. Это был старинный обычай, и Зюлю до сих пор его соблюдала. Платки были белые, с кружевной каймой и вышитой надписью: «А. и З. 1 января 2010 года».

Несмело приблизился Озьяс, вмиг потерявший дар речи. Ему жаль, наконец вымолвил он, что мадам Ти Клис не дожила до этого дня и не познакомилась с Зо и Анайей, потому что она непременно полюбила бы их обоих, как собственных детей. Старик объявил, что они могут жить у него сколько угодно, а он эгоистично надеется, что они останутся навсегда. Затем, словно спохватившись, он сунул руку в нагрудный карман и вручил Зо американскую купюру в сто долларов, тем самым удвоив наличный капитал бедного рабочего.

Затем молодые присоединились к гостям уже как муж и жена, и все принялись за еду. Угощение включало в себя чаны риса с красной фасолью и голубиным горохом, легюм[105] с козлятиной и восемь цыплят в восьми разных соусах, а также спиртное в ведрах со льдом, два полена дус макос и дюжину бутылок рома. Озьяс встал, опершись на костыль, поднял бокал и произнес речь:

— Мой отец разводил корнеплоды. Он был огородником. Научил меня выращивать маниок, ямс, малангу[106]. Но отец разорился. А Ти Клис, когда я встретил ее, растила кофейные кусты там, далеко, — он махнул рукой, — на равнинах за Шапатьо. У нее были и хлебное дерево, и манго, и калебасовое дерево, и кокос. Она обзывала меня недоумком, и моего отца тоже. Зачем каждый сезон сажать корнеплоды, а через три месяца выкапывать их, когда можно один раз посадить дерево и собирать урожай двадцать лет? По правде говоря, — продолжал он, — с первого взгляда Зо мне совсем не понравился. Только явился из захолустья — и уже рубит последние деревья на острове. Сначала я дал ему работу, только чтобы спасти деревья. Но я его полюбил, — справившись с собой, Озьяс снова заговорил высоким, сдавленным от волнения голосом. — Я любил очень немногих мужчин в своей жизни. Своего отца. Покойных братьев. У нас с Ти Клис никогда не было детей. — он поперхнулся. — Но Зо? — Озьяс поднял бокал. — Зо для меня — сын, которого у меня никогда не было, но о котором я всегда мечтал.

Пары кружились под музыку зук и конпа, целуясь в темноте. Озьяс сначала танцевал один, с собственным костылем, потом с мадам Зюлю, отбросив костыль в сторону и хватаясь за нее, как маленький мальчик за свою маму, а она вращала его на единственной ноге, будто волчок на траве.

Босс Поль предложил Пикану сигару, и они закурили на краю танцплощадки.

— Я слышал, ваши пары никогда не разводятся, — сказал Поль.

— Только потому, что не могут себе этого позволить, — ответил Пикан.

Надин была подружкой невесты и фотографом. Она фотографировала все подряд: Поля и Пикана, курящих сигары, первый супружеский поцелуй Зо и Анайи, брейк-данс Бос-Те-Боса на тыквенных грядках Озьяса. Никто не спал. На рассвете первого дня нового года мадам Зюлю и ее внучка подали традиционный тыквенный суп, и обессиленные гости, разобрав дымящиеся миски с похлебкой, позавтракали прямо на траве.

Свадьба закончилась. Зо и Анайя стали мужем и женой. Оставалось лишь выполнить последний ритуал. Ти Папа Пикан славился тем. что предсказывал будущее супружеским парам, которых он поженил. Его меткие пророчества о количестве будущих детей сделались легендой. Однако Озьяс, отправившийся на поиски друга, обнаружил, что тот уже уходит.

— Разве ты не повидаешься с молодыми перед уходом? — спросил Озьяс.

Пикан неохотно согласился и отправился в хижину к новоиспеченным супругам. Гости последовали за ним; они шумно чавкали супом и с любопытством заглядывали в окно и дверь. Пикан жег рыжеватую амбру, которую сам собирал на пустынных пляжах близ Фалигона. От амбры исходил красный дым, и сильный мускусный запах отогнал Озьяса от двери, а прочих зрителей от окна. Все разбежались, кроме влюбленных, окутанных облаком пахучего дыма.

Белым мелом Пикан нарисовал на полу веве[107], достал из своего пакета конго[108] несколько человеческих зубов и бросил их на половицу. Расклад резцов и коренных зубов, по-видимому, вызвал у него беспокойство. Он попросил адокин — монетку в один доллар, и кто-то протянул ему ее.

— Обручальное кольцо, — потребовал Пикан.

Анайя сняла с пальца красную пуговицу.

Он собрал все эти предметы, снова бросил их на пол, точно игральные кости, и принялся внимательно изучать взаиморасположение пуговицы и монеты, монеты и зубов, зубов и пуговицы. Чем дальше он вчитывался в эти знаки, тем сильнее мрачнел, пока его лицо не потемнело от дурного предчувствия.

— Ты не Адам, — сказал он Зо. — А ты, — он коснулся руки Анайи, — не Ева. Вы вступаете отнюдь не в новый, а в очень, очень древний мир.

С моря пришел рокот, докатился до подножия гор и возвратился обратно, точно слух о самом себе. Цыплята Озьяса высунулись из травы; на стеблях затряслись стручки гороха. Из переполненных кварталов Карфура, где между национальной автострадой и побережьем, словно самодовлеющий город скорби, расположился длинный бордель, поднимались смог и тропическая жара.

Горизонт был туго натянут и дрожал, как стеклянная нить. Затем где-то вдали раздался удар молота, и из недр земли донеслось ужасающее гудение.

Десять тысяч птиц оторвались от острова, словно их спугнули с деревьев, это были не только морские обитательницы, но и гигантские крылатые создания цвета соли. Вспыхнули и погасли огни сварочных аппаратов. Повернулись вспять реки.

Архиепископ Порт-о-Пренса погиб на балконе папской нунциатуры.

Глава Миссии ООН по стабилизации в Гаити[111] погиб в своем кабинете в отеле «Кристофер».

Надин Тессьер, одетая в школьную форму и евшая маниоковый пирог с арахисовым маслом, погибла на кухне своей квартиры на улице Монсеньора Гийу.

На терминале Варрё, когда кран «Панамакс» опрокинулся на трансформаторы, в нефтяном перевалочном хранилище, примыкавшем к электростанции, воспламенились сто тонн сырой нефти. Пламя горело жарче и ярче звезд. Студенты вечерних отделений на холмах подбегали к окнам и умирали, пытаясь что-нибудь разглядеть.

Десятиэтажное здание «Телеко» раскололось посередине и невозмутимо рухнуло у залива.

Было повреждено здание федеральной тюрьмы, и четыре тысячи самых опасных преступников в стране устремились наружу, вознося хвалы Господу за освобождение.

Это продолжалось тридцать восемь секунд. А потом все стихло. Солнце было в соли, и соль была в море. Померанцы дрожали посреди листвы.

Озьяс рухнул на грядку с мексиканским огурцом. Он вскрикнул и приложил ухо к земле, словно прислушивался, не появятся ли всходы. У Зо страшно закружилась голова, небо и море поменялись местами, и он дважды упал, выходя с биноклем из дома Озьяса.

— Что там? — спросил старик. — Что ты видишь?

Над заливом поднималась мелкая пыль и, мерцая, висела в предвечернем свете, такая густая, что заволокла всю нижнюю часть города. В дыму Зо разглядел покосившийся шпиль собора, а за ним — страшный нефтяной пожар на побережье.

— Ki sa w gade?[112] — взмолился Озьяс.

Облако пыли сместилось, открыв вид на Национальный дворец. Огромный купол президентской резиденции обрушился на нижерасположенные помещения. Проследовав взглядом по улице Монсеньора Гийу на запад от правительственной площади, Зо сумел отыскать медицинский городок, но не смог рассмотреть в густой пыли школу медсестер. Он попробовал найти ее с другой стороны, проследив улицу Освальда Дюрана до перекрестка с Гийу, но там, где должна была находиться школа, под пеленой дыма мелькали лишь развалины. Крыша, наклонившаяся вперед, резко уходила вверх, к горизонту. Сигарета выпала изо рта Зо, но когда он наклонился, чтобы поднять ее, то уже забыл, что искал.

— Тебя убьет то, что ты любишь, — заметил Озьяс. — Эти сигареты, которые ты куришь. Или море в солнечный день.

Зо зашнуровал рабочие ботинки.

— Мне пятьдесят семь лет, — сказал Озьяс, с трудом поднимаясь при помощи костыля, — и я никогда не видел катастрофы, подобной этой. Если ты сейчас спустишься туда, в этот ад, один, — он, словно против воли, окинул взглядом примыкавшую к горам долину внизу, — то никогда уже не вернешься.

Зо застегнул болтавшуюся лямку комбинезона и оставил удрученного старика одного в огороде.

— По дорогам сейчас не пройти! — крикнул ему в спину Озьяс. — Ты меня слышишь?

Зо вошел в хижину. Внутри было темно и невыносимо тяжело, потому что здесь витал аромат Анайи. Ее белье было сложено на стуле. Он оглядел убогий приют своего недолговечного, невероятного счастья. Скудная утварь, бразильская лопата, продавленная кровать, на которой он любил Анайю так, словно знал, что конец близок. Зо вытащил из-под матраса свои сбережения, взял лежавшую в углу лопату и вышел под опрокинувшееся предвечернее небо.

Его тележка стояла на лужайке между дорогой и домом. Зо бросил лопату к прочим необходимым вещам — банке смазки, домкрату, куску брезента и веревке — и без дальнейших церемоний впрягся в бруэт. Зажал оглобли под мышками, приподнял кузов и выехал на дорогу.

Начав возить бруэт, Зо сразу же выработал собственный уникальный стиль. В основе его были шаг средней длины и твердая, но притом столь изящная и легкая поступь, что Озьяс обожал наблюдать за тем, как работает парень. «Посмотрите, какая тяга! — восхищался он. — Какой полет!» Зо сохранял точно выверенное положение тела, плавно подстраиваясь под меняющийся уклон дороги. На ровной местности держался почти перпендикулярно, идя в гору или с горы, наклонялся соответственно вперед или назад, стараясь беречь колени, которые, по словам Озьяса, всегда страдали первыми, а восстанавливались последними. И даже теперь, когда наступил конец света и это уже не имело никакого значения, Зо демонстрировал великолепную точность движений и стиль.

Половина обитателей Мон-Нуа находилась на улице. Мадам Зюлю выскочила из дома в ночной рубашке, зовя внучку. Женника Пьер и пятеро ее детей наблюдали за происходящим с крыльца, недвижные, словно соляные столпы, а позади них дымился их рухнувший дом. Марвине, молодой парень, торговавший всякого рода осветительными приборами, остановил Зо и снабдил его фонариком на батарейках, пучком свечей и тремя спичечными коробка́ми. Аптекарь из «Лаборатуар иммакюле» дал дюжину бинтов, набор для наложения швов и пузырек йода. Даже жалкий местный пьянчужка, ни с кем никогда не делившийся выпивкой, сунул Зо бутылку однозвездочного рома «Бакара», буркнув: «Пригодится».

К тому времени как Зо взял курс на столицу, чтобы найти жену, у него в запасе имелись банка леденцов и жевательной резинки, которые продаются на каждом углу за гурд, два ведра питьевой воды с крышками, кусок мыла «Фитсо», пробник духов и добрые напутствия всех жителей Мон-Нуа.

Первый, кого встретил Зо, оказавшись на петьонвильской равнине, оказался последним, кого он оставил на Черной горе. Дядюшка Озьяс уже стоял в конце Кенскофф-роуд, отдуваясь в белый носовой платок и поглаживая царапину на левой щеке. Старик спустился со склона на одной ноге и костыле, коротким, но опасным путем через заросли кустарника. Одежда его была порвана, в волосах застряли листья.

— Эй, бруэтье! — крикнул он, завидев Зо, словно обычный пассажир на пыльной обочине. — Бруэтье!

Зо на ходу покосился на старика.

— У тебя такой вид, будто ты свалился с косогора, — заметил он.

— Подыми спину, — велел Озьяс. — Ты чересчур низко пригнулся к земле.

— Ты проделал такой путь, чтобы поучить меня работать?

— Я проработал в этих местах тридцать лет, — сказал Озьяс, ковыляя за тележкой. — Так ты никогда не доберешься до Канапе-Вер.

— А кто говорил про Канапе-Вер?

— Это единственная дорога в город.

— Если хочешь со мной, садись в мою тележку и не проси меня остановиться, — сказал Зо.

— В твою тележку? — усмехнулся Озьяс.

— Это ведь я на ней работаю, — отозвался Зо. — Сдается мне, она поедет туда, куда отправлюсь я.

Озьяс положил руку на тележку.

— Если я что и знаю в этом мире, так это дороги Потопренса. Через Дельма будет не пройти, я увидел это еще из дома.

— Я не пойду через Дельма.

Озьяс начертил костылем на земле карту города, начав с залива Гонав. Нацарапал береговые линии, идущие на запад и на север. Наметил холмы, затем обозначил пригороды: Канапе-Вер в долине, Фрер на холмах.

— Есть три основных пути, которые приведут тебя к цели, — сказал старик, поставив крестик в центре города. — Пронумерованные улицы Дельма прорезают все сто восемь окраинных кварталов.

Он прочертил извилистый маршрут.

— Я уже выбрал авеню Ламартиньер, — заявил Зо, взяв костыль и нарисовав собственную трассу. — Это самый быстрый путь.

— Нет, — возразил Озьяс. — Это самый крутой путь, а значит, совсем другое дело, — он стер маршрут Зо ногой. — Что толку стартовать первым, если не знаешь дороги. Авеню Ламартиньер извивается и сбегает вниз по склону крутого холма. Повсюду будут оползни. Но есть и средний путь, — он прочертил еще одну линию. — Единственный верный. Авеню Джона Брауна.

Зо велел старику занять место в повозке.

— Поедем по Джона Брауна, — решил он. — Но возьмем его приступом. Если после этого мне уже до конца жизни не суждено управлять бруэтом, так тому и быть. А сегодня будем носиться, как Дамбалла[113] в Африке.

Ти Папа Пикан и его боевой петух Ти-Зом вынырнули из пыли и руин, точно два могильщика, с ужасными новостями. Пикан был в соломенной шляпе, какие носили во время революции, с мешком-макутом на плече и в длинной черной майке, доходившей ему до колен.

— Мы пошли на петушиный бой, — проговорил старик, — но увидели кое-что совсем другое.

Пестрый черно-белый боевой петух с медными колокольчиками у шпор вел Ти Папа на веревочке, привязанной к лапке.

— Что вы увидели? — спросил Зо.

Пикан снял головной убор, чтобы вытереть лоб, но не от пота. Кожа на макушке была сорвана, и с волос струилась кровь.

— Мы отправились на петушиный бой. Красный Голиаф… — Пикан рыгнул, точно неизлечимый больной, страдающий несварением желудка, и вытер губы тыльной стороной ладони. — Красный Голиаф против прекрасного Доминиканца.

— Он был на стадионе, — прошептал Озьяс на ухо Зо. — И, видимо, свалился с трибуны.

Из живота Пикана, на два дюйма правее пупка, то есть оттуда, где расположены все жизненно важные органы, торчал шестидюймовый кусок алюминиевой арматуры. Зо видел анатомические схемы в медицинских учебниках Анайи и сразу представил себе красную почку, жирную багровую печень и розовые кишки.

— Мы не можем оставить его здесь, — воскликнул Озьяс, — в компании одного лишь петуха.

— Этот петух — единственная компания, которая у него когда-либо была, — ответил Зо, беря оглобли под мышки.

— Не торопись, погоди! — Озьяс снял крышку с одного из ведер и зачерпнул полную кружку воды. — По крайней мере, дадим ему попить.

Зо опустил оглобли.

— Я же не медсестра, — сказал он, однако взял кружку и отнес ее Пикану. При его приближении петух забеспокоился, хотя Пикан по-прежнему безмолвствовал. Он не протянул руки к кружке и, казалось, даже не заметил ее, так что Зо пришлось поднести питье к его запекшимся губам. Но старик так задрожал, что половина воды вытекла у него изо рта. Он поперхнулся и выплюнул воду в лицо молодому человеку.

— Черт побери, Папа! — воскликнул Зо. — Где ты учился пить?

Пикан вытер лицо.

— Ты не мог бы напоить птицу? — попросил он. — Когда Ти-Зом нервничает, его начинает мучить сильная жажда.

Изо рта у старика исходило зловоние, и Зо представил, как в его темной утробе желудочный сок смешивается с кровью и к горлу подступает страшная горечь. Озьяс зачерпнул воды и для Ти-Зома, и молодой возчик неохотно поставил на дорогу миску для петуха.

— Пожалуйста, — взмолился Пикан. — Не оставляйте меня.

— Здесь нет места, — ответил Зо.

Пикан переводил оцепенелый взгляд с Зо на Озьяса.

— Куда вы? — спросил он.

— В медицинский городок, — сказал Озьяс.

— Лопиталь Женераль?

Зо сунул оглобли под мышки и приготовился бежать.

— Держись, старик, — сказал он Пикану. — Просто сиди и жди здесь, как делал всю свою жизнь, и ты увидишь, что не все еще погибли.

— Я всегда жил среди людей. — На губах Пикана вскипела розовая пена, и он вытер ее. — Боюсь помереть в одиночестве.

Зо взглянул на Пикана, потом на Озьяса и понял, что они не смогут оставить его одного. Ему ужасно не хотелось перегружать повозку, но в конце концов он помог Пикану забраться в кузов. Старика осторожно уложили среди пожертвований от жителей Мон-Нуа, и он неловко завозился, подзывая петуха, точно уродливая курица цыплят.

— Зом, — кудахтал Пикан. — Ти, Ти, Ти, Ти-Зом.

— Ему нужен петух, — сообщил Озьяс.

Зо забросил хлопающего крыльями петуха в кузов.

— Опасная тварь, — заметил он, вытирая руки о рубашку.

— Я думал, вы поймете друг друга, — пробормотал Пикан. — В конце концов, он тоже боец и так зарабатывает свой хлеб.

— Я работаю не за птичий корм, — сказал Зо.

— Я поставил свой последний доллар, — сообщил Пикан. И предложил Зо самокрутку, ароматизированную гвоздикой и сдобренную бозом[114].

Зо сунул сигарету в рот, ощутив вкус табачного листа с примесью марихуаны. У него были спички, подаренные Марвинсом, и он закурил. Косяк был слабенький и горячий даже на такой жаре; он выжег пыль из легких и выветрил из головы отрешенность. Когда Зо выдохнул, изо рта у него вырвался пряный голубой дымок, и он передал косяк по кругу. Озьяс наскоро курнул, Пикан же сделал большую затяжку и оставил сигарету себе.

— En ale, — произнес он, выпуская дым. — Я готов.

Потом на каждой выбоине он хватал ртом воздух, рыгал, кашлял и умолял бежать потише, но Зо не замедлял шаг. Он выпрямил спину и потащил повозку против движения, направляясь к руинам в центре города, откуда бежали все остальные. А за ним вздымались клубы белой пыли и уносились вверх по косогору.

Зо не осталось ничего иного, как превратить свою грузовую тележку в карету скорой помощи. Все началось с Ти Папа Пикана и его петуха, но вскоре клади прибавилось. В Морн-Эркюле Зо подобрал братьев Венса и Экзандье Ноэлей, учеников школы Нувель Энститю Эмманюэль, чуть не погребенных под ее развалинами. Венс вытащил младшего братишку из разрушенного класса, и выглядел тот плоховато. Когда Озьяс увидел держащихся за руки, залитых собственной кровью ребят на обочине, он не мог оставить их одних.

— Чего ты от меня хочешь? — воскликнул Зо.

— Отвези их к больнице.

— Это слишком далеко.

Пикан поднял голову с пола повозки.

— Тут недалеко клиника Обина, — сказал старик, показывая, где именно. — Он знает, что делать.

— Господи Иисусе! — крикнул Зо. — Надо было оставить вас двоих на дороге.

— Ра di sa, — ответил Пикан. — Не говори так.

— Я не скорая помощь и не таптап, — огрызнулся Зо. — Я поехал, чтобы забрать Анайю из училища и привезти домой. И взял с собой этот чертов бруэт только для того, чтобы было на чем ее довезти!

Усадьба Обина была истинным городским чудом: она занимала целый квартал на склоне холма в нижнем Неретте. Он завладел этим местом, незаконно обосновавшись здесь двадцать семь лет назад. Отсюда открывался обширный вид на город, от аэропорта до трущоб Сите-л’Этернель и горящих мусорных свалок на побережье. Зеленый двор зарос высоким просом, красиво серебрившимся, когда с залива налетал ветер. Тут были высажены кешью и розовое дерево, кора которого благоухала корицей, антильский дуб с приземистой кроной и карибская сосна, обычно произрастающая на более возвышенных участках. Главный дом стоял в роще из лаймов и помело, которые той зимой плодоносили дважды. Ветви сгибались под тяжестью зеленых и розовых цитрусов.

Из фруктов и трав, росших в его саду, Обин изготовлял всевозможные зелья. Одно снадобье замедляло рост зоба, вызванного увеличением щитовидной железы. Другое помогало при старческом недержании. Обин однажды отправился в долгое путешествие и вернулся с редкого сорта кофейным кустом, который посадил в тени. Каждую неделю он собирал и жарил ягоды в латунном тазу. Особенно восхищала людей его настойка из обжаренного кофе и эвкалипта, которая, как считалось, при ежеутреннем употреблении излечивала от зависти.

Сам Обин был шести футов ростом, широким в плечах и заядлым курильщиком, верившим в чудодейственную тонизирующую силу западноафриканской горькой настойки. Он был признанным специалистом по вправлению закрытых переломов и лечению хронического артрита, читал на медицинском факультете лекции по ортопедической хирургии. Его познания в области воспалений и вправления костей были настолько обширны и уникальны, что когда-то на факультете ходили толки о создании кафедры народной медицины — специально под Обина.

Обин сидел на траве с сигаретой в зубах и работал. На нем был длинный поварской фартук с надписью «Поцелуйте повара» на груди, заляпанный смесью крови и гипса. Юный ученик Обина в белом лабораторном халате перемещался вслед за ним по всему двору со столярным ящиком, в котором лежали лубки, гипс, марля, ватные тампоны и ювелирный угломер — с его помощью костоправ измерял сломанные и восстановленные конечности.

Было не похоже, что лекарь завален работой, но даже издали стало заметно, что глаза у него покраснели. Возможно, причиной тому было спиртное, которое он потягивал из кружки.

Обин пересек лужайку, стягивая с рук хозяйственные перчатки. Зо вывез тележку на траву и опустил оглобли. Мужчины обменялись рукопожатием. Костоправ отпил своей горькой настойки и предложил глоток Зо.

— После нее руки становятся на удивление крепкими.

Зо взял чашку, выпил и вернул хозяину.

Обин осмотрел Ти Папа Пикана и братьев Ноэль.

— Я не лечу ни травмы головы, — он кивком указал на Экзандье, — ни колотые раны. Только вправляю кости и снимаю лихорадку, — Обин указал на траву под лаймовыми деревьями. — Взгляни на мою педиатрическую клинику. Они до смерти напуганы, и недаром. Им требуется переливание крови, а у меня только травы. — Костоправ оглядел свой двор, словно капитан палубу разбитого корабля. — Им нужно в больницу. Скольких ты сможешь взять?

Зо помотал головой.

— Я не скорая помощь.

— Послушай, — сказал Обин. — Ты уже сам по себе чудо, хочешь ты этого или нет, — он схватил Зо за руку и встряхнул его. — У тебя есть сильные ноги и свободное место в повозке. Все очень просто. Ты человек с волей, очутившийся среди тех, у кого ее уже не осталось. — От Обина несло горькой настойкой, которую он пил; руки его были розовыми от крови и гипса. — Большинство из этих людей умрут, даже если их прооперируют, — продолжал он. — Но есть несколько человек, у которых остается шанс, если только ты сможешь их переправить, — костоправ в упор посмотрел на Зо. — Спрашиваю еще раз: скольких ты можешь взять?

Зо покосился на тележку. Пересчитал раненых, учитывая их габариты и увечья.

— Восемь, если среди них будут дети, — ответил он наконец. — Девять, если у них малый вес. Но предупреждаю, их не удастся разместить с удобством.

— Им не нужны удобства, — Обин помусолил окурок кончиками пальцев и выбросил в траву. — Им нужна современная больница, а ты единственный, кто может их туда доставить.

— Я всего лишь бруэтье.

— Это намного лучше, — возразил костоправ. — Я повидал много никудышных докторов, но очень мало плохих бруэтье.

— Ты не присматривался. Есть такие, кто ворует, завышает цены или теряет товар по дороге.

— Ты наверняка потеряешь кое-кого из них, как бы быстро ты ни бежал, — промолвил Обин.

Первой пациенткой, выбранной Обином для переправки в больницу, была Франсе́с Боже, которую принесли на двери. У женщины был перелом таза, и когда Обин вставил ей мочевой катетер, из него вышла только кровь. В нижней части живота у нее имелась рана в том месте, где осколок подвздошного гребня прорвал кожу, и когда ее подняли в первый раз, снова показался белый кончик, точно мачта затонувшего корабля. Несчастная умоляла положить ее на место.

Озьяс, сидя в тележке, сетовал на тесноту кузова.

— Не кокосы ведь повезешь, — сказал он Зо. — Больных нельзя сложить штабелями. Уже пятерых не получится сдвинуть с места. Даже у тебя.

Он перебрал пожертвованные вещи, выбросил из кузова тряпки, привязал домкрат, лопату и запаску к боковому поручню, словно кузнечные инструменты над горном. Повесил ведра с водой за бортом, как седельные сумки. И только когда старик объявил, что готов, начали укладывать больных в тележку по одному, бережно и очень плотно, будто рыбу в ящик для засолки.

Франсес Боже была первой. Обин зафиксировал ее самодельным жгутом, чтобы стабилизировать таз. Ее как можно туже завернули в простыни и привязали веревкой к борту повозки.

Следующим был Мьер Кассаньоль, студент третьего курса юридического факультета Гонаивского университета. Он гостил дома на каникулах, когда ему проломило голову куском потолка.

Еще в тележку положили офицера полиции в полном обмундировании. Обе ноги у него были раздроблены. В момент катастрофы он находился в офисе Миссии ООН по стабилизации в Гаити и сообщил, что весь чилийский отряд погиб. «Они были на третьем этаже, — сказал офицер, — и не имели ни единого шанса».

Когда началось землетрясение, Сабина д’Айити рожала уже пять часов. Фолибете, где она жила, растаял, как сон, и она осталась один на один со своими схватками в спальне без стен. Ее родители погибли. Она приползла в клинику Обина, затыкая вагину кулаком, и теперь ребенок не выходил. «Думаю, он побоялся появляться на свет, — сказала Сабина, — и я его не виню». Обин определил ее в бруэт, потому что ничего не смыслил в родовспоможении, а на кону стояли две жизни.

У Озьяса в тележке имелась маленькая записная книжка для грузовых деклараций. Теперь он наполовину исписанным карандашом занес в нее имя и диагноз каждого пассажира, поднятого в кузов: Франсес Боже, перелом таза и внутреннее кровотечение; офицер Жонжак, перелом обеих ног, бедренной и малоберцовой костей; Мьер Кассаньоль, перелом черепа и истечение спинномозговой жидкости; Сабина д’Айити, осложненные роды. Одиннадцатилетнего Венса Ноэля и его младшего брата Экзандье, у которого шла кровь из головы, уложили последними. Потом настал черед старого любителя петушиных боев и пророка из Порт-о-Пренса Ти Папа Пикана с его зловонным дыханием и горделивым петухом. Пикан страдал от колотой раны в правой части брюшной полости.

Озьяс прикинул вес каждого пассажира, затем подсчитал общую нагрузку. Она не просто впечатляла, это было чистейшее безумие. Старик проставил число в нижней строке и обвел его двойным кружком. Определил пункт назначения: Лопиталь Женераль. Записал время (17:43, вторник, 12 января), прикинул время прибытия (20:00), затем добавил в список свое имя, присовокупив: «отошедший отдел владелец повозки», и расписался внизу.

Пассажиры Зо в трясущейся повозке стонали, плевались и истекали кровью. Те, кто был способен говорить, обсуждали свои шансы на выживание. Они считали, что им это удастся, коль скоро в тележку впрягся Зо. Он тащил ее с чувством собственного достоинства и уверенностью, на которые было приятно смотреть. Пассажирам нравились его невероятно могучие ляжки. Они усматривали в его молчании сосредоточенность, а в самообладании — мастерство и решимость.

— Поднажми, черт возьми, бруэтье. Поднажми ради всех нас. Если не доедем, то подохнем, как все остальные. Теперь всё в твоих руках, — стонали они.

Озьяс подался вперед, чтобы успокоить больных.

— У него могучие руки и хорошая голова на плечах. Посмотрите, как он элегантен, как проворен. Зо — величайший бруэтье в городе.

Ти Папа Пикан говорил про петушиные бои. Он рассуждал о популярности и большом значении этого вида спорта. Ему были по душе честность хорошего выпада, горячность птицы и ясность задачи. Он утверждал, что благородство петуха зачастую недооценивается, и расхваливал достоинства этой поистине национальной птицы. По его заверению, петухи еще до начала сражения знают, кто одолеет, а кого разгромят, но все равно выходят на бой.

— То же самое и с мужчинами, — сказал Пикан. — Есть победитель и проигравший, и каждый зритель может отличить одного от другого. Иногда речь только о противнике, — добавил он, — о хорошем, равном по силам партнере. Петух не знает, что он чемпион, пока вы не выпустите его на ринг к сопернику, которого он может убить, и убить как следует.

Ти Папа объяснял, как воспитать птицу-победителя:

— Пусть ест яйца из собственного гарема. Кормите его инжиром, тараканами и козьими сердцами. Промывайте ему раны скипидаром, — с этими словами он погладил Ти-Зома. — И выставляйте его как бойца.

Старик так долго и с таким чванством разглагольствовал о ловких выпадах и честном убийстве, о следах петушиных когтей на земле, похожих на клинопись, которую можно читать после боя, что полицейский kòmandan[115] не выдержал. Когда он заговорил, голос у него был хриплый, грубый и шепелявый из-за пары сломанных зубов.

— А сам ты вообще кто? — мужчина приподнял голову и злобно уставился на Пикана. — Что за птица? Победитель или проигравший?

— Достаточно того, что я участвовал в бою.

— Брехня, — отрезал офицер. — Твой бой окончен. Ты бледный как полотно. Вот и все, что у тебя есть. Хочешь сказать, ты победитель? Byen, Granmoun[116]. Что ты выиграл? Где твой приз? А этот? — полицейский кивнул на Зо, тащившего повозку. — Он побеждает или проигрывает?

Пассажиры, у которых хватало сил, уставились на потную спину Зо, вздымавшуюся перед ними, словно гранитная глыба.

Пикап воззрился на размеренно шагавшего возчика, будто прикидывал его шансы.

— Ты спрашиваешь, ищет ли он свою любовь?

— Так вот куда он идет? — Сабина д’Айити взглянула на Зо поверх своего огромного живота. — На поиски возлюбленной?

— Да, — подтвердил Озьяс. И под шелест резиновых шин, в клубах дыма принялся рассказывать историю Зо. — Этот парень сирота и restavek, он делал то, что должен был делать, чтобы выжить. Двенадцать дней назад он женился на любви всей своей жизни, студентке школы медсестер.

Обессилевшие, укачанные пассажиры продолжали разглядывать спину Зо.

— Почему он такой хороший? — спросила Сабина. Озьяс обдумал ответ под мерное движение кузова.

— Потому что ему нужно очень немногое, и он знает, что именно. Он хочет доставить тебя к доктору, — сказал он ей. — А потом найти свою жену.

— И каковы ставки? — подал голос Жонжак.

— Что за пари? — полюбопытствовал Пикан.

— Любишь держать пари? — осведомился полицейский.

— Я бы поставил на кон собственный шанс пережить эту ночь, если бы шанс этот был велик и я бы точно знал, что кто-нибудь заберет мой выигрыш.

— Держу пари, что он больше никогда не увидит жену, — сказал Жонжак.

У каждого в повозке имелось собственное мнение на этот счет. Те, кто верил в любовь, не сомневались, что Зо отыщет ее среди руин живой. Среди них были маленький мальчик Венс Ноэль и Сабина д’Айити, вот уже десять часов страдавшая от непрекращающихся схваток. Другие были уверены, что Анайя погибла и Зо найдет ее мертвой или, что куда вероятнее, не найдет вообще.

— Он будет искать ее всю оставшуюся жизнь, — заявила Франсес.

Полицейский был того же мнения.

— Я, например, знаю, что она погибла, без никаких, и готов биться об заклад с кем угодно.

Озьяс воздержался, но Пикан согласился на пари. Он кое-как сел и принял условия.

— Да. Я буду стоять на своем. Они прекрасная пара, и Зо найдет ее.

Но им не удалось поставить ни гурда.

Внезапно ниоткуда налетел ветер, и они в последний раз увидели опустошенный берег. Вдали сквозь бескрайнее марево сумерек проступали разрушенные кварталы на холмах. В низине, вплоть до самого побережья, полыхали желтые огни пожаров. Но на востоке и на севере береговая гряда, несмотря ни на что, не обрушилась в залив. Над Лафито по-прежнему высились голые черные холмы.

Зо проделал маршрут, рекомендованный Озьясом, по авеню Джона Брауна через Грос-Морн и Неретт, обогнув тридцать восемь похожих на лабиринт кварталов Дельма. Проехал мимо разрушенных посольств Панамы и Мексики, мимо развалин супермаркета «Санрайз», где заживо погребенные покупатели молили о помощи. По мере того как повозка спускалась к центру города, на прибрежную равнину, становилось все темнее, словно ночь рождалась там, внизу. Вокруг сгущались сумерки с привкусом цементной пыли.

Они неуклонно продвигались вперед, пока не угодили в пробкуу 12-й Дельма, где авеню Джона Брауна пересекала канал Кайман. Зо маневрировал в заторе до тех пор, пока совсем не застрял. Оставив повозку с пассажирами под присмотром Озьяса, он зашагал по запруженной улице, а Венс помчался за ним.

Оказалось, что автомобильный мост через канал Кайман распался на секции и покореженные пролеты, рухнув с высоты двухсот футов, валялись на заросшем кустарником дне. Сотни людей толпились на краю оврага, глазея вниз. Переправиться на другую сторону теперь было нельзя.

Канал Кайман, или Аллигаторов канал, был последним препятствием, отделявшим Зо от центра города. Если ему удастся перевезти больных через ручей, они окажутся в полумиле от медицинского городка, прямо у школы медсестер. Зо и Озьясу, как и любому таксисту и экспедитору, был известен короткий путь через речную долину — опасная дорога, которая вполне могла повредить днище. Этот самый Аллигаторов тупик в действительности представлял собой обычную тропу, проторенную за столетие женщинами, носившими воду из ручья.

Зо вернулся к бруэту заметно помрачневший и проигнорировал расспросы седоков.

— Что там? — спросил Озьяс. — Грузовик перевернулся?

Зо дотащил повозку до старинной тропы и развернулся. Уходящая вниз тропа пролегала через заросли кустарника и, прежде чем скрыться из виду, делала несколько крутых поворотов.

— Даже не думай, — проговорил Озьяс. — Это не дорога, а оползень.

Зо велел старику держать свои советы при себе.

— Я таскал повозку в этом городе тридцать лет. Я работал, когда Дювалье был еще главным, а в Дельма насчитывалось всего пятнадцать улиц. Я работал, когда половина кораблей в заливе были из дерева и ходили под парусами.

— Это ведь ты направил меня по авеню Джона Брауна. Теперь у меня нет выбора.

— Выбирать груз или время работы зачастую не во власти бруэтье, но, клянусь Богом, у него всегда есть возможность выбрать маршрут. Анайя и школа медсестер, — сказал старик, указывая наверх, — вон там. Катастрофа и гибель, — он указал на овраг, — тут, внизу.

Зо наклонился, чтобы перешнуровать ботинки.

— У нас нет времени на объезд, — отрезал он.

Когда Озьяс понял, что разумные доводы на Зо не подействуют, он слез с повозки и, оперевшись на костыль, стал умолять парня:

— Даже если тебе удастся перевезти нас, не опрокинув, в чем я совсем не уверен, как ты переправишься через ручей? Ты не сумеешь пересечь его при такой нагрузке на ось. И как насчет подъема?

Они посмотрели на противоположный склон оврага.

— Подъем на такую высоту убьет тебя, Зо. Не только тебя, но и любого мужчину независимо от возраста и возможностей. Мы оба знаем про твои колени, — добавил Озьяс. — А кроме того, у человека ведь нет второй передачи. Ты порвешь все связки, пока будешь спускаться.

— Я не собираюсь тормозить, — сказал Зо. — Спущусь накатом.

Он описал, как именно планирует спуститься на дно оврага, чтобы при этом сберечь колени и силы. Идея состояла в том, чтобы использовать силу притяжения и проделать извилистый путь по примеру саночников-олимпийцев, которых он видел по телевизору, то есть зажав оглобли под мышками и фактически повиснув над дорогой.

Зо коснулся руками земли и втер ее в ладони. Согласно его теории, если он сможет набрать достаточную скорость на крутом спуске в начале старинной тропы, то ему удастся поднять ноги и таким манером съехать к сверкающему ручью.

Озьясу это не понравилось.

— Я приверженец традиций, — заявил он, — и считаю, что возчик должен бегать по земле. Я видел, как переворачивались бруэты на склонах куда безопаснее этого. И позволь напомнить тебе, брат, что ты не кокосы везешь. Ктому же правая шина столько раз побывала в ремонте, что может в любой момент лопнуть, особенно на той скорости, которую ты собираешься развить. — Он украдкой покосился на раненых в повозке. — Ты в самом деле намерен съехать здесь?

Зо не знал, что ответить. Тело никогда еще не предавало его. Это был самый надежный и исправный инструмент из всех, какие он знал. Его скелет под весом груза ни разу не выдал непредсказуемую реакцию. Телу Зо был присущ интеллект, старательно выработанный за годы тяжелого труда, ведь Зо всегда платили только за выдающуюся физическую силу, но никогда за умственную работу.

Прежде чем устремиться вниз по косогору, Зо прикинул свой вес относительно груза, как спринтер перед большим забегом, присел на корточки, растянул мышцы задней поверхности бедра, размял подушечки пальцев ног. Ему нужно будет за мгновение понять, где отыскать точку опоры и рычаг.

— Ты должен будешь точно знать, как войти в занос, — сказал Озьяс. — Тебе придется управлять повозкой, как мотоциклом, наклоняясь при вхождении в поворот.

Старик помассировал Зо бедра, растер колени. Он осторожно прикасался к сухожилиям и говорил так тихо, что никто, кроме Зо, не мог его слышать.

— Мы готовы, — заявил Озьяс. — Вези нас. Но помни про шину, Зо, не пережимай справа.

Спуск на дно Аллигаторова канала получился необычайно красивым и плавным, подобного ему ни Озьяс, ни пассажиры повозки прежде не видели. Зо зажал оглобли под мышками и начал разгон длинными размеренными шагами. Он неуклонно ускорялся, затем перешел на бег, и вот уже повозка понеслась по склону, набирая скорость, как самолет на взлетной полосе. При достижении критической скорости Зо заскользил по оглоблям, поджал ноги, и, как он и говорил, тележка пошла накатом. Она дрогнула и дернулась вправо. В какое-то мгновение все седоки приготовились к катастрофе. Затем повозка вновь обрела устойчивое положение и покатила плавно, как трамвай по рельсам.

— Едет! — крикнул Озьяс. — Господи, Зо, я знал, что у тебя получится!

Венс Ноэль подсказывал дорогу, упершись ногами в борт, чтобы уберечься от толчков на ухабистом откосе.

— Gòch, dwat, vit, vire, — командовал мальчуган. — Налево, направо, ускорились, поворот! — он свешивался над бортом, объявлял о приближении поворотов, потому что видел, как это делали пассажиры автобусов дальнего следования, высовываясь из окон, хлопал ладонью по тележке и выкрикивал название пункта назначения. — En ale, en ale, en ale! Потопренс, Потопренс, Потопренс. На выход, на выход, на выход! — вопил он. — Ты ранен, раздавлен и болен!

Десятки выживших очевидцев высоко поднимали над головой телефоны, чтобы сделать снимок, когда бруэт, промелькнув в их поле зрения, навсегда исчезал в долине. В те сумрачные часы Зо был единственным человеком с волей, оказавшимся среди тех, у кого ее уже не осталось, а еще с чудинкой и с надеждой. Опираясь на оглобли и отталкиваясь пятками от земли, он удерживал повозку с людьми на ухабистой тропе.

Они спустились в полумрак долины. Красный диск солнца постепенно остыл, начал отливать синевой и наконец совсем скрылся за облаками цементной пыли. Воздух был горячий и едкий, будто океан вскипел в своих берегах, а с водной глади залива, словно пепел из печи, поднималась зола. Зо ощутил горячую волну, ударившую в лицо, и зажмурился.

Вскоре он доставил своих пассажиров на дно речной долины, накатом выехав на песчаную дорогу, идущую вдоль ручья. Лачуги из жестяных листов и плетеных прутьев сползли по крутому склону, а поток мусора подмыл берег. В кустах виднелись массивные пролеты упавшего автомобильного моста. Ближе к центру города рухнуло вместе с пятью сотнями молящихся здание салезианского[117] религиозного училища, основанного для помощи бедным детям.

На дне оврага Зо повернулся лицом к седокам. Он походил на человека, вернувшегося домой с поля боя, — ссутулившийся, измученный, с черным пятном машинного масла под глазом и струйкой крови, вытекавшей из прикушенной губы.

— И как ты переправишь нас на другой берег? — осведомился Озьяс. — Повозка слишком тяжелая, она увязнет в грязи вместе со всеми нами.

— Если мы застрянем здесь, то умрем, — пробормотала Сабина д’Айити.

— Я же сказал, что справлюсь, — ответил Зо, переминаясь с ноги на ногу. — Придется перетаскивать вас по одному.

Он начал с Экзандье. Во время спуска школьник упал лицом вперед; Зо сгреб его в охапку, вытащил из кузова и стал переносить через ручей. Люди на склоне сперва наблюдали за небывалым спуском, а теперь глазели, как Зо переходит речку вброд с раненым ребенком на руках. По долине пробежала слабая дрожь, всколыхнув воды ручья, но во всем Аллигаторовом тупике царила мертвая тишина. Никто не кричал, не бежал на помощь. Зо усадил мальчика на другом берегу и вернулся за следующим пассажиром.

Это было последнее доказательство, в котором нуждались зрители. Сперва единицы, а потом и десятки людей устремились вниз, чтобы помочь Зо. Адвентисты седьмого дня все как один высыпали из своей церкви. Они выстроились в шеренгу поперек реки и передавали пассажиров с одного берега на другой. Тяжелее всего пришлось с Франсес из-за ее сломанного таза. При любом прикосновении женщина кричала. У Зо наконец появилась возможность с помощью лома снять шину запаски с обода, а затем разъединить камеру и покрышку, и женщину смогли переправить через ручей.

Ти Папа Пикана Зо перенес сам. Рана перестала кровоточить, и кровь запеклась. Пикан молчал так долго, что Зо испугался, не умер ли он. Взяв старика на руки, он обнаружил, что тот весит не больше ста фунтов. Пикан открыл один глаз. Зрачок, закрытый катарактой, походил на стеклышко на дне мутного ручья.

— Приехали? — выдавил он.

— Мы уже близко.

Пикан зашелся в приступе кашля и скрючился в объятиях Зо, ухватившись за его шею, как ребенок, боящийся выпасть из рук отца. Они стояли посреди реки, и Пикана била крупная дрожь.

— Отпусти меня, — прохрипел Пикан. — Я слишком устал.

Зо осторожно вынес его на берег и положил у самой воды, чтобы старик мог протянуть руку и дотронуться до нее кончиками пальцев. Пикан медленно и тяжело опустился на спину, открывая и закрывая рот.

— Я поставил свои деньги на тебя и девушку, — произнес он, вытирая губы. — Похоже, это мое последнее пари, не подкачай.

— Я даже не знаю, жива ли она, — возразил Зо.

Пикана охватил последний в его жизни порыв. Он схватил Зо за руку, приподнялся из последних сил и просипел:

— Может, у стариков и воняет изо рта, но внутри — мудрость. Отправляйся к ней. Увези ее из этого проклятого места.

Голова Пикана откинулась назад, и подбородок задрался в темноте, точно бессильный указующий перст, обвиняя день, который его убил.

Зо не сказал, что его тело больше не выдержит ни опасных спусков, ни разбитых столичных перекрестков. В этом не было необходимости. Его пассажиры сами поняли это по тому, как он волочил в траве неподъемные ноги, по коленям, покрытым синяками и распухшим в тех местах, где проходили сухожилия. Зо очень не хотелось бросать старика здесь, точно мешок с углем, но он не мог позволить себе лишний груз перед подъемом. Попросив у Озьяса клочок бумаги, он сделал краткую надгробную надпись: «Здесь покоится Ти Папа Пикан, пророк Порт-о-Пренса» — и приколол листок к рубашке старика.

На дне оврага стояла полная темнота, и Озьяс наблюдал за погрузкой в повозку при свете фонарика. Он привязал некоторых пациентов ко дну, чтобы им было как можно удобнее в подобных условиях. Франсес обмотали камерой от запаски, чтобы таз меньше страдал от тряски.

Затем Зо занял свое место и потащил бруэт мимо лачуг Аллигаторова тупика, к тропе на дальней стороне оврага. У подножия косогора он остановился, и они с Озьясом принялись изучать тропу, исчезавшую во тьме.

Озьяс вытащил древний уклономер, похожий на огромный компас, отнес его к подножию длинной, уходящей вверх тропы и измерил угол подъема.

— Двадцать два градуса и четыре минуты, — объявил он всем пассажирам повозки, словно они обязаны были знать, что это серьезная цифра. — Я возил бруэт в этом городе тридцать лет и ни разу не видел, чтобы бруэтье забирались в гору, даже с пустой тележкой, даже молодые и с железными ногами. Мой совет — пройти дальше и поискать другие пути наверх.

Но Зо был и капитаном судна, и его мотором. Он наклонялся вперед на немыслимо крутом откосе, глубоко дыша через нос и нагибая голову, пока его грудь не оказалась параллельна склону. Только однажды он обернулся, не посмотрев на повозку, и тогда Сабина д’Айити подняла телефон и сфотографировала его. Увидев взгляд молодого бруэтье, свинцовый, горький, застылый, как безнадежные выстрелы, Озьяс умолк и больше не заводил речи ни о больных коленях, ни о неверных решениях. Рабочий свирепо отвернулся к откосу с видом человека, который стоит лицом к лицу с судьбой.

— Опусти пониже спину, — посоветовал Озьяс, — и ступай плавно, Зо. Пробежка предстоит нелегкая.

Речь и не шла о легкой пробежке ранним утром под ласковым чистым небом и без груза за спиной. Зо был профессионалом и знал, что к чему. Сначала дыхание, за ним ноги, и вот вы у цели. Человек не может бежать без правильного дыхания. На плоской дороге, при ровном темпе Зо мог тащить бруэт бесконечно, пока выдерживал мерное дыхание. Но стоит только встать на откос, как все меняется.

Зо удлинил шаг, чтобы снизить его частоту и сберечь колени, но вследствие этого возросла нагрузка на бедра, и они начали гореть огнем. Повозка содрогнулась и остановилась у него за спиной, однако он снова потащил ее вперед. Тропа была в плохом состоянии, с валунами и чудовищными рытвинами. На полпути к вершине Зо захотел пить и попросил воды. Озьяс проверил оба ведра.

— Воды нет, Зо. Всю выпили. Ляг отдохни.

И Зо, и Озьяс понимали: если возчик сейчас остановится, то это навсегда. Расстаться с доселе безотказным мастерством на середине подъема, когда большая часть пути уже пройдена, означает навек расстаться со своим ремеслом. Зо никогда не сможет начать все сначала. Уже теряя на пыльном откосе ясность мышления, Зодумал об Анайе. Как она любила его, несмотря на бедность, а может, и за нее, как учила его целоваться по-новому, как снимала туфли на танцполе.

Пассажиры почувствовали, что возчик начал терять устойчивость. Они ощущали отчаянные сокращения его мышц, при каждом шаге передававшиеся через оглобли кузову. Поступь Зо лишилась своей неизменной, спокойной красоты, которая была присуща ей в начале их путешествия. Теперь он раскачивался, дергался и совершенно останавливался, продвигаясь по узкой покатой тропе. Тянул вперед одно колесо, потом другое.

Озьяс стал выкидывать вещи с повозки, будто с тонущего корабля, и Венс Ноэль пришел ему на подмогу. Они выкатили из кузова запасное колесо, выбросили домкрат. Местные жители вышли из своих разрушенных лачуг, чтобы поглазеть на Зо, бредущего во главе повозки. Какой-то человек, не зная, куда они направляются, крикнул:

— Поднажми ради них, сынок. Недалеко осталось.

Сзади к повозке подбежали несколько юношей и все вместе налегли на нее. Уклон достиг тридцати градусов, и вдруг Зо показалось, что его подняли в воздух. Полдюжины мужчин и одна женщина подталкивали бруэт с боков, а еще двое-трое ухватились за оглобли. Какая-то женщина заметила, что бруэтье, похоже, доставит своих пассажиров прямиком на небеса.

— Въедут на чужом горбу в рай, — крикнула она.

Зо тащил тележку вверх по откосу, одурев от пота, жары и громких криков раненых. Жжение в бедрах уменьшалось до тех пор, пока он не перестал ощущать сокращение мускулов, а затем и вовсе перестал чуять под собой ноги. Сознание заволокло мраком, и он уже не мог идти дальше.

Ощущение падения было знакомо Зо еще с тех времен, когда он дрался на кулаках за бензоколонкой в Гранд-Ансе. Он так и не отпустил оглобли бруэта, но они в конце концов пересилили, и повозка потеряла равновесие. Она села на задок, оглобли выскользнули у Зо из-под мышек. Молодой человек качнулся вперед. Оглобля, просвистев у лица, ударила его над глазом. Пассажиры застонали и заскрежетали зубами. Юные помощники бросились вперед и подперли повозку плечами, чтобы не дать ей опрокинуться.

Зо упал на краю Аллигаторова канала, и прохожие погрузили его в тележку. Потребовалось трое рослых мужчин, чтобы поднять его с земли и уложить в полубредовом от изнеможения состоянии в кузов, к другим пассажирам. Затем команда добровольцев под руководством Озьяса последние полмили тащила бруэт до клиники.

Потребовалось шесть здоровяков, чтобы сделать то, чем Зо весь день занимался в одиночку: каждую оглоблю тянуло два человека, еще двое толкали повозку сзади. И даже при этом она продвигалась вперед судорожными рывками. Кто-то установил на дороге красные сигнальные огни, чтобы осветить дорогу к больнице, и в свете этих огней были видны руины по обе стороны дороги. Летевшая со зданий пыль щипала глаза, точно атмосфера другой планеты, состоявшая не из кислорода и света, а из негашеной извести, раскрошенного камня и цементного клея.

Венсу Ноэлю и Сабине д’Айити пришлось спешиться и идти рядом. Ноги у Сабины ослабели и распухли. Она уже несколько недель не влезала в свои туфли, но и шагать по улице босиком тоже не могла, поэтому Озьяс расшнуровал ботинки Зо, и она надела их.

— Он ими дорожит, — сказал Озьяс, завязывая женщине шнурки. — Постоянно драит и сам починяет.

Ботинки были велики на шесть размеров, и последние несколько кварталов Сабина в нарастающей лихорадке схваток еле волочила ноги, уцепившись одной рукой за борт повозки, другой за Венса Ноэля и испуская стоны через равные промежутки времени. Родовые муки, вернувшиеся с новой силой, стали вестниками приближения всей компании. В больничном дворе стенания Сабины услышали задолго до того, как она появилась.

Повозка пересекла авеню Маглуар-Амбруаз, выехала на улицу Доктора Деу, а оттуда — на Освальда Дюрана. Оба конца улицы тонули во мраке, задувал пронизывающий ветер. На город спустилась не мягкая тропическая ночь, а удушливая, пыльная мгла с привкусом гипса и минералов, как в черных недрах земли. Надо всем, словно шум моря, царили неумолчные стоны раненых. Озьяс зажег и раздал седокам свечи.

— Смотри вперед, — командовал он добровольцам-бруэтье, — шагай равномерно.

Миновали юридический факультет и наконец оказались в медицинском городке. Добровольцы закатили бруэт на круговую подъездную аллею, съехав одним колесом в траву, и, обливаясь потом, разошлись.

Главный госпиталь — «Лопиталь Женераль» — напоминал линкор, севший на мель посреди равнины. Здание раскололось пополам, и два его крыла, покосившись, привалились друг к другу. Санитары вытащили реанимационное оборудование из операционных на первом этаже и развернули под манговыми деревьями временный травмпункт. На нижних ветвях висели десятки капельниц, а врачи оперировали прямо на улице, точно военные хирурги в полевых условиях.

Эти последние полмили ходьбы оказались решающими для бесконечных родов Сабины. Как будто малыш только и ждал, когда они доберутся до больницы. Как только повозка въехала в двор, невыносимые схватки сбили Сабину с ног. Она опустилась на четвереньки и задрала подол ночной рубашки, из-под которой виднелась вспучившаяся, почти разрывающаяся вульва, с которой, словно украшения, свисали капли крови и слизи. Женщине было жарко и страшно, она страдала от бессонницы и беспрерывных двенадцатичасовых схваток.

Сабина снова поднялась, широко расставив ноги в огромных ботинках Зо. Косички упали ей на лицо. Потужившись последний раз и издав единственный стон, пронзивший тьму, она родила стоя, как воин на поле битвы. Венс Ноэль не отходил от нее ни на шаг. Он присел между ног Сабины и, поймав ее сына, словно измазанный слизью футбольный мяч, прижал его к груди.

Зо очнулся, когда повозка перестала катиться и съехала в траву. Он был оглушен и бос, его пошатывало. Тележка стояла на задке; добровольцы-бруэтье уже сняли седоков и разместили их на лужайке. Раненые, валявшиеся в траве, взирали на возчика со смертельной тоской в глазах, словно физическая усталость привела к духовному истощению. Казалось, они уже были готовы умереть.

Зо бросил взгляд на свои босые ступни.

— Где мои ботинки? — спросил он.

Венс Ноэль забрал их у Сабины д’Айити и вернул владельцу.

— Она собирается назвать ребенка в твою честь, — сообщил мальчик.

Зо взял обувь, но не мог удержать равновесие, чтобы надеть ее стоя. В конце концов он сел на лужайку и стал натягивать ботинки по одному, подолгу возясь со шнурками.

— Ты слышал? — спросил Венс. — Она собирается назвать малыша в твою честь. Алонзо. Сокращенно Зо.

Зо сосредоточенно пытался завязать шнурок дрожащими пальцами, но в конце концов сдался и распрямил спину.

— Mare yo, — он кивнул на ноги. — Завяжи.

Венс сел перед ним на корточки и завязал шнурки большими петлями.

Появился Озьяс и, отложив костыль, присел рядом с мальчиком.

— Клянусь, я никогда не видел ничего подобного и не надеюсь увидеть снова, — воскликнул он. — Что за пробежка, какая красота, какая плавность! — Старик похлопал Зо по ноге. — Ты доказал, что я ошибаюсь, сынок. К тому же против собственной воли. Мне бы хотелось, чтоб это увидел весь мир. И чтоб тебя показали по телевизору.

— Бег с повозкой — не олимпийский вид спорта, — ответил молодой человек.

Озьяс ошупал колени Зо, растер ему сухожилия.

— Какие ощущения? — спросил он. — Как твои квадрицепсы? Не думай, что я не заметил. Ты пожертвовал коленом, чтобы контролировать движение на спуске.

Зо оттолкнул руку старика.

— Помоги мне подняться, Озьяс. Некогда рассусоливать.

Озьяс посмотрел на Зо снизу вверх.

— Я знаю, каково это, — сказал он. — Поверь, знаю. Когда я потерял Ти Клис, на следующее утро мне не хотелось просыпаться. Но пройдут месяцы, и радость жизни вернется.

— У меня все не так.

— Это потому, что ты никогда не был старым и не ведаешь, что значит смириться.

— Я найду ее, — ответил Зо. — Не здесь, так на том свете.

— Может, в другой стране? — предположил Венс.

— Или в другой жизни, — добавил Озьяс, — где мужчины не мужчины, а Гаити процветает.

Старик довольно хорошо изучил Зо, чтобы понимать, что дальнейшие споры бесполезны. Поставив костыль под углом в качестве упора, он наклонился, подал руку Зо и поднял парня с лужайки одним плавным движением, точно на шкиве.

Зо на мгновение замер. Затем перед его глазами все поплыло и стало опрокидываться. Озьяс позади него встрепенулся и помог удержаться на ногах.

— Не глупи, Зо. Самое время использовать вместо этого, — старик ткнул молодому человеку в грудь, — вот это, — Он дотронулся до головы Зо.

Зо не мог сказать, который сейчас час или даже к какой стороне света он обращен. На небе ни луны, ни звезд — никакого признака, по которому можно определить время или местоположение.

— Где улица Оноре? — спросил он. — Она провела меня через ворота Оноре.

Заработал генератор, и двор осветили окна разрушенных палат. Больница была эвакуирована, пациенты лежали в траве вперемешку с погибшими такой длинной вереницей, что Зо не видел ее конца. Они были повсюду: среди цветов, поддеревьями, на крыльце, в дверных проемах.

— Это фармацевтическое и ортопедическое отделения, — произнес молодой человек минуту спустя. — Там, — он показал пальцем. — В момбиновой роще. Школа медсестер там.

Озьяс повернул голову в указанном направлении и вскрикнул. Он воткнул костыль в траву и замолчал. Там, где на юге должны были выситься незыблемые черные горы, над горизонтом висела лишь пелена дыма, а под ней виднелись неровные очертания школы медсестер. Классы врезались в административные помещения, крыша покосилась.

— Ты не сможешь туда войти, — проговорил Озьяс. — Подожди, отдохни. По крайней мере, до утра. При свете дня все будет выглядеть иначе, и тогда мы сможем приступить к делу. Как разумные люди.

Зо вытащил из нагрудного кармана комбинезона расписание Анайи, хотя в этом не было нужды. Он так часто сверялся с ним в тот день, что мог по памяти перечислить все ее занятия. По вторникам и четвергам с шестнадцати до восемнадцати тридцати — курс Какетт. Зо помнил даже наименование факультатива: «Женское здоровье. 0743. Углубленный курс акушерства».

— Это не план, — добавил Озьяс. — Это объявление о похоронах. Посмотри на здание, Зо. Посмотри!

Они отступили назад и, стоя рука об руку, стали вглядываться в разрушенную школу медсестер. Здание было трехэтажное, в виде буквы L. Длинное крыло, где располагались классы, вклинилось в короткое, с административными помещениями. Задняя часть постройки задралась, словно хвост разбившегося самолета, а передняя въехала под углом в управленческий корпус.

— Как ты собираешься попасть внутрь? — спросил Озьяс. — Дверей нет, а от твоей лопаты толку как от зубочистки.

Голова у Зо кружилась, в глазах было темно, но им руководил прежний внутренний зов, не нуждавшийся в логическом подкреплении. Все устремления его суровой жизни свелись к одному-единственному желанию: найти Анайю и вызволить ее из руин.

После землетрясения в столице стихийно организовались зути — рабочие бригады, ставившие себе задачу откопать как можно больше выживших. Одни охотились за богатством, другими двигало милосердие — в основном это зависело от совестливости бригадира. Зо выбрал команду из Дельма под началом бородатого рабочего по имени Дельбарт.

— Родился и вырос в Потопренсе, — сообщил о себе Дельбарт, когда Зо подошел к нему. — Между 62-й и 32-й Дельма. «Падающий человек».

— Родился у моря, рос в горах, — от переутомления голос у Зо стал скрипучим и сиплым.

— Originel Ayisyen[118], — заметил второй рабочий.

— Это Брино, — представил его Дельбарт. — Родился в Доминикане, вырос на петушиных боях.

Дельбарт и Брино были дорожными рабочими муниципалитета Дельма и выглядели как профессионалы. Дельбарт щеголял в горняцкой каске с фонариком; фонарик был выключен, но бригадир продемонстрировал Зо, что он работает. Брино был без рубашки, в одном лишь оранжевом светоотражающем жилете и с двумя перекрещенными на груди поясами для инструментов, похожими на патронташи мексиканского революционера.

У них имелся целый арсенал, которого хватило бы для сооружения висячего моста. Мачете, тесаки и ножовки с частыми зубьями для резки стали. Кувалда размером со средневековую палицу и ручная дрель без ручки. На рабочей тележке за спиной у Брино лежала гора витого стального троса, лебедка и даже стопка оранжевых дорожных конусов. Вдобавок ко всему прочему на правое плечо Дельбарт вскинул бензиновый отбойный молоток — настоящее сокровище, судя по виду, много чего повидавшее на своем веку.

— Эта штука работает? — поинтересовался Зо.

Дельбарт положил руку на отбойный молоток и легонько похлопал по нему, словно артиллерист по стволу орудия, готового к заряжанию.

— Рвется в бой, — и он поднял вверх большой палец.

— Сколько стоит час проката?

— Им пользуюсь только я.

— Так сколько?

Дельбарт задумался.

— Пятьдесят, — сказал он, — за полчаса.

— Гурдов?

— Я бизнесмен, а не французский благотворительный фонд, — Дельбарт помусолил пальцами воображаемую пачку денег. — Меня интересуют доллары.

Зо вспомнил про деньги, взятые из дома днем, и проверил нагрудный карман комбинезона. Они всё еще лежали там. Он показал Дельбарту стодолларовую купюру — свои сбережения за всю жизнь, но не отдал ее.

— На чем он работает?

— На моторном масле с бензином.

— У тебя есть?

Брино поднял алюминиевую банку из их запасов и взболтал содержимое, чтобы доказать, что топливо имеется.

Удовлетворенный Зо вручил Дельбарту сто долларов.

— Для чего тебе отбойный молоток? — спросил дорожник.

— Мне нужно, чтобы ты пустил меня в школу медсестер.

— Чтобы я пустил тебя? — Дельбарт наклонился к Зо и пристально вгляделся в него. — Нет. Забери это, — он вернул стодолларовую купюру. — Смотри, это здание. Вот железобетонные плиты и стальная арматура, которая принимает на себя вертикальную нагрузку, — рабочий поставил ладони стоймя. — Но при боковом смещении грунта, — он стал наклонять ладони вправо и влево, иллюстрируя сдвиг, — верхняя часть здания долго не продержится. Поверь мне на слово. Я провозился в таких весь день. Это уже не школа, а карточный домик. Сильный порыв ветра, — Дельбарт сложил губы трубочкой и подул, — и все это безобразие рухнет. Подземные толчки продолжаются до сих пор. Нет, мы не пускаем туда людей. Мы их вытаскиваем.

В горле у Зо пересохло, в голове стучало. Он спросил, который час, и Дельбарт посмотрел на светящийся циферблат своих наручных часов.

— Четыре утра.

Зо сунул руку в нагрудный карман комбинезона и достал вторую стодолларовую купюру, которую Озьяс подарил ему в день свадьбы.

— Кто у тебя там? Ты что, смерти своей хочешь? — спросил Дельбарт. — Там prezidan[119]? Соединенных Штатов?

— Моя жена, — ответил Зо.

Дельбарт взял обе бумажки и сложил пополам.

— Надеюсь, она из тех женщин, которые ценят идиотов, — сказал он. И отправился вперед, чтобы предварительно осмотреть поврежденное здание, пока Брино собирал инструмент в тачку. Потом Брино и Зо вместе прошли через городок. Рентгенология уже не подлежала восстановлению: передняя стена лежала в саду, МРТ- и КТ-аппараты выбросило из окон на улицу. Ортопедическое, педиатрическое отделения, глазная клиника — в фундаментах всех этих зданий имелись огромные трещины. Мужчины приблизились к школе медсестер и увидели, что Дельбарт беседует со студенткой второго курса, которая согласилась оказать помощь в спасении.

— Все занятия Какетт проходили вон там, — девушка указала на заднюю часть здания, — в родовспомогательном флигеле «Фатима», где хранится акушерское оборудование.

Как и во многих других безбалочных панельных постройках на острове, в школе медсестер не было внутренних коридоров. В классы можно было попасть из внешних галерей, окружавших здание по периметру на каждом этаже. Помещения третьего этажа находились в сорока футах от земли, но теперь Брино, который был всего шести футов ростом, мог дотянуться до галереи третьего этажа кончиками пальцев.

Брино был опытным монтажником и потому пошел первым, с кошачьей проворностью перемахнув через покосившиеся перила. Приземлившись и удостоверившись, что галерея выдержит, рабочий наклонился и поднял наверх инструменты. Зо и Дельбарт тоже забрались наверх и очутились на наклонившейся галерее третьего этажа. Вблизи стало видно, что стены обвалились, а крышу в тех местах, где она еще держалась, подпирали обнажившиеся стальные опоры. Мебель выбросило из окон, по стенам бежали голубые электрические искры.

Тем не менее Дельбарт осмотрел планировку и заявил, что шансы неплохие.

— Крыша в задней части здания довольно высокая. Там еще вполне возможно найти выживших.

Проблем было две. Во-первых, чрезвычайная шаткость сооружения.

— Один неверный шаг, — дорожник хлопнул в ладоши, — и мигом провалишься.

Во-вторых, комнаты напоминали запутанные египетские катакомбы с фальшивыми сводами и тоннами булыжника. Чтобы пройти этим путем, через стены, понадобится несколько дней. Но столько времени у них в запасе не было.

— Единственный выход — запустить тебя внутрь через крышу, — сказал Дельбарт.

Брино снова пошел первым, взобравшись на кровлю с ловкостью бывалого альпиниста. Дельбарт последовал за ним, и уже вдвоем, протянув Зо по руке, дорожные рабочие затянули его на крышу. Молодому бруэтье так хотелось пить, что он уже не потел и, опустившись на корточки, ждал, когда его перестанет шатать. Оклемавшись, Зо не выглядел удивленным. Он воззрился на жуткое зрелище с таким видом, будто ждал его с самого начала, будто оно снилось ему в самые мрачные часы жизни. Дымящийся горизонт и горящая нефть на побережье. Мертвец на траве и двое рабочих, собирающихся его закопать. Зеленая заря, разгорающаяся над городом.

— Mwen preparé, — сказал Зо, поднимаясь на ноги. — Я готов.

Дельбарт наклонился к отбойному молотку и потребовал дать ему место. Проконтролировал моторное масло и пальцами затянул крышечку. Крутанул заводную ручку, проверил фитинги вокруг долота.

— Это первый в мире отбойный молоток? — осведомился Зо.

— Образец тысяча девятьсот семьдесят третьего года, — Дельбарт перевернул инструмент, чтобы продемонстрировать табличку с названием марки: «Уокишо». — Сделано в Америке. При использовании надо придвинуться к нему и крепко держать, иначе вырвется и укусит тебя за ногу.

Дельбарт приказал Брино и Зо отойти назад, потом опустил на глаза солнцезащитные очки и рванул шнур, произведя рычащий звук. Отпустил сцепление, залил карбюратор, снова рванул с такой силой, что старая зверюга запыхтела и ожила. Раз заведя этот молоток, остановить его было уже невозможно. Он взревел с энергией двадцати генераторов, и долото с чудовищным грохотом врезалось в бетонную панель. Сначала Дельбарт продвигался медленно, потом быстрее, суставы его сотрясались. Раскаленные железные опилки таяли в дыму. Дельбарт крушил и ломал бетон размеренными, звенящими ударами, точно жестянщик, и весь безрадостный рассветный город превратился в его мастерскую.

Озьяса разбудил не грохот отбойного молотка, а Пиканов петух, прокукарекавший ему прямо в ухо. Старик задремал в повозке среди покинутого снаряжения, петух оказался привязан рядом с ним.

— В чем дело? — проговорил Озьяс. — Кто здесь?

Здесь никого не было, кроме встревоженного петуха и маленького Венса Ноэля, который все это время настороженно бодрствовал.

— Они пытаются проникнуть в школу, — объяснил Венс.

— Ki es?[120]

— Зо и команда зути.

Озьяс сразу все вспомнил. Он разглядел вдалеке, на покосившейся крыше, силуэты рабочих, один из которых держал отбойный молоток, а остальные стояли сбоку, под искрами.

— Боже мой, Венс, неужели он сам собирается туда спуститься?

Старик подтянулся и сунул костыль под мышку. Но тут его как громом поразило страшное зрелище: Венс сидел у колеса в противоположном углу повозки, положив себе на колени голову мертвого брата. Экзандье скончался несколько часов назад и уже окоченел на холоде.

Озьяс протянул Венсу руку, и тот ухватился за нее. Они направились к университету; по пути Озьяс рассуждал о глупости и ослином упрямстве Зо.

— Он из тех людей, которые срубят все деревья на острове, а потом удивляются, что не могут найти манго, чтобы подкрепиться.

— Думаете, он не вернется?

— Один малюсенький подземный толчок, — Озьяс щелкнул пальцами, — и мы потеряем его навсегда, — он смахнул слезинку. — Зо понятия не имеет, чего требует бедность в первую очередь.

— Чего? — спросил Венс.

— Компромиссов. Полумер. Зо точно знает, чего хочет, но на этом проклятом острове, где все начинания и усилия сходят на нет, это смертный грех, — старик опустил голову. — Человек, которого я люблю больше всех на свете, вознамерился себя погубить.

— Я тоже любил своего брата больше всех на свете, — пробормотал Венс.

Дельбарт заявил, что накануне вечером спас двадцать три человека, и прочел Зо краткий курс основ поисковоспасательной деятельности, которые сам уже усвоил.

— Входов много, но выход только один, — вытащив длинную веревку из своих запасов, дорожник присел на корточки и привязал ее к лодыжке Зо. — Ее длина шестьдесят футов. Если тебе придется идти дальше, ты обречен. Найдешь жену или нет, следи за веревкой.

Он предостерег Зо, что школа превратилась в трехмерный лабиринт.

— Тебе придется столкнуться с тем, что путь ведет не только направо или налево, но и наверх и вниз. Держись поближе к стенам.

Покончив с веревкой, Дельбарт снял с головы оранжевую каску, достал из нее тряпку и вытер лицо, после чего передал каску Зо.

— Там, куда ты направляешься, она нужнее, — Дельбарт показал Зо, как включать налобный фонарик, надел каску ему на голову и затянул ремешок. — Потом вернешь.

Зо сказал, что непременно вернет. Но первое, что он сделал после спуска, — ослушался приказа Дельбарта держаться поближе к стенам. Трудность заключалась в том, что имитационная лаборатория состояла из двух помещений, и Зо опустили не в то. Ему нужно было попасть в родильный блок, расположенный за дальней стеной. Единственным путем туда был узкий лаз в виде замочной скважины, круглый вверху и узкий внизу, в том месте, где упали и крыша, и стены. Но когда Зо приблизился к задней стене лаборатории, то выяснил, что прохода нет. Он был перекрыт потолочной панелью.

Зо лег плашмя, ошупал нижнюю часть и обнаружил наличие фальшпола. Стена здесь стыковалась с полом не вплотную, и между ними образовалось довольно широкое пространство, позволявшее проползти на животе. Цементная пыль щипала глаза, во рту был привкус мела.

Но Зо продолжал продвигаться вперед на локтях, царапая о панели спину. Там, где в кухнях первого этажа лопнули газовые трубы, пылал огонь, и жар проникал наверх через бетон, так что Зо ощущал его на руках, проползая по узкому проходу.

Пробравшись низом, он попал в абсолютно темную зону, куда не проникал свет извне. В дальней комнате образовался особый микроклимат: там было тесно, жарко и тихо. По стенам искрили электрические провода под напряжением, на полу горели сине-зеленые языки химического пламени. Зо включил фонарик.

Помещение больше напоминало склеп, чем классную комнату. Зо увидел несколько погибших студенток. Был первый день занятий, и среди обломков валялись, словно листовки, учебные расписания. В свете фонарика Зо прочел название: «Углубленный курс акушерства». Он наконец добрался до класса Анайи, но для этого пришлось использовать все шестьдесят футов веревки. Игнорируя приказ Дельбарта ни в коем случае не отвязываться, молодой человек потянулся к ноге и развязал узел. Найдя обломок бетонной панели, он обвязал его веревкой вместо себя, использовав бразильский морской узел, которому научил его Озьяс (старик называл его двойным беседочным). Оставив обвязанную веревкой панель позади, Зо пошел дальше уже без привязи.

Там, на завалах, Зо нашел носовой платок, собственноручно изготовленный и подаренный мадам Зюлю вдень их свадьбы на Мон-Нуа. Виду платка был столь же изысканный, как у любовного письма после взрыва бомбы. При свете фонарика молодой человек прочел вышитую надпись: «А. и 3. 1 января 2010 года».

Зо лег на спину и произнес имя Анайи. Он повторял его вновь и вновь, с каждым разом все громче, пока имя не превратилось в талисман, в элегию и, наконец, в ужас на его устах. Воздух становился все ядовитее от угарного газа; на шее яростно пульсировали артерии. Замолчав, молодой человек услышал шум крови в ушах, а потом — он мог поклясться в этом! — ее дыхание где-то поблизости. Он узнал эти мерные вздохи, которые раздавались рядом с ним в постели на Мон-Нуа во время их медового месяца. Зо пополз на звук, подтягиваясь на руках, и снова произнес ее имя. На этот раз Анайя откликнулась.

— Зо, — проговорила она. — Cheri doudou.

— Это я. Я здесь.

— Где ты? Я тебя не вижу.

Светя себе налобным фонариком, Зо осмотрелся. Положение оказалось не слишком обнадеживающим. Он был заблокирован с трех сторон, и между ними лежал огромный кусок бетона.

— Мне холодно, — пожаловалась Анайя.

— Не думай об этом, — Зо слышал, как у нее стучат зубы. — Вспоминай пляж Таино. Помнишь, какая теплая была вода?

Голос Анайи доносился откуда-то сверху, с обратной стороны панели перекрытия, грохнувшейся на пол, словно тарелка, прямо посреди класса. Зо оказался не с той стороны, но, не будь между ними бетона, он мог бы прикоснуться к Анайе.

— Помнишь королевского спинорога? — спросил Зо.

— Такой черно-белый, с полосками и пятнышками.

— Это пятнистая обиспа, — он ощупывал бетонную плиту руками, ища ее начало или слабое место. — Спинороги оранжевые.

— Расскажи мне про актинии, — попросила Анайя.

Зо нашел в плите трещину — уже что-то для начала. Теперь требовался инструмент, чтобы пробить бетон.

— С актиниями надо быть осторожнее, — продолжал он. — У них ядовитые щупальца.

Зо оторвал металлическую ножку от искореженного стула и, перемещаясь на спине по обломкам, добрался до панели.

— Какого они цвета?

— Черные. Но сидят на белом песке, и их видно.

— Очень мило с их стороны.

— Не правда ли? — Зо нашел трещину и, размахнувшись как можно сильнее, вонзил в нее металлическую ножку. Ему на лицо посыпалась пыль. — Я прямо под тобой. Ты меня видишь?

— Нет.

Используя ножку стула как лом, Зо сумел выковырять кусок бетона.

— Ой, Зо! — воскликнула Анайя. — Я вижу твой фонарик.

Зо смахнул с глаз камешки. Фонарик светил прямо перед ним. Молодому человеку удалось выкорчевать из разделявшей их плиты приличный кусок бетона. Но он ясно увидел, что арматурная сетка цела и разделяет их, как запертые ворота. Зо схватился за нее обеими руками.

— Ты можешь двигаться? — спросил он.

— Кажется, нет — когда Анайя попыталась это сделать, в темноте посыпались бетонные обломки. — У меня что-то лежит на ногах.

— Что?

— Не вижу.

Зо направил луч фонарика в тесное помещение, где находилась Анайя.

— Это ультразвуковой аппарат, — сказала Анайя. — Мисс Какетт учила нас работать с ним.

— Тебе больно?

— Вроде нет. То есть было больно. Но сейчас уже прошло.

Из нижних классов до них донеслись журчание воды и крики.

— Мне страшно, — проговорила девушка.

— Думай о Таино. Вода, песок, морские звезды. Валуны, которые называют Ле-Пуассон.

— Я закрою глаза, — сказала Анайя. — Не потому, что устала, а потому, что так легче представлять.

Анайя, должно быть, забылась сном. Она очнулась, услышав голос Зо.

— Даже если бы я смог пробиться сквозь бетон, нас по-прежнему разделяет арматура. Мне нужно что-то, чем можно ее разрезать.

— Что, например?

— Может, пила?

— Где ты ее возьмешь?

— У зути снаружи.

— Нет, — ответила Анайя. — Ты не можешь меня бросить.

Зо прижался к бетонной панели. Вытянув руку, он сумел просунуть ее сквозь арматурную сетку к застрявшей Анайе.

— Я почти дотянулся до тебя. Можешь повернуться ко мне?

— Я не могу двинуться.

— А рукой пошевелить? Можешь протянуть руку на мой голос?

Анайя как можно дальше протянула руку вниз.

— Скажи что-нибудь еще, — попросила она. — Что-нибудь.

— Что я должен сказать?

— Скажи, что любишь меня.

— Я люблю тебя.

— Скажи, что я единственная, кого ты когда-либо любил.

— Ты единственная, кого я когда-либо любил.

В этот момент их руки соприкоснулись. Словно живой фитилек передал пламя мертвому. Зо тоже это ощутил. Мгновенное и жгучее, как электрический разряд чувство пронзило их одновременно, сокрушая все на своем пути, кроме разделяющей их бетонной плиты. Зо зажмурился, защищая глаза от пыли.

— Я должен идти, — сказал он. — Это наш единственный шанс.

— Как же ты найдешь меня снова?

Зо лежал на спине. Потолок находился в шести дюймах от его лица. Сунув свободную руку в карман брюк, он нащупал адокин — монету в один доллар. Кончиками пальцев просунув монету через арматурную сетку.

— Pran U. Возьми ее.

Анайя сумела зажать монетку между указательным и средним пальцами и переложить ее в другую руку.

— Что теперь?

— Найди что-нибудь металлическое, — велел Зо. — Видишь что-нибудь?

Он слышал, как Анайя тяжело дышит, пытаясь шевельнуться под тяжестью крыши.

— Здесь что-то есть. Кажется, столбик кровати.

— Можешь дотронуться до него?

— Да.

— Стукни по нему адокином.

Раздался слабый звон.

— Сильнее.

— Так?

— Как можно сильнее!

Анайя ударила по металлическому столбику раз, другой, третий.

— Стучи не останавливаясь, — сказал Зо. — Тогда я буду знать, где тебя найти.

Он отвел руку и тут же почувствовал себя одиноким, как лодка в открытом океане.

— Погоди, Зо, пока ты не ушел: как называется другой пляж? Тот, из письма, которое ты мне написал? Прекрасный пляж с белым песком, где вода так прозрачна, что можно видеть на тридцать футов вниз и даже разглядеть омаров на дне моря.

— Ты говоришь про Анс-д’Эно?

— Я больше не хочу оставаться в Порт-о-Пренсе. Не хочу возвращаться в Жереми. Когда я выберусь отсюда, то хочу уехать в Анс-д’Эно.

Зо возвращался тем же путем, каким пришел, на этот раз на спине, потому что не смог найти места, чтобы перевернуться на живот. Он долго искал кусок бетона, обвязанный веревкой, который закрепил у стены. Но в темном лабиринте молодой человек свернул не туда. Один неверный поворот приводил к другому, и Зо оказался в глухом тупике, далеко от нужного места. Он слышал, как из труб вытекает вода. Потом почувствовал, как что-то сдавило ему ногу.

Направив луч фонарика на свое тело, Зо увидел преподавательницу Анайи, мисс Какетт. Он очутился на том самом месте, где она стояла, читая лекцию об УЗИ, когда накренившаяся плита перекрытия врезалась торцом ей в живот. Преподавательница лежала с пробитым желудком, вытянув перед собой руки, а в мочевом пузыре у нее скопилось столько крови, что ей казалось, что она будет мочиться до конца жизни.

Мисс Какетт вцепилась ему в ногу. Дыхание ее было частым и неглубоким, на зубах была кровь. Когда женщина наконец заговорила, то лишь для того, чтобы повторить слова приветствия, с которыми обращалась к каждому принимаемому ею новорожденному.

— Пока все, что ты знаешь об этом мире, — мои руки, — лепетала мисс Какетт, стиснув ногу Зо, — пусть они поведают тебе, что такое твердое, что такое парное, какова температура крови. А еще — как сильно мы хотим любить тебя, но пока не умеем, — она вещала жутким срывающимся голосом и смотрела прямо на Зо. — Это я вытащила тебя из утробы матери, — прошептала она, — и вернуть обратно уже не могу.

На остров обрушился новый подземный толчок. Он встряхнул портовые склады и с грохотом покатился в глубь материка, под горы. Достигнув расположенного на равнине центра города, он разрушил и без того шаткий фундамент школы медсестер. Из-под земли донеслось раскатистое эхо, затем раздался пронзительный треск, перекрытия дрогнули, и Зо покатился вниз.

Брино и Дельбарт потеряли равновесие на покосившейся крыше и с трудом удержались на ногах. Похожие на шахтеров в рушащейся шахте, они ослепли от пыли и кричали друг другу: «Не отпускай веревку!» — потому что выпустить ее из рук означало навсегда потерять Зо. Дорожники уперлись ботинками в потрескавшееся перекрытие. Они не разговаривали, лишь потели и тужились в тишине, фут за футом вытаскивая изношенную веревку и сворачивая ее кольцами у ног, пока наконец не вытащили всю, кроме самого последнего отрезка. А затем вытащили и его тоже.

На конце веревке оказался вовсе не Зо, а отколовшийся кусок бетонной плиты, который он привязал вместо себя.

Во вторник, двенадцатого января, Венсан Леконт, ощутив слабое сотрясение, выскочил из своего кабинета в вестибюль. Было шестнадцать часов пятьдесят три минуты, деревянные ставни на окнах были закрыты, огромный потолочный вентилятор перемешивал душный воздух. Коллеги доктора собрались вокруг стола его секретарши. Доктор Божоле, один из заместителей, кивнул на секретаршу.

— Сандра считает, что американцы проводят испытания оружия.

Сандра улыбнулась.

— На атолле Бикини, — пояснила она. — Не слишком-то они жалеют острова.

Леконт вернулся к работе, но все валилось у него из рук. Он почувствовал облегчение, когда в дверях появился Божоле.

— Пойдем, ты тоже должен послушать.

В вестибюле было включено радио, и Сандра шик нула на них.

— Землетрясение в Порт-о-Пренсе, — прошептала она.

Голос диктора был похож на сигнал SOS с тонущего корабля. Возбужденный, приглушенный помехами, он преодолел тысячу миль.

— Вещают из церкви в Болоссе[121], — объяснила Сандра. — Это единственная работающая станция в столице.

Они снова услышали диктора, умолявшего о помощи: доминиканцев, кубинцев, американцев, а потом Бога, именно в таком порядке. Всплеск помех прервал передачу, после чего снова раздался голос, призывавший людей обращаться за помощью в другие места, поскольку Лопиталь Женераль разрушен.

Леконт был как громом поражен этим объявлением, словно оно прозвучало из уст самой Анайи.

— Что с тобой? — спросил Божоле.

Леконт смотрел перед собой невидящим взглядом. Он представлял себе здание университета с опоясывающими его коридорами и тяжелой бетонной крышей.

— Анайя учится в столичном училище, — пробормотал он, — в медицинском городке.

Венсан вернулся в свой кабинет, чтобы связаться с дочерью, а когда не смог дозвониться, стал звонить Дезмонду Тессьеру. Всё те же зловещие помехи на линии заставили сердце Леконта учащенно забиться. Он встал и вернулся в вестибюль. Сандра и доктор Божоле, увидев его лицо, хором спросили, что случилось, но Леконт не ответил. Не смог.

Грудь у него стеснило, отчего кровь в артериях запульсировала, а глаза словно вылезли из орбит. В ушах стоял такой звон, что мужчина едва нашел дорогу наружу, ведомый исключительно привычкой, и наконец выбрался на дневной свет. Но солнце не принесло облегчения. Окружающий мир был великолепен и страшен, потому что совсем не изменился, Леконту же казалось, будто он в одно мгновение лишился своей прежней жизни со всеми ее порядками.

Точно такое же чувство Леконт испытал, когда узнал о смерти Розалин. Тогда он был за тысячу миль от дома, на конференции Всеамериканской организации здравоохранения в Вашингтоне. Доктор ушел из конференц-центра и отправился бродить по чужому городу, ошеломленный его памятниками и чистыми светлыми улицами. Все казалось нереальным: и разговор с коллегами, и поездка на такси в аэропорт, и море внизу во время долгого перелета домой. Все казалось нереальным, пока Леконт снова не увидел дочь и не обнял ее.

— Анайя! — закричал он. — Анайя!

Жалобный вопль, сорвавшийся с его губ, заставил окружающих торговцев оторвать взгляды от своих товаров. Ему захотелось рявкнуть на них. Как они смеют продавать рис и бобы на улице Стенио Венсана, когда в Порт-о-Пренсе только что погибла его дочь? Леконт огляделся, точно не понимал, куда ему идти.

Он отыскал свою машину, забрался на заднее сиденье и захлопнул дверцу, прежде чем Клод, его водитель, успел подбежать из тенистого уголка под сенью деревьев, где коротали время шоферы, ожидающие хозяев. Затем Леконт, почти не открывая рта, приказал Клоду отвезти его домой; на его лицо страшно было смотреть. Машина катила по привычным городским улицам, которых он не узнавал. Комиссариат, рядом с которым полицейские играли в карром[122], автобусы перед автовокзалом, знакомый с рождения красный собор — все это было лишено глубины, словно двухмерное изображение.

Клод наблюдал за хозяином в зеркало заднего вида. Доктор не мог сохранять спокойствие. Только что он сидел, обхватив голову руками. И вот уже откинулся на подголовник, издав страдальческий вздох, которого шофер никогда раньше от него не слышал. Вцепился в галстучный узел, развязал его, расстегнул воротничок. Затем, вопреки десятилетней привычке, опустил стекло и велел Клоду сделать то же самое.

После этого доктор подставил лицо ветру, и это как будто даже успокоило его. Но лишь на минуту. Пошарив рукой на сиденье подсобой, он обнаружил конверт, спровоцировавший новый приступ отчаяния.

— Письмо, которого вы ждали, — пояснил Клод. — Пришло сегодня днем.

Это был официальный отчет о зачислении Анайи на весенний семестр. Эмблема на университетском бланке плыла перед глазами и вспыхивала, как живая. Вот она, неопровержимая улика. Леконт сам отослал дочь в столицу, на погибель.

Ему вспомнился их последний разговор в августе: поначалу Венсан пытался быть рассудительным. «Я не навязываю тебе свою волю, не действую силой, — сказал отец дочери. — Просто хочу для тебя самого лучшего».

Анайя сидела напротив с ледяным выражением лица, отказываясь говорить и даже смотреть ему в глаза, так что Леконт в конце концов обиделся и высказал ей все то, о чем потом пожалел. Назвал дочь неблагодарной, избалованной, глупой. Обругал ее bouzen, шлюхой! Доктор вскрикнул, вспомнив, что было дальше. Он, словно судья, имеющий законное право, вынес решение и сослал ее в Порт-о-Пренс.

И после этого, как последний дурак, ощутил облегчение! Напряженные отношения между ними установились так давно, что интрижка с тем рабочим из бригады Поля казалась лишь предлогом для отсылки дочери из дома. Леконт вспомнил о бедняке впервые с тех пор, как тот появился у его двери и потребовал плату за два месяца работы. Доктор тогда рассмеялся парню в лицо и выгнал, посоветовав найти девушку, которая привычна к нищете, и обеспечить ее этой нищетой до отвала. Теперь в сравнении с великим бедствием в Порт-о-Пренсе рабочий казался надуманной угрозой, невинным пустячком.

Они доехали до окраины города и свернули к Шабанну. Но идиллический пейзаж с пышными манго и высокими калебасовыми деревьями, всегда умиротворявший Леконта, сейчас делал его еще более несчастным. Он снова и снова проигрывал в уме последний разговор с Анайей, пытаясь вспомнить хоть что-нибудь доброе или хорошее, но тщетно. Нервное возбуждение, слегка улегшееся, когда он опустил стекло, на глазах набирало силу.

Доктор использовал свои связи во властных структурах, чтобы обеспечить перевод Анайи в государственную школу медсестер, и с тех пор общался с деканом и его секретаршей чаще, чем с собственной дочерью. Леконт получил сведения о ее оценках за осенний семестр и отметил это бокалом красного вина. Когда он позвонил Анайе в Рождество, дочь разговаривала с ним сухо и презрительно, сообщив лишь, что собирается провести каникулы с кузиной Надин в приморском отеле «Ройял декамерон индиго», и предупредив, что сотовая связь там неустойчивая. Весенний семестр начнется в понедельник, одиннадцатого января, добавила девушка, и тогда она позвонит ему. Это был их последний разговор.

Тут Леконт обнаружил, что находится в бывшей комнате Анайи, не совсем понимая, как он здесь очутился. Его поразила нерушимая тишина, словно в святилище. Несчастный отец стоял на коленях на розовом ковре, который дочь сама когда-то выбрала, и разглядывал ее вещи сквозь пелену слез. Фотографии Анайи и Розалин, плюшевый мишка — давний подарок-валентинка, красная позолоченная шкатулка, которую он привез из Сент-Винсента и Гренадин… Они больше не имели никакого практического применения, словно были всего лишь памятными вещичками, а Анайя уже умерла.

Именно тогда погруженный в пучину отчаяния Леконт заметил, что до сих пор сжимает в руке конверт из школы медсестер. Вскрыв его, он развернул лист бумаги и тупо уставился на него. Ему потребовалось некоторое время, чтобы разобраться в расписании Анайи на весенний семестр и выяснить, где она должна была находиться во вторник в шестнадцать пятьдесят три. Впервые с тех пор, как доктор услышал в новостях о землетрясении, у него появилось четкое представление о том, что делать дальше, и он испытал тот подъем, который обычно следует за периодом длительной не-определенности. Ослеплявшие его эмоции, пульсация в артериях, от которой кружилась голова, сменились новым ощущением: надо спешить. Леконту казалось, что даже минутная задержка станет предательством по отношению не только к дочери, которая, возможно, очутилась в ловушке под завалами, но и к ее матери, которой он дал торжественную клятву вырастить дочь в целости и невредимости.

Леконт наспех уложился, опустошив ящики Анайи, и потом удивлялся, зачем взял с собой так много вещей. Он взглянул на часы и с удивлением обнаружил, что еще только без четверти шесть; прошло меньше часа. Когда он разыскал водителя и сообщил, что они отправляются в Порт-о-Пренс, Клод запротестовал. Не потому, что его не уведомили заранее, а потому что он уже слышал от других шоферов, что по дорогам Западного департамента[123] сейчас практически не проехать.

Леконт подошел к соседнему дому, где жил комиссар Кледанор, везя за собой чемодан на колесиках, точно собирался сесть в самолет. Там, на пороге, отказавшись заглянуть на огонек или даже выпустить из рук чемодан, он осведомился у комиссара о положении дел в столице.

Кледанор сообщил, что аэропорт поврежден. Шоссейные мосты в Ла-Диге, Тозине, Майомбе и над рекой Моманс разрушены.

— Если поедете на машине, вам придется идти пешком от самого Пети-Гоава.

— Далеко оттуда до Порт-о-Пренса?

— Семьдесят два километра, — ответил комиссар.

Леконт вернулся домой и велел Клоду садиться за руль.

— Куда едем? — спросил шофер.

— На пристань.

Когда они прибыли, в доке стоял только один корабль — парусный катер «Акула II». Название было написано серебряными буквами. Судно выглядело так, словно его поставили на ремонт. Мачта была отодвинута от кабестана, и двое корабельных мастеров вбивали клинья и заливали горячий битум. Капитана звали Бостоном. Он наблюдал за работой, сидя на табурете, установленном на палубе, попивал ром и, опасно наклоняясь вперед, указывал корабельным мастерам на ошибки.

— Будете так крепить, ее унесет ветром, — говорил он.

Главное преимущество «Акулы» состояло в том, что в нужный Леконту момент она оказалась под рукой. Других судов в порту не было и до завтрашнего дня не предвиделось, а ждать Леконт не мог. Он осведомился у Бостона, когда корабль будет готов к отплытию.

— Пусть ее теперешнее состояние вас не обманывает, — ответил капитан. — «Акула» всегда на плаву.

Он похвалился тем, что лодка побывала во всяких переделках, перечислил тропические штормы, которые она пережила.

— Но сумеет ли она доставить нас в Порт-о-Пренс? — перебил его врач.

— Вид у нее, может, и неказистый, но уже пятнадцать лет она выходит из этого самого дока по средам в семь утра, и ей всегда удается добраться до места назначения.

— По средам утром? — Леконт покачал головой. — Я не могу ждать так долго.

— Это не мототакси, — возразил капитан. — Обычно судно отплывает при полной загрузке. Я разорюсь, если буду перевозить по одному пассажиру.

— Сколько вы получаете, доставляя судно с пассажирами в один конец?

Бостон оценил перспективы. Потенциальный клиент, судя по всему, в отчаянии. Рубашка насквозь пропотела и расстегнута на шее, однако ботинки свидетельствуют о достатке, а манеры выдают человека, умеющего настоять на своем.

— Сорок восемь пассажиров по триста гурдов за человека, — прикинул капитан. — Дети за полцены. Багаж по весу. За скот двойной тариф.

Он включил в расчет площадь палубы, бензин, портовый сбор, моторное масло, после чего назвал столь разумную цену, что Леконт согласился, не торгуясь. Бостон чуть было не прибавил за дополнительные расходы — работу, прокладку курса, амортизацию, но что-то в манерах доктора, подспудной безысходности его речи, решимости, написанной на лице, убедило капитана удовлетвориться этим.

Леконт покинул пристань через здание таможни и вышел на улицу Стенио Венсана. Клод ждал в машине.

Наклонившись вперед через сиденья и тронув водителя за руку, доктор сказал:

— В больницу.

— Что вы задумали?

— Я уверен, что лишние врачи столице не помешают, — ответил хозяин.

Не прошло и двух часов с тех пор, как Венсан Леконт впервые услышал о землетрясении, но ему казалось, что для него началась новая эпоха. Он стал другим человеком, и мир стал другим. Теперь он верил в другие вещи. Потребность быть рядом с дочерью пульсировала в его теле, точно новый орган, подпитывая его энергией и ясностью мысли.

Леконт нашел доктора Божоле в клинике и отправил по отделениям.

— Отыщите Ламартиньера в ортопедии и Додара в операционной. Берите все, что они смогут выделить.

Услышав, что доктор Леконт планирует ехать с мобильной медицинской бригадой в Порт-о-Пренс, со всех этажей сбежались медсестры, чтобы помочь ему. Те, кто был знаком с Анайей и знал, что она учится в столице, понимали, чем вызвана спешка. Кое-кто из сестер постарше даже помнил мать Анайи, Розалин Леконт, и работал вместе с ней. Вот как получилось, что в конце концов доктор Венсан Леконт организовал первую местную миссию помощи Порт-о-Пренсу. Он ехал спасать дочь, но в итоге попытался заодно помочь и городу.

Через два часа машина скорой помощи, битком набитая медицинскими принадлежностями, включая ультразвуковое оборудование и дозы крови, прибыла на пристань. Божоле проследил за погрузкой всего привезенного в трюм, заказал лед для крови и обмотал тару пленкой.

Разнесся слух, что Бостон отплывет раньше обычного, и на причале выстроилась целая очередь из пассажиров. Леконт поднялся на борт и обратился к ним с палубы. Он сообщил, что это не деловая поездка или увеселительный круиз, а медицинская миссия в Порт-о-Пренс.

— Мы не возьмем пассажиров.

— Думаю, это не пассажиры, — проговорил Божоле.

Наконец с причала подала голос старуха в красной бандане и с красным кушаком на талии:

— Nou ра vin achete. Мы едем не покупать и продавать. — Леконт заметил, что у людей нет с собой обычных рыночных товаров — ни скота, ни овощей. Мужчины держали всевозможные инструменты — лопаты, молотки, кирки. Эти люди с хмурыми лицами и опущенными подбородками напоминали отряд могильщиков. У женщин имелись при себе одеяла, рис, свечи и фонари. Вид у них был торжественный, как у плакальщиц. В толпе не было ни детей, ни бойцовых петухов. Никто не напевал, не травил баек.

И только тут Леконт осознал, что они такие же, как и он, — матери и отцы, у которых в столице есть близкие, и никто не знает, живы они или погибли. Их свело вместе одно и то же печальное и неотложное дело. Ухватившись для опоры за планшир, врач велел Бостону захватить столько людей, сколько возможно.

— За их проезд плачу я, — сказал он.

В коротких голубых тропических сумерках произвели погрузку, взяв на борт шестнадцать убитых горем путешественников и их багаж. Старуха в красной косынке поцеловала на прощание своего осла, которого она называла Бустабеком, и предупредила, чтобы он держался подальше от голубиного гороха. Это была вдова Мисюлю, самая старшая из пассажиров, всю жизнь прожившая в горах за Бомоном и никогда не бывавшая в море. Когда лодка отшвартовалась и вышла в гавань, она, пошатываясь, стояла у кабестана, держась обеими руками за грот-мачту.

Бостон приказал включить все двигатели, и экипаж сбросил оба подвесных мотора. Мощные «ямахи» дымили над сумеречной гладью моря. Леконт с Божоле, который отказался остаться дома, устроились в средней части судна. Хирургическая бригада разместилась на носу среди своего оборудования, проводя инвентаризацию анестетиков. Клод Жюст тоже находился тут, при хозяйском багаже. Леконт оглянулся и увидел черный мыс над серым приливом и сливающиеся огни Жереми под горой.

Вдова Мисюлю взяла с собой бутылку тафии[124]. Сначала пила из крышечки, но кончила тем, что стала хлестать прямо из бутылки.

— Лучше я умру в городе, которого никогда не видела, среди людей, которых не знаю, — она сделала глоток, — чем вернусь в родные места, — опять глоток, — такой же бездетной, какой была, когда появилась на свет.

У Мисюлю была единственная дочь, работавшая служанкой в Бель-Эре[125]. Вдова опасалась, что она очутилось под завалами в одном из особняков, когда стирала чужую одежду.

Когда она предложила врачам выпить, Божоле отказался, но Леконт согласился. Он поднес бутылку к губам, опрокинул и сделал самый большой глоток крепкого алкоголя в своей жизни. Во рту у него запылало, в голове тоже, и когда судно накренилось, он упал на руки старухе.

— Я такой же, как вы, — пробормотал несчастный отец. — У меня только одна дочь, и я не вернусь без нее.

Огни побережья были немыслимо далеки и малочисленны, и Леконту казалось, будто его навек забросило неведомо куда. Алкоголь и скорбь, небо без горизонта, мерцающие под ним звезды делали это путешествие головокружительным, похожим на переправу через реку смерти. Море за Барадерским заливом было неспокойное, поднялась качка. Леконт слышал, как надрывались «ямахи», и ощущал запах горящего бензина, когда они показывались над водой. Босоногие матросы сосредоточенно сновали по снастям, а капитан в ветровке и соломенной шляпе стоически не покидал свой посту румпеля. Пассажиры затянули песню вопреки морской стихии и пели до тех пор, пока не достигли спокойных вод Мирагоана.

Леконт проснулся на рассвете на носу корабля, не понимая, как он там очутился, испытывая тошноту и ощущение, что он проговорил всю ночь напролет. Пассажиры выстроились вдоль планшира, вглядываясь в серое море. Залив и прибрежную равнину накрыло пеленой дыма, но над ней, словно древнегреческий город, виднелись в серебряном свете разрушенные кварталы Порт-о-Пренса. В одночасье осыпались целые горные склоны, и их подножия были усеяны руинами домов. На побережье горел нефтеперерабатывающий завод — под черным дымом, как мираж, мерцало ярко-синее пламя дизельного топлива.

Залив Порт-о-Пренс запрудили десятки тел, дрейфуя в спокойных свинцовых водах. Некоторые плавали на спине, лица их были объедены рыбами. Другие плыли на животе, отвернувшись от бесцветного неба и мира, который они покинули.

Медицинская миссия Гранд-Анса под началом доктора Венсана Леконта стала первой бригадой врачей, прибывшей морем, и обнаружила, что в государственном порту положение отчаянное. Бетонный причал длиной с океанский лайнер раскололся посередине и наполовину погрузился в море. Два подъемных крана, стоившие миллионы долларов, рухнули поперек фарватера, и контейнеры попадали в воду.

Пришлось пришвартоваться на нелегальной пристани в Сите-Солей, где не было развитой инфраструктуры, которая подверглась бы разрушению в первую очередь. Здесь у Бостона были связи. Из проулков появились грузчики без рубашек, и Леконт взял напрокат грузовики в местной транспортной фирме.

Остров казался гигантским кораблем, потерпевшим крушение. Парламент, министерства финансов, коммунального хозяйства, связи, юстиции, налоговое управление, муниципалитет, мэрия, Национальный дворец — все было разрушено. Телефонные столбы накренились над проспектами, точно мир был изображен с нарушением перспективы. Мимо прошел человек, толкая тачку с мертвыми детьми; у него был такой будничный вид, словно он занимался этим всю жизнь. На тротуаре стояла уличная повариха, держа кастрюлю, как барабан, и отбивала половником скорбную дробь.

— Мы погибали у себя на кухнях! — завывала она. — Мы погибали у себя на кухнях!

Медицинский городок, который Леконт знал еще со студенческой поры и куда в течение последних двадцати лет возвращался по меньшей мере раз в год, теперь нельзя было узнать. Лопиталь Женераль был разорен, хотя там до сих пор трудились несколько героических хирургов, оперируя при свете дня и налобных фонариков под манговыми деревьями, подвешивая к нижним ветвям пакеты с инфузионным раствором. Среди них находился и главврач Аликс Ламот. Гастроэнтеролог по специальности, Аликс учился на медицинском факультете во французском Страсбурге. И вот теперь Леконт увидел, как он пытается руководить операционной без стен, ламп, наркоза и стерильного поля.

— У нас ничего нет, — сказал он Леконту. Дероссьер, хирург общего профиля, обычно вправлявший грыжи, только что попробовал провести ампутацию. Он осведомился, далеко ли распространилось землетрясение.

— Жереми не пострадал, — ответил Леконт. — А с моря я видел Анс-а-Во.

— Неужели дороги так плохи?

— Между столицей и Пети-Гоавом не осталось ни одного моста через реки.

Аликс потер глаза.

— Никогда не думал, что стану свидетелем такого бедствия, — произнес он. — Мы будем отброшены на век назад, а ведь и так уже отстали на сто лет.

— У тебя есть известия о семье?

Глаза у Аликса покраснели, взгляд был тускл.

— Жена и дети живут за границей.

— Мне повезло меньше, — отозвался Леконт. — Моя дочь на четвертом курсе школы медсестер. Оттуда какие-нибудь новости поступали?

Аликс положил руку на плечо Леконта.

— Единственный совет, который я могу тебе дать, — не смотри.

При первом же взгляде Леконта на школу медсестер кровь застыла у него в жилах. Крыша, прежде квадратная, теперь образовала на фоне гор извилистую линию. Он никогда раньше не видел окрестные холмы с этой точки зрения, потому что их всегда заслоняла школа. Но ныне этажи здания так просели, что Леконт отлично мог разглядеть за ними весь пейзаж до самых гор.

— Снаружи ничего не видно, — сказал Аликс. — Единственное, что нам остается, — пойти туда и самим все выяснить, — он взял Леконта под руку.

Травянистая лужайка, служившая в прошлом центральной площадью главного медицинского учреждения страны, превратилась в беспорядочный полевой госпиталь. Пациенты, которых приносили на дверях и простынях, умирали теперь в садах. Аккуратные дорожки были затоптаны, и Леконт продвигался между телами с величайшей осторожностью, будто шел по минному полю. Он брел, не поднимая головы, и понял, что они приближаются к школе медсестер, только по форме, в которую были одеты молодые женщины, лежавшие на земле.

Поначалу ему удавалось справляться с неприязнью, которую он испытывал еще студентом-медиком в учебной анатомической лаборатории. Но это с трудом завоеванное бесстрастие вскоре сменилось мрачным предчувствием, что дочь где-то здесь, среди них, и Леконт уже не мог не смотреть. Вскоре он стал видеть Анайю повсюду, в каждом лице, в каждой форме, независимо от курса. Некоторые тела были окровавлены и изуродованы, как жертвы нападения акулы, другие — целы и невредимы, словно девушки просто спали, и Леконту казалось, что они вот-вот откроют глаза.

Легко раненные студентки остались тут, чтобы позаботиться о своих тяжело пострадавших однокурсницах, и Аликс представил Леконту девушку по имени Йонис. Когда произошло землетрясение, она находилась на занятиях Какетт и знала, где найти Анайю.

Леконт едва понимал, что она говорит. Хотя несчастный отец двадцать часов назад выехал из Жереми с единственным намерением вернуть себе дочь, теперь, когда этот момент наконец настал, он оказался не готов увидеть ее снова. Чувства притупились, словно подготавливая его к самому страшному потрясению в жизни, и слова Йонис доносились откуда-то издали.

— Когда это случилось, мы были в родовспомогательном флигеле «Фатима».

Леконт последовал за Йонис на вымощенный плитами двор школы, ощущая себя так, словно он на дне морском. Все звуки — слова сестер, стоны раненых, лай собак — были приглушенными и далекими, солнечный свет рассеянный, как под водой. Даже воздух сгустился и сопротивлялся продвижению доктора, будто он находился в море и плыл против волн.

Йонис замолчала и опустилась на колени рядом с одной из девушек.

Та лежала лицом к зданию школы. Но даже с такого расстояния, под таким углом и при таком освещении Леконт понял, что это его дочь. Он мог узнать ее только по профилю, в точности повторявшему профиль его покойной жены: челюсти слегка выдавались вперед, так что рот оказывался самой заметной частью лица, первым, что вы видели, когда смотрели на нее, и последним, что вы забудете, потеряв ее навсегда.

Леконт приближался к дочери словно по воде. Затаив дыхание, он, казалось, плыл над тысячами страниц медицинских учебников из университетской библиотеки, разбросанных повсюду. Анайя походила на фигурку из необожженной глины — мягкую, уже оплывшую. Волосы были заплетены в косички, лицо покрыто пылью.

Страшная усталость охватила Леконта, и он упал на колени. Не так ему мыслилась встреча с дочерью: он представлял себя деятельным и энергичным, со стетоскопом или каким-нибудь инструментом, а оказался совершенно ошеломленным. С трепетом, словно боясь ее повредить, доктор приложил два пальца к яремной впадине на шее дочери.

Ровное биение ее сердца в тот момент, когда Леконт уже потерял всякую надежду, потрясло его до слез. Звуки окружающего мира вернулись, точно грохот волны, разбивающейся о берег. Послышались громкий лай собак, христианские песнопения на холмах и голос студентки, дающей отчет:

— Давление девяносто на семьдесят два. Пульс слабый, нитевидный. Тахикардия, сто десять ударов в минуту.

У Анайи был перелом левой ключицы в средней трети; большой синяк на левом боку заставил Леконта опасаться внутреннего кровотечения. Но живот был мягкий, и когда девушке вставили катетер, он наполнился мочой, а не кровью. Были сломаны обе кости левой голени, ступня вывернута под неестественным углом.

Доктор выдвинул свой медицинский чемоданчик, открыл его и потянулся к инструментам. Исключительно по привычке выбрал стетоскоп, вставил оливы в уши и приложил головку к груди дочери. Ему вспомнилось то утро в Жереми, когда он подарил Анайе стетоскоп и она выслушала сердца у них обоих. «Что ты слышишь?» — «Мама велит, чтобы мы жили в мире»…

Теперь, в Порт-о-Пренсе, ее сердце не давало сбоев, оно мерно стучало, а ровное дыхание, как прохладный морской ветерок, остужало его жгучую тревогу.

Йонис вывела из тени одну из своих однокашниц.

— Это Верна, — представила она девушку. — Она была с нами на занятиях Какетт.

Верна выглядела как призрак четверокурсницы: худая, дрожащая, запыленная.

— Крыша раскололась на куски, — сказала Йонис, — и рухнула под углом, вот так, — она изобразила рубящий жест. — Мы с Верной смогли выбраться, а Анайя оказалась в ловушке.

— Так мы ее и нашли, — подхватила Верна. Она достала монетку в один доллар. — Это спасло ей жизнь.

— Адокин?

— Она стучала им, чтобы подозвать нас, — объяснила Йонис. — Вот так.

Она стукнула монеткой по стойке капельницы: раз, другой, третий. Отчетливый, режущий ухо звон — крик о помощи, который его дочь обращала к миру, — сильно подействовал на Леконта. Врач закрыл глаза. Девушки рассказали ему, как отыскали группу студентов юридического факультета и уговорили их отправиться к школе медсестер. Идя на стук адокина, они нашли Анайю и помогли команде зути вызволить ее. Поднявшись на ноги и обняв обеих девушек, Леконт поблагодарил их за спасение дочери.

Прежде чем прибыли международные группы спасателей, прошли дни, а может, часы. Леконт абсолютно утратил чувство времени. Он спал рядом с Анайей, не снимая белый халат, совсем как в первые дни ординатуры, когда возложенная на молодого врача задача защиты жизни от суровых напастей ошеломляла и одновременно вселяла в него силы. В конце концов он поговорил с хирургом из Квебека, и они вместе перенесли Анайю в одну из импровизированных операционных.

— Она мочится? — спросил хирург. — Меня беспокоят ее почки и синдром длительного сдавления.

У канадца были могучие бицепсы и заросшая темными волосами шея.

— Ей понадобится диализ, — сказал Леконт. — А у нас даже нет электричества, чтобы запустить аппарат.

Канадец помолчал, посмотрел на Леконта.

— Мне очень жаль. Кто вы?

— Ее отец.

Хирург-ортопед был тучным, до предела уставшим, с курчавыми черными волосами и темными кругами под глазами от постоянного недосыпания.

— Боже милосердный! Я думал, вы ее врач, — воскликнул он. Затем снял шину с ноги Анайи и осмотрел рану, проходившую поперек голени. Хирург на пальцах объяснил, что у девушки сложный оскольчатый перелом обеих костей левой голени. Средний и указательный пальцы канадца, изображавшие берцовую и малоберцовую кости, двигались в противоположных направлениях.

— Дома у нас были бы неплохие шансы. Внешняя фиксация, серия операций. Но здесь? Мне очень жаль. — Доктор изъяснялся на причудливом французском, который навсегда врезался Леконту в память. — Я не смогу спасти ей ногу.

Леконт был окончательно изгнан из операционной известием о предстоящей ампутации. Ему было невыносимо смотреть, как у дочери отнимут ногу. Вместо этого он вызвал машину, решив, что горячий душ и крепкий ночной сон — то, что ему сейчас нужно больше всего. Снаружи уже стемнело, и под тамариндовыми деревьями во дворе больницы спали целые семьи. В траве рядом с ними мерцали свечки.

Шофер повез Леконта по авеню Джона Брауна через темный город.

— Где мы? — спросил врач.

— Вот он.

Леконт выглянул в окно. Отель, который он давно считал своим столичным пристанищем — с баром, где когда-то они с женой выпивали, и верандой, где он заказывал себе кофе, — был разрушен. Остались лишь оголенный холм с пальмами, качавшимися на склоне, и тысячи звезд над безжизненным городом.

— Может, остался какой-нибудь другой? — спросил шофер.

Леконт ответил не сразу. Затем в отчаянии, чувствуя, что ему некуда больше поехать, что этот город совершенно ему не знаком, словно он никогда не бывал здесь раньше, доктор велел отвезти его к особняку Ке-Жарден, в Жювана.

На пороге появился Тессьер, отрешенный, как призрак в собственном мавзолее. Он засунул мизинец глубоко в ухо.

— Пониженное давление причиняет большой дискомфорт, — проговорил судья.

В доме все выглядело так, словно землетрясение случилось только что. В тех местах, где при толчках рухнули куски кровли, на мраморных полах образовались трещины, груды битого фарфора были сметены к стене.

Тессьер сообщил:

— Я уволил Атамиз.

— Зачем?

— Чтобы всецело отдаться горю, нужны уединение и ничем не нарушаемый покой.

У Леконта перехватило дыхание.

— Надин? — спросил он. — Ты знаешь наверняка?

— Я сам пошел проверить квартиру. Возможно, это была ошибка. Теперь всякий раз, когда я закрываю глаза, передо мной встает эта груда обломков. Я не могу спать. Так и вижу ее там в тот последний день, на кухне: она слышит грохот, выскакивает на балкон и погибает, пытаясь получше рассмотреть, что случилось.

Леконт внезапно осознал, что местоположение — это практически все, что можно сказать о людях, погибших при землетрясении. Про каждого из них говорили, где он погиб, а не от чего и даже не для чего он жил; это был и некролог, и эпитафия.

— Мари, конечно, во всем винит меня, — продолжал Тессьер. — И она права! В конце концов, это я уступил и позволил дочке переехать в тот проклятый дом.

Не зная, что еще сказать, смущенный горем, куда более глубоким, чем его собственное, Леконт осведомился о Мари-Мишлен.

Судья махнул рукой.

— Она улетела первым же рейсом и клянется, что никогда не возвратится.

— В Ке-Жарден?

— Ко мне. В Порт-о-Пренс. В эту страну. Не знаю. Она переехала к нашему сыну в Помпано-Бич[126].

Уезжая из больницы, Леконт чувствовал, что непременно должен поведать кому-нибудь о своих переживаниях или он не выдержит и умрет. Но сейчас, в разрушенной прихожей дома своего шурина, перед лицом его огромной и невосполнимой утраты Леконт устыдился своего относительного благополучия.

— Анайя провела под завалами в школе медсестер двенадцать часов, — сообщил он. — В конце концов ее вытащили студенты юридического факультета. Но она жива.

Врач вытащил из кармана долларовую монету.

— Этим она купила себе жизнь.

Тессьер взял монету.

— Адокином?

Леконт рассказал, как Анайя стучала им по столбику медицинской койки, пока не прибыла помощь.

— Ортопед говорит, что не сумеет спасти ей ногу.

Тессьер хмыкнул — то ли насмешливо, то ли сочувственно, Леконт не понял.

— Когда-то мне казалось, что отец может мечтать о многом для своих детей, — промолвил он, беря Леконта под руку. — Но теперь я вижу, что есть только одна вещь, на которую мы вправе уповать на этом забытом богом острове.

— И что же это? — спросил Леконт.

— Что мы умрем раньше их.

Через неделю после землетрясения Дади Мальбранш, старый врач из Жереми, уволился из Департамента здравоохранения. Это стихийное бедствие его доконало. Он заявил Леконту, что столь колоссальная катастрофа — это слишком для такого старика, как он, и попросил Венсана вернуться в Гранд-Анс и занять его должность.

— Я больше ни в ком так не уверен.

— А Божоле?

— Я здесь директорствую дольше, чем Божоле живет на свете, — ответил Мальбранш.

Ради этой самой должности Леконт трудился всю свою жизнь, но он без малейших колебаний отказался от нее. Фактически воспользовался этой возможностью, чтобы оставить департамент раз и навсегда. Заявив, что при нынешних обстоятельствах, с учетом серьезных травм дочери, он не в состоянии как следует исполнять свои обязанности, Леконт попросил отставку, чтобы проводить больше времени с Анайей.

Дади Мальбранш умолял его передумать.

— Сейчас ты нужен нам больше, чем когда-либо! — восклицал он. — Как надежные руки на штурвале во время шторма.

Но Венсан не захотел расставаться с дочерью.

— Так и думал, что ты ответишь что-нибудь в этом роде, — сказал Дади. — И у меня есть другое предложение.

В итоге он предложил Леконту должность временного руководителя службы по оказанию медицинской помощи Порт-о-Пренсу, и тот пообещал подумать.

Ти Папа Пикан сказал, что Зо и Анайя — не Адам и Ева. Мир был уже стар, и рай закончился, когда они вступили в него. Настала пора землетрясений и гибели городов. От бесконечных пожаров валил черный дым. На равнине под натянутыми простынями жили десять тысяч семей.

День перестал делиться на отрезки. Не стало ни рассвета, ни сумерек. Только белые вспышки боли и зноя, неприятный привкус во рту и потерянность во времени. Ноги Анайи распухли и покрылись пятнами цвета позеленевшей меди. Они казались чужими из-за того, что девушка не могла ими пошевелить. Долгое время было темно, и она лежала в траве. Потом осталась одна под ярким светом. Нога была инфицирована, и хирурги хотели ее отнять.

Анайе снился идеальный Порт-о-Пренс, в котором землетрясение вызвало не разрушения, а чудесное возрождение. Там, среди белоснежных зданий, был Зо; он держал в руках портфель и говорил вещи, которых никогда не сказал бы в реальности, с чуждыми ему произношением и лексиконом. Поэтому, когда лихорадка наконец спала и девушка очнулась в длинной жаркой больничной палатке, ею овладела страшная подавленность, какой она не испытала бы, если бы не привидевшийся ей прекрасный город, где через реки были перекинуты красные подвесные мосты, а в эстуариях гнездились розовые фламинго. Анайе захотелось немедленно вернуться в свой сон.

Вместо этого всякий раз, закрывая глаза, она оказывалась на занятии у мисс Какетт. Был первый день семестра. Преподавательница развязала узелок на головном платке и положила его содержимое на парту.

— Это все, что вам понадобится, чтобы принять ребенка, — сказала она.

Студентки приподнялись с мест, чтобы разглядеть, что лежало в узелке: бритвенное лезвие и коробочка с зубной нитью.

— Просто не забудьте перевязать пуповину в двух местах, — мисс Какетт подняла над партой зубную нить. — И перерезать между узлами, — она продемонстрировала лезвие.

Какетт вела свой курс в родовспомогательном флигеле «Фатима», на самом деле представлявшем собой две комнатки в задней части третьего этажа, где хранились допотопные электрокардиографы и ультразвуковые аппараты, из которых работал только один; в университете эти помещения называли «имитационной лабораторией». На двенадцать студенток имелся только один аппарат УЗИ, и в первый день они осваивали его по очереди, парами. Одна девушка исполняла роль пациентки и лежала на смотровом столе с задранной блузкой, а напарница исследовала датчиком ее живот в соответствии с инструкциями Какетт.

Когда настала очередь Анайи и Йонис, наступила тишина, какой Анайя не могла припомнить на занятиях. Она была в роли пациентки и лежала на смотровом столе, пока Йонис намазывала датчик и водила им по ее коже.

— Не переусердствуй с гелем, — наставляла Какетт. — Его должно быть ровно столько, чтобы уменьшить статические помехи и обеспечить тесный контакт датчика с кожей.

Было так тихо, что Анайя слышала дыхание Йонис, возившейся с датчиком.

— Приблизительно три-четыре процента новорожденных, появляющихся в срок, находятся в тазовом предлежании, — объясняла Какетт, — то есть будут выходить ягодицами или ногами, а не головкой, — указывая на монитор, она объяснила, что тонкий белый контур в углу — это матка Анайи. — Если посмотрите внимательно, то сможете разглядеть завиток фаллопиевой трубы.

Отражение матки Анайи медленно блуждало по экрану, и класс затаил дыхание. Какетт сама взяла датчик и провела им по животу студентки. Было так тихо, что Анайе казалось, будто звук УЗИ-локатора отдается в ее органах. Какетт описывала матку, яичники, фаллопиевы трубы, и Анайя приподняла голову, чтобы рассмотреть их.

И тут девушки, безмолвно взиравшие на монитор, стали свидетелями чуда. Матка Анайи завибрировала, как звенящий колокол. Так студентки увидели землетрясение прежде, чем оно произошло. Стихия проявилась в теле Анайи и через датчик мисс Какетт была передана на миниатюрный экран.

Затем стеклянные витрины сами собой распахнулись, и их содержимое вырвалось наружу, словно по мановению волшебной палочки. Из стенных шкафов с грохотом посыпались металлические утки. Стены накренились, выпрямились и снова накренились так сильно, что Анайе показалось, будто она упала на потолок.

Двадцать пятого января «Врачи без границ» развернули на территории госпиталя надувную мобильную операционную, и Анайе сделали первую из четырех операций, которые спасли ее ногу. Когда девушка проснулась, над ней уже стоял отец. Наклонившись вперед, он прижался губами к ее лбу, как делал, когда она в детстве возвращалась из школы с температурой.

— Ты была под наркозом, — сказал Леконт. — У тебя, наверное, болит горло.

Анайя взглянула вниз, на свое тело, словно это была протяженная страна, которую ей предстояло пересечь.

Отец, по-видимому, все понял. Приподняв подушку, чтобы дочь могла все рассмотреть сама, он сказал:

— Ты очнулась сразу после того, как я ушел, и отказалась давать разрешение на ампутацию.

Венсан едва заметно улыбнулся, вернее, чуть не рассмеялся, так он радовался прозорливости и силе воли своей дочери.

Достав из папки огромные рентгеновские снимки, он поднес их к свету и показал Анайе штифты, пронизывавшие ее кости, объяснив, что они будут прочно фиксировать tibia и fibula[127], пока те не срастутся должным образом. Рядом, вне поле зрения Анайи, стояла медсестра. Во время землетрясения она получила одно повреждение, но оно казалось столь незначительным по сравнению с ранами других, что женщина держала его в секрете.

Анайя опустилась на подушку и закрыла глаза. Последнее, что осталось в ее памяти, — как она лежала под лампами и умоляла сохранить ей ногу. В забытьи она слышала дыхание выздоравливающих и ощущала запах гниющих ран под бинтами. Девушка открыла глаза и проследила за трубочкой капельницы от стойки до того места, где она вонзалась в руку.

— Обычный физраствор, — пояснил Леконт, поворачивая пакет так, чтобы дочь сама увидела. — Вчера отменили антибиотик. — Он сообщил Анайе, что она была без сознания две недели. — Ты хоть что-нибудь помнишь?

— Мисс Какетт, — ответила девушка.

— Помнишь, как рухнула школа, — Венсан покачал головой. — Тебе повезло, что ты выжила.

Анайи спросила, не навещал ли ее кто-нибудь.

Этот вопрос сразил Венсана Леконта. Его волевое лицо задрожало, черты совершенно утратили твердость. По щекам потекли слезы, и, взяв дочь за руку, он рассказал ей про кузину Надин.

Анайя бесстрастно выслушала отца, ее лицо сохранило невозмутимое выражение, которое пугало Леконта всякий раз, когда он взглядывал на дочь.

— Так было во всем городе, — промолвил он. — Одни выжили, другие умерли по прихоти геологии и инженерии. Думаю, в твоем случае все решило желание жить. — Он сунул руку в карман и показал ей адокин. — Знаешь, что это такое?

— Доллар, — ответила Анайя.

— Ты разве не помнишь? — Леконт положил монету ей на ладонь. — Закрой глаза. Подумай.

Холодный твердый край монеты произвел на Анайю такое же воздействие, как если бы это были пальцы Зо, дотянувшиеся до нее сквозь арматурную сетку. Она перевернулась на бок и сжала адокин в кулаке.

Отец наклонился над ней, ласково подув ей на лицо.

— Этот доллар спас тебе жизнь.

У Анайи было ощущение, будто она упала в глубокую яму и смотрит на отца с огромной глубины. Хотя девушке очень хотелось сказать отцу правду — что Зо приехал вслед за ней в столицу, что они поженились на Мон-Нуа, что она ждет его и только его, — она посмотрела на лицо отца, усталое и встревоженное, и поняла, что не сможет причинить ему такую боль прямо сейчас, после того как он проделал ради нее весь этот путь.

Вновь завладев адокином, Анайя больше с ним не расставалась. Он стал ее талисманом и драгоценной памятью. Девушка клала его под подушку перед сном и брала с собой, когда отец катал ее в инвалидном кресле по территории больницы. Адокин дистиллировал ее желания, их становилось все меньше и меньше, и наконец осталось одно-единственное. Анайя хотела знать, что сталось с Зо.

Венсан Леконт согласился на должность, предложенную ему Дади Мальбраншем в январе. Он стал временным руководителем службы по оказанию медицинской помощи Порт-о-Пренсу. У него был офис в аэропорту и квартира в Бель-Эре. Он предложил Анайе выписаться из больницы и поселиться у него или у дяди в Жювана, но та отказалась. Большинство из тех, кто остался в ее палате, перенесли ампутацию. Некоторые из них навсегда лишились возможности ходить. Однако это были единственные люди, способные понять, что ей пришлось пережить, и Анайя не хотела их покидать.

Ее соседку по палате, третьекурсницу Обердин, все звали Берди. Берди отрезали левую ногу во время ночной операции, без наркоза и надлежащего освещения. Она называла хирурга мясником и любила порассуждать о том, сколько денег тратила раньше на уход за ногами: «Все эти педикюры и ароматные лосьоны».

Напротив лежала молоденькая Ти Да, или Малышка Дарлен — студентка первого курса школы медсестер. Во время землетрясения она находилась в аудитории первого этажа. Ти Да ампутировали кисть руки. Однажды утром во время перевязки обнаружилось, что обрубок лучевой кости раздроблен и выпирает, как гнилой фрукт, а в красной ране копошатся черви.

— Ради бога, Ти Да, закрой глаза! — воскликнула Верди.

Но Ти Да не смогла. Черви завораживали и пугали ее. Она смотрела на них не мигая, после чего ее целую неделю лихорадило. Белые медсестры прикладывали к ее шее, подмышкам и паху пакеты со льдом, беспрестанно сетуя, что, будь они в Квебеке, им бы и в голову не пришло сбивать температуру с помощью льда. Ти Да слыхом не слыхивала ни про какой Квебек и, вся дрожа в лужице талой воды, грезила о холодных заснеженных городах.

Из ста семнадцати студенток старшего курса школы медсестер восемьдесят одна погибла на месте. Из двенадцати слушательниц спецкурса мисс Какетт выжили только трое: Йонис Бриньоль, Верна Флорвиль и Анайя Леконт.

Верна была родом с космополитичного севера и выросла в городе, который некогда называли Парижем Антильских островов[128]. Спокойная, благовоспитанная и гордившаяся своей светлой кожей девушка обладала огромной коллекцией соломенных шляп, которые носила для защиты от солнца, Йонис была полной противоположностью Верне. Крупная, компанейская девица из семьи рыбаков, она выросла на душном берегу лагуны, расположенной ниже уровня моря. Йонис была такая дородная, что пациенты, запамятовавшие ее имя, иногда называли ее «толстая сестричка», но она и не питала иллюзий на этот счет. Йонис вообще не питала никаких иллюзий, и именно поэтому по окончании учебы из нее вышла замечательная медсестра.

Девушки навещали Анайю почти каждый день. Они угощали ее фруктовыми соками: гренадиновым, апельсиновым, тамариндовым, папайевым с молоком и коричневым сахаром. Однажды принесли вишневый сок со льдом. Холодный резкий вкус и запах молодых вишен подействовали на Анайю так сильно, словно на пороге палаты появился сам Зо. Отставив стакан и сбросив простыни с такой внезапностью, что подруги испугались, не стало ли ей дурно, Анайя открыла им тайну, которая не давала ей покоя ни днем, ни даже во сне.

Одной рукой девушка указала на сок, а другой схватилась за голову.

— Вот как мы познакомились. Я пила вишневый сок. На мне была форма школы медсестер, и он принял меня за медсестру. Назвал меня мисс, — Анайя закрыла лицо руками. — Он рассказал мне, что по ночам его мучает жар, и я диагностировала у него малярию.

— Без анализа? — удивилась Верна.

Анайя откинулась на подушки.

— Это было потом, — сказала она. После чего с изложением всех вспомнившихся ей подробностей рассказала им о лихорадке Зо, о том, как вылечила его хлорохином, как они занимались любовью на пляже, как их в конце концов разоблачили из-за его шлепанцев и ее отослали в Порт-о-Пренс. Анайя с несчастным видом уставилась на подруг.

— Я думала, что больше никогда его не увижу. Но он приехал вслед за мной сюда, в Порт-о-Пренс, — Анайя прикоснулась ладонью к губам и проговорила сквозь пальцы: — Когда по прошествии всего этого времени Зо поцеловал меня, я поняла, что он всегда точно знал, как меня любить.

— Как? — спросила Верна.

— Несмотря ни на что.

Может быть, оттого что ее подруги ни разу не встречались с Зо и никогда не бывали ни в Мон-Нуа, ни даже в Жереми, Анайя испытывала тревожное чувство, что описывает вовсе не свою настоящую жизнь, а когда-то виденный сон про мужчину, который являлся плодом ее девичьих фантазий. В этой душной палате, ощущая привкус вишневого сока на губах и запах антисептика, девушка на мгновение испугалась, что их любовь была всего лишь галлюцинацией, вызванной болеутоляющими и жаром. Она запаниковала, ей захотелось прикоснуться к чему-то безоговорочно реальному. Стиснув руку Йонис, Анайя стала умолять подруг сходить на Мон-Нуа.

— Возьмите монету, — сказала она, доставая из кармана адокин. — Скажите ему, что я жду его и он нужен мне сейчас больше, чем когда-либо.

— А вдруг мы его не найдем?

— Тогда отыщите Озьяса или мадам Зюлю. Они знают, где он.

Почувствовав отчаяние Анайи и хрупкость ее надежд, девушки тотчас ушли и по авеню Джона Брауна доехали до подножья холмов. В парке под Петьонвилем они поймали второй таптап, на котором добрались до Кенскоффа. Выйдя на перекрестке, они отыскали указанную Анайей тропинку, огибавшую склон холма. «По ней вы дойдете до заднего двора старика Озьяса, — сказала она. — Прежде чем вы его увидите — услышите китайские колокольчики».

Реальность отнюдь не соответствовала описанию Анайи. «Прелестный район вилл с видом на океан» скорее походил на горный склон с обитыми рубероидом хибарками. Хотя подруги услышали колокольчики, вместо райского местечка из воспоминаний Анайи они обнаружили запущенный огород, размытый недавними дождями. Не было здесь и высокого красивого огородника. Озьяса не оказалось в главном доме, где, по словам Анайи, они должны были его найти, — он сидел внизу, в маленькой хижине, которую они приняли за сарайчик для инструментов. Девушки догадались, что он там, потому что услышали его голос сквозь полуоткрытую дверь. Но когда вошли, то увидели, что старик совсем один, лежит на постели и беседует с петухом, привязанным к кроватному столбику. Когда девочки распахнули дверь, петух склонил голову набок и закукарекал, а Озьяс зажмурился от яркого света.

— Kite m pou kont mw![129] — крикнул он. — Мне не нужны ни твои яйца, ни соты!

Йонис сказала, что у них нет ни яиц, ни сот.

— Мы ищем Зо.

При упоминании Зо старик вскочил с кровати и бросился к ним. Наполовину опустевшая бутылка тафии на прикроватном столике свидетельствовала, что старик пьян, но он, похоже, забыл даже о своей немощи. Запутавшись в единственной ноге, Озьяс упал в объятия Йонис и зарыдал у нее на груди.

— Как вы посмели явиться сюда, на мою гору, — выговорил он, — и произносить его имя так, словно он для меня ничего не значит!

Йонис выволокла барахтающегося и вопящего калеку во двор. Он бухнулся на траву, браня петуха и настойчиво подзывая его.

— La zanmi, la. Сюда, дружок, сюда, — Озьяс отыскал где-то кукурузное зернышко и протянул петуху, бормоча под нос всякую чепуху. — Они не понимают, малыш. Им ведь неведомо, что это был за человек, правда? И как тяжело было его потерять, — старик уставился на Верну и Йонис. — Я был не в восторге, когда он впервые заявился сюда со своей сумкой и мачете. Я решил, что этот парень собирается срубить все деревья на моей горе. Он бы так и сделал, не останови я его. Уж поверьте. Вот почему я подрядил его работать на моей тележке — просто чтобы держать его подальше от деревьев, — Озьяс покачал головой. — Вы, девочки, никогда не видели, как он бежал с бруэтом?

Девочки ответили отрицательно.

— В этом городе нелегко управляться с повозкой. Уж мне ли не знать. Я занимался этим тридцать три года. Но Зо был прирожденный бруэтье! Что за плавность! Что за сила! Вроде той, о которой толкует священник на воскресной службе. А я все это время его критиковал. «Выпрямись. Ровнее шаг. Следи за шиной». — В заключение он хлопнул в ладоши. — Я даже не успел сказать ему, как это было прекрасно.

Озьяс умолк. Глаза старика наполнились слезами, и его стошнило в траву. Петух стал поедать с лужайки извергнутые овощи.

— Li pa gen oken prinsip, — простонал старик, вяло пытаясь отогнать птицу. — Никаких принципов.

Йонис объяснила, что они студентки школы медсестер и однокурсницы Анайи.

— Она велела нам прийти на Мон-Нуа, найти Зо и передать ему вот это.

Девушка показала старику монетку.

Озьяс покачал головой.

— Боюсь, там, куда он ушел, доллары не нужны.

— Что вы имеете в виду? — воскликнула Верна.

Озьяс вытер губы тыльной стороной ладони.

— Нет никакого Зо! — крикнул он. — Вы что, не видите? Ни на Мон-Нуа. Ни в Гранд-Ансе. Ни в каком другом месте. — Калека попытался подняться, но не сумел и в конце концов растянулся на лужайке. — Он мертв. Погиб после очередного толчка! И все из-за меня, — в отчаянии Озьяс стал выдергивать с корнем клочки травы. — Я заставил его, как осла за подачку, протащить нас через полгорода.

Девушки сообщили старику, что в городе развернуты лагеря, где можно получить рис и чистую питьевую воду, но он махнул рукой.

— Некоторые люди еще называют это городом. И даже столицей. Но по мне, так теперь это кладбище. Каждая квартира — усыпальница. Каждая школа — мавзолей. Нет, — покачал головой Озьяс, — я не покину свою гору, даже если мне заплатят за это кругленькую сумму американскими деньгами.

Эта вспышка истощила силы Озьяса, и больше он не промолвил ни слова. В конце концов девушкам пришлось уложить его в постель, из которой он вылез, и оставить там со стаканом воды.

— Его накрыли? — сонно пробормотал Озьяс.

— Кого?

— Петушка.

— Конечно, дедушка, — сказала Верна, набрасывая на петуха тряпки. — Он уже спит.

Затем подруги нашли мадам Зюлю, которая стирала у себя во дворе. Она, не отрываясь от таза с бельем, сказала, чтобы они не беспокоились о старике.

— Озьяс чудит уже много лет, с тех пор как умерла жена. Такого старого дурня, как он, еще поискать. — Мадам Зюлю швырнула в воду пару мокрых джинсов. — Но после землетрясения стало еще хуже. Он начал бродить по округе и рассказывать всем, что Зо был ему как сын, которого он никогда не имел, а мальчик взял да и погиб.

Девушки предложили ей адокин, но старуха отказалась.

— Плохая примета — забирать себе то, что предназначено мертвым. Но скажите этой девушке, чтобы не пропадала. У меня теперь есть телефон.

И мадам Зюлю попросила внучку дать им номер.

Не зная, что еще можно предпринять и с кем поговорить, к вечеру студентки вернулись обратно с долларом, который забрали утром, и тяжесть предстоящей задачи нависала над ними всю дорогу, пока они спускались с горы.

Это были самые мучительные часы, которые выдались у Анайи во время выздоровления, и, если не считать часов, проведенных под завалами школы, самые ужасные в ее жизни. От болеутоляющих таблеток девушку бросало в пот и дрожь, и она весь день ощущала дурноту. Сидя в постели и грызя лед, Анайя ожидала возвращения подруг и каждую минуту надеялась увидеть широкие плечи любимого, перегородившие дверной проем. Она вспоминала его тело, и исходивший от него запах солнца и цемента, и волнующую череду событий, ознаменовавших начало их любви. Вспоминала, как они пили из бутылки ром и занимались сексом на пляже.

Вспоминала первую ночь их медового месяца на Мон-Нуа, когда они после полуночи пили белое вино на террасах огорода и Зо описывал все известные ему виды любви: отчаянная, материнская, изголодавшаяся… Любовь утешающая и нежная, призванная напомнить мужчине о его мужественности или заставить его забыть о ней. А еще любовь по обязанности, столь же физиологичная и механистичная, как акт дефекации, и примерно столь же интересная. Когда ветер улегся и город под ними затих, Зо рассказал ей об уничтожающей любви, любви, в которой теряешь себя, не зная об этом, будто тонешь в море, температура которого точно соответствует температуре твоего тела, и даже не понимаешь, что погибаешь.

— Такой любовью ты меня любишь? — спросила Анайя.

Зо покачал головой и рассказал ей об абсолютной любви, которая заставляет тебя хотеть жить столь же сильно, как и умереть.

Вспоминая в душной палате для ампутантов те сладостные часы, ожидая появления Зо, Анайя ощущала в сердце силу этой абсолютной любви и способность пронести ее до самого конца. Пока не вернулись Верна и Йонис. Затем душа Анайи погрузилась в мутный сумрак.

Под левым глазом у нее был шрам, похожий на трещину на стекле. Когда девушка улыбалась, он извивался на ее щеке. Теперь же, при получении известия о гибели Зо, он даже не дернулся. Лицо Анайи осталось неподвижным, словно маска. Внутри нее будто замерло что-то похожее на вибрацию в костях. Она так привыкла к этому ощущению, что узнала о его существовании лишь теперь, когда оно исчезло. То была любовь к Зо, поддерживавшая ее так же, как лекарства, которые она принимала, и пища, которую она ела. Лишившись этой любви, Анайя почувствовала всю накопившуюся за время своих испытаний слабость и сопутствующую ей лихорадку. Впервые ей показалось, что она не может или не должна продолжать жить и что лучше ей было погибнуть при землетрясении. Анайя узнала ту любовь, о которой говорил Зо: тоскливую, несчастную любовь к усопшему, коренящуюся в безысходности и горе.

Тринадцатое февраля было объявлено национальным днем траура; на всю столицу через громкоговорители транслировалась поминальная служба по погибшим. Католический епископ, жрец вуду и протестантский пастор стояли, взявшись за руки, перед Национальным дворцом. В шестнадцать часов пятьдесят три минуты, в тот самый миг, когда двенадцатого января произошло семибалльное землетрясение, в погруженном в хаос городе наступила минута молчания. В разрушенных церквях, палаточных городках, парках и на тротуарах женщины, одетые в белое, и мужчины с черными повязками на рукавах склоняли головы и становились на колени.

Такой же момент, как помнилось Анайе, настал и перед землетрясением: недвижный и тихий. Вместе с Верной и Ионис девушка прогуливалась по территории больницы. Среди других пиков прибрежного хребта она отчетливо могла рассмотреть Черную гору. Но эта вершина, некогда внушавшая мысли о любви, красоте и желании, ныне заставляла Анайю чувствовать себя опустошенной, растерянной, лишенной корней и несчастной. Зо как-то признался ей, что больше всего боится, что его забудут, как забыла Ийи, как только он покинул Гранд-Анс. Там, в Порт-о-Пренсе, через месяц после его смерти Анайя поклялась, что никогда не забудет мужа.

Когда бельгийские медсестры узнали, что Анайя была студенткой школы медсестер и находилась в здании, когда оно обвалилось, девушка сделалась знаменитостью. Бельгийки рассказали об этом квебекцам, квебекцы остальным канадцам, канадцы американцам, американцы испанцам, испанцы аргентинцам, аргентинцы кубинцам, а кубинцы прислали своего лучшего физиотерапевта, чтобы тот занимался с девушкой дважды в неделю. Он специализировался на реабилитации пострадавших в автокатастрофах и велел немедленно снять с Анайи гипс.

— Еще немного — и случилось бы непоправимое, — заявил кубинский врач.

Он продлил командировку на две недели, потом еще на две, пообещав не уезжать, пока пациентка не встанет на ноги.

Анайя стала гордостью местных ампутантов. Целостность ее тела олицетворяла для них целостность их собственных тел, и история о том, как девушка очнулась под ножом хирурга и запретила ему отнимать ей ногу, сделалась у них любимой байкой. Когда ее попытались перевести в другую палату, пациенты взбунтовались. Они с восторгом спортивных болельщиков следили за тем, как Анайя заново учится ходить, подбадривали ее на сеансах физиотерапии, точно присутствовали на важных матчах. Так что, когда через шесть недель после землетрясения она наконец встала, палата разразилась такими бурными криками, что все врачи бросились туда, испугавшись какого-то несчастья, а увидели всего лишь Анайю, нерешительно стоящую в проходе.

Во время землетрясения были повреждены тридцать из сорока девяти больниц Порт-о-Пренса. Погибло столько медицинских сестер, что отчаянно требовались новые. Поэтому возобновление работы школы медсестер стало делом первоочередной важности. Временное учебное заведение разместилось на руинах прежнего. Испанская пожарная команда бульдозерами расчистила завалы, ЮНИСЕФ разбил две палаточные кухни, и преподаватели приступили к урокам. Когда студентки сидели на занятии, обсуждая варианты лечения стафилококковых инфекций, то, оборачиваясь, они могли видеть развалины своей старой школы, где погибли десятки их однокурсниц.

Из-под этих самых завалов вытащили Анайю, и она поглядывала на них с неприязнью. Устроившись в конце класса вместе с другими четверокурсницами, готовившимися к госэкзамену, она с презрением косилась на чуть не погубившие ее руины.

— Как думаете, хорошо они сэкономили, бухнув столько песка в цементную смесь? — говорила она.

Последний семестр сократили, чтобы выпускницы могли сдать государственный квалификационный экзамен в мае. К семнадцати девушкам из Национального университета добавился выпускной курс школы Нотр-Дам, прибывший автобусами из Круа-де-Буке, так что в общей сложности перед экзаменационной комиссией предстали сорок восемь будущих медсестер. В этой палатке было жарко и душно, и требовалось ответить на сто восемьдесят вопросов экзаменационного теста на французском языке. Девушки обливались потом над своими бланками. В полдень сделали перерыв и пообедали под манговыми деревьями, осторожно выбирая темы беседы, потому что инспектор настрого запретил обсуждать вопросы теста. Вместо этого говорили про учебу при свете уличных фонарей, потому что больше нигде не было электричества, про то, как одни вынуждены пить воду, в которой моются, а другие купаются в питьевой воде, в зависимости от того, насколько близко они живут к пункту водоснабжения и регулярно ли он пополняется. Речь студенток была пересыпана аббревиатурами: ВБГ, ВПП, ЮНИСЕФ, НУПВО, ВМ, МОМ, АМР[130]. Страну наводнили международные благотворительные организации, и больше всего девушек интересовало, кто раскошелится больше других.

Затем выпускницы вернулись под нагретый брезент, взяли карандаши и сдали экзамены, а над головой у них летали вертолеты, и улицы патрулировали бронемашины. Анайя и ее однокашницы с факультатива Какетт вышли вместе, совершенно обессилевшие. Они шагали плечом к плечу: Верна по одну сторону от Анайи, Йонис по другую. Во время экзамена у Анайи ужасно разболелась нога, ступня распухла и перестала влезать в туфлю.

Иностранный персонал вышел из своих палаток, чтобы поздравить трех подруг, когда они шли по полевому госпиталю. Медицинские работники из шести стран стояли на жаре и ликовали. Отец Анайи предложил устроить ужин, чтобы отпраздновать радостное событие, но девушки заявили, что праздновать пока нечего.

— Дождемся лучше результатов, — сказала Анайя.

Результаты пришли в июне. Все семнадцать студенток Национального университета выдержали испытания. Они стали частью первого выпуска медсестер, получивших лицензию на Гаити после землетрясения, — самого малочисленного за сто лет. На невеселой церемонии, которую посетил Венсан Леконт, руководитель сестринской службы сказал ему:

— Сейчас ты нужен нам больше, чем когда-либо.

Выпускницы облачились в белые халаты с зелеными поясами и шапочки с зеленой отделкой. Они сидели на складных стульях с зажженными свечами в руках, разгоряченные и настороженные, словно в ожидании неодолимых страданий, с которыми они вскоре столкнутся, вооруженные лишь стетоскопами и тонометрами.

Ко времени получения дипломов три подруги с факультатива мисс Какетт уже проживали вместе на улице Боржелла, там, где дорога поднималась в гору, в двухкомнатной квартирке, простой и скудно обставленной. Узкий коридор вел в маленькую кухню в задней части дома. Вдоль коридора располагались две спальни. Верна спала одна в маленькой дальней комнате, Анайя и Йонис — в ближней, побольше.

Когда Анайя впервые приехала туда с вещами, она не могла заставить себя войти. Стояла на тротуаре и думала про кузину Надин, погибшую в почти таком же доме, на полмили ближе к морю. Подруги Анайи вышли на улицу и осторожно приблизились к ней.

— Посмотри на крышу, — сказала Верна. — Это не бетон, а гофрированная жесть.

Девушки подхватили Анайю под руки и повели внутрь.

К тому времени в городе насчитывалась тысяча палаточных городков, где обитало более миллиона человек. Гаитяне называли их bidonvil — трущобами, а иностранцы — лагерями для вынужденных переселенцев.

В некоторых местах палатки стояли совсем вплотную друг к другу, повторяя рельеф местности. Когда в Шансереле шел дождь, жителям городка приходилось стоять, завернувшись в простыни, чтобы не сидеть в лужах. В Пакс-Вилла, рядом с крематорием, люди заряжали мобильные телефоны от автомобильного аккумулятора и проводили под коричными деревьями церковные службы.

Анайя, Верна и Йонис нанялись на работу в передвижной пункт Международного медицинского корпуса, оказывавший врачебную помощь обитателям палаточных лагерей. Их первая выездная поликлиника разместилась на территории Петьонвильского клуба. Когда-то это было крупнейшее поле для гольфа в стране, а теперь среди лунок поселились пятьдесят тысяч беженцев. Они разбили лагерь на газоне, за которым теперь никто не ухаживал, ходили по нужде в песчаные «ловушки», а на фервеях устроили рынки.

Бригада медиков трудилась в двух палатках, разбитых на участке с седьмой лункой. Очередь пациентов спускалась по холму и доходила до следующего фервея. И независимо от того, сколько людей удавалось принять, с каждым днем вереница недужных становилась все длиннее. Ежедневный прием длился четырнадцать часов; выяснилось, что туберкулез — наименьшая из проблем. Люди голодали, а есть было нечего. Палатки протекали, притом что приближался сезон ураганов.

Одним из пациентов Анайи был Эванс Монсиньор. По его словам, в истории человечества не было выживших после землетрясения, которые просидели бы под завалами дольше него. Эванс застрял под руинами рынка на двадцать семь дней, питался гнилыми фруктами и пил сточные воды, протекавшие рядом. Очнулся он в палаточном госпитале Университета Майами.

— Я решил, что очутился на невольничьем корабле, — рассказывал Эванс, — а доктора — его капитаны.

Теперь он жил под брезентовым навесом на фервее, страдая от ночной потливости и сухого кашля. Анализ дал положительный результат на ВИЧ и туберкулез, но мужчина отказался от лечения.

— Умереть — все равно что сходить по-большому, — заявил он. — Это делают все, каждый день.

Шофер, возивший их на работу и с работы, был набожным баптистом, который осуждал все на свете, включая объезды пробок, которые приводили к серьезным задержкам в пути, поскольку в Порт-о-Пренсе полным ходом шли восстановительные дорожные работы. На перекрестках стояли без дела бульдозеры, улицы патрулировала бронетехника из десятков стран. Но Джинс вел машину неспешно, твердо следуя правилам. Когда девушки просили его поторопиться, он отвечал, что нанимался не на скорую. По дороге он позволял им слушать исключительно радио «Шалом FM» — христианскую радиостанцию, вещавшую из подсобки церкви в Болоссе.

Болосс пользовался сомнительной репутацией одной из самых пострадавших городских коммун. Тем удивительней было состояние Гаитянской евангелистской церкви Шехина. Она единственная среди всех этих разрушений осталась целой и невредимой, без единой трещины на штукатурке. Шофер Джинс приписывал это чудо Господу. «Справа и слева на протяжении шести кварталов сплошные развалины, — говорил он. — Когда наконец сподобятся убрать все обломки, церковь, когда-то стоявшая посреди многолюдного пригорода, окажется на пустыре».

Священником церкви Шехина был преподобный Гарнель Ладош, проводивший по радио массовые панихиды. Скорбящим близким надо было только указать имя покойного, уплатить гаитянский доллар, и преподобный включал его в общую поминальную службу. Собранные таким образом средства шли на пропитание жителей местного палаточного городка. Самая популярная передача выходила по четвергам после обеда, когда звонили выжившие и рассказывали в прямом эфире свои истории. Произошло несколько чудесных историй, когда люди, услышав по радио своих близких, считавшихся погибшими, воссоединялись с ними благодаря деятельности священника.

Как-то в четверг, когда юные медсестры стояли в пробке на обратном пути из Петьонвильского клуба, преподобный Ладош прочел из Послания к Филиппийцам:

— «Наконец, братия мои, что только истинно, что честно, что справедливо, что чисто, что любезно, что достославно, что только добродетель и похвала, о том помышляйте».

Затем священник поведал о добром механике, который с помощью большегрузного домкрата приподнял крышу супермаркета «Санрайз». А потом рассказал историю Ле-Бруэтье, легендарного возчика, который после землетрясения привез в больницу дюжину незнакомцев.

— Этот возчик, беднейший, ничтожнейший из нас, зарабатывает на жизнь, словно вьючное животное, таская по улицам наши вещи. Вообразите себе его лачугу в горах. Вообразите его голодных детей. Неважно, сколько бананов или телевизоров он перевозит каждый день, этот человек знает, что никогда не заработает столько, чтобы накормить их досыта. Водители грузовиков бранят его на улицах, богачи опускают стекла и плюют в него, дорожные инспекторы бьют дубинками и обзывают тормозом. Даже ослы, завидев его, должно быть, смеются! Бесконечно тащить повозку на двух натруженных ногах! Можете ли вы представить себе его изношенные ботинки? Стершиеся подошвы? Оборванные шнурки? Но в одиннадцатом часу[131], когда это было важнее всего, не полицейские, не богачи и не водители грузовиков пытались спасти своих ближних. Это делал тот самый скромный возчик, лишь при помощи собственных ног и той самой повозки, которую мы все высмеивали как нелепое и устаревшее средство передвижения.

Затем преподобный предложил слушателям звонить в эфир и рассказывать свои истории.

Первый звонок поступил с улицы де Фрер; женщина заявила, что знала этого человека еще до того, как он стал Ле-Бруэтье.

— Это был обыкновенный уличный бродяга. Все его пожитки умещались в одной сумке, кроме лопаты, которую он нес на плече.

— Вовсе нет, — возразил второй звонивший. — Я видел парня в Кафу-Фе сразу после землетрясения. Он был горд, даже ангелоподобен, и передвигался легко и плавно, несмотря на этакий груз.

— Какой груз? — спросил преподобный.

— В тот бруэт набилось, должно быть, двадцать пять школьников, и он тащил их прямо на небеса. В рай! Я видел его мимоходом — он даже не вспотел!

И вот маршрут невиданного путешествия по гибнущему городу начал обретать четкие очертания. В половине шестого Ле-Бруэтье был замечен в Кафу-Фе, на западной окраине города. Следующие слушатели опровергли его присутствие там и перенесли загадочную повозку к озеру Соматр в дальнем конце прибрежной равнины. Но большинство звонивших утверждали, что бруэт спустился в город со стороны южных холмов. Он был замечен в трех местах в Петьонвиле с семнадцати сорока пяти до половины восьмого и, возможно, еще раз после полуночи. Несколько очевидцев застигли его на закате в клинике костоправа, а потом позвонил и сам костоправ.

— Меня зовут Обин. Моя клиника находится в Неретте. Я владею ею так давно, что городской совет уступил мне участок в бессрочное пользование. — Обин заявил, что появление Ле-Бруэтье в тот день было ответом на его молитвы. — Он забрал у меня столько пациентов, сколько смог, и мы обеспечили их всем необходимым. Мы постарались устроить их как можно удобнее перед долгой и мучительной поездкой.

— Вы утверждаете, что Ле-Бруэтье покинул вашу клинику с полудюжиной пассажиров в повозке, — сказал преподобный. — Но куда он направлялся?

— В Лопиталь Женераль, — сказал костоправ. — Чтобы получить врачебную помощь.

Затем позвонили из Гард-Кота.

— Когда настал конец света, этот парень был не просто двигателем и возчиком этой древней кареты скорой помощи. Он ухаживал за своей поклажей как сиделка. Я видел это собственными глазами. Время от времени он останавливался, опускал оглобли и совершал обход. Залезал в кузов к раненым и становился сестричкой.

— Что значит «становился сестричкой»? — спросил преподобный Ладош.

— Обрабатывал раны, поил больных. Сам зачерпывал воду из ведра и вливал им в рот. Подтягивал жгуты.

Позвонил один адвентист седьмого дня из общины в Аллигаторовом тупике и рассказал, как бруэтье переправлялся через ручей.

— Он переносил их на руках, как собственных детей. По одному. Переходил через ручей и складывал их на дальнем берегу. Но парень так и не добрался до Лопиталь Женераль.

— Откуда вы знаете? — спросил преподобный.

— Я сам видел, как он упал, — ответил звонивший. — На вершине склона. Я был среди тех очевидцев, которые положили его в повозку.

Потом позвонила женщина с Мон-Нуа и заявила, что хорошо знакома с Ле-Бруэтье.

— Конечно, я его знала. Вообще-то я помогала готовить угощение для его свадьбы и предоставляла ему работу, когда старик передал ему дело. Парень тоже жил на Мон-Нуа, неподалеку от меня и моих детей. Я и его считала своим сыном. Мы все так считали.

— Сестрица, — перебил ее преподобный, — в котором часу вы видели, как он спустился в город из Мон-Нуа?

— Если землетрясение случилось в четыре пятьдесят три, значит было четыре пятьдесят четыре. Этот парень не терял времени даром. Никогда. Мы видели его на улице, он был твердо намерен спуститься в город или погибнуть по дороге.

— А другие люди его видели?

— Все жители Мон-Нуа, у кого есть глаза! — заявила звонившая. — Надо быть слепым, чтобы не заметить такого красавчика! Мы все вышли поглазеть. Он стоял на улице с пустой тележкой за спиной, и вид у него был такой, будто он собрался в дальний путь, пока мы сами еще пытались очухаться и сообразить, не наступил ли конец света.

Анайя сидела сзади, повесив голову между передними сиденьями.

— Что с ней? — поинтересовался Джинс.

— Прибавь скорость, — велела Ионис.

— Я не хочу, чтобы она заболела в машине.

— Тогда не тормози, — отрезала Ионис. Она поднесла руку к решетке кондиционера, чтобы охладить ее, после чего прижала ладонь к затылку Анайи. Поток машин встал, и Джинс со всей силы надавил на клаксон.

— О чем никто из вас понятия не имеет, — продолжала звонившая, — и никогда бы не догадался, потому что вы его не знали, что бы вы там ни говорили, так это почему он вообще отправился в город.

— И почему же? — спросил преподобный.

— Меня зовут мадам Зюлю, — заявила женщина. — Я долго живу на Мон-Нуа и еще дольше на Гаити. Этот бруэтье не выдумка и не посланник Господа. Никакой тайны тут нет. Звали его Зуазо Делалюн, и он был влюблен.

Озьяс считал, что она умрет с ним, его тайна, которая, собственно, никакой тайной и не была. Не то чтобы он ни с кем не мог ею поделиться, нет, он рассказывал об этом всем встречным. Торговке носками — над ее товарами, электрику — на его лестнице, поварихе — у кипящих кастрюль. В антильских сумерках старик громогласно объявил об этом со своего двора, но его услышали лишь фиолетовая земля, убегавшая к морю, собаки, лающие на холмах, и соседи, крикнувшие старику, чтобы заткнулся и дал им поспать.

— Она жива, — проговорил Озьяс. — Ее вытащили.

Но людей не интересовала Анайя, как не интересовал и жалеющий себя старик. Единственное, что они хотели знать, — где Зо, если это его рук дело. Мадам Зюлю прямо спросила об этом Озьяса через пять дней после прихода двух студенток.

— Мы слышим тебя, старик, каждый божий день слышим. У нас свои печали и потери. Мы устали от твоих неприкаянных шатаний по улицам. Каждый второй боится выходить вечером в одиночку. «Она жива! Она жива!» Ну и отлично, Озьяс, ей повезло. Но мы ведь тоже живы. Нам хочется знать другое, а ты не говоришь: жив ли Зо? Неужто он уцелел? Я не видала Зо.

Пораженный Озьяс умолк. Тогда-то он и понял, что дело не в самой тайне, которую он не мог открыть, а в том, что единственный человек, которому нужно было узнать эту тайну, умер.

Визит студенток-медсестер вселил в Озьяса новую безумную надежду. Он решил, что если Анайя спаслась, то и Зо тоже. И однажды днем отправился на его поиски.

Ранним утром Озьяс пересек равнину с мешком-макутом, как человек, которому есть куда идти и что продавать. Он шел до тех пор, пока не заболела нога, а костыль не натер подмышку. Весь его мир лежал, опустошенный, под солнцем. Шестьдесят тысяч человек обитали в Бизотонском парке под натянутыми простынями, и Озьяс не видел ни одного знакомого лица. Люди спали вдоль национальной автострады, ставили палатки даже на разделительной полосе, собирались на городских площадях. Если палаточные лагеря оказывались слишком большими и убогими, старика охватывало отчаяние, что он никогда не сможет найти Зо или получить хоть какие-то сведения о нем.

Озьяс не узнавал города, в котором прожил всю жизнь. Восток больше не был востоком, а запад западом. Старик начал путаться. Он забредал не на те улицы, искал не те ориентиры. Провел несколько часов в Бурдоне, разыскивая Бурдон. Но окончательно его доконал Фор-Насьональ. Хотя несчастный калека прошагал из конца в конец авеню Пуплар и рю Фор-Насьональ, он не смог обнаружить никаких признаков оживленного района, который, сколько Озьяс себя помнил, всегда находился между этими двумя улицами. Старик шел по жаре, пока у него не закружилась голова, и тогда он опустился прямо на тротуар. Какой-то юноша, толкавший тележку со льдом, взял его под руку и перетащил в тень.

— Пожалуйста, — жалобно обратился Озьяс к продавцу льда. — Я не понимаю, где очутился. Я искал Фор-Насьональ.

— Можете больше не искать, — ответил продавец, давая старику кусочек льда. — Вы на улице Фор-Насьональ. А вот, — он указал на оголенный склон перед ними, — холм Фор-Насьональ.

Озьяс выронил лед. Фор-Насьональ — Национальный форт — был назван в честь цитадели, возведенной на вершине холма, и славился прекрасным видом на залив. На склоне концентрическими кругами располагались тысячи жилых домов, а внизу, вдоль центральной улицы, выстроились десятки деловых зданий. Но когда поверхность холма Фор-Насьональ содрогнулась от подземных толчков, целый район растаял, словно сон. Холм и равнину под ним накрыла лавина разрушений, и завалы сравнялись по высоте с телефонными проводами, растянутыми на столбах.

— В Порт-о-Пренсе есть районы, которых никогда не было на картах, — промолвил Озьяс. — Но теперь их нет и на земле. Нынче от них остались одни названия, и только.

Старик вернулся к себе и не выходил из дома три недели. Варил кофе при свете звезд и провозглашал, что бруэтье умер и в этом мире, и в его сердце. А потом лег в траву, как тифозный больной, который уходит в заросли, чтобы умереть в одиночестве. Соседи посылали к нему детей с яйцами и хлебом, но Озьяс прогонял их до тех пор, пока они не перестали приходить. Дети слышали, как старик с кем-то разговаривает: его собеседником был петух Ти-Зом. Весь день шел спор насчет домашнего распорядка и ужина. Спор продолжался долго, но Ти Клис победила даже из могилы.

Однажды после обеда Озьяс прикончил бутылку рома «Барбанкур», которую хранил семнадцать лет, и начал разговаривать со своей отсутствующей ногой.

— Ты где, трусиха? — старик обвинял ногу в неумелости и возлагал на нее ответственность за свою теперешнюю хандру. — Он взялся за то дурацкое дело, чтобы найти ее. А она дожидалась нас! — Он сидел в темной кухне, хлеща ром прямо из бутылки. — Если б только была цела моя нога! — воскликнул Озьяс. — Будь у меня вторая нога, я бы спас его. Я бы спас их обоих.

Прежде сад Озьяса был гордостью Мон-Нуа, он славился своими сочными помидорами и толстыми баклажанами. Но когда Анайя наконец приехала сюда в июне, она обнаружила, что грядки заполонили сорняки, а виноград, разросшийся на шпалерах, одичал. Когда-то фруктовые деревья Озьяса были украшены корягами, цветными стеклышками и зеркалами, а теперь все это валялось у корней среди паданцев. Было заброшено даже драгоценное дерево кешью, а огромные яблоки гнили на земле.

Просо так вымахало, что его высокие желтоватые метелки доставали почти до карниза дома. Анайя едва могла разглядеть строение среди зарослей, не говоря уже о старике, но знала, что Озьяс где-то здесь, потому что он велел непрошеному гостю убираться.

— Ты даже не знаешь, кто это, — ответила Анайя.

Из-за дикого винограда высунулся пятнистый боевой петух в три фута ростом. Он угрожающе покосился на Анайю, зазвенел медными колокольчиками на шпорах и двинулся через двор. Вслед за ним появился Озьяс, без рубашки, настоящий коротышка на фоне выросшей травы. Старик размахивал длинной садовой мотыгой.

— Ти-Зом, — закудахтал он. — Пистолетик! Детонька моя! Касатик!

Петух остановился и обернулся. Озьяс сунул руку в карман.

— Ты ведь не плохой мальчик, правда? — спросил он, протягивая птице полную ладонь кукурузы. — Ты знаешь, что это мир вокруг плохой.

— Он похож скорее на сторожевого пса, чем на петушка, — подала голос Анайя.

Озьяс поднял голову. Правый глазу него был мутный и белый, как жемчужина.

— Зом был настоящим убийцей, — проговорил он. — Истинный боец. Маленькое чудище Папа Пикана. Но теперь он мой, и мы больше не деремся, верно? — обратился он к петуху.

— А где Пикан?

— Погиб при землетрясении. — Озьяс посмотрел на птицу. — Вот так я и заполучил его проклятого петушка, — старик протянул руку, и птица приблизилась к нему. — Ты оказался хорошим другом. Был рядом с ним до самого конца.

— Озьяс, — промолвила Анайя, — ты что, не узнаешь меня?

— Глаза уже не те, что раньше, — ответил Озьяс. — Доктор говорит, что даже мои катаракты страдают глаукомой. Но и на этом полутемном склоне, и при таком плохом зрении, и несмотря на то что ты сильно изменилась, — он наконец набрался храбрости и посмотрел ей в лицо, — я все равно вижу, что это ты.

Анайя продемонстрировала ему проплешину на голове.

— Волосы там больше не вырастут, — сообщила она. Потом показала длинный пурпурный шрам, пересекающий голень. — Я чуть не потеряла ногу.

— Я имею в виду не эти перемены, — ответил старик.

— А какие?

Глаза Озьяса затуманились.

— Ты похожа на женщину, которая выплакала все свои слезы.

Анайя обняла его. Она задержалась в крепких объятиях калеки, вдыхая запах пота с его волос.

— Я пытался, — начал Озьяс. — Я любил его.

— Знаю, — ответила девушка. — Я тоже его любила. Озьяс отвел ее в огород.

— Мы стояли вот здесь, когда начало трясти.

У Анайи было ощущение, что она стоит на следах Зо. Тут, на склоне горы, она чувствовала себя ближе к нему, чем последние пол года.

— Все, чего он хотел, — это найти тебя. Зо взял бруэт только затем, чтобы было на чем привезти тебя домой. Но превратить его в скорую помощь? — Озьяс покачал головой. — Это была моя идея. Это я его заставил. Принудил его, как осла за подачку, провезти нас через полгорода.

Старик и девушка стояли плечо к плечу, созерцая сумеречный пейзаж.

— Видела бы ты, — продолжал Озьяс. — Его последний пробег был невыразимо прекрасен. Какая стать, какая техника! Как он двигался, везя последний в жизни груз! — Он взглянул на Анайю. — По сосредоточенности и целеустремленности, по плавности шага никто с ним не сравнится. — Старик поведал, как Зо в одиночку втащил по склону Аллигаторова канала бруэт с четырехсотдвадцатикилограммовым грузом. — Я снова и снова делал подсчеты. Угол наклона был таков, что одолеть его могла скорее летящая птица, чем человек на двух ногах.

— Вы добрались до больницы?

— Да.

— Mw pa kompran[132].

Озьяс рассказал об очевидцах подвига Зо, которые уложили его в повозку после того, как он упал, и довезли до конца пути.

— Что случилось в больнице? — спросила девушка.

— Я на пять минут закрыл глаза. Всего на пять минут! А Зо уже готовился лезть за тобой в класс. Каску надел, как последний дурак! — старик покачал головой. — Там была смертельная ловушка. Тебе это известно куда лучше, чем мне. Подземные толчки не прекратились.

— Почему ты не остановил его, Озьяс?

— Думаешь, я не пытался? Ты ведь знаешь, что это был за человек! Не готовый идти на компромисс. Зо презирал полумеры и постоянные маленькие поражения, которых требует от нас этот остров. У него было твое расписание занятий, и он уверовал в него, как иные веруют в Священное Писание.

По деревьям пробежал ветерок, и на землю с глухим стуком упало перезрелое манго.

— Двое рабочих из городской дорожной бригады в конце концов просунули его через крышу, — продолжал Озьяс. — Подняли такой грохот, что и мертвые бы воскресли. Ножовки, отбойные молотки. Тра-та-та-та-та! Я-то думал, они спасатели, настоящие герои. А на самом деле они просто копали ему могилу.

Анайя представила свой класс перед землетрясением. Студенток, столпившихся у аппарата УЗИ.

— Он погиб в классе Какетт, когда искал меня?

Озьяс взял девушку за запястье и заглянул ей в глаза.

— Подземные толчки не прекращались, — сказал он. — Произошел еще один.

С минуту они молча стояли на склоне холма. Старик держал Анайю за запястье, глаза его затуманили катаракта и слезы, а город под ними был покрыт огромными темными пятнами районов, в которых не было электричества.

— Vwa l[133], — произнесла Анайя. — Я действительно слышала его голос. Все это время мне казалось, что у меня была галлюцинация, вызванная потерей крови и шоком.

— Хочешь сказать, что Зо нашел тебя?

— Он говорил со мной.

В душном воздухе реял дым от горящего мусора.

— И что же он сказал?

— Велел мне закрыть глаза и думать о королевских спинорогах и теплой воде на пляже Таино, где он учил меня плавать. Ты знал об этом, Озьяс? Он научил меня плавать.

Озьяс увел Анайю из сада и усадил на пластиковый стул.

— Есть у меня одна вещь, которую тебе, возможно, захочется увидеть.

— Какая вещь?

— Kod la.

— Веревка?

— Та, которую привязали к его лодыжке, когда он пошел за тобой. Ребята думали, что с ее помощью он сумеет выбраться назад. Зути сумели удержать его во время толчка. Они вытягивали веревку фут за футом, но, когда выбрали всю, на конце оказался не Зо.

— А что?

Озьяс покачал головой.

— Обломок бетонной плиты. Он привязал вместо себя кусок бетона.

Этот кусок светлого бетона мучил Озьяса больше всего. Он являлся ему во снах, но даже и во снах возникал в самых диковинных местах. Старик привел Анайе пример. Однажды ему приснилось, что он работает в своем огороде туманной ночью и запинается об этот самый кусок на грядке с мексиканскими огурцами.

— С мексиканскими огурцами, — повторил Озьяс. — Мальчик любил мексиканские огурцы — и в супе, и не в супе.

— Думаешь, под видом бетона тебе приснился Зо?

— А кто же еще? Упертый. Потерявшийся. Суди сама.

— Они еще у тебя?

— И бетон, и веревка.

Озьяс вернулся с дамской сумкой, которая когда-то принадлежала его жене и в которой он хранил все дорогие сердцу вещицы. Он вытащил оттуда веревку, которая была привязана к ноге Зо, — желтый нейлоновый трос, испачканный землей и протертый в месте, где его проверяли.

Анайя пропустила его сквозь пальцы.

— Похожа на трос, которым вы привязываете груз к бруэту, — сказала она.

— Веревка — это не главное, — ответил Озьяс. — Ты должна понимать, что главное — тот узел, которым Зо закрепил обломок плиты. Не обычный грузчицкий, а очень специфический морской. Называется двойной беседочный.

На Анайю это, по-видимому, не произвело впечатления.

— Он напоминает выбленочный, — объяснял старик. — Сложный узел, которому я научился у моряков бразильского торгового флота. А потом научил Зо.

— И при чем тут это?

— Его не спутаешь с выбленочным узлом, — сказал Озьяс. — Для него нужны время, определенный умысел и холодная голова. Я думаю, Зо пытался нам что-то сказать.

Старик снова полез в сумочку. Он отыскал в ее недрах кусок бетона, завернутый в вощеную бумагу, словно кусок мяса. Достал его, развернул, подержал на ладони.

— Возьми, — проговорил он.

Анайя взяла кусок.

— Закрой глаза.

Она повиновалась.

— Сосредоточься.

Девушка вспомнила классную комнату, запах лабораторных химикатов. Вспомнила, как в темноте дотянулась до руки Зо.

— Что он тебе говорит?

Анайя открыла глаза.

— Что это я должна была умереть в том классе, — ответила она. Кусок бетона оказался довольно увесистым и раскололся, когда девушка уронила его. — Неудивительно, что школа рухнула, — заметила она.

Озьяс опустился на траву и сгреб осколки.

— Не уходи, — сказал он. — Есть еще одна вещь, которую ты непременно должна увидеть.

— Хватит! — отрезала Анайя. — Я устала от призраков и реликвий. Я хочу провести целый день, не думая о том, что мельком заметила Зо в каком-нибудь лагере или на перекрестке. Хочу проспать всю ночь, не видя его во сне.

Озьяс снова порылся в сумочке и нашел то, что искал, — одинарный листок, вырванный из записной книжки.

— Накладная, — сказал он. — От транспортной компании «Озьяс и сын».

Старик относился к этому листку так же почтительно и суеверно, как к веревке и куску бетона, и Анайя неохотно взяла его.

— Последняя накладная Зо, — сказал он. — Это пассажиры его последнего пробега.

Зо очнулся в кузове муниципального мусоровоза с ощущением, что минули годы. Луна была не в той четверти, а в мозгу звучала молитва мисс Какетт: «Это я вытащила тебя из утробы матери и вернуть обратно уже не могу». У него не просто кружилась голова, Зо вообще не понимал, на каком свете он находится. Он вспомнил про веревку, которая должна была соединять его с миром живых, и тут же почувствовал ее на лодыжке, но теперь ничто не связывало его с былым.

Тело Зо извлекли израильские спасатели при помощи гидравлического молота и огромного домкрата. Его положили за больницей вместе с остальными трупами и ночью погрузили в camion. Вереница грузовиков тянулась по черному шоссе под луной, направляясь на север от города, к пустынной равнине Канаана. Поворот был обозначен красным сигнальным огнем, горящим на побережье. На этом пустынном перекрестке курил сигарету одинокий человек с лопатой на плече, словно дорожный указатель вудуистского будущего.

Это был участок для захоронений в Титаньене. Известняковую равнину прорезали длинные траншеи, и под звездами работал на холостом ходу экскаватор. В свете фар поднимались облака меловой пыли. Когда водитель грузовика подъехал к краю ямы и привел в действие подъемный механизм, Зо выпал наружу вместе с остальными трупами.

На краю ямы работали двое могильщиков, забрасывая тела землей, но, когда Зо воскрес, один из них дал стрекача. Сигарета, которую он курил, выпала у него изо рта.

— Мы что, умерли? — спросил Зо.

Рабочий закинул лопату на плечо и не останавливался, пока не добежал до дороги. Однако другой могильщик продолжил курить.

— Ты — умер, — ответил он. Мужчина вытащил Зо за запястья и предложил ему сигарету. Они курили, свесив ноги в могилу, и под луной, взиравшей на покрытый пеплом остров, вихрилась пыль.

— Мы на том свете? — спросил Зо.

Могильщик, рассматривая красный кончик своей сигареты, сказал:

— На Гаити.

Зо не удивился, словно ожидал этого с самого начала, словно именно таким загробный мир являлся ему во снах. Яма с трупами. Части тела. Земля, брошенная на лицо. Неестественный ветер с залива Гонав. Молодой человек попросил воды и залпом выпил целый литр, а потом еще один. Затем он попросил лопату и стал работать рядом с могильщиком, не останавливаясь, пока его кожа не побелела от известняковой пыли. Когда ручка лопаты переломилась надвое, он стал работать укороченным черенком.

Труповозы ехали всю ночь и весь следующий день длинными караванами, привозя школьников в одинаковых форменных пиджаках. Школа Мальро, пресвитерианская миссия, католический колледж. В сумерках прибыл одиночный грузовик со студентками школы медсестер, без церемоний вывалил свой груз, и Зо прыгнул вслед за трупами с беззаботностью ныряльщика, окунувшегося в море. Он стал перебирать тела. Могильщики оторвались от копки, чтобы посмотреть, как Зо переворачивает девушек одну за другой. Затем он вылез из ямы и, не оглядываясь, зашагал по высохшей равнине.

Зо шел до тех пор, пока не достиг берега моря в деревне Лафито. Поднимающийся прилив и крики чаек столь полно отражали смятение в его душе, что он чуть не утопился и проклинал инстинкт самосохранения, который в конце концов погнал его в глубь суши, по широкой речной пойме к Сиберу и Молеару. Зо почти не поднимал глаз, пока не добрался до улицы Монсеньора Гийу. В этом не было необходимости. Именно такой мир он ожидал увидеть без нее. Все вокруг было изуродованным и изможденным: горизонт просел, горы съежились, дома сгрудились, люди притихли.

Дом, в котором Анайя когда-то жила с кузиной Надин, был похож на все прочие постройки на этой улице. Верхние этажи рухнули на нижние, и Зо смог забраться в квартиру, лишь цепляясь за покореженные хомуты водосточных труб. Он сидел на крыше и вспоминал, как сделал ей предложение: красное кольцо, сочные куски дыни, поцелуй после того, как она сказала «да».

Анайя умерла, и его мечты разбились вдребезги. Он никогда не сможет вернуться в дом Озьяса на холме, чтобы собрать вещи или похлопать старика по плечу и посмотреть ему в глаза. Все это отправилось в костер вместе с памятью о ней, любовью к ней и воспоминанием о том, что он когда-то знал любовь.

Зо прожил месяцы как потерпевший кораблекрушение моряк, размахивая кулаками и испытывая жажду. Он залечивал раны скипидаром, чему научился у дрессировщиков бойцовых петухов, а печаль — ромом, травкой и насилием. Он скитался по разрушенному городу, стремясь к самоуничтожению, не имея иного хозяина и защитника, кроме самого себя и своей тлеющей ярости.

Потом настало время уличных боев. В каждом районе столицы десятки таких, как Зо, потерявших все и не сумевших справиться со скорбью, лезли в драку, одержимые жаждой разрушения. Зо дрался с человеком, у которого дома погибли четверо сыновей. Дрался с человеком, ограбившим банк и отдавшим деньги соседям. Дрался ради забавы, крови и мести Богу и только потом ради наличных. Разжившись наконец кое-какими деньгами, он понятия не имел, что с ними делать.

Мужчины дрались в маленьких двориках, на перекрестках или на развалинах рухнувших зданий, как актеры на сцене, чтобы весь город мог видеть бой, скандировать и потрясать кулаками. Они приходили на stade gagers, игроки делали ставки, и начиналась драка. Иногда дрались перед петухами, иногда после, в петушиной крови и перьях, когда половина зрителей уже расходилась. Зо сражался без рубашки, лишь повязав вокруг бицепса белый платок, подарок на свадьбу. Он был сам себе тренер и врач, сам бинтовал кулаки, сам залечивал раны. Он ставил все на себя, а потом дрался до победы. Дрался до тех пор, пока сердце не сделалось отчужденным и грубым, как Луна, сошедшая с орбиты.

На ринге Зо вел себя необычно. Могучий, угрюмый, взрывной, иногда он в течение двух минут стоял не шелохнувшись. Его избивали, бранили, плевали в него без оглядки. Каждый удар кулака разжигал его ярость. Его прозвали Булыжником, Дебилом, Горой и, наконец, Гуду — от слова «гудугуду», что в просторечии означает «землетрясение». Потому что перед всплеском бешенства Зо неподвижно замирал на месте. А через мгновение поворачивался к противнику и сворачивал ему челюсть, применив беспощадную комбинацию, названную в честь него «гуду»: удар по почкам, после которого соперник открывался, и окончательный фатальный удар.

Зо славился длинным размахом правой руки и быстрым, неожиданным ответным ударом левой, а также молчаливостью в бою. Он был единственным бойцом, который никогда не похвалялся перед матчем, и когда люди спрашивали: «Вы слышали об этом парне?» — им отвечали: «Wi, за него говорят его кулаки. Его апперкот отрежет любой язык».

Так зарабатывал Зо, забирая главные призы. Он покупал ром, питался бессистемно, жареным мясом и плантановыми лепешками. Давал деньги самым грустным вдовам, самым голодным детям, самым обезображенным калекам. В его душе, из которой Анайю вырвали, точно кость, поселилась боль. Когда приходили благотворители, он отказывался от палатки, в любое время года терзая себя жарой и холодом, дождем и москитами.

Зо обосновался на косогоре, слишком крутом, чтобы его можно было занять под ферму, — высоком и ветреном склоне, который всю зиму окутывали туманы. Его холм находился к северу от города, в гряде, граничившей с братским захоронением в Титаньене, вдали от Черной горы и ото всех прежних знакомых. Зо выровнял участок и сделал уступ, чтобы прятать там свои жалкие холостяцкие пожитки. Все, чем он владел, от замызганной утвари до нестираной одежды, свидетельствовало о его одиночестве. У него имелся набор опасных бритв для бороды, одна-единственная чашка, одна миска и одна вилка без зубца. И ржавый мачете. На его ботинках красовался штамп «Сделано в Америке», но этот мужчина знал, что ничто не вечно.

Идею драться с солдатами МООНСГ — Миссии ООН по стабилизации в Гаити выдвинул старый приятель Зо, шофер Сабаля Лафортюн. После землетрясения Порт-о-Пренс стал напоминать оккупированный город, который воевал со всем миром. Бразильские морские пехотинцы следили за безопасностью в аэропорту, иорданская артиллерия дежурила на кольцевых перекрестках, сальвадорские национальные гвардейцы патрулировали на противотанковых машинах Мартиссан, а полк шриланкийских ВВС обеспечивал безопасность в пунктах раздачи продовольствия. Лафортюн видел даже американский отряд. Морские пехотинцы высаживались из вертолета «Черный ястреб» на футбольном поле на авеню Маис Гате.

Сабаля предполагал, что Зо, как и остальные его знакомые, которых он не видел со дня землетрясения, погиб, пока не встретил рабочего на stade gager в Дельма. Это был ринг для петушиных боев в нижней части района, где Зо участвовал в сериях поединков каждые выходные марта. Сабаля пришел со своим петухом Ти-Джеймсом, который, по его утверждению, имел доминиканские корни.

Птицы выступали первыми. Бились недолго и остервенело, оставляя в пыли кровь и перья. После того как Ти-Джеймс подрался, Сабаля взял петуха и подошел к Зо, сидевшему на трибуне.

— Сколько ты поставил? — осведомился Лафортюн.

— Я не играю на петушиных боях, — сказал Зо.

— Ты владелец?

Зо ответил отрицательно.

— На кого же ты ставишь?

— На себя, — произнес рабочий, тщательно перебинтовывая кулаки.

Сабаля посадил петуха в клетку и поставил ее на сиденье между ними.

— Как он? — спросил Зо.

— Сдрейфил, как цыпленок, обычное дело, — сказал Сабаля. — А жрет как король.

— Дело не в корме, — сказал Зо. — Главное — ярость, мстительность, любовь к насилию.

Сабаля засмеялся.

— Если ты такой умный, почему не ставишь на петушков?

Зо положил кулаки на бедра и пошевелил ступнями. Расправил плечи и покрутил шеей так, что она хрустнула.

— Это варварство, — ответил он.

Затем снял рубашку и вышел на окровавленный ринг, где только что сражались петухи. Обошел его и сделал несколько выпадов против воображаемого соперника. Зо выглядел как натурщик древнегреческого скульптора. Единственным изъяном идеального тела был длинный шрам на ребрах, напоминавший след от рапиры.

Оппонент Зо был слишком худощав, и Сабаля сразу это понял.

— Ты его убьешь, — сказал шофер.

Оба бойца были без обуви. Зо вышел на ринг, принял устойчивую позу и упер руки в бока. Противник нанес удар, затем уклонился от ложной атаки. Он снова напал, сумев нанести Зо удар в живот справа, однако тот не дрогнул. Он не издал ни единого звука. Когда Зо наконец сделал свой ход, его соперник явно струхнул и внезапно показался очень хрупким.

— Полегче с ним! — крикнул Сабаля.

Зо нанес три быстрых удара, действуя так же аккуратно, как садовник, высаживающий самые драгоценные семена. В нижние ребра справа, в шею слева и, наконец, точно в переносицу. Зо не встал над противником и не помог ему подняться после того, как парень сморкнулся кровью. Он пошел за деньгами. Сабаля приметил, что сумма весьма неплохая.

— Шикарная халтурка, — сказал он. — И никаких первоначальных вложений. Как ты додумался?

— Я никогда не проигрываю, — ответил Зо.

И вот Сабаля Лафортюну пришла в голову идея проводить международные поединки. Он по-прежнему работал на своем пикапе «шери дуду», однако изменил маршрут таптапа. Устав от бесконечных дорожных работ, шофер переместился из Петьонвиля на запад города. Расстояния стали больше, зато Сабаля здорово экономил на бензине, поскольку теперь не простаивал по шесть часов вдень в пробках. Он работал на маршруте Портай-Леоган — Кафу. Дорога в основном была хорошая, с предсказуемыми затруднениями и выбоинами. Лафортюн за несколько недель освоил выгодные пути объездов.

Каждый день с половины четвертого до четырех вечера Сабаля делал стоянку у гондурасской миссии и вскоре близко сошелся с караульными. Довольно хорошо зная испанский, он выполнял для них мелкие поручения, главным образом покупал наркотики, американские дезодоранты и спиртное. Гондурасцы были сами не свои до кокаина. Сабаля особенно подружился с рядовым Антонином Авендадо, который был мелким воришкой и кулачным бойцом на грязных улицах Сан-Педро-Сулы до того, как полиция предоставила ему выбирать между тюрьмой и армией.

— Думаю, ты выбрал армию, — сказал Сабаля.

— Ты не знаешь Гондурас, — усмехнулся Антонин. — Я выбрал тюрьму. А после нее меня все равно спровадили в армию.

Сабаля поинтересовался, не желает ли его приятель снова принять участие в боях, и гондурасец ответил, что желает.

— Если найдется достойный соперник. Не калека и не психопат.

Две недели спустя Сабаля разыскал Зо на ринге у рынка Куабосаль. Тот только что победил команду, состоявшую из отца с сыном, местных матросов. Зо побил их на одном и том же ринге, разом, одного за другим, отмутузив каждого. А потом стоял в углу с пинтой однозвездочного рома «Бакара».

Сабаля полюбопытствовал: а если бы пришлось драться со всей семьей?

— Они так и хотели.

— Что с тобой сделалось? — спросил Сабаля. — Где та девушка, с которой я видел тебя раньше?

Зо взглянул на бутылку: не осталось ли еще глотка, но она опустела.

— Красивая девушка, — продолжал Сабаля. — Медсестра. Я отвозил ее на вашу свадьбу на Мон-Нуа.

Зо неожиданно взревел и вцепился шоферу в горло.

— Я должен был последовать за ней в ад. Я пытался. — Он отпустил Сабаля, и тот едва не свалился на землю. — В тех классах никого не было. Только погибшие девушки, — Зо сорвал с плеча платок. — И это.

Шофер взглянул на платок.

— «А. и З. 1 января 2010 года». — Он поднял глаза. — Что это?

— Последнее доказательство.

— Доказательство чего?

Зо поморщился, у него по зубам потекла кровь.

— Что это не остров, а корабль. И мы плывем в темную музыку.

Хотя Сабаля не понял и половины сказанного, он знал, что рядом с ним — могучее существо, созданное для темных времен. Зо выходил на поединки не ради денег или славы, но ради насилия в чистом, беспримесном виде. Он хотел драться, и не просто драться, а причинять боль. Это-то и делало его непобедимым на ринге.

— Я пришел не для того, чтобы драться с тобой, — сказал Сабаля, вытирая грязь со штанов. — У меня деловое предложение.

Он стал рекламировать бои с иностранцами — настоящие международные соревнования, где каждый поединок — кубок мира в миниатюре.

— Международные перспективы. Никаких драк с матросами и их приятелями. Ты будешь отстаивать честь Гаити.

Шофер рассказал Зо про Антонина, гондурасского солдата, бывшего чемпиона Центральной Америки в среднем весе. Зо было плевать, пусть даже соперником будет действующий чемпион мира в тяжелом весе.

— Такса — сто долларов США, — добавил Сабаля и помусолил пальцами воображаемую пачку денег. — Все, что от тебя требуется, — стоять и выносить удары, пока не надоест. И даже не важно, выиграешь ли ты.

В восемь утра Лафортюн заехал за Зо на своем пикапе, битком набитом зрителями предстоящего поединка, после чего они вырулили на национальную автостраду. Обитатели палаточного лагеря высыпали поддождь, чтобы принять душ, и, раздевшись догола и намылившись, торчали в сточных канавах под хмурым небом. В Мартиссане стояла бесконечная очередь за хлебом, какая-то старуха задрала рубаху, вцепилась в свой дряблый живот и угрожающе потрясала им перед наблюдателями ООН.

Гондурасская военная миссия располагалась к западу от города, на болотистой равнине прямо у подножья гор. Обнесенная по периметру высокой оградой со сторожевыми вышками и колючей проволокой, она напоминала лагерь, разбитый римским легионом в варварской стране. Зо и его команду в казармы не пустили, поэтому поединок происходил сразу за главными воротами базы.

Лафортюн подкатил как можно ближе и выехал на травянистое поле. Оно было мокрым от ежедневных дождей. За зеваками, высыпавшими из близлежащих палаточных городков, чтобы поглазеть на бой, подтянулись торговцы жареным мясом и пивом. Гондурасские солдаты и даже офицеры наблюдали за боем с пулеметных вышек, гаитяне окружили место поединка. Соперники сошлись на проплешине в траве, между главными воротами базы и улицей. Перед боем они пожали друг другу руки и попозировали для снимков.

У каждого из противников был свой стиль. Гондурасец Антонин начинал с уличных боев, но совершенствовался в спортзале. У него было тело человека, который тренируется со свободными весами и протеиновыми порошками. Он был взрывной, но негибкий, огромные мышцы сокращали замах его рук.

Зо рос и развивался на улицах. Он был стройнее и быстрее Антонина, потому что долго возил грузы по холмистым улицам. Зо отличали более длинный размах и неравномерное распределение силы: его правая обладала мощью двух рук. Когда он проведет свою комбинацию с хуком, бой закончится.

Зо и Антонин боксировали восемь минут. Раундов не было, и никто из бойцов не был готов к столь длинному поединку, поэтому последние несколько минут получились расхлябанными. Соперники были измучены и висли друг на друге, чтобы не упасть. Гондурасец нанес удар, у Зо в животе точно вспыхнул огонь, застрял в горле, и злобная мстительная скорбь пробудилась и ожила. Зо вытолкнул Антонина с ринга на улицу. Движение вокруг них остановилось; водители грузовиков вылезали из кабин, чтобы поглазеть на драку.

Антонин не мог обнаружить местоположение Зо, чтобы блокировать его, поэтому закрыл глаза и откинул голову назад. Он походил на человека, сражающегося с пчелами. И даже не имел возможности упасть из-за стремительных выпадов Зо, удерживавших его в шатком вертикальном положении. Сильным ударом справа Зо отправил гондурасца на тротуар — промахнуться он не мог. Раздался последний зловещий звук, когда костяшки пальцев Зо врезались в челюсть соперника, и тот рухнул.

Офицеры спустились с вышек и просунули деньги в щель между воротами. Зо отделил от своего выигрыша двадцатидолларовую купюру и сунул Антонину за пояс. После этого Лафортюн сделался промоутером Зо и рекламировал его по всему городу. Он называл Зо лучшим в мире бойцом и превозносил его устрашающую правую. «Он никогда не ходил в спортзал, — похвалялся Сабаля. — И не знает, что такое боксерская груша. Но Зо отправит твоего парня в каменный век».

В последующие недели Зо дрался с иорданским лейтенантом с бородой до самых глаз, перуанским футбольным чемпионом с убийственным хай-киком, филиппинским рядовым, чья тактика заключалась в том, чтобы придвинуться поближе и нанести как можно больше ударов.

Дешевый доминиканский ром, который пил Зо, вскоре разочаровал его ненасытную печаль, и Зо отправился на поиски самого убойного клерена на острове. Он пил клерен, настоянный на смоле момбинового дерева, вызвавший у него трехдневную эрекцию. В горах за Шапотьо отведал ром на древесных листьях, после которого его потянуло на уксус и померанцы, словно беременную женщину, так что Зо вернулся домой с корзиной цитрусовых и в течение двух дней питался только ими.

Затем до него дошел слух об Августо Куансе, уличном винокуре, изготовляющем напиток под названием «ти-во-во», «крошка великан»: говорили, будто он переворачивает восприятие окружающего мира. Говорили, что под влиянием ти-во-во храбрецы становятся трусами, тихони — буянами, а христиан оседлывают лоа[134]. Напиток пользовался такой широкой известностью, что его начали экспортировать в Доминиканскую Республику, и дело спорилось.

Августо продавал свой ром в Леогане — городе, славившемся винокурнями и духовными практиками, а также тем, что эпицентр землетрясения находился именно в нем. Все бетонные здания в границах Леогана были разрушены.

Зо нашел Августо Куанса там, где ему указали, — на перекрестке с шоссе Жакмель, но торговец отказался продавать парню ром.

— Я ведь не воду продаю.

— Я бы не явился из Потопренса за водой.

Тележка Августе представляла собой шкаф-комод на колесиках, но вместо одежды этот высокий предмет мебели был заставлен пузырьками с настойками; каждое из снадобий предназначалось для лечения конкретного симптома и сопутствующего ему духовного недуга. Лекарство от мужского бесплодия не только излечивало эректильную дисфункцию, но и увеличивало выработку тестостерона, восстанавливало пошатнувшуюся уверенность в себе и уменьшало отек простаты. Хозяин тележки подключал к автомобильному аккумулятору лампочку и маленький радиоприемник, и клиенты собирались вокруг послушать музыку, одурелые, словно курильщики опиума.

— Ти-во-во не для хороших времен, — сказал Августа.

Зо ответил, что жизнь не баловала его хорошими временами.

— Я потерял при землетрясении жену. Мы были женаты двенадцать дней.

Августа поднял взгляд от своих бутылочек. Он чуть не спросил было, действительно ли Зо ее любит, но этот вопрос оскорбил бы убитого горем кулачного бойца, стоявшего перед тележкой. И тогда торговец, порывшись в своем шкафчике, достал набор лабораторных пузырьков.

— Я долго изучал психосоматические эффекты металлов, — сказал он. — Золото для виски. Медь для рома. Серебро для чистого тростникового рома. — Он показал Зо колбу с прозрачной жидкостью и металлическими чешуйками на дне. — Исследования проводятся в горнодобывающих регионах Венесуэлы, богатых всеми видами минералов, но бедных продуктами питания, — с помощью бюретки Августа извлек небольшое количество зелья из коричневой бутылочки и сосредоточенно отсчитал двенадцать капель в чистый тростниковый ром. Стремительная пурпурная струя пронзила жидкость, точно удар молнии, и клерен вдруг показался чище воды.

— Что это?

— Доминиканцы называют эту штуку manzanilla de la muerte, — сказал Августа, глядя на пузырек. — Манцинелла[135]. Она убила Понсе де Леона[136].

— А что случилось с Понсе де Леоном?

— Он заснул под деревом манцинеллы на берегу и умер через два дня. задохнувшись гноем.

— Это и произойдет, если выпить твое зелье?

— Примерно, — Августа подул на жидкость, и снадобье запузырилось. — У каждого человека по-разному, разумеется, в соответствии с его природой и честолюбивыми намерениями. Понсе де Леон отправился на поиски источника вечной молодости и в итоге был съеден аллигаторами, но большинство из нас не едут к источнику вечной молодости.

— Поверь мне, — сказал Зо, — у меня нет желания жить вечно.

Он заплатил за пинту, вытащил из бутылки пробку и сделал большой глоток. Лист лимонной вербены не пустил жидкость дальше передней части языка, но когда он сполз, Зо ощутил горький привкус алкалоида в глубине рта. Язык запылал, глаза отчаянно заслезились.

— Да не так! — проворчал Августа. — Без голоса останешься.

Зо сделал еще один большой глоток и покачнулся на пятках.

— Мне и сказать-то почти нечего, — пролепетал он. Лампочка потускнела и снова вспыхнула.

— Я не боюсь аллигаторов.

Лампочка стала похожа на электрическую радугу, сверкавшую в темноте.

Августо умолял парня притормозить.

— Не думай, что это напиток или даже лекарство. Считай, это яд, приятель. Пэ-аш у него примерно такой же, как у хлорного отбеливателя.

Но было поздно. Зо уже обжег себе горло и, добравшись до манговых плантаций на окраине города, начал плеваться ярко-красной кровью. Парень прошагал по шоссе четырнадцать миль до Марьяни, все больше пьянея. Там на равнине находился канадский полевой госпиталь, и окружающая местность походила на зону военного протектората. На очищенных участках тростниковых плантаций были разбиты огромные лагеря, их обитатели, как побежденные солдаты, стояли у своих палаток на ветру.

В Бизотонском парке Зо обхватил голову руками, а затем сделал несколько небольших глотков из бутылки. Она была уже наполовину пуста, а у него началось жуткое головокружение. Ти-во-во шаг за шагом перевернул его восприятие, а потом и соображение. Зо не ощущал дождя, потому что кожа у него задубела, точно шкура животного. Даже ром утратил прежнюю горечь; он сделался сладким и чистым, как вкус воды во рту. Окружающий мир сильно отдалился, будто Зо смотрел на него в бинокль не с того конца.

В Гард-Коте он наблюдал, как накатывают на берег волны, и ему чудилось, что он в море, плывет по этим волнам, в воде полно голодных акул, а его лодка тонет.

В Кафу он одиноко боксировал под моросящим дождем, и жители глазели на него со своих крылец. Мальчишки, игравшие в камешки под свесом крыши, спорили о том, кто он такой.

— Это преступник, сбежавший из тюрьмы, — сказал один. — Из блока «Титаник».

— Американский гангстер, которого депортировали из Майами.

— А вот и не угадали, — сказал еще один паренек. Он бросил камешек и выиграл еще один. — Это Ле-Бруэтье, — он снова бросил камешек и забрал два.

— Откуда ты знаешь?

— Я ехал в его тележке.

Это был Венс Ноэль. Он жил с матерью в Бизотонском лагере; она послала его раздобыть риса, предупредив, чтобы не возвращался с пустыми руками. Венс, не любитель попрошайничать, задержался, чтобы поиграть в камешки.

— Нас в повозке было восемь человек, — продолжал Венс. — Бруэтье поклялся доставить нас в больницу в центре города или погибнуть по дороге. Но мост над Аллигаторовым каналом рухнул.

Вскоре Венс заставил приятелей поверить в чудесного Ле-Бруэтье, и к тому времени когда Зо покинул Кафу, за ним следовала порядочная толпа, которую возглавляли Венс Ноэль и его друзья с игральными камешками в карманах.

Зо пропустил мимо ушей предупреждение Августе о том. что у яда длительный период полураспада и что при попадании в кровь его действие усиливается. К тому времени как молодой человек добрался до оживленного кругового перекрестка в Табарре, он казался себе собственным призраком на этом свете. Если в Бизотоне у него зародилось слабое подозрение, что его руки ему не принадлежат, то в Табарре он окончательно убедился, что сердце его давно перестало биться, внутренности гниют и вообще он мертв с двенадцатого января.

Шатаясь, Зо выбежал на проезжую часть, размахивая мачете. Водители грузовиков сигналили и костерили его на чем свет стоит с высоты своих окон, но один только взгляд Зо — и они тут же закрывали рты. Этот полоумный с желтушными глазами и окровавленными губами, размахивавший мачете размером с абордажную саблю, напоминал пирата, вознамерившегося свести старые счеты.

Мальчишки последовали за ним к волнорезу.

— Это не Карибское море, — крикнул Зо. — Дальше земли нет.

— А как же Флорида? — спросил Венс.

— Флорида — сказка, которую любят рассказывать старики, — он указал в глубь острова, на холмы. — Это даже не Порт-о-Пренс, Венс. Это lanfe[137]! Мы здесь не горожане, а мертвецы в аду. Слушай! Tande m! Когда-то люди умирали и их хоронили в земле, Венс. Но теперь умирает так много людей одновременно, словно остров не может их вместить. Как только их хоронят, они тут же возвращаются и продолжают свое омерзительное дело.

У Венса единственного среди мальчишек хватило смелости заговорить:

— Почем ты знаешь?

— Меня увезли на грузовике, чтобы похоронить в Титаньене.

— И что же?

Зо повернулся к мальчишкам и ткнул в их сторону острием длинного ножа.

— Я очнулся. Равнина там плоская и бледная, как на Луне. Песок такой белый и мелкий, что от него потом не отряхнуться.

— После чего?

— В Титаньене только одно занятие, Венс. Копать могилы. Вот я и копал. Всё глубже и глубже. Уходил под корни и камни — и еще глубже. Хотел докопаться до подземной страны, где живет Гудугуду.

«Гудугуду» — это звукоподражание: если произнести его десять раз подряд, то получится звук, какой издают сотрясающиеся здания.

— Что тебе было нужно от землетрясения?

— То же, что и тебе, Венс. Ты ведь хочешь, чтобы твой брат вернулся, правда? — Зо повернулся и посмотрел на мальчика. — И еще я желал отомстить. Заставить его заплатить, — он поднял мачете и взмахнул им под дождем. — По одному удару за каждого мужчину, женщину и ребенка.

Его фехтовальные приемы заставили зрителей разбежаться — всех, кроме маленького мальчика Венса, который не унялся, даже когда услышал свист приближавшегося клинка Зо, рассекавшего струи дождя.

— И как оно выглядит? — спросил Венс.

— Было слишком темно.

— Насколько темно?

— Темно, как в гроте Кунубуа, — сказал Зо. — Я его не увидел. Но услышал. Оно стучит кузнечным молотом. Перемалывает зубами кости. — Зо наклонился над тротуаром и процарапал ножом три четкие линии. — Гудугуду, Гудугуду.

Потом наступила такая тишина, что стал слышен шелест дождя.

— Я ощутил жар в центре Земли, — проговорил Зо. — Такой же, как жар солнца, но без света, как лихорадка, которая сжигает тебя изнутри.

— И как оно выглядело, когда ты в конце концов увидел его?

— Толстое, как носорог, и такого же цвета, — ответил Зо. — Я обозвал его Детоубийцей и Костоломом. Знаешь, что оно сделало? — Зо помолчал. — Уставилось на меня и рассмеялось, и когда оно рассмеялось, Порто-Пренс затрясло. У белых это называется афтершок. Знаешь, что оно мне сказало? «Три восьмых железа не выдержат десятитонную крышу. А в смеси, из которой изготовлены панели, слишком много песка».

— Но ты же его поймал, правда? Ты заставил его заплатить!

— У меня при себе по-прежнему был нож, — сказал Зо. — Я рубил направо и налево. В мгновение ока я оказался рядом с ним и приставил клинок к его горлу.

Зо описал ножом неровную дугу под дождем: сначала вверх, потом вниз. Сделал ложный выпад, замер, напал, отразил удар. С минуту он выглядел настоящим героем. Мужчина и мальчик представили себе, как одинокий воин бросает вызов землетрясению в его собственном логове в центре Земли, требуя возмездия за всех людей. Но затем Зо поскользнулся в своих изношенных шлепанцах. Потерял равновесие и рухнул на колени. Мачете звякнуло о мостовую. А дождь все лил и лил.

Венсан Леконт находился в своем офисе близ аэропорта до десяти вечера. Столько времени ему потребовалось, чтобы успокоить швейцарского уполномоченного, обеспокоенного обвинениями в коррупции.

— Я ему сочувствовал, очень. Совершенно искренне, — рассказывал Леконт Клоду, когда они наконец сели в машину и поехали домой. — От него хотят, чтобы он отчитался за каждый пенни. Мы с ним оба знаем, что подобный отчет лишь покажет, что масштабы коррупции куда серьезнее, чем представляется.

Клод доехал до круговой развязки в Табарре, к востоку от аэропорта, где сходятся авеню Туссен-Лувертюр, бульвар Пятнадцатого Октября и улица Флерио. Там машина угодила в пробку.

— Мы уже близко? — спросил Леконт.

— На полпути.

Затор сковал все три магистрали, включая улицу Флерио, куда они направлялись. Вереница машин исчезала за пеленой дождя. Клод обдумывал альтернативные маршруты до Бель-Эра, и тут перед ним на дорогу выскочил Зо, опьяневший от ти-во-во.

— Включи дальний свет. — велел Леконт. — И дворники.

Он. видимо, ожидал, что Зо смоет дождем, но через чистое стекло увидел его еще отчетливее. Парень с бутылкой в одной руке и мачете в другой напоминал марона[138], сбежавшего от революции в горах. Появившись, он почти тут же исчез, сопровождаемый толпой мальчишек, бросавших камни и плясавших в промокшей одежде. Леконт открыл дверцу и вышел под моросящий дождь, хотя Клод пытался его остановить.

Эта неприглядная кольцевая развязка, в разгар дня такая знойная и пустынная, к полуночи обретала карнавальный вид. Тут продолжали работать мальчишки, торговавшие солнцезащитными очками, сидели за прилавками с жареными лакомствами уличные повара. Длинный, как абордажная сабля, покрытый ржавчиной мачете блестел в свете фар, когда Зо поднимал его над головой.

Леконт добрался до края круговой проезжей части в тот момент, когда Зо должен был вот-вот исчезнуть среди беспорядочных лавчонок, и не раздумывая выкрикнул его имя. Рабочий замер на месте. Разрушенные хибарки поливал ледяной дождь. Когда Леконт позвал его во второй раз, Зо неуклюже развернулся, размахивая ножом и отхлебывая из бутылки. Спотыкаясь, хватаясь за машины, чтобы не упасть, проклиная водителей, он стал пробираться сквозь поток машин. Один раз упал и позвал Венса Ноэля. Мальчик оказался тут как тут.

— Mw la, brouetye[139]. Обопрись на плечо.

При его приближении люди бросались врассыпную, разворачивали велосипеды, убегали, толкая перед собой тачки. Все, кроме Венсана Леконта, который стоял неподвижно, пока они не остались вдвоем, он и Зо, одни на этом широком тротуаре, точно враги, явившиеся свести счеты.

Глаза Зо были желтушными, налитыми кровью. В волосах застряли травинки. Рубашка разорвана от подмышки до воротника. Но несмотря на отпечаток, наложенный месяцами дикой жизни, и синяки на лице, похожие на татуировки, Леконт узнал черты, навсегда врезавшиеся ему в память: непоколебимую осанку, гранитный лоб диктатора и огонь во взгляде, вызывавшие в памяти образ Макандаля[140], сгорающего на костре. Зо тяжело дышал, плечи его поднимались и опускались.

— Выпивка тебя убивает, — проговорил Леконт. — Ты едва стоишь на ногах.

Зо поднял бутылку и, держа ее в трех дюймах от рта так, чтобы было видно, осушил ее до последней горькой капли.

— Эту дрянь практически не дистиллируют, — сказал Леконт. — Кожа у тебя пожелтеет. Тебя будет тошнить каждое утро.

— У меня черная кожа, — возразил Зо. — А тошнит все время.

Какие-то колдовские чары вкупе с магнетической печалью Зо приковали Леконта к месту.

— Мой медицинский чемоданчик в машине, — сказал он. — Может, я тебя осмотрю?

— Думаете, ваши антибиотики сумеют меня вылечить?

— А что с тобой?

— Губа разбита, — ответил Зо. — Фингал под глазом. Паразиты. Синяк в том месте, до которого мне не дотянуться. — Он взмахнул мачете. — Я хочу пить, но пить нечего. Я голоден, но ни одним блюдом этого голода не утолить. — Он рассек клинком дождевую завесу. — Я сплю на земле, потому что не выношу, когда вокруг меня стены.

— Почему бы тебе не опустить нож? — предложил Леконт.

Зо уставился на свое оружие.

— В мачете нет ничего плохого.

— Это как пистолет в руках, — сказал Леконт. — Ничего хорошего от него не жди.

— Пистолеты просто убивают людей. Но manchèt[141]… — Зо поднял клинок и взмахнул им. — Этим ножом я могу срубить манго в горах и сделать из его ствола лодку. Я могу уплыть на этой лодке в Америку и заработать там миллион.

— И что ты будешь делать с такими деньжищами?

Зо устало поднялся на ноги и стоял, пошатываясь от рома, как боксер, уклоняющийся от воображаемых ударов.

— Сожгу их на карфурской свалке, — ответил он. И внезапно стряхнул с себя отсутствующий вид. Молодой рабочий в упор посмотрел на Леконта, и доктор тут же ощутил на себе его пристальный взгляд.

— Я пытался разлюбить ее, — пробормотал Зо. — Принимал всевозможные снадобья, пил разные зелья. Мне велели выпить настойку горькой китайской травы, и я выпил. Велели искупаться в реке после наступления темноты, и я искупался. Но это лишь удвоило мою любовь к ней. — Он посмотрел на Леконта так, словно искал сочувствия. — У меня была лихорадка. Я уставал, но был не в силах заснуть.

— Ты описываешь слабоумие или горячечный бред, — ответил Леконт. — Возможно, это брюшной тиф.

— Я болел малярией. И любовью, — возразил Зо. — Не так уж сильно они различаются. Ночная лихорадка. Пустота в желудке. Ощущение, будто из тебя зачем-то выкачали всю кровь.

Он что-то выкрикнул — это было не слово, а вопль истерзанного сердца. Он проклинал Озьяса и его бруэт, иностранных солдат и их никчемные правые хуки. Он развязал носовой платок, который носил на руке, и бросил его на тротуар, словно белый флаг капитулянта. А потом ушел, лавируя среди мотоциклов, огрызаясь на водителей, возвращаясь в свою привычную жизнь с ее жарой и разрухой.

Толпа разошлась. Больше смотреть было не на что. Уличные повара потушили костры, машины тронулись под дождем. Клод Жюст свернул на улицу Флерио, и тут они заметили Венса Ноэля, одиноко шагавшего в попутном направлении. Машина остановилась, и Леконт опустил стекло.

— Залезай, — сказал он. — Мы тебя подвезем.

Венс забрался на заднее сиденье и сел, прислонившись к дверце.

— Куда тебе?

— В Бизотон.

Леконт велел шоферу ехать в Бизотон.

— Ты хорошо знаешь этого человека с ножом? — спросил он.

Венс дрожал. По его лицу струилась вода.

— Думаю, так же, как и вы.

— Я его совсем не знаю.

— Я тоже.

— Как ты его называл?

— Ле-Бруэтье.

— Откуда такое прозвище — Возница?

— Вы что, не слышали по радио? — Венс стряхнул с волос капли. — Он на своем бруэте отвез восьмерых незнакомцев в больницу в центре города.

— Когда?

— Douz Janvye, — ответил мальчик. — Двенадцатого января.

— Откуда ты знаешь?

Мальчик вздернул подбородок и поднял правую руку.

— Меня зовут Венс Ноэль, — гордо представился он. — Я ехал в тележке Ле-Бруэтье всю дорогу от Во-Неретта.

Излюбленным столичным рестораном Дезмонда Тессьера была «Императрица». Это заведение, предлагавшее французско-креольский фьюжн, славилось свежими морепродуктами и большой картой вин, и здесь нередко заключались прибыльные контракты на восстановительные работы. Ресторан был окружен высокой оградой. От входа к вершине холма, где размещались столики с видом на город, петляла длинная, обсаженная деревьями подъездная аллея. Ниже находились многоярусные террасы, с которых посетители с бокалами в руках могли любоваться гаванью.

Когда приехал Леконт, Тессьер уже сидел на главной площадке ресторана за своим любимым столиком. Бросив на доктора один-единственный взгляд, он тут же заказал бутылку рома:

— Пятизвездочный и ведерко со льдом.

Недавняя встреча в Табарре нарушила шаткое душевное равновесие Леконта.

— Говорю же тебе, Дезмонд. Я был бы меньше поражен, если бы с пьедестала сошла статуя самого Туссен-Лувертюра[142] и зашагала бы среди мототакси. То, что я видел, было куда удивительнее.

Когда принесли бутылку, Тессьер разложил лед по двум бокалам, затем налил поверх льда ром и передал один бокал Леконту.

— Не сомневаюсь, что тебе что-то привиделось, — сказал он. — Но в ночи, под дождем, на круговой развязке в Табарре… Ты уверен, что это был именно он?

Леконт схематично изобразил сцену на белой скатерти. В центре поставил солонку — статую Туссен-Лувертюра. Серебряные столовые приборы вокруг солонки изображали вереницу зевак, монетка в один сантим — Венса Ноэля, пять гурдов — Леконта, а перечница — Зо.

— Прошел, наверное, год с тех пор, как я видел его в последний раз, — сказал врач, поднимая перечницу, — но говорю тебе, Дезмонд, это лицо нельзя забыть. — Леконт показал Тессьеру, где именно в толпе очевидцев находился он и где стоял Зо. — Видел бы ты этот мачете, такой ржавый, что от одного взгляда на него можно подхватить столбняк.

Подошедший официант принял заказ. Доктор пожелал нежное говяжье рагу в соусе из бамии, а судья — целого омара на гриле с макаронным салатом. На сцену вышла певица с Мартиники и запела под аккомпанемент зука.

Принесли заказанные блюда, и мужчины молча принялись за еду, слушая музыку. Тессьер отломал панцирь с омара.

— Ты все равно меня не убедил, — проговорил он. — Кто же не видел пьяных рубщиков тростника, возвращающихся в полночь с поля?

Леконт достал носовой платок и положил его на стол между ними.

— А как ты объяснишь это?

— Что это?

— Доказательство.

— Чего?

— Того, в чем я уверен уже меньше.

Тессьер отодвинул тарелку. Платок был разорван от края до середины, один уголок расшит черной нитью. Судья вслух прочел надпись, водя пальцем по вышивке:

— «А. и З. 1 января 2010 года», — он поднял глаза. — Ну и что, Венсан?

— А. и З.

— Ты же не думаешь, что А…

— А кто же еще?

— Ты ее спрашивал?

— Ты ведь знаешь, как обстоят дела. Мог ли я? Я до сих чувствую, что наши с ней отношения столь же непрочны, как этот носовой платок.

Тессьер с такой силой стукнул кулаком по столу, что подскочили серебряные вилки.

— Как бы я хотел быть на твоем месте, — воскликнул он, — и чтобы между мной и моей дочерью не было ничего, кроме извинений! Однако нас разделяет вечность, а я не из тех, кто верит, что мы воссоединимся с нашими близкими после смерти.

— Считаешь, я должен отдать ей эту вещь? А дальше? Рассказать ей, что мне его отдал на перекрестке в Табарре пьяный верзила с мачете в руках и окровавленным ртом?

— Почему бы нет?

— Ты не знаешь ее так, как я, Дезмонд. Землетрясение изменило Анайю. Кажется, будто ей лет сто и она устала от этой жизни.

— Я говорю с тобой как отец с отцом.

— По-твоему, именно я должен свести их, после того как я чуть не погубил дочь, пытаясь разлучить с ним?

— Анайя снова полюбит тебя за это, — Тессьер налил себе еще один бокал, безо льда. — Этого должно быть достаточно. Мы оба знаем, как трудно выдать замуж дочь в наши дни, когда большинство мужчин голодранцы. Владельцы честно заработанных состояний — обычно люди нашего возраста или старше. — Судья выпил. — Позволь сказать тебе кое-что. Я говорю это каждому, кто входит в мой кабинет, будь то адвокат или преступник (и поверь мне, Венсан, зачастую это одно и то же). Не существует такой штуки, как справедливость. Есть только суд, наказание и восстановление в правах.

— Я пришел не на лекцию по юриспруденции.

Тессьер вытер салфеткой рот и бросил ее на тарелку.

— Ты вроде говорил, у него есть прозвище? Которым его называли в Табарре.

— Ле-Бруэтье.

— Возница. Да. Ты сказал, что он привез двадцать пассажиров из Доминиканы в От-Туржо[143]?

— Я сказал — восемь. Если верить Венсу Ноэлю.

— В сказках количество едва ли имеет значение, Венсан. Десять врагов запросто превращаются в сотню. Попомни мои слова, — Тессьер поднял бокал. — Нас спасут не палаточные лагеря и не иностранные займы на кабальных условиях. Нас спасут сказки, которые рассказывают старики и в которые верят их внуки.

— Ты гораздо пьянее, чем я думал.

— У людей должно быть что-то еще кроме Буки и Ти-Малиса[144].

— То, что эти сказки хороши или даже необходимы, — одно дело. С этим я соглашусь. Но совсем другое — верить в них. Ты ведь на самом деле не веришь, будто бродяга из Жереми и бруэтье из сказки — один и тот же человек, — Леконт покачал головой. — Может, этот парень и таскал тяжеленные мешки с цементом, Дезмонд, но на защитника народа он похож мало.

Тессьер заговорил сочувственно, назвав Леконта bon zanmi m — «мой дорогой друг».

— Ты упускаешь из виду главное, — сказал он. — По крайней мере, мне совершенно ясно, что Ле-Бруэтье, кем бы он ни был, рабочим из Жереми или механиком из Туржо, — современный антильский герой. Столь же достойный славы, как ямайский спринтер Усейн Болт, самый быстрый человек на Земле. Может, бруэтье и не побил никаких мировых рекордов, но ведь бег с повозкой — не олимпийский вид спорта. И ты не можешь отрицать определенных параллелей с нашими революционными героями. Может, не с Туссеном и Дессалином. Но во всяком случае с Макандалем и Букманом[145]…

Леконт вспомнил огонек в глазах Зо, вызывавший в памяти Макандаля, сгорающего на костре.

— Разве их обоих не приговорили к смерти?

— А Зо? В первый раз — когда он родился нищим в нищей стране, во второй — когда тащил свою тележку через тропический апокалипсис! — Тессьер допил ром и отставил бокал. — Нет ни хороших людей, ни плохих. Во всяком случае на этом острове, — произнес судья. — Есть только дело, которое человек делает, когда его просят…

Двадцать четвертого октября Венсан Леконт присутствовал на собрании, где было официально объявлено об эпидемии холеры на Гаити. На трибуне выступал с докладом федеральный министр здравоохранения, седой старый врач с плохо выбритым лицом и багровыми мешками под глазами.

— Девятнадцатого октября в Министерство здравоохранения и народонаселения Гаити поступили сведения о большом количестве пациентов с острой диареей и обезвоживанием в Артибонитском и Центральном департаментах. Четыре дня спустя, двадцать третьего числа, Национальная лаборатория здравоохранения в Порт-о-Пренсе выделила из образцов кала, полученных от пациентов в пострадавших районах, холерный вибрион серогруппы 01 серотипа Огава.

Министр Южного департамента, включающего в себя город Ле-Ке и туристический курорт на острове Ваш, возразил, что это невозможно:

— На острове Гаити уже шестьдесят пять лет не было ни единого случая холеры.

Федеральный министр согласился.

— Это одно из немногих достижений нашей службы здравоохранения. К сожалению, я видел результаты анализов собственными глазами. — Старый министр пережил немало эпидемий, ураганов и политических администраций. — Мы с подобным еще не сталкивались, — предупредил он. — Модели прогнозируют полмиллиона больных и десять тысяч умерших.

Леконт долгое время изучал тропическую эпидемиологию. Проезжая по равнинам мимо лагерей, разбитых на осушенных мангровых болотах, он начал осознавать масштабы бедствия, с которым столкнулась страна. С приходом сезона дождей эти люди утонут в собственных испражнениях. Они будут тысячами умирать в своих домах из морских раковин и простыней. На рынках заболеют торговцы сладостями и семенами, уксусом и горчицей, метлами, маслами, одеждой, фруктами и мясом, а затем сами станут переносчиками заразы.

Подавшись вперед, Леконт велел Клоду отвезти его на улицу Боржелла.

Все три девушки оказались дома. Доктор с серьезным видом велел им следовать на кухню, где достал из портфеля и разложил на столе топографическую карту Порт-о-Пренса, размерами больше столешницы.

— Иностранцы ничего не знают о тропиках, — сказал Леконт. — Самую большую угрозу для нас представляют не ураганы, а нищета и антисанитария, — он ткнул пальцем в район Бизотона. — Вам, девочки, лучше меня известно, как обстоят дела в палаточных городках. Там нет инфраструктуры. Европейцы рассуждают о честных выборах, меж тем как у этих людей нет ни туалетов, ни питьевой воды. Уже случались вспышки брюшного тифа. Когда пойдут дожди, — он указал на Пакс-Вилла и Куа-Вуж, — вода зальет лагеря.

Опершись ладонями о карту, Венсан наклонился к девушкам.

— Вы умеете хранить секреты? — спросил он. А затем, взяв со всех троих обещание молчать, поведал об эпидемии холеры, только что объявленной в Артибоните. Если Леконт и ожидал от девушек какой-то реакции, то быстро разочаровался. Медсестры, выжившие под развалинами училища и четыре месяца храбро боровшиеся с туберкулезом, не были сражены известием о новой эпидемии.

— Модели прогнозируют полмиллиона больных и десять тысяч умерших — еще до Нового года. Малярия, брюшной тиф, туберкулез — сущая ерунда по сравнению с холерой. Неужели вы не понимаете, девочки? Холера распространяется через рукопожатие и быстро приводит ксмерти. При диарее человек теряет двадцать литров жидкости в день. Электролитный дисбаланс приводит к неизлечимой аритмии, от которой сердце уже не может оправиться, — Леконт щелкнул пальцами. — Эти люди даже не успеют спуститься с гор.

Он перевел взгляд с Верны на Йонис.

— Будь я на месте ваших отцов, я бы потребовал вашего возвращения домой. И немедленно. Прежде чем все начнется. А ты… — Леконт посмотрел на Анайю. — Однажды я уже чуть не потерял тебя. Второй раз мне этого уже не вынести.

Йонис и Верна восприняли слова доктора как намек. Они проскользнули под занавеской, отделявшей кухню от остальной квартиры, оставив Анайю наедине с отцом. После минутного молчания Венсан достал из портфеля носовой платок и положил на лежавшую между ними карту, накрыв им голубой залив Порт-о-Пренс.

— Где ты это взял? — спросила дочь.

— «А.» — это ты?

Анайя взяла платок и погладила вышитую надпись.

— Его смастерила для нас мадам Зюлю.

— Если ты «А.», — продолжал отец, — то кто такой «3.»?

Анайя сохранила безупречное самообладание, которое довела до совершенства после несчастного случая.

— Разве не помнишь? — проговорила она. — Ты нашел его шлепанцы.

Леконта бросило в жар, у него закружилась голова.

— Инструктор по плаванию?

Как только Анайя произнесла его имя вслух, оно водворилось между ними, столь же неотменимое и символичное, как карта Порт-о-Пренса. Казалось, это оно ответственно за все нелады между отцом и дочерью.

— Ты ошибался насчет него, — сказала Анайя. — Зо был честный и добрый. Самый прекрасный человек из всех, кого я встречала.

— Так что с носовым платком?

— Его сделали мадам Зюлю и ее внучка.

— Ki es?

— Мадам Зюлю живет на Мон-Нуа, — Анайя показала на карте. — Люди там, может, и бедные, но очень щедрые.

— Я думал, ты встречаешь Новый год в «Ройал декамерон индиго» с кузиной Надин.

— Я солгала, — ответила Анайя. — В это самое время мы с Зо были на Мон-Нуа. Мы поженились там в канун Нового года.

И она описала свадебное празднество — танцы, блюда с рисом и курицей, суп жуму.

Когда Венсан Леконт отдышался после первого потрясения, которое вспыхнуло в сердце, точно запал, его охватило спасительное безразличие, чему он очень обрадовался. Он остыл, притих и все слова дочери воспринимал с таким спокойствием, словно между ними происходил обычный разговор.

— Зо последовал за мной из Жереми, — рассказывала Анайя, — и сделал предложение в квартире Надин. После свадьбы на Мон-Нуа мы провели вместе всего двенадцать дней. Медовый месяц вместил в себя всю нашу совместную жизнь, — она поведала отцу, что Зо не бродяга, а сирота, который с восьми лет, по сути, воспитывал себя сам. — Это было во времена эмбарго, когда даже зажиточные люди ели не досыта, — Анайя раскраснелась, она хотела, чтобы отец почувствовал ее волнение. — Зо никогда не учился в колледже. Никогда не планировал стать хирургом или директором федерального управления. Но после землетрясения он сделал все, что мог, — девушка повернулась и отодвинула занавеску. — Vin ba lo. Я хочу тебе кое-что показать.

Анайя отвела отца в спальню, которую делила с Йонис. Он уже бывал в этой комнате, но все равно был потрясен ее суровым обликом. Некрашеные бетонные стены и железные решетки на окнах придавали девичьей спальне вид тюремной камеры. Девушки вбили гвозди в стену, чтобы вешать одежду, и, если не считать зеркала в углу, это было единственное украшение комнаты.

Кровати стояли у противоположных стен. Анайя подошла к своей постели и сняла матрас. Леконт увидел, что все важные документы — трудовой договор, информацию о банковском счете, лицензию медсестры — дочь хранила под матрасом. Наконец она нашла то, что искала: одинарный листок плотной офисной бумаги.

— Когда Зо приехал в Порт-о-Пренс, — сказала Анайя, — он нашел работу: перевозить грузы на бруэте. Всякие там матрасы, телевизоры, ну, знаешь, обычные товары. Но в день землетрясения он превратил свою повозку в карету скорой помощи.

Если Леконт и удивился, то не подал виду. Объяснив, что он ничего не может прочесть, доктор вынул из кармана очки, протер стекла и надел на нос. Лист бумаги представлял собой накладную. В углу стоял штамп: «Транспортная компания „Озьяс и сын“».

На листе была напечатана табличка из шести столбцов: «Наименование», «УТК»[146], «Описание», «Количество», «Поддон», «Вес». В столбце «Наименование» были перечислены имена: Франсес Боже, Экзандье Ноэль, Мьер Кассаньоль и еще пятеро. В «УТК» стояло «М» либо «Ж». Под «Описанием» значилось: «Перелом таза», «Размозженная рана», «Внутреннее кровотечение». В столбце «Количество» везде указывалось «1», за исключением последней строки, где была проставлена цифра «2», а пассажиры были записаны как Ти Папа Пикан и петух Ти-Зом.

— Что это? — спросил Леконт.

— Последняя накладная Зо, — ответила Анайя. — Это раненые, которых он отвез в больницу.

В накладной были отмечены дата и время (даенадцатое января, через час после землетрясения), пункт отправления (Мон-Нуа), предполагаемый пункт назначения (Лопиталь Женераль). Расчетное время прибытия — восемь часов вечера. Леконт еще раз просмотрел список, сопоставляя данные столбцов. Сорокасемилетняя Франсес Боже с переломом таза, вес около семидесяти килограммов, была погружена в повозку в клинике Обина в Во-Неретте. Девятилетнего Экзандье Ноэля с переломом черепа подобрали возле школы Нувель Энститю Эмманюэль. Под таблицей в строке «Приблизительный общий вес» было проставлено число, обведенное двойным кружком, — неопровержимое доказательство небывалого подвига Зо: «420 кг».

Венсан вспомнил, как впервые увидел рабочего — без рубашки, с полудюжиной мешков цементной смеси на плечах. Даже тогда, на заднем дворе дома Леконтов, он вел себя почти как герой. Каково ему было, когда в его повозке истекали кровью раненые, а он, выбиваясь из последних сил, затаскивал бруэт на склон?

Когда врач снова поднял глаза, голова у него шла кругом. Дочь, зеркало, одежда, висящая на гвоздях, — все плыло перед его глазами. Горло перекрыл судорожный комок, и Венсан понял: стоит ему открыть рот, чтобы сделать вдох, как наружу безвозвратно вырвется рыдание. Он вспомнил лозунг Союза рыбаков Гранд-Анса: «В бедности — наша сила» — и понял Зо лучше, чем когда-либо прежде.

— Я не знаю и не могу знать, что происходило с тобой в те часы, когда ты находилась под завалами, — сказал Леконт дочери, — и как ты пережила это испытание, которое наверняка убило бы любого другого человека, в том числе и меня. Единственное, что я знаю наверняка, — в тебе есть стойкость, какой я раньше за своей дочерью не замечал.

Он наконец собрался с духом, заглянул ей в лицо и тогда увидел ее такой, какой видел Зо, — женщиной, ради которой можно изменить свою жизнь. Не отдавая себе отчета в том, что он говорит, Леконт сообщил, что встретил Зо на кольцевой развязке в Табарре.

Анайя так долго горевала, что стала невосприимчивой ко всему, кроме надежды. То было единственное, против чего она не вооружилась, поэтому надежда, точно стрела, легко пробила брешь в ее обороне. Девушку бросило в жар, у нее подкосились ноги. Она возразила отцу, что он ошибся: Зо погиб в результате подземного толчка двенадцатого января.

Отец настаивал. Он описал одежду Зо, его манеры, яростные взмахи мачете, но Анайе требовались веские доказательства. Был еще носовой платок, но кто мог поручиться, что он не затерялся в разрушенном городе на несколько месяцев? Что действительно в конце концов выдало Зо, так это не описание его фигуры или одежды, а слова, сказанные им там, на дождливых улицах Табарра: «Я болел малярией. И любовью. Не так уж сильно они различаются». Это высказывание, повторенное отцом, оказалось непреложным, как факт, и отражало чувство, столь характерное для Зо, что Анайя больше ничего не смогла отрицать.

Она вышла из своей квартиры в мир, разительно изменившийся оттого, что в нем жил Зо. Все, что когда-то свидетельствовало о его смерти — Мон-Нуа под ярким солнцем, ветер в банановых листьях, сверкающее Карибское море, — вдруг превратилось в символ надежды. Анайя так давно не испытывала подобных ощущений, что сначала ей стало не по себе, а потом и вовсе дурно. Она осела наземь в конце подъездной дорожки под двумя коричными деревьями.

После полуночи Верна и Йонис застали Анайю на кухне над разложенной картой Порт-о-Пренса.

— Отец видел Зо в Табарре, — сообщила девушка, перемещая красный флажок из парка Жана-Мари Венсана к табаррской кольцевой развязке. — А из накладной мне известно, что они отправились в путь с Мон-Нуа, — она наклеила на гору желтый стикер, — и остановились вот здесь, в Во-Неретте, в клинике Обина, — и Во-Неретт был обозначен еще одним стикером.

Подруги просидели вместе до зари, передвигая флажки, отмечая на карте все места в Порт-о-Пренсе, где люди видели Зуазо Делалюна после землетрясения. Утром перед ними предстал совершенно другой город. Маршрут, проделанный бруэтом Зо двенадцатого января, был обозначен желтым цветом, а те точки, где его встречали позднее, — красным.

Девушки спросили Анайю, что же она собирается делать, и Анайя ответила: искать, неважно, каких сил или времени это потребует.

Верна и Йонис поклялись помогать ей.

Они начали неделю спустя с клиники Обина в Неретте, где Зо подобрал большинство пассажиров. Анайя надеялась получить зацепку, но им удалось отыскать лишь самого костоправа. Волосы у него поседели, после размолвки с учеником он остался один. Обин зажег спичку, поднес к трубке, загасил.

— Зо действительно заслуживал внимания, — костоправ затянулся. — Запряженный в повозку, с этакими-то бедрами. Понимаю, за что ты его любила. Но, к сожалению, после того как он, забрав раненых, покинул мой двор, — Обин выпустил струю душистого дыма, — я больше ни разу его не встречал.

Анайя начала обходить палаточные городки, но они были такими огромными. Все неформальные связи, когда-то поддерживавшие целостность сообществ, были разрушены.

— Это все равно что жить в море, — сказал ей один из палаточных поселенцев. — Бывает, вечером ложишься спать в одном месте, а просыпаешься в другом.

Девушка уже отчаялась когда-нибудь разыскать Зо и в конце концов отправилась к преподобному Гарнелю Ладошу. Она нашла его в церкви в Болоссе. Обладателем зычного, властного радиоголоса оказался худощавый, изящный маленький господин с бритой головой, в круглых очках на кончике носа.

— Возможно, ты ожидала увидеть кого-то другого, — заметил преподобный. — Но у евреев масло, которого должно было хватить на один день, горело целых восемь дней, — и преподобный усадил Анайю на одну из скамей. — Итак, ты видишь, что важна не форма сосуда, но масло внутри него.

Анайя представилась как постоянная слушательница его радиопередачи.

— Это единственное, что наш шофер позволяет нам слушать в дороге, — объяснила девушка. Она рассказала, что работает медсестрой в палаточном лагере и потеряла мужа во время землетрясения. — У вас была о нем передача. Вы прозвали его Ле-Бруэтье, — Анайя достала накладную. — В его повозке было восемь раненых. Но я никого не могу разыскать.

— А если разыщешь, — спросил преподобный, — что это тебе даст? — он вернул ей листок. — Дочь моя, когда Лазарь вышел из пещеры, он был обвит погребальными пеленами. А лицо его было обвязано платком. Люди были в ужасе. Знаешь, что они сделали? Отправили всю его семью в море на корабле без парусов, весел и руля.

— Mw pa komprann[147].

— Если человек идет днем, — сказал он, — он не спотыкается, потому что видит свет этого мира. Но если некая женщина пойдет ночью, она споткнется, ибо в ней нет света, — священник коснулся ее руки. — Прошел почти год, — прошептал он. — Одно дело — ждать чуда, но совсем другое — дожидаться покойника.

Через девять месяцев после землетрясения в долине реки Латем началась эпидемия холеры. В правительственную больницу приехала на пикапе дюжина пациентов с жалобами на водянистый понос. Затем холера появилась в реке Артибонит и городке Сен-Марк, где река впадает в море. Оттуда она стала забираться все дальше и дальше в горы, где в жизни не видели ни одного солдата ООН и не слышали речи белого человека. В селениях, которых нет на картах, начался мор.

Затем зараза напала на bidonvil в пятидесяти километрах южнее, на подступах к Порт-о-Пренсу. Она охватила половину прибрежных поселений — никто не понимал как. Иностранцы во всем винили моллюсков, легких на подъем гаитянских торговок и автобус, переезжавший реку вброд. В убогих низинных лагерях целые семьи сидели под навесами из простыней и дожидались холеры, лишений и сезона циклонов. «Не пейте воду, — говорили они. — Тому, кто пьет воду, крышка».

Внимание на эпидемию обратили международные организации по оказанию чрезвычайной помощи. На пустырях по всей столице стали появляться лечебные центры. В больничных атриумах разместились женские палаты, а во дворах — морги. Международный медицинский корпус, где до сих пор трудились Анайя, Верна и Йонис, свернул передвижные пункты для больных «тебикилезом», чтобы сосредоточиться на надвигавшейся угрозе. В ноябре три подруги были переведены в недавно открытый центр лечения холеры в Белеко. Они единодушно отвергли совет Леконта покинуть город и в понедельник утром явились на работу, чтобы подготовиться к борьбе с новой болезнью.

Их инструктировала медсестра по имени Жанна-Франсуа, обмахивавшая лицо пакетом из-под набора информационных материалов.

— Худшее в нашей работе, — заявила она, — то, что каждый раз, когда у тебя болит живот, ты начинаешь думать, что умрешь, — Жанна-Франсуа была убежденной уэслианкой и сравнивала лечебный центр со святая святых. — Но вместо того чтобы найти в самых дальних покоях благословенную скинию, вы обнаруживаете одну из самых заразных и смертоносных бактерий, известных человечеству, — она продемонстрировала увеличенный фотоснимок, сделанный под микроскопом. — Надо знать врага в лицо, дамы. Грамотрицательный холерный вибрион. Дела так плохи, что мы построили морг и уже начали его заполнять.

Центр лечения холеры разместился на автостоянке больницы Сент-Катрин, и на него была возложена невыполнимая задача обслуживания всех шестнадцати округов Сите-Солей, включая Ла-Салин и Фор-Диманш. Жанна-Франсуа повела девушек на экскурсию.

— Поступающих пациентов раздевают догола и обрызгивают хлорным отбеливателем, — объяснила она во входной палатке. — Это «зеленая зона»: кухня, столовая, склад, администрация, — медсестра провела их через дезинфекционную ванну для ног. — А вот «красная зона»: палаты, прачечная, душевые.

Лечебный центр был создан испанской организацией, но укомплектован аргентинцами. Все они курили сигареты, и только управляющий — трубку. Он был отставным военным врачом и расхаживал по клинике в армейских ботинках.

— Шестнадцать округов? Бред какой-то, — говорил он. — Взгляните, какие тут условия жизни. Мы велим им мыть руки — но они не могут позволить себе мыло! А американцы? — он сжимал руку в кулак. — Они привозят нам бефстроганов, когда эти люди хотят только риса!

Принцип лечения был на удивление прост: регидратация любой ценой. Если пациент прибывал вовремя, солевой раствор давали внутрь, если слишком поздно — вводили внутривенно.

— Обезвоживание, ацидоз, электролитный дисбаланс — для вас это не имеет никакого значения, потому что лечение всегда одно: гидратация, гидратация, гидратация! — объясняла Жанна-Франсуа. — Ваша единственная забота — как можно быстрее восстановить потерю жидкости с соотношением электролитов, максимально приближенным к нормальному.

Вторая важнейшая обязанность медсестры во время эпидемии холеры была не менее героической: правильно утилизировать вредоносные выделения пациентов. Холерный эмбрион обитает в омерзительнейшей среде, он активно размножается в теплых отходах жизнедеятельности своих жертв. Посему каждую порцию нужно было обработать крезолом и вынести в специально предназначенное для этого отхожее место.

К декабрю в стране насчитывалось девяносто тысяч случаев холеры, и медсестры работали по сто часов в неделю. Анайя, Йонис и Верна до конца года трудились в ночную смену. Они были в больнице в канун Рождества, когда отключилось электричество, а потом и генератор, потому что никто не озаботился созданием запаса бензина. Местный священник, чью жену тоже госпитализировали, провел в темноте импровизированную службу, собирая с семей пациентов пожертвования на топливо. Тем временем медсестры зажгли керосиновые лампы и вернулись к своим обязанностям, как если бы трудились в осаде.

Анайя и Йонис работали в педиатрическом отделении, когда рано утром на Рождество им принесли годовалого малыша. Результаты первичного осмотра были неутешительны: апатичность, сухой подгузник, удлинение времени капиллярного наполнения, пульс частый, нитевидный. Йонис держала на руках безвольное, словно кукла, тельце.

Анайя в совершенстве овладела искусством находить вены, и ее попросили ввести крошечную иглу-«бабочку» шестнадцатого калибра. От лампы исходил тревожный свет, керосиновый дым щипал глаза. Сестры уже пробовали найти сосуды на ручке, ножке и в локтевой впадине ребенка, поэтому Анайя выбрала единственную прощупываемую вену на теле и ввела «бабочку» туда, в яремную вену. Потом положила иголку и закрепила трубочку пластырем.

Потом она вышла на улицу, в этот несчастный рождественский день. Накрапывал дождик, над туманной низиной кружили серые водоплавающие птицы. Девушка посмотрела в сторону Мон-Нуа, но не смогла разглядеть вершину сквозь дымку. Приближалась годовщина свадьбы. Анайя вытерла с лица дождевые капли и отправилась проведать мать малыша.

— У нее гипотензия, — сообщила Верна. — И этот отстраненный взгляд, когда человеку уже мало чем можно помочь.

Пациентка лежала с приоткрытым ртом, губы были обведены запекшейся белой полоской слюны. Кожа стала пергаментной и утратила блеск.

— Сколько ей лет? — спросила Анайя.

Верна показала ей удостоверение личности.

— Восемнадцать. Она из Фолибете. Фабиола д’Айити.

Анайя побледнела. Взгляд ее затуманился.

— Что с тобой? — встревожилась Верна. — Ты не заболела?

Она последовала за Анайей через дезинфекционную ванну для ног в «зеленую зону».

— Я прочла тот список столько раз, что практически выучила его наизусть, — сказала Анайя. Она вошла в палатку-столовую, сняла с крючка свой рюкзачок и вытащила накладную. — Вот, смотри. Сабина д’Айити. Двадцать лет. Из Фолибете.

— А этой всего восемнадцать, — возразила Верна, — и ее зовут Фабиола.

После окончания смены Анайя не ушла домой. Она отправилась в палатку администрации, легла на койку и забылась беспокойным сном. В одиннадцать часов утра медсестра дневной смены разбудила девушку, сообщив, что Фабиола уже проснулась и, если Анайе еще нужно, она может с ней поговорить. Анайя поставила ноги на землю и протерла лицо. Ей потребовалось некоторое время, чтобы сообразить, почему она до сих пор здесь.

— Как мальчик? — спросила она.

Медсестра на мгновение закрыла глаза.

По утрам женское отделение представляло собой тяжелое зрелище. Пациентки лежали голые, завернутые в одеяла из золотой фольги. С потолка свисали трубки капельниц. Сестринский пост находился у входа, стол был завален папками и справочниками; здесь трудилась команда усталых женщин.

Фабиола д’Айити сидела на койке и пила через соломинку солевой раствор, когда к ней подошла Анайя и представилась, сообщив, что она медсестра детского отделения.

— Мне так жаль вашего сына, — начала она.

Фабиола поморщилась и застыла над койкой.

— Нет, — ответила она.

— Мы сделали все, что могли, — продолжала Анайя.

Фабиола рыгнула и вытерла рот тыльной стороной ладони.

— Одна из медсестер держала его на руках до самого конца. Он как будто заснул.

Фабиола выплюнула солевой раствор в ведро.

— Нет. Я ему не мать, — ответила она наконец. — Я тетя.

Протокол о локализации эпидемии требовал, чтобы всех пациентов по возвращении в общество сопровождали специалисты по гигиене. Они должны были следить за дезинфекцией частных домов и надзирать за похоронами, чтобы не допустить загрязнения канализации. Для этих целей в распоряжении медиков имелось несколько мотоциклов, но Анайя убедила начальство выделить ей один из фургонов скорой помощи. И отправилась в путь в кузове вместе с Фабиолой, которая была измучена, но держалась стойко. Она лежала на каталке, иссохшая, как соленая рыба. В клинике девушке дали бутылку воды, и она потягивала ее через соломинку.

— Нам обещали дать дом, если мы останемся, — рассказывала Фабиола. — Но прошло три месяца, потом пять. Мы всё еще торчим там, в парке Жана-Мари Венсана, под солнцем и дождем. Нам дают немного риса и все время уговаривают подождать еще.

Анайя достала из рюкзачка накладную и показала Фабиоле.

— Мой муж был бруэтье, — сказала она. — Раньше он возил телевизоры и матрасы, но в вечер после землетрясения превратил свою тележку в карету скорой помощи.

Фабиола оторвалась от соломинки.

— Так, значит, ты и есть та студентка-медсестра, до которой он пытался добраться?

— Откуда ты знаешь?

— Моя сестра до сих пор о нем твердит. Какой он был замечательный, какой преданный. Послушать ее, так можно решить, что он ее муж, а не твой. Она даже ребенка назвала в его честь.

— Кто?

— Моя сестра. Своего сына. Ты не знала?

Дыхание Анайи стало настолько поверхностным, что она едва ощущала вдохи и выдохи.

— Сестра окрестила его Алонзо, но мы чаще всего звали его Зо, как бруэтье.

Машина скорой помощи резко накренилась и остановилась. Минуту спустя гигиенист открыл дверцу.

— Добро пожаловать в Жан-Мари Венсан, — сказал он.

Лагерь, в котором проживали д’Айити, представлял собой наспех сооруженный квартал — ночной кошмар многих матерей. Палатки были разбиты на неровном участке рядом со старым военным аэродромом и для устойчивости связаны друг с другом, но Анайя подумала, что первый же тропический шторм в мгновение ока сдует это сооружение.

Фабиола отвела их за старую взлетную полосу и познакомила с сестрой. Сабина д’Айити, подобно прочим местным проституткам, ходила босиком, в поношенном лифчике и трусах. Прическа ее была готова только наполовину, она держала в руках конец незаконченной косички. Увидев сестру без сына, Сабина тут же поняла, что он умер.

— Я рада! — воскликнула она. — Очень, очень рада! — женщина упала на колени, и ее косичка расплелась. — Он нашел выход из этого кошмара, а все остальные мечутся здесь, как рыба, угодившая в сети.

Малыш был ее единственным ребенком, но ей по-прежнему нужно было кормить Фабиолу и маленького брата.

Не было нужды спрашивать, голодны ли они: по взгляду мальчика, брошенному на нее, Анайя догадалась, что тут давно недоедают. Эта семья так и не получила приличного жилья и обитала в двускатной палатке, сооруженной из их собственного постельного белья. Стенки были сшиты зубной нитью, которую иностранцы выдавали для ухода за полостью рта.

Гигиенист носил облачение солдата химзащиты — комбинезон с капюшоном и хирургическую маску — и был вооружен аэрозольным распылителем с хлорированной водой. Когда он вторгся в палатку, оттуда с криками выскочили несколько детей. Гигиенист подготовил аэрозоль к разбрызгиванию, навел сопло, точно дуло пистолета, и нажал на спусковой крючок. Из отверстий с обеих сторон вылетели пахнущие отбеливателем облачка.

Вскоре гигиенист вышел, вытаскивая на солнечный свет убогую обстановку. Вся она была продезинфицирована. Люди сидели на разбитых пеноблоках, спали на ящиках из-под соленой рыбы, еду готовили на трех больших камнях. Анайя послала младшего брата Сабины купить угля, и уже скоро семейные обноски кипятились в котле с водой.

После наступления темноты ребенка, положенного в пустой ящик из-под соленой рыбы, похоронили в зарослях рядом со старой взлетной полосой. Сабина заговорила первой. Рассказала, что, когда началось землетрясение, она рожала, и вдруг стены вокруг нее рухнули, как стены Иерихона.

— Только трубы не вострубили.

После этого схватки прекратились.

— Как будто малыш понимал, в какой мир он приходит, и передумал появляться на свет.

Больше всего Сабина удивлялась, почему Бог позволил ему пережить землетрясение только для того, чтобы убить его сейчас холерой.

— Какой в этом смысл? — вопрошала она.

Надгробную речь произнесла проститутка по имени Се Азу, матриарх и глава их общины.

— Бог дал нам тела не для того, чтобы мы губили их проституцией, — сказала Се Азу. — Однако жить на этом острове — все равно что взбираться на гору задом наперед. Приходится время от времени оборачиваться, чтобы посмотреть, что впереди, и когда это делаешь, будущее выглядит мрачным. Хотя мы все заслужили право сказать: «Я не могу тебе помочь, у меня своих проблем по горло», ни в коем случае нельзя этого говорить. Даже если война идет за каждый кусок хлеба, — заключила женщина, — давайте не воевать с соседями.

После погребения, когда ящик опустили в яму и забросали землей, Анайя подошла к сестрам д’Айити.

— Фабиола рассказала мне, зачем ты пришла, — сказала Сабина. — Но в Порт-о-Пренсе тысяча бруэтье. Почему ты считаешь, что мы говорим об одном и том же?

Анайя показала Сабине ее имя на накладной.

— Есть только один способ убедиться, — ответила женщина. Нырнув в палатку, она вернулась с телефоном-раскладушкой. — Pagen chaj[148].

Анайя дошла вслед за ней по узкому проулку до угла, где юный бизнесмен за плату заряжал электрические устройства от автомобильного аккумулятора. Сначала он протестовал, потому что Сабина была должна ему денег, но Анайя заплатила авансом. Паренек взял телефон и подключил к зарядному устройству.

Сабина открыла раскладушку.

— Пока он загрузится, пройдет вечность, — сказала она. Когда экран наконец вспыхнул, она стала просматривать галерею. — Я сделала этот снимок в Аллигаторовом тупике.

Анайя взяла телефон и взглянула. Фотография служила доказательством апокалипсиса. Дешевая вспышка осветила завалы, в полумраке напоминавшие пурпурные холмы. На заднем плане пылал пожар, и пепел улетал в темноту. На переднем плане застыла между двумя оглоблями неподвижная фигура. Казалось, мужчина оглянулся вовсе не на фотографа или что-то еще, он всматривался в густые клубы пыли, вихрящиеся над столицей.

Сабине не было нужды спрашивать, он ли это. Она сразу все поняла по лицу девушки. Одного взгляда на фотографию было достаточно, чтобы раздуть потухшее пламя любви Анайи к Зо. Огонь вспыхнул с новой силой, и Анайя засияла посреди этой тусклой улицы, как свеча.

Сабина вывела Анайю переулками на авеню Хайле Селассие, где уцелела стена школы, служившая теперь информационным стендом. Она была увешана десятками объявлений, вывешенных в основном церквями, благотворительными организациями и людьми, ищущими своих близких. Сабина сорвала оранжевую листовку с черным текстом. Это оказалась афиша «Апокалиптической вечеринки», намеченной на день годовщины землетрясения. Тем, кто на нее придет, сулили музыку, алкоголь и развлечения.

Внизу листка размещалась реклама боксерского поединка, напечатанная таким мелким шрифтом, что ее трудно было разобрать. Зрителям был обещан «бой, который положит конец всем боям» — битва между чемпионами: беглым преступником по имени Фум и вызвавшим его соперником, которого звали Зо.

«Бой, который положит конец всем боям» был идеей Зо. После встречи с доктором Венсаном Леконтом на дорожной развязке в Табарре он велел Сабаля, чтобы тот устраивал более тяжелые и опасные схватки.

— Хочешь дуэль на пистолетах? — осведомился Сабаля.

— Я хочу выйти на бой, который положит конец всем боям, — ответил Зо.

Сабаля посмотрел на лицо Зо, его мрачные глаза, поникшие плечи и сказал:

— Возможно, ты в нем уже участвовал и проиграл, — тем не менее мысль Зо пришлась его промоутеру по душе, и он решил устроить такой матч. — Единственное, что нам нужно, — достойный противник, — заявил он.

И они нашли его в лице бандита, сбежавшего из тюрьмы во время землетрясения, — известного головореза с оружием и безо всяких угрызений совести, который уверился, что сам Господь простил и благословил его.

— Благословил на что? — спросил Зо.

— Этот тип утверждает, что сам вызвал землетрясение, чтобы вырваться на свободу, — объяснил Лафортюн. — Кто-то должен доказать ему обратное.

Финансового менеджера Сабаля, доку в своем деле, прозвали Манаже́. Совет Манаже оказался прост:

— Не ввязывайтесь в это. Не видать вам победы как своих ушей. Если Зо одержит верх на ринге, кто-нибудь из приспешников этого бандюги вас пристрелит. Если нет — значит, вы проиграете свой первый матч.

Сабаля сообщил Зо, что поединок назначен на годовщину землетрясения.

— Представь себе: две сцены, живая музыка, прилавки с пивом, настоящий ринг. Тусовка называется «Апокалиптическая вечеринка», и ваш бой — ее главное событие.

— Гонорар? — осведомился Зо.

Сабаля улыбнулся.

— Это главная фишка, парень.

Он положил руку на плечо Зо и назвал такую огромную цифру, что все приумолкли, даже сам Сабаля.

— Человек, с которым ты дерешься, — заметил Манаже, — не заурядный преступник. Он убийца. И может прикончить тебя — с помощью ножа, или магии, или кивнув одному из своих приспешников.

— У тебя были другие планы? — поинтересовался Сабаля. — Может, ты хотел поставить свечку в католической церкви? Ой, точно, я и забыл: собор ведь рухнул на головы семидесяти двух прихожан, стоявших на коленях. Архиепископ тоже погиб. — Шофер посмотрел на Зо. — Побив этого отморозка, ты окажешь услугу государству. Накостыляй ему ради общества, Зо. Копы не могут его поймать. По их словам, его не существует.

— Не надо меня уговаривать, — ответил Зо. — Я буду драться.

В утро матча Зо проснулся на высоких холмах над Мартиссаном, в туманном Леклерк-Бидонвиле. Молодой мужчина коротал зиму там, играя в кости и домино и делая ставки на петушиных боях. Кто-то срубил дерево, под которым он ночевал, и продал дрова на уголь, так что у Зо не было укрытия. Он отыскал свою бутылку и провел утро на пне, допивая остатки ее содержимого и разглядывая город под пасмурным небом.

В полдень Зо совершил утренний туалет, для чего пересек в нараставшей жаре длинный замусоренный двор. Хотя поселение находилось на небольшой речке, не иссякавшей круглый год, жители отказывались из нее пить, потому что было известно, что она заражена холерой. Десяток попивших из нее скончались. Когда поставки питьевой воды прекратились, людей так измучила жажда, что они откопали муниципальную водопроводную трубу и пробили ее. Голые ребятишки носились под струями гейзера, распевая:

Маленькая девочка по имени Пепёль, влюбленная в Зо с того самого дня, когда он впервые появился в лагере, умоляла его не купаться, но Зо набрал воды в ладони и долго пил, громко причмокивая, чтобы она слышала. В четыре часа он купил еду с уличной тележки в Дельма, где чаще всего обедал.

— Komo w уе?[149] — спросил он у поварихи.

— А, сам знаешь, — ответила женщина. — Голодная, голая и босая.

На обед она предлагала клиентам лепешку касав и рюмку клерена. Лепешка была с привкусом углей, на которых ее жарили; Зо ел, отрывая кусочки лепешки пальцами.

Сабаля, как всегда, опоздал; он приехал на своей «шери дуду» с одиннадцатью пассажирами в кузове.

— Они все за тебя, — сказал он, когда Зо забрался в кабину. — Все до единого. И у них в карманах полно наличных.

— Ясное дело, — ответил Зо, заглянув в зеркало заднего вида. — Сразу видно — заядлые игроки.

Манаже тоже был тут, он сидел на среднем сиденье.

— Расскажи ему про соперника, — велел он Лафортюну.

— А что еще я могу про него сказать?

— За что его упекли?

— Предумышленное убийство.

Зо поднял наполовину забинтованную руку и сказал, что не желает этого знать.

На контрольно-пропускном пункте Буа-Неф в Сите-Солей за руль «шери дуду», подвинув Лафортюна, уселся мелкий гангстер по имени Йеганс и сразу же так сильно заскрежетал сцеплением, что Сабаля стало дурно.

— Не гони, иначе она далеко не уедет, — проговорил шофер.

— Я ездил на бабах потяжелее этого дерьмового пикапа, — отрезал Йеганс, выжимая сцепление. Зигзагообразный шрам, идущий от рта к мочке уха, придавал его лицу злобное выражение. Он вез их в Бостон и Белено, застроенные домами на сваях. Йеганс не снимал руку с клаксона, а ногу с педали газа, распугивая собак и детей. Пассажиры в кузове чуть не падали и стучали по крыше. Йеганс отпустил руль и закрыл глаза.

Сабаля протянул руку и схватился за руль.

— Пускай ты гангстер, — воскликнул он, — и настоящий тонтон-макут[150]. Но если собираешься вести мою «шери дуду», давай-ка осторожнее.

Йеганс открыл глаза и снова взялся руль.

— Рис в Потопренсе стоит больше, чем в Санто-Доминго, — сказал он. — Телефоны здесь много дороже, чем в Майами. Бензин тоже. По-твоему, это справедливо? — Бандит цыкнул зубом. — Нам надоело рабское жалованье при заграничных ценах. Поэтому мы построили собственную верфь, международный грузовой порт с доками и портовыми грузчиками. У нас своя таможня, взимающая пошлины. С Белиза, Ямайки, Гондураса. И они платят! Komès entènasyonal[151], — Йеганс помусолил пальцами воображаемую пачку банкнот. — Это не бандитизм, это бизнес. Мотоциклы из Кореи, и, уж не сомневайся, отличные мотоциклы, — он похлопал себя по карману рубашки, сунул в него пальцы и вытащил маленький мешочек с порошком. — Мы посредники в этом деле, — сказал Йеганс, сбавляя газ и вдыхая щепоть кокаина. А потом отпустил сцепление, и они с ревом помчались по дороге в облаке выхлопных газов.

— В этой стране слишком легко умереть, — заметил Сабаля.

— Трудно умереть старым, — согласился Йеганс. Он повернул голову и показал шрам от проникающего ранения на затылке. — В меня стреляли пять раз.

Он убрал ногу с педали газа, пикап прокатился немного по инерции и остановился. Йеганс продемонстрировал лодыжку, колено и снова включил первую передачу.

— Всего лишь год назад я просыпался в тюрьме. Блок «Титаник», строгая изоляция. Семнадцать месяцев не трахался. Суда не было, даже не надеялся. Обвинения в убийстве, бандитизме, тонтон-макутстве, — перечислял гангстер свои прегрешения. — Я знал, что никогда не выйду на свободу. Потом землетрясение. Тюрьма открывается, мы выметаемся, и каждый распоследний ублюдок возносит хвалы Господу нашему Иисусу. Это еще не всё, — признался Йеганс. — Мы приехали сюда, а бразильцы уже жмурики. Отдали концы прямо у себя в штаб-квартире. Рации, навигаторы, бронежилеты, каку американских морпехов, дизельный генератор…

Йеганс свернул на дорогу к верфи. По левой стороне лачуги пропали, и стало видно, что они едут вдоль моря, по берегу небольшого полуострова.

— Добро пожаловать на пристань Ваф-Жереми! — провозгласил Йеганс.

Бой должен был состояться в том месте, которое Йеганс называл «верфью», у самой воды, где вытаскивали на берег и разбирали на части потерпевшие крушение суда. Боксерский ринг был очищен от мусора, освещение обеспечивал неподвижный консольный кран.

На мероприятии присутствовали преступники, вот уже одиннадцать лет как считавшиеся умершими. Под керосиновыми лампами на пластиковых стульях сидели члены zenglendo[152], они курили сигары и выглядели весьма убого. По кругу передавали восьмидесятидолларовую бутылку рома «Барбанкур» из личных запасов президента. Жирный уродливый Ти-Маноло в рыбацком жилете, якобы погибший после падения Дювалье, потягивал из бутылки итальянское шампанское. Он рассуждал о восстановлении прибыльных маршрутов наркотрафика с прицелом на Майами.

Вечер открыл бандит с длинными дредами, назвавший себя Дредом Уильямсом. На нем был голубой шлем миротворца ООН и расстегнутый кевларовый бронежилет. Приставив ко рту мегафон, он заговорил:

— Год назад нас пытался убить наш остров. Затем с нами порывался покончить МО-ОН-СГ со своими солдатами и своей хо-ле-рой. Но мы до сих пор живы, — гангстер шевельнул пальцем, и микрофон затрещал. — Сегодняшний вечер посвящается вам, бессмертные, выжившие. Я предлагаю вам вечеринку, которая положит конец всем вечеринкам. И бой, который положит конец всем боям.

Соперники стояли на противоположных концах ринга, словно угрюмые странники. Дред Уильямс отрекомендовал оппонента Зо как современного гладиатора, приговоренного к двойному пожизненному заключению, потому что, по мнению государства, на свободе он представлял собой чрезвычайную угрозу.

— Я представляю вам самого буйного и жестокого дикаря… Фума! — выкрикнул Дред Уильямс.

Фум вышел на ринг, как палач на плаху, отбрасывая десятифутовую тень. Когда он скинул с головы капюшон, Зо увидел, что большая часть его лица обожжена и кожа на нем сморщенная, как копченое мясо. Ножом или колючей проволокой ему срезало верхушку уха. На шее у него были вытатуированы черные римские цифры I, XII и X в память о 12 января 2010 года, дате землетрясения и его досрочного освобождения.

— Не знаю, как тебе удастся пустить кровь такому человеку, — пробормотал Сабаля.

Грудь у Фума была слишком широкая по сравнению с руками, от этого они казались укороченными, и пальцы болтались где-то у пояса. Зо отметил этот короткий размах как единственное слабое место противника. В остальном он выглядел непобедимым.

Манаже растер плечи Зо.

— Не бросайся на него первым, — советовал он. — Играй с ним как можно дольше. Помни: кто контролирует дистанцию — контролирует увечья.

После того как Зо представили как Ле-Бруэтье, героя постапокалипсиса, кулачного бойца со стажем, странствующего рабочего, величайшего любовника Антильских островов, Зо вырвался из рук секундантов и вышел на свет. Он поднял руки над головой и сжал их в кулаки. Руки походили на широкие поршни и были смазаны маслом перед предстоящей схваткой. Он продемонстрировал свою стремительную и четкую двухшаговую комбинацию. Публика взорвалась восторгом. Зо низко наклонился и стукнул руками по земле так сильно, что облако пыли поднялось до его колен, затем выпрямился, отряхивая ладони.

Дред Уильямс объявил, что единственные правила — это правила острова:

— Циклон. Землетрясение. Стрельба. Болезнь. Не будет ни пощады, ни милосердия.

Он поднял «глок» над головой и выстрелил в туманный воздух.

Фум открыл бой двумя короткими ударами, наступая на противника. Приблизившись на достаточное расстояние, сделал хук, промахнулся, сделал еще хук. Он опустил голову и следовал за ногами Зо, время от времени отдергивая назад левое плечо и выбрасывая правый хук.

Зо боксировал с прирожденной легкостью, превыше всего ценя хладнокровие и расчет. Он сохранял открытую стойку, ноги на ширине бедер, кулаки неплотно сжаты и норовисты. Опустив локти и прижав их к телу, он танцевал, чуть приподняв лицо над кулаками.

Фум, жаждавший контакта, нанес неуверенный оверхенд правой. Зо увернулся и перенес вес на левую ногу. Он здорово накачал ее, таская повозку вверх по склону, и этот прием был проведен отлично. Икры его вздулись и напряглись. Затем Зо сменил позицию и нанес удар слева в шею гангстера. Фум отступил и, кажется, впервые за вечер вспомнил об осмотрительности.

Когда прозвучал первый звонок, Сабаля рассыпался в похвалах Зо.

— Ты его удивил. А теперь должен измотать. Он больше не будет так безоглядно наступать.

— Человек бывает львом только однажды, — согласился Манаже.

— Не думаю, что он устанет, — заметил Зо.

— Да, — согласился Манаже. — Зато и защищаться не умеет. Поучи его. Погоняй немного.

— Он хочет настроить против меня толпу.

— Не позволяй ему, — сказал Манаже. — Там он тебя убьет.

Фум дрался безо всякого стиля, не имея в запасе ничего иного, кроме неотвратимых монотонных ударов правой, и верил в закон вероятности, верил, что в итоге эта беспощадная правая победно завершит поединок. Он отказывался обороняться, однако обладал редкостной способностью выдерживать удары — по ребрам, почкам, голове.

Его натиск ни на секунду не ослабевал. Принимая боевую стойку, он приговаривал нараспев:

— Я умру богатым, ненавидимым, счастливым. Вот как я умру. А ты? — Фум нанес удар правой и отпрянул. — Ты умрешь с правой и левой, — Он отскочил. — Вот так ты и умрешь, — и выбросил один за другим два крепких кулака.

В третьем раунде бойцы вышли под электрический свет, как гладиаторы на арену убогого колизея. Оба были в синяках, лица их кровоточили. Фум уже оставил всякие претензии на позу или технику. Руки у него были сжаты в кулаки или раскрывались, когда он вспоминал о них. Он то выставлял их далеко перед собой, то опускал по бокам, то поднимал над головой, точно две луны на орбите.

Беглый преступник опустил голову и под градом ударов двинулся вперед.

— Все боятся Фума.

Он продолжал молотить правой, пока не прорвал оборону Зо, а затем провел укороченный апперкот.

— Все боятся Фума.

Удар пришелся Зо под подбородок, изо рта у него хлынула кровь. Фум наклонился ближе, схватил Зо за затылок и прошептал ему на ухо:

— Все боятся Фума, кроме самого Фума.

Зо сквозь кровь и боль шагнул вперед и нанес неожиданный короткий удар противнику прямо в губы. Это было сделано с выразительной, классической лаконичностью. Голова Фума откинулась назад, и изо рта вылетела слюна.

— Когда я разделаюсь с тобой, — бросил Зо, — ты будешь мечтать снова оказаться в блоке «Титаник».

Он отступил, и в тот же момент было объявлено об окончании раунда. Зо увидел, что Фум сидит в дальнем конце ринга на стуле и из носа у него хлещет кровь. Было слышно, как он натужно пыхтит, словно поврежденный механизм.

— Достойный ответ! — Сабаля хлопнул Зо по плечу.

— Не дай ему уйти безнаказанным, — сказал Манаже.

Зо смотрел на пыль, поднимавшуюся под прожекторами и уносившуюся в море.

Сабаля, заранее купивший в холерной клинике солевой раствор, дал Зо хлебнуть электролитной смеси.

— Не нравится мне это рассечение, — сказал шофер. Зачерпнув из банки вазелина, он протер им глаз Зо. — Сколько еще раундов ты сможешь продержаться?

— Немного.

— Тогда тебе придется его нокаутировать, — заметил Лафортюн.

— По-моему, его нельзя нокаутировать.

Когда бойцы сошлись снова, оба были вымотаны. Зо таскал Фума по периметру, они забирались на остовы судов и снова спускались. Когда Фум оказался достаточно близко, Зо ощутил исходящий от него запах спиртного и увидел белое кольцо кокаина у него под носом. Фум теснил Зо к толпе, нанося ему беспорядочные удары — по предплечью, локтю, макушке. Все это время Зо играл с ним, делая ложные выпады, отступая и нанося низкие ответные удары по корпусу.

— Ступай сюда, гляди мне в лицо! — рявкнул Фум и нанес Зо удар в грудину, от которого тот согнулся пополам. И пока молодой боец отчаянно пытался восстановить дыхание, беспощадная правая Фума наконец сделала свое дело, угодив кулаком прямо в щеку Зо. Мир превратился в горячую белую вспышку, затем наступила тишина, словно в ушах у Зо была вата. Ему казалось, что он мальчишка, который боксирует в тростниках, высматривая знакомое лицо там, где его не могло быть.

Позади зрителей, над черной водой Зо увидел Анайю Леконт, плывущую по волнам залива Порт-о-Пренс. Анайя выглядела точно так же, как в самую первую их встречу, когда она потягивала под деревом вишневый сок, а он разгребал на жаре гравий. Зо гадал, был ли удар Фума смертельным и стоит ли он теперь, пошатываясь, на кромке Карибского моря или, как ему мнилось, ожидает суда у ворот рая.

Анайя приехала в Сите-Солей едва часа дня в сопровождении Верны и Йонис.

— Мы любим его почти так же сильно, как ты, — сказала Верна. — И ни за что этого не пропустим.

Подруги решили, что, придя пораньше, они смогут застать Зо до начала гуляний. Но он так и не появился, и девушки остались ждать, чтобы посмотреть, состоится ли объявленный бой вообще. На закате команда мальчишек с голыми торсами рассредоточилась по верфи и принялась за уборку. Ребята собрали и увезли мусор, затем прошлись по площадке швабрами. Анайе невольно вспомнилось, как Зо убрал в Гранд-Ансе мусор и арматуру на стройке, чтобы она могла раздать детям таблетки альбендазола. Но девушка не рассказала об этом подругам. По правде говоря, она устала от разговоров.

В сумерках зазвучала музыка — группа барабанщиков и горны. Толпа так разрослась, что девушки ничего не видели. Они прошли по причалу к тому месту, где расположились гвианские матросы. Причал выдавался в море на пятьдесят ярдов, а потом, напротив верфи, поворачивал вдоль берега, и Йонис решила, что лучше всего наблюдать бой оттуда. Когда бойцы наконец прибыли, они просто появились из ниоткуда, как будто вызванные церемониймейстером после надлежащего представления. Зажегся свет, и они ступили на ринг.

— Это он? — спросила Йонис.

— Не могу сказать, — ответила Анайя.

Тот из бойцов, что стоял ближе к ним, был массивен, неуклюж, тяжеловесен и медлителен. Другой боец походил на танцора; верхняя часть его корпуса была чуть наклонена вперед. На нем были черные плавки, он весь вспотел. Они сражались на освещенной площадке, кружа друг против друга в пыли. Позади них на кромке света и тени виднелись остовы полуразобранных судов.

Неуклюжий боец пересек площадку, подался вперед, пробил оборону танцора и нанес ему прямой удар левой в грудь. И, не успел тот оклематься, заехал ему безжалостной правой по скуле. Танцор слегка отвернулся, сплюнул кровь изо рта и замер, устремив угрюмый взор на море.

— Посмотри на меня, — прошептала Анайя. — Посмотри на меня.

Когда боец очень спокойно, невозмутимо взглянул на нее, Анайя не отвела глаз. Она бы не смогла, даже если бы захотела. Его взгляд электризовал и обдавал ее леденящим холодом. В нем не было любви, лишь какая-то потерянность и горькая, бескрайняя тоска.

Еще мальчишкой Зо дрался с мужчинами вдвое старше себя. В боях на тростниковых плантациях он терял зубы. Ему наносили удары в челюсть люди, которые могли бы боксировать по всему миру, если бы им удалось ускользнуть с острова. Но ощущение, будто тело его растащили по кусочкам, никогда не было сильнее, чем в тот момент, когда Зо осознал, что по ту сторону воды на причале в Сите-Солей действительно стоит Анайя.

После того как Зо увидел Анайю, его манера боя изменилась. Он сделался агрессивным и грубым. Он дрался с Фумом так, как дрался сам Фум. Когда начался следующий раунд, Зо вышел, сгруппировался и, вклинившись между кулаков бывшего заключенного, стал молотить ему по ребрам. Опомнившись, Фум сделал слепой выпад, угодив Зо по почке, и кто-то из зрителей выкрикнул, что бедняга будет целую неделю мочиться кровью.

Схватка началась на верхнем участки верфи, очищенном от грязи и мусора. Но мало-помалу соперники стали смещаться к берегу. Поначалу незаметно, Зо намеренно уводил противника к воде. Снова и снова обходя Фума справа, он теснил тяжеловеса к морю, пока наконец не загнал его на черный песок, и они принялись боксировать на линии прилива.

— Парень устал, — стали поговаривать зрители. — Если он сейчас же не соберется с силами, ему крышка.

Но Анайя понимала, что дело в другом. Зо наконец увидел ее на пирсе и всеми силами устремился к ней, пускай даже ему придется добираться до нее вплавь. Зрители повскакивали с мест и окружили бойцов, прижав их вплотную к морю. Когда соперники приблизились к воде и причалам, Анайя уже могла расслышать глухие удары кулаков, врезающихся в плоть противника, и тяжелое дыхание, как у уставших животных. Конец раунда больше не объявляли, и всякое подобие порядка было утрачено.

В верфи было два бетонных стапеля для спуска отремонтированных лодок на воду. В конце концов Зо согнал Фума по одному из стапелей в море, сначала по щиколотку, потом дальше, туда, где вода доходила им до колен. Толпа устремилась за ними, и теперь зрители теснились на берегу, удерживая бойцов в воде. Фум спотыкался в бурунах между Зо и тем местом, где менее чем в ста ярдах от них среди парней на причале находилась Анайя. Над гаванью сгустился туман, и их разделял сейчас лишь теплый дождик.

Зо загнал Фума еще глубже; теперь они стояли в воде по бедра, меся друг друга кулаками, как изношенные, скрипящие и ухающие механизмы, раскачиваясь взад и вперед вместе с волнами. Когда Зо, шатаясь, слишком близко придвинулся к сопернику, Фум обнял его, словно между ними вспыхнула ужасная пародия на любовь.

— Меня три раза убивали, — прохрипел Фум. — Бросали в огонь. Скармливали собакам.

Он стиснул руки, выдавливая воздух из груди противника.

Зо ударил Фума кулаком в живот.

— Даже землетрясение не смогло нас разлучить, — произнес он.

Ему удалось вырваться из омерзительных объятий врага, и оба бойца, тяжело дыша, замерли в пенистых волнах. Фум походил на циклопа. Один глаз у него заплыл, изо рта текла кровь. Зо вспомнил босую Анайю на танцполе ночного клуба «Луко», вытер с лица пот, опустил голову и бросился вперед. Он получил удар в плечо и еще один в грудь, но ничто не могло его остановить. Зо делал ложные выпады, уворачивался, отклонялся, принимая удары по спине и плечам, подходя достаточно близко к противнику, чтобы провести свою смертельную комбинацию. Раз-два-три-два. Джеб, кросс, хук, кросс. «Левой, правой. Левой, правой», — нараспев бормотал Зо, когда его кулаки достигали цели. Первый джеб распахнул Фума, точно окно, и Зо, не колеблясь, ринулся в это окно, закончив бой своей размашистой правой.

Фум разжал губы, широко разинул рот и с непритворно удивленным видом рухнул в море.

Зо нырнул в воду. Соль обожгла царапину над глазом и тысячу других царапин. Зато вода охладила пульсирующее лицо, а буханье кулаков и рев толпы сменила желанная тишина. Он обучался у ловцов жемчуга и не утратил форму. Прорезав мутные волны, Зо нырнул на дно и, лишь нащупав водоросли, поплыл вперед, уверенно работая ногами.

— Проткнуть рыбину, подтянуть к поясу, вытереть живот, — приговаривал он, пока плыл.

Руки ныли от ударов, голова кружилась. Зо слышал, как в ушах стучит кровь. Но ничто в этом темном море — ни акула, ни прилив — не смогло бы вытолкнуть его на поверхность. Он всплыл, чтобы глотнуть воздуха, только когда почувствовал, что легкие вот-вот взорвутся.

Зо ощутил на лице ветер, услышал мерный плеск волн, бьющихся о лодки. За спиной у него раздавались крики бандитов, вытаскивавших Фума из воды. Борясь с ужасом, который вот-вот готов был охватить его и загнать обратно на дно моря, молодой человек повернулся к причалу.

Над ним, вне пределов досягаемости, парило лицо, которое так долго преследовало его. Глаза Анайи над водой блестели, и в ее взгляде была вся тяжесть минувшего года. Губы девушки приоткрылись, и он увидел ее идеальные зубы. Потом она произнесла его имя. И тут силы Зо, которые не подводили его весь этот долгий год, проведенный без нее, внезапно покинули его. Он оказался не в состоянии проплыть эти последние несколько ярдов.

Анайя, казалось, отлично поняла это. Она попросила парней на причале о помощи, и два гвианских матроса наклонились и вытащили Зо из воды. Он лежал на пирсе, избитый, задыхающийся, истекающий кровью, как изувеченная акула.

— Мне следовало догадаться, что тебя надо искать здесь, — промолвила девушка.

Ее голос, когда он наконец услышал его, словно секретный код, взломал его долгую оборону. Зо ощутил себя столь же незащищенным и уязвимым, как если бы его двумя жестокими тычками заставили раскрыться перед последним решающим ударом.

— Здесь мое место, — ответил он. — По крайней мере, я знаю правила, — голос его был груб. Анайя уловила в нем жестокость, которой раньше не замечала, и какую-то одичалость. — Даже петухи их понимают. Одна рука здесь, другая там. Победитель забирает всё.

— Ты не петух.

— На нас и на петухов ставят одни и те же люди. Сотня на Красного Голиафа. Сотня на Зо. Им хочется видеть, как мы будем рвать друг друга на куски.

— Зачем доставлять им такое удовольствие?

— Я знаю, кто я. Мне это объяснили еще в юности и не давали забыть.

Эта честность, эта неожиданная ранимость и магнетическая печаль — все было таким знакомым и родным, но душа Зо казалась столь же далекой от Анайи, как Флорида.

— Кто ты, Зо?

— Самый бедный человек в западном мире.

Анайя хотела прикоснуться к нему, раз и навсегда уничтожить возникшую между ними пропасть, но что-то отталкивало ее, точно их обоих слишком долго притягивало к одноименным полюсам утраты и душевной боли.

— Разве ты не помнишь, что сказал нам Пикан в ту ночь, когда мы поженились? Твоя жизнь — твое единственное богатство, Зо. Никто не сможет предложить тебе больше. Иначе он солжет.

— Пикан мертв.

— Озьяс мне сообщил. И рассказал, что ты делал после землетрясения. Как это было прекрасно и как трудно.

— Таскать повозку — это пустяки, — ответил Зо. — Для этого я и был создан.

— Но ты ведь доставил их в больницу. Ты спас им жизнь.

— На это способна любая тупая скотина.

— Нет, не тупая скотина. Только ты. На это оказался способен только ты, Зо. Почему ты не хочешь открыть глаза и взглянуть на меня?

Надежда и отчаяние разрывали Зо на части, как море раздирают его собственные волны.

— Я боюсь.

— Чего?

Зо зажмурился так крепко, что с его ресниц потекла морская вода.

— Что между нами все будет так же, как у меня с Ийи, — ответил он. — Что ты тоже меня забудешь. И тогда я раз и навсегда пойму, что я ничтожен, как скорлупа кокосового ореха.

Анайя наклонилась так близко, что ощутила запах моря на его коже.

— Я полюбила тебя с тех пор, когда впервые увидела, как ты разгребаешь гравий на стройплощадке в Гранд-Ансе, — сказала она. — Я полюбила тебя, когда увидела, как ты голышом обливаешься водой на грядке с баклажанами. Я снова полюбила тебя, когда ты разыскал меня у школы медсестер и поцеловал в соборе. Я любила тебя, когда вышла за тебя замуж на Мон-Нуа. Но больше всего, Зуазо, я любила тебя, когда ты нашел меня в классе Какетт и дал мне адокин, спасший мою жизнь.

И Зо наконец был побежден. Слова Анайи совершили то, что было не под силу кулаку противника: они погасили его гнев и ласково укротили его.

— Помнишь королевских спинорогов, — промолвил Зо, — и теплую воду на пляже Таино?

Эти двое словно пересекли последний меридиан и вернулись в сердца друг друга. На месте трущоб снова возникли холмы, гангстеры разошлись по домам, гвианские моряки отплыли к себе в Гвиану — и влюбленные остались одни на пирсе, где с залива налетал ветер, а над волнами скользили чайки.

— Я видела тебя повсюду, — призналась Анайя. — В каждом носильщике, тащившем мешок с углем или дрова. В каждом молодом человеке, у которого есть решимость, но нет возможностей, есть цель, но нет рубашки, мачете и наличных.

Она взяла Зо за руку и осмотрела разбитые костяшки.

— Бедная рука! Что он с тобой сотворил? — девушка провела кончиком пальца по его распухшей губе. — Бедный рот! Разве ему не известно, для чего ты предназначен?

Анайя наклонилась, прижалась губами к его губам, затем отстранилась.

Лицо Зо напоминало щит, непробиваемый щит, который берут с собой в бой и подставляют под удары, чтобы спасти жизнь его владельцу. Но этот поцелуй заставил щит опуститься, и Анайя смогла заглянуть за него.

— Ты все еще любишь меня, — произнесла она.

Когда Зо открыл глаза, они были затуманены, как зеркало, на которое подышали.

— На пляже под домом твоего отца. В траве под лаймами на холме под названием Черная гора. В разгар боксерского поединка, — их лица сблизились так, что Анайя ощущала запах крови в его дыхании. — Я неизменно любил тебя во всех этих местах.

Зо оказался прав насчет Фума: тот не умел плавать. Он ушел под воду на четыре фута и запаниковал, будто его бросили в открытый океан. В конце концов проигравший боец был спасен зрителями, причем некоторые из них пострадали во время спасательной операции. Они вытащили Фума на берег и оставили отфыркиваться от соленой воды. Он стал швыряться пригоршнями песка и испустил хриплый, полузадушенный вопль, призывая Зо вернуться и закончить бой.

Тем временем товарищи Фума раскусили обман Зо и устремились на причал, чтобы привести его обратно. Между ними и оказавшимися на их пути гвианскими матросами завязалась потасовка. Иностранцы, по-видимому, не разобрали ни слова из разговора влюбленных, но безошибочно угадали, что на их глазах произошло воссоединение пары. Они всё прекрасно поняли и знали, на чьей стороне правда.

Пока гвианцы сдерживали гангстеров, Анайя повела Зо дальше по причалу, пока они не достигли трапа на конце. Трап представлял собой вереницу поддонов, прикрепленных к самодельным понтонам, которые резко уходили под воду, когда пара шагала по ним. Когда влюбленные добрались до конца, Зо спросил у Анайи, хорошо ли она помнит уроки плавания.

Девушка взглянула на огни на дальнем берегу залива.

— До Карфура, боюсь, не доплыву, — сказала она.

Позади них бандиты прорвали строй храбрых гвианцев, и супруги решили было, что все пропало. И тут они услышали оклик последнего рыбака, вернувшегося из ночного моря. Он стоял в оснащенном гафельным парусом кэтботе с багром в руках и корзиной улова у ног.

— Pwason wouj, pwason ble, pwason sei![153] — зазывал он.

— La[154], — заорал Зо, размахивая руками.

Рыбак изменил курс и направился прямо к ним, продолжая выкрикивать:

— Красная рыба, синяя рыба, соленая рыба!

На лодке болтался одинокий фонарь, и, когда судно приблизилось, влюбленные увидели лицо его хозяина — колючие щеки старого моряка. Зо дождался, когда кэтбот поравняется с ними.

— Мне нужна не твоя рыба, старик, — сказал он, хватаясь за планшир, — а твоя лодка.

Рыбак выслушал их и в конце концов согласился отдать им судно.

— По правде говоря, меня достала эта старая лохань, — заявил он. — И рыба тоже.

Большинство лодок, пришвартованных у пирса, были оснащены мачтами и парусами, как древние финикийские суда, многие из них кренились набок. Кэтбот «Спасибо маме» ничем не отличался от других: это была самодельная плоскодонка с погруженными в воду веслами и убранным парусом, которая ужасно кренилась на волнах.

— Думаю, она вам еще послужит, как служила мне, — рыбак указал на особенности кэтбота и принялся путано объяснять, как поставить единственный гафельный парус.

— Гика-шкот надо крепить к ноку. Передняя шкаторина должна быть всегда натянута. Ясно?

Зо сказал старику, что у них нет времени на урок по постановке паруса.

— Dakò[155], — сказал рыбак. — Делай как я говорю. Выдвигайтесь отсюда прямо, параллельно побережью Карфура. Там дует бриз, и вам будет комфортно. Тебя ждет чудесная прогулка — под такими звездами, с такой женщиной! — старик улыбнулся. — Я почти жалею, что не пойду с вами.

Зо и Анайя отплыли в старом рыбацком кэтботе как раз в тот момент, когда бандиты добрались до трапа на конце причала. Поддоны были прикреплены к пустым бочкам из-под масла, и трап стал уходить под воду, переворачивая соседние бочки. Фум хрипло крикнул Зо, чтобы тот вернулся и закончил бой.

Анайя устроилась на носу, Зо — на гребной банке. Заметив лезвие гарпуна, обшарпанные ласты, очки для подводного плавания, он понял, что хозяин кэтбота ловил не на удочку, а на острогу. Старик рыбачил на рифах. На дне лодки лежали уложенные в бухту сети и пятигаллонное ведро с камнями для балласта и ныряния.

Беглецы на лодке в одиночестве проследовали мимо пришвартованных рыбацких судов, пока не миновали последнее. Никто из них не произнес ни слова. Зо упорно греб, пока все суда, стоявшие на якоре в заливе, не остались позади. Весла плавно вращались в уключинах, и гребля после работы кулаками на ринге казалась невинной забавой.

— Почему ты так сильно налегаешь на весла? — спросила Анайя.

— У меня с собой единственная ценность, что имеется на этом богом забытом острове, и я не собираюсь возвращаться с ней назад.

— Куда ты меня отвезешь?

— В Анс-д’Эно.

— На этой лодке?

— У нее есть парус.

Ветер стих, и прилив ослабел. Высокий вал перемахнул через планшир, забрызгав обоих беглецов. Когда Анайя засмеялась, Зо увидел в лунном свете ее ровные зубы с узкой chenèt[156], благодаря которой, как он считал, ее поцелуи были более страстными. Девушка перегнулась через борт и провела пальцами по прозрачной ночной воде.

— Что ты чувствовал? — спросила она. — Когда тащил всех этих людей в бруэте, будучи их единственной надеждой.

— Это то же самое, что возить матрасы, — ответил Зо. — Я просто прилагал все силы, — он поднял весла над водой. — Что ты чувствовала в классе мисс Какетт?

Анайя осторожно встала, стараясь не перевернуть лодку, переступила через бухту каната и подошла к Зо.

— Я представляла, что плаваю в прибое на пляже Таино, — сказала она.

Они положили на дно качающегося кэтбота рыболовные сети и свернутый парус, устроив нечто вроде постели. Увидев тело Анайи, распростертое на белоснежном полотне, Зо подумал, что это сон. Перед ним лежала красавица, словно только что спасенная из моря, и он приблизился к ней с такой бережностью и нежностью, как будто боялся разбудить. Мужчина опустился на колени у ее ног и осмотрел рубцы на ее теле, точно был влюблен в них; он покрыл поцелуями сначала ее ноги, потом руки и наконец добрался до шрама под глазом.

Анайя жаждала большего, хотела отдаться целиком и быть раздавленной, растерзанной на куски. Слишком долго она оставалась нетронутой и теперь трещала по швам. Когда Зо, наконец, овладел ею одним великолепным толчком бедер, вся лодка устремилась вперед по волнам, словно энергии их желания было достаточно для того, чтобы провести их через целые океаны.

У судна была небольшая передняя палуба и пара скамеек. Кэтбот управлялся с помощью руля на корме. Зо вставил весла в уключины и взял курс на мыс Кафу, миновав который они должны были попасть в самую узкую часть залива. Море было спокойное, и когда Зо устал, на весла села Анайя. Он лежал на корме и смотрел на звезды, проплывающие над головой. Анайя разбудила его, когда они уже подходили к мысу. Высадка была делом непростым, поскольку мыс занимала дельта холодной реки Фруад, бравшей начало в горах над Кенскоффом. Сильное течение преграждало путь кэтботу, отбрасывая его обратно в море.

Зо заметил над склонами высокие черные тучи.

— Должно быть, в горах идет дождь, — сказал он.

Мерными движениями весел он увел лодку от течения и направил к берегу. Пляж был завален мусором, вывезенным из городских кварталов, и запружен свиньями, постоянно столовавшимися на этой свалке. Зо и Анайя в полной темноте высадились на берег и поволокли лодку по пенопластовым стаканчикам и кокосовой скорлупе, пока благополучно не вытащили ее из зоны прилива. Потом снова забрались на борт и, взявшись за руки, улеглись на свернутый парус.

Проснулись на рассвете, в одежде, пропитанной солью, и жадно целовались в полусне. Уже начался прилив, и лодка болталась взад-вперед по мелководью. Анайя была точно загипнотизирована; взяв лицо мужа в ладони, она спросила, настоящий ли он.

— Когда я очнулся в кузове труповоза, мне показалось, что я мертв, как все остальные, — ответил Зо. — Я решил, что Порт-о-Пренс — это загробный мир, — он усердно взялся за весла и погнал кэтбот через буруны. — Никогда больше туда не вернусь.

Залив Порт-о-Пренс подлупами солнца был голубым и прозрачным, на склонах холмов сияли омытые дождем дома. Оглядываясь на разрушенный город в колыбели из холмов, Анайя проговорила:

— Издали всё кажется прекрасным.

Им в спину подул береговой бриз, и они попытались поставить парус, но ни один из них не был заправским моряком, к тому же на лодке старого рыбака оказалась сложная и устаревшая система. Здесь было три длинных бамбуковых шеста, и снасти безнадежно перепутались. Зо и Анайе удалось поднять грот, однако тяжелый парус повис бесполезной тряпкой. Зо прикрепил его угол к носу шкотом, но парус все равно провисал и выглядел слишком тяжелым даже для ураганных ветров.

Кто-то окликнул их с воды:

— Вы паруса ставите или сушите простыни?

Кричали два мальчика, плывшие по морю на заплатанном надувном плоту. Плот наполовину ушел под воду, и один из ребят сидел на плоту тоже по пояс в воде, а его напарник нырял за lanbi и омарами. Их окликнул ныряльщик, одной рукой ухватившись за свой жалкий плот, а другой снимая с лица очки.

— Эти паруса абсолютно бесполезны, — пожаловалась Анайя. — Они слишком тяжелые для ветра.

Мальчишки переглянулись и рассмеялись. Затем ныряльщик снова надел очки и опустил лицо в воду. Колошматя по воде ногами и подгребая рукой, он вскоре подтащил плот к кэтботу. Подтянувшись, забрался на борт. С парня ручьями лила вода, очки болтались у него на шее. Обойдя вокруг мачты, он показал, как развернуть парус на всю длину.

Ветер, налетевший с гор, наполнил парус. Полотнище надулось, и кэтбот ожил. Носовая часть так поднялась, что Зо и Анайя перестали чувствовать биение волн о борт. Если на тихом мелководье было жарко, то теперь ветер, возникший на скорости, охлаждал их влажные лица. Ныряльщик показал, как поворачивать гик в зависимости от того, хотят они идти полным ветром или нет.

— Утром бриз дует с берега, — объяснил паренек, — а после полудня — с моря.

Все это время плот тащили за кэтботом, и теперь мальчики снова перебрались на него. Они стояли по колено в воде и махали на прощанье, похожие на матросов, цепляющихся за борта потерпевшего кораблекрушение судна.

Весь день кэтбот летел полным ветром, и в конце концов жажда выгнала Зо и Анайю на берег, к пляжу Валу, перед тем местом, где река Моманс впадает в море, образовав широкую гравийную дельту. Зо перелез через планшир, прыгнул в воду, которая доходила ему до бедер, и вытащил лодку на берег. Деревья по обеим сторонам реки были вырублены, и перед супругами предстали высохшие белые берега.

Они купили два зеленых кокоса и пакет рыбных котлет, вернулись в море, как опытные матросы установили кливер-шкот и поплыли по ветру вдоль побережья Грессьера. Обедали на кормовой палубе, по очереди вставали к румпелю, вместе перекусывали котлетами из соленой рыбы и подсовывали друг другу кусочки острого капустного салата. Анайя достала кокосовый орех, и они стали пить из дырочки прохладный сок, стекавший по подбородкам. Затем Зо расколол орех мачете, вырезал из скорлупы две ложки, и они стали есть ими сладкую белую мякоть.

Неспешно продвигаясь вперед, к сумеркам влюбленные добрались до Леогана, где им ничего не оставалось, как высадиться на берег, поскольку после полудня, как и обещали ныряльщики, поднялся бриз с моря и погнал их к берегу. Они обогнули зеленый мыс, оккупированный птицами, и вошли в широкую бухту. Берег здесь изгибался ровной дугой; за мысом находился город Леоган с пригородами, раскинувшимися вдоль побережья. Из тумана показались бесконечные тростниковые плантации и огромный манговый сад, посаженный под холмами.

По морю, подгоняемые береговым бризом, носились рыбачьи суденышки, и «Спасибо маме» окружила флотилия каноэ. Рыбаки перекрикивались друг с другом, интересуясь уловом соперников.

— Где тут причал? — спросил Зо у одного из рыбаков, когда тот подошел ближе.

Рыбак развернул каноэ в их сторону и ухватился за планшир.

— Какой причал? Он был разрушен во время землетрясения вместе с остальным городом. Если спросите моего мнения, я скажу, что вам лучше дойти до Мирагоана.

Анайя спросила, далеко ли до него.

— К вечеру не доберетесь, — ответил рыбак. Однако, дав им две рыбины из своего улова, он рассказал про пляж, находившийся дальше по побережью. — Там есть укрытие и уголь для костра.

Они провели ночь, расположившись лагерем, словно индейцы тайно, жарили на костре pwason woz[157] и ели ее в обуглившейся коже. На пляже была маленькая хижина, сооруженная рыбаками, но Зо и Анайя спали на песке, постелив вместо простыни парус.

Ближе к вечеру следующего дня они миновали гору Кюльпери и впервые увидели Мирагоан в оправе серых каменистых холмов. Это была столица департамента Ниппес и главный порт прибытия подержанных товаров из Майами. Центр города кишел торговцами, скупавшими импорт, и закупщиками из провинции.

Гавань находилась в Тру-Мутоне, где десять лет назад затонул большой грузовой корабль «Дред Вильна». Наступил сезон сбора манго франсик, и на пристани было полно местных судов, которые сплавляли крупные зеленые плоды вверх или вниз вдоль побережья полуострова Тибурон. Среди барж, буровых судов и паромов, направлявшихся на остров Гонав, Зо узнал одну из лодок по бирюзово-желтой окраске. Подняв взгляд, он увидел висевший на грот-мачте залатанный парус, неповторимый, как государственный флаг, а затем, когда кэтбот подплыл ближе, название, написанное серебряными буквами: «Акула II».

Когда они подошли ближе, люк открылся и из него вынырнул Соломон.

— Я бы узнал эту физиономию где угодно, — крикнул Зо.

Соломон выбрался из трюма и тоже закричал. Он перегнулся через планшир и с силой прижал лодчонку Зо к «Акуле».

— Колибри проиграл мне тысячу зеленых, — возликовал он.

— Из-за чего?

— Он держал пари, что мы никогда больше тебя не увидим.

Бостон был на берегу, торговался с оптовым торговцем манго:

— Что, по-вашему, пусть останутся тут и сгниют из-за нескольких лишних гурдов? Уверяю, оно того не стоит.

— Может, не будешь канителиться и заплатишь справедливую цену? — спросил Зо.

Увидев Зо, Бостон немедленно поднялся на палубу и обнял приятеля.

— Откуда ты взялся?

— Из Сите-Солей.

Бостон бросил взгляд на «Спасибо маме».

— Вы проделали весь путь из Порт-о-Пренса на этой посудине? И далеко собрались?

— В Анс д’Эно, — подала голос Анайя.

Бостон обернулся и впервые посмотрел на нее.

— Зачем вам туда?

— Зо обещал показать мне самый поздний закат на острове, — сказала она.

— Я видел его раз десять, — заявил Бостон.

Зо обнял Анайю за талию.

— А мы хотим посмотреть вместе.

— Mw kompran, — сказал Бостон. — Ясно. Это та девушка, за которой ты ехал в позапрошлом сентябре. Да, — он погладил подбородок. — Я понимаю, почему ты хочешь увезти ее как можно дальше от остального мира.

Затем капитан предложил проводить их почти до самого конца.

— По крайней мере, до Жереми, — добавил он. — Медсен Фей будет рад с тобой повидаться. Бедняга решил, что чуть не прикончил тебя своими дурацкими советами.

— Он недалек от истины, — ответил Зо.

Последние деньги они истратили на рыбный пир — жареного морского окуня с рисом, фасолью и отварными плантанами. После этого Анайя сделала два телефонных звонка. Первый — Верне и Йонис.

— Мы уж думали, вас убили или похитили, — пожаловались подруги.

— Мы уехали из Порт-о-Пренса, — объяснила Анайя. — Я больше не вернусь.

— А что мы скажем Жанне-Франсуа?

— Скажите: я нашла то, что искала.

Второй звонок был отцу. Леконт ждал его, заранее зная, о чем она сообщит.

— Вы теперь вместе?

— Да.

— Откуда ты звонишь?

— Из собора Сен-Жан-Батист.

— Как вас занесло в Мирагоан? — срывающимся голосом проговорил Венсан.

Анайя рассказала, как они с Зо нашли друг друга и сбежали из столицы на рыбацкой лодке.

Отец умолял ее беречь себя.

— Возможно, мы скоро увидимся, — добавил он.

Они вернулись на пристань и увидели, что «Акула II» преобразилась. Палубу выдраили и спрыснули коричным маслом. Со снастей свисали красные и синие ленточки. Передняя палуба была переоборудована для уединения и удобства молодоженов и выглядела как свадебный номер на обветшалой яхте. На грот-мачте висел гамак.

Бостон приветствовал Зо и Анайю на борту свадебного круизного судна, которое одновременно продолжало обслуживать Пестель, Корай и Жереми.

— «Акула» в вашем распоряжении, — сказал он.

Они отплыли вместе с флотилией страдавших катарактами старых рыбаков, вышедших в море на ежедневный промысел. Бостон принял на борт груз манго, и мешки перекидали через планшир. «Акула» благоухала сладкими фруктами и распространяла их аромат над морем, так что от самого берега за ней следовали птицы, садившиеся на снасти. Судно направилось на запад и прибыло в край белых утесов. Люда на крутых горных склонах пережигали деревья на уголь, и дым тихо поднимался в высокое голубое небо.

К полудню бросили якорь у легендарного Кокойе-Ке, где вода была прозрачной, как в хлорированном бассейне, а песок — мелким и белым, как сахар. Пляж был усеян голубыми ракушками, гладкими, как глиняные черепки. Бостон купил трех омаров и сварил их в кастрюле с морской водой прямо на пляже, на костре из прибитых к берегу коряг и кокосовых волокон.

— Мясо нельзя улучшить ни лаймом, ни маслом, ни перцем, ни чем-либо еще, — заявил он.

Исходящих паром омаров вытащили из котелка и отломали мясистые конечности. Благодаря тонкой корочке морской соли сладковатое мясо приобрело пикантный привкус; запивали его холодным пивом.

Бостон немного отложил отплытие, чтобы влюбленные могли искупаться после обеда. В вечерней прохладе вода казалась очень теплой. Зо и Анайя валялись на песке и считали зажигавшиеся в домах на склонах холмов огоньки керосиновых ламп или свечей, потому что нигде на побережье не было электричества.

Они набрали в ручье ведро свежей воды и поднялись с ним на борт, чтобы принять душ на палубе, в то время как «Акула» отходила от берега. Зо опустился на колени перед Анайей, чтобы вымыть ей бедра, колени, икры. Он осторожно поднимал ее ноги, чтобы омыть их одну за другой, точно сокровища, которые он откопал во время экспедиции. Сначала матросы смотрели на них с завистью, потом с восхищением. Бостон сказал, что никогда не видел такого нежного мужчину.

— Вот как надо обращаться с женщиной, — дивился он.

Членам команды стало неловко, в конце концов они отвели глаза и продолжили заниматься своими делами, не поднимая взглядов.

Влюбленные сохли на палубе, словно соленая рыба, распластавшись нагишом на теплых досках, под светом звезд. Они проснулись, чтобы украдкой заняться любовью, пока матросы спят, и выделывали акробатические трюки среди корабельного оборудования. Они любили друг друга и на кабестане, и на мешках со свежими леоганскими манго, и покачиваясь в гамаке. Зо повис на снастях, и они совокуплялись на весу, и ноги их парили над верхней палубой, словно резвящиеся ангелы.

Они останавливались, чтобы полюбоваться огнями Пети-Ривьер-де-Нипп, а на рассвете Бостон указал на высокий шпиль собора Сент-Анн в Анс-а-Во.

Это возвращение домой было самым чудесным в жизни Зо. Молодой человек чувствовал себя так же, как два года назад, когда проделал тот же путь в лодке Даниэлло, страдая малярийной лихорадкой, только теперь он возвращался с самым восхитительным призом на свете — это были не жемчуг, не сахарный тростник и не золото инков, как считали некогда европейцы, а любовь всей жизни и время, отведенное для этой любви. После целого года безысходной скорби Зо и Анайя чувствовали себя непобедимыми. Они стояли на палубе и взирали на остров как на завоеванные ими владения. Здесь Анайя обманула смерть, а Зо искал смерти, но они снова обрели друг друга, чтобы любить. Только ныне любили с какой-то закаленной нежностью, без крайностей и сомнений, чистой любовью, которую можно сравнить с чистым полуденным побережьем.

Одинокие домики лесорубов в горах, хижины рыбаков на морском берегу, фермерские селения в речных долинах — каждое из этих местечек казалось маленьким раем, в каждом жил какой-то мужчина, любивший женщину своей мечты. Зо и Анайя ненадолго забыли про холеру, малярию, тиф и землетрясения и думали только о тысяче нежностей, которыми они будут обмениваться, и о том, как они будут с неспешной сосредоточенностью наслаждаться друг другом в долгие предзакатные часы на протяжении всей своей жизни.

Бостон прошел узким проливом у Анс-а-Масона, где остров Гранд-Кайемит так близко подходил к материку, что можно было рассмотреть ряды домов, вытянувшиеся вдоль желтых пляжей на обоих берегах. После этого они вошли в укромный проливчик между большим и малым Кайемитами. В бухточках плескались голые мальчишки, в лодках на солнцепеке сидели рыбаки без рубашек. А потом появились и река Гранд-Анс, курившаяся среди зеленых холмов, и приморский городок Розо, притулившийся у залива. Белая церковка, желтая школа, зеленая больница, розовая пресвитерианская миссия — все осталось таким же, как было до их отъезда.

Когда «Акула» причалила, Босс Поль и его бригада были уже на пирсе, потому что Бостон заранее позвонил им из Мирагоана и велел готовить встречу. Сойдя на берег, Зо сгреб их всех — Поля, Тикена, Сонсона, Бос-Те-Боса — в объятия. Явился Медсен Фей со своей тележкой с напитками и угостил всех выпивкой.

— Горячее, сладкое, чистое, душистое? — осведомлялся он.

Когда все выпили, Зо повернулся к Анайе и сказал:

— Хочу тебя кое с кем познакомить.

Они пересекли шоссе и зашагали по песчаной дорожке поддеревьями. Зо привел жену в маленький неприбранный lakou[158], огороженный кустами колючей акации, где лущила горох какая-то старуха.

— Бабуля Йи, — сказал Зо, присаживаясь рядом с ней на корточки. — Бабуля Йи, это я, kabrit.

Старуха подняла голову и покачала головой. Глаза у нее стали молочно-белыми из-за катаракт. Но теперь Зо было все равно, что она его не помнит. Он взял ее за морщинистый подбородок и расцеловал в обе щеки, пообещав каждый уик-энд приносить ей жирную рыбу. На обратном пути он сказал Анайе:

— Эта женщина была мне почти как мать.

Зо и Анайя так и не добрались до Анс-д’Эно. Возвращение домой в Гранд-Анс оказалось столь приятным, что они решили остаться.

Поль нашел им дом на склоне холма над пляжем Таино, где Зо когда-то учил Анайю плавать. Это был kay в традиционном горском стиле, с остроконечной крышей и плетеными стенами. С узкой крытой веранды через двустворчатые французские двери можно было попасть в гостиную. Позади гостиной располагалась спальня, окна которой выходили в сад. Это было прелестное местечко с фруктовыми деревьями во дворе — лаймом, померанцем и тамариндом, дававшими тень и сок.

Они не смогли уехать в Анс-д’Эно и позднее, потому что Анайя была в положении. В марте она впервые почувствовала тягу к определенным продуктам и отправила Зо за жгучим перцем, померанцами, грейпфрутами и уксусом.

— Вспомни, что тебе говорила мадам Зюлю, — сказала молодая женщина. — Теперь, когда я беременна, ты должен вести себя так, будто у тебя двое детей.

Действительно, это были точные слова мадам Зюлю, и Зо их не забыл. Когда Анайе хотелось льда, он спускался в магазин и сразу спешил домой, пока тот не растаял, так же как когда-то носился со льдом для прохладительных напитков бабули Ии. Вечером Зо растирал распухшие ноги жены и купал ее в воде, настоянной на листьях цитрусовых деревьев из их собственного сада. Он сам стирал во дворе их вещи, сидя на корточках над тазом, а Анайя отдыхала на веранде, наблюдая за ним.

Если вечер выдавался теплый и безветренный, супруги выходили с тарелками на веранду и ужинали, любуясь закатом над водой и городскими огнями. Потом Анайя лежала в объятиях Зо под тамариндовым деревом, а под горой мерцало синее море.

— Если будет девочка, назовем ее Надей, — сказала однажды Анайя. — В честь кузины Надин.

— А если мальчик?

— Как тебе Оззи?

— В честь Озьяса?

Она повернулась в объятиях мужа, чтобы посмотреть ему в лицо.

— Он любил тебя как сына. И как сына оплакивал тебя, когда думал, что ты умер. У меня сердце разрывалось при виде его запущенного огорода. Ты должен ему позвонить, Зо.

— У него нет телефона.

— Зато у мадам Зюлю есть.

Зо на мгновение умолк, потом рассмеялся.

— Мне нравится представлять, как Озьяс у себя на склоне возится с садовыми ножницами, которыми он делает всё.

— Ты позвонишь?

— Jodi a, — сказал он. — Я сделаю это сегодня же. Если и ты пообещаешь позвонить отцу и все ему рассказать.

Между супругами шли давние споры. Зо считал, что они должны жить свободно и открыто. Он устал бояться Леконта. Анайя была не столь уверена. Молодая женщина до сих пор побаивалась отца. Но по мере того как беременность приближалась к концу, она начала менять свое мнение.

Зо поговорил по телефону с внучкой мадам Зюлю, а потом и с ней самой. Старая астматичка пришла в восторг, услышав его голос.

— Лично я никогда не верила, что ты погиб. При твоем-то жизнелюбии и стойкости!

Зо попросил передать трубку Озьясу.

— Старый дурак сейчас наверху, в главном доме. На веранде. Притворяется, что поглощен своей трубкой.

Зо слышал в трубке хриплое дыхание мадам Зюлю, пока она пересекала двор и поднималась по ступеням веранды.

— Эй, чучело! Сядь как следует и возьми эту штуку. Кое-кто хочет с тобой поговорить.

Последовало долгое, напряженное молчание, затем послышались вздохи, в полной мере отражавшие волнение старика.

— Papa m! — сказал Зо. — Sak a fet la? Komo w уе?[159] Голос Зо сразил старика наповал.

— Timoun mw! — воскликнул он. — Мальчик мой!

Раздался грохот. Потом трубку снова взяла Зюлю.

— Он уронил телефон. Мы тебе перезвоним.

Анайя позвонила отцу не сразу после разговора Зо с Озьясом. Она дождалась вечернего ветерка. Потом вышла на веранду, облокотилась на перила и набрала номер.

Как она и думала, Венсана Леконта в Порт-о-Пренсе уже не было.

— Я приехал в столицу только для того, чтобы находиться рядом с тобой, — сказал ей отец. — И отбыл почти сразу после тебя.

Леконт сейчас жил всего в десятке километров от них, в своем доме в Шабанне, под Жереми. Узнав, что дочь беременна и живет совсем недалеко, он настоял на том, чтобы навестить ее.

Ему пришлось добираться по воде, потому что мост был поврежден. Стоял август, и море приобрело лиловатый оттенок. Среди волн мелькали маленькие рыбацкие лодки. Леконт поражался, насколько иначе воспринимал он это морское путешествие по сравнению с тем, которое совершил полтора года назад.

— Удивительно, как быстро может измениться наша жизнь, — сказал он капитану. — Год назад мы с дочерью почти не разговаривали. Я думал, что она погибла во время землетрясения.

— Море никогда не бывает одинаковым два дня подряд, — ответил капитан.

Зеленели пустынные склоны холмов, вода была прозрачна, как воздух. Солнечный свет, не преломляясь, уходил прямо в глубину.

Леконт увидел Зо и Анайю еще до того, как высадился на крошечном пляжике. Дочь была в широкополой соломенной шляпе и сарафане, позади нее, чуть сбоку, стоял Зо, обхватив руками ее живот. Молодые супруги дожидались в тени небольшого эллинга, хотя, увидев его вблизи, Леконт засомневался, заслуживает ли это сооружение столь громкого звания. Ангар из досок и кокосовых листьев больше походил на садовый навес. В углу были свалены мешки с фруктами и стояли корзины с рыбой, приготовленные для погрузки на судно.

Зо держался почтительно и под пристальным взглядом Леконта отвел глаза. Он пожал доктору руку, взял его сумку и подавал голос только тогда, когда этого ждала Анайя или когда Леконт напрямую обращался к нему с вопросом. Молодые люди отвели Венсана в свой домик над пляжем и угостили простым ужином из отварной рыбы и маниока, в изобилии произраставшего на этих солнечных холмах.

— Что ты делаешь в Жереми, папа? — спросила Анайя.

Леконт вздохнул.

— После долгих месяцев в Порт-о-Пренсе я решил, что мне хочется отдохнуть и расслабиться. Но ошибся.

— Чего же тебе хочется?

— Наверное, побольше работы, — Леконт рассмеялся — не давно знакомым ей коротким, высокомерным смехом, но устало и от души. — Я хотел быть полезным.

Оставить это место после себя в немного лучшем состоянии, чем я его принял. Во всяком случае, так я сказал Дади Мальбраншу, когда отправился к нему.

— Так ты теперь Direktè Jeneral[160]?

— С марта.

— Felisitasyon![161]

— Лучше всего выразился Аликс Ламот, — продолжал Леконт. — «Мы и так отстали на сто лет, а землетрясение отбросило нас еще на сто». Я уже было решил, что вся наша страна — одни сплошные руины. Так мне казалось на обратном пути домой, когда я проезжал через сгоревшие хранилища в Варрё, Гард-Кот, Леоган, Карфур… Я ощутил облегчение лишь в Фон-де-Негре. Сельская местность стала настоящим откровением. Зеленый тростник. Манго. Предприимчивые торговцы. Жизнь продолжается, как всегда.

Леконт приехал с портативным аппаратом для ультразвукового сканирования плода, чтобы послушать сердцебиение ребенка. После ужина Зо убрал со стола и сам вымыл посуду. Потом вынес на веранду матрас, и Анайя легла, задрав подол.

Венсан достал доплер и размотал шнур.

— Меня научила этому твоя мама, — сказал он. — Она умела прощупывать плод руками и приставлять датчик точно к сердцу.

Анайя вздрогнула, когда шнур коснулся ее кожи.

— Холодный? — спросил Зо, и она встретилась с ним взглядом.

Леконт провел датчиком поперек живота Анайи. Шум помех стал перемежаться с отдаленным звуком — слабым, мерным пульсом.

— Это оно, — сообщил Леконт. — Сердцебиение.

В ту ночь Зо не спал, а лежал рядом с Анайей в темноте и размышлял о том, как ему обеспечить им обоим, матери и ребенку, ту жизнь, которой они заслуживают. Утром он проводил доктора на катер, неся его чемоданы.

— Вы как-то сказали мне, что на мою зарплату не купишь и чашки кофе в Бруклине, — начал Зо. — И что я никогда не смогу обеспечить Анайе удобства, к которым она привыкла.

Леконт уставился на свои ноги, шагавшие по каменистой тропе.

— Разве я так говорил?

— Вы были правы, — сказал Зо. — Всю свою жизнь я работал. Убирал сахарный тростник и хлопок, возил по улицам товары. Дрался за стодолларовые бумажки в Потопренсе. Но денег никогда не видел. Таких, на которые можно содержать семью. У меня за всю жизнь даже не было счета в банке.

В кустах кричали пастушки.

— Ты скоро станешь отцом, — сказал Леконт. — Это заставляет задуматься.

— Тут я не силен.

Доктор остановился посреди тропинки.

— Ты будешь совершать ошибки. Как все мы, — солнечный свет придавал взгляду Леконта необычайную глубину. — Главное, что ты любишь мою дочь больше, чем себя.

— Да, верно. Сущая правда.

— Чего еще может желать отец от зятя?

Когда Зо вернулся в дом над пляжем Таино, он сообщил Анайе, что хочет переехать в Жереми.

— Для чего?

— Чтобы быть поближе к больнице.

— Зачем тебе быть поближе к больнице?

— У них есть ультразвук, операционные и акушерка, которая может нам помочь.

— Ты говорил с отцом.

— Я попросил у него совета.

В сентябре они заперли свой домик на склоне и на лодке Даниэлло отплыли в Жереми. Анайя была на седьмом месяце беременности и в море чувствовала себя неуютно. Она с облегчением увидела большой белый дом над обрывом.

Доктор ожидал их на верхней площадке лестницы. Попивая холодное пиво и наблюдая с высоты за молодыми супругами, Леконт невольно порадовался тому, как Зо обращается с его дочерью: он прыгнул в воду и отнес Анайю на берег, после чего вернулся за сумками. Теперь у нее был большой круглый живот, и она стояла на песке босиком, заложив руки за спину, совсем как когда-то ее мать. Когда Зо добрался до верха лестницы, Леконт достал вторую бутылку пива и предложил ему.

Анайя проводила дни на диване или в шезлонге, поедая фрукты и грызя лед. Зо составлял ей компанию в течение дня, пока Леконт был на работе. По вечерам тесть и зять наперебой угождали будущей матери, снуя мимо друг друга в гостиной с подушками, прохладными компрессами и травяным чаем.

Однажды в октябре около двух часов ночи Леконт неожиданно проснулся и обнаружил, что Зо растирает Анайе ноги на диване внизу. У нее начались схватки. Венсан отвез супругов в больницу и последовал за ними в родильное отделение. Роды затянулись, и он торчал в полутемной приемной один.

Поздним утром на свет появилась девочка. Акушерка зажала пуповину в двух местах и перерезала. Она сделала младенцу укол витамина Ки протерла глаза эритромицином. Надю обтерли, завернули в одеяльце и передали матери.

Когда Зо впервые взял на руки дочь, он точно знал, что ей сказать. Слова сами пришли на язык, словно их сочинил он:

— Пока все, что ты знаешь об этом мире, — мои руки. Пусть они поведают тебе, что такое твердое, что такое парное, какова температура крови, — Зо прижался лицом к личику дочери. — А еще — как сильно мы хотим любить тебя, но пока не умеем.