Сельскохозяйственные кооперативы, выступая в качестве добровольных общественных учреждений, объединяли в пореформенной России больше населения, чем любые иные институты. В 1914 г. в 17 000 кооперативов входило от 8 до 9 млн. членов, то есть от 1/4 до 1/3 всех крестьянских хозяйств. Члены кооперативов могли помещать и хранить в них свои сбережения, получать ссуды, совместно выращивать, обрабатывать и продавать на рынке свою продукцию, а также закупать оборудование и товары, необходимые для аграрного производства. Привлекательность кооперативного движения заключалась в том, что оно давало возможность довольно быстро и реально улучшить материальные условия жизни сельского населения[1].

Количественные оценки в данном случае действительно имеют значение, поскольку современники вкладывали в кооперативное движение политический, социальный и культурный смысл; не отстают от них и историки, изучающие это движение (хотя не так уж усердно) в течение целых десятилетий. Российская империя была сословным государством, в котором за каждым подданным самодержавной власти закреплялся юридический наследственный статус, связанный с набором обязанностей и привилегий. В пору, когда затянувшаяся взаимная обособленность различных сословий стала предметом напряженных дискуссий, кооперативы оказались единственным организованным массовым движением, способным объединить все сословия на добровольных началах. В отличие от местной общинной администрации, исключительно крестьянской по составу, а также от земского самоуправления, избираемого на основе сословного и имущественного ценза, а потому контролируемого дворянами-землевладельцами, кооперативы объединяли людей на основе их совместного участия в делах деревни[2].

В условиях политической и социальной фрагментации старого режима кооперативы к тому же казались одним из немногих поприщ, где группы, разобщенные в других обстоятельствах — особенно профессионалы недворянского происхождения, дворяне-землевладельцы и государственные чиновники, — могли бы на время забыть о своих столь различных политических и социальных программах и преследовать общие цели. Кооперативы являлись центральной темой в трудах ученых организационно-производственного направления, ярко представленного А.В. Чаяновым; влияние этой школы и сейчас продолжает сказываться в российском и зарубежном крестьяноведении. То, что теоретики предлагали на бумаге, агрономы пытались реализовать на практике с помощью кооперативов — к тому же эти учреждения давали им, несмотря на их недворянское происхождение, влияние в делах деревни[3]. Дворяне-землевладельцы, понесшие убытки вследствие освобождения крестьян 1861 г. и наученные опытом крестьянских восстаний 1905–1907 гг., обратились к кооперативам, стремясь получить новую роль в аграрных делах и по-новому выстроить отношения с крестьянами. Что касается правительственных чиновников, то, например, С.Ю. Витте — министр финансов и организатор индустриализации 1890-х гг. — рассматривал кооперативы как хороший способ помочь крестьянам приспособиться к тем экономическим изменениям, для проведения которых в жизнь он сделал столь много. П.А. Столыпин, по имени которого была названа земельная реформа, начавшаяся в 1906 г., и В.А. Кривошеин, который главным образом отвечал за аграрную политику после 1908 г., — оба видели в кооперативах союзы земельных собственников и реальную альтернативу «архаической» общине, и более того — предвосхищение будущей интеграции крестьян в качестве экономически активных индивидов. В.Н. Коковцов (преемник Витте на посту министра финансов с 1905 г. и Столыпина на посту премьер-министра с 1911 г.) использовал кооперативы как основной канал, через который крестьяне получали от государства кредиты и субсидии, в тот самый период, когда расходы на сельское хозяйство в государственном бюджете значительно выросли.

Несмотря на столь различные цели, а также на социальные и политические беспорядки, переросшие в революцию 1905–1907 гг. и разрешившиеся падением старого режима в 1917 г., кооперативы показали, что Российская империя в состоянии приспособиться к серьезным переменам и мобилизовать для этого людей и ресурсы поверх сословных границ; это позволило различным социальным группам делать общее дело и добиваться ощутимого экономического прогресса. В последующие годы в кооперативном движении, казалось бы, обозначилось то равновесие социальных интересов, которое могло бы быть достигнуто, если бы не подъем большевизма, выступившего за радикальное решение аграрного вопроса[4].

Именно в этом я видел суть проблемы, приступив к анализу источников и литературы на начальной стадии изучения аграрного кооперативного движения в Российской империи[5]. Очень скоро для меня стало очевидным, что во многих своих проявлениях болезнь, которую кооперативы предназначены были излечить, в действительности была привнесена в само это движение, причем в узнаваемых формах. Выяснилось, что современная литература о кооперативах, представлявшая их в столь благовидном свете, создавалась людьми, вовлеченными в далекую от гармонии полемику о настоящем и будущем России и крестьянства и о своей собственной роли в этом будущем. Кооперативы воплотили в себе противоборство за право авторитетно судить о крестьянах и говорить от их имени, столкновение различных стратегий действий в отношении крестьянства и притязаний на влияние в его среде. Все соглашались с тем, что кооперативное движение способствует возникновению динамичного государства, но природа и характер этого государства вызывали бесконечные споры. Вопрос о том, кто и на каком законном основании будет осуществлять в нем властные полномочия, привел к еще более существенной конфронтации вокруг природы режима. Все хотели видеть Россию сильной и единой, но на вопрос о том, чем же быть России — точнее (если использовать крайнюю и редко встречавшуюся формулировку), должна ли она стать нацией сограждан, а не империей верноподданных, — не находилось легкого ответа, и кооперативное движение скорее лишь отражало, нежели разрешало данную проблему.

Самое удивительное, как со всей определенностью показали источники, что во всех центральных и местных правительственных учреждениях, на всех профессиональных и кооперативных собраниях и съездах, где толковали о крестьянах, самих крестьян хотя иногда и видели, но никогда не слышали. Из этого стало понятно, почему все разнообразные антагонистические группы устроителей крестьянских судеб все же смогли работать вместе в кооперативах, нередко замалчивая взаимные разногласия. Их понимание крестьянства было поразительно схоже в одном: крестьяне бессловесны; именно такой образ крестьянства был основанием для их дебатов, согласия и расхождений.

Превращение крестьян в пассивный объект едва ли удивительно — такая тенденция скорее даже ожидаема в любом суждении конкретного лица о любой иной социальной группе, а уж крестьян это касалось, пожалуй, в наибольшей степени[6]. Всякое утверждение относительно социальной реальности требует сокрытия многообразия в обобщении, а также растворения личности в абстракции. Итоговое заключение, что «ничего делать не нужно», так же как и предположение, что «что-то сделать обязательно нужно», одинаково требовали абстракции и генерализации; таковыми, по сути, и были комментарии по поводу того, кем являются крестьяне, кем они не являются и как (если это вообще возможно) они могли бы измениться. Не было уникальным для какой-либо одной реформаторской программы или отдельной страны и настойчивое стремление найти дефиницию крестьянства in absentia и преобразовать крестьян на практике. В этом смысле понятие «придания инакости», «очужачивания» (othering), которое историки, литературоведы и социологи стали определять как грозное силовое упражнение того или иного носителя власти, применимо к каждому утверждению о реальности и изменениях; в своем широком значении «очужачивание» — это акт дефиниции и речи. Если мы только не намерены воздержаться от любых суждений или настаивать на том, чтобы исторические деятели оставили крестьян в покое[7], то вопрос для нас будет заключаться в том, что существовали различные способы реформировать и править, и каждый из них подразумевал различные видения социального устройства и политической власти[8].

Ближайшая задача — понять, как каждая из этих групп понимала крестьян, как их предположения и взгляды раскрывались в массовом кооперативном движении до 1914 г., а также что в каждом из этих предложений содержалось для реального социального и политического устройства России. В этом отношении ключ к анализу столь различных групп отыскивается в том общем основании, на которое они опирались, — в представлении об «отсталости», т. е. в априорном утверждении, что крестьянство является «отсталым», и заключении, что «отсталость» делает необходимым вмешательство (или пассивное благодеяние) со стороны тех, кто «отсталым» не является. Это понятие «отсталости» и составляет главный предмет дискуссии в данной книге. «Отсталость» смешивалась с множеством различных социальных, экономических, политических и культурных программ в качестве настоящей идеологии и выступала как самодостаточная истолковательная структура, как способ ставить диагноз и осмысливать факты, как основание для решения — действовать или бездействовать. Если идеи «отсталости» и «прогресса» были широко распространены в образованном обществе, то они скорее составляли бинарную оппозицию и таксономию, чем прорисовывали траекторию, ведущую к универсальному «прогрессу». Понятие «прогресса» использовалось лишь для утверждения, что большинство населения является «отсталым», и вследствие того стало препятствовать появлению иной идеологии, которая признавала бы за крестьянами способность к пониманию самих себя и которая помогла бы им увидеть себя, наряду с другими группами, легитимными акторами в том или ином политическом устройстве.

Категория «отсталости» обычно связывается с понятием «модернизации», которая понимается как столкновение воплощенной «традиции» с динамичным «изменением», как универсальное шествие к «прогрессу»[9]. Термин «модернизация» теперь менее распространен в исторической литературе, чем в 1960-х и 1970-х гг., но многие базовые посылки этой школы прошли сквозь десятилетия, оставшись в той или иной степени неприкосновенными. Особенно это касается исследований по русской истории, где речь об отсталости идет постоянно, и это понятие используется для того, чтобы осмыслить факты, в свою очередь служащие иллюстрацией отсталости. В этом смысле «отсталость» в качестве истолковательной структуры составляет порочный круг. В истории экономического развития России отсталость одновременно выступает причиной и следствием, например, недостатка тракторов до 1930-х гг., низкого уровня товарно-денежных отношений, монетизации и накопления капитала, скажем, в 1913 г., ав более широком смысле — неспособности России к ускоренной или более равномерной и устойчивой по темпам модернизации и урбанизации. Но немногочисленные суждения об экономике помещаются в рамки узко понятой экономической теории[10]. Как недавно заявил один исследователь: «Отсталость в новой и новейшей истории России не исключительно экономическая, а всеохватывающая категория, включающая в себя одновременно экономические, социальные, политические и культурные факторы»[11]. Культурная отсталость предстает здесь и причиной, и следствием низкого уровня грамотности, скажем, в 1914 г., необычно высокого уровня потребления алкоголя в любой период новой истории России и высокого уровня заболеваемости и смертности до 1950-х гг.[12] Политическая отсталость выступает причиной (и одновременно следствием) репрессивности самодержавного государства в XIX в., советского — в XX в., а также явного отсутствия или слабости «гражданского общества» в новой истории России[13]. Социальная отсталость подается в виде причины и следствия незавидного положения этнических меньшинств и женщин в царской и советской России, не говоря уже о постсоветском периоде[14]. Любой из этих типов подкрепляется ссыпками на остальные, так что в итоге отсталость становится самодостаточной и автореферентной.

Многие работы, написанные в этой парадигме, остаются классическими в своей области. Ни один из фактов, приводимых в них, не является заведомо ложным. В России действительно было меньше тракторов на душу населения, чем в других крупных европейских государствах, и истинная правда, что большинство деятелей, когда-либо обсуждавших этот вопрос, считали, что Россия должна иметь больше тракторов. Это может дать нам основание трактовать отсталость как историческое явление скорее в терминах субъективного восприятия, чем эмпирической реальности. Но когда факт занимает свое место в бесконечном ряду других фактов, которые не только объясняют отсталость, но и объясняются ею, он становится частью целой идеологии, системы, предметом веры, истолковательной функцией и основанием для предписаний и оценок тех или иных действий и исторических феноменов[15].

«Идеология» здесь понимается в широком смысле, так как «отсталость» не знает различий между левыми и правыми. Как те, так и другие, в конце концов, выросли из одного корня — Просвещения; которое и произвело на свет «прогресс» и «рациональность» в качестве стандартов для классифицирования стран, людей, культур, экономик и обществ[16]. Марксисты и народники, равно как и классические либералы или консерваторы, исходили из предпосылки, что Россия страна отсталая, и с этого утверждения начинали спор о том, «что делать» с очевидной всем им отсталостью. Классической среди либеральных историков остается трактовка данной проблемы в книге Александра Гершенкрона «Экономическая отсталость в исторической перспективе». Она превращает оппозицию «отсталость — прогресс» в динамичный инструмент анализа исторического и современного мирового развития, используя промышленность как стандартное мерило прогресса, влияющее на оценку экономической системы, культуры, социального и политического устройства. «Иерархия отсталости» Гершенкрона усиливает и выражает в количественных показателях идею европейского географического противостояния — между Англией на крайнем Западе и Россией на крайнем Востоке. Автор подчеркивает емкий, символичный прием противопоставления Запада (поступательное развитие) и Востока (который понимается исключительно негативно, как удаление от прогресса). Россия выступает, по словам Теодора фон Лауэ, как «карикатурное отражение Запада»[17]. Судя по недавним статьям в сборнике «Происхождение отсталости в Восточной Европе», исследователи-марксисты следуют именно этой традиции, так как указывают, что шествие исторического прогресса на Западе остановилось на рубеже Эльбы, Одера и Вислы. Все остальное — это уже не история, а ее отсутствие, т. е. история того, что не случилось. Поэтому по-своему логично помещение в сборнике статьи, которая описывает восточноевропейскую отсталость, исследуя не историю Восточной Европы, а «прогресса» Европы Западной, Северо-Восточной и Юго-Восточной[18].

Отвечая критикам, которые недооценивают западный триумфализм и ориенталистские обертоны всей этой конструкции, ряд видных историков справедливо отмечает, что отсталость не является западным изобретением, хотя и нуждается в идее Запада, чтобы иметь какой-то смысл. Как отметил Мартин Малиа, практически любой формально образованный русский согласится, что Россия исконно была «отсталой» и «неразвитой» страной, и это, в свою очередь, объясняет ряд феноменов русской истории — от крушения старого режима и гигантских трагедий Гражданской войны и сталинизма до бессмыслицы брежневской эпохи; или от сегодняшнего пришествия капитализма или «псевдокапитализма» в постсоветскую Россию до произвола властей и чиновничества в прошлом и настоящем[19].

Отсталость не есть западное изобретение и тем более не продукт воображения историков. Многие из наших предпосылок мы вывели из русских первоисточников, и это помогает понять устойчивость и постоянную самовоспроизводимость данной конструкции. Анализируя тексты, оставшиеся после представителей имперской бюрократии, их критиков и ярых противников-революционеров, мы видим, как понятие отсталости пронизывает, предваряет и завершает большие и малые опусы, разработки политических стратегий и конкретные действия. Какие угодно темы раскрываются при помощи сравнительных таблиц и графиков, содержащих количественные показатели достижений России в сравнении с другими крупными европейскими странами. Наши источники подтверждают то представление о ступенчатом нисхождении от Запада к Востоку (East-West gradient), которое было столь захватывающе описано Гердером и Гегелем и еще больше развито марксистами, характеризовавшими Россию не иначе как «восточной деспотией» с господством «примитивного» или «азиатского» способа производства.

Очевидно, что отсталость имеет собственную историю, и стоит выяснить, что именно понимали под отсталостью те люди, которые пользовались этим понятием в повседневных размышлениях и деятельности. В этой связи весьма существенно, что антагонистические во всем остальном группы могли вести дебаты устно или в печати, обходясь друг с другом как «культурные люди» и становясь своего рода сообщниками, когда заходил откровенный разговор о тех, кто «культурным» не был. И тот факт, что очень немногие идут настолько далеко, чтобы назвать самих себя отсталыми, должен предупредить нас о некоторых риторических и легитимизирующих функциях данного термина. Человек, в чьем словаре этот термин занимает видное место, утверждает, что он сам «передовой» и способен высказывать свое мнение о тех, кто представляется ему неправоспособным (illegitimate)[20] из-за своей отсталости. Этих спорщиков занимал вопрос не о том, было ли крестьянство отсталым, а о том, кто из них более подготовлен к борьбе с крестьянской отсталостью. Следовательно, история отсталости предполагает и объяснение того, как этот термин развивался и, в конце концов, стал использоваться (с прямыми практическими последствиями) в стратегиях легитимизации, не говоря уже о непрекращающейся риторической борьбе.

В рамках той же структуры — культурной легитимности — можно подвергнуть критическому анализу множество терминов и бинарных оппозиций, которые использовались историческими деятелями как нечто само собой разумеющееся, как элементы понятного и прозрачного для всех языка. Случайная ссылка на чью-то «темноту» намекала на «просвещенность» писавшего об этом автора. Термин «общество» в значении, распространенном к 1914 г., редко обозначал население России в целом (как позже), но предполагал принадлежность к образованной и состоятельной элите, являвшейся «культурной» и «цивилизованной». Данный термин противопоставлялся «народу» или лишенным индивидуальности «массам»[21]. По крайней мере в знак отличия от масс «общество» было сопоставимо с интеллигенцией, которая — в минималистской версии термина — подразумевала формальную образованность, умение обобщать и абстрагировать и обладание критическими способностями, которыми обделены другие[22]. Ссылки на «сознательного» фабричного рабочего или, гораздо реже, на сознательного крестьянина недвусмысленно намекали на многих других, которые были «несознательными» или «стихийными»[23]. На практическом уровне такие понятия, как «рациональность» и «организация», незамедлительно ставили вопрос: можно ли рационализировать иррациональное и организовать неорганизованное, а если можно, то каким образом.

Относящиеся к образованным группам термины — такие как «интеллигент», «общество», «дворянство», «чиновник», «партийность» — должны фигурировать в любом нарративе о той эпохе (включая настоящий), ибо они помогают объяснить очевидную фрагментацию политического влияния в Российской империи[24]. В то же время эти признаки различия перекрывались общими для всего русского образованного общества исходными посылками: различные группы связывал уже тот факт, что они могли обсуждать одни и те же вопросы внутри общей для них структуры воззрений, несмотря на разницу в выводах, к которым они могли прийти[25].

Аграрный вопрос, в рамках которого обсуждалось множество экономических, политических, общественных и культурных тем, соединял, разделяя. Кооперативное движение, в частности, дает редкую возможность не только очертить эту общую сферу, но и проследить практические последствия дискуссий на местном уровне. Важно показать (там, где это возможно), как идеи могут отражать и реально отражают значимые социальные отношения и непосредственно влияют на миллионы людских судеб. Эти идеи переносились из области абстракции — статей или научных трудов, собраний, докладных записок, распоряжений и указов, бюджетных ассигнований, учебных планов и программ профессиональных съездов — в повседневные дела и мысли многих людей и в конечном итоге приводили к грандиозным переменам.

Намеренное отступление от системы юридически приписанных идентичностей (ascribed legal identities)[26] в Европе XIX и XX столетий было распространенной моделью. Не составляла исключения и Россия. Историкам эта модель более всего знакома по воображаемой (и все же полезной) схеме перехода от сословия к классу, которая, помимо анализа разложения сословной системы, предположительно обозначает курс развития государства и социума[27]. В некоторых своих прочтениях данная схема привносит телеологию и задает стандарт для измерения «прогресса», достигнутого в России при старом режиме. Именно этот телеологический аспект, просматривающийся в эволюции и практике кооперативного движения, может вызвать затруднения у исследователя.

«Крестьянство» всегда было гибкой категорией даже для тех, кто воспринимал его не иначе как материализовавшийся бастион традиции. В любую эпоху принадлежность к «крестьянству» могла наполняться различным смыслом для одних и тех же людей. Юридическое единообразие было придано крестьянскому сословию только крестьянской реформой 1861 г., которая постановила, что крепостные более не зависят от дворян-землевладельцев и сливаются с другими полусвободными категориями населения, особенно государственными крестьянами. Законодательство 19 февраля, однако, не указало, могут ли освобожденные крестьяне развиться в иную, чем сословие, категорию, в чем многие увидели не освобождение, а новую форму зависимости. По этой причине даже распространенное представление о том, что сословность есть ключ к всестороннему пониманию крестьянства, долго не продержалось. С 1860-х по 1890-е гг. кооперативная политика была ориентирована на всех членов крестьянского сословия и стала причиной неожиданной динамики, которая обеспокоила инициаторов движения, открывших в крестьянстве социально-экономические различия. С конца XIX в. чиновники снова стали внедрять кооперативы среди крестьянства, которое они теперь видели дифференцированным и подлежащим описанию скорее в экономических и социальных, чем в одних лишь юридических терминах[28].

Перемены в кооперативное движение были привнесены в 1890-х гг. политикой С.Ю. Витте, уделявшего главное внимание «трудовому крестьянству», которое определялось по экономическим критериям. Столыпин и Кривошеин ввели в кооперативы и аграрную политику принцип различия форм собственности как механизм селекции в крестьянской среде. Эти разграничения (в основу одних было положено трудовое начало, в основу других — критерий собственности) были после 1905 г. детально разработаны и снабжены научным, экономическим и социологическим базисом экономистами и теоретиками организационно-производственной школы, которым содействовали агрономы-практики. Не все современники согласились с тем, что сословность нужно отбросить, — дворяне-землевладельцы в земствах и такие бюрократы, как В.Н. Коковцов, сомневались в этом. Однако сословность все же была предметом дискуссии, а не исходной посылкой суждений, и даже самые упорные сторонники пытались сочетать этот принцип с альтернативными способами социальной категоризации.

Подобные перемены часто характеризовались как «прогрессивные», поскольку вели к более «подвижному обществу», в котором каждая категория населения определяется не по юридическим границам и обязанностям, а по своей социальной, культурной и экономической значимости и самостоятельно сделанному выбору. Особенно важно было то, что эти изменения предполагали (в той мере, в какой новые категории были достаточно гибкими) преодоление тех культурных барьеров, которые отделяли крестьянина от некрестьянина[29]. Но преодоление это не обязательно предусматривалось, а в намерения некоторых деятелей и вовсе не входило. Скорее оно подразумевалось противоречием между замыслами и действиями множества сменявших друг друга образованных групп. Внедрение новых экономических, социальных и культурных категорий не обязательно клало конец сословной ментальности и сословности как основе общественного устройства, если даже они были несовместимы с юридическими нормами сословности. Новые категории могли быть не юридическими, а культурными, но при этом оставаться жестко приписанными (ascriptive) и ригидными[30]. Проблема, таким образом, заключается не только в том, менялись ли право и институты, но и в тех представлениях, которые пронизывали собою законы и придавали смысл институтам.

Противоречие вполне четко просматривается не только в культурной обособленности крестьян от некрестьян, но и в попытке сортировать крестьян по их экономическим и социологическим функциям (особенно по таким характеристикам, как «трудовой» и «нетрудовой» или «производительный» и «непроизводительный») и на основании этого вычленять и изолировать группы крестьян друг от друга законодательно и на практике. Если эти категории и отступали от юридической сословности, они все равно могли оставаться корпоратистскими (corporatist) в том смысле, что предполагали приписывание идентичности по критерию выполняемой функции и посредством принудительного обособления[31]. Кроме того, тем самым поднимался вопрос о власти. Постулировав, что крестьянские сообщества распадаются на антагонистические элементы, теперь наблюдатели доказывали, что перемены требуют вмешательства извне для утверждения порядка и согласия там, где они не видели ни того ни другого. Это был полный, безоглядный отход от представлений об однородной сельской массе, которой можно управлять, оставаясь вдали от нее: новая схема предполагала прямое участие государственных и местных агентов в делах деревни и впервые обещала внедрить «культурных людей» в местные сообщества на систематической, долгосрочной основе.

Вопрос состоял в том, могут ли сами крестьяне, какая бы дефиниция ни была им придана, участвовать в преобразовании своей жизни[32]; со всей ясностью он вставал при обсуждении тесно связанных между собой проблем крестьянской общины и права собственности. Полемика вокруг общины известна нам прежде всего по столыпинской реформе 1906 г., которая формально отвергла общину как объект и основу аграрной политики. Но с наибольшей очевидностью дискредитация общины как исключительно крестьянского института, ограждающего крестьян от «культуры», выражалась в том, что в XIX в. община игнорировалась статистическими обследованиями[33], а с конца столетия фактически выпала из сферы правительственной политики[34]. Такое же пренебрежение к общине усматривается в писаниях и действиях местных аграрных специалистов вплоть до 1914 г. В результате в фокусе политики и практических мер осталось лишь «хозяйство» — изолированная единица, лишенная свойств социальной общности. Появление новой и «рациональной» формы сообщества связывали с кооперативами. Немалая часть споров о них представляла собой схватку вокруг вопроса о том, кто же подчинит своему влиянию и тем самым сплотит эти учреждения, коль скоро сами крестьяне этого сделать не могут.

Этим объясняется и важность, которая придавалась собственности как основе социальных и экономических связей, — вопрос, которым неотрывно занималась литература о кооперативах с 1860-х гг. до 1914 г. Общеизвестно, что именно Столыпин, постановив, что личная собственность должна вытеснить крестьянскую общинную собственность, подхлестнул ожесточенную полемику о коллективизме и индивидуализме русского крестьянства. Внимательное исследование этих споров открывает другой ряд вопросов — достаточно ли зрелы крестьяне, чтобы принять на себя ответственность и риск, сопряженные с правом собственности, сумеют ли крестьяне удержать власть, заключенную в собственности, и каким образом та или иная форма собственности расширит или сократит пределы власти государства и его местных представителей. С собственностью были связаны и капитализм, и общий антикапитали-стический этос, столь заметный, по точному наблюдению историков, в экономической политике пореформенной России[35]. Однако в аграрных и кооперативных дискуссиях после 1906 г. тема «капитализма» влекла за собой более специальные вопросы: распространяются ли на крестьян «всеобщие законы» экономики, или они являются исключением, и смогут ли крестьяне участвовать в тех новых, более инклюзивных формах власти, которые нес с собой капитализм.

Крестьянство смогло приспособиться к кооперативам и перетолковать их значение, и это подтверждает тезис, который социальная история выдвигает вот уже ряд лет, — о том, что крестьяне и иные зависимые группы не являлись лишь пассивными созерцателями деятельности других (в частности, в наиболее жестоких и разрушительных эпизодах российской аграрной истории), даже если эти другие думали иначе[36]. В таком взаимодействии крестьяне часто усваивали язык приезжавших к ним представителей власти, употребляя его для достижения собственных ближайших целей или для того, чтобы оспорить действия тех же агентов. Может быть, удобно признать, что крестьяне вели «негоциации» с властями, умоляя пощадить их бедность и убожество и указывая на свою беспомощность и невежество; но нужно принять в расчет и то, что они сами участвовали в своей собственной культурной делегитимизации и подтверждали обезличивающие их стереотипы крестьянской темноты и неразумности. Следует учесть и крайние пределы этого взаимодействия: ведь люди, с которыми сталкивались крестьяне, представляли правительственную власть и закон и легко могли применить различные меры принуждения, оправданные идеологией крестьянской отсталости.

Трудно сказать, могли ли крестьяне, находясь в сфере этой идеологии, действовать легитимно и при этом считаться какими угодно, но не отсталыми. Если модерность (modernity) (не путать с модернизацией) предполагает и внушение индивиду нового понимания основ власти[37], — а это, конечно же, включает Россию в сферу европейского опыта, — то надо заметить, что не во всех случаях власть означает одно и то же. Речь идет о взглядах и категориях мышления различных образованных групп: допускали и поощряли ли они вовлечение, легитимное участие и партнерство других в том или ином проекте политического устройства. Короче говоря, речь идет о гегемонии в том смысле, в каком это слово употреблял А. Грамши, — что, в свою очередь, провоцирует сравнение с «цивилизаторскими» миссиями в Европе и колониях европейских стран в тот же период[38].

Наши источники могут быть использованы эффективно только с учетом обстоятельств, при которых они производились. Очень важна не только проблема их достоверности и точности, побуждающая исследователя отсеивать, перепроверять, подсчитывать и сверять (для историков это обыденная работа), но и сама причина их создания, равно как и намерения авторов[39]. В частности, наше представление о крестьянах складывается из того, что написали о них некрестьяне, а представления и воззрения последних пронизывают практически все свидетельства, имеющиеся в нашем распоряжении. Более того, эти источники определяют собственно исторические вопросы, которые мы задаем.

Мы используем данные статистиков, с начала 1870-х гг. отправлявшихся в деревни за информацией в поисках ответов на вопросы, которые волновали их и их нанимателей в центральных и местных учреждениях, прежде всего — как могут (и могут ли вообще) крестьяне выживать и платить налоги. И вопросы, которые статистики задавали, и ответы, которые они подавали наверх, были оружием в их борьбе с теми же нанимателями[40].

Мы рассматриваем и источники, оставленные учителями и врачами, самыми крупными из групп образованного общества, находившихся в постоянном контакте с крестьянством на рубеже XIX–XX вв. Их миссия состояла в том, чтобы тем или иным способом дать крестьянам образование, но понимание этой миссии было далеким от нейтрального: предполагалось, что с крестьянской культурой что-то не так (невежество, порождающее болезни; замкнутость, увековечивающая равнодушие к прогрессу; покорность по отношению к безнравственной власти и недоверие к власти честной). Лекарством, которое эти деятели прописывали, было сближение с их собственной городской культурой (наука, рациональность, грамотность, писаное право, осознание собственного места в общей системе государственного устройства)[41].

То, что имеющиеся в нашем распоряжении свидетельства исходят не от крестьян, — это не слабость или неизбежный недостаток, но соль моего исследования. В конце концов, понятие «крестьянин» подразумевает и определенные отношения с властью, и место в социуме, а не просто то или иное хозяйственное занятие или известную социологическую категорию; и наши источники создавались внутри этого контекста[42]. Вопросы, которые задавали современники, редко касались крестьян, как те понимали себя сами, но в гораздо большей степени относились к проблеме — как определить крестьян, оказать на них воздействие, получить с них причитающееся. Крестьяне отвечали на вопросы, и их слова записывались, фильтровались и отбирались другими; более того, крестьяне и говорили по-разному, в зависимости от слушателя. Именно поэтому я стремился видеть в источниках не путеводитель по «подлинному» крестьянскому мировоззрению или всеобъемлющую картину того, что значит быть крестьянином, а отклик на призыв или запрос, поступившие крестьянам от кого-то другого. Эта формулировка метода ставит перед нами извечную дилемму крестьяноведения и subaltern studies[43] — как услышать глас безмолвствующих; мы ищем ответ, стараясь услышать их голоса как отклик, являющийся звеном в сложном процессе взаимодействия. Вопрос в том, с кем и зачем они говорили. И именно об этом взаимодействии, а не о статичной реальности крестьянской жизни мы можем и должны рассказывать.

Освобождение крестьян с землей сделало Россию в социальном смысле tabula rasa, на которой еще открыта возможность написать ту или другую будущность… Все сделанное теперь отзовется на всей будущей жизни России; всякий промах, всякое легкомысленное решение падет тяжелым проклятьем на теперешнее поколение». Так писал аристократ и общественный деятель А.В. Яковлев в 1872 г., то есть чуть более чем через 10 лет после освобождения крепостных в России. Это было типичное отражение того духа позитивизма, которым была пропитана эпоха Великих реформ 1860—1870-х гг.: вооружившись им, «общество» (термин, обозначающий слой населения, состоящий из людей формально образованных, как правило, благородного происхождения и общественно активных) подходило к решению важнейших проблем, выдвинутых на первый план, скомпонованных и, в сущности, порожденных самими реформами. Наиболее впечатляет у Яковлева его личная уверенность в том, что в данном направлении действительно возможно что-то сделать. Он призывал общественных деятелей сформулировать «законы» и «аксиомы» экономического и социального развития России и выдвигал свои предложения о рациональной политике в отношении процесса окультуривания примерно 50 млн. крестьян, освобожденных от различных форм крепостной зависимости и вошедших в единое крестьянское сословие[44].

Яковлев поднял один из центральных вопросов, логически вытекавших из освободительной реформы, — о месте крестьянства в социально-экономической структуре России. Данный вопрос своей сложностью пугал многих с тех самых пор, как бюрократические усилия и самодержавная воля, отменившие крепостную зависимость в 1861 г., так и не смогли подняться до ясного представления, какой порядок должен ее заменить[45]. Яковлев был удовлетворен тем, что экспроприации значительной части крестьянства (что было характерно для Европы) удалось избежать, поскольку почти все крестьянские хозяйства получили земельные наделы. «Представителям умственной жизни» оставалось учиться на «ошибках» и нововведениях Западной Европы. В частности, общественные деятели, по мысли Яковлева и его единомышленников, должны были поощрять рост кооперативов, стимулирующих самопомощь, экономическую независимость и высокую производительность крестьянского труда.

Кооперативные деятели, как и другие реформаторы, в первые десятилетия после Освобождения предполагали: крестьяне уже обладают всеми необходимыми навыками, чтобы действовать как свободные люди в обновленном обществе, а судебная реформа предоставит им нужные юридические гарантии для дальнейшего развития[46]. Яковлев даже пошел настолько далеко, что включил «народ» в число «элементов общества», указывая на новообретен-ную юридическую независимость крестьян от дворян, экономическую стабильность и новые реальные возможности, открывшиеся крестьянам для беспрепятственного развития в рамках новых экономических институтов. Для пореформенной России это не было обычным словоупотреблением: Яковлев распространял термин «общество» на все население страны, не ограничивая его лишь «культурной» элитой[47]. В начале 1890-х гг., когда первые эксперименты с кооперативами уже провалились, а позитивный характер перемен был едва различим, в тяжелый период интеллектуальной и идейной беспомощности в общерусском словаре слова «народ» и «общество» оставались двумя обособленными категориями, которые мало для кого были равнозначными.

Действительно, обособление стало центральной проблемой в возникшем именно тогда «аграрном вопросе», и это нашло свое отражение в спорах 1890-х гг. об особых юридических и структурных противоречиях, доставшихся России в наследство от эпохи Великих реформ. Наиболее существенным фактором была живучесть сословной системы, которая делила население на определенные категории с различными узаконенными привилегиями и обязанностями. С точки зрения общественных деятелей, требующих продолжения реформ, сословная система означала, что любая инициатива реформаторов будет переведена в обособленное правовое пространство и по-своему (многие настаивали, что весьма искаженно) интерпретирована крестьянством, которое издавна живет в мире совершенно других правил и обычаев. Обособленные сословия порождали обособленные управленческие учреждения, в том числе губернские и уездные земства, в которых доминировали дворяне-землевладельцы, а также столь же обособленные уникальные институты крестьянского самоуправления на волостном, общинном и сельском уровнях. У земств было явно недостаточно полномочий, чтобы выступать посредником между правительством и крестьянскими учреждениями, а нехватка подготовленного персонала сужала возможности длительных контактов между сословиями и властями различных уровней. Право собственности (которое современники расценивали как центральный параметр индивидуальной и групповой идентификации) было столь различным для представителей разных сословий, что порождало весьма многообразную социальную, экономическую и юридическую динамику развития для отдельных сословий.

Поэтому кооперативы были важны не своей многочисленностью (в XIX в. их было еще очевидно мало), а тем, что они были одним из немногих пореформенных институтов, сознательно создававшимся для вовлечения в совместную работу представителей всех сословий, но разрушенным многолетней обособленностью, которую новые учреждения не смогли преодолеть. Проследим, как образованные современники приспосабливали эти учреждения к данному историческому контексту: это предоставит нам отличную возможность выявить и изменения в процессе восприятия ими крестьянства, и реакцию самого крестьянства на этот процесс. Это удобный угол зрения для анализа изменений в восприятии реформаторами крестьян и в их подходах к изменению самих крестьян и решению крестьянского вопроса.

А. В. Яковлев принадлежал ко все более многочисленным в первые 30 лет после Освобождения общественным деятелям, которые изучали кооперативные учреждения Западной Европы и считали, что подобные будут полезны и в России. Дворяне В.Ф. Лугинин и Н.П. Колюпанов в 1863 г. посетили немецкий город Делич (близ Лейпцига) для изучения ссудо-сберегательных товариществ (ассоциаций), организованных по инициативе мэра этого города Франца-Германа Шульце. Они вернулись в Россию, находясь под большим впечатлением от трудолюбивых и независимых ремесленников, учреждающих собственные кооперативные банки, размещающих в них свои сбережения, покупающих паи и акции, получающих кредиты под залог собственного имущества на совершенствование своего ремесла, а также распределяющих доходы и убытки среди пайщиков пропорционально их вложениям[48]. В 1866 г. Лугинин учредил ссудо-сберегательное товарищество в деревне Дороватово Калужской губернии. Судя по всему, это и был первый открывшийся в России сельскохозяйственный кооператив, за которым вскоре последовали сотни других. Основной функцией товариществ, как объясняли их первые сторонники, было помочь бедному большинству крестьянства избегнуть хищных лап ростовщика или кулака[49], удовлетворить его очевидную нужду в кредите и побудить недавно освобожденных крестьян стать независимыми производителями и поставщиками сельскохозяйственной продукции. Лугинин считал, что принципы кооперативных товариществ давно и глубоко укоренились в крестьянстве, и указывал на преобладание общинного землепользования и на периодические переделы земли в ряде регионов России. Однако община была исключительно крестьянским институтом, в отличие от кооператива — учреждения, открытого для представителей всех сословий на вполне законных основаниях. Сторонники кооперативов представляли их первым после Освобождения опытом институционализированного взаимодействия между сословиями, способного соединить крестьянский коллективизм с рациональностью, привнесенной образованными сословиями[50].

По крайней мере среди образованных групп населения кооперативы действительно стали популярным общественным явлением. Яковлев, Лугинин и Колюпанов наряду с князьями А.И. Васильчиковым и В.А. Черкасским учредили Санкт-Петербургское отделение Комитета о сельских ссудо-сберегательных и промышленных товариществах (далее — Санкт-Петербургское отделение) при содействии и под эгидой Московского императорского общества сельского хозяйства. Они стремились убедить богатых и образованных людей содействовать росту аграрных кооперативов всех типов, причем сосредоточились преимущественно на дворянах-землевладельцах, доминировавших в земствах — учреждениях местного самоуправления, введенных в большинстве губерний и уездов Европейской России в 1864 г. Хотя и меньшая, но все же значительная часть губернских и уездных земств сочла нужным ответить на этот призыв выделением специальных средств на кооперативные цели размером от 6 тыс. до 20 тыс. руб.; вскоре к ним присоединилось Министерство финансов, выступившее с предложением ежегодно выделять по 15 тыс. руб. на нужды кооперативов[51].

Для многих товариществ, получивших ссуды на 5 и 10 лет, срок возврата наступал в начале 1880-х гг. Тогда-то и стало очевидно, что многие из них прекращали свое существование сразу же, как только денежные средства распределялись между членами. Другие закрывались вскоре после наступления срока возврата ссуд, а третьи вообще не вели никаких операций. С.В. Бородаевский, специалист по государственным финансам и кооперации рубежа XIX–XX вв., подсчитал, что из 1586 ссудо-сберегательных товариществ, утвержденных Министерством финансов с 1866 по 1898 г., 230 никогда не открывались, 667 закрылись и только 689 (то есть 43 %) продолжали функционировать к 1900 г. Санкт-Петербургское отделение зарегистрировало 825 кооперативных товариществ, которые начали фактически функционировать в 1870-е гг.; к 1900 г. оно могло документально подтвердить закрытие 65 % из них[52].

Первая проблема, возникшая в связи с этими неудачными опытами и требовавшая безотлагательного решения, заключалась в том, что кооперативное товарищество классического типа было совершенно новым явлением для крестьянской России, несмотря на на мнение о том, что общинные порядки предопределяют популярность кооперативных товариществ среди крестьян. Например, Пермское губернское земство в 1872 г. выделило для товариществ 18 тыс. руб., но прошло еще несколько лет, прежде чем крестьяне наконец сформировали кооперативы, для которых эти деньги предназначались, и обратились за ссудами. Возможно, им просто не объяснили, что такое кооператив, не растолковали, как подавать необходимые документы на рассмотрение Министерства финансов, как обращаться за ссудами в Государственный банк или даже в земство. Грамотность — необходимое условие функционирования кооператива с его уставом, конторскими книгами и годовыми отчетами — была в пореформенной России все еще на чрезвычайно низком уровне. Князь Васильчиков указывал в докладе Вольному экономическому обществу в 1872 г., что главное препятствие и трудность работы состоит в безграмотности и низком культурном уровне народа. Например, он получил из одной ассоциации сообщение, что из 188 ее членов только двое умеют читать, но и эти двое не знают даже четырех правил арифметики. Очевидно, что в руках таких людей кооператив нормально работать не мог[53].

Если бы даже члены товариществ умели читать и считать, принципы, проповедуемые кооперативными деятелями, все равно были бы им откровенно чужды. Пай, который каждый член должен был приобрести при вступлении в товарищество, имел значение гарантийного обязательства данного члена и увеличивал денежный фонд, необходимый для ссудных операций. Новоявленные кооператоры, однако, воспринимали паевой капитал как часть платы за получаемую ссуду из сумм, выделяемых центральными и местными властями на кредитование кооперативов, — то есть как бремя, которого нужно постараться избегнуть. В Смоленской губернии члены одного товарищества получили от местного земства ссуду в размере 75 руб. на человека и употребили ее, чтобы купить паи по 50 руб. Для членов крестьянских хозяйств, привыкших затрачивать свой труд и сразу получать конечный продукт, а не инвестировать деньги и получать с этого доход, эта операция означала получение дополнительного дохода в 25 руб. на человека. В тех случаях, когда члены товариществ вначале должны были приобрести пай на собственные средства, они чаще всего отправлялись к местному ростовщику и получали краткосрочную ссуду, покупали пай, брали ссуду в кооперативе и использовали ее, чтобы выплатить долг ростовщику с процентами. Опять-таки все, что оставалось после этой операции, они считали счастливо приобретенным дополнительным доходом[54]. Инициаторы финансирования кооперативного движения и не догадывались о подобных операциях, пока земства и Государственный банк не приступили к возврату первоначально выданных ссуд, заставляя кооперативы выколачивать деньги из своих членов. Нередко пайщики вынуждены были выпрашивать новую ссуду у земств, чтобы отдать предыдущую. Все это вскоре привело в деревню земских уполномоченных, которые требовали от каждого члена «показать деньги» и тем подтвердить, что первой ссудой хозяин распорядился расчетливо и все его расходы уже компенсированы. На самом же деле все занятые средства были уже давно потрачены на повседневные нужды, так что заемщик брал в долг у соседа, «показывал деньги», а потом отдавал их соседу с процентами. Из всего этого земские деятели закономерно заключали, что вместо того, чтобы прижать ростовщика и кулака, они помогают им все успешнее вести свои дела[55].

Тот механизм, который земцы обнаружили на местах, заставил кооперативных деятелей пересмотреть свое понимание социальных процессов, происходивших в русской деревне: вместо картины однообразной и всеобщей бедности они увидели пестрое полотно социальной эксплуатации, борьбы и дифференциации[56]. Когда Яковлев в 1872 г. обрисовывал необходимую форму для ссудо-сберегательных товариществ, он утверждал, что «село или волость не представляют широкого разнообразия состоятельностей» и практически все хозяйства «подходят под один уровень одинаково нуждающегося населения». Он осознавал различия между крестьянскими хозяйствами, но указывал, что главное — это моральные качества, искренность и честность вовлеченных в дело индивидов, а не их материальное благосостояние[57]. Конечно, немного богатства можно было увидеть в русской деревне, если смотреть на нее из окон помещичьей усадьбы или из губернского города, но экономические различия между крестьянскими хозяйствами были вполне достаточными, чтобы спровоцировать неожиданный рост самой разнообразной активности действующих кооперативов. Уже в 1874 г. Санкт-Петербургское отделение обнаружило, что в некоторых случаях беднейшие крестьяне не допускались в кооперативы как не способные вернуть полученные ссуды. Для многих общественных деятелей понятие «богатый крестьянин» было оксюмороном, а концепция единообразия русской деревни не могла объяснить доступные наблюдению результаты развития аграрных кооперативов[58].

Однако опыт с кооперативами подсказал реформаторам, что «богатые» и «сильные» не были чужаками или незваными гостями в бедной деревне; из этого следовал закономерный вывод, что богатые сами являются теми же крестьянами, элементом новой или по-новому воспринимаемой социальной стратификации, державшей в тисках русскую деревню с того момента, как Освобождение открыло ее для свободного рынка и новых «капиталистических» отношений. Оказалось, что кооперативы были не только весьма далеки от помощи жертвам этого процесса, но еще и помогали богатым, то есть тем, кто мог себе позволить купить пай в 50 руб. и возвратить ссуду в срок. Еще опаснее было другое обстоятельство. Московское уездное земство утверждало, что доминирующие в кооперативах крестьяне сами в ссудах не нуждаются, но берут их для того, чтобы ссудить их своим же односельчанам под большие проценты. Пермское губернское земское собрание с 1882 г. стало отклонять все прошения о новых ссудах на том основании, что они используются кооперативами в интересах богатого меньшинства деревни[59].

Но когда члены кооперативов распределяли полученные по ссудам деньги более справедливо, местные деятели жаловались, что это приводит к чрезмерному рассеиванию средств среди большого числа домохозяев, а это, в свою очередь, понижает шансы получателей на повышение продуктивности их хозяйств из-за малой величины денежных вложений. В такой ситуации вся деревня могла вступить в кооператив и успешно пересадить туда свои общинные обычаи. В крайних же случаях община и кооператив срастались, и тогда сельские старосты выступали в роли правления кооператива, а земские ссуды распределялись поровну между всеми членами наряду с другими ресурсами, принадлежавшими общине. В Пермской губернии в 1872 г. земство просто передавало деньги общинам с тем условием, что они образуют кооперативы[60].

Вначале Яковлев заявлял, что подобная практика естественна и объективна, исходя из равенства русской деревни в бедности, в чем он был совершенно уверен. По его мнению, это и отличало русские кооперативные товарищества от немецких: «Необходимость открыть доступ в товарищество этому главному большинству населения, — доказывал он, — и необходимость гарантировать им пользование кредитом от захвата нескольких, часто господствующих в селе кулаков, заставили [кооперативы. — Я.К.] ввести одинаковый кредит для всех членов…»[61] Колюпанов, напротив, приводил доводы в пользу того, что «немногочисленные кулаки» — это в действительности как раз те крестьяне, которые, скорее всего, будут использовать полученные ссуды эффективнее всех остальных, что это ядро, состоящее из тех зажиточных заемщиков, которые собираются возвращать взятую ссуду. Кооператив позволял таким крестьянам преследовать свои экономические цели теми способами, которым община усиленно противодействовала с помощью механизмов коллективного принятия решений и уравнительных порядков. Основная функция общины состояла в том, чтобы гарантировать, что каждое хозяйство сможет прокормить всех своих членов, а для этого все общество должно быть уверено, что ни одно из хозяйств не завладело непропорционально большой частью скудных общинных ресурсов. Наложение общинных принципов и уравнительных обычаев хозяйствования на кооперативные означало, что каждый кооператор имел достаточно средств для того, чтобы оплатить небольшие личные расходы, но абсолютно недостаточно для того, чтобы внести в свое хозяйство кардинальные улучшения. Если именно община должна была стать основой для активных кредитных операций, то это упрощало задачу уравнительного распределения денежных средств среди крестьян-общинников, что и было сделано через уже существовавшую сеть сельских и сословно-общественных банков на уровне общин, сел и волостей[62].

Колюпанов одним из первых сделал однозначный вывод, что община и кооператив — сами по себе отнюдь не являются дополняющими друг друга институтами или последовательно сменяющими одна другую ступенями исторической эволюции — это несовместимые и взаимоисключающие образования. Он писал, что общинный способ распределения занятых сумм «совершенно уничтожает основную задачу кредита: по существующим обычаям, истекающим из самой сущности поземельной общины… крестьяне все полученное на волость или на общество делят поровну, поголовно, так же они потребуют и раздела этого фонда (выданного в ссуду) или выдачи каждому по равной ссуде… Если десяти крестьянам нужно по 10 руб., т. е. 100 руб., а в кассе… 50 руб., то могут быть удовлетворены только пять, а раздел… кассы по 5 руб. всем десяти человекам не есть уже кредит — это действие филантропическое…»[63]. Колюпанов рекомендовал использовать процесс избирательного членства, чтобы сократить вероятность банкротств и гарантировать, что ссуды будут использованы членами товариществ продуктивно. Этот подход был созвучен западноевропейским теориям, по которым изначально строились русские кооперативы; но вскоре (особенно в 1870-х и 1880-х гг.) он вступил в противоречие с преобладающим взглядом на цели, которым должны были служить кооперативы. Земства, стимулировавшие развитие кооперативов, будучи полугосударственными учреждениями, считали своим долгом прежде всего препятствовать обнищанию большинства крестьянского населения, а не способствовать улучшению положения его меньшинства.

Другая практика, делавшая кооперативные товарищества похожими на общину, фигурировала в типовых образцах учредительных документов для товариществ. Это была круговая порука (коллективная ответственность) членов по долгам внешним учреждениям: все участники коллектива в любой момент могли понести всю ответственность за долги одного. Подобная особенность существовала и в некоторых немецких товариществах и основывалась на том предположении, что если все члены ответственны за долги каждого, то они будут внимательнее оценивать надежность новых членов, совместно принуждать заемщиков возвращать ссуды вовремя и помогать своим товарищам по кооперативу, когда это будет действительно нужно. В 1870-е гг. казалось разумным перенести круговую поруку также и в русские кооперативы: земства и правительство собирало налоги с крестьян, пользуясь тем же механизмом, что было законодательно закреплено в качестве отличительной черты крестьянского сословия.

Однако разница между Россией и Германией заключалась в праве собственности. Немецкие товарищества использовали залог имущества в качестве принудительной меры, дополнявшей собой коллективную ответственность, и в крайнем случае могли угрожать несостоятельному члену кооператива конфискацией его собственности. Однако в пореформенной России рубежа веков крестьяне не обладали в достаточном количестве имуществом, которое могло бы стать обеспечением для ссудных капиталов, поскольку не владели таковым на правах частной собственности и не имели необходимых прав для свободного распоряжения им. Начиная с 1860-х гг. правительство ввело в действие целую систему законоположений, созданных специально для того, чтобы снабдить крестьян гарантиями экономической безопасности, а государственной казне обеспечить устойчивый приток доходов. Но данный процесс привел к юридической неплатежеспособности большинства крестьян. Во-первых, все надельные земли, полученные крестьянами после Освобождения, подлежали выкупу посредством уплаты в казну выкупных платежей в течение около 50 лет. Невыкупленная земля никоим образом не могла быть отчуждена или заложена; а наделы в своем большинстве не только не выкупались, но по выкупным платежам в 1880—1890-х гг. еще и накапливались немалые недоимки (чем, между прочим, подкреплялось убеждение, что крестьяне не могут пойти на риск залога своего имущества). Во-вторых, большинство надельных крестьянских земель юридически были переданы в распоряжение общины — она и отвечала перед государством за то, чтобы гарантировать всем своим членам доступ к ресурсам в количестве достаточном для выживания и уплаты налогов. Отсюда и проистекала нужда в периодических переделах земли, проводившихся некоторыми общинами с учетом изменений в составе их населения. Ни община, ни отдельный крестьянин не имели права рисковать этими ресурсами в закладных операциях до тех пор, пока сельское общество не доведет до конца процесс самороспуска или не отпустит своих членов для индивидуального хозяйствования. Данный процесс был весьма запутан, и до него дело доходило редко, а закон 1893 г. сделал его еще сложнее: он усилил контроль общины за землей и укрепил неотчуждаемость крестьянских земель также и в том случае, если выкупная операция была завершена. Даже на Западе и Северо-Западе России, где закон признавал существование наследственного подворного землевладения, отдельное хозяйство не могло отчуждать или закладывать свою землю без одобрения общины. Другие законы формально разрешали заклад и конфискацию имущества, но различные дополнения и приложения к дополнениям включали определенное количество неотчуждаемых предметов, необходимых для выживания крестьянского хозяйства, определенное имущество для обеспечения существования лично должника и его семьи, а также доходы, необходимые для уплаты всех налогов и повинностей. В-третьих, исходя из трактовки бесформенного и неясного законодательства, большая часть недвижимости и «движимых имуществ» находилась в собственности крестьянской семьи, тогда как членство в кооперативе было индивидуальным; следовательно, собственность семьи не могла быть использована для покрытия долгов индивида кооперативу. Сенат — главное судебное учреждение империи, подчиненное непосредственно царю, — интерпретировал все эти законы 1880—1890-х гг. в том смысле, что крестьяне не могут быть лишены никакой недвижимой собственности (общинной или благоприобретенной частной), орудий труда и предметов для ведения хозяйства, семян для посева, крупного рогатого скота, тяглового скота и пищи; один раз в список исключений была добавлена даже одежда[64]. Далее Сенат устанавливал, что только местная крестьянская администрация имеет право составлять описи отчуждаемого крестьянского имущества (а ее готовность участвовать в конфискации имущества своих односельчан всегда оставалась под вопросом), и даже в этом случае они еще должны были убедиться, что существует очевидный избыток того рода имущества, которое подлежит конфискации. Государственные и земские кредиторы всех типов угрожали крестьянам-должникам арестом имущества, стремясь продемонстрировать свою непоколебимость, а общественные деятели постоянно бичевали их за неприкрытую экспроприацию крестьян; но на практике данный процесс едва ли можно было довести до логического завершения из-за весьма широко трактуемых законодательных запретов[65].

Русские крестьяне были зачастую неплатежеспособны фактически и почти всегда — юридически. Как отметила Тверская губернская земская управа после получения ряда отказов платить долги по ссудам, круговая порука не может принудительно вводиться в кооперативах из-за недостатка соответствующих имущественных гарантий, о чем сами члены кооперативов прекрасно знали. А раз обязательства не могли быть возложены ни на одного из индивидуальных членов, круговая порука превратилась в коллективный отказ возвращать ссуды, так как каждый член кооператива перекладывал ответственность на других, на «товарищество» в целом или же (что разочаровывало более всего) встречал расспросы заезжих представителей власти угрюмым молчанием, которое упорно хранили и все прочие члены товарищества. Более того, даже если сторонние наблюдатели видели в круговой поруке еще одно проявление исконного крестьянского коллективизма, сами крестьяне ее не любили. Это бьы административный механизм, использовавшийся для сбора налогов, — к тому же «существует большая разница между обязательною круговою порукою, существующей в крестьянских обществах и для отбывания податей и повинностей, и добровольною круговою порукою артелей и товариществ»[66].

Многочисленные отказы платить долги ставили земства перед весьма неудобным выбором. Прибегать к насилию для возвращения ссуд (в отсутствие финансовых и имущественных гарантий это означало применение телесных наказаний, предусмотренных для крестьян вплоть до 1903 г.) было не свойственно данным учреждениям; более того, даже при успешном взыскании долга они рисковали лишить каждое конкретное хозяйство предметов первой необходимости и ускорить его обнищание. Вместо этого земства просто юридически оформляли свершившийся факт — объявляли товарищества распущенными. В других случаях они вынуждены были прибегать к практике, известной как «переписка», то есть снова и снова, из года в год, вносили одинаковую сумму долга в конторские книги, что создавало впечатление финансового благополучия и помогало избегать ненужных вопросов.

Опыт 1870-х гг. породил два основных подхода к вопросу о кооперативном кредите, каждый из них был обременен внутренними противоречиями, которые создавали ряд препятствий, казавшихся непреодолимыми. Они рассматривали различные варианты решения проблемы, но, по сути, отличались в ответе на главный вопрос: как в одном учреждении объединить личную ответственность, социальную справедливость и коллективизм. Первый подход упирал на уравнительные, общинные черты русской деревни и требовал, чтобы каждый крестьянин мог получить свою долю денег и соразмерную часть общего долга. Кооперативы, созданные на подобных основаниях, как жаловалось Тверское земство, были очень слабы: они располагали небольшим паевым капиталом, малым количеством взносов, легко шли на удовлетворение бытовых потребительских нужд своих членов и преуспевали лишь в бесконечных «переписках» немалых долгов. Второй подход, в меньшей степени связанный с общинными принципами, указывал на необходимость отбора при приеме членов и требовал не допускать в товарищества тех, кто вряд ли смог бы правильно распорядиться ссудой и вовремя возвратить ее. Подобные кооперативы были более жизнеспособны, располагали очевидно большими капиталами и большим количеством членов, обладавших высокими доходами и соответствующим общественным статусом. Но эта модель противоречила распространенному среди кооперативных деятелей мнению о том, что роль правительства и кооперативов всех типов состоит в защите нуждающегося большинства как раз от той самой преуспевающей группы членов[67].

Практические результаты каждого из этих подходов были наглядно проиллюстрированы опытом двух селений, образовавших кооперативы в 1870-х гг.; они продемонстрировали различные пути решения кооперативных проблем при участии местных земств. В 1882 г. Домшинское ссудо-сберегательное товарищество в Вологодской губернии не смогло выплатить проценты по ссудам, полученным от земства и Государственного банка. Губернское земское собрание приняло неожиданное решение: вместо того чтобы по традиции санкционировать закрытие кооператива и переписывать его долги из года в год вплоть до списания недоимок, оно решило воспользоваться строгими законными процедурами и научить крестьян уважать те ценности, которые кооператив призван был внести в их жизнь, — строгую ответственность по долговым обязательствам и необходимость отчитываться в своих действиях. В том же году окружной суд объявил, что долг товарищества по ссудам составляет 13 263 руб. 46 коп. (проценты в размере 1122 руб. 80 коп. были списаны), и постановил, чтобы он был возвращен кооперативом незамедлительно. Члены товарищества проигнорировали предписание, и в 1888 г. (через 6 лет!) суд наконец санкционировал конфискацию имущества должников кредиторами. Представители земства в сопровождении полиции прибыли в село, но пришли к выводу, что имущество практически всех членов кооператива является неотчуждаемым по закону. Кое-как они смогли получить с должников 21 руб. (вероятно, в виде выручки от продажи некоторого количества одежды, обуви и незначительной домашней утвари). Власти в принудительном порядке изъяли у членов-должников еще 380 руб. наличными и в последующие годы арестовали банковские счета, на которых находилось 1300 руб. В 1898 г., после 16 лет судебных разбирательств, долг продолжал составлять более 10 тыс. руб.; земство объявило, что деньги безвозвратно потеряны, и закрыло дело[68].

Другой случай, в Новгородской губернии, показал, что более уравнительный подход, тесно связанный с общинными обычаями, также имеет печальные последствия. В 1870-х гг. земский уполномоченный объяснил жителям одной деревни, что они имеют право на земскую ссуду, но только при том условии, если учредят у себя ссудо-сберегательное товарищество. Это односельчане и сделали; после распределения средств каждый из них получил ссуду размером в 20 руб., часть которой была потрачена на общедеревенское празднование, а оставшееся — на уплату налогов и закупку товаров широкого потребления. (Вопрос о приобретении паев, очевидно, вообще не ставился.) Когда подошел срок выплачивать первоначальную ссуду, члены товарищества взяли у земства новый заем для погашения первого, а когда кооператив был признан не имеющим права на получение новых кредитов, те же поселяне открыли новое товарищество и начали новый цикл. К 1884 г. каждый житель деревни был должен различным кооперативам по 80 руб., и представитель земства в сопровождении уездного исправника прибыл в деревню, чтобы выяснить, «видят ли мужички пользу» от этих товариществ, то есть вкладывают ли крестьяне, и насколько продуктивно, полученные от земства деньги, чтобы потом, используя прибыль, выплатить ссуду. Расследователь отбыл, удовлетворившись единодушным и, казалось, всеобщим ответом: «Видим, батюшка, большую пользу, дай Бог тому здоровья, кто это задумал!» Крестьяне, конечно, имели в виду, что малые суммы помогают им бороться с трудностями и дороговизной в нередкие тяжелые годы.

Вскоре земство потребовало от товарищества выплатить первые платежи по ссудам, которые крестьяне поделили по 9 руб. 60 коп. на двор. Не имея больше земских ссудных капиталов, чтобы уплатить долг, они пошли к местным ростовщикам, которые и выдали им деньги под будущий урожай. Земский представитель, посланный собирать платежи, не подозревал о происхождении денег и был приятно удивлен, что кооператив выполняет свое предназначение, тогда как крестьяне обвиняли кооператив и земство в ростовщичестве, взимании процентов (осуждаемом в Библии) и в извлечении на них эпидемии холеры[69].

Самым интересным в обоих случаях является то, что каждая из сторон — и представители земств, и члены кооперативов — считала товарищество детищем противоположной; кооператив, таким образом, становился символом того образа действий, которого каждая из сторон ожидала от другой. Земские представители предполагали, что крестьяне учреждали кооперативы в порыве всеобщей инициативы, и это в конечном итоге делало крестьян полностью ответственными за собственные долги. С точки зрения самих крестьян-кооператоров, инициатива по созданию «товариществ» шла от земств, то есть тех учреждений, которые объясняли смысл товарищества, давали документы на подпись и деньги для распределения. На самом деле классических кооперативов не существовало вовсе; наличествовали только каркас, форма учреждения, пропагандируемого земством, — и поселяне, вряд ли склонные расставаться со своим имуществом, чтобы удовлетворить требования правительственных агентов.

Ссудо-сберегательные товарищества являлись самым распространенным типом сельскохозяйственных кооперативов во второй половине XIX в., но земства положили начало и другим видам кооперации, более сосредоточенным на крестьянине как производителе и стремящимся объединить все хозяйства в единое крупное целое для совместной обработки и продажи крестьянами своей продукции. Кооперативные активисты называли это «артелями», — ранее это слово использовалось для обозначения неформальных объединений производителей и рабочих, существовавших на временных (обычно сезонных) началах. Неформальные артели были обычны в сфере рыболовства, охоты, торговли и ремесел и позволяли определенному числу хозяйств объединять свои ограниченные ресурсы (снасти, оружие, инструменты и труд), к примеру, для совместного заготовления и продажи продуктов своего труда. В 1870-х гг. кооперативные деятели полагали, что с моральной и экономической точки зрения будет целесообразно перенести эти коллективистские (и весьма эффективные) принципы в другие сферы и формы производства, тем более что крестьяне были освобождены от крепостной зависимости и столкнулись с открытым рынком без соответствующего капитала[70].

Однако формальные кооперативные объединения должны были иметь уставы и капиталы, предоставленные некрестьяна-ми и правительственными учреждениями, а их члены, так или иначе, были подотчетны кредиторам. Из ассоциаций такого типа самой обычной была маслодельная артель, впервые организованная преимущественно усилиями Н.В. Верещагина. В течение шестимесячного визита в Швейцарию Верещагин познакомился с сыроварами, которые владели небольшим производством по переработке молока и производству сыра и масла. Дворянин, владевший поместьями в ряде губерний на Севере Европейской России, сразу осознал ценность подобных нововведений для местного крестьянства, так как земля там была менее плодородна, чем на юге, а продукты животноводства — не менее важны, чем зерно. Так как немногие крестьяне имели достаточный капитал для покупки необходимого оборудования, он предположил, что объединение западной технологии и российской традиции позволит коллективу домохозяев использовать свои скудные ресурсы с большей эффективностью. Верещагин убедил несколько северных земств в необходимости кредитовать эти рискованные предприятия и с 1868 по 1879 г. учредил 52 маслосыродельных кооператива в Санкт-Петербургской, Новгородской, Тверской, Ярославской и Вологодской губерниях; в Архангельской губернии, где земства не существовало, он привлек частные средства для учреждения еще одного товарищества. Крестьянам предлагалось брать ссуды на покупку новых механических маслобоек, поставлять молоко в артели в виде взносов, производить из него сыр и делить выручку от его продажи в зависимости от количества внесенного молока[71].

Тверское земство, бывшее организатором большинства подобных артелей, было убеждено в том, что кооператив должен помочь крестьянину выступить в роли независимого производителя и сохранить его в этой роли. В условиях, когда фабриканты новой формации усиленно «эксплуатировали» крестьян, вынужденных к сезонной миграции в поисках заработка (отходники), артель должна была удержать поселян на земле и помочь выжить в новых производственных условиях. Земское собрание поясняло, что с этической точки зрения артель совершенствует работника, давая ему возможность выйти из состояния пассивного средства производства, и делает из него уверенного в своих силах хозяина собственного труда. В более широком смысле кооператив должен был сохранить традиционный крестьянский жизненный уклад, поскольку фабричные рабочие, возвращающиеся в деревню, являлись основными разносчиками сифилиса и тифа, однако «ничего подобного» не наблюдалось среди крестьян, которые никогда не покидали деревни и свои семьи[72].

Судьба маслодельных и сыроварных артелей была схожа с судьбой ссудо-сберегательных товариществ, несмотря на то, что в процентном соотношении доля экономически устойчивых артелей оказалась меньше. Из 14 учрежденных к 1873 г. в Тверской губернии маслодельных артелей к 1876 г. было закрыто 11, и только одна продолжала существовать в 1890-х гг. В северных губерниях из 53 организованных там артелей большинство прекратили активные операции, не просуществовав и десяти лет, и ни одна из них не дожила до XX века. По оценкам земских организаторов движения, основные проблемы проистекали из того, что все кооперативы учреждались на базе земельной общины. Поначалу ее рассматривали как ту силу, которая позволит крестьянам соединить традиционные коллективистские формы жизнедеятельности и новые технологии, что и будет поддерживать их в «естественном состоянии». Однако члены артелей получали от земств ссуды и субсидии, распределяли их равномерно между собой и мало заботились о кооперативе как таковом. Единственное, что впоследствии напоминало о существовании артели — это деньги, которые крестьяне должны были выплачивать по системе круговой поруки[73]. Оборудование, закупленное от имени кооперативов, вскоре перешло в пользование немногих грамотных хозяев, решившихся на вложение в них своих средств. Обычно это были представители местного дворянства и купечества, то есть единственные местные люди, способные уладить вопросы с выплатой ссуд и закупкой оборудования, найти рынки сбыта в Санкт-Петербурге и Москве. Одними из самых стойких поборников маслодельных и сыроварных артелей образца 1870-х гг. в следующем десятилетии стали учредители частной компании «Бландов и сыновья». Сам Н.В. Верещагин превратился в технического консультанта частных маслосыродельных предприятий[74].

Урок, извлеченный из этой ситуации, был уже хорошо знаком по опыту ссудо-сберегательных товариществ: несмотря на существование общинных учреждений и неформальной артели, ничто из прошлого русского опыта не подготовило крестьян к правильному восприятию классических кооперативов. Будучи предоставлены сами себе, крестьяне из отдаленных деревень, мало что смыслили в новой социально-экономической технологии и знать ничего не хотели о предполагаемых потребителях своей продукции (живущих за сотни километров от них), бухгалтерии и графиках погашения долгов. Верещагин пришел к выводу, что жизнеспособность аграрных кооперативов напрямую зависит от постоянного покровительства со стороны некрестьян, так как дольше всех просуществовали как раз те артели, которые находились под их непосредственным надзором и управлением. Тверское земство также пришло к заключению, что минимально успешное развитие этих рискованных предприятий потребует присутствия «интеллигента», то есть специально подготовленного, образованного специалиста, способного заниматься делами кооператива и хорошо осведомленного о мире за деревенской околицей[75]. Это требование поднимало деликатный вопрос о природе кооперативов: хотя организаторы и утверждали, что кооперативы должны были стать учреждениями, отражающими крестьянскую «независимость» и «уверенность в своих силах», они тут же заключали, что эти учреждения не способны выжить без стороннего надзора и управления.

Общинный принцип также означал, что все жители деревни автоматически становились членами кооператива. Успешный кооперативный сбыт — да и любой сбыт — молочных продуктов требует достаточных по площади пастбищ или дешевых излишков производимого на месте зерна для прокорма крупного рогатого скота. Однако одной из основных целей общины был строгий надзор за тем, чтобы выпасы (которые почти всегда находились в общинной собственности) делились поровну между всеми хозяйствами — то есть чтобы либо каждый общинник имел возможность прокормить добавочный скот, либо никто[76]. Казалось, что масломолочные кооперативы могут прижиться в Вологодской губернии с ее обильными пастбищами, но наблюдатели отмечали, что даже там лишь немногие хозяйства могли производить достаточно излишков, чтобы им не приходилось отказываться от части других необходимых продуктов (например, зерна). Те же наблюдатели видели в каждом отдельном хозяйстве неизменяемый элемент с четко фиксированными затратами и шатким экономическим балансом и полагали, что прибыль в одной области хозяйствования неизменно повлечет за собой потери в другой. Действительно, неразборчивость в пополнении артельных фондов приобрела характер общественного скандала, когда известный этнограф и народник А.Н. Энгельгардт стал доказывать, указывая на конкретные примеры, что беднейшие крестьяне для уплаты налогов и выкупных платежей вынуждены были продавать все больше молока и сдавали его в артель, при этом отказывая в нем собственным детям[77].

В очередной раз внутренняя противоречивость нового движения — по крайней мере в понимании его кооперативными деятелями — стала очевидной. Если кооператив должен был стать проводником равноправия, то в лучшем случае его экономическая жизнеспособность оказывалась под вопросом, а в худшем — он мог принести немало вреда. Если товарищество должно было стать экономически успешным, то это шло на пользу лишь немногим богатым хозяйствам, тем самым разрушая образцовое общинное равноправие. А неравенство, или хотя бы ощущение поощрения неравенства, было неприемлемо для земств, финансировавших кооперативы.

Обеспокоенный повсеместным провалом маслосыродельных артелей в северных губерниях России, статистик и исследователь Ф.А. Щербина привлек внимание к неформальным коллективным учреждениям, существовавшим на «Юге России» (ныне это в основном территория независимой Украины). Он начал дискуссию с весьма распространенного стереотипа о «южно-русском населении» как о «крайних индивидуалистах», не склонных к общинным формам общежития, и утверждал, что на юге традиционная артель также широко распространена, хотя и известна под различными местными названиями — синь, ватага, толока, гуртова и супряга. Щербина доказывал, что бедные крестьяне, объединяя свой труд, тягловый скот и сельскохозяйственный инвентарь, отбивают бешеный натиск свободного рынка и капитализма с помощью коллективизма. Капитализм — преходящая эпоха, и любая поддержка, какую «общество» способно оказать артелям, будет вложением в эти «задатки будущего для народной жизни… явления, которые глубоко кроются в самой природе человека». Он утверждал, что «пасторальная» передельная община Центральной России уже давно не существует на юге, где она уступила место процессу социализации через артели — «высшие формы труда, опирающиеся на общественную справедливость и благо»[78].

Н.В. Левицкий, сотрудник Херсонского земства, решил использовать эти умозаключения известного статистика в практической деятельности. Он указывал губернскому земскому собранию, что артели — это крестьянский ответ на изменения, происходящие «с человеческой душой, насквозь пропитанной индивидуализмом — в худшем смысле этого слова — вернее, эгоизмом с его узко-материальными интересами, в сущности убыточными для человечества и привлекающими людей лишь по их близорукости». Все больше людей демонстрирует уверенность в своих силах, предприимчивость, энергичность и особенно любовь к делу, и все больше появляется шансов на успех в деле распространения, развития и построения великих кооперативных принципов в жизни широких масс. Исходя из этого, Левицкий и указывал: «Россия обладает такими чрезвычайно важными данными как артель и община».

Левицкий сосредоточился на супряге — временной кооперативной ассоциации, с помощью которой бедные крестьяне, объединяя труд и рабочий скот, совместно обрабатывали свои разрозненные наделы. В ней Левицкий увидел фундамент для более полного и формального объединения в товарищества русского типа, которые на постоянной основе соединят ресурсы составляющих их хозяйств. Подобные кооперативы, пусть и функционирующие на формальной основе и финансируемые земствами, будут не так чужды крестьянам, как ссудо-сберегательные товарищества и маслодельные кооперативы с их запутанными уставами, потому что «земледельческая артель в нашем крае является естественным развитием, продолжением, дополнением и усовершенствованием “супряги”»[79]. Как и В.П. Воронцов — экономист-народник, ратовавший за ремесленные артели, — Левицкий утверждал, что первое поколение кооперативов не достигло своей цели, поскольку все они основывались на иностранных моделях; артель, в его понимании, была русским феноменом и истинно русским ответом на зарубежное экономическое воздействие[80].

На фоне жестокого голода 1891–1892 гг. Левицкий убедил Государственный банк профинансировать сеть артелей, работавших под его личным контролем, при участии и содействии Херсонского земства в качестве посредника и поручителя. В 1894–1897 гг. он успел основать 119 сельскохозяйственных артелей в одном только Александровском уезде Херсонской губернии, а земство распределило ряд ссуд, позволяющих каждой из артелей купить или арендовать лошадей, рабочий инвентарь и в некоторых случаях даже землю. Артели объединяли по 4–5 хозяйств, согласившихся совместно использовать все средства производства, жить и работать вместе, «как одна семья». Продукция артели должна была делиться по головам. Всего новые кооперативы объединили 550 хозяйств и 3040 «душ обоего пола». Очевидно, это и были первые коллективные хозяйства, организованные среди крестьян, а эксперимент в целом принес Левицкому почетное звание «артельный батька»[81].

Комиссия, которую Херсонское земство в 1896 г. послало, чтобы иметь возможность документально подтвердить несомненный успех артелей, обнаружила, что большинство из них никогда не существовало, а те, что все же были созданы, исчезли сразу же после распределения земских ссуд. Комиссия полагала, что единственной убедительной причиной для их организации была нужда в деньгах. Узнав о планах Левицкого, поселяне посовещались и решили, что образование артелей — единственный путь для получения ссуды на новых лошадей. Лошади, инвентарь и земля, приобретенные артельщиками на средства от земских ссуд, были быстро поделены и находились в распоряжении каждого отдельного члена артели. Некоторые крестьяне даже приписывали участки своей земли к артели, стремясь привести последние в соответствие с условиями Левицкого, но большинство артельщиков обрабатывали землю раздельно, то есть делили площади, а не урожай. Один исследователь таким образом суммировал свои впечатления от этой ситуации в письме в редакцию одного московского журнала: «Артельщики или вовсе не соединялись своим имуществом для общего труда, или же недолго владели им сообща, прибегая во время дележа подчас к насилию. Артельные лошади находятся у всех [членов артели. — Я.К] на руках. Хозяйство на надельной земле ведется каждым членом артели самостоятельно своими средствами. Внешних признаков артели — артельных дворов и токов почти нет… Преимущества артельного хозяйства перед единичным не сознаны артельщиками. Артельная организация… считалась, по-видимому, необходимым условием получения ссуды. Этим объясняется возникновение артелей, вовсе не вытекающих из внутреннего убеждения участников. Теперь артельщики говорят: за деньги спасибо, за артель нет»[82].

В те же годы подобный эксперимент проводило и Пермское губернское земство. Когда земские статистики обнаружили, что в губернии налицо необычно высокий процент безлошадных хозяйств, управа начала распределять ссуды по 10 руб. тем крестьянам, кого она посчитала бедными. Поскольку лошади стоили в среднем 25–30 руб., эти ссуды были недостаточными для приобретения хотя бы одной лошади на хозяйство. Земство оказалось перед дилеммой: снабдить всех нуждающихся лошадьми было невозможно из-за недостатка финансовых средств, а обеспечить ими меньшинство крестьян было неприемлемо с моральной точки зрения. Н.Г. Федоров, сотрудник Шадринского уездного земства, высказал мысль о том, что артели могут послужить компромиссом между экономической целесообразностью и справедливостью, в то же время воплощая в себе традиционный крестьянский коллективизм. Губернское земство согласилось с этим предложением и в 1892–1893 гг. учредило 108 артелей (в каждой из которых было по 6 хозяйств), получивших в свое распоряжение по паре лошадей и по два плуга. При этом в предварительных условиях специально оговаривалось, что каждое из хозяйств будет иметь возможность использовать лошадь и плуг два дня в неделю; находясь, таким образом, в распоряжении шести хозяйств, лошади и плуги находились в работе 6 дней в неделю, кроме воскресенья. Каждая артель должна была подчиняться старосте, «как и в крестьянской поземельной общине».

Результаты эксперимента повторяли уже знакомые нам с потрясающим постоянством: треть артелей исчезла в год своего основания, ни одна не продержалась до конца десятилетия, а многие вообще никогда не существовали на практике. Земский представитель нашел, что большинство артелей вовсе не являлись кооперативами: каждый артельщик старался обзавестись лошадью только для себя. С этой целью каждый член артели пытался выкупить свою долю артельного имущества, купить дополнительных лошадей и исключать «лишних членов» до тех пор, пока число хозяйств не придет в соответствие с числом имеющихся в наличии лошадей. Наблюдатель также отметил большой процент смертности лошадей от голода: «У артельщиков идет пережидание, который должен работать, тот и корми лошадь, а последний, проработав целый день передает ее другому, а покормить после трудов и не позаботится». Воскресенье было тяжелым днем для лошадей, замечал он, так как при наличии шести членов артели и шести рабочих дней в неделю ни одно из хозяйств не хотело кормить лошадей в седьмой день[83].

В 1895 г. В.П. Воронцов, плодовитый публицист-народник и популяризатор кооперативов, опубликовал книгу, посвященную опыту развития кооперативного движения в России за предшествующие 30 лет, — «Артельные начинания русского общества». Он утверждал, что, несмотря на очевидные неудачи, кооперативы вполне жизнеспособны как специфически русские учреждения, но они требуют постоянной поддержки и поощрения как со стороны «общества», так и со стороны центральной и местной администрации. Г.В. Плеханов, в то время ведущий русский марксист, заметил на это, что подобная помощь уже неоднократно и достаточно длительное время оказывалась, но большинство экспериментов все равно закончилось провалом. Причину тому он видел в том, что «капитализм» уже был фактом русской деревенской жизни и любые попытки игнорировать или пытаться обойти его были бы безнадежной борьбой с неизбежностью. Исследуя русский кооперативный ландшафт в 1895 г., Плеханов характеризовал его как кладбище: «Это поистине страшная книга! Автор ее, точно усердный кладбищенский сторож, неутомимо ведет вас от одной могилы к другой, монотонно называя вам имена и даже сообщая краткие жизнеописания покоящихся в них “артельных начинаний”… Признаемся, когда мы читали новую книгу неистощимого г. Воронцова, нам от души жаль было этих добрых людей, несомненно, имевших самые добрые намерения и несмотря на это потерпевших жесточайшее фиаско. И мы говорили себе: как же однако сурова, как зла объективная логика действительности! Как беспощадно, как неукоснительно разбивает она субъективные иллюзии наших лиц культурного класса!»[84]

Полемика Плеханова и Воронцова оказалась лишь первой главой в длительных спорах, поделивших русскую интеллигенцию на народников и марксистов в 1890-х гг. Это разделение четко обозначило победу идеи неотвратимых экономических перемен над наивной народнической традицией, господствовавшей среди образованных слоев русского общества с 1860-х гг. Но полученные уроки были весьма далеки от плехановского детерминизма. Плеханов сосредоточился на иллюзиях, распространенных в образованном обществе, но образ, который оставался наиболее ярким в современной ему аграрной литературе, состоял из якобы комических описаний крестьян, подписывающих уставы, не разобравшись в их содержании, считающих ссуды подарками от властей, понимающих кооперативные принципы равноправия в более знакомом контексте общинной уравниловки и с готовностью берущих ссуды, не имея ни намерений, ни возможности отдать их. Другим распространенным штампом был лукавый крестьянин-мошенник, который сознательно деформировал кооперативные учреждения, чтобы приспособить их для службы собственным интересам, успевал перехитрить ничего не подозревающих доброжелательных организаторов и разрушал кооператив, стремясь к господству над бедными и беззащитными односельчанами. Как ясно показали первые эксперименты с кооперативами, крестьяне были, несомненно, в состоянии манипулировать подобными стереотипами с целью избежать нежелательных вопросов от посторонних[85]; но суть состояла в том, что образованное общество усваивало эти представления в своих новых подходах к крестьянству, порождая образ крестьянской беспомощности и иррациональности. Этот образ и начал с 1890-х гг. влиять на формирование внутренней политики империи.

Не обращая внимания на то, что доступные в то время статистические данные указывали на другую картину, спорщики исходили из существования неделимого «крестьянства», что фактически не позволяло учитывать огромные региональные различия в развитии как кооперативов, так и отдельных крестьян. Цель организаторов кооперативов состояла лишь в побуждении как можно большего числа крестьян присоединяться и самим управлять экономически успешными учреждениями, однако имелись и свидетельства того, что долгосрочные инвестиции в аграрную инфраструктуру создавали подходящие условия для крестьянской активности в этом вопросе. Большая часть ссудо-сберегательных товариществ Европейской России действительно провалилась, но к концу XIX в. большинство из уцелевших было сосредоточено в южных причерноморских губерниях. Здесь постепенно возникал центр торговли излишками зерна, который обслуживался густой и постоянно растущей сетью зернохранилищ, железных дорог и специально оборудованных портов. На кооперативные учреждения этого региона приходилась большая часть ресурсов всех еще существовавших ссудо-сберегательных товариществ. Редкие свидетельства говорят о том, что в данном регионе значительная доля населения вступала в кооперативы: вместо того чтобы бороться за получение скудных ссуд, организаторы кооперативов привлекали в них как можно больше членов с целью увеличить объем паевого капитала. Инфраструктура также создавала возможность определенной специализации хозяйственной деятельности — закупка одних необходимых товаров с целью сконцентрироваться на производстве и сбыте других. Это опровергало заявления о том, что свободная продажа продуктов своего труда на рынке всегда была для изолированного крестьянского хозяйства вынужденной и приводила его к убытку[86]. Но то, что подобные кооперативы, как и большинство других, возникших в предшествующие десятилетия, с момента основания находились практически вне контроля со стороны некрестьян, позволяло специалистам попросту не замечать их или рассматривать как некую статистическую диковину.

Вознамерившись понять и реформировать «крестьянство», наблюдатели вскоре сформировали у себя более системное представление о собственно крестьянах, но не отказались от того исходного положения о существовании некоего единого «крестьянства», которое остро нуждается в переменах. Для многих из них представление о переменах сводилось к нужде в близком присмотре и управлении, а отнюдь не в институциональной и правовой реформах. Таким образом, объектом реформ становились бы скорее люди, а не условия их жизни или законы, с помощью которых ими управляют. К 1890-м гг. кооперативные деятели пришли к выводу, что они не могут ограничивать свою деятельность бросанием в народ денег и кооперативных уставов, поскольку это может привести к тому, что новые учреждения будут проигнорированы невежественной массой крестьян и подорваны угнетающим деревню кулацким меньшинством[87]. Вместо этого образованные общественные группы считали должным присматривать за крестьянами и направлять их, напрямую управляя их деятельностью, а не спешить предоставлять им возможность действовать «самодеятельно». Пермское губернское земство лишь первым из многих пришло к выводу, что интеллигент должен быть специально назначенным членом правления каждого кооператива и в этом качестве бороться против тех аспектов «крестьянской жизни», которые идут вразрез с целями кооперативного товарищества: раз кооперативы непременно должны иметь успех у крестьян, они должны находиться под управлением некрестьян[88].

Хотя кооперативные деятели игнорировали статистику межрегиональных различий, они полностью восприняли результаты других новых статистических исследований, быстро создавших образ социально-экономической дифференциации внутри отдельных деревень и регионов. Местные данные сводились в общие суммарные показатели, которые могли проиллюстрировать горизонтальную, но не вертикальную дифференциацию, это способствовало созданию образа действительно дифференцированного «крестьянства» — но дифференцированного сходным образом по всей территории России. Статистики Западной и Южной Европы в тот период также использовали цифры, модели и сводные показатели для создания образа, например, «среднего итальянца» по всей территории нового Итальянского государства и таким образом подтверждали существование единой итальянской нации. Русские статистики во многом придерживались тех же методов, создавая крестьянские типы, которые можно было обнаружить где угодно, и это закономерно формировало единую модель и единообразие «российского крестьянства»[89]. (Тот факт, что они даже не пытались создавать образ «среднего русского», указывает на массу проблем обособленности и интеграции, с которыми им приходилось сталкиваться.) Работа В.И. Ленина «Развитие капитализма в России» (1899), в которой локальные статистические данные выступали в качестве иллюстрации процесса всероссийской стратификации, приведшей к формированию трех больших «классов», или «страт», наиболее известна историкам, но она как раз и была основана на данных земской статистики, откуда Ленин и позаимствовал свои статистические категории[90]. Начав свою работу в 1870-х и превратив ее к 1890-м гг. в стандартную практику, статистики выработали и укрепили новые концепции деревенской социальной структуры; только теперь уже подсчитывалось не население с учетом юридического статуса, а количество земли, коров и лошадей в распоряжении каждого хозяйства. Понятие «кулак» подверглось серьезной трансформации в работах о крестьянстве: его узкое значение закрепилось за словом «ростовщик», а слово «кулак» стало означать просто зажиточного крестьянина, верхнюю страту (то есть составную часть) общей социальной стратификации деревни[91].

Следовательно, то, что именно статистики намеревались считать, было не менее важно, чем реальные числа. Способ, посредством которого собираются и выводятся цифры, — это призыв к действию, и статистика по социальной стратификации явно подразумевала существование конфликта в деревне и необходимость нового подхода к аграрному вопросу[92]. Социальным инженерам 1860-х гг., сосредоточившимся на юридической базе и институциональной среде, необходимой для развития отдельных людей, предстояло оказаться вытесненными на рубеже веков инженерами человеческих общностей. Даже если общественные деятели и ученые в последующие десятилетия не могли прийти к единому мнению по поводу социологического значения дифференциации (класс или слой, линейная или циклическая мобильность и т. п.), то использование любого из этих терминов предполагало пеструю картину конфликта внутри деревни, требующую активного постороннего вмешательства и посредничества для отбора социальных групп, пригодных для тех или иных инициатив. Тем самым крестьянская община и все обособленное сословие, по сути, открывались для постоянного вмешательства со стороны образованных чужаков. Некоторые выводы из этого концептуального представления стали делаться уже в 1880-х и 1890-х гг.: началось вмешательство в дела деревни с привлечением денежных и юридических средств — с целью разграничить крестьян по слоям и стратам. Пермское губернское земство заключило, что кооперативы «нельзя составлять всюду, где найдутся желающие вступать в состав их, а необходим строгий подбор членов», проводимый земскими уполномоченными. В 1894 г. губернское земство основало Кустарно-промышленный банк для размещения кредитных капиталов среди крестьян, и в докладе 1897 г. о его деятельности высказывалось мнение, что лица, заведующие кредитом, практикуют социально-экономическую селекцию: ими с полной уверенностью заявлялось, что среди успешных ходатаев за получением кредита преобладают середняки. Это совпадало с установкой банка, что если деньги получат сравнительно богатые крестьяне, то они будут эксплуатировать остальных, а деньги, выданные беднякам, никогда не будут возвращены. Князь Васильчиков четко сформулировал весьма популярное на рубеже веков правило, гласившее, что «бедным» нужна благотворительность, «богатым» ничего не нужно, а «крестьянам-середнякам» нужны кооперативы. Образованные группы населения России должны были теперь определить принадлежность каждого крестьянина к определенной категории, частично полагаясь на статистические данные о стратификации[93].

Однако в 1880-е и 1890-е гг. подобное длительное вмешательство в дела деревни было невозможно. Это была эпоха, впоследствии получившая название «контрреформ», когда недавно пришедшая к власти когорта бюрократии закрепилась у трона и стала углублять идею личной власти царя, стоящую над всеми обособленными сословиями, в виде основной составляющей обновленной идеологии самодержавия. Небольшая часть бюрократии все же считала, что юридическая сословная обособленность закрывает крестьян и от благотворных влияний; но остальные решительно и упорно заявляли, что община и сословная система — это гарантия стабильности в деревне и надежная защита от дифференциации, стратификации и обнищания. Отсюда, между прочим, и шло усиление законоположений, запрещавших крестьянам закладывать или вообще как-либо отчуждать свои земельные наделы. Изменить эти базовые структуры, не согласовав вопрос относительно альтернатив, доказывали они, значило бы подвергнуть крестьян действию сил, им неведомых, и посеять смуту в российской деревне. Предложения Кахановской комиссии в начале 1880-х гг. — учредить мелкую земскую единицу и таким образом сблизить «общество» и деревню — были отвергнуты, что воспринималось многими (включая тех, кто их отверг) как очередная попытка оградить крестьянское сословие от новых внешних воздействий[94].

Обособленность, таким образом, была закреплена институционально. Функции земской администрации распространялись на уездный уровень, а ниже располагалась сфера крестьянского самоуправления волостного уровня, работа на котором для представителей других сословий была по определению невозможна. При наличии уездов размером с некоторые европейские страны и деревень, находящихся в сутках или более пути от городов по плохим дорогам или несудоходным рекам, даже просто добраться до некоторых крестьянских хозяйств было весьма непросто. Персонала также не хватало. Агрономы являлись очевидными кандидатами на роль консультантов при кооперативах (это было обычной практикой для Западной и Южной Европы), но лишь в 1877 г. Пермское земство впервые в России смогло нанять земского агронома на полную ставку. К 1895 г. в Российской империи работало всего 86 земских агрономов, а их административные функции довольно редко выводили их за пределы губернских или уездных городов; те же из них, что были наняты непосредственно министерствами, редко покидали Петербург[95].

Вместо волостных земств или специалистов-профессионалов для пополнения «третьего элемента» правительство ввело на местах должность земского начальника — новый институт личной власти в деревне. Очень скоро эти земские начальники обрели репутацию лиц минимально образованных и злоупотребляющих военными методами управления; к тому же та огромная власть, какую они получили в делах деревни и чудом выживших кооперативах, стала cause celebre среди растущего числа земских и общественно-политических деятелей, призывавших к коренным внутриполитическим реформам в конце XIX в. Земские начальники символизировали скорее державную волю, чем компетентность правления, тиранию, а не разумную систему власти. В качестве местного представителя самодержавия институт земского начальника предполагал неправоспособность (illegitimacy) подконтрольного ему населения — оно подчинялось жестко выстроенной вертикали власти, замыкавшей его в обособленных сословиях[96].

Ирония данной ситуации заключалась в том, что на рубеже веков некоторые предпосылки «контрреформ» стали общепринятыми среди тех, кто претендовал на то, чтобы оспорить их. Те самые люди, которые после 1900 г. активно обсуждали, а затем привносили в государственную жизнь новые «прогрессивные» формы организации — включая либеральных бюрократов, земских деятелей и новую когорту специалистов (теоретиков и практиков) по русской деревне и крестьянскому вопросу, — теперь использовали язык прогресса, просвещения и науки, чтобы закрепить традиционные положения: крестьяне слишком темны, чтобы самоорганизоваться перед лицом свободного рынка и его агентов; их невежество есть первопричина их неправоспособности, а значит, они не властны распоряжаться сами собой. Разница заключалась в том, что сторонники контрреформ использовали эти соображения для того, чтобы ратовать за закрытые общности и институты, а шедшие следом новые реформаторы заключали из тех же суждений, что крестьянская неправоспособность оправдывает и делает просто необходимым вмешательство в их дела посторонних, которые определят их интересы, защитят их от врагов и саморазрушительных тенденций. Кооперативы, выступавшие после отмены крепостного права как хороший способ для «свободных крестьян» помочь самим себе, теперь трансформировались в новый способ управления крестьянами.

В 1880-х и начале 1890-х гг. усилия правительственной политики были направлены на то, чтобы укрепить общинные учреждения и систему сословной изоляции с целью защитить крестьян от нежелательного воздействия новых экономических факторов и от якобы опасного влияния представителей других сословий. Конечной целью этих мер была социальная стабильность, но с начала 1890-х гг. уверенность в данном подходе стала таять. Причиной тому были неурожаи и последовавший за ними голод, последствия которого властям не удалось скрыть, осознание нарастающего обнищания крестьянства, а также возникшая на рубеже веков угроза крестьянских восстаний в ближайшем будущем[97]. В таких условиях группа бюрократов нового типа, сконцентрировавшаяся в Министерстве финансов, стала доказывать, что экономические перемены вполне естественны и необходимы и что крестьяне должны быть вовлечены в единую экономическую систему посредством контролируемого государством мелкого кредита и разумных механизмов организации торговли. Подобные концепции предполагали расширение контактов между сословиями, и правительственные чиновники вновь оживили совсем было угасшую дискуссию о кооперативах как о всесословных по своей структуре учреждениях. Их размышления увенчались Положением об учреждениях мелкого кредита 1904 г. и началом нового этапа государственной поддержки сельскохозяйственных артелей.

В основе этого нового подхода была столь же новая концепция экономики как единого органического целого, которую лишь немногие государственные деятели того времени выражали с той же ясностью, что и С.Ю. Витте, министр финансов Российской империи с 1892 по 1903 г. Витте пришел в министерство, имея за плечами немалый опыт государственной службы и управления железными дорогами; вместе с ним там появилась и новая группа технически грамотных подчиненных, с помощью которых новый министр смог использовать железнодорожное строительство в качестве «локомотива» инспирированной государством экономической интеграции. Он не уставал настойчиво утверждать, что железные дороги мобилизуют капитал, связывают между собой регионы страны, стимулируют спрос на промышленные товары, увеличивают экономическую специализацию и способствуют развитию взаимозависимости различных экономических и административных районов империи. Витте рассматривал хозяйственную политику не в виде серии отдельных проблем управления разными секторами экономики или государственного бюджета, а стремился выработать к ней интегрированный подход как к комплексной системе, части которой должны быть при этом «взаимозависимы» и «органически» связаны[98].

Витте использовал те же «органические» фигуры речи для описания будущей российской внутренней политики, и в этом смысле экономика служила ему метафорой социального мира и механизмом для достижения единства общества. В системе управления, в которой основным организующим элементом все еще оставалось юридически обособленное сословие, и в империи, где этническое, религиозное и языковое многообразие препятствовало восприятию государства как этнонациональной конструкции, экономика была, вероятно, единственным средством, позволяющим управлять Россией как единым народом или хотя бы представлять таковым. С этим и было связано появление и быстрое распространение в 1890-х гг. термина «народное хозяйство», отличного от ряда более распространенных понятий: политическая экономия, государственное хозяйство, национальная экономика и др.[99] Витте вывел данный термин из немецкого Volkswirtschaft, в частности из работ экономиста Фридриха Листа, о ком он написал обширное эссе в конце 1880-х гг.; опосредованно на него влияли также работы таких экономистов, как Карл Генрих Рау, который распространял указанный термин среди читающей публики Германии уже с 1820-х гг.[100]

Факт очевидного интеллектуального заимствования зарубежных концепций в работах Витте широко известен[101], и наиболее интересен здесь процесс трансформации, которую испытывали некоторые термины и идеи, при перемещении из одной культуры в другую. Лист и Рау были либеральными экономистами, которые использовали термин Volkswirtschaft как наилучший для описания некоей органической целостности, в отношении которой государство не имеет никаких преимущественных прав, а также для того, чтобы постулировать, что немецкая экономика и немецкий Volk могут существовать, невзирая на отсутствие единого и управляющего всем Германского государства. Это была лишь часть европейского течения, стремившегося отойти от восприятия «экономики» как сферы ведения государства, в то время как обсуждаемый термин уже утерял свою укорененность в древних понятиях «домохозяйство» (от греческого oikos) и «управление» (nomos) с их коннотациями патриархальной ответственности[102]. Витте и сотрудники его министерства, будущие архитекторы гарантированной государством индустриализации, всего этого под данным термином не подразумевали. Немецкие источники Витте оправдывали создание единого немецкого государства тем, что уже существует немецкий Volk и единая немецкая экономика. Витте же воспользовался их опытом, чтобы применить обратный порядок аргументации — необходимость объединения русской экономики и русской политики доказывается у него самим существованием единого Русского государства[103]. В данном случае Витте использовал термин «народное хозяйство», чтобы особо подчеркнуть тот факт, что народы формируют экономику, но он по-прежнему полагал, что народам Российской империи придает единую форму государство — «всегда величественное нравственное учреждение для воспитания человеческого рода» (Витте не случайно применил это определение известного немецкого экономиста Г. Шмоллера)[104].

Другими словами, Россия в немалой степени стала частью сдвига в паневропейской экономической мысли от концепции правительства и экономики, сводящейся к управлению отраслями, перемещением товаров и территориями (а посредством этого и людьми), к новому представлению, согласно которому правительство управляет прежде всего народом, который и составляет экономику[105]. Но в Западной Европе употребление понятия «государство» все больше подразумевало существование определенной «нации» (чем и легитимизировалось государство), тогда как в России очень немногие признавали, что русская нация реально существует. Ее место занимало именно государство — единственная легитимная сила, способная объединять и управлять разнородным населением, разделенным сословными перегородками и множеством культурных различий. Таким образом, Витте воспользовался удобным случаем и описал «нацию» как неэтническую и вообще неделимую сущность (образцом национальной терпимости для него, как это ни странно, был Бисмарк), которой только государство и его законы могут придать единство. В серии лекций, прочитанных Великому князю Михаилу Александровичу в 1900–1902 гг., он утверждал, что все народы империи связаны воедино всеобщими экономическими инициативами и обязательствами государства. В 1884 г. Витте предполагал, что уж если на огромных пространствах империи существует природный «русский характер», уходящий корнями в православную «веру», «самоотверженность» и «смирение», то в этих условиях только государство может и должно объединить и мобилизовать ресурсы и население империи[106].

Интересно рассмотреть в качестве антитезы попытку П.Б. Струве в статье для «Энциклопедического словаря Брокгауза и Эфрона» в 1897 г. определить «народное хозяйство» словами, явно не имеющими отношения к статистике[107]. Струве был одним из выдающихся русских экономистов и к тому же легальным марксистом, вскоре перешедшим в либеральный лагерь в качестве основателя «Союза освобождения», бросившего вызов самодержавию накануне революции 1905 г. В этой статье он советовал своим читателям игнорировать авторитетный смысл, присущий понятию «хозяйство», каковой они могли по привычке связать с понятиями «домохозяйство», «хозяин» и глаголом, обозначающим раздачу приказаний и практику управления («хозяйничать»), Струве настаивал, что данный термин должен подразумевать «отсутствие субъекта» и обозначать «сумму общественных отношений», выраженных в производстве и рыночном товарообмене. В значении этого термина также должно было присутствовать поменьше «единой воли», воплощенной в государстве: «народному хозяйству» следовало регулироваться, а не управляться государством.

Струве защищал свою точку зрения в спорах со многими современниками, которые вполне допускали, что экономика может существовать лишь как одна из функций государства. Среди его оппонентов были и представители Министерства финансов, которые наделяли «народное хозяйство» особым смыслом посредством включения в него специфических действующих лиц, занятий и общественных групп, а также предлагали различные способы государственного вмешательства в экономику для достижения конкретных социальных целей. Ибо в концепции экономики, которая отдает приоритет населению (чья деятельность и составляет эту экономику), хозяйственная политика также сконцентрирована в основном на населении. В данном контексте кооперативы выступали не просто как учреждения по увеличению продуктивности и эффективности производства, но как альтернативная форма сообщества (community), готовая соперничать с существующими общинными и государственными порядками и обычаями. Кроме того, они должны были служить механизмом социальной реорганизации, призванным осуществить четкую рациональную концепцию социальной и экономической интеграции. Чиновники из Министерства финансов основывались на выводах кооперативных деятелей предыдущих десятилетий о том, что проблема заключалась в самих крестьянах. Кооператоры утверждали: рынок в России развит весьма слабо именно потому, что его формируют крестьяне, а они слишком изолированы и невежественны, чтобы действовать разумно, уязвимы для виктимизации и полностью подчинены представителям хищнической деревенской элиты; этих последних государство и должно удалить из реорганизуемого крестьянства. В публичных и официальных дискуссиях кооперативы вскоре снова стали фигурировать — но уже отнюдь не как школы «самопомощи» и «самодеятельности», ибо упомянутые бюрократы полагали, что в этом случае крестьяне не смогут должным образом управлять этими учреждениями или снова легко подчинятся эксплуататорскому меньшинству. Вместо этого кооперативы должны были использоваться как основной индикатор для безошибочного определения, кто есть настоящий крестьянин, и отделения такового от других. Эти «другие» хотя нередко и являлись полноправными членами крестьянского сословия, но обозначались теперь как «непроизводительные», «нетрудовые» элементы или «эксплуататоры», то есть в любом случае как чуждые крестьянству типы.

Этому интеллектуальному процессу предстояло вскоре найти свое завершение в деятельности «третьего элемента» земств и других профессионалов-практиков, работавших в деревне в первое десятилетие после 1905 г. Они стремились демонтировать крестьянство как юридическое сословие; дать новое определение крестьян как работников, находящихся под защитой государства, управляемых государством и образованным обществом; дискредитировать некоторых представителей крестьянского сословия как носителей вируса дикого капитализма и жестокой эксплуатации. Представителей местной экономической элиты бюрократия предлагала заменить благодетельным, рациональным государством, представленным компетентными профессионалами. С течением времени в результате этих процессов кооперативы стали в юридическом и институциональном смысле демонстрацией происходившего в деревне разделения функций между мыслящим управляющим (некрестьянином, интеллигентом) и рядовым работником (крестьянином).

С этого момента на изложенных выше основаниях правительство напрямую связало себя с кооперативами и призвало земства снова поддержать общегосударственное усилие, подкрепив его материальными ресурсами и руководящими установками (чего так недоставало с 1880-х гг.), и, таким образом, создать институциональную структуру для массового кооперативного движения, возникшего уже после 1905 г. Инициатива переговоров с земствами, предпринятая Витте, означала отход от взаимного отчуждения 1890-х гг., когда либеральные земские деятели и бюрократы из центра сошлись в жестком споре по поводу властных полномочий и легитимности друг друга. Многие историки именно этот период считают началом сближения между «государством и обществом», а также между различными ветвями власти, которое достигнет высшей точки после 1907 г. Эти отношения были основаны на прагматическом компромиссе, призванном обойти противоречия в законодательстве и институциональные антагонизмы[108]. Но сближение это было основано не просто на обоюдном игнорировании различий в позициях сторон, но и на общей их уверенности в том, что крестьяне не в состоянии сами справляться со своими проблемами; новые отношения основывались на предположении, что крестьяне нуждаются в едином внешнем управлении и действительном перестроении крестьянского общества. Поэтому, требуя всемерного устроения всесословных учреждений, эти бюрократы не только не отрицали крестьянскую обособленность, но еще и укрепили ее, вновь подтвердив уникальность крестьянской социально-экономической организации и предложив особые формы внешнего управления ею. Одной из ключевых проблем данного подхода, так и не решенных с 1860-х гг., было право собственности.

Голод и последовавшая за ним холерная эпидемия 1891–1892 гг. усилили среди государственных и общественных деятелей ощущение, что наделение крестьян землей в 1861 г. никак не помогло тем подготовиться к свободному участию в современных экономических отношениях. Никто вовремя не смог заметить симптомы того, что впоследствии получило название «аграрный кризис», а именно: осознать масштабы земельного голода и перенаселения, обнаружить застой в техническом развитии, культурную и юридическую изоляцию крестьянства в сословной системе, которая отсекала от него любую помощь со стороны некрестьян. Витте, однако, ограничил пределы правительственных финансовых обязательств в аграрной политике, утверждая, что любые конкретные вложения в сельское хозяйство дадут слишком малую отдачу (по причине мирового падения цен на аграрную продукцию, которое началось в 1870-х гг. и достигло максимума в начале 1890-х гг.). Он настаивал, что стимулируемая правительством индустриализация является наиболее эффективным решением экономических проблем России, так как промышленность, по определению, создает больше богатств, чем сельское хозяйство (и к тому же гораздо быстрее), а также формирует надежную доходную базу для государственного бюджета. В ответ на резкие возражения критиков этой политики из правительственных и общественных кругов, указывавших, что промышленность и транспорт возводятся на костях крестьян и за счет сельского хозяйства, Витте заявил, что его программа непосредственно помогает крестьянам, предоставляя им новые сферы деятельности для приложения труда и косвенно содействуя развитию сельского хозяйства через сеть железных дорог, которые облегчают производителям сельхозпродукции путь к рынкам сбыта[109].

Тем не менее широкое гласное обсуждение начавшегося в ряде губерний голода поставило Витте лицом к лицу с таким политическим давлением, которое он не мог игнорировать, и ему пришлось-таки связать свою политику с некоторыми мерами, выражавшими заботу его министерства о сельском хозяйстве. В 1894 г. он поддержал создание Министерства земледелия и государственных имуществ, которое возглавил его политический единомышленник А.С. Ермолов. Крестьянский поземельный банк, основанный под эгидой Министерства финансов в 1883 г. с целью финансирования крестьянских земельных сделок, в 1890-х гг. повысил активность своих операций и существенно облегчил условия кредитования. В 1896 г. правительство ввело в действие свою первую обширную программу по переселению в Сибирь (которой содействовало открытие железной дороги до Кургана в том же году) с конкретной целью — «откачать» «избыточное» население из центральных губерний Европейской России[110].

Министерство финансов не упустило и еще одну возможность продемонстрировать свою озабоченность ситуацией в сельском хозяйстве во время пересмотра устава Государственного банка в 1894 г. Консультанты из Петербургского отделения предложили Государственному банку начать выделение небольших кредитов на нужды аграрного производства и торговли через кооперативы. Бюрократы пошли на это прежде всего из-за нехватки сети местных учреждений для управления мелкими кредитными операциями, а также из необходимости избежать соприкосновения с сельскими сословными банками и кассами, подконтрольными Министерству внутренних дел. Когда некоторые чиновники попытались возразить, что паевые взносы в существующих ссудо-сберегательных товариществах открывают доступ в них лишь состоятельным крестьянам, консультанты предложили другую кооперативную модель, успешно работавшую в Германии и организованную по образцу кооперативов Д. Райфайзена; в России ее назвали «кредитное товарищество». Кредитное товарищество, в отличие от уже существующих ссудо-сберегательных товариществ, полностью обходилось без паев: вместо этого правительство снабжало его ссудами, которые и служили уставным капиталом. В ответ на очередные сомнения в том, что крестьяне достаточно компетентны для управления подобными кооперативами, консультанты предложили использовать новый тип контролеров Государственного банка: им предстояло распределять ссуды, следить за их использованием и лично гарантировать, что они будут возвращены в срок. Когда же им и на это возразили, что члены кооперативов все равно не несут никаких обязательств, необходимых для гарантированного возврата полученных ссуд — законы о неотчуждаемости крестьянского имущества оставались в силе, — консультанты заявили, что ссуды будут выдаваться под коллективную ответственность всех членов кооператива перед Государственным банком и на основании личного доверия между конкретным заемщиком и кооперативным правлением. Стремясь оправдать отсутствие залога недвижимости, бюрократы ссылались на то, что они называли «трудовым принципом кредитования», согласно которому крестьяне считались потенциально кредитоспособными лишь постольку, поскольку они имели возможность работать и производить материальные блага. На основе всего этого расторопные чиновники набросали текст и вскоре опубликовали Положение об учреждениях мелкого кредита 1895 г., практические последствия которого были, однако, минимальны: Министерство финансов назначило двух инспекторов для руководства всей системой, выделило на новые учреждения всего лишь 500 тыс. руб. на ближайшее десятилетие, заранее смирившись с неизбежными банкротствами и незаконными пересрочка-ми платежей[111].

Тем не менее прецедент, созданный законом 1895 г., был весьма важен. «Трудовой принцип кредитования» предоставил легкий путь для теоретического оправдания кредитования без финансовых гарантий и, по сути, без всякого обеспечения; но он не обозначил способов, с помощью которых крестьян можно было признать ответственными за их долги. Когда представители Министерства финансов потребовали в Государственном совете немедленного введения данного закона в силу, их спросили, можно ли ожидать от отдельных крестьян или их коллективов успешной работы или хотя бы простого участия в управлении современными кредитными учреждениями. Нет, заявил представитель министерства, крестьяне ничуть не более готовы выплачивать полученные ссуды и тем более управлять данными учреждениями, чем в 1870-х или 1880-х гг.; и, конечно, крестьяне, как и ранее, не в состоянии понять назначение товариществ нового типа. Вместо оправданий министерский представитель изложил свои соображения по поводу последствий экономической интеграции. «Натуральная экономика», в которой «семья и крестьянское хозяйство» были обособленными экономическими единицами, приспосабливалась к рыночным условиям и погружалась в общую «экономическую жизнь страны». Теперь крестьянское хозяйство подчинялось рыночным циклам, но ему не хватало кредитных учреждений, которые необходимы для каждого производителя, чтобы работать на рынке. Крестьянин вынужден продавать свой товар осенью во время сбора урожая, тем самым переполняя рынок и снижая цены; в течение весеннего сева он покупает свои же товары, проданные ранее, но уже по вздутым ценам, при этом часто расходуя немалые средства на выплату процентов по ссудам, полученным от местного кулака. Мелкий кредит помог бы крестьянам не продавать свой урожай немедленно и способствовал бы стабильности цен, насыщенности рынка аграрной продукцией и регулярности ее появления на нем[112].

Закон 1895 г. заключал в себе предпосылку для острого конфликта. С одной стороны, кооперативный кредит должен был стать особым механизмом правительства и его представителей для управления интеграцией крестьян в общеимперский рынок. В то время как Министерство внутренних дел продолжало усиленно защищать крестьян от разрушительных сил при помощи усиления общины и межсословных барьеров, Министерство финансов предложило направить финансовые и людские ресурсы на социальную интеграцию крестьянства в новоявленную рыночную систему с помощью использования всесословных и надобщинных учреждений, которые помогут подвергнуть крестьян благотворному влиянию правительственных специалистов. С другой стороны, финансовая бюрократия поддерживала сохранение круговой поруки, да еще и изобрела «трудовой принцип», подкрепив таким образом очень старое определение крестьянства как неплатежеспособного и совершенно обособленного сословия, то есть трудящегося, но ничем не владеющего. Вместо залога недвижимости — альтернативного пути гарантировать индивидуальную платежеспособность и ответственность крестьянина, — правительство предложило персональный и непосредственный надзор правительственных агентов, не принадлежащих к крестьянскому сословию. В этом и заключалось значение понятия «всесословный», снова и снова всплывавшего в официальных дискуссиях по аграрному вопросу. Данный термин признавал правовые различия и соединял собою обособленные категории населения; поэтому его следует отличать от термина «бессословный», редко встречавшегося в тех же дискуссиях и подразумевавшего, что сословные различия могут и не иметь значения[113].

Из-за частичных неурожаев 1897, 1898 и 1901 гг. аграрный вопрос оставался в числе главных тем общественных дискуссий, и многие деятели неустанно требовали, чтобы правительство сделало для сельского хозяйства столько же, сколько им было сделано для промышленности в прошедшее десятилетие. В начале 1902 г. крестьянские волнения в черноземных губерниях превратили аграрный вопрос из социально-экономической проблемы со скрытым политическим подтекстом в неотложное дело очевидной государственной важности. Витте доказывал, что активное инвестирование в промышленность будет способствовать обогащению всего населения России, но этот аргумент, видимо, потерял свою притягательность, когда в 1900 г. начался промышленный спад. Столкнувшись с объединенной оппозицией либеральных земских деятелей и представителей свободных профессий из крупных и средних городов, Витте стал убеждать правительство «кооптировать» эту оппозицию в число участников дискуссии и возглавить борьбу за реформы. Помимо всего прочего, это означало реформирование деревенского жизненного уклада, и Витте начал доказывать, что аграрный кризис обусловлен несоответствием между охватившими страну экономическими переменами и архаичной структурой законодательства. Чтобы подчеркнуть эти выводы и стимулировать дискуссию, он организовал Особое совещание о нуждах сельскохозяйственной промышленности, начавшее свою работу в феврале 1902 г. Состав центрального Совещания в Петербурге был усилен единомышленниками Витте, а местные комитеты представили на его рассмотрение массу отчетов и докладов по специальным вопросам, которые столичные организаторы могли сортировать по степени единомыслия с собственными убеждениями и цитировать в любых выгодных для себя комбинациях. Все это в результате снабдило Витте, его подчиненных и союзников всеми возможностями для поддержки намеченных ими мер[114].

Снова сотрудники Министерства финансов использовали проблемы кредита и кооперативов как рычаг для решения гораздо более крупных вопросов социального регулирования. Как только Особое совещание начало свою работу, министерство инспирировало весьма широкую и беспрецедентную дискуссию о кооперативах на страницах своего официального еженедельника «Вестник финансов». Начав в середине 1902 г. с «Записки» о мелком кредите, министерство не переставало категорически утверждать, что кооперативы и кредитные операции в целом неразрывно связаны с законодательством по крестьянскому сословию[115]. «Записка» начиналась перечислением факторов, которые затрудняли работу кредитных учреждений в русской деревне, — независимо от того, был это сословный банк или касса, кредитное товарищество или ссудо-сберегательное товарищество. Главной проблемой было отсутствие залога недвижимости в качестве финансового обеспечения ссуд, и авторы недвусмысленно утверждали, что эта почти безнадежная ситуация не изменится, пока возделываемые каждым хозяйством земли находятся в общинной собственности, а большинство крестьянского имущества неотчуждаемо по закону. Идея о том, что крестьяне кредитоспособны лишь в смысле «общего экономического потенциала заемщика» — ссылка на трудовой принцип, — была весьма поучительна в моральном аспекте, но, с точки зрения авторов статьи, ничто не могло заменить залога частной собственности в качестве надежной гарантии возврата ссуды. Более того, если в существовавших условиях крестьянская семья и получала кредит, она не могла им с уверенностью распоряжаться, поскольку земля не находилась в ее собственности, а в ряде губерний к тому же подвергалась нередким переделам. «Посему всякие вообще правовые и бытовые условия, не благоприятствующие развитию трудовой энергии и предприимчивости населения, тем самым ухудшают и условия для широкого развития личного кредита… Нетрудно убедиться, что этот правопорядок представляет в совокупности весьма неблагоприятную почву для успешного развития мелкого кредита. Своеобразный склад имущественных и общественных отношений в крестьянском быту чрезвычайно сужает возможность содействия кредитом хозяйственному преуспеянию крестьянского населения»[116].

Таковы были смелые аргументы в пользу крайней необходимости немедленной и фундаментальной реформы правового статуса крестьянства. Но авторы признавали, что, даже если различные органы правительственного аппарата согласятся отменить общинное землевладение и разрешат залог крестьянского движимого и недвижимого имущества — насчет чего у многих были немалые сомнения, — все равно потребуются годы, прежде чем будут выработаны необходимые законы и практические меры для достижения реальных изменений в жизни деревни. Кроме того, сами авторы «Записки» намекали на то, что быстрое осуществление данных мер будет социально дестабилизирующим фактором, так как с моральной точки зрения неприемлемо сразу подвергать ничего не подозревающих крестьян всем превратностям кредитного рынка. В то же время кредит являлся вопросом безотлагательной «государственной важности», напрямую связанным с уровнем производительности, бюджетными доходами, торговым балансом и социальной стабильностью; исходя из данных положений, он и должен был стать широко доступен, несмотря на отсутствие законодательных предпосылок для этого.

От вопроса о собственности авторы «Записки» перешли к проблеме компетентного управления кредитными учреждениями. Обе проблемы были взаимосвязаны, ибо тот аргумент, что крестьяне не готовы воспользоваться всеми правами частного собственника, был лишь частью большой и колоритной картины крестьянской отсталости, мастерски явленной на последующих страницах «Записки». Поскольку в прошлом провал кооперативов произошел исключительно вследствие плохого ведения дел, авторы свели необходимый материал в несколько таблиц, которые якобы убедительно демонстрировали, что крестьянское «неумение вести дело» было в большинстве случаев причиной провалов. Предоставить кооперативным учреждениям самостоятельно управлять своими делами посредством их собственных механизмов, исходя из принципов самопомощи и самодеятельности, вряд ли было решением проблемы, так как в распоряжении кооперативов, в силу самого их состава, имелись только плохо подготовленные люди (другими словами, потому, что члены эти были крестьянами). Сословные сельские банки и кассы законсервировали проблему, отстранив от кредитования и управления посторонних и узаконив крестьянскую изоляцию, тогда как кредитные товарищества бьши всесословными учреждениями, над которыми допускался надзор лишь Государственного банка.

Решение данных проблем — как невозможности залога недвижимости, так и крестьянской «некомпетентности» — отыскивалось в непосредственном, личном и профессиональном надзоре и принуждении со стороны агентов центральной и местной администрации. В особенности авторы упирали на двухзвенную систему, которая обеспечит более-менее постоянный «внешний надзор», и это предложение легло в основу Положения об учреждениях мелкого кредита 1904 г.

Во главе новой административной иерархии предполагалось поместить вновь учрежденное Управление по делам мелкого кредита, образованное под эгидой Государственного банка с оборотным фондом в 10 млн. руб. и большим штатом специальных «инструкторов-инспекторов». В качестве инструкторов они должны были выискивать местных жителей, способных управлять кооперативами, постоянно направлять их деятельность и гарантировать, что те действительно понимают цель и смысл кредитования. В качестве инспекторов эти служащие должны были исследовать местные условия с целью выяснения степени пригодности крестьян данной местности для участия в деятельности кооперативного товарищества, а также объема необходимого кредита; впоследствии им предстояло по необходимости снабжать товарищество дополнительными краткосрочными ссудами, ревизовать конторские книги и гарантировать Государственному банку возвращение ссуд.

Инспекторы также имели право присутствовать на общих собраниях членов кооператива, чтобы наблюдать за соблюдением всех необходимых законных процедур, а также могли удалять уже утвержденных членов правлений из его состава, приостанавливать все операции и аннулировать устав любого кредитного кооператива.

Вторым звеном новой системы управления должны были стать земства. В соответствии с пока сохранявшимся доверием правительства к «обществу» — местные комитеты, созванные Особым совещанием, являлись все же некоторой его частью — предлагалось повсеместно открывать «земские кассы мелкого кредита» на губернском и уездном уровнях. Земства должны были получить равные с Государственным банком права в расследовании кредитных операций и надзоре за кооперативами, а также могли полностью задействовать для этого весь имеющийся персонал, знакомый с местными условиями, то есть агрономов, статистиков, страховых агентов и т. п.

Тем актуальнее становился вопрос о функционировании третьего связующего звена — правления кооператива, которое, как утверждали авторы «Записки», обязательно должно будет пасть жертвой плохого руководства или корысти грамотного и богатого меньшинства деревни. Решение данной проблемы было уже заложено в те обширные права и полномочия, которые получали контролеры Государственного банка при вмешательстве в дела деревни: закон лишал правления большинства их прерогатив и в то же время побуждал сельских учителей, других местных работников-профессионалов и даже местных священников присматривать за кооперативами, ограничивать влияние «нежелательных» членов и тем самым компенсировать крестьянскую «некомпетентность». Новая процедура открытия и функционирования кредитных кооперативов оставляла минимум свободы действий для членов избранных ими правлений: правительство рассылало заблаговременно заготовленный шаблон устава, от которого правление не имело права отступить; так же распространялись и отпечатанные бланки протоколов общих собраний, которых кооперативы должны были придерживаться. Членам правления или кооператива нужно было только вписать свои имена и название деревни в типовой бланк, а затем подписать протокол. Правила также оговаривали размеры и условия предоставления ссуд отдельным членам кооператива, процентные ставки и права на участие в товариществе.

Министерство внутренних дел поместило свой ответ на эти предложения в следующем номере «Вестника финансов»; некоторые его положения были диаметрально противоположны проектам Министерства финансов[117]. Эта статья уделяла мало внимания кооперативам, которые объявлялись слишком сложными для крестьян учреждениями. Основное внимание было нацелено на сословные сельские банки и вспомогательные кассы: по мнению авторов, они были понятнее, являлись «исторически сложившимися», основываясь на давно существующих учреждениях крестьянского самоуправления, и наиболее соответствовали тем районам империи, где преобладал патриархальный, традиционный, преимущественно сельскохозяйственный «жизненный уклад». Внешняя власть в деревне по-прежнему должна была быть представлена земским начальником. Авторы статьи настойчиво утверждали, что проблема с земскими начальниками заключалась не в том, что те были наделены слишком большими властными полномочиями (как утверждали многие критики такого способа местного управления), а в том, что они не могли эффективно работать из-за массы ограничений своей власти.

Однако оба министерства сходились на том, что никакое учреждение или властный орган никоим образом не должны были возлагать ответственность на самих крестьян — вся она должна перейти на ту или иную некрестьянскую инстанцию. Основное различие между двумя точками зрения здесь состояло в истолковании природы той власти, которая будет надзирать за новыми учреждениями. Министерство финансов предложило, чтобы инспекторы и земские служащие, прямо вовлеченные в дела товариществ, обеспечивали соответствующее обучение кооператоров наряду с благожелательным руководством. В то же время Министерство внутренних дел стремилось к тому, чтобы каждый новый закон обращал земского начальника в воплощение власти на местах — власти чистой и ничем не стесненной, способной по необходимости вступиться за своих подопечных, стоящей над крестьянскими учреждениями, но не участвующей непосредственно в их работе. Если легитимный статус инспектора или земского агента базировался на его образовании, воспитании и компетентности, то законность статуса земского начальника вытекала непосредственно из идеологии самодержавной власти в виде персонифицированного и благодетельного правления. Степень вовлеченности в дела деревни каждой из форм власти была также различна — Министерство финансов предлагало довольно интенсивное участие некрестьян в кооперативах. Ни одна из двух рассматриваемых публикаций не выступала против права правительства непосредственно вмешиваться в дела крестьянских учреждений, но МВД предполагало, что земский начальник будет периодически вмешиваться в отдельные крестьянские дела, что для сотрудников Министерства финансов автоматически означало «неограниченный произвол». Профессионалы же, статус которых подтверждался их образованностью и компетентностью, по идее, должны были бы сами стремиться более непосредственно и систематически входить во внутренние дела кооперативов.

Что касается права собственности и принципа всесословности, то оба министерства были здесь во многом согласны. Относительно залога недвижимости Министерство внутренних дел объявило, что вряд ли кто-то может настаивать на отмене существующего закона о неотчуждаемости крестьянского имущества, так как конфискация земельных наделов и инвентаря в случае банкротства оставит слишком много хозяйств без средств к существованию. При этом указывалось, что у большинства крестьян не хватало излишков имущества или урожая, которые можно было использовать в качестве залога, потому хозяйства и предлагали свой труд в качестве обеспечения. Иными словами, Министерство внутренних дел одобряло «трудовой принцип», рекомендованный Министерством финансов в 1895 г. Что касается принципа всесословности, то Министерство внутренних дел — давний поборник жесткой сословной обособленности — предполагало, что существующие законы о сословных сельских банках должны быть изменены: предлагалось разрешить сельскому сходу выбирать в состав правлений мелких кредитных учреждений всех лиц вне зависимости от их сословной принадлежности, размера землевладения или работы в администрации или земстве, но при условии их проживания в данном районе. Что касается квалифицированных управляющих, сословная принадлежность не должна была играть определяющей роли при подборе кадров.

Особое совещание обсуждало обе данные статьи в мае 1902 г. В конце концов из споров родилось Положение об учреждениях мелкого кредита 1904 г.[118] Сразу было видно, что закон представляет собой соглашение между обоими министерствами — он поддерживал и кооперативы, и сословные банки. Однако сами кооперативы, по определению их сторонников в правительстве, считались прогрессивными учреждениями, призванными привлекать к себе представителей всех сословий. Эти кооперативы воплощали в себе принципы, коренящиеся в устойчивых представлениях о крестьянской обособленности. Финансовая бюрократия заявляла желательность того, чтобы крестьяне владели частной собственностью; однако она признавала, что это не так и не будет так в обозримом будущем. Чиновники предпочитали вариант, при котором крестьяне имели бы достаточно имущества, чтобы рискнуть некоторой его частью для получения институционального кредита (institutional credit). Однако лишь немногие из них были готовы позволить земледельцам рисковать даже той малостью, которой те уже владели. Ни разу в правительственных дискуссиях не было упомянуто, что крестьяне достаточно компетентны, чтобы самим заниматься своими делами в кооперативах. Поэтому правительство было готово лишь предложить кооперативный кредит на основе личного доверия каждого члена к кооперативу и круговой поруки всех кооператоров по отношению к правительству. Единственной мерой для обеспечения правильной работы данных механизмов являлось личное вмешательство профессионалов, нанятых местными и центральными властями, а земский начальник наконец был полностью отлучен от участия в кооперативных делах.

Историки кооперативного движения настойчиво утверждали несомненную важность того факта, что правительство наконец официально нашло деньги для краткосрочного сельскохозяйственного кредитования и что крестьяне теперь получили доступ к большим средствам, чем до обнародования данного закона[119]. Но деньги — это еще не все, а принцип, лежащий в основе новой системы мелкого кредита, гласил, что само крестьянство не способно управлять собою. Крестьяне снабжались инструкциями и советами, находились под наблюдением и подвергались принуждению со стороны агентов местной и центральной администрации, которые отчитывались перед губернскими комитетами по мелкому кредиту. Сотрудники Министерства финансов очень старались подчеркнуть, что инспектор обязан стать также и инструктором, и благодетельным педагогом, а кооперативы должны быть «самостоятельными» выразителями «самодеятельности». Но, лишая данные учреждения их прерогатив, заблаговременно и жестко устанавливая пределы их функционирования и подчиняя их персональному надзору со стороны внешних агентов, финансовая бюрократия тем самым подвела институциональный базис под ту установку, что русский крестьянин не готов действовать самостоятельно в тех учреждениях, которые требуют «гражданской зрелости». Так возникло понятие «крестьянской самодеятельности», установленной и управляемой государством, так зародился парадокс, который будет характеризовать массовое кооперативное движение еще более десятилетия. Подобным же образом проявились и последствия введения в жизнь понятия «трудового принципа»: крестьяне не считались лишь работниками, но по-прежнему имели право работать и только работать, тогда как другие присваивали себе права на их интеллектуальную и управленческую деятельность.

В то время как община и юридически обособленное крестьянское сословие были sine qua поп аграрной политики, сам факт обсуждения кооперативных учреждений был довольно радикальным явлением. Защита кооперативов подразумевала существование альтернативных форм социальной организации общины (путем отбора ее членов по профессиям и степени экономической функциональности) и включала в себя определение и реализацию тех политических действий, которые должны были отражать новые социальные категории. Сотрудники Министерства финансов доказывали, что это означает простое принятие неотвратимых социально-экономических изменений, которые принесло развитие нового общероссийского рынка; гораздо менее охотно они признавали, что носителями изменений или их бенефициариями должны стать именно «капиталисты». Говоря конкретнее, ими предполагалось, что ростовщики, торговые посредники и «эксплуататоры» всех мастей могут быть отделены от «трудового крестьянства» и не допущены в кооперативные учреждения, выступающие в виде новой крестьянской общности. Из хитросплетения данных процессов — ликвидации крестьянской сословной обособленности и выборочного принятия экономических изменений — возникли такие понятия, как «трудовые» и «нетрудовые», «производительные» и «непроизводительные» элементы. «Рынок» не мог просто освободить крестьян от сословной принадлежности и общины; он должен был привести обновленное крестьянство под власть рационального государства и сведущего образованного общества, одновременно освобождая его от тех, кто подпадал под определение «эксплуататора».

Антикапитал истический этос, проявившийся в этих подходах, был в достаточной степени подтвержден документально рядом исследователей. Удивительно, что эти настроения стали столь очевидны в недрах Министерства финансов — того учреждения, которое, казалось бы, желало, хотя и на своих условиях, взращивать в России предпринимательскую прослойку. Но, отстранившись от абстрактного духа антикапитализма, можно заметить, что под «эксплуататорами» бюрократия при этом подразумевает конкретные группы людей — зачастую тех же крестьян, которые обрабатывают сельхозпродукцию и торгуют товарами, произведенными другими крестьянами. И в рассматриваемый период правительственные чиновники начали предпринимать меры по ослаблению экономической активности этих групп и недопущению их в новые, активно поддерживаемые государством общности.

Эти выводы, уже вызревавшие в дискуссиях о кредитных кооперативах, проявились во всей красе, когда правительственные чиновники стали разрабатывать меры по организации сельскохозяйственных товариществ (артелей). Министерство земледелия и государственных имуществ в 1897 г. опубликовало шаблоны уставов сельскохозяйственных товариществ (тем самым связывая их с государством гораздо теснее, чем в свое время артели, созданные Н.В. Верещагиным в 1870-х гг.). Товарищества должны были объединить производителей в конкретных отраслях сельского хозяйства с целью совместной обработки, сбыта продукции и закупки нужного инвентаря. Они получили право брать кредиты в любом внешнем учреждении, которое пожелает их дать. Проблема обеспечения кредита снова поднимала вопрос о платежеспособности и ответственности, и Министерство земледелия одобрило механизм, который Министерство финансов предложило для кредитных кооперативов в 1895 г.: в случае банкротства каждый член является равно ответственным по долгам товарищества. Это означало, по сути, круговую поруку и отсутствие любых видов частной собственности в качестве обеспечения; а кредитор автоматически получал право проводить аудит любого кооператива, который он кредитует. С тех пор как частные банки проявили явное нежелание выдавать ссуды лицам и учреждениям, не владеющим никакой собственностью, роль кредиторов, ревизоров и инспекторов легла на правительство и земства.

Сельскохозяйственные товарищества были призваны вести дела на свободном рынке, и огромный объем работы Министерства земледелия относился здесь как раз к той отрасли аграрного производства, которая легко включалась в товарный обмен и давала высокие прибыли, а именно — к молочной промышленности. Замечание, сделанное А. Энгельгардтом в 1870-х гг. о том, что выталкивание на рынок лишает бедные хозяйства основного источника пропитания, заставило правительство уделить внимание прежде всего губерниям, обладавшим большими пастбищными площадями, — Западной Сибири и северу Европейской России. В 1901 г. Министерство земледелия послало ряд инструкторов в район северных и северо-западных губерний (Вологодская, Олонецкая, Костромская, Новгородская и Псковская). Многие из них были датчанами, которые привезли в Россию новые технологии животноводства и обработки молочной продукции, а кроме того, были хорошо знакомы с процветающим в Дании кооперативным движением. Посылать датчан на русский север одних и с самостоятельным статусом было проблематично, так что правительство предоставило их в распоряжение земств, которые и снабдили их надлежащими инструкциями и необходимыми данными о местных условиях. Министерство земледелия наняло еще двух инструкторов и пять технических специалистов и направило их в Тобольскую и Томскую губернии Западной Сибири. В течение первого года работы в Тобольске правительственный инструктор учредил первые 12 маслодельных артелей[120].

Сотрудники Министерства финансов ухватились за эти артели как за яркий пример успешного функционирования кооперативов в сельском хозяйстве. Они опубликовали серию статей с таким расчетом, чтобы их выход совпал с открытием Особого совещания о нуждах сельскохозяйственной промышленности, что придавало особое значение новым учреждениям. Целью чиновников не было собственно, увеличение объемов производства масла и сыра: Сибирь и северные губернии Европейской России обладали достаточными пастбищными площадями, чтобы производить немалые излишки данной продукции, а открытие железнодорожной линии до Кургана в 1896 г. и реконструкция железной дороги Москва — Ярославль — Вологда в 1899 г. предоставляли дешевый и быстрый транспорт. Не так уж трудно было и найти средства на расширение сети железных дорог или на поощрение экспорта (это был лишь предлог для вовлечения Министерства финансов в данную сферу правительственной политики), ибо частная торговля была уже втянута в этот процесс. В год открытия Сибирской железной дороги по ней прибыли купцы из Петербурга, чтобы распространять механические маслобойки среди потенциальных производителей. Русские, немецкие, английские и датские экспортеры вскоре открыли в Кургане свои конторы для оптовой торговли и напрямую связали местных производителей с рынками сбыта в России и за рубежом.

Если бы авторы этих статей были заинтересованы только в повышении эффективности производства, более высоком качестве продукции, низких ценах и расширении экспорта, тогда усилия правительства могли быть направлены исключительно на координацию деятельности приблизительно 3700 владельцев существующих маслобоен в северных губерниях и Сибири. Эти предприятия в 1902 г. продали масла на сумму 30 млн. руб. Правительство также могло сосредоточиться на деятельности оптовых фирм, уже в то время активно внедряющих в экономику вертикальную интеграцию[121]. Но сотрудники Министерства финансов не хотели принимать в расчет возникавшую сеть частного торгового предпринимательства как некоординируемую, неэффективную и нерациональную: они предложили заменить ее вполне рациональными, поддерживаемыми государством кооперативами объединенных «производителей». В этой ситуации факт владения частной собственностью и предпринимательства становился аналитическим средством для поисков ответа на более общий вопрос о социально-экономическом упорядочении государственной и социальной жизни.

В феврале 1902 г. «Вестник финансов» опубликовал протоколы внутриправительственного Совещания по вопросу о мерах содействия производству и сбыту сибирского масла. Участники Совещания решительно заявили, что ситуация в данной сфере является «хаотической»: производители молока разбросаны на огромных просторах Западной Сибири при отсутствии прочных и непрерывных связей между собой; небольшая прослойка владельцев частных маслобоен скупает молоко и производит масло; огромное количество скупщиков[122] закупает масло небольшими партиями у производителей и, в свою очередь, продает товар большим торговым домам, а те уже поставляют масло потребителям в России и за рубежом.

Авторы статей назвали такие отношения «эксплуатацией», тем самым указывая на необходимость структурной перестройки «крестьянства» и всей динамики общественных отношений в деревне. «Крестьяне» являлись всего лишь простыми «производителями», бедными и беспомощными перед лицом хищных скупщиков, носителей заразы «дикого капитализма». Эти последние вообще не считались «крестьянами» — даже если большинство их принадлежало к крестьянскому сословию, а многие из них были местными жителями; их величали не иначе как «спекулянтами», «частными предпринимателями» и «эксплуататорами». Кооперативы были призваны стать тем инструментом, с помощью которого «производительные» и «непроизводительные» элементы должны были выявляться в общей массе крестьянского сословия и изолироваться друг от друга. Таким образом предполагалось создать для честных производителей рациональную, поддерживаемую государством торговую сеть: «Для того, чтобы местные скотоводы не делались жертвой эксплуатации мелких хозяев маслоделен, а вместе с тем не была подорвана окончательно репутация сибирского масла, так как заводчик-маслодел мало заинтересован в сбыте хорошего продукта, единственным исходом является сплочение самих производителей молока в кооперативные товарищества… В интересах дела желательно, чтобы большая часть этих заводов из частнопредпринимательских перешла в руки товариществ»[123]. Совещание рекомендовало правительству распределять ссуды на новое оборудование для артелей на основе круговой поруки[124].

Отдельную статью Министерство финансов посвятило Северу Европейской России. Здесь также господствовали скупщики и вместе с представителями заграничных торговых домов дробили рынок, серьезно запутывая торговые операции. Комментируя провал экспериментов Верещагина в 1870-х гг., авторы статьи отмечали: «частные предприниматели и их маслодельни и сыроварни в значительной степени преобладают над артельными». Указывалось, что, так же как и в Сибири, львиная доля прибыли поступает не производителям, а посредникам — положение, которое признавалось ненормальным и нежелательным. Поскольку производители-крестьяне не контролировали ни маслобойни, ни торговлю маслом, они были заинтересованы исключительно в том, чтобы продать побольше молока, а потому, очень вероятно, разбавляли молоко водой. Авторы заключали, что артели должны достичь «более справедливого распределения прибыли между заводчиками и крестьянами-поставщиками сырья», а профессиональный надзор будет гарантировать «улучшение техники производства, поднимая тем и качество продуктов»[125].

При обсуждении ситуации с торговлей маслом в целом по России представители Министерства финансов настаивали на том, что вопрос специализированного централизованного надзора и соучастия является всеохватывающим и всегда актуальным. Появление железных дорог само по себе не означало, что крестьянин уже знает, как бронировать вагоны и платформы в товарном поезде под свой товар, не говоря уже о вычислении стоимости доставки по коэффициенту веса/расстояния. Доступность кредита не означала того, что крестьянин знает, где можно его испрашивать и какие требования предъявляются при его выдаче. И самое важное: само по себе существование в России кооперативов, напрямую копирующих европейский опыт, не означало, что крестьянин знает, что это такое, как добиться утверждения правительством его устава или как управлять кооперативом. Все это, по мнению авторов статьи, требовало появления особого государственного учреждения и крупного штата подготовленных специалистов, готовых поехать в деревню с целью сделать идеи кооператорства доступными для крестьян посредством продолжительного авторитетного руководства и надзора. В 1903 г. Министерство земледелия уже имело 39 инструкторов и специалистов в Западной Сибири и планировало направить еще больше. Но вверенные им полномочия распространялись далеко за пределы финансового и технического надзора: они должны были стать составной и неотъемлемой частью непосредственной работы кооперативов, обеспечивая «руководство» и лично отбирая из местных крестьян кандидатуры для членства в правлении подотчетных товариществ[126].

Столь серьезная степень участия инспекторов в делах артели, помимо прочего, предполагала не просто удаление из нее частных предпринимателей как таковых. Многие из торговцев и владельцев предприятий сами были членами крестьянского сословия, а некоторые еще и местными жителями. Таким образом кооперативы порождали структурную перестройку местных крестьянских сообществ. Данный аспект стал еще более очевидным, когда государственные инструкторы стали упоминать в своих отчетах, что кооперативные перерабатывающие предприятия, которые они основали в Сибири, вытесняют не только частные, но и общинные крестьянские аналоги. Общины издавна всем миром учреждали маслобойни и сыроварни, продавали масло и сыр оптовым скупщикам, а выручку использовали для поддержания в порядке церквей и школ. Подобная практика, как отмечали авторы статей, абсолютно несовместима с принципом всесословности и рыночным производством и, следовательно, не имеет права на существование. Некоторые артели с успехом полностью отделялись от общины и сельской администрации, в то время как отдельные общинные предприятия преобразовывались в артельные, но с меньшим числом производителей[127].

Все эти схемы и предложения находились в разработке и активно дебатировались, когда в начале 1904 г. Особое совещание о нуждах сельскохозяйственной промышленности присоединилось к дискуссии при обсуждении масломолочного производства. Ссылаясь на записку, представленную Министерствами земледелия и финансов (краткое изложение наблюдений и выводов, появлявшихся на страницах «Вестника финансов» в 1902 г.), Совещание поддержало развитие артелей как меру, направленную «против эксплуатации крестьян скупщиками» и на уничтожение зависимости землепашцев от скупщиков[128].

В начале 1905 г. Николай II распустил Особое совещание по причинам, которые остаются неясными; возможно, это решение бьшо связано с усиливающимися социальными конфликтами и массовыми беспорядками, которые постепенно расширялись и вскоре привели к полномасштабной революции. Поскольку Совещание прекратило свою работу на неопределенное время, дискуссия по всей совокупности предполагаемых изменений отошла от проблем отношений собственности и земельной реформы и сосредоточилась на органах всесословного местного самоуправления и администрации. Но Министерство финансов уже провело в жизнь кооперативную программу, которая должна была обеспечить юридические и финансовые основы для развития массового кооперативного движения, возникшего в течение последующего десятилетия; смысл и значение этой программы выходили далеко за рамки проблем кредита, торговли и кооперативов как таковых. Витте и его единомышленники в центральном правительственном аппарате мотивировали это тем, что отрицание факта экономических изменений породит противоречивую и взрывоопасную ситуацию. Рынок проникает в деревню, нравится это или нет крестьянам и чиновникам, но крестьяне встречают его, располагая учреждениями и правовой системой, созданными для других условий. Они нуждаются в руководстве компетентных специалистов, понимающих природу новых экономических отношений, — но сословная система может гарантировать только то, что специалисты и крестьяне будут иметь минимум контактов между собой в любых комбинациях. Крестьянство нуждается в кредите для успешной торговли в условиях рыночной экономики — но существующее имущественное право оставляет крестьян неплатежеспособными. Наконец, они нуждаются в усовершенствовании методов ведения хозяйства — но земля, на которой это должно происходить, не принадлежит им. Более того, ожидается, что крестьяне будут уважать свою и чужую частную собственность — но сама идея частной собственности остается им чуждой.

В конце 1904 г. Витте опубликовал «Записку по крестьянскому делу», которая представляла собой подборку цитат из отчетов местных комитетов о нуждах сельскохозяйственной промышленности, поданных в качестве единой, последовательной аргументации. Автор открыто утверждал, что кооперативы являются новой формой социально-экономической организации, а следовательно, и новым подходом к аграрному вопросу[129]. Он указывал, что кооператив и община не просто сильно отличаются друг от друга, а являются противоположными и взаимоисключающими институтами. Община есть объединение множества разросшихся семей, тогда как кооператив объединяет «отдельных лиц». Община базируется на коллективном владении имуществом, возникшем в уже отжившую эру господства «примитивных» способов производства, и в современных условиях «порождает апатичное отношение к делу», тогда как кооперативы объединяют «собственников в союзы… но отнюдь не упраздняющие их индивидуальной принадлежности». Община является «принудительным» учреждением и «врагом всех свободных товариществ», а кооперативы сугубо добровольны и объединяют индивидов на основе взаимной экономической выгоды. Община была действительно полезна на «архаичных стадиях» эволюции общественных отношений, требовавших грубого принуждения (в конце концов, это был инструмент для сбора податей и различных повинностей), а кооперативы могут существовать только в условиях «общего гражданского строя» и равных для всех «гражданских прав». В результате всех этих рассуждений Витте приходил к выводу, что одно из данных явлений олицетворяет собою все, что есть отсталого и инертного, а другое — здоровые изменения и прогресс: «Таким образом община и кооперативный союз резко отличаются друг от друга по своей экономической и правовой структуре и разделены целым историческим периодом, миновать который может идеология, но не действительность. Если и признавать в них некоторое сходство, то только внешнее, как дикого плода с культурным, которые могут быть иногда сходны»[130].

Усовершенствование агрикультуры, общедоступный кредит и прибыльная для самих крестьян торговля не вызывали возражений, а желание сделать из России социально и экономически динамичную страну было искренним; но основное внимание привлек путь, предлагаемый Витте и его современниками для осуществления указанных изменений. Суть проблемы состояла в том, каким образом Россия должна была преобразовываться, чтобы достичь должного уровня слаженности действий и нужной степени реформаторского динамизма. Несмотря на энергичные заявления о личном раскрепощении и гражданской ответственности, которые обрамляли вышеизложенные предложения, становилось очевидно, что крестьяне находятся вне этих понятий о прогрессе и гражданственности, поскольку все так же продолжают оставаться культурно и социально обособленными от всех других сословий. Витте предлагал предоставить им право быстрее и проще покидать общину; тем самым он четко отмежевался от многих своих предшественников и современников в правительственных кругах, а также предвосхитил ключевое положение развернувшейся два года спустя столыпинской земельной реформы[131]. Витте настаивал на том, чтобы при выходе из общины крестьяне получали все права на владение скорее «личной», чем «частной» собственностью, — неопределенность, которая была унаследована реформой Столыпина. Для Витте данное размежевание понятий означало прежде всего ограничение права распоряжаться землей: надельная земля (в общинной или подворной форме собственности) не могла использоваться в качестве залога под ссудный капитал из-за нежелания рисковать средствами существования крестьян. Земельные сделки по-прежнему должны были зависеть от различных сословных правил и ограничений, что означало явное стеснение свободы распоряжения землей, если она (все равно, надельная или индивидуально приобретенная) будет находиться во владении крестьянина. Именно факт принадлежности к крестьянскому сословию определял форму землевладения. Аргументация Витте основывалась на оценке той «примитивной культуры», в рамках которой «полуграмотные крестьяне» жили и работали, что обязывало государство иметь наготове целый комплекс защитных механизмов[132]. Положение 1904 г. отражало ту же аргументацию; да и записка Министерства финансов о мелком кредите 1902 г., хотя и отмечала, что кредитные операции нуждаются в собственности в виде гарантированного залогового обеспечения, но на самом деле выдвигала детальный проект, предполагавший сохранить неотчуждаемость крестьянского имущества и круговую поруку.

Символическое значение круговой поруки было огромно, так как правительство незадолго до того (1899–1903) упразднило ее применение при сборе податей и выкупных платежей за земли, полученные после Освобождения. Отмена круговой поруки широко приветствовалась как прогрессивная мера — этим уничтожалась одна из тех архаичных практик, которые обособляли крестьян от других сословий и заставляли видеть в них не индивидов, а безлич-ностную массу[133]. В 1903 г. правительство также отменило телесные наказания — порку крестьян, не выполнявших свои финансовые обязательства, — а этот архаичный прием взыскания считался не только варварским, но и требующим от крестьянина послушания без осознания им своих гражданских прав и обязанностей. Однако в то же самое время правительство решило вновь подтвердить незыблемость круговой поруки в самом «прогрессивном» учреждении русской деревни и применить личную ответственность заемщика перед кооперативом, отказавшись при этом от порядка залога собственности в качестве систематического механизма для достижения индивидуальной и коллективной ответственности. Такова должна была быть юридическая база для массового кооперативного движения.

Чтобы поддержать долговое взыскание с личности и круговую поруку, правительство предложило ввести в дело специальных инспекторов и местных земских служащих с широчайшими полномочиями надзора и вмешательства, подчинявшими крестьян новым структурам личной власти. Правительство также решило гарантировать правильное использование и возврат ссуд, прибегая к посредничеству бюрократии и профессионалов, которые сами были объектом различных законоположений о сословиях. Таким образом, крестьяне ставились в зависимость от власти, которая определялась законодателями скорее как внешняя и чуждая им, чем как способствующая интеграции сословий. Крестьяне были неграмотны, ничего не знали о сложностях получения ссуд, de facto не неся за них ответственности, и не были знакомы с отдаленными рынками сбыта; зато они всемерно превозносились как «производители» и «работники». В то же самое время посторонние люди вполне рационально управляли всеми их действиями.

После массовых крестьянских выступлений 1905–1907 гг. представителям бюрократии, связанным по роду службы с аграрной политикой, стало очевидно, что от активности правительства в аграрном вопросе напрямую зависит судьба правящего режима и династии. Картина всероссийского пожара, в центре которой находились крестьяне, жгущие помещичьи усадьбы, захватывающие дворянскую собственность, нападающие на представителей администрации или уничтожающие символы самодержавной власти, была устрашающей и вполне подтвердила опасения С.Ю. Витте, высказанные накануне революции. Крестьяне не были заинтересованы в сохранении государственного порядка потому, что за протекшие века они так и не стали его частью; они не были способны уважать право помещиков на частную земельную собственность, так как сами долгое время были подчинены другим законам о собственности; а теперь социально-экономическое неустройство толкнуло их на насильственные действия. Проблема земельной собственности (или отсутствие частного крестьянского землевладения) являлась основной темой горячих споров вокруг аграрного вопроса с 1860-х гг. Но даже Витте не занял определенной позиции по этому вопросу из-за серьезных и заметно осложняющих работу разногласий в правительстве и своих собственных тягостных сомнений в принципиальной возможности для крестьян приспособиться к резким изменениям в земельных отношениях.

Суть вопроса заключалась в живучести сословной системы как основного элемента имперского режима. В 1906 г. новое правительство устами своего премьер-министра Петра Аркадьевича Столыпина твердо заявило, что подход власти к данной проблеме будет решительным, но взвешенным. Столыпин понимал сложившуюся ситуацию в сфере землевладения и землепользования как крайнее проявление сословной обособленности крестьянства внутри империи. Прежде всего он решил сосредоточиться на основной проблеме русской деревни — земельных наделах, полученных крестьянами после реформ первой половины 1860-х гг.: напомним, что наделы эти являлись неотчуждаемыми, не подлежали залогу ни в какой форме и принадлежали скорее общине, чем каждому крестьянину или домохозяйству. В указах, опубликованных в ноябре 1906 г., правительство Столыпина объявило, что будет всячески содействовать крестьянам, желающим подать прошение в официальном порядке и получить свой надел в личную собственность (данный процесс был назван «укреплением»), а также тем, кто стремится собрать чересполосный надел в более компактный участок (что получило название «землеустройства»). Результатом этой реформы в идеале считалось создание особого слоя землевладельцев («хуторян»), которые были бы скорее собственниками, чем просто «крестьянствующими» землепашцами, и могли бы взаимодействовать на общих законных основаниях с системой социально-экономических отношений, активно развивавшейся за границами деревни и вне крестьянского сословия. Министерство земледелия и государственных имуществ было переименовано в Главное управление землеустройства и земледелия (ГУЗиЗ), во главе которого в 1908 г. встал А.В. Кривошеин. Согласно полученным указаниям, основной задачей Управления стало переориентирование аграрной политики государства на переход к индивидуальному крестьянскому хозяйствованию и крепкому частному землевладению фермерского типа[134].

Исследователи столыпинской аграрной реформы давно спорят о достоинствах и недостатках «укрепленных» в собственность хуторов и отрубов[135] в техническом и юридическом аспектах, а также о том, насколько русский крестьянин восприимчив к духу индивидуализма[136]. Но сами реформаторы (прежде всего Столыпин и Кривошеин) ставили эту сторону своих планов в прямую зависимость от более широкой политической конъюнктуры. По мере того как дворянство теряло всё больше земель, и особенно в связи с крестьянскими восстаниями 1905–1907 гг., многие государственные деятели указывали: сословие, которому при самодержавии самой историей были вручены бразды правления, слабеет. Эти тревожные факты заставляли реформаторов придавать исключительную важность вопросу обновления социальных основ империи. В данном широком контексте Столыпин и Кривошеин выступили со своим планом формирования нового интегрированного общества. Собственность в таком обществе, по мысли реформаторов, станет функциональным инструментом для оттягивания части крестьян из сельских обществ и крепкого связывания как оставшихся, так и вынужденных уйти с совершенно иным социально-политическим устройством государства и общества. Сам Столыпин понимал основную задачу правительства как создание «на низах крепких людей земли, которые были бы связаны с государственной властью» в единый «организм»[137].

Предполагалось, что новые крестьяне-собственники полностью впишутся в единообразную систему кредита и сблизятся с другими сословиями благодаря своему праву использовать землю как залоговое обеспечение в кредитных операциях (с риском потерять ее в случае несостоятельности). В качестве первого шага в этом направлении указ 15 ноября 1906 г. предоставил крестьянам право использовать свои наделы в качестве залога под денежные ссуды Крестьянского поземельного банка, направляемые на улучшение землепользования и повышение урожайности. Власти подготовили и другие предложения: в частности по преобразованию Крестьянского банка и Управления по делам мелкого кредита в своего рода банк ипотечного кредитования, служащий интересам всех земельных собственников безотносительно к сословной принадлежности. Экономика, таким образом, послужит питательной почвой для новой социальной структуры общества: дворяне и крепко стоящие на ногах крестьяне будут владеть землей и распоряжаться ею на совершенно равных основаниях и условиях; понятие «собственности» получит наконец единую, понятную для всех формулировку, обретет общепринятый смысл и значение, сможет гарантировать «внесословные», вертикально ориентированные, универсальные критерии социального статуса и кредитоспособности каждого индивида. Все это позволит преодолеть культурные барьеры, разделяющие население империи, и сделает «незыблемые» и давно узаконенные сословно-патриархальные различия безнадежно устаревшими.

Социальные и экономические изменения неминуемо выразились бы в укреплении политического фундамента правящего режима, и оно не заставило себя ждать. Организованный Столыпиным «переворот» 3 июня 1907 г. радикально сократил крестьянское (и вообще все недворянское) представительство в новой Государственной Думе и создал в ней надежное большинство, состоявшее из дворян-землевладельцев, а знаменитые «столыпинские галстуки» вскоре привели к покорности центральной власти все еще бунтующих крестьян. Но при этом Столыпин объявил, что восстановленное спокойствие позволит правительству создать новую, реформированную, политическую систему, а слабеющая опора государства в лице узкого слоя дворян-землевладельцев послужит основой для избирательного расширения тех сегментов общества, которые будут готовы сознательно поддержать власть. Законопроект о местном самоуправлении предвосхищал ситуацию, когда право собственности потребует от крестьян участия в выборах в местные органы самоуправления и приведет их в новую волостную администрацию — где, смешавшись со всеми остальными собственниками данной территории, они образуют «ядро будущей мелкой земской единицы»[138].

Собственность, таким образом, выступала в качестве символа и показателя потенциально возможного роста гражданской зрелости крестьянства. Именно эта особенность столыпинской аграрной реформы вызывала много споров и в конечном итоге явилась причиной ее провала в период 1906–1910 гг. Министерство финансов не замедлило выдвинуть ряд возражений фискального характера. Так, в связи с потерями, причиненными русско-японской войной и революцией, казна не смогла выделить столь крупные суммы для долгосрочного поземельного кредитования крестьянства. Когда же в 1908 г. некоторые свободные средства все-таки появились, они были направлены на развитие промышленности, транспорта и перевооружение армии. В то же время чиновники Министерства финансов заговорили о неподготовленности крестьянства к современным экономическим отношениям. Особенно резко они возражали против дозволения крестьянам закладывать свои земли на условиях кредитования со строгой ответственностью, при которых гарантия связывается с самой землей, а не личностью заемщика (impersonal credit). Даже после того как правительство профинансировало через Крестьянский банк продажу крестьянам земли общей стоимостью около 1 млрд, рублей, поступление в залог этих или других крестьянских земель продолжало оставаться редким исключением. В этих условиях уже не имело значения то, сколько частновладельческих хозяйств правительство помогло создать, или даже то, какое количество крестьян владело земельными участками на правах личной собственности (и на сколько процентов увеличилась их доля в общем числе крестьянских хозяйств империи). Новые собственники не получили от правительства материальной под держки в виде расширенного свободного поземельного кредитования, основанного на четких финансовых обязательствах. Лишены они были и юридической возможности использовать фактически право распоряжаться землей по своему усмотрению в рамках существовавшей финансово-экономической системы.

Речь, следовательно, шла не о скудости финансовых средств на проведение реформы, — напротив, суммы, ежегодно расходовавшиеся на землеустройство, улучшение землепользования и повышение урожайности крестьянских хозяйств, были серьезно увеличены. Реформа натолкнулась на нежелание большей части финансовой бюрократии империи поддерживать и кредитовать то специфическое видение социального переустройства общества, которое предлагалось Столыпиным и его сторонниками[139]. Споры по поводу разграничения властных полномочий центра и местного самоуправления не только восстановили земские собрания против правительства, но и породили новый всплеск дискуссий о степени культуры и просвещенности крестьянства. Когда Столыпин и Кривошеин призвали земские собрания выступить в качестве местных правительственных учреждений по проведению земельной реформы, дворянство, доминировавшее в земствах, естественно стало настаивать на своем исключительном праве решать, какие именно реформаторские меры нужно в первую очередь проводить в данной местности. Их предложения свелись к общему улучшению агрономии, небольшим техническим усовершенствованиям в обработке земли и развитию кооперации. Это был знакомый взгляд на социальную организацию империи; дворяне продолжали рассматривать «крестьянство» не как отдельных крепких сельских хозяев-собственников, а скорее как «массу», которая должна оставаться недифференцированной, но при этом четко обособленной от дворянства — элиты Российской империи. В целом и финансовая бюрократия, и дворяне-гласные земских собраний сошлись в том, что сословные и имущественные различия все еще остаются значимыми и должны стать фундаментом, а не первой жертвой новой аграрной политики.

Споры о целях и способах функционирования кооперативных кредитных учреждений, включавшие в себя все упомянутые выше вопросы, продолжались не только в центре, но и на местных совещаниях инспекторов мелкого кредита. Последние приветствовали практические последствия внедрения в экономику права частной собственности на недвижимость и имущественного залога. ГУЗиЗ неоднократно (в 1908, 1910 и 1913 гг.) проводило в правительстве целые кампании за предоставление крестьянам права закладывать свои земельные наделы (хотя бы через сеть кооперативных учреждений мелкого кредита), а также по поводу объединения крестьянского и дворянского поземельного кредита. Эти предложения предполагали появление и свободное функционирование ряда «несословных» учреждений, в которых собственность будет основным критерием в определении членства и кредитоспособности. В результате согласованных действий объединенной оппозиции в среде самого правительства и консервативных дворянских земских деятелей кооперативы в 1910 г. снова были объявлены «всесословными» учреждениями — другими словами, их членам-крестьянам опять пришлось проститься с надеждами на избавление от опеки государственных чиновников, никак не связанных с крестьянским самоуправлением. Такое положение кредитных кооперативов продолжало являть собой вопиющий пример обособленности, поскольку их деятельность контролировалась с помощью мер и правил, созданных исключительно для крестьян. На этом фоне центральные и местные власти стали с 1910 г. стимулировать развитие кооперативного движения, активно снабжая его дополнительными средствами и пополняя штат профессионалов, отвечавших исключительно за надзор над крестьянами. Эти меры спровоцировали огромный количественный рост по ряду показателей развития кооперативных учреждений и увеличение числа кооперативов в последующие 4 года. Если некоторые реформаторы (и многие последующие историки) были склонны связывать рост кооперативного движения с укреплением новых имущественных отношений в деревне[140], то большинство современников вступало в кооперативы и поддерживало их как раз потому, что те были мало связаны с частной собственностью. Напротив, кооперативы призваны были объединять «крестьянство» на основе проверенного временем крестьянского института — круговой поруки.

Современные исследователи столыпинской аграрной реформы хорошо знают, что около 1910 г. в аграрной политике правительства произошли изменения. Но, смешивая все противоречивые аспекты политического развития Российской империи с растущими цифрами бюджетных ассигнований на сельское хозяйство и называя все это «реформами Столыпина», многие историки игнорируют тот простой факт, что основной элемент, скрепляющий всю реформу, — изменение отношений собственности — был из нее вычеркнут[141]. С 1910 г. проводимая правительством политика уже не содержала в себе тех реформаторских принципов, которые Столыпин внедрил в 1906 г. На практике основным объектом приложения сил реформаторов и средств казны стали не будущие хуторяне-фермеры, владеющие собственными земельными участками (о появлении которых некоторые мечтали в 1906 г.), и не мифическая «широкая социальная база», которую должны были сформировать крестьяне-собственники, — им стало «крестьянство» как обособленное сословие, живущее по своим определенным законам. Утверждать, что аграрная политика все-таки имела «объективный успех», несмотря на «политические» и «идеологические» разногласия (которые все же не смогли остановить реформаторов), — значит игнорировать тот факт, что столыпинская реформа была недвусмысленно политической и, по существу, идеологической[142]. Подобным же образом, утверждать, что поворот к мелким и незначительным мероприятиям в аграрной сфере с 1910 г. был знаком модернизации и примирения между «государством и обществом», да еще и триумфом здорового «прагматизма» в государственной политике, — значит закрывать глаза на следующие моменты[143]. В русском «обществе» обнаружились глубинные расхождения по вопросам будущего развития России, да и самого ее существования. Каждое сословие при этом по-своему понимало настоящее и будущее России и свое место в нем. Реформаторы расценивали перемену в собственной политике как провал большой программы социальной интеграции, которая являлась одной из главных целей реформы. «Общество», вовлеченное в этот компромисс, сознательно трактовалось нарочито узко, дабы исключить из его состава крестьян.

После того как указы 1906 г. были опубликованы и начали работать, реформаторы объявили о своем успехе и подтвердили это конкретными цифрами, четко указав, какое число домохозяев «укрепило» свои земли в личную собственность, а сколько решило объединить наделы в «один клин», выйти на хутора или отруба. Историки спорят по поводу этих данных до сих пор[144]. Не менее жаркие споры кипели и на правительственных заседаниях за закрытыми дверями, хотя реформаторы неустанно повторяли, что все эти количественные достижения — результат всего лишь первых шагов преобразований и сами по себе еще мало что значат. Тем не менее правительство так и не обеспечило реальной и действенной финансовой поддержки реформам, а соответствующая система кредитования по-прежнему не была нормально организована. Крестьянские наделы все еще оставались неотчуждаемыми, а потому редкое финансовое учреждение рисковало предоставлять крестьянам денежные ссуды для свободных закладных операций под обеспечение их земельных участков. Существовавшая практика кредитно-финансовых отношений в деревне, основывающаяся на поручительстве и коллективной ответственности всех членов сельского общества, явно противоречила главному принципу правительственной аграрной политики, поскольку предполагала различные правила и различные кредитные и контрольные учреждения для отдельных сословий. В противовес старой политике кредитование под залог недвижимости должно было символизировать гражданское равноправие, правоспособность крестьянства и желание правительства позволить наконец крестьянам рисковать собственной землей по их усмотрению. Князь Б.А. Васильчиков — Главноуправляющий ГУЗиЗ до 1908 г. — высказал эти соображения реформаторов с наибольшей определенностью. В своем газетном интервью в августе 1906 г. он утверждал, что правительство должно не просто непосредственно регулировать земельные отношения (это оно и пыталось закрепить в ноябрьских указах 1906 г.), но наладить систему, которая «создаст, наконец, на Руси» действительно свободного и кредитоспособного земледельца-гражданина[145]. Использование средневекового названия «Русь» и упоминание о «гражданах» предполагало образ единой исторической нации, — что само по себе было радикальной идеей в условиях режима, определяемого сословностью и самодержавной властью монарха. Осуществление этих планов требовало финансовых гарантий и, что еще важнее, идеологического консенсуса внутри правительства; Васильчиков опасался, что и того и другого в сложившейся ситуации может не хватить. В феврале 1907 г. он писал в Совет министров, что первоначальные успехи в землеустройстве и «укреплении» общинных земель в личную собственность — это лишь первый шаг; основная же и более сложная задача состоит в установлении «тесной связи государственного земельного кредита с общей землеустроительной программой правительства и в необходимости объединения этого кредита в одном бессословном учреждении». Васильчиков опасался, что бюрократия склонна удовлетвориться уже тем, что наступило «сравнительное успокоение деревни», и вполне может пойти на риск прекращения реформ до того, как те будут доведены до логического завершения. «Остановиться теперь на полпути и отказаться от дальнейшего развития землеустройства за недостаточностью средств — было бы, несомненно, крупной политической ошибкой». Правительство должно было использовать «успокоение страны» для осуществления оставшейся части своей программы посредством отмены закона о неотчуждаемости крестьянской недвижимости, а также прибегнуть к новым внешним и внутренним займам и выпуску облигаций для финансирования аграрного переустройства деревни[146].

В апреле — мае 1908 г. было собрано Особое совещание по мелкому кредиту под председательством Кривошеина, нового управляющего ГУЗиЗ. При поддержке лично Столыпина и участии представителей всех основных министерств и департаментов совещание приступило к обсуждению ряда основных проблем земельного кредита, земельной собственности и правового статуса крестьянства в империи[147]. Самой неотложной задачей, по утверждению Кривошеина, было найти источники финансирования для осуществления реформаторских планов правительства. Новым землеустроительным комиссиям было разрешено выдавать денежные пособия и ссуды нуждающимся крестьянам, но максимальный размер такой субсидии (300 руб.) был слишком мал. Более полезным мог оказаться указ 15 ноября 1906 г., который позволял крестьянам получать в Крестьянском банке ссуды размером до 3000 руб. под залог своих надельных земель. Однако за последующие полтора года таких ссуд было выдано всего две на всю Российскую империю. Это произошло прежде всего из-за нежелания администрации на местах нарушать принцип неотчуждаемости крестьянских надельных земель, а также из-за сопротивления Министерства финансов увеличению бюджетных расходов на эти цели. Земля, выставляемая на продажу Крестьянским банком, была уже ранее заложена в этом же банке и не могла быть перезаложена; но даже если долг, лежащий на земле, погашался, большой пакет ограничительных инструкций исключал возможность появления этих земель на кредитном рынке[148]. Кооперативные кредитные учреждения имели право давать ссуды большему количеству крестьян, но в меньшем объеме: не более 300 руб. единовременно по закону и едва ли более 100 руб. на практике. Кооперативные ссуды размером более 300 руб. требовали залога земли для обеспечения кредита. Однако меньше чем через две недели после опубликования указа 15 ноября 1906 г., разрешавшего подобный залог, министр финансов В.Н. Коковцов объявил, что положения закона не распространяются на кооперативные учреждения. Министр в недвусмысленной формулировке исключил из компетенции кооперативов все надельные земли, а также земли, купленные через Крестьянский банк, не говоря уже о всех необходимых хозяйственных постройках — что означало, по сути, изъятие из ведения кооперативов любой недвижимости. В декабре Государственный банк утвердил данные инструкции в качестве общего запрещения кооперативам заниматься залоговыми земельными операциями и операциями с недвижимостью вообще[149].

Кривошеин долго доказывал Совещанию, что суть проблемы не сводится к вечной нехватке денег. Ипотека откроет кредитору доступ к крестьянскому хозяйству, что позволит правительству выявить новый тип единоличного хозяина и внедрить в русскую жизнь этос личной ответственности. Ведь ссуды выполняют в том числе и просветительские функции, смещая границы между сословиями, приучая заемщиков соблюдать нормы, установленные правительством. Закладные и ссудные операции с недвижимостью являются ключом к закрытому, обособленному сословию, они позволят правительству влиять на отдельных крестьян, втягивая их в новые взаимоотношения деревни и государства посредством системы поощрительных (ссуды) и принудительных (конфискация и перепродажа земли новым хозяевам за долги) мер. «Все жизненные успехи» заемщика в этих условиях будут зависеть от грамотного использования кредита и согласия с требованиями кредитора: ссуды должны выплачиваться на «чисто коммерческих» условиях, то есть просроченные обязательства по займам должны в любом случае выполняться, недоимки «строго взыскиваться», а земли, по необходимости, конфисковываться и продаваться со свободных торгов. Однако в существующих обстоятельствах «необеспеченность ссуд лишает все дело мелкого кредита твердости и устойчивости и придает ему крайне нежелательный характер риска и случайности». Не важно, насколько велико будет рвение соответствующих инстанций, обеспечивающих возврат ссуд: ключ к проблеме заключается в том, что «действующие узаконения изъемлют от обращения взыскания все предметы, составляющие необходимую принадлежность крестьянского хозяйства». Под данную формулировку подпадает любая крестьянская собственность, чем «устраняется всякая возможность взыскать что-либо по просроченным ссудам».

Из всего вышеизложенного Кривошеин заключал, что существующие формы кредитования приучают крестьян действовать диаметрально противоположно тому, чего хотят от них реформаторы и что является целью преобразований. Государственные безвозмездные субсидии и ничем не обеспеченные ссуды приучают лишь к ленивому ожиданию периодических «благотворительных» акций правительства. «Вместо того чтобы привыкать выходить из трудных положений собственным трудом и предприимчивостью, народ приучается надеяться на казну. Казенная благотворительность воспитывает в народе беспечность, лень, требовательность, недовольство… Получив ссуду из филантропии, крестьянин будет надеяться на ту же филантропию и при возврате ссуды». Кооперативный кредит с коллективной ответственностью всех членов укрепляет крестьянскую обособленность, изымает крестьян из зоны действия других государственных законов о собственности и препятствует развитию духа индивидуальной ответственности и частного предпринимательства. «Льготы, ставящие крестьянина в положение как бы недееспособного субъекта, противоречат всему новейшему направлению нашего законодательства, стремящемуся уровнять крестьян в правах с прочими сословиями… Это вполне освобождает их от своих ссудных обязательств, ослабляя мотивы к аккуратному выполнению обязательств и открывая простор для различных обманов и ухищрений».

Кривошеин внес предложение по организации нового центрального банка ипотечного кредитования, управляемого правительственными чиновниками и обеспеченного выпуском новых облигаций внутреннего займа на сумму 500 млн. руб., гарантированного государством[150]. Кооперативы должны были играть роль общероссийской сети региональных отделений нового банка и свободно принимать земли в качестве залога по ссудам у всех, кто владел землей на правах частной собственности, — то есть работать со всеми земельными собственниками без различия их сословной принадлежности. Действительно, сословные различия при таком подходе должны были закономерно потерять всякое значение, так как местные учреждения всех министерств, ведомств и органов самоуправления (крестьянское волостное и сельское самоуправление, земства, местные банковские правления и правительственные уполномоченные) должны были сосредоточиться на проблемах земельной собственности, а не на сословном статусе заемщиков.

Критику данного проекта представители Министерства финансов начали с ключевого фискального возражения. Выпуск облигаций на 500 млн. руб. — в любом случае слишком высокая цена для данной реформы, но в существующих обстоятельствах (недавняя война с Японией, внутренние потрясения, мировой экономический кризис и спад производства) для правительства и государства просто невозможно брать на себя подобные обязательства. Другие участники Совещания единодушно указали на хроническую нехватку опытных чиновников и администраторов на местном уровне. Эти формальные финансово-административные возражения вскоре переросли в дискуссию об уровне крестьянской культуры и зрелости. Ряд ораторов отрицал, что такая ценность, как крестьянское имущество и благосостояние, может быть отдана в руки самих крестьян, — пусть даже выступающих в качестве заемщиков и членов кооперативных правлений. Я.Я. Литвинов — представитель Министерства внутренних дел — заявлял, что кооперативы «состоят сплошь из людей совершенно неразвитых, малограмотных», и более опытные в финансовых операциях торговцы и ростовщики еще «хуже», поскольку зачастую преследуют «спекулятивные, корыстные цели». Никто из этих людей не будет легко «подчиняться указаниям и требованиям власти», а ведь она — единственная авторитетная сила, способная реально защитить интересы крестьянства. В.С. Кошко — представитель Крестьянского банка — полагал, что аграрная политика правительства никогда не преследовала цели насильно вытолкнуть крестьянство на кредитный рынок: такие предложения «подорвали бы общее, принятое нашим законодательством, начало о неотчуждаемости надельных земель, которое, между тем, вовсе не предполагается правительством к отмене». Кривошеин ответил на эти возражения тем, что проектируемый банк будет вовлекать в оборот облигации займов и крестьянские накопления в кооперативных учреждениях мелкого кредита, а не бюджетные ассигнования, и таким образом казна не понесет чрезмерных потерь. На это представитель Государственного банка Н.И. Бояновский возразил, что основная проблема состоит не в финансах, а самих крестьянах. «Во главе этих учреждений обычно стоят полуграмотные крестьяне, которым знакомы только примитивные приемы сельскохозяйственной культуры… Принимая во внимание низкий культурный уровень администрации мелких кредитных учреждений, не только не может быть речи о снабжении этих учреждений средствами казны на выдачу ипотечных ссуд, но и является даже нежелательной более или менее широкая затрата на этот предмет и собственных их средств»[151].

Обсуждение ярко продемонстрировало глубокие различия в интерпретации смысла земельной реформы в среде бюрократии. Все соглашались, что крестьянам нужно позволить выйти из общины и укрепить свой надел, каковые права им и предоставил закон 9 ноября 1906 г. Но Кривошеин предложил, чтобы они вышли также и из крестьянского сословия, став членами новой социально-экономической общности, домохозяевами-собственниками с присущими им правами, преимуществами и социальной практикой. Его оппоненты считали, что все крестьяне все равно останутся в крестьянском сословии по причинам своей культурной и гражданской незрелости, так что совершенно не важно, на каком основании они при этом будут владеть землей[152]. Именно культурный аспект проблемы объединил оппонентов Кривошеина из различных ведомств. Одних пугала цена реформы, других — слабость ее административной составляющей, но обе линии аргументации сходились в одной точке: крестьяне не смогут умело распорядиться своей собственностью, их нельзя бросать на произвол свободного кредитного рынка с его строгой ответственностью, для которой безразличны как личность, так и сословная принадлежность заемщика.

Выводы Совещания были противоречивы и неопределенны: оно признало основные принципы, выдвинутые Кривошеиным, но отклонило все его конкретные предложения. Участники согласились дать кооперативам право «широкого» ипотечного кредитования под земельное обеспечение — но только при том условии, что заемщики не будут крестьянами, а значит, «намеченные выше предположения об изменениях и улучшениях в области крестьянского кредита не создают чего-либо существенно нового». В действительности, участники Совещания вновь подтвердили принцип неотчуждаемости надельных земель и государственную необходимость механизма коллективной ответственности. Земельные заклады должны были приниматься кредитными кооперативами лишь в виде исключения; каждый подобный случай требовал утверждения центральным правлением Государственного банка. Но даже тогда заложенные земли подпадали под действие существующих законоположений, которыми руководствовался в подобных случаях Крестьянский банк. Последний же почти никогда не принимал надельные земли в качестве залогового обеспечения, редко доводил дело до конфискации земель должников и обычно следовал целой системе узаконений, гарантировавшей, что земля останется у заемщика или, по крайней мере, в составе земель его общины[153].

У правительства отсутствовала и четкая система финансирования земельной реформы. Бывшие общинники, перешедшие к частной собственности и ставшие теперь сельскими хозяевами и землевладельцами, по-прежнему не могли воспользоваться конкретными преимуществами частного собственника — правом свободного долгосрочного земельного кредита. Когда Кривошеин (снова при поддержке Столыпина) собрал следующее совещание по сельскохозяйственному кредиту в мае 1910 г., он отметил, что за прошедшее время в данной сфере мало что изменилось[154]. Крестьянский банк владел монополией на закладные операции с крестьянскими надельными землями, но за три с половиной года смог выдать лишь 44 тыс. руб. в виде ссуд на усовершенствование культуры земледелия. Землеустроительные комиссии выплатили всего около 2,4 млн. руб. в качестве ничем не обеспеченных ссуд и пособий, размер которых был явно недостаточен для решения даже основных проблем нового частного крестьянского землевладения. Постоянные требования ГУЗиЗ, чтобы кооперативные кредитные учреждения активнее использовались для финансирования земельной реформы, встречали все тот же ответ со стороны Министерства финансов — кооперативы не имеют ни достаточных средств, ни компетентности, чтобы кредитовать столь важные операции, а правительство, в свою очередь, не может взвалить на них всю ответственность в этих вопросах. Ипотечные операции посредством кооперативного кредита почти полностью сконцентрировались в губерниях Польши и Прибалтики, где применялись другие законодательные нормы, регулирующие имущественную правоспособность[155]. Даже если сложить указанные суммы, они были весьма далеки от потребностей реформаторов, тогда как схемы расходования средств казны оставались несовместимыми с основной целью преобразований — интеграцией общества.

Кривошеин расценил эти факты как симптомы всеобщей самоуспокоенности бюрократии. Прошло менее четырех лет после революции, заставившей изменить правительственную политику, а бюрократия уже поспешила утешиться ложным ощущением безопасности, в котором и обрела покой при отсутствии явных признаков нестабильности и беспорядков. Чиновники не хотели видеть, что кризис не только сохраняется, но и разрастается, уходит вглубь, хотя на поверхности все пребывает в обманчивом спокойствии. Кривошеин указал, что, когда бюрократия, наконец, обратилась к проблемам деревни, «мы запоздали. Мы ничего не делали своевременно, а только когда наступали чрезвычайные обстоятельства, мы делали поспешно и, может быть, слишком много» (имеется в виду паническая распродажа дворянских земель). А потом бюрократии пришлось провести аграрную реформу согласно указу, чисто формально, без должной подготовки, непоследовательно и теоретически непродуманно. Из-за того что небольшие суммы, выделяемые на землеустройство и агрономию, тратились по старым схемам («новое вино в ветхих мехах»), в деревне все осталось по-прежнему, а внимание правительства было быстро отвлечено другими задачами, что привело к катастрофическим последствиям. «Если бы мы сделали все своевременно, то, быть может, не были бы поставлены в такое положение, но не надо на это слишком полагаться. Это было бы беззаботно. Русская деревня находится в периоде истощения, в этом не может быть малейшего сомнения. Гомеопатией исцелить ее нельзя, надо подобрать более действительные средства».

Кривошеин снова повторил, что основной задачей реформ является создание новой структуры общества: независимо от объемов вложенных средств, главное — построить кредитную систему, отражающую и скрепляющую новые социальные отношения между собственниками. «Своею настоящею деятельностью правительство строит будущее России и в заботах своих о нуждах народных обязано в меру разумения считаться с тем, что ожидает страну впереди». Суть вопроса была в том, позволит ли правительство крестьянам-собственникам включиться в новое социальное устройство. «Почему же крестьянину, зрелому или не зрелому, доверяются земли, скупленные Крестьянским банком, и допускают выдачу ему ссуд в размере 100 %, а не доверяют ему получить под ту же землю, нигде не заложенную, ссуду в размере 10–20 % ее стоимости?» Кривошеин опять предложил использовать крестьянский поднадельный кредит — «огромный ресурс», оцениваемый в 6–7 млрд, руб. и остававшийся совершенно свободным от любых задолженностей. На этот раз он просил, чтобы Крестьянский банк был передан в ведение ГУЗиЗ и превращен в ипотечный банк, служащий интересам всех собственников земли, занятых сельскохозяйственным трудом.

Представитель Министерства финансов отклонил предложения Кривошеина по ряду причин. Кредитная система, потенциально способная поглотить «6–7 миллиардов рублей», без контроля со стороны министерства может нанести серьезный удар по кредитно-финансовой политике страны, а также отвлечь средства от новой программы перевооружения армии, от развития тяжелой промышленности и транспортной системы. Кредиты, обеспеченные частной земельной собственностью, вероятнее всего, пойдут на поддержание непосредственного существования и повседневные нужды крестьян, а не на инвестиции в сельское хозяйство и т. п. Закамуфлированные ссылки противников Кривошеина на малокуль-турность крестьянства стали явными и вполне определенными, когда представитель финансового ведомства спросил, «понимает ли народ» вообще суть реформ, «осознает» ли их необходимость. С начала XX в. кредитная политика государства основывалась на том положении, что крестьянство заведомо не способно взять на себя ответственность за судьбу реформ. Система земельных залогов в Крестьянском банке — как на покупку новых земель, так и на усовершенствование земледелия — удерживала все сделки под полным контролем правительства; кооперативы, как было показано выше, находились с 1904 г. под постоянным надзором со стороны государства и совсем не ставили под угрозу средства к существованию своих членов, так как оперировали небольшими капиталами и не могли позволить крестьянам закладывать свои земли. Кривошеин же, наоборот, разрабатывал систему безличных механизмов, которыми бы отчасти управляли сами крестьяне в кооперативах, а правительство, в конце концов, перестало бы их контролировать. Предполагалось, что должно пройти некоторое время, пока кооперативы «органически» впишутся в жизнь местных сообществ и войдут в крестьянское «сознание». А до этого времени сельское хозяйство вообще и кооперативы в частности нуждаются не в автоматическом контроле со стороны законов о собственности, а в благосклонном и просвещенном внимании государства и образованных слоев общества, которое и выражается в «постоянном надзоре» со стороны «усиленной инспекции» Государственного банка.

Некоторое время положение оставалось неопределенным. Кривошеин опасался инертности общества, парализующей реформы, Коковцов и финансовая бюрократия опасались крестьянской отсталости, а Николай II — главный арбитр в этих спорах — дважды менял свою точку зрения на проблему, но так ни на что и не решился. После Совещания 1910 г. Николай II под влиянием Кривошеина согласился передать Крестьянский банк (вместе с системой ипотеки и кредитными кооперативами в качестве сети местных учреждений) в ведение ГУЗиЗ. («Я дал слово», — объяснил он свой поступок разгневанному Коковцову, только что вернувшемуся из поездки в Европу.) Выслушав возражения Коковцова, Николай начертал: «Согласен» на проекте компромиссного предложения по переименованию Крестьянского поземельного банка в Сельскохозяйственный банк, призванный обслуживать представителей всех сословий, занимающихся сельским хозяйством. Но кредитные кооперативные учреждения по-прежнему оставались в юрисдикции Министерства финансов и не имели права совершать залоговые операции с недвижимостью. Охлаждение в отношениях царя и Столыпина привело к ослаблению влияния последнего, и это позволило Коковцову отказаться даже от упомянутого соглашения. Убийство Столыпина в сентябре 1911 г. привело к изоляции Кривошеина в Кабинете министров: там преобладало влияние Коковцова, который стал премьер-министром[156].

Когда Кривошеин и его единомышленники в 1913 г. организовали последнюю кампанию по осуществлению реформы собственности и кредитных отношений, они повели полемику в терминах более ясных и недвусмысленных, чем когда-либо ранее. Этому способствовала их крепнущая убежденность в том, что пагубная бездеятельность парализовала правительство как раз в середине периода структурного кризиса экономики; они были уверены также, что существует реальная опасность возникновения новой волны беспорядков в городах, которые не замедлят перекинуться в деревню. В частности, по этим причинам инициатором очередной дискуссии стал новый глава Крестьянского банка и соратник Кривошеина — С.С. Хрипунов, который в 1913 г. распространил подробную служебную записку, содержавшую описание основополагающих принципов кредитной реформы[157]. Он предложил учредить новый всесословный банк ипотечного кредитования, связанный с кредитными кооперативами, выступающими в виде сети его местных отделений, и работающий с частными собственниками в качестве постоянных клиентов. Стремясь избежать пресловутых возражений по поводу тяжести для казны расходов на новый банк, Хрипунов предложил сделать его частично государственным, частично — акционерным (но управляемым, естественно, представителями правительства).

Наиболее впечатляющей была политическая сторона обсуждаемых предложений. Хрипунов утверждал, что, пока отсутствует правильная ответственность заемщика своим имуществом по просроченным ссудам, крестьянство остается вне «руководящей мысли» государства. По сути дела, система кооперативного кредита существовала вообще без залогов недвижимости: она работала, опираясь на местные традиции, обычное право, а то и вообще без всяких видимых руководящих принципов. Конечно, это по-прежнему укрепляло крестьянскую обособленность. Деятельность кооперативов, так же как и Крестьянского банка, сопровождалась набором инструкций и ограничений, касающихся крестьянского сословия; в то же время дворянство пользовалось кредитом в своих специальных учреждениях и выгодами закрытого личного кредитного рынка, доступ к которому крестьянам был заказан. «Такое обособление не отвечало бы и установившемуся направлению деятельности правительства в области экономических и правовых преобразований». Да и вообще Хрипунову неверным представлялось оставлять крупное и среднее дворянское землевладение на положении обособленного института. В качестве возможного пути выхода из кризиса деревни предлагалось подвергнуть крестьян «культурному и прогрессивному» воздействию со стороны «очагов культуры и двигательных центров» дворянского землевладения и земледелия, что приведет оба сословия в одни и те же кооперативные и банковские кредитные учреждения. Мерилом состоятельности выступала бы в таком случае не сословная принадлежность, а земельная собственность.

Следовательно, заключал Хрипунов, перед правительством по-прежнему стоит задача подчинить слой крестьян-собственников правительственному влиянию, «внедрять в них государственную мысль и волю», и этому должна способствовать вся экономическая мощь поземельного кредита[158]. «Нельзя забывать, что кредит — это громадное оружие в политической жизни и отказываться от него в такие исключительные по трудности периоды государственной жизни, как ныне переживаемый Россией, едва ли было бы правильно». Залог недвижимости даст правительству непосредственный доступ в деревню вместе с правом расследовать все финансовые обстоятельства и взимать недоимки с каждого заемщика; причем «власть эта должна быть введена в самые кооперативы в качестве непременного и деятельного их участника; ей должна быть открыта возможность оценивать всякое действие по существу». В результате «правительство, состоя в теснейшем единении и сотрудничестве с населением, являлось бы хозяином дела и повсеместным, деятельным его руководителем»[159]. Автор подчеркнул, что подобный механизм был успешно реализован в Болгарии, где правящая либеральная партия мобилизовала избирателей через сеть кооперативных учреждений, субсидируемую государством. Если российское правительство не сможет эффективно управлять распоряжением кредита путем монополизации закладных операций, то это сделают другие — «местные люди», «кулаки», «ростовщики» или даже неблагонадежные лица, преследующие «антигосударственные» цели. «Распоряжение кредитом на местах даст им влияние и даже власть над деревней»[160].

Коковцов в своей переписке с Кривошеиным в августе 1913 г. отклонил эти предложения. Если раньше он возражал по поводу чрезмерных государственных расходов на новый банк, то теперь выступил против всего лишь одной альтернативы — предполагаемого участия в делах банка акционеров, что даст контроль над крестьянством «частному капиталу»[161]. Тем не менее, чтобы смягчить разногласия в правительстве и успокоить законодательные учреждения, неустанно требующие хоть каких-то реальных действий в области аграрного кредита, Коковцов собрал в октябре 1913 г. внутри Министерства финансов специальный комитет для обсуждения записки Хрипунова. Комитет был проинструктирован признать справедливыми некоторые детали изложенных предложений, но отклонить все принципиальные положения записки и тем самым предотвратить появление в будущем самой мысли об учреждении сельскохозяйственного банка[162]. Суть предложения Хрипунова состояла в создании бессословной категории собственников как участников кредитной политики, но комитет твердо решил, что крестьянству как сословию — независимо от форм землевладения и землепользования — не должно быть позволено свободно закладывать свои земли. В этой связи комитет напомнил о «трудовом принципе», согласно которому кредитоспособность оценивалась по работоспособности, и отверг идею о том, что крестьяне-собственники могут получать кредиты в ущерб всем остальным. Вместо этого правительство собиралось кредитовать «всякого рода сельских хозяев и все вообще производительные элементы сельского населения… Но едва ли оно может оправдать отказ в кредите крестьянам-общинникам и преимущественное предоставление его хуторянам»[163]. Хотя комитет в принципе допускал закладные операции с недвижимостью, но на практике это оказывалось невозможно, если заемщиком хотел стать крестьянин. Совещание также согласилось переименовать Управление по делам мелкого кредита в Центральную кассу сельскохозяйственного кредита, но принципы финансирования, управления и деятельности нового учреждения остались практически теми же. Основное отличие заключалось в том, что теперь дворяне получили право брать кредиты в новой Кассе под залог своих земель, а крестьяне по-прежнему вынуждены были делать это под коллективную ответственность. Новое учреждение было призвано работать с двумя различными типами залоговых операций и соответствующими двумя типами клиентов: с одной стороны — с дворянами-землевладельцами, с другой стороны — с крестьянами, независимо от формы землевладения последних[164].

Таким образом, хуторяне и отрубники расценивались правительством, наряду с остальными крестьянами, как землепашцы, а не как свободно владеющие недвижимостью в одном ряду с другими собственниками. Это был, пожалуй, наиболее четко сформулированный на высоком правительственном уровне отказ от взглядов и курса Столыпина на социальную интеграцию. Подобные взгляды возвращали в политическую практику определение крестьянина как представителя обособленного сословия, связанного круговой порукой и не имевшего права земельного залога даже тогда, когда он получал надел в личную собственность. Никаких формальных различий между крестьянами-собственниками и общинниками не было, кроме одного теоретического: собственники признавались обладающими большей экономической устойчивостью и уверенностью в своих силах. «Различие хуторян от крестьян заключается лишь в большей их хозяйственной самодеятельности». Но возврат денег по ссудам в срок обеспечивался и другими членами кооперативов в форме «взаимных ручательств»[165].

И Хрипунов, и его непримиримые оппоненты объясняли свои аргументы необходимостью поддержать и усилить государственную власть посредством реформ кредитной системы, и ни одна из спорящих сторон не придавала исключительного значения «самодеятельности» крестьянства. Разница заключалась в том, как противники понимали характер государственной власти. Хрипунов настаивал на том, что новая система поземельного кредита станет мощным «политическим оружием», которое позволит государству вновь обрести всю силу «непосредственного управления», а также остановит «малодостаточных крестьян», опрометчиво желающих воспользоваться ипотечными кредитами. Это едва ли было идеалом крестьянской самодеятельности и «опоры на свои силы», как определяли суть столыпинской реформы многие ее приверженцы. В то же время это была модель устройства рассредоточенной, но укрепленной и вездесущей государственной власти, которая сама определяла для крестьян и за крестьян параметры участия в кредитных операциях, а также заставляла землепашцев (со всей их собственностью) участвовать в преобразуемой на условиях государственной власти социально-экономической системе. Критики проекта Хрипунова утверждали, что «руководство делами мелкого кредита должно находиться исключительно в руках правительственной власти», а не передаваться кредитным кооперативам, руководствующимся в своих действиях «коммерческими» интересами. Но это предложение не давало землепашцам столь необходимых правил и принципов для повседневной работы и обрекало их на персональный надзор со стороны некрестьян[166].

Если взглянуть на эти планы под иным углом зрения, обе стороны признали неспособность крестьян самостоятельно вести свои дела даже в качестве членов кооперативных учреждений. В записке Хрипунова неустанно повторяется, что государственный контроль посредством финансируемого казной кредита необходим, ибо деревня невежественна и бедна инициативными и общественноактивными элементами. Если кооперативы западного типа и европейские правила определения кредитоспособности должны переноситься в Россию, они обязаны быть наилучшим образом приспособлены к специфическим русским условиям: «Одно дело сооружать здание парламента в европейской столице, а другое — сельскую хату в нашей деревенской глуши». Русские крестьяне, по мнению автора записки, без должного государственного контроля быстро станут жертвами ограниченного круга удачливых и богатых домохозяев, ростовщиков и кулаков[167]. Решение проблемы крестьянской «малодостаточности» Хрипунов видел не в предоставлении землепашцам свободы действий, а в усилении государственного контроля, в стремлении заставить крестьян участвовать в новых кредитных операциях со всем своим имуществом. Те, кто отклонил призыв Хрипунова реформировать кредитную систему, предложили другой путь повышения авторитета государственной власти в деревне, но исходили они из той же посылки: пока крестьяне «слабы», им нельзя позволить рисковать своей собственностью и подвергать их «хищнической эксплуатации» со стороны местных богатеев, которые не замедлят использовать кооперативы и экономические рычаги, предоставляемые свободным земельным кредитом, в своих интересах. Пусть лучше землепашцы будут защищены своей сословной обособленностью, при этом постоянно находясь под присмотром благожелательных представителей государственной власти[168].

Собственность может показаться идеологической абстракцией, когда проблемы, с ней связанные, обсуждаются на правительственном уровне; но для инспекторов, обеспечивавших управляемость системы кооперативного кредита, вопрос о собственности имел ближайшее практическое значение. Положение 1904 г. предписывало Государственному банку учредить Управление по делам мелкого кредита и набрать штат бухгалтеров, конторщиков, экономистов и агрономов, которым, помимо выполнения прочих обязанностей, предстояло выступить в роли инспекторов при губернских и областных отделениях банка. К 1913 г. данная инспекция насчитывала уже 500 местных агентов, и их число продолжало расти[169]. Инспекторы имели широкие полномочия: утверждать получение ссуд или аннулировать их, удалять неугодных членов из составов кооперативных правлений, назначать перевыборы правлений, открывать и закры-ватькооперативные учреждения по собственному усмотрению, пусть и с некоторыми оговорками. Однако они не обладали достаточной властью, чтобы лишать членов кооперативов их движимого и недвижимого имущества.

Когда в 1907 г. кооперативные инспекторы собрались на свой первый съезд, между ними разгорелись жаркие споры о практической и идеологической значимости понятия собственности и его влиянии на профессиональные полномочия и эффективность работы самих инспекторов. Что еще более важно, спор шел и о системе, которую они представляли в деревне и которую, по ожиданиям правительства, должны были донести до крестьян. Дискуссия была начата инспектором при Самарском отделении Государственного банка А.К. Петропавловым. Он заявил, что правительство именно кооперативам предоставило основную роль в распространении кредита, но не обозначило критериев, по которым можно определять, кто именно этого кредита достоин, а также не определило конкретного механизма возвращения кредитов. Положение 1904 г. предусматривало использование для этих целей только круговой поруки; этот механизм продолжал применяться даже после того, как коллективная ответственность в качестве средства для сбора налогов была отменена правительством. Крестьяне легко превратили круговую поруку при возврате ссуд в коллективный отказ отдавать их, поскольку каждый член кооператива перекладывал всю ответственность на коллектив в целом. Коллективная ответственность использовалась также и как основной критерий для распределения ссудных капиталов между членами товарищества. При этом крестьяне понимали равную коллективную ответственность как равное для всех поголовно получение кредита: «Мотивы, которые приводятся в таких случаях, хорошо известны, но главнейшие из них таковы: если платить [ссуды членам кооператива. — Я.К.], то платить всем; если не платить, то не платить никому; зачем буду платить я [ссуду кооперативу. — Я.К.], когда мои — один или несколько — товарищей не платят; если я заплачу, а мой товарищ не заплатит, мне же за него придется платить по круговой поруке, так лучше никому не платить»[170]. Последовавшие вскоре «повальные» банкротства были всего лишь признаком четкой работы существовавшей системы законодательства, активно защищавшей крестьянское хозяйство и деревню в целом от власти инспектора. «Никакие меры увещаний и убеждений путем непосредственных сношений инспекторов, никакие воззвания, печатные и письменные, ни меры репрессии не достигнут своей цели…» — то есть не помогут добиться от крестьян понимания цели кредитования — «до тех пор пока будет существовать круговая порука, зло вопиющее, которое оставляло и оставляет свой след везде, где только оно ни применялось». («Только перо и чернила», — добавил один из ораторов, — будут слабым оружием в борьбе за то, чтобы заставить крестьян стать ответственными, в том числе и финансово.) Реальные полномочия кооперативного инспектора (предоставление ссуд или отказ в них, произвольное изгнание членов товарищества и открытие/закрытие кооператива) превращали его скорее в носителя личной и произвольной власти, чем в благорасположенного наставника, олицетворяющего собой очень важные для будущего страны начинания. Крестьяне привыкли видеть в кооперативах и государственном кредите «дорогой подарок, милость, дать или не дать который находится в зависимости и в руках… кого же? Маленьких, безответственных и бесправных чиновников Государственного банка, а именно инспекторов мелкого кредита». Другими словами, крестьяне не соучаствовали в реализации закона, а подчинялись внеположной властной инстанции.

На Петропавлова тут же обрушилась лавина резкой критики со стороны защитников концепции единовластия — личного, благодетельного и всезнающего. Что касается собственности, то многие ораторы возражали: такие обезличенные механизмы, как залог недвижимости, позволят владеющим крупными земельными участками крестьянам получить львиную долю ссудных капиталов, а бедняки и середняки получат слишком мало и к тому же первыми потеряют все имущество, если кооператив обанкротится. «Кому служат учреждения мелкого кредита — кулакам или людям среднего достатка?» Любой инспектор «сейчас бросил бы дело мелкого кредита, если бы оказалось, что они служат первым». Все присутствовавшие на съезде согласились с тем, что «кулак» есть главная опасность для деревни, а залог имущества даст ему привилегированный доступ к кредиту и позволит искусно манипулировать кооперативами в своих личных интересах. Чтобы не допустить этого, инспектор должен бороться с «кулаком», не допуская его в кооператив, безжалостно закрывая те товарищества, которые он уже успел подмять под себя и обеспечивая членство только «трудящимся» крестьянам. Один из ораторов добавил, что использование ипотечного механизма для измерения кредитоспособности противоречит тем урокам, которые крестьяне должны усвоить с помощью инспекторов, а именно: кооперативы призваны изменить господствующую роль капитала и заставить его служить интересам трудового населения; несомненно, инспектор как непосредственный представитель всевидящей власти обязан гарантировать как раз такой результат работы кооператива. Директор Управления по делам мелкого кредита Л.С. Биркин отказался без подготовки вводить систему имущественного залога, а вместо этого призвал инспекторов крепить стойкость и «дисциплину» среди крестьян посредством жесткого «надзора» и всегда быть готовыми к закрытию любого кооператива — только таким образом можно заставить крестьян «понять» цели кредитования и правила Государственного банка по распределению необходимых средств[171].

В ответ на это один из инспекторов воскликнул, что у крестьян нет возможности уразуметь, что есть кредит, а имеются только директивы того или иного инспектора, тогда как собственность и ее залог дадут крестьянам реальные пути для соучастия в проведении в жизнь тех установок и норм, которые выработало для них государство. На опасения, что залог недвижимости приведет к совершенному разорению миллионов заемщиков, Петропавлов и его сторонники остроумно ответили: «кулаки» уже вовсю используют свою власть для «разрушения» крестьянства; именно государство и его агенты на местах должны нейтрализовать эту силу, установить полный контроль над кредитной системой. А контролируемый кредит неминуемо приведет к «уничтожению кулака», обходя при этом целую иерархию исключительно крестьянских учреждений. Проблема не в разрушении крестьянского сословия, а в поиске путей влияния на недостаточно сознательных заемщиков.

Несмотря на это, большинство ораторов настаивало, что залог недвижимости никак не связан с изложенной аргументацией его сторонников, ибо эта аргументация исходит из представления о крестьянах как о невежественных бедняках, легко могущих стать жертвой тех, кто наживается на их слабости. Большинством была поддержана резолюция, подчеркивавшая, что основной проблемой, с которой уже столкнулись инспекторы, была «инертность масс», но еще более серьезную угрозу составляет энергичная, непреодолимая оппозиция со стороны влиятельных элементов того же самого населения, для которых само существование кредитного учреждения явно невыгодно. Именно вполне очевидная беспомощность большинства крестьян под гнетом меньшинства придавала законность любым действиям инспекторов. Как выразился один из участников съезда, роль инспектора должна быть главной, поскольку среди крестьян очень сложно найти «пригодных людей»; так что основная задача инспектора по мелкому кредиту — обучать правильному ведению дел и целесообразному использованию кредита, а для этого ему приходится брать на себя непосредственное руководство недавно возникшими учреждениями[172]. Другой участник уточнил, что активное вмешательство не только полезно, но и необходимо. «Инспектор является учителем, который, дав указание, научив учредителей и членов-товарищей, затем контролирует их деятельность и вместе с тем контролирует и результат своей работы». В этом Россия будет всего лишь следовать примеру Западной Европы: «Не могу не упомянуть здесь десятки славных имен апостолов кооперации в Германии, Италии, Франции, проведших в жизнь кооперативное воспитание масс, затратив бесконечно много порой безрезультатного труда, создавших грандиозное здание, в фундаменте которого заложена горячая, убежденная проповедь как словом, так и практическими мерами». Оратор добавил, что решение проблемы состоит в привлечении к работе большего числа инспекторов без изменения правил, по которым они работали.

Согласно этой концепции, «крестьянин» в качестве культурной категории был совершенно правильно и закономерно помещен в рамки обособленного сословия для защиты его от самого себя и других посредством благожелательного надзора. Кооперативы (как отвечал один из ораторов Петропавлову) предполагают скорее взаимодействие обособленных сословий, чем отрицание юридических и культурных различий: покуда сословия существуют, нельзя отказываться от принадлежности к ним, а право надзора и круговая порука в кооперативах и далее будут оставаться их неизменным и постоянным достоинством[173].

На Первом Всероссийском кооперативном съезде в 1908 г. горячие дебаты по данным вопросам продолжились в расширенном составе: к инспекторам присоединились земские деятели, теоретики кооперативного дела и агрономы. На заседании Кредитной секции съезда инспекторы И.А. Бондарев и Г.А. Вацуро взялись категорически утверждать, что если крестьянам позволят закладывать свои земельные участки и рабочий инвентарь, то это даст кредитным организациям возможность увеличить количество и размеры ссуд кооперативам, а последним — увеличить объем ссуд, выдаваемых своим членам. Товарищ министра торговли и промышленности С.В. Бородаевский назвал это предложение «бесполезным». По его словам, крестьяне просто не могут на равных вести дела с кредиторами со стороны, поскольку они привыкли к своей общине, крестьянским сословным судам и обычному праву; это неминуемо приведет к быстрой потере ими всего имущества в первых же опрометчивых операциях. Другой оратор возразил, что любые изменения в законах, запрещающих отчуждение крестьянских владений, сразу оставят крестьян без земли, а в случае с движимым имуществом — без одежды. Еще один делегат съезда добавил, что, если даже кооперативные деятели договорятся между собой и убедят правительство в своей правоте, они все равно будут полностью зависеть от местной администрации при осуществлении ареста и конфискации крестьянского имущества, а представители властей от волостного старшины до губернатора откажутся принимать участие в деле, которое они считают аморальным. В результате секция отвергла предложение, внесенное вначале двумя либеральными инспекторами, минимальным большинством голосов (41 «за» и 44 «против»). Когда некоторые делегаты снова подняли данный вопрос на общем заседании съезда, большинство проголосовало за то, чтобы просить правительство позволить им активнее применять на практике обеспеченные ссуды, но при этом использовать в качестве залога «всякого рода хозяйственный инвентарь», а недвижимость оставить в покое[174].

Бытует мнение, что противниками столыпинской земельной реформы, и особенно частной собственности, были в основном социалисты и народники. Однако нельзя не учитывать целый ряд других лиц, которые не менее резко выступали против реформы отношений собственности, — в данном случае министров, правительственных чиновников и государственных агентов на местах, — а также всей сложности аргументов, пущенных в дело заинтересованными сторонами. Как заметил в 1913 г. экономист С.Д. Меркулов, среди сторонников того взгляда, что земля должна минимально затрагиваться системой ипотечного кредита, можно увидеть далеко не только народников, но и вполне объективных и осторожных в суждениях экономистов[175]. Как станет видно ниже в Главе 4, даже профессиональные агрономы и мелиораторы, принятые на работу центральной и местными властями (которых из-за их недоверчивого отношения к частной собственности можно было бы заподозрить в «народничестве»), раскололись по поводу данного вопроса и в спорах обнаружили удивительно сложные способы аргументации как за, так и против этих преобразований. И даже специалисты, нанятые именно для осуществления государственной земельной реформы, открыто заявляли, что индивидуализация явно «неосуществима» и «фактически невозможна».

Центральным предметом спора было политическое и социальное значение собственности; в сопутствующих дискуссиях о кредите основным был вопрос, какой образ социального устройства будет поддержан правительственными расходами и усилиями кредитной системы. Из-за отсутствия реформы отношений собственности ссуды для крестьян и капиталы для сельского хозяйства должны были вылиться во взаимодействие двух культур: одна обеспечивает приток денег и неослабный надзор сверху, а другая неустанно поглощает деньги посредством специфических крестьянских институтов и практик. Альтернативой этому было доведение соучастия крестьянства в частнособственнических отношениях до логического завершения путем разрешения ипотечного кредитования и залога недвижимости (с предоставлением государству исключительного права оформить эту систему по своему усмотрению), что, по крайней мере, побудило бы крестьян к участию в новом социально-экономическом устройстве общества.

Нет сомнения в том, что защитники такой реформы понимали собственность скорее как форму прямого воздействия на «отсталых» землепашцев, чем как нейтральное средство или символ окончательного освобождения и независимости крестьянства[176]. Характерно, что реформаторы, как правило, призывали дать крестьянам право «личной», а не «частной» собственности, подразумевая под этим нечто явно меньшее, чем полную гражданскую и юридическую самодостаточность и устойчивость крестьянства[177]. Новый активный слой общества должен был ограничиться узким кругом тех, кто имел достаточно собственности, чтобы ею рисковать, — понятно, что большинство населения в эту социальную группу не попадало. Вполне можно признать правомерность возражения о том, что такая система привела бы к обнищанию и бесправию огромного числа крестьян, вместо того чтобы обеспечивать всеобщее повышение благосостояния и включение крестьян в общегражданскую жизнь. Но главный аргумент, который нередко избирали современники в своем отрицании крестьянского залога недвижимости, — а именно он смог объединить носителей разнообразных политических взглядов, — был иным. Он гласил, что крестьяне недостаточно зрелы для того, чтобы им можно было доверить их собственную землю и вообще средства к существованию; они не готовы жить и действовать по правилам, которые применимы к другим сословиям, и нуждаются в неусыпном надзоре государственных учреждений и некрестьянской по своему составу администрации. Впрочем, многие из сторонников этой точки зрения (например, Коковцов) поддерживали частную собственность как абстрактную идею, но постоянно противились крестьянской частной собственности, демонстрируя тем самым сословную ментальность. Именно такой подход, вопреки многим практическим соображениям, стал к 1910 г. господствующим в аграрной политике, хотя дебаты на высшем уровне по всему спектру вопросов о собственности продолжались еще несколько лет. Доказательства этого могут быть найдены не только в результатах министерских споров, но и в истории взаимодействия Кривошеина с земским дворянством.

В лице дворян-землевладельцев, которые преобладали в земских собраниях и управах, Столыпин и Кривошеин столкнулись с концепцией государственного порядка и управления, сильно отличавшейся от их собственной. Традиционные дворянские установки обладали удивительной живучестью и продолжали существовать даже в ходе и после революции 1905–1907 гг. Они исходили из одного необходимого условия — оставить крестьян и дворян в различных обособленных сословиях, причем крестьяне будут находиться под благодетельным внешним управлением и, если и будут приниматься в привилегированное общество собственников, то только очень избирательно и в минимальной степени. Конечно, дворяне-землевладельцы были потрясены массовыми крестьянскими выступлениями и ответили на них панической распродажей своих имений и активным вытеснением левых либералов из земских собраний и управ (в которых те ранее преобладали). Оппозиционно настроенных земцев заменили на «аполитичных» представителей местного дворянства, не склонных цепляться к властям по каждому поводу, и дополнили эту меру массовыми увольнениями представителей «третьего элемента» из земств[178]. Как и многие правительственные чиновники, дворяне — гласные земств отреклись от общины как от воплощения крестьянской обособленности крестьянства. Однако это новое поколение земских гласных и членов управ, которые выставляли себя деловыми, прагматичными людьми, аккуратными исполнителями своих административных обязанностей, — именно поэтому едва ли могло благосклонно принимать радикальные перемены. Предложения Столыпина и Кривошеина были для них откровенным радикализмом; чего стоили только перспективы слияния дворян-землевладельцев и крестьян-собственников в одну социальную категорию, стирание сословных различий и расширение избирательных прав! Все это, безусловно, угрожало дворянскому преобладанию в политической системе империи. В этом смысле «новые земские люди» были возмущены ущемлением консервативных начал и занимались скорее их восстановлением, чем поддержкой реформ Столыпина. Когда земские собрания после ряда противоборств с Кривошеиным в 1910 г. согласились выступить в роли распорядителей аграрной политики правительства на местах, они посчитали, что кооперативы должны стать учреждениями альтернативными только общине, а не всей сословной системе. Это означало, что крестьяне должны управляться коллективно, находясь в обособленных учреждениях — кооперативах, которые, в свою очередь, станут альтернативой индивидуализации.

Земские собрания начали воспринимать кооперативы в качестве альтернативы обособленной крестьянской общине уже приблизительно с 1900 г. Пермское земство первым пересмотрело их роль с этой конкретной точки зрения. После провала кооперативных программ в 1880-х и начале 1890-х гг., Пермская губернская земская управа стала широко экспериментировать с оказанием помощи отдельным хозяйствам, используя свой персонал для выявления, оценки имущества и постоянной работы с индивидуальными заемщиками. Уже через год управа вынуждена была оставить эту практику, так как земских служащих было слишком мало, чтобы следить за судьбой каждой ссуды и заемщика; к тому же они могли работать лишь с весьма небольшим числом хозяйств одновременно. Поскольку в помощи нуждались «все крестьяне», в 1900 г. управа вернулась к практике насаждения кооперативов, пояснив, что новые кооперативные учреждения будут совсем не похожи на те, что обанкротились ранее. Старые ссудо-сберегательные товарищества, как значилось в докладе управы Пермскому земскому собранию, являлись «почти точными копиями» немецких ассоциаций, основывающихся на принципах самопомощи и самодеятельности, причем с такими размерами паевых взносов, которые мало кто из русских крестьян был в состоянии внести. Было бы совершенно неразумно насаждать подобные принципы в России, так как это «встретит непреодолимые препятствия в низком культурном уровне населения, в его темноте и безграмотности». Кооперативы в России могут «с успехом вести свои операции только при деятельном участии интеллигенции, при неослабном контроле с ее стороны». Положение 1895 г. предусматривало создание кредитных товариществ без долевого участия членов и давало земствам право наблюдать и инспектировать их деятельность при кредитовании даже на незначительные суммы. К началу 1900-х гг. земства также достаточно изменились, ибо смогли нанять сравнительно большое количество агрономов, которых можно было использовать как своих агентов на местах. Что касается общины, то она, по утверждению управы, «находится в процессе стремительного распада» вследствие воздействия рынка и «капитализма» и уже не сможет больше разлагать кооперативные принципы так единодушно, как это было в прежние годы[179]. Собрание согласилось с этими доводами и стало производить ежегодные ассигнования по 10 тыс. руб., которые агрономы распределяли в виде ссуд среди членов новых кредитных товариществ[180].

Пермская губернская земская управа увязала эту перестройку кооперативов (из учреждений крестьянской самопомощи в учреждения, финансируемые и контролируемые земскими служащими) с широкой кампанией, проводимой посредством земских собраний, за расширение административных прав земств до волостного уровня. В докладе «О мелкой земской единице» Пермская губернская управа объясняла, что отсутствие всесословной администрации на уровнях ниже уездного всегда мешало земской работе, так что «основной недостаток современного земства — чрезвычайно слабая связь его с местным населением, с массою земских плательщиков». При отсутствии волостного земского управления можно лишь только учреждать небольшие местные «союзы», которые будут сводить вместе крестьян и земских агентов, и это вскоре сделает кооперативы «исполнительными органами земств»[181]. Земское собрание выразило сожаление, что новые товарищества ограничивают крестьянскую «самодеятельность» и «самопомощь», но постановило поддержать их как «суррогат» волостных земств и реальную альтернативу общине. Кооперативы были признаны справедливыми учреждениями, поскольку они объединяли группы крестьян, а не отдельных подозрительных личностей; это были всесословные учреждения, которые, в отличие от общины, допускали к заведованию своими делами и некрестьян; финансируя их, земство могло рассчитывать ввести в состав кооперативных правлений своих агрономов. В этом смысле эти новые учреждения должны были функционировать на волостном уровне как «исполнительные органы» земств[182].

Этот пример нашел последователей. Год спустя Вологодское губернское земское собрание, сославшись на прецедент, созданный в Пермской губернии, а также на новые ассигнования для маслодельных артелей, предоставляемые центральной властью, постановило, что Вологодская губернская земская управа должна уделить особое внимание организации кооперативных артелей под непосредственным руководством губернского земства[183]. Подобные же аргументы прозвучали и на Первом русском агрономическом съезде в Москве в 1901 г., где присутствовало 350 представителей земских собраний и агрономов из числа земских служащих. В большинстве своем они голосовали за то, чтобы сделать именно кооперативы (а не «умирающую общину») центральным объектом и главной целью агрономических программ. Кооперативы, правда, по-прежнему оставались альтернативой единоличнику; Г.Н. Костромитинов объяснил это так: «вся задача агронома перейдет тогда от общения с отдельными лицами к общению с целой организацией. Кроме мелких земских единиц, это может быть достигнуто через сельскохозяйственные общества, кредитные товарищества и т. п.» Кооператив, как утверждал представитель Вятского земства А.А. Новиков, «представляет особую мелкую единицу, являясь органом земства, и оно сделало много для проведения в жизнь земских начинаний»[184].

Таким образом, к 1906 г., когда правительство отказалось от общины в качестве фундамента социально-экономической организации крестьянства, многие земские собрания были уже согласны с этим решением и воспринимали кооперативы как альтернативные общине учреждения[185]. Но отказ от общины не означал априорного принятия столыпинской земельной реформы, поскольку многие земцы долгое время воспринимали кооперативы как реальную альтернативу крестьянину-единоличнику и продолжали так думать и после 1906 г. Принципиальной чертой земских программ вплоть до указанного периода было то, что кооперативы использовались земством для управления крестьянами; члены кооперативов несли за взятые ими ссуды коллективную ответственность именно как крестьяне, члены сословия, а не как отдельные собственники.

Данные различия стали очевидны, когда Столыпин и Кривошеин призвали земства выступить в роли местных учреждений по реализации земельной реформы и прививанию индивидуализма крестьянам. Земельная реформа 1906 г. требовала грамотных профессионалов; особенно необходимы были специализированные кадры, обосновавшиеся в местных учреждениях и знакомые с местными условиями. Столыпин вначале попробовал поэкспериментировать, используя для этих целей губернаторов и земских начальников, но в результате произошел лишь общественный скандал: персонал был крайне малочислен и неквалифицирован; местная администрация оказалась принуждена выполнять данные ей сверху указания, периодически грубо вторгаясь в жизнь подведомственных ей населенных пунктов по вопросам, в которых сама мало что смыслила. Критики утверждали, что это давало местным властям полную возможность проявлять деспотизм вместо того, чтобы воспитывать и просвещать население. Местные землеустроительные комиссии тем временем продолжали постепенно появляться (до 1911 г. они уже существовали во всех губерниях Европейской России); они состояли в большой степени из государственных служащих, назначенных туда ex officio, а не по уровню компетентности, и были явно недоукомплектованы из-за нехватки землемеров, агрономов и мелиораторов[186].

Реальной альтернативой им были земства, которые имели опыт работы в местных условиях, хотя и не располагали в достаточной мере деньгами и персоналом. Чиновники ГУЗиЗ были уверены, что дворяне-землевладельцы, преобладавшие в земствах, примут земельную реформу: в конце концов, аграрная политика с 1906 г. была нацелена как раз на то, чтобы спасти дворянство от экономического вымирания. Столыпин выдвинул на первый план реформу крестьянской собственности и агрикультурную интенсификацию как альтернативу конфискации и насильственному перераспределению дворянских помещичьих земель. (Конфискация была предложена некоторыми государственными деятелями, рассчитывавшими с ее помощью серьезно ослабить крестьянское движение в 1905–1906 гг.) Реформаторы были также уверены, что новые консервативные земские гласные, в отличие от своих предшественников 1905 г., будут более надежными партнерами, а земские собрания будут оперативно переизбирать управы, которые, по их мнению, зайдут слишком далеко в оппозиционности правительству и смогут спровоцировать катастрофу[187].

В 1908–1910 гг. Столыпин и Кривошеин периодически рассылали по земским собраниям циркуляры с призывом финансировать правительственные программы агрономической помощи крестьянам, приказывая немедленно поставить данный вопрос на обсуждение. ГУЗиЗ покрывало половину оклада любому агроному, нанятому земской управой, а также половину стоимости необходимого оборудования, скота и инвентаря при условии, что все субсидии будут преследовать основную цель — индивидуализацию крестьянского хозяйства. В формальных запросах и на неформальных консультациях чиновники ГУЗиЗ призывали земские собрания активнее обсуждать правительственные предложения и официально утверждать их как часть общей программы под названием «Агрономическая помощь при землеустройстве»[188].

Рассмотрев ответы на свои циркуляры за 1908 и 1909 гг., сотрудники ГУЗиЗ выразили в последовавшем отчете сожаление по поводу того, что «не все земства» обратились к принципиальному вопросу об индивидуализации — «очевидно», потому, что собирались ответить на этот вопрос позже. Фактически ответы были получены от более чем 100 уездных и губернских земских собраний, из которых только девять запросили субсидии для развития индивидуальных хозяйств как таковых. Остальные послания содержали сотни запросов на субсидии, которые помогут «всему населению», — например, на зернохранилища и элеваторы, инвентарь и машинное оборудование; конечно, субсидии требовались и кооперативам, чтобы легче управлять земскими программами в целом[189]. Многие земские собрания искали финансовую поддержку для найма агрономического персонала, но при этом настаивали, что будут использовать его в своих собственных программах по содействию крестьянам в повышении общей агрикультуры хозяйствования, а не для организации выделения новых земельных участков, отрубов или хуторов. Некоторые земства даже выступили (правда, косвенным образом) против самого духа индивидуализации: ведь они были обязаны помогать максимальному числу крестьянских хозяйств в пределах своей юрисдикции, а правительство просило их уделить значительное количество времени и ресурсов тем немногим хозяйствам, которые были столь удачливы и богаты, что смогли выделиться из общины. Другие земства поддержали идею индивидуализации, но даже они настаивали на том, что земство должно иметь свободу в решении принципиального вопроса о том, насколько целесообразно поддерживать индивидуальные хозяйства в каждом конкретном случае[190].

В Харьковской губернии, где к тому времени одна треть крестьянских хозяйств уже располагала земельными участками на правах индивидуального владения, местное земство отказалось делить крестьян на собственников и общинников. Подобная практика представлялась ему несовместимой с известным тезисом, что «земство призвано обслуживать интересы всей массы населения и не может оказывать исключительного предпочтения сравнительно небольшой его части», она напрямую вредит интересам господствующих общинных форм хозяйствования. Конечно, губернское земское собрание согласилось с тем, что община не должна искусственно поддерживаться, но при этом решило обойти ее посредством кооперативов и помогать всем крестьянам, независимо от того, на общинных или частных землях они работают. Херсонское и Ека-теринославское земства (оба с большим процентом подворного владения), так же как и Нижегородское и Калужское (с преимущественно общинным крестьянским землевладением), отклонили правительственные предложения по тем же мотивам. Костромское земство, работавшее в Центральном промышленном районе, поддержало правительственную политику лишь символически, ассигновав на реформу всего 1 тыс. руб.; и только Курское земство, принадлежавшее к Центрально-черноземному району, сделало это более основательно, выделив 100 тыс. руб.[191]

Земские собрания, официально получившие правительственные субсидии в 1909 г., стали использовать их в 1910 г. для собственных программ, никак не связанных с индивидуализацией крестьянского хозяйствования: они распределяли орудия и инвентарь среди общинников или в кооперативах без различия общинного или частного характера собственности членов; строили элеваторы и склады, доступные для пользования всем крестьянам данного района; нанимали агрономов для наблюдения за реализацией всех сельскохозяйственных программ, а не исключительно для нужд индивидуальных хозяйств. В январе 1910 г. Кривошеин сделал публичный выговор этим земствам за неисполнение правительственных распоряжений. ГУЗиЗ отнюдь не выступало против общей поддержки сельского хозяйства: «Наоборот, ведомство считает своею главнейшей задачей попечение о сельском хозяйстве в широком смысле и намерено и впредь неуклонно стремиться к развитию агрономических мероприятий в интересах всего населения». Тем не менее Кривошеин снова повторил, что создание и поддержка хозяйств фермерского типа являются главной и неотложной задачей правительства[192].

Несмотря на правительственные предупреждения, Совещание представителей земских касс мелкого кредита Харьковской губернии открыто постановило объединить все мелиоративные кредиты в фондах касс и распределить их среди кооперативов, а не среди единоличных хозяйств[193]. Стремясь подчеркнуть приоритет индивидуализации и заставить земства выполнять данные им указания, ГУЗиЗ объявило, что оно намерено созвать два областных сельскохозяйственных совещания в Харькове и Саратове, большинство делегатов которых будут составлять земские гласные-дворяне. Основной вопрос, который поднимался на совещаниях, касался того, как земства должны использовать правительственные субсидии для поддержки хуторян и вообще выделенцев из общины. Предполагалось, что земства станут выдвигать свои программы для наиболее эффективного достижения этой цели[194].

Оба совещания отказались обсуждать проблемы землеустройства и крестьянской индивидуализации даже тогда, когда им нужно было отвечать на конкретные вопросы, послужившие причиной их созыва, а в некоторых случаях они прямо оспорили целесообразность обсуждения этих проблем. Харьковское совещание постановило, что агрикультурная помощь должна направляться индивидуальным и общинным хозяйствам в равной степени, а единоличным хозяйствам — только при условии, что данное земство посчитает это нужным. Саратовское совещание приняло решение, в котором говорилось, что цель земских программ — равная помощь индивидуальным и общинным хозяйствам. По вопросу о том, как земства планируют обеспечивать единоличников агрономической помощью, Саратовское совещание вынесло резолюцию, что «обособление агрономической помощи единоличным собственникам от общей агрономической организации представляется также нецелесообразным и на практике невозможным», поскольку помощь индивидуальным хозяйствам потребует слишком много ресурсов и облагодетельствует слишком мало крестьян; вместо этого поддержка должна оказываться организациям, занимающимся агрономическими мероприятиями на местах, — в основном мелким сельскохозяйственным обществам и другим кооперативным учреждениям. Харьковское совещание ответило на тот же вопрос, что новое оборудование и инвентарь, поступающие от правительства и земств, должны направляться не единоличным хозяйствам, а кооперативам, объединяющим жителей данной местности независимо от форм имущественного владения. То же совещание было далеко от того, чтобы использовать земских агрономов для осуществления земельной реформы на местах, и постановило по этому поводу: «Агроном обязан оказывать всяческое содействие учреждению кооперативных учреждений: сельскохозяйственных, кредитных, потребительных и т. п. и принимать посильное участие в их работе»[195].

Некоторые возражения земств на предложения ГУЗиЗ касались недостатка полномочий и финансирования, но гораздо важнее были серьезные разногласия обеих сторон в понимании базовой категории преобразований: самого крестьянства. Планы ГУЗиЗ исходили из различий и разграничений между видами крестьянских хозяйств и из существования (или потенциально возможного существования) таких крестьян, которые будут действовать как индивидуальные хозяева и к которым соответствующим образом можно будет относиться. Во всяком случае, предполагалось, что некоторые крестьяне могут повести себя не так, как инертное большинство, и выделиться из огромного и обособленного сословия, если им предоставить нужную законодательную базу и соответствующие стимулы. Земские же собрания упорно оперировали такими понятиями, как «масса», «все население», «все крестьяне» или просто «крестьянство». Их предложения по поводу кооперативов указывали на иной подход к пониманию сути крестьянского управления: учреждения, обслуживающие землепашцев, должны находиться под постоянным внешним наблюдением некрестьян, хотя эти наблюдатели лишь изредка могут становиться их членами. Это была концепция крестьянства и практика управления им, которые почти не изменились с 1905 г.

В апреле 1910 г., четыре месяца спустя после объявления выговора ряду земских собраний за неправильное использование субсидий и перед лицом только что сплотившейся и поддержанной Министерством финансов оппозиции гласных этих собраний, Кривошеин вынужден был разослать новый циркуляр, разъясняющий, что от земств не требуется вкладывать правительственные субсидии исключительно в индивидуализацию крестьянских хозяйств. Хотя он и повторил в очередной раз, что постановления ГУЗиЗ, требующие от земств тратить определенные суммы на нужды хуторян или будущих хуторян, остаются в силе, но добавил к этому еще один аспект, о котором даже не упоминалось четырьмя месяцами ранее. Земства не должны интерпретировать спущенные сверху положения «слишком прямолинейно», ибо «требовать… расходования отпускаемых средств исключительно на помощь одним хуторянам… по самому существу дела совершенно невозможно». На этот раз выговор получили уже губернаторы, которые позволили себе вмешиваться в процесс распределения земствами денежных средств, — было официально подтверждено, что каждое земство вправе само определять типы сельскохозяйственной помощи. Успехи землеустройства теперь определялись не числом единоличных хозяйств, которые земства смогли создать, а качеством работы местного самоуправления в принципе, независимо от того, что это была за работа[196].

Другими словами, политика правительства изменилась, но об этом не было объявлено во всеуслышание. Признания этого факта правительство избегало, продолжая заверять, что стратегия кабинета с 1906 г. постоянна и последовательна. С 1911 г. правительство стало настаивать на том, что субсидии для земств должны быть использованы «в районе землеустройства» или «близко к району землеустройства», но теперь это были уже не жесткие указания: земство могло получать субсидии до тех пор, пока в данной местности работает землеустроительная комиссия (а к 1911 г. они работали уже во всех губерниях); причем правительство не требовало от земств непременно заниматься земельной реформой самостоятельно либо совместно с землеустроительной комиссией[197]. С этого времени бюрократы игнорировали противоречия, которые характеризовали развитие реформы на ранних этапах, и стали вопреки фактам подчеркивать, что «соответствующие кредиты передавались земствам, причем с их стороны не требовалось специальных ассигнований на агрономическую помощь единоличным владельцам…». Напротив, ГУЗиЗ якобы всегда предоставляло земствам «самим производить отбор тех мероприятий, которые с местной точки зрения казались наиболее важными»[198]. Бюрократы также утверждали, что земства одобрили правительственную политику на двух областных сельскохозяйственных совещаниях в Саратове и Харькове, — хотя, как мы видели, эти совещания не упустили случая категорически отвергнуть любые связи между земскими программами, правительственными субсидиями и земельной реформой[199].

Некоторые суммы, направленные из центра в распоряжение земств, правительство считало необходимым использовать исключительно в деле индивидуализации крестьян, но даже в этих случаях земства задействовали эти средства в других программах. Агрономы, которые руководили данными программами, по должности были в курсе многих из обсуждаемых проблем. Один из них, проанализировав сельскохозяйственный бюджет, заключил; то, что правительство в своих годовых отчетах называет «затратами на земельную реформу» или «землеустройством», есть всего лишь бухгалтерская видимость, так как земства направляют деньги на агрикультурные мероприятия общего характера[200]. Некий автор в агрономическом журнале отметил, что дворянские земства, «несмотря на все отрицательные явления в их развитии, в послеосвободительную эпоху, все же удержались от окончательного слияния с курсом, намеченным 9 ноября 1906 г.». Другой автор обратил внимание на то, что даже самые реакционные земские собрания и земские деятели отрицают любые различия между формами собственности: независимо от своих политических взглядов, земские деятели соглашаются принять субсидии на проведение земельной реформы и, «получая таким образом новый прилив денежных средств… быстро фактически сливают средства на специальные агрономические мероприятия по землеустройству с общими средствами на агрономическую помощь местному населению вообще». В других случаях субсидии, полученные для найма землеустроителей, использовались для найма агрономов широкого профиля, не уделявших должного внимания земельной реформе как таковой. В лучшем случае, отмечал еще один агроном, земства помогали единоличникам «походя», рассматривая это как часть помощи крестьянам вообще[201].

Помимо этих субсидий, ГУЗиЗ также препоручило свои программы земельной реформы четырнадцати земствам и возвестило об их согласии участвовать в них как о гарантии успеха аграрной реформы. Один из агрономов докладывал, что даже в этих случаях земства «оказывают агрономическую помощь всему населению, без различия форм владения землей». Действительно, формальное согласие содержало некоторые оговорки, гласившие, что помощь в районах землеустройства означает помощь «всему населению» без различия способов хозяйствования и форм землевладения. Автор публикации в профессиональном агрономическом журнале выразил удивление, что подобные меры продолжают называться «землеустройством»[202].

Если целый ряд губернских земств открыто отказался сосредоточиться на крестьянской индивидуализации, то Пермское земство представляло собой интересное исключение: оно попыталось выполнить приоритетные для правительства задачи, но в конце концов прекратило эксперимент как невыполнимый. Надо сказать, что именно эта губерния имела возможность уделить максимально возможное внимание каждому отдельному крестьянскому хозяйству. Здесь работало более 150 агрономов: Пермское земство тратило больше средств, чем любое другое, на поддержку их деятельности и соответственно имело больше агрономов на определенное количество крестьянского населения, чем любая другая губерния. Все выделяемые на нужды крестьян денежные средства объединялись и распределялись через одну из самых густых кооперативных сетей в империи[203]. Это произвело впечатление на чиновников ГУЗиЗ, и в 1912 г. Управление прислало в Пермскую губернскую земскую управу своего агента для описания местной практики работы с государственными субсидиями. Некоторые из этих сумм предназначались исключительно для помощи индивидуальным хозяевам. Поскольку кооперативы были массовыми организациями и не делали особых различий между индивидуальными хозяевами и общинниками, каждое товарищество могло руководствоваться разнообразными соображениями, не имеющими ничего общего с основной целью проводимых мероприятий. Однако ГУЗиЗ настаивало, что эти средства должны быть направлены непосредственно на нужды индивидуальных хозяйств фермерского типа. Губернское земство согласилось попытаться выполнить это предписание и приказало уездным земствам искать индивидуальных заемщиков[204]. Менее чем через год Екатеринославское уездное земство доложило, что земских агрономов буквально завалили ходатайствами о предоставлении ссуд, у них не было ни времени, ни возможности внимательно изучить каждое заявление, так что пришлось выдавать ссуды только на основе данных, предоставленных волостной и общинной администрацией. А это автоматически создало ситуацию, исходя из многолетнего земского опыта, неприемлемую. Далее доклад трактовал смысл правительственной политики с точностью до наоборот, ставил ее логику с ног на голову: если земство не может использовать кооперативы, единственным выходом остается использовать общину. В таких условиях якобы более целесообразно давать ссуды только коллективным заемщикам и использовать кооперативы, которые будут получать ссуды только на основании коллективной ответственности всех их членов. Губернская управа посоветовала уездным управам распределять денежные ссуды по кооперативам и игнорировать предписания закона. Этот порядок действий не был легальным, противоречил духу и букве правительственной программы, но правительство получило (и использовало) возможность даже такое распределение субсидий записать в актив мероприятий по индивидуализации крестьян[205].

Ежегодный бюджет ГУЗиЗ вырос с 37 млн. руб. в 1906 г. до 146 млн. руб. в 1914 г., причем с 1911 г. он стал превышать суммы, выделявшиеся на те же цели до 1905 г. Это были сравнительно небольшие ассигнования, составлявшие менее 4 % государственного бюджета, особенно если учесть то, что ГУЗиЗ ожидало гораздо большего. Тем не менее по сравнению с недавними ассигнованиями на крестьянские сельскохозяйственные нужды это были беспрецедентные суммы, а это говорит о том, что объединенное и постоянно растущее давление Столыпина и Кривошеина заставило Министерство финансов пойти на уступки. Из всех министерств, департаментов и управлений бюджет ГУЗиЗ вырос за эти годы в наибольшей степени[206].

Однако увеличение финансирования не должно рассматриваться как однозначный факт, не требующий комментариев[207]. Современники справедливо отмечали, что денежные суммы могут иметь различное значение в зависимости от того, как они были потрачены, и чего предполагалось с их помощью добиться; об этом они и спорили на протяжении четырех лет с момента объявления о начале земельной реформы. Большинство затрат действительно было мало связано с аграрной реформой 1906 г. как таковой. Костяк тогдашней столыпинской программы составляли личная земельная собственность и консолидация общества на этой основе. Но при этом подавляющее большинство отпущенных ГУЗиЗ средств (до 80 % бюджета Управления ежегодно в 1911–1914 гг.) было направлено на программы, явно отличные от нового «землеустройства» и запущенные до 1906 г.: переселение в Сибирь и Среднюю Азию, лесопосадки, общую агрономию и улучшение землепользования путем распространения среди крестьян нового инвентаря и агротехнических приемов. Наибольшее увеличение отпускаемых средств после 1910 г можно отметить у Департамента земледелия — отдела ГУЗиЗ, отвечавшего за агротехнические улучшения, агрономическое образование и наем соответствующего персонала. Его бюджет более чем удвоился в течение одного года — с 7,5 млн. руб. в 1910 г. до 16,9 млн. в 1911 г. — и достиг 35 млн. в 1914 г. (что составило около 25 % всего бюджета ГУЗиЗ). При этом землеустройство как таковое находилось в ведении Департамента государственных земельных имуществ. Его приходные статьи в абсолютных цифрах не росли, а его доля в общем бюджете ГУЗиЗ упала с 21 % в 1912 г. до 18 % в 1914 г. Что касается непосредственных расходов на ссуды и пособия хуторянам и фермерам, шедшие через землеустроительные комитеты и комиссии, то они составили сумму не более чем в 34 млн. руб. за весь период активного реформаторства с 1907 по 1913 г.[208]

В целом можно сказать, что значение термина «землеустройство» постоянно расширялось, стремясь вобрать в себя все меры по увеличению производительности крестьянского хозяйствования, и вне зависимости от форм собственности на землю[209]. Программа «Агрономическая помощь при землеустройстве» была быстро и тихо изъята из ведения Департамента государственных земельных имуществ и передана в Департамент земледелия[210]. В мае 1910 г. правительство выступило с новой редакцией определения термина «земельные улучшения», который до этого времени был связан исключительно с индивидуализацией крестьянского хозяйства, но теперь стал включать сельскохозяйственные товарищества и масломолочные артели, которые формально не имели отношения к земельной реформе[211].

К 1911 г. земства все же были привлечены к участию в аграрной политике, но ценой этого для реформаторов из правительства оказалась утрата основного смысла земельной реформы: земства заранее объявили, что они не будут оказывать помощь исключительно хуторянам и не собираются заниматься преимущественно индивидуализацией крестьянских хозяйств. Несмотря на это, Департамент земледелия направил земствам 1/3 своего годового бюджета (что составило в 1914 г. около 10 млн. руб.), тогда как другие департаменты и отделы ГУЗиЗ выделяли средства исключительно по принципу ad hoc. Эти деньги стали для земств весомым стимулом к расширению их собственных ассигнований. В 1908 г. все губернские и уездные земства империи ассигновали на «экономические нужды» (почти все из них были нуждами сельского хозяйства) 5,4 млн. руб., а в 1913 г. — более 16 млн. руб. Увеличение расходов на сельское хозяйство поглотило всего 6 % земских бюджетов, но это было резкое и существенное увеличение по сравнению с прошлыми годами[212].

Конечно, можно сказать, что передача властных полномочий земствам и смягчение условий получения ассигнований отражали преднамеренную гибкость политической линии и тем самым успех реформаторов (или желание создать условия для перемен, не определяя суть этих последних[213]). Но думать так — значит игнорировать аргумент Кривошеина, который изначально настаивал на том, что помощь единоличным хозяйствам должна стать первоочередной задачей аграрной политики. Правда, к 1910 г. он вынужден был официально отбросить это условие, но тем не менее продолжал стоять на своем в частном порядке. И действительно, ряд бесспорных свидетельств наводит на мысль, что реформаторы восприняли перемены в правительственном курсе как поражение. Ф.В. Шлиппе, занимавший в те годы различные посты в ГУЗиЗ, горько жаловался, что правительство утеряло последовательность своей политики, что земства испортили и переиначили все реформаторские начинания, хотя им платили именно за их осуществление. В качестве инспектора сельского хозяйства Московской губернии в 1906–1912 гг. он сам был вынужден вступать «в борьбу» с земским персоналом, который протестовал против индивидуализации, «саботировал» его работу и предоставлял минимум отчетности по местным земским программам. Уже находясь в должности директора Департамента земледелия (с 1912 г.), он писал: «По ознакомлении с новой работой я укрепился в убеждении, которое создалось уже в Москве, что сельское хозяйство идет само по себе, а Министерство [ГУЗиЗ. — Я.К.] само по себе. Не было такой органической связи, которая обеспечивала бы содействие Министерства со всеми отраслями на местах. Инспектора сельского хозяйства висели как-то в воздухе, дела у них было очевидно немного… Департамент земледелия раздавал согласно сметы миллионы рублей земствам и сельскохозяйственным обществам, но в этом не было системы»[214].

Итак, стали очевидны: отказ от частной собственности как основополагающего принципа государственной политики, очевидная смысловая корректировка того, что ранее называлось «землеустройством», замалчивание немалой разницы в истолковании сути реформ между земствами и правительством, а также неприкрытое использование правительственных ассигнований земскими управами на посторонние нужды. Все это означало, что многое из того, что правительство считало земельной реформой, на самом деле никак не было связано с частной собственностью или консолидацией общества. Это было отступление от той политики, которую Кривошеин четко сформулировал не далее как в январе 1910 г. — и по крайней мере один раз правительство само призналось в этом в докладе о землеустройстве, опубликованном в 1914 г. Доклад объяснял, что ГУЗиЗ вначале хотело направить весь объем средств на помощь новым единоличным хозяйствам, каждой малой экономической единице. Но «этот бесспорно правильный замысел почти нигде не получил хотя сколько-нибудь заметного осуществления. Индивидуальная помощь хуторским и отрубным владениям неизменно оставалась теоретически сознанной истиной и не продвигалась в жизнь прежде всего по той причине, что при индивидуальной помощи пришлось бы сосредоточить работу на весьма ограниченном числе хозяйств». Автор доклада отметил и серьезные оговорки со стороны земств, которые иногда соглашались работать с еще имевшимися индивидуальными хозяевами, но предпочитали общие программы для крестьянских «масс». Кроме того, земские агрономы самоустранялись от участия в проведении земельной реформы, опасаясь, что она приведет к расслоению деревни, превратит немалую часть крестьянства в изгоев и заставит опасно рисковать «доверием населения», которого агрономы с таким трудом старались добиться[215].

В докладе указывалось, что в свете данных проблем ГУЗиЗ согласилось принять «смешанные» программы, объединяющие индивидуальную и массовую агрономическую помощь. В качестве примера «массовых» мероприятий можно указать на финансирование правительством складов, элеваторов и пунктов зерноочистки, принадлежащих кооперативам. «Индивидуальный» аспект правительственной программы на самом деле представлял собою противоречие: правительство и не могло продемонстрировать, что его денежные средства направляются на поддержку индивидуальных хозяев, да и не настаивало на этом, но в программе отмечалось, что единоличники ведут более интенсивное хозяйство и больше других нуждаются в новой технике, рабочем инвентаре, агрономических приемах и соответственно в кредитах, которые распределяются через кооперативы. Следовательно, как утверждал автор доклада, от единоличников больше, чем от других групп, следовало ожидать обращения к государственным фондам. Повсюду в России основное внимание индивидуальных хозяйств уделяется производству продукции внутри самих товариществ, а местные власти направляют непосредственные усилия на организацию частных собственников в различных типах кооперативов.

Прямые свидетельства взаимоотношений между индивидуальными хозяйствами и кооперативами были сомнительны. Тот же доклад ссылался на опыт Могилевской губернии, где в сельскохозяйственных кооперативах преобладали крестьяне с подворным и отрубным землевладением, а не держатели общинных наделов[216]. Однако читателям следовало бы учитывать высокую вероятность того, что в любых крестьянских учреждениях данной губернии индивидуальные хозяйства составят значительный процент, так как подворное владение здесь преобладало задолго до начала столыпинской земельной реформы. Другая попытка объединить индивидуализацию и кооперативное движение была связана с мелиоративными товариществами, учредить которые ГУЗиЗ предложило Государственной Думе в 1910 г. Это были товарищества для земледельцев, для которых желательные отдельные усовершенствования требовали участия в данном процессе более чем одного хозяйства (например, ирригация, дорожное строительство и незначительные земельные переделы). Чиновники утверждали, что данный вид кооперативов сможет привлечь крестьян, которые уже продемонстрировали «известную сознательность» в отношении свободы распоряжения земельной собственностью. Это означало, что крестьяне присоединятся к новым товариществам как хозяева, видящие в частной собственности достойную уважения ценность, и на этой основе уступят некоторые из своих прав коллективу. В действительности эти утверждения были лишь риторическими, поскольку предлагаемый правительством закон о мелиорации не требовал, чтобы члены такого кооператива непременно являлись частными земельными собственниками: они вполне могли быть и общинниками[217].

Возможно, наиболее символичным проявлением отхода от установки на индивидуализацию стало финансирование коллективного сельского хозяйства. В 1910 г. Комитет по землеустроительным делам одобрил положения, по которым товарищества могли покупать землю, используя для этого государственные ссуды, а их члены — обрабатывать эту землю, совместно используя имеющийся рабочий инвентарь[218]. Вместо того чтобы дробить землю на мелкие участки, как это обычно делали крестьяне Европейской России, инициаторы новых форм хозяйствования планировали сформировать «семейно-трудовые группы», чтобы «вести хозяйство коллективным трудом нескольких дворов». Эта «коллективная обработка земли» позволяла крестьянам возделывать крупные земельные участки, что было более рационально и эффективно. Когда местный агрономический персонал поднял этот вопрос на своих съездах и собраниях, а также в специализированных журналах, коллективное хозяйствование стало изображаться в качестве реальной альтернативы индивидуализации и частной собственности[219].

Таким образом, кооперативы стали главной составляющей аграрной политики в период после 1910 г. В сущности, любое правительственное учреждение, которое занималось делами крестьянского хозяйства, использовало их в качестве посредников и охотно финансировало; в результате все виды кооперативных учреждений стали чаще и чаще упоминаться в официальной периодической и монографической литературе. Совсем не случайно значительный рост кооперативного движения произошел именно после 1910 г.: он последовал за существенным притоком финансирования от ГУЗиЗ, Министерства финансов и земств. Как указывалось в отчете ГУЗиЗ, 1911 год стоит особняком «в истории наших сельскохозяйственных товариществ»: почти половина из существовавших в январе 1912 г. на территории Европейской России кооперативов появились в течение предыдущего года (229 из 512), а из 1361 действовавших в январе 1914 г. почти 80 % было основано в период с 1910 г. Еще 1800 артелей было основано в Западной Сибири к 1914 г., причем большинство из них постоянно получали ссуды от государства и контролировались государственными инструкторами[220].

Министерство финансов увеличило финансирование кредитных кооперативов с 1910 г. Общая сумма ссудных капиталов, направленных через Государственный банк кооперативам, составила 21 млн. руб. в 1909 г. и 150 млн. руб. в 1914 г.[221] Число товариществ за тот же период почти утроилось. В общей сложности, в январе 1910 г. существовало около 3600 кредитных товариществ, а в январе 1914 г. — уже 9500, 95 % из которых успели получить ссуды от Государственного банка[222]. (Зато рост числа ссудо-сберегательных товариществ, которые не получали государственных займов, был сравнительно малозаметен.) Министерство финансов также увеличило выплаты земствам, чтобы помочь им курировать и финансировать кредитные кооперативы через земские кассы. Из 232 губернских и уездных земских касс, существовавших к концу 1914 г., 2/3 были открыты за период с 1911 г., и все они получили субсидии Государственного банка на общую сумму более 14 млн. руб. Те земства, которые не открывали касс, чаще всего финансировали кооперативы непосредственно через земские управы[223].

Однако простой рост числа кооперативов и сумм их кредитования не означал ничего особенного для современников; гораздо важнее было то, для каких целей эти организации были предназначены и какую концепцию социально-экономической организации они собой представляли. Реформаторы призывали к широкому использованию ипотечного кредитования в кооперативах с целью воплотить в жизнь новое понимание крестьянства как потенциально зрелой части общества, способной вскоре присоединиться к не-крестьянам в виде группы собственников. Но к 1910 г. правительство и земства уже финансировали систему, для которой вопрос о собственности был иррелевантен. Проще говоря, залог недвижимости в существовавших кооперативах любого типа был незаконен. Каждый раз, когда одна часть правительства издавала какие-либо положения, содержащие хотя бы намек на разрешение залога крестьянских земель, другая часть кабинета во главе с Министерством финансов, не привлекая излишнего внимания к данным законоположениям, выпускала особые правила, которые их отменяли. Так произошло и в 1906 г., когда Указ от 15 ноября о залоге надельных земель был тут же снабжен правилами от 29 ноября и 11 декабря того же года, запрещавшими кооперативам закладывать какую бы то ни было крестьянскую землю. Когда Государственная Дума в июле 1912 г. приняла закон, который вроде бы допускал определенную возможность залога таких земель, Министерство финансов тут же недвусмысленно исключило из залога все имущество, составлявшее «необходимую» принадлежность крестьянского хозяйства. Сюда входили надельная земля (будь то выделенная или общинная), весь инвентарь, необходимый для производства и существования, а также большая часть вненадельных земель[224]. У реформаторов было достаточно аргументов в пользу взаимосвязи между земельной реформой и деятельностью кооперативов. Однако итог дебатов 1906–1910 гг. не позволял ни правительству, ни любому другому организатору кооперативов требовать залога недвижимости для крестьян[225]. Чтобы ни у кого не оставалось сомнений, в 1915 г. Сенат, высшая судебная инстанция империи после царя, подтвердил принцип неотчуждаемости крестьянских земель для всех без исключения кредитных учреждений[226].

Подобный исход спора означал, что правительство усиленно вкладывало деньги в концепцию финансово-экономической организации, которая в самих своих основах осталась переформированной. То же самое можно сказать и о другой значительной кредитной операции с участием крестьян, а именно о продаже земли через Крестьянский банк. Реформаторы с 1906 г. утверждали, что количественный рост крестьянского землевладения — не выход из положения; корень проблемы состоял в том, смогут ли крестьяне владеть землей на правах частной собственности и рисковать ею в закладных операциях со всеми вытекающими отсюда социальными и политическими последствиями. Крестьянский банк за период 1906–1915 гг. осуществил продажу земли на общую сумму около 1 млрд, руб., но эта недвижимость не могла быть использована ни в каких иных кредитных операциях. Множество инструкций приводили к тому, что даже Крестьянскому банку было чрезвычайно затруднительно возвращать просроченные ссуды или конфисковывать заложенное имущество у должников. Случаи аукционных распродаж Крестьянским банком десятков тысяч крестьянских земельных участков за долги предавались широкой огласке; однако за ними как ни в чем не бывало следовали оповещения о том, что лишь несколько сотен распродаж было доведено до логического конца: во всех остальных случаях крестьянам и представителям администрации удавалось прибегнуть к различным патерналистским механизмам, позволявшим несостоятельному должнику удержать за собой землю[227].

Что касается залога любых участков земли, находящихся в собственности крестьян, для получения ссуд на нужды мелиорации (что разрешалось Указом от 16 ноября 1906 г. и в законе, принятом III Думой в июле 1912 г.), то только правительство посредством Крестьянского банка могло практиковать подобные меры. Подобные операции с недвижимостью составляли до 4 % совокупной стоимости всех операций Крестьянского банка; ссуды, выданные под залог надельных земель, сами по себе составляли всего 1 % от всех ссуд, выданных с 1906 по 1915 г. (примерно 11 млн. руб.). Большинство из них досталось крестьянам-переселенцам, направлявшимся в Сибирь или Среднюю Азию, а не тем, что оставались в Европейской России[228]. Таким образом, как надельная земля, олицетворявшая собой самую суть проблемы, так и земля, приобретенная и находящаяся в личной собственности, оставались вне кредитной системы.

В целом созданная к 1914 г. кредитная система не была способна привести крестьян к кредитному рынку и связать их с более широкой (с точки зрения занятий или владения собственностью) категорией населения. Это была закрытая система, требовавшая специфических условий для своего развития, особых земель для залога и особых правил работы. Она имела мало общего с земельной реформой, задуманной в 1906 г., — поскольку изначально предполагала неотчуждаемость крестьянского имущества как отличительную черту принадлежности к сословию, — и таким образом являлась лишь новым изданием столь отличной от реформаторского замысла политики, сложившейся до 1906 г.

Для Столыпина и Кривошеина кооперативы, обновленное землепользование и землевладение, а также увеличение государственных расходов на эти цели складывались в своего рода прообраз интегрированной системы, которая должна была быть бессословной по своей природе. Но их оппоненты были готовы согласиться только на систему всесословную — то есть такую, где правовые различия были скорее основой, а не целью или предметом правительственной политики. В этом смысле понятие «мобилизации» обманчиво как характеристика атмосферы споров того времени вокруг аграрного вопроса, ибо мобилизация отнюдь не занимала умы многих представителей бюрократии и дворянской аристократии: они скорее стремились конкретизировать и систематизировать понятие обособленности, хотя бы и посредством новых кооперативных учреждений[229]. Реформа местного управления и самоуправления, тогда же предложенная Столыпиным, предполагала, что волостное земство будет основано не на сословности, а на принципе частной собственности. Но и она была провалена все теми же представителями бюрократии и аристократии, во множестве заседавшими в консультативных и совещательных учреждениях при правительстве. Как и в спорах о формах собственности и кооперативах, чиновники и дворяне-землевладельцы отклонили основную идею о том, что крестьяне могут справиться со своими местными делами самостоятельно и не зависеть от образованной и богатой элиты общества. Они продолжали утверждать, что дворянство не может отдать один из последних исторических символов своего престижа и власти — право управлять местными делами[230]. Ни дворяне-землевладельцы, ни правительство не могли прийти к согласию по данному вопросу или проявить политическую волю и расширить сферу полномочий местных органов управления настолько, чтобы привлечь к работе крестьян — будь то политически через реформированное земство или социально-экономически посредством кооперативов. Вместо этого крестьянство стремились реорганизовывать в обособленных общинных и кооперативных учреждениях, при постоянном надзоре со стороны специально учрежденных, недосягаемых и всезнающих властей.

На финальной стадии дискуссии о земской реформе в Государственном совете в 1914 г. ее противники настаивали, что мелкая земская единица вообще не нужна, потому что ее административные функции способны выполнять и кооперативы: они позволят государству и земствам «управлять» населением без сращивания с ним. Их оппоненты возражали, что не только дворянство и чиновничество, засевшее в столицах, губернских и уездных центрах, центральных и местных судах, может управлять крестьянами в кооперативах, но и агрономы, нанятые специально для этих целей. Представитель Петербургского земства А.Д. Зиновьев утверждал, что кооперативы и представители земского «третьего элемента» «могут быть опасны, но только там, где за полным отсутствием органов для удовлетворения насущных потребностей царствует хаос». Создание волостного земства «является только поставленною в очень скромные рамки попыткою упорядочить то, что жизнь сама вводит вопреки узко отжившим формам. Нельзя отрицать того, что… уже повсеместно народились кооперативные организации… Вот где третий элемент может в отдельных случаях стать темною силою, силою опасною…». В.И. Гурко, ранее бывший товарищем министра внутренних дел, предупредил, что «чужаки», которых так боятся земства, уже контролируют местную жизнь. Возникает естественный вопрос: кто же будет контролировать кооперативы? «Да именно посторонний третий элемент… А у кого, господа, дело в руках, у того и влияние… Заметьте, господа, крайние левые партии уже поднимают иной лозунг. Они открыто говорят, что в настоящую минуту роль земства окончена, они указывают на те самые кооперации [явившиеся на смену земствам. — Я.К.]»[231].

Защищавшие эти положения были правы, утверждая, что профессиональный персонал на местах несет с собой подрывную политическую программу. Профессионалы громогласно заявляли, что их подготовка дает им компетентность, а их наниматели имеют только власть; при этом разночинное социальное происхождение предоставляет им некоторую социально-политическую легитимность, о которой другие появляющиеся в деревне не-крестьяне могут только мечтать. Но «демократизм» этих верительных грамот был несколько умерен утверждениями тех же профессионалов, что они руководствуются научными знаниями там, где крестьяне опираются лишь на опыт. Это была мощная смесь из легитимности, власти и чувства миссии, которая побуждала с новой силой заявлять свое право на крестьян, — или, говоря словами ведущего агронома-теоретика своего времени А.В. Чаянова, на «умы и души» «темной людской массы»[232].

Разочарование, последовавшее за революцией 1905–1907 гг., вынудило новое поколение агрономов и экономистов отказаться от ряда слишком жестких антитез вроде свободы и угнетения, независимости и принуждения, демократии и диктатуры, правых и левых и обратиться наконец к достоверности и истинности «объективной науки»[233]. В этом их поддержали многие профессионалы-практики и общественные деятели — они дружно отреклись от сектантской кружковщины интеллигенции, усердно помогавшей вырваться на свободу неистовому крестьянскому бунту, которому, согласно распространенной в литературе телесной метафоре, не хватало «мозгов». Агрономы вскоре стали активно пользоваться другими бинарными оппозициями, основанными на представлениях о линейном времени, — например, такими, как отсталость и прогресс, тьма и свет, тело и разум, массы и интеллигенция, спонтанность и сознательность[234]. Профессионалы решительно помещали самих себя по одну сторону подобных оппозиций, а крестьян — по другую и считали аксиомой, что крестьяне — жертвы своего собственного невежества в не меньшей степени, чем гнета социально-экономической системы, — не способны членораздельно выразить свои интересы или сами совершенно неправильно их понимают. Из этого и исходила армия кооперативных деятелей, нагрянувшая в деревню после 1905 г. Оставаясь в границах образованного общества, они создали новый образ крестьянства и, вооружившись им, вступили в борьбу с дворянами-землевладельцами и чиновничеством за право говорить о «народе», выступать от имени «народа» и для «народа». Антитеза «государство и общество» не может удовлетворительно описать процесс подобного взаимодействия, и профессионалы редко помещали себя внутрь данного противопоставления. С другой стороны, вместо того, чтобы четко очертить профессиональную автономию, направленную против государства, агрономы последовательно и постоянно требовали, чтобы государство содержало их как представителей «народа» и выразителей его чаяний[235]. Их вызов был брошен не государству, а правящему режиму, социальной и политической системе, которая не признавала за ними в этом государстве место влиятельных, компетентных профессионалов. Важнейшим стал вопрос о том, кто будет определять положение и представлять остальному обществу те массы, которым не хватает «сознательности», которые не могут понять сами себя в более широком контексте исторического развития и совершенно не способны представить себя составной частью социума[236].

В этой атмосфере всеобщих споров и взаимоисключающих предположений агрономы и кооператоры совместно выдвинули притязания на осуществление особого типа власти в деревне[237]. Как и самопровозглашенная «демократическая интеллигенция», они четко отделяли себя и от привилегированных сословий и от крестьян при помощи «демократических» (в современном понимании этого слова) признаков — причем определяющим было скорее недворянское социальное происхождение, чем те или иные политические убеждения или стремление отождествить себя с крестьянами. Движимые идеалами «науки» и «знания», они исключали как крестьян, так и привилегированные сословия из числа тех избранных, кто «понимает», кто может «видеть» и кто «знает». В отличие от своих начальников и нанимателей, агрономы понимали реформирование деревни как социальный, а не как узкотехнический или экономический процесс. Столыпин и сторонники земельной реформы утверждали, что частная собственность создаст систему и соответствующую среду для отбора индивидуумов определенного склада и позволит им принять активное участие в работе новой системы, но агрономы видели себя в качестве прямой профессиональной власти над «всей массой»; при этом частная собственность должна была быть либо отвергнута как мешающая их власти, либо истолкована так, чтобы усилить их влияние в деревне. Часть земского дворянства, которая не приняла программу Столыпина и его реформы, также говорила о «массе в целом». Но для них было достаточно того, чтобы «масса» оставалась отдельным сословием, со своей собственной культурой и законами, даже не помышляя о вторжении в «общество» образованной и привилегированной элиты. Агрономы, напротив, говорили о «массе в целом», которая должна твердо придерживаться тех принципов гражданственности и цивилизованности (хотя и не обязательно воплощать их в себе), какие исповедовали сами профессионалы-интеллектуалы[238]. В отличие от Столыпина и земского дворянства, агрономы обещали себе и всем остальным «вспахивать» прежде всего умы, а не землю; они готовились «реорганизовать» всех крестьян в новое сообщество деревни, жизнь которого будет определяться и направляться первыми и единственными гражданами сельской России — профессионалами.

Конечно, агрономы, экономисты и кооператоры были преданы делу распространения технологии, техники в деревне и вообще улучшения хозяйства и материального положения крестьянства. В этом их планы совпадали с деятельностью других вовлеченных в аграрную политику социальных групп населения, которые стремились достичь социальной стабильности посредством повышения производительности крестьянского хозяйствования и роста аграрного производства в целом[239]. Но большинство агрономов того периода называли свой подход к проблеме «общественной агрономией», подразумевая, что материальные изменения требуют от них прежде всего понимания и рационального изменения культуры самого общества, в недрах которого эти изменения происходят. Этот социальный подход был тем вкладом этого поколения агрономов в науку, который выдержал проверку временем. В современную аграрную экономическую теорию и социологию эти категории были перенесены посредством работ А.В. Чаянова[240]. Собственно, агрономия не была для общественных агрономов самоценным предметом изучения в качестве науки для науки. Основным для этих профессионалов был вопрос о том, как использовать знания и технические усовершенствования для преображения народа, который не в состоянии (как они были уверены) даже задуматься о собственной трансформации. По этим причинам нейтральная задача распространения технических усовершенствований превратилась в анализ и подробное комментирование состояния всего крестьянского общества и культуры; это, в свою очередь, породило новые концепции социального управления, а также новые характерные черты власти. Когда агрономы писали о «реорганизации крестьянского хозяйства», о составлении «организационного плана трудового хозяйства» или о воздействии на «мысли и душу отсталого крестьянина», они имели в виду следующее: кооперативы будут осуществлять реорганизацию обособленного крестьянского сословия под флагами «прогресса» и «науки», но управлять этим процессом должны исключительно профессиональные агрономы.

Действительно, именно в связке сословности и гражданственности мы можем начать рассматривать конфликты и противоречия в призвании профессионалов, которые возникли в период последнего кризиса Российской империи. Гражданственность была той динамической схемой действий, которая позволяла агрономам бросить вызов своим начальникам, монопольно завладевшим политической властью на местах и в правительстве, и показать, что знание и научное понимание русской деревни может успешно противостоять праву рождения и закоснелой традиции. Однако в их заявлениях была и определенная двусмысленность: можно ли было идею гражданственности внедрить в головы населения при отсутствии у крестьян «знаний» и «научного понимания», но при наличии укоренившегося мнения о материализованной, неизменной и чуть ли не сущностной «отсталости» крестьянства? Частичное объяснение данного противоречия лежит в правовом контексте сословности, который ограничивает возможности взаимодействия между юридически обособленными группами населения и особенно тщательно обособленными крестьянами[241]. Но воображение профессионалов не было ограничено сословиями и кастами: они были деятельными мыслителями и могли с успехом приспособить к своим нуждам то, что видели или хотели увидеть. Отсюда напрашивается закономерный вывод, что профессионалы закрепили идею кастовости в своем научном понимании крестьянства, найдя в сословности такие культурные и научные аспекты, которые были способны пережить любые институциональные изменения[242]. Гражданственность, которую якобы олицетворяли только сами агрономы, могла возникнуть скорее как новая форма обособленности, а не как динамичная основа для объединения; более того, она помогала создать представление о такой системе мер, которая будет использовать крестьян как объекты воздействия, а не как участников процесса собственной трансформации.

Этим объясняется особое значение еще одного устойчивого вклада, который внесла эта школа в изучение крестьянства, — концепции «крестьянства как специфической категории» общества и экономики, как особого слоя населения, невосприимчивого к «законам» и «рациональным» подходам, обычно применяемым к другим общественным категориям и группам. Такой исходный тезис вполне сочетался с традициями сословной системы. До 1905 г. среди образованных слоев русского общества был распространен категорический антикапитализм, однако отрицательное отношение к капитализму и сходным типам экономических систем со временем смягчилось, и в некоторых случаях он даже стал считаться приемлемым для развития городов и промышленности. Но тот же строй сразу же резко отвергался, как только он появлялся в деревне, в практике самих крестьян, поскольку они считались не готовыми нести обязательства и принимать на себя риски, свойственные этой социально-экономической системе[243].

Нести идею перемен в массы — обычная задача для образованной элиты любой страны. Профессионалы чуть ли не всех стран Европы, Азии и обеих Америк в рассматриваемый период активно распространяли разумные экономические и технические новшества, причем одновременно они предполагали проводить социальное переустройство посредством огромного числа учреждений и успевали обсуждать условия предстоящих изменений с обширными группами населения. Нередко профессионалы-практики полностью пересматривали свои первоначальные взгляды и намерения в процессе прямого общения с другими социальными группами, усердно пытаясь перевести свое кредо на «язык» последних[244]. Но в случае с Россией той эпохи поражает именно отсутствие подобного рода обсуждений и компромиссов — считалось заранее доказанным, что крестьяне не способны сами формулировать свои интересы, и это мешало признать легитимность любого их действия. Элита русского общества была далека от того, чтобы использовать кооперативы для вовлечения или мобилизации крестьян в формирование той общей картины будущего, в котором те могли бы участвовать как активные действующие лица на вполне законных основаниях. Вместо этого кооперативы предстали в виде средства в очередной раз реорганизовать крестьянское общество, только теперь — посредством авторитета профессионалов[245].

Нужда в агрономах, готовых и стремящихся к активному взаимодействию с крестьянами, изменила социальную структуру сельскохозяйственных училищ всех типов и профессии в целом. Агрономия определенно не стала привилегированным занятием, но она также не стала и крестьянским делом. Училища расширили набор с нескольких сотен студентов в 1906 г. до приблизительно 20 тыс. в 1914 г., а число работающих агрономов-профессионалов за тот же период выросло с 500 до 10 тыс. человек[247]. Высшее агрономическое образование старого типа (то есть дворянские учреждения, обучавшие помещиков и их управляющих правильно распоряжаться своими и чужими поместьями) превратилось преимущественно в разночинские училища для местных специалистов-практиков, готовых взаимодействовать с крестьянами-землепашцами. Если в 1896 г. крупный земельный магнат Ф.В. Шлиппе демонстративно покинул Московский университет и перешел в Московский сельскохозяйственный институт (бывшая Петровская земледельческая и лесная академия), где было «меньше пролетариата», то в 1914 г. уже и там потомственные дворяне составляли явное меньшинство (12 % от общего числа слушателей). Однако эти изменения не привели к большому наплыву в данные учреждения крестьян. Квоты для студентов-дворян были сняты, но допуск недворянам был разрешен лишь при условии окончания среднего учебного заведения, а плата за обучение составляла 400 руб. в год, хотя и имелось ограниченное количество весьма скромных стипендий. В этих условиях большинство студентов было из городских слоев — дети купцов, ремесленников и почетных граждан. Крестьяне продолжали оставаться количественно наименьшей группой во всех девяти учреждениях высшего агрономического образования: их доля никогда не превышала 1/4 от общего числа студентов. Если же вести подсчет в зависимости от рода занятий родителей, то число действительно крестьянских детей было в данных учебных заведениях и того меньше[248].

Училища более высокого уровня готовили «ученых агрономов первого разряда», которые смело могли писать звание «агроном» перед своими фамилиями, и мелиораторов, имевших право носить звание «гидротехник». Эти выпускники обладали достаточными правами, чтобы определять суть и способы возможного применения своей профессии, и таким образом представлять ее остальному миру неспециалистов. Они немедленно были включены в табель о рангах и, в зависимости от собственного желания, принимались на государственную службу. В качестве государственных и земских служащих они гарантированно обеспечивались довольно высоким жалованьем в качестве земского агронома или кооператора — 1800 руб. в год (большинство остальных категорий земских служащих получало несколько сотен в год). Агрономы были весьма востребованы и предпочитали работать непосредственно в столицах или рядом с ними, распоряжаясь немалыми средствами и ощутимо влияя на политику в качестве служащих или консультантов министерств, земств или больших сельскохозяйственных обществ. Это были те самые авторы, которые активно печатались в специализированных профессиональных и технических журналах, преобладали в составах их редколлегий, неустанно писали монографии, учебные руководства и ежегодные отчеты для земств и министерств, но не упускали из виду и популярные журналы, выступая там в качестве защитников своей профессии. Кроме того, они организовывали кооперативные и собственные профессиональные съезды и конференции и чаще других приглашались на таковые. Профессиональное объединение агрономов снабжало преподавателями общероссийскую сеть сельскохозяйственных и агрономических училищ, экономические факультеты университетов и кафедры кооперативного дела в народных (негосударственных) университетах и политехнических училищах; нередко одни и те же люди преподавали в нескольких учебных заведениях одновременно[249].

Таким образом, с предсказуемой регулярностью одни и те же имена появлялись в оглавлениях различных изданий, составах редакционных коллегий, комитетах по организации конференций и т. п. Вполне естественно, что это привело к появлению упреков в «кружковщине», выдвинутых со стороны выпускников низших агрономических школ. Речь шла о существенном преобладании в данной профессии небольшой, замкнутой группы ученых-агрономов, публично поддерживавших друг друга — как в печати, посредством активного взаимного цитирования, так и устно — и не стеснявшихся использовать для этого свое влияние в государственных учреждениях различного типа. В более чем четырехстах начальных и средних агрономических школах и училищах картина была иной. В 1914 г. от 1/3 до 2/3 от общего числа студентов этих учебных заведений принадлежало к крестьянскому сословию. Выпускники данных училищ, говоря словами ученых-агрономов, становились «вспомогательным персоналом» и «черными работниками»: «помощниками агрономов», «техниками», сельскохозяйственными бухгалтерами и счетоводами, а то и «сельскохозяйственными старостами». Низшие служащие жаловались через свои обособленные профессиональные организации, что им не доплачивают, их недооценивают, а государственные и земские наниматели редко помогают им делом и советом; в результате их увольняют как самоучек, не считая настоящими специалистами. Ученые-агрономы ответили проведением в печати жесткой линии против «фельдшеризма»[250], то есть против получения незаслуженного авторитета теми, кто не обладает «научной базой» и вообще роняет «престиж» агронома. Выпускники начальных школ отметили, что многие светочи агрономической науки (как, например, Чаянов) никогда не занимались практической полевой агрономией, а работающие на местах интеллектуалы этого профиля явно избегают физического труда. Агрономы-теоретики возразили, что для того, чтобы понять динамику социальных и экономических изменений, необходимо, чтобы именно «наука» управляла сельским хозяйством. Выпускники средних сельскохозяйственных училищ, в свою очередь, заявляли, что их заведения являются единственной альтернативой для тех молодых агрономов, кто не имеет денег и связей для поступления в училища более высокого уровня, а правительственные агрономы и научные журналы предлагали вовсе упразднить средние учебные заведения[251].

Структура, социальный состав, иерархичность системы образования явно способствовали общему представлению о том, что агрономия занимается крестьянами, но без участия самих крестьян[252]. Эта наука определенно готовила специалистов, которые владели научными знаниями, недоступными для понимания простых землепашцев, обреченных по этим причинам оставаться просто «крестьянством». Когда И.И. Вавилов вспоминает о волнующей атмосфере равных возможностей, царившей в бывшей Петровской академии после 1905 г., он пишет, что «мы» были поражены появлением в академии большого количества «крестьян», которые должны были вскоре отправиться в деревню в качестве «агрономов» и положительно влиять на крестьян in situ. Подобные противопоставления («мы и они», «крестьяне и агрономы») были распространены в профессиональной и педагогической литературе и весьма показательны для более широкого осмысления культурной и социальной миссии этих профессионалов. Учебники по агрономии и кооперативному делу гласили, что агроном как чуждый для «деревенской социальной среды» элемент должен «изучать народ». В 1914 г. участники студенческого кружка бывшей Петровской академии неустанно спорили, каким путем лучше всего стать ближе к «народу», который считался основным объектом приложения профессиональной активности будущих специалистов. Один из возражавших указывал, что агрономам еще только предстоит стать действительно ближе к «крестьянам», и призвал профессионалов искать способы общения с «массами», говорящими на другом языке; но он лишь подтвердил тезис о том, что речь идет о двух отдельных, независимых друг от друга сообществах[253].

Действительно, именно обособленность крестьянства как «экономического сообщества особого рода» стала основной предпосылкой для определения миссии агрономии. Таким образом, в основу новой профессии легло очень старое представление о месте крестьян в государстве и экономике. Конечно, мало кто в предыдущие десятилетия сомневался в «особенности» этого сословия, но агрономы отличились тем, что твердо решили действовать, напрямую исходя из этого принципа, и рассчитывали на него в будущем процессе социальной реорганизации. В этом они опирались на новую аграрную экономику, которая видела в крестьянском сообществе и его культуре ключ к трансформации всей России. Около 1900 г. такие экономисты и агрономические теоретики, как С.Н. Булгаков, Н.П. Огановский и А.И. Чупров, утверждали, что не законы капитализма, а именно специфические «элементы» крестьянского сообщества определяют логику экономического развития отдельного хозяйства в деревне. Они подчеркивали существование гибкого и вполне достаточного запаса семейного труда, который в состоянии защитить население от шоковых воздействий спадов и кризисов рыночных циклов[254]. Если ранее народники делали вывод, что русское крестьянство есть символ русской исключительности, то теперь новые экономисты доказывали, что крестьяне всего лишь подпадают под общее исключение из правил капиталистического развития. Другими словами, они признавали существование законов капитализма, и мало кто из них решался игнорировать его столь же откровенно, как народники в 1880—1890-х гг. Однако теоретики новой формации настаивали на том, что эти законы не распространяются на крестьян. Раньше ученые и публицисты использовали в качестве экономической модели для своих теоретизирований Великобританию и усердно пророчили исчезновение крестьянства по всей Европе — «манчестерская» (фритредерская) школа в политэкономии определяла суть всех европейских аграрных споров с 1840-х гг.[255] Но с рубежа веков в литературе стали преобладать поиски сходств и различий аграрного процесса в Нидерландах, Скандинавских странах и особенно в Дании. Образ неунывающего владельца небольшой фермы, члена мощного кооперативного союза, вытеснил все другие модели: этот фермер был вполне способен выжить в эпоху капитализма, потому что он (и такие же, как он) находился вне капиталистической системы.

Прикладная концепция «общественной агрономии» А.Ф. Фортунатова в начале XX в. рассматривала экономику и науку в тесной связи с социальным контекстом, в котором и должны были происходить все изменения; вначале следовало выявить «элементы» крестьянского сообщества и уже с этими знаниями «реорганизовать» его членов согласно «агрономическому плану». Исходя из этой концепции, агрономы должны были использовать кооперативы для освобождения крестьян от застарелых юридических и сословных пут и синтезировать их в новом социальном «типе», определяемом по роду их занятий. Именно агроном, по этому плану, являлся связующим звеном между реальными русскими крестьянами и тем, к чему они должны были стремиться; только агрономы якобы понимали корни крестьянской «отсталости» и «неразумности» и могли использовать свою власть и влияние, чтобы принести в деревню «прогресс», подвластный лишь этим служителям культа науки[256].

Особый смысл понятий «общество», «народ», «крестьянство» стал фундаментом для «организационно-производственного направления» и «семейно-трудовой теории», которые появились около 1910 г. Именно тогда такие значимые фигуры, как А.В. Чаянов, Н.П. Макаров и С.Л. Маслов, заняли видные посты в земствах, министерствах, крупных сельскохозяйственных обществах и учебных заведениях. Речь Чаянова на тему «Участковая агрономия и организационный план крестьянского хозяйства», произнесенная в 1911 г. на Московском губернском агрономическом съезде, а также руководство для агрономов, которое он выпустил в том же году, стали своего рода манифестом нового «общественного агронома»[257]. Он утверждал, что для поколения агрономов, учившегося в XIX в., существовала «только земля»; это весьма авторитетное представление заставляло придавать излишнее значение техническим усовершенствованиям, которые всегда мало значили для крестьянского хозяйства. Еще более важно то, что такая агрономия не могла нести всю ответственность за специфическую «темноту» и «изолированность» русского крестьянства. Чаянов соглашался, что техническая сторона сельского хозяйства очень важна, но «общественная агрономия» отдает преимущество людям, которые будут внедрять перемены в жизнь; так что предмет изучения этой науки — не столько технический, сколько социальный. Для нового поколения представителей «общественной агрономии в целом, прежде всего, существует население, а потом уже земледелие как одна из главных сторон жизни этого населения». Его целью является не земля крестьянина, а его разум: «Желая создать новое земледелие, он [общественный агроном. — Я.К.] создает новую человеческую культуру, новое народное сознание и представляет этой новой человеческой культуре самой создать новое земледелие»[258].

Когда работы ученых этой генерации были обнаружены исследователями в послевоенные годы за пределами России, а затем (в конце 1980-х гг.) и советскими исследователями, «крестьянская специфика» помогла историкам незаметно отойти от более ранних, уничижительных характеристик крестьян как «мешков с картошкой» и найти пути толкования внутренней согласованности тех действий крестьянина, которые казались иррациональными; кроме того, это вдохновило их на новую попытку выяснить, что же стоит за внешней непостижимостью русского крестьянства. Однако в ту пору, когда подобные идеи появились в России — после 1905 г., — никто не сомневался, что крестьяне обрабатывают землю «неправильно» и «неразумно»; и даже если крестьянские действия поддавались какому-то объяснению, это совсем не значило, что их можно было сознательно допускать. Новаторские начинания этого поколения агрономов и экономистов заключались в том, чтобы пересмотреть агрономию как научную дисциплину, ее программу и профессиональное предназначение агрономов таким образом, чтобы показать, что причиной российской «отсталости» является собственно социальная организация самих крестьян. Именно крестьяне, по мнению этих ученых, должны были стать вместилищем и объектом для новой науки. Это было частью масштабного процесса изменения концептуальных представлений о правительстве и управлении, сравнимого с концепцией «народного хозяйства» Витте по степени сконцентрированности на социальном устройстве, а не на простых материально-технических изменениях повседневной жизни крестьянства. Такие размашистые и ставшие буквально нормативными утверждения, как: «Россия — большая страна» (а это квазифизиократическое утверждение, подчеркивающее территориальный аспект, присутствует практически в любом исследовании российской экономики с XVIII в.), теперь стали сопровождаться столь же общими комментариями о глубине невежества и темноты населения, таблицами и графиками с данными о том, как мало школ в России по сравнению со странами Западной Европы, как низок уровень грамотности, как ничтожно мало библиотек и изб-читален в русской деревне и насколько слабо распространено там печатное слово[259].

Выход из этого положения, предложенный агрономами-теоретиками и экономистами, состоял в приложении «научного» метода к живым человеческим существам путем непосредственного вторжения образованных профессионалов в жизнь народа. Чаянов уподобил крестьянство больному телу, а «местного агронома» — искусному врачевателю, использующему научные знания для того, чтобы «правильно поставить диагноз местных нужд и дефектов сельско-хозяйственного строя»[260]. В первом номере журнала «Земский агроном», вышедшем в свет в 1913 г., было заявлено, что «только агроном» может дать «строго научное» и строго фактическое описание крестьянской жизни, изучить и «рационализировать» неразумное крестьянское хозяйство. Специализированный правительственный журнал «Вестник сельского хозяйства» в том же году призвал отказаться от взгляда на «экономику хозяйства» как на систему технических и формальных приемов и вместо этого «изучать не только общие принципы организации хозяйства… но и углубляться в индивидуальные особенности каждого организационного хозяйства». Теоретики агрономии воспользовались современной им системой тейлоризма и «научного управления», породившей плодотворные и весьма многочисленные исследования труда, рабочего времени, а также причин снижения производительности и эффективности труда; последняя напасть, впрочем, затронула работу и самих этих исследователей. В этом «обществе-фабрике» именно агроном, вооруженный конкретным планом и научными знаниями, был призван сыграть роль инженера нового общественного устройства[261].

«Планы», которые были столь заметны в писаниях этой группы ученых, содержали отсылку к более широким представлениям о природе времени, якобы отделявшим крестьян от агрономов. Одним из нововведений агрономической теории того периода было утверждение, что крестьяне стоят вне линейного развития и линейного времени и подчиняются законам циклической социальной мобильности и сезонных изменений (согласно стандартной концепции того времени для многих антропологических исследований «примитивных» культур[262]). Если крестьянская практика и имела свою внутреннюю логику в повседневности, она не могла иметь никакого смысла в дальней временной перспективе и сложной экономической системе: чтобы выжить, крестьяне затрачивали все больше труда, но труда архаически организованного, что вело к чрезмерной самоэксплуатации. На долю агрономов выпала необходимость вписать привычку землепашцев мыслить сезонно-циклически в представление о долгосрочном развитии и дать им «руководящие указания». По выражению А.И. Дьякова, агроном выступал в роли единственного хранителя неведомых даже самим крестьянам знаний о том, куда ведет их судьба[263].

Эти подходы отражали и усиливали весьма популярное представление о сокровенном знании как о силе и власти в руках тех, кто им монопольно владеет. Для С.Л. Маслова наука и знания однозначно наделяли любого профессионала особыми правами по сравнению с теми, кто обладал лишь «опытом». «Агроном знает, как живет и чем питается растение…; агроном знает, как ведется хозяйство в различных местах в России и заграницей. Агроном видел разнообразнейшие машины и орудия, он знает, какие из них наиболее полезны и необходимы… Одним словом, агроном знает основы сельского хозяйства — на чем оно стоит и движется»[264]. Подобные авторы были абсолютно уверены, что среди небольшого числа посвященных, «тех, кто знает», крестьян не было, — ведь «наука» указывала, что знания в области сельского хозяйства могли принадлежать только подготовленным профессионалам. Возьмем, например, резкие обличительные речи А.Н. Челинцева, направленные против народников прежней формации, которые серьезно полагали, что агроном должен помнить, что его возможности не безграничны, и больше учиться у самих крестьян. Челинцев категорически выступал против этого взгляда, утверждая, что только агроном среди реально участвующих в сельскохозяйственном производстве и аграрной политике заинтересованных лиц стоит на прочном фундаменте «науки»; а если он и допускает ошибки, то все, что ему нужно, — это развивать свои научные знания. Русские агрономы никоим образом не должны уступать инициативу крестьянам, ибо крестьянство есть составная часть процесса «стихийного» развития русской деревни, который специалисты обязаны «рационализировать». Коротко говоря, только агроном «должен быть в состоянии устроить отдельные крестьянские хозяйства на основе экономической рациональности». Рисуя целый ряд прекрасных картин будущего царства просвещенности, прозрения и понимания (которых и без того было немало в агрономической литературе), Челинцев продолжал: «Во всех случаях агроному надо знать не только сельскохозяйственные запросы, которые выражаются самим населением, но еще и те, которые не осознаны им, но существуют и доступны вскрытию только при помощи специалиста-агронома. Последний должен знать поэтому больше, чем могут сказать крестьяне или земцы, как не специалисты в экономическом и организационном анализе. У агронома должен быть своего рода маяк, выставленный местным сельскохозяйственным производством для ближайшего времени, маяк, видимый агроному и может быть невидимый другим». Правительственный журнал «Вестник сельского хозяйства» эксплуатировал те же прекрасные образы: основной задачей специалиста считалось освещать факты современной действительности с прогрессивной точки зрения объективной научной агрономической мысли, что предоставляло агрономам необходимую власть для того, чтобы неизменно давать крестьянам направляющие указания, как именно им следует возделывать свою землю[265].

Статья А.А. Ярилова «Философия агрономии» имела подзаголовок «Мысли еретика», поскольку он увидел немалые «преимущества» в таких характеристиках крестьянства, как «некультурное» и «биологическое». Он считал, что «городское общество» действительно владеет «наукой», оно уже давно вымуштровано этой «наукой» и «машиной». Крестьяне нуждаются в науке потому, что насквозь «природны», и их коллективная душа не похожа на душу немецкого юнкера, поскольку едина с «землей и природой». Рождаемость в городе, однако, падает, а в деревне остается стабильно высокой; решение этой проблемы лежит в прививании городской науки к стихийно природному крестьянскому стволу, что придаст разумность крестьянскому социальному организму, который издавна был материалистичным, но не интеллектуальным. «Проблема “интеллигенция и народ” в приложении ее к агроному и крестьянину-земледельцу может быть разрешена тем же путем, что и проблема: город и деревня или индустрия и земледелие, цивилизация и постоянный прирост населения». В этом и был источник символической важности еще одного нового проекта — «агрономических поездов», осуществленного государственными агрономами в 1913 г. и ставшего символом столкновения дисциплинированной машины и стихийного человека. Паровые двигатели этих «железных коней», украшенных поучительными лозунгами и яркими картинами, везли в российскую глубинку лекторов, «просвещение» и «агротехническую пропаганду и агитацию»[266].

«Трудовая теория», на которую часто ссылались в правительственных дебатах в 1890-е гг., недвусмысленно намекала на то, что что «трудящемуся крестьянину» остается только трудиться, чтобы достичь предписанного другими. Концепция «трудового хозяйства», выдвинутая «организационно-производственным направлением» после 1905 г., имела тот же подтекст: она стремилась указать на очевидные различия между физическим и умственным трудом и на банальную разницу между «трудолюбивым крестьянином» и «сельскохозяйственным интеллигентом»[267]. Как жаловался А. Мухин после всесторонних и многочисленных опросов членов различных кооперативов Черниговской губернии, русские крестьяне не представляют себе, что такое «экономическое творчество», и никак не вовлечены в реальные экономические «предприятия». Если в немецких кооперативах их члены крестьяне «инвестируют», то «главное и даже единственное “предприятие” большинства нашего крестьянства — накормить себя и свою семью, все же остальное, все “предприятия” только средства для возможного исполнения первого… Вся жизнь русского крестьянства — производство, и вся цель этого производства — потребление. Потребление для производства и производство для потребления». Кооперативы помогают крестьянам преодолеть эту подавляюще монотонную рутину, добавлял Мухин, но не работают как «школы гражданственности» или социального самосознания, ибо подобные идеи остаются за пределами крестьянского чисто биологического образа жизни[268].

Специалист по маслодельным кооперативам С.П. Фридолин, работавший в Санкт-Петербургском и позже в Московском земствах, довольно самокритично высказывал ту точку зрения, что столь серьезное различие бьшо частичным проявлением наложения одной культуры на другую, а не результатом взаимодействия двух элементов единого общества. Что до сравнения с Данией, Скандинавией, Нидерландами, Бельгией и вообще Западом с целью представить их в качестве возможной модели для русской агрономии, то Фридолин был поражен контрастом виденного им в Скандинавии с ситуацией в России. Пока русские специалисты сводили всю свою бурную деятельность к упражнениям в «болтологии», а черновую работу оставляли мелким служащим, их датские коллеги действительно трудились: «Физическая работа свойственна всем слоям представителей интеллигентного труда, в частности специалистам по сельскому хозяйству, которые являются не только учителями, но и работниками на деле. Датский консультант, уча, сам учится на опыте, учится у тех, кого он учит». В Дании и Финляндии крестьяне нанимали агрономов на работу через кооперативные союзы и говорили им, что конкретно нужно сделать, так что «самодеятельность не является здесь пустым звуком или простым лозунгом». В России агрономов брало на работу земство или правительство, и любой кооператив сразу же впадал в большую зависимость от тех агрономов, которые его основали и им заведовали, в частности доставали столь необходимые деньги и растолковывали крестьянам, на что их употребить. Стандартный ответ на подобную критику заключался в том, что русские крестьяне были, мягко говоря, не столь грамотны, образованны, богаты или социально интегрированы, как крестьяне в Западной и Северной Европе, так что внешнее руководство для них имело определяющее значение. Насколько можно судить по его анализу, Фридолин сделал схожее предположение, противопоставив датских фермеров «нашим крестьянам»: «Разница только в том, что утром он [датский хуторянин. — Я.К.] чернорабочий, а вечером — гражданин-интеллигент, пользующийся всеми благами современной культуры. Как будто бы путы невежества и тьмы, оковавшие нашу деревню и превращающие труд ее в тяжелую физическую, лишенную всякой одухотворенности работу, совершенно спали с плеч и рук датского крестьянина»[269].

Усвоение самих терминов «сельское хозяйство» и «народное хозяйство» было усилено институциональным фактором. «Сельскохозяйственные съезды», местные и всероссийские, являлись представительными форумами скорее для агрономов и их нанимателей, а не для тех, кто сам обрабатывал землю. Так, на Всероссийском сельскохозяйственном съезде, проходившем в конце лета 1913 г., присутствовало лишь несколько крестьян, и некоторые наблюдатели уже post facto сожалели, что съезды проводятся во время сбора урожая, когда именно агрономы, а не крестьяне имеют достаточно свободного времени для заседаний[270]. Когда группа кооперативных деятелей не добрала немного голосов при голосовании одного из важных вопросов на Первом кооперативном съезде в 1908 г., они решили, что чаша весов была перетянута на сторону их противников при помощи голосов «серых» (то есть «темных» и «некультурных») крестьян, которые так и не смогли подняться до уровня «принципиальной дискуссии»[271]. Регулярные губернские и уездные конференции и собрания по вопросам сельского хозяйства и экономики собирали земских и правительственных агрономов, инспекторов по мелкому кредиту, случайных правительственных чиновников или представителей земских управ, но призывы пригласить туда еще и самих земледельцев были редки и обычно сводились к отбору одного «развитого крестьянина», выступавшего в роли представителя всего «крестьянства», — все его видели, но никто никогда не слышал.

Все же землепашцы присутствовали на некоторых съездах, но зачастую их просто не желали слушать. С.В. Дикий, крестьянский делегат Съезда по мелкому кредиту, проходившего в 1912 г., недоуменно спрашивал, почему организаторы все-таки решили его пригласить. Темой дискуссии был недостаток крестьян «от сохи», которые бы демонстрировали инициативность и самодеятельность. Дикий указывал: «Как один из этих малограмотных пахарей-учредителей… я хотел бы сказать, что всюду и все говорят о том, чтобы улучшить свободный обмен знаний и мыслей о кооперации, но на деле получается другое. На Харьковском губернском съезде [по кредитной кооперации. — Я.К.] в 1910 г. ораторы ученого класса, стараясь возможно больше выяснить обстоятельства развития кооперации, отняли большую часть предоставленного съезду времени. Представители с мест, малограмотные крестьяне подают свои записки [председателю с просьбой обратиться к съезду. — Я. К.}, но так как времени остается мало, то прения обыкновенно прекращаются, и большая часть представителей с мест не успевает высказаться. Что касается настоящего съезда, то здесь еще в большей степени повторяется то же самое; не только большинство ораторов с мест остаются невыслушанными, но господин председатель стесняет крестьянских представителей, также предлагая желающим отказаться от слова». На защиту русской интеллигенции поднялся эстонский делегат А.И. Пийп, который уговаривал «господ крестьян» принять культурное руководство интеллигенции и не делать из последней «врага крестьянства»[272].

Это были не просто отдельные мнения о крестьянской некомпетентности, резко высказанные на языке агрономической науки, но целая система взглядов: она изображала невежество в виде важнейшего фактора и неизменного качества, ясно показывавшего, что крестьяне были обречены на вечную «темноту». Из всего этого следовал вывод, что судьба любого агронома состояла именно в неизменной роли управляющего делами беспомощных крестьян — он должен был выполнять функции мозга в крестьянском теле. Эта система взглядов была ярко выражена агрономом Ю. Еремеевой в ее докладе Всероссийскому сельскохозяйственному съезду, проходившему в 1913 г.: «Главное… у крестьян нет возможности понять то, чему должен научить их агроном. Они не только не подготовлены к тому, чтобы понимать жизнь природы — они даже неграмотны… Крестьяне настолько неразвиты, что не могут понять блага кооперации». Высказывания докладчика были пренебрежительными, но в них отсутствовало удивление приведенным в своей речи фактам. «Сельское хозяйство — наука, наука о природе, о жизни и только знание этой жизни дает успех, только умение рассчитывать дает возможность вести рациональное хозяйство. Но крестьяне обречены блуждать в темноте, без уменья правильно считать, без знаний вынуждены они голодать на своей богатой земле»[273].

Когда агрономия оказалась между закоснелой отсталостью и динамичным прогрессом, словно между молотом и наковальней, язык этой напряженной борьбы сразу же отразил соответствующее настроение исследователей сельского хозяйства и публицистов, идущих на бой с крестьянской отсталостью под знаменами своей науки. Семен Маслов объяснял это так: «Благодаря отсталости населения, агрономическая деятельность земств сплошь да рядом встречает упорное сопротивление в населении, недоверчиво относящемся ко всяким новшествам». С точки зрения В. Онуфриева, агрономия — это постоянная борьба, поскольку профессионал в деревне неминуемо сталкивается с сонным мужиком, который привык жить по старинке или даже просто «влюблен» в свой образ жизни: «И вдруг, никем не прошенный, является… новый человек, агроном, с новыми понятиями, новыми требованиями, новыми планами будущего. Население авансом приготовилось к оппозиции. Кто возьмет? С одной стороны — агроном, чуждый всем, один со своею наукой и верой в успех; с другой — “они”, эти темные некультурные массы, сильные своею “громадой”, своими обычаями и привычками, своими близкими связями. У него — только знания… У них — боязнь лишних расходов, исконная вражда к “барину”, быть может естественное недоверие к проповеди нового из уст какого-то “ученого” человека… и определенное стремление во что бы то ни стало “доказать” этому пришельцу из другого мира, что они, с малых лет стоящие у плуга, вовсе не хуже, не меньше знают этого “белоручки” и уж нисколько не нуждаются в его советах…»[274]

Высокое жалованье, повышенные показатели текучести профессиональных кадров (ибо агрономы искали места поближе к крупным городам), требования все большего числа помощников, которым доставалась вся черная работа (яблоко раздора с земствами и министерскими чиновниками, которые обвиняли служителей науки в карьеризме), — все оправдывалось тем фактом, что профессионалы обязаны постоянно работать с крестьянами[275]. Согласно Онуфриеву, главным среди факторов, задерживающих «нормальное развитие агрономии», была «некультурность населения», и первая встреча с цивилизацией должна была серьезно повлиять на крестьян в этот трудный для них экономический период. Невежество, по его словам, «мешает земледельцам понять, правильно учесть значение новых методов хозяйничанья и применять их у себя»; более глубинной причиной было то, что «отрицательное отношение к новым интеллигентным силам деревни заставляет иногда эти последние просто на просто бежать без оглядки из той глуши, куда они забрались с искренним намерением внести туда светочь науки…». Агроном Еремеева подтверждала подобную характеристику крестьян как абсолютно правильную, указывая на свидетельства самих хлебопашцев, которые откровенно признавались в своей «некомпетентности», и снова жаловалась на то, как «ничтожны результаты всех усилий наших самоотверженных, идейных работников агрономов, отдающих все свои силы, всю свою жизнь, чтобы спасти от нищеты и голода крестьян и сделать нашу родную страну богатой и счастливой»[276].

В общественной агрономии крестьянскому хозяйству придавалось первостепенное значение, чего нельзя сказать о крестьянском сообществе. Стремление построить крестьянское хозяйство без крестьянского общества укрепляло суждение, что традиционные социальные и экономические крестьянские учреждения находятся в состоянии полного упадка. Эти институты включали прежде всего общину, мир и мирские сходы, крестьянскую волостную администрацию, а также юридическое устройство крестьянского сословия в целом[277]. Образы «крестьянской распыленности» предполагали существование некой расщепленной социальной структуры, а ссылки на «молекулярную работу» агрономов подразумевали, что те смогут возродить распадающееся на глазах крестьянство. Некоторые из подобных исследований утверждали, что крестьянские учреждения жизнеспособны, хотя и архаичны; тем не менее общественная агрономия не только ставила диагноз разваливающимся крестьянским институтам, но и твердо заявляла: крестьянство должно отказаться от своей обособленности и обрести подобающее место в виде составной части нового государственного порядка.

Крестьянская обособленность и закрытость их сословных институтов вызывали такое же беспокойство у общественных агрономов, как и у их оппонентов — аграрных реформаторов в правительстве и государственных землеустроителей на местах. Впрочем, это сходство позиций было завуалировано жаркими дебатами по поводу столыпинской земельной реформы. Так как большинство общественных агрономов сопротивлялось насильственному развалу крестьянской общины, многие критики изображали их как безнадежных «народников» и «неонародников», накрепко привязанных к исконному крестьянскому коллективизму. Однако их собственные заявления вызывали мало идеологических ассоциаций с общинными формами жизнедеятельности; более того, их рекомендации нередко отрицали «сентиментальный, народнический романтизм» старого времени. А стандартная формулировка, которую общественные агрономы использовали в спорах с защитниками индустриализации, — «община может приспосабливаться к изменениям» — явно предполагала, что определенные изменения необходимы[278].

И общественные агрономы, и землеустроители то и дело обращались к крестьянскому хозяйству каждый со своей стороны, но образ крестьянской «распыленности» был у них общим[279], хотя каждая сторона предлагала свою стратегию по восстановлению исчезающих хозяйств. Одни упирали на ускоренное размежевание с упором на единоличников и на использование собственности в качестве нового скрепляющего все общество начала; другие же соглашались с процессом дезинтеграции, но вводили в него профессионала как цементирующий элемент новой кооперативной общности.

Удачным примером может послужить полемика Н.П. Макарова с государственным кредитным инспектором В.В. Краинским. В своей работе «Община и кооперация» (1906) Краинский призывал «народников» отказаться от образа исконно присущей крестьянам общинности, который «существует только в их воображении» и вместо этого начинать работать в кооперативах: «По-видимому, не столько законодательные акты, сколько фактическая борьба с общинным землепользованием с целью сепарации, округления крестьянских владений, может в настоящее время дать искомые результаты и создать тот социальный строй в крестьянской жизни, при котором могут возникать свободные [кооперативные. — Я. К.} ассоциации земледельцев». Ответ Макарова, последовавший в 1910 г., был достаточно сдержанным сравнительно с воинственными выпадами Краинского и содержал скорее критику целесообразности предложений оппонента, чем защиту достоинств общинной организации. Макаров утверждал, что община является устоявшейся реальностью для большинства крестьян России, хотя это и не значит, что они предпочитают именно такую организацию всем возможным вариантам; что агенты со стороны должны будут считаться с этим в своей работе на селе; и что так или иначе община находится в упадке и неминуемо дополняется, а то и вытесняется кооперативными формами. Несмотря на серьезные расхождения, оппоненты были согласны в оценке исходных условий: нынешняя организация хозяйства неадекватна требованиям современности, крестьянство нуждается в коренном реформировании, кооперативные формы организации имеют ряд преимуществ перед общинными[280].

Агрономы чаще всего ссылались на профессиональную целесообразность как на главное условие принятия или непринятия крестьянской индивидуализации. Последняя отвергалась ими как плохой метод, но не ошибочный в принципе подход. Чаянов настаивал, что действительно осуществить перемены может «только человек, ведущий хозяйство», и неустанно критиковал государственных землеустроителей за то, что те не стеснялись брать на себя ответственность за полное изменение «основ крестьянского хозяйства». Но его возражения относились к принципиальной невыполнимости задачи, а не к нарушению крестьянской обособленности; ибо, если крестьянам суждено меняться, это будет происходить якобы исключительно благодаря «молекулярной работе» и «основным устоям», заново заложенным профессиональными агрономами. Следовательно, с точки зрения агрономов-теоретиков, индивидуализация скорее была «утопичной», нежели вызывающей возражения морального характера. Это нередко заставляло местных агрономов тратить время и силы на небольшое число хозяйств и просто игнорировать «массу» «инертных» крестьян, которые также нуждались в преобразованиях[281]. Московские участковые агрономы возражали, что индивидуализация вынуждает профессионалов работать с отдельными «Филатами», «Сидорами», «счастливыми Макарами» и несколькими «крезами» и не дает сосредоточиться на трансформации «всей массы» крестьянства[282]. С точки зрения издателей «Агрономического журнала», «общественной агрономии не дано сил и средств влиять на перераспределение типов хозяйств, она не располагает возможностью создавать новые условия развития их производительных сил, ее значение в культурном повышении их уровня, и поэтому все вносимые ею в обиход ценности могут оказаться и важным, и необходимым условием прогресса и могут остаться совершенно неиспользованными»[283]. Для большинства делегатов проходивших в 1910–1914 гг. съездов государственных специалистов — людей, специально нанятых правительством для осуществления земельной реформы, — индивидуализация являлась в принципе желательной, но неосуществимой и фактически невозможной в тех условиях, тогда как кооперативы, по их мнению, позволяли им довести реформы до самой толщи народных «масс», «независимо от форм собственности». Для некоторых авторов специализированных правительственных изданий индивидуализация носила даже разрушительный характер, так как подрывала доверие народа к профессионалам-практикам[284]. Даже на Юге России, где уже давно существовал большой процент внеобщинных крестьянских хозяйств, с которыми можно было работать, местные собрания агрономов регулярно отвергали резолюции, призывавшие к индивидуализации, заменяя их требованиями работать «с массой» в целом[285].

Профессионалы протестовали против неприкрытого административного давления со стороны правительства и неправильного использования специально обученного персонала. Но вывод о том, что крестьяне и крестьянские учреждения непременно должны реформироваться, стал очевиден только после того, как правительство отступило от своих первоначальных замыслов в 1910–1911 гг. В 1913 г. Б. Давидович пояснял, что сейчас, когда правительство отказалось от «хуторомании», агрономы вольны прямо заявить, что община и сословные крестьянские учреждения разлагаются не в соответствии с указами и законами, а в результате экономических потребностей самого населения; что община часто была «искусственной» и «консервативной» (особенно после своего укрепления некоторыми «реакционными» представителями бюрократии в 1880—1890-х гг.), и это привязало крестьян к обременительным порядкам насильственного единодушия и согласия. Кроме того, она отсекала внешние влияния, тем самым обрекая потенциальные «культурные элементы» оставаться в темноте и невежестве. Разложение общины, утверждал другой агроном, было полезным явлением, позволяющим профессионалу занять освободившееся место на руинах развалившейся формы социальной организации и смело насаждать новые формы коллективизма. Отсюда и формулировка данной антиобщинной концепции, распространившаяся практически по всей кооперативной и агрономической литературе — например, у Николая Катаева: «Падение русской общины является как бы моментом, содействующим развитию кооперации… Таков этот верный, простой и надежный путь, конечно, более надежный, чем какие-либо упования на скоропалительное “землеустройство”»[286].

Если формирование позиций относительно общины было осложнено конфронтацией агрономов с правительством, то враждебность сельскохозяйственных активистов к закрытым, исключительно сословным институтам и общинной администрации (миру) была явной и откровенной. Именно эти специалисты доказывали, что сословные учреждения, объединяя представителей различных профессий, заставляют всех подчиняться единодушию аморфного коллектива, не подпускающего к себе чужаков. М.З. Резников докладывал съезду представителей земств юга России, проходившему на Юге России в 1910 г.: «Обращение агронома к тысячеголовому “сходу” зачастую бывает впустую. “Сход”… представляющий собой собрание всей деревни, хозяйственной и бесхозяйственной, с бабами и детьми, сменяющийся постоянно в своем составе, не может воспринять того, что ему излагается, беседа или разрешение какого-либо вопроса невозможны и получается вместо лекции — зрелище». Работать с кооперативами, которые он сам учредил, совершенно «другое дело», и его усилия не пропадали даром. Московский участковый агроном оправдывал свою работу с кооперативами полным непризнанием общины: «Действовать через сельские общества не всегда возможно, так как сельское общество не является организацией, объединяющей лиц с одинаковыми хозяйственными интересами». Согласно воззрениям Маслова, учреждения, усиливавшие сословные перегородки, — например, сельские банки и Крестьянский поземельный банк, являлись архаическими пережитками сословной системы, которые должны быть заменены учреждениями для всех «трудящихся масс», а не только для представителей крестьянского сословия[287].

Весьма сильной была и враждебность к сельским сословным банкам, воспринимаемым в качестве основного соперника всесословных кооперативов. Когда инспекторы Государственного банка (а многие из них были опытными агрономами и экономистами[288]) встретились в 1911 г. на совместном совещании с земскими и государственными агрономами для планирования своей кооперативной работы, все присутствовавшие обвинили сельские сословные банки в развращающем воздействии на население и согласились с необходимостью ослабить опасное влияние этих учреждений. Земские агрономы на той же конференции потребовали предоставить им равные с инспекторами права в расследовании деятельности сословных банков, приводить в порядок их дела или закрывать их и заменять кооперативами. Инспектор, служивший в Тамбовской губернии, писал в 1910 г. в отчете по начальству, что агенты на местах предпочитают работать с кооперативами, поскольку инспекторы и агрономы имеют возможность вмешиваться в их дела и действовать «солидарно». Участники Съезда инспекторов 1907 г. утверждали, что сословные банки не способны «развиваться», поскольку работают с крестьянами в целом и не разрешают инспектору избавляться от «нежелательных элементов» (например, деревенских богатеев). Эти банки создали исключительно крестьянскую, спаянную внутренним единством общность, которая препятствует проникновению в деревню таких важных качественных признаков, как рациональность и эффективность[289].

Кооперативы должны были строиться на руинах разлагавшегося крестьянского сословия, причем все оппоненты сошлись на том, что крестьяне — продукт своего сословия — не могут самостоятельно осознавать себя или управлять собой. Чуть ли не столь же важной составляющей крестьянской жизни, как «сельское хозяйство» и «экономика», стал и благожелательный надзор профессионалов. Даже само слово «кооператор» все реже стало обозначать крестьянина, члена кооператива; оно относилось скорее к опытным инструкторам, агрономам, инспекторам мелкого кредита и целой армии тех «независимых общественных деятелей», которая наводнила научные центры (Вольное экономическое общество, Петербургское отделение Комитета о сельских ссудо-сберегательных и промышленных товариществах и т. п.), училища и крупные агротехнические общества. Когда глава Государственного банка приветствовал участников Совещания агрономов и государственных инспекторов в 1911 г., он назвал это важное событие встречей двух новых «культурных сил» — земского агрономического персонала и кредитной кооперации; никого не смущало то, что рядовые члены кредитных кооперативов вообще не присутствовали в этом высоком собрании, поскольку сами инспекторы как раз и представляли кооперативы. В протоколах же Совещания крестьяне значились просто как «крестьяне», а также как «население», «члены» и «масса»; иными словами, использовались термины, которые помогали избегать приписывания крестьянам каких-либо личностных и индивидуальных черт[290].

Агрономы-практики, вопреки опыту Западной Европы, старались активно использовать свою власть открывать и закрывать кооперативы, финансировать их и отзывать ссуды, удалять некоторых членов, назначать и увольнять членов правлений; по мнению кооперативных специалистов-теоретиков, это объяснялось только наличием «некоторых различий чисто общекультурного уровня немцев и нас». Россия, как выразился один из агрономов, это «не Дания и даже не Австро-Венгрия», где крестьяне сравнительно более «культурны». На Первом Всероссийском кооперативном съезде 1908 г. агрономы из Полтавы, Харькова, Саратова и Перми заявили, что без вмешательства некрестьян кооперативное движение не сможет ни появиться, ни выжить. По их словам, на плечах «интеллигенции» лежит вся работа: дела идут хорошо, пока «интеллигент» на месте, но стоит ему по той или иной причине удалиться — и кооперативные общества чахнут или прекращают работать до прибытия его преемника[291]. В.В. Хижняков, специалист по кооперативам Московского земства, отвергал даже робкие оговорки о возможности появления какой-либо «крестьянской самодеятельности»: «Кооперация у нас пока насаждается, а не вырастает сама путем самодеятельной инициативы населения. Вследствие некультурности населения и отсутствия у него необходимых навыков, наша кооперация еще нежный цветок, требующий приложения искусных рук и тщательного ухода за собой. Поэтому ее возникновение и успешное развитие стоит всецело в зависимости от наличия местных интеллигентных сил, увлеченных делом кооперации и способных ее взращивать и ею руководить»[292]. Конечно, одни крестьяне были более «развиты» и готовы к участию в кооперативах, чем другие, что и отметил Макаров в своей классической работе о сибирском кооперативном движении. Однако даже в Сибири, где крепостное право никогда не существовало и не имело возможности обезличивать крестьян, проявлялись некоторые «недочеты» кооперативного дела, требовавшие постоянного присутствия инспектора или интеллигента. В итоге кооперативы «опираются на русское крестьянство, которое, хотя бы и сибирское, еще так далеко от нужной для технического прогресса минимальной культурности»[293].

Кооперативы были своего рода «рычагом», призванным перевернуть закрытую от всего мира деревню, «мостом» к другой культуре, — а заодно они существенно повышали значимость агрономов. А авторитетность была весьма важным качеством для чужака в недоверчивой крестьянской среде. Возьмем, к примеру, кризис доверия, который произошел, когда участковый агроном Фридолин занял свое первое служебное место в Петербургской губернии в 1904 г., решительно намереваясь разговаривать с крестьянами «как учитель». Во время чтения крестьянам лекции по ботанической классификации растений он не смог назвать овощи, которые они традиционно выращивали («огородники сразу поняли, с кем они имеют дело, и с усмешкой просили “больше не беспокоиться”»). Никакого урожая со своего образцового хозяйства он также собрать не смог («один из трагических эпизодов в первый год моей работы»). Когда Фридолин разъезжал по деревням с красочными плакатами, желая научить крестьян правильным методам помощи коровам при отеле, однажды ему сказали, что настоящая живая корова должна вот-вот отелиться в соседней хате; он пошел туда, надеясь, что корова отелится до его появления, и в конце концов вынужден был позвать ветеринара. «Все эти случаи весьма угнетающе действовали на мое душевное состояние… Идти учиться к передовым хозяевам, знавшим меня как “ученого” агронома, нельзя. Это при моей маловажности вовсе подорвало бы мой престиж у остального населения, среди которого я обязан был выступать как учитель». Именно учреждение государственных и земских пособий кооперативам помогло Фридолину восстановить самоуважение и позволило предложить крестьянам конкретную помощь — денежную и по улучшению условий сбыта их продукции. Согласно действующим предписаниям, он мог предложить крестьянам только пособие или ссуду от земской управы или губернского кредитного комитета, а на практике это сводилось лишь к возможности сформулировать письменную заявку тем языком, который был приемлем для данных учреждений. Агрономические журналы забили тревогу, когда опросы населения на местах вскрыли, что большинство крестьян не знают, кто такие агрономы и что они делают. Авторы предлагали решать эту проблему посредством «организации» большего числа кооперативов и таким образом «воздействовать» на большее число крестьян[294].

Когда московских участковых агрономов спрашивали, почему они работают с кооперативами, те объясняли, что там их значимость легко переходит в «авторитетность». Один агроном добавил, что, как только затрагивается экономическая сторона жизни крестьянина, у него сразу появляется уважение и доверие к профессионалу. Открытие кооператива и снабжение его средствами из земского бюджета — это большой плюс для агронома в глазах населения, которое перестает видеть в нем чужака, действующего в интересах земства, и принимает его как «своего человека». Другие утверждали, что кооперативы — это мост между агрономом и населением. В представлении еще двух респондентов участок, обслуживаемый специалистом, был целым организмом, в котором он возглавлял кооперативы, выступающие как «нервный центр» агрономической работы[295].

Один оратор заявил Съезду представителей земств Юга России, что кооперативы — это вообще не крестьянское дело, а «инструменты» в руках агрономов, а значит, требуется «переориентировать их цели» с мелких делишек добывания непосредственной прибыли (чего ждут от них безграмотные крестьяне) на осуществление программ, разработанных компетентным персоналом: «Для агронома не может быть кооперации. Она для него лишь средство достижения общественно-агрономических целей реорганизации хозяйства». Другой автор объяснял, что уверенность в своих силах — это двигатель сельскохозяйственной работы, подчиненный основным нуждам общественной агрономии. Чаянов также настаивал на том, что агроном должен полагаться на самодеятельность самого населения, но в «организованной форме», и осуждал автоматическое учреждение кооперативов без предварительного исследования местных нужд и условий. Однако он не утверждал, что крестьяне должны управлять кооперативами самостоятельно; напротив, Чаянов считал, что специалисты в любом случае обязаны принимать активное участие в работе кооператива на всех стадиях его развития. «Кооперативы представляют собой такие центры социальных связей, воздействуя на которые, мы воздействуем на очень широкие массы». Агрономы должны «группировать вокруг себя» и выращивать «все наиболее деятельные и сознательные слои деревни, укрепляя нашу пропаганду всем авторитетом кооперативной самодеятельности», и насаждать «самосознание» там, где его не существует[296].

Профессионалы весьма наглядно продемонстрировали общее видение собственной миссии в дебатах между собой, что особенно ярко проявилось в обмене язвительными замечаниями между «Южанами» (нередко украинцами) и «Северянами» по поводу «пути наименьшего сопротивления» реформирования русской деревни. А.Н. Минин доказывал Второму Всероссийскому кооперативному съезду в Киеве (1913 г.), что агрономы должны использовать кооперативы для «реорганизации» всех крестьян, — независимо от того, определились те в своем отношении к переменам или нет, — но это фактически невыполнимая задача. Выбрать же лишь небольшое число крестьян (что и было, как он утверждал, сделано на Юге России) — означает создать богатое и грамотное меньшинство, что и станет «путем наименьшего сопротивления». По поводу речи Л. Сокальского, произнесенной на Съезде представителей земств Юга России, Чаянов заметил, что южане стремятся работать только с наиболее богатыми и «развитыми» крестьянами и игнорируют нужды бедного меньшинства. А ведь вместо этого агроном должен искать возможность помочь всем крестьянам, включая самых невежественных и нечувствительных к реформам. Вскоре дебаты в агрономической прессе свелись к взаимной пикировке между представителями «зоологического украинского национализма» и «романтического русского народничества», так что некоторые примирители постарались привлечь их внимание к общим для всех исходным положениям. Украинцы, присутствовавшие на Сельскохозяйственном съезде, не возражали против призыва Минина работать с «массами» крестьян и неожиданно для многих проголосовали за это предложение. Один из делегатов объяснял это тем, что южане также настаивали на использовании кооперативов в реорганизации крестьянства, отделяя «работящих» от «паразитов» или «лентяев» (под которыми понимались два сельских меньшинства — очень богатые и очень бедные). Северяне также подразумевали нечто похожее, говоря о кулаках и «безнадежно бедных» крестьянах. Съезд представителей южных земств фактически отклонил призыв Сокальского работать только с избранными хозяйствами и вместо этого принял решение направить энергию на повышение культурного уровня «массы в целом»[297]. Возможно, еще более важным обстоятельством было согласие обеих сторон в том, что не все представители крестьянского сословия в поте лица своего работают на земле и что именно агроном должен использовать кооперативы для отбора определенных крестьян, пригодных к участию в новой общности, и не допускать туда других — кулаков, паразитов, богатеев и лентяев. И все это должно было происходить под лозунгом «реорганизации» крестьянства.

Экономист Н. Катаев изображал деревню как пустое в культурном, социальном и интеллектуальном отношении пространство, которое не в состоянии порождать компетентных и культурных личностей. Он требовал привлекать профессионалов для заполнения этого вакуума и настоятельно уверял, что агронома всегда следует назначать извне и ни в коем случае он не должен появляться из самой крестьянской среды: «В виду вопиющей нужды, бедности, малограмотности и беззащитности русского крестьянства наш агроном назначается свыше — один на огромные пространства; его не “приглашают”… нет, наш агроном без приглашения является в деревню — “чужестранцем”», призванным к культурному строительству. При том количестве первобытной стихийности, которая все еще господствует в деревне, и при отсутствии в крестьянах определенного уровня «общей цивилизованности», все, что есть прогрессивного в деревне — от технических усовершенствований до кооперативных товариществ, — оказывается результатом усилий земского агронома[298].

В действительности деревня также порождала сильных людей. Наряду с одной группой действующих лиц «деревенского спектакля» — невежественных, нищих, беспомощных, забитых мужиков — активно действовала и другая: она состояла из их мучителей, местных «влиятельных людей», которые наживались на слабости остальных. Это волостные старшины и выборные сельские старосты, обладающие правом принуждения, чья власть основывалась на обособленности крестьянских учреждений. Это и писари: именно они имели закрепленное законом право быть единственным связующим звеном между крестьянами и миром письменного слова, поскольку обладали в деревне чуть ли не монополией на грамотность и владение бюрократическим стилем. Один из ораторов на Сельскохозяйственном съезде 1913 г. рассказывал душераздирающие истории о сельских старостах и священниках, которые при сборе налогов грабят беззащитных крестьян, отбирая наиболее ценное имущество и требуя у хозяев выкупать его; а если крестьянин был в отсутствии, они «разбивали замки и брали все из комо-ры и в домах», включая одежду. Подобные картины очень напоминали погромы — за тем исключением, что происходили регулярно. Агроном из Санкт-Петербургского уезда призвал своих коллег бороться с волостной администрацией, которая защищает «отсталость» и «некультурность»: нужно обойти при помощи влияния кооперативов и заменить новой властью «интеллигентных работников». Относительно представителей крестьянских властей другой агроном добавил, что они, без сомнения, увидят в лице агронома своего врага[299].

Помимо крестьянских властей, имелись еще и представители сельской экономической элиты — кулаки, торговцы, ростовщики, господствовавшие над бедным крестьянством. Губернские агрономы доказывали перед земскими управами, что кооперативы крайне необходимы на фоне процесса всеобщего распада крестьянских учреждений, оставляющего крестьян беззащитными перед «армиями» «скупщиков и мелких торговцев». Крестьяне остро нуждаются в кооперативах, руководимых «новой армией земских агентов», знающих жизнь деревни не хуже кулака и способных эффективно бороться с ним. Агрономы и инспекторы били тревогу, что без этого кооперативы становятся серьезным оружием в руках того самого кулака, с которым они призваны бороться[300].

Именно по этим причинам теоретик кооперативного дела А.А. Николаев отказался от распространенной идеи старых кооператоров о том, что эти учреждения «аполитичны»: «Кооперация главным образом бьет по посредникам, и особенно в первое же время достается посредникам мелким — мелочной торговле и мелочным скупщикам. Выбивая их из паразитического образа жизни, кооперация заставляет встать их в ряды трудового народа». Угрожающее название соответствующей части его книги было следующим — «Уничтожение мелких посредников как класса». Воинственный язык книги вряд ли был приемлем для подобной литературы, уже и так полной недвусмысленных упоминаний о «борьбе» и «врагах». Экономист С. Меркулов охарактеризовал столкновение «капитала» и «кооперации» как открытую войну между двумя враждебными «армиями» — с полосой отчуждения, тактическими отступлениями, активной обороной, контратаками и капитуляциями; и обе стороны ведут «непрерывную напряженную борьбу не на жизнь, а на смерть». В.Ф. Тотомианц, который всегда утверждал, что кооперативы — это «надклассовые» учреждения, не видел тут никакого противоречия со своими же требованиями о том, чтобы кооперативы боролись с купцами и ростовщиками, перевоспитывали их и возвращали к «производительному» труду, включали их в этом новом качестве в кооперативы и таким образом обращали грешников в праведников[301].

Несомненно, агрономы-практики свято верили в то, что помогают «работящим» крестьянам, спасая их от врагов, и, конечно, они говорили об этом исключительно с высоты опыта и наблюдения. Но весь вопрос был в тех критериях, по которым они определяли «влиятельных людей» деревни, каким путем устанавливали природу и пределы их власти. Широко распространенная и резкая враждебность крестьянским властям, купцам и кулакам может быть лучше понята с учетом того, что они символизировали: это были не просто профессиональные категории лиц, а конкурентные властные структуры, доминировавшие в закрытом мире деревни, — другими словами, те, кто имел законные права держать деревню закрытой от проникновения агрономов и кооператоров. Помогая крестьянам понять, где их враг, и бороться с ним, профессионал должен был непосредственно на месте создать новую кооперативную общность крестьянина и интеллигента, которая позволит им общаться без всяких стеснений[302]. Согласно Макарову, борьба с мелким торговцем — это не просто экономический вопрос, но «устранение социального посредника», который стоит между крестьянином и благотворными внешними влияниями. А с точки зрения Маслова, «земледелец, в одиночку, без средств, совершенно бессилен бороться со скупщиком» и будет «спасен» посредством кооперативов, учрежденных и контролируемых бдительными кооператорами[303].

Из-за собственного невежества и мощи местных элит крестьяне нередко выдвигали в свои лидеры этих самых «врагов» и выбирали их в правления кооперативов. Таким образом, беспомощность основной массы населения и присутствие в кооперативах «влиятельных людей» были двойной основой законности действий профессионалов и их правового статуса. Немногие критические замечания из среды профессионалов все же раздавались, выражая протест против того, что агрономы подчиняют независимость крестьян своей профессиональной миссии и «делают, что хотят». В ответ на это К. Журомский рьяно возражал, что подобные ему агрономы-практики все еще недостаточно вмешиваются в дела деревни. Поскольку никто не планировал появления такого числа кооперативов, «часть местной кредитной кооперации подпала под влияние и руководство нежелательных элементов, которые всеми силами тормозили развитие этой кооперации… Идеалисту придется разочароваться в деятельности этих кооперативов с современными руководителями… Кредитная кооперация предоставлена всецело самой себе, и у нее нет руля». Или, по крайней мере, правильного руля, ибо: «Население нашей деревни еще не настолько сознательно… потому верховодителями нередко бывают: волостные старшины, волостные писаря, местные торговцы и т. п.». Сверх того в большинстве случаев именно «влиятельные люди» и оказываются избранными в члены правлений, и там используют все свои экономические и юридические возможности, чтобы обрести господство над новыми учреждениями: «Разве неизвестно автору, что своих руководителей члены кредитных кооперативов, темная масса крестьян, боятся как огня. Это их деревенская власть [в отличие от агронома. — Я.К.}, которая сделает все, что она захочет!» и будет работать для удовлетворения своих интересов.

Вывод Журомского о том, что невлиятельные крестьяне должны входить в правления кооперативов или что ими должно двигать что-то еще, помимо собственных шкурных интересов, имеет смысл, если правильно понимать альтернативу, которую он предлагает: «Кто же, как не местный агроном, должен исправлять ошибки самодеятельности некомпетентных кооператоров, защищать кооперативы от деревенских кулаков и врагов? Сама идея агрономической помощи указывает, что только агроном близко стоящий к деревенской жизни может и должен быть защитником деревни». И он делает вывод: «Я со своей стороны присоединяюсь к тому, чтобы местным агрономам предоставлено было право принять ближайшее участие в работе всех без исключения кооперативов в участке»[304].

Некий автор ряда статей в еженедельнике Министерства финансов указал на то, что при всех ссылках на западные модели ни одно западное правительство никогда не будет сознательно преследовать «капиталистов» в их экономической деятельности, а что касается политики, специально направленной против торговцев, то такого произвола вообще не существует в законодательстве и повседневной практике Запада. Исключение этих лиц из кооперативов, при том, что сами члены выбрали их, будет означать возрождение социального обособления посредством изоляции крестьян от реальных и воображаемых опасностей, что будет деформировать основные цели реформы, то есть отстаивание и гарантирование законом «универсальных принципов» существования в крестьянском обществе. Он отмечал также, что, если бы трудовой принцип был действительно всеобщим, он должен был распространяться и на профессионалов, которые, несмотря ни на что, ничего не производят своими руками. Л.С. Зак попытался провести ту же мысль в «Вестнике кооперации», указав на то, что английская экономическая теория расценивает торговлю как производительный труд. Издатели журнала сопроводили данную статью опровержением[305].

Требование свободного доступа в русскую деревню всем желающим также добавляло остроты дебатам о собственности, залоге недвижимости и кредите. Денежные средства и ссуды были важнейшим вопросом для работы агрономов на местах: большинство их конкретных предложений состояло в привлечении немалых сумм для покупки инвентаря, семенного материала, скота, тогда как основная функция кооперативов состояла в том, чтобы давать денежные ссуды своим членам. Вопрос состоял в том, будут ли эти деньги выдаваться под залог крестьянских земель и имущества и, в более широком смысле, каким образом крестьян можно заставить тратить ссудные капиталы именно так, как этого хотелось бы кредитору. Этот вопрос очень интересовал инспекторов Государственного банка, выступавших в роли государственных служащих (см. раздел «Профессиональные кадры и вопрос о собственности» Главы 3), а также целый отряд теоретиков, агрономов и представителей других профессиональных групп, лишь часть которого составляли инспекторы. Как и в случае дискуссии об индивидуализации, спор о собственности часто доходил до риторической карикатурности. Защитники крестьянской частной собственности на землю изображали своих оппонентов как наивных народников, пытающихся вызвать к жизни давно отмершие преимущества общинной собственности, в том числе и на недвижимость. Их оппоненты, в свою очередь, видели в своих противниках классических приверженцев «манчестерской школы», приносящих неимущее большинство населения в жертву некой либеральной догме успешного экономического развития. Эти несовместимые позиции все же порою сближались, ибо обе стороны равно охотно обращались к вопросу о том, как изменения в законах о собственности могут увеличить или ограничить влияние профессионалов на индивидуальное крестьянское хозяйство. Иначе говоря, эти дебаты уводили профессионалов от вопросов о власти как легитимного авторитета (authority) к прямому обсуждению проблемы власти-господства (power)[306].

«Капитал есть власть», — заявил государственный гидротехник В.В. Дубасов, выдвинув этот тезис в качестве аргумента против залога недвижимости. Суть вопроса, по его мнению, состояла в том, кто владеет этим капиталом и с какой целью. Он писал, что слишком многие люди «боятся капитала потому, что смешивают понятия — капитал и капитализм», тогда как реальная проблема состоит в том, что «капитал это — сила, а капитализм — известное применение такой силы, имеющее эксплоататорский характер. Например: существующие формы свободного [негосударственного. — Я.К.] кредита есть капитализм, ибо капитал здесь является в роли паразита народного труда». Существующая огромная задолженность дворянства государству виделась Дубасову как явное предзнаменование того, что может вскоре случиться и с крестьянством. Он предупреждал: «Что если наше молодое, только что возникающее крестьянское частное землевладение впадет в такой же соблазн свободного кредита, как это случилось с крупным землевладением? А ведь это возможно, если в деле мелиоративного кредита мы пойдем избитой дорогой насаждения различных банков», если допустим станет свободный залог частной земельной собственности. Зато ссуды, получаемые от кооперативов при надзоре специалистов, гораздо лучше земельного залога помогут провести идеи и целевые установки профессиональных служащих в самую гущу трудового крестьянства. Подобная аргументация вовсе не являлась «социалистической»: по мнению Дубасова, народническую привязанность к общинным формам хозяйствования, а также «идею социалистических коопераций свободно можно сдать в архив предприятий с негодными средствами». На самом деле кооперативы — это способ отвести угрозу полного обнищания деревни и повторения неконтролируемых вспышек народного возмущения 1905–1907 гг.: «Думаю, что это не только не представляет опасности, а есть самое радикальное средство для отрезвления и успокоения народа; самый покойный человек, это человек сытый и занятый здоровой производительной работой». Кооперативный кредит, управляемый и обеспеченный государством посредством местных профессионалов, будет в состоянии «всецело овладеть вниманием и энергией народа и как бы застраховать от духа праздности, уныния и недовольства, создающих такую благодарную почву для всякого брожения»[307].

В качестве гидротехника Дубасов находился на переднем крае столыпинской реформы: выпускник высшего сельскохозяйственного училища, он был принят на работу правительством ради участия в проведении земельной реформы в качестве «мелиоратора» или «землеустроителя» и выступал за укрупнение земельных участков (именно гидротехники во многом несли ответственность за реализацию этой части реформы). Но в то время как его начальники всех уровней боролись за использование земельного залога для финансирования аграрных реформ, Дубасов выступал против этого. В этом с ним были солидарны и многие другие гидротехники, главные агрономы и инспекторы мелкого кредита, сомневавшиеся в частнособственническом характере земельной реформы. На заседаниях профессиональных съездов и на страницах ряда журналов, где активно обсуждался (и нередко отвергался) залог недвижимости, противники залога настаивали на присутствии в деревне персонифицированной и непосредственной власти, основанной на профессиональной компетентности, а не на безличных механизмах. В этом случае местный работник-профессионал сможет сам определять уровень «развитости» каждого индивида. Один из инспекторов писал, что существование мелкого и среднего кредита без имущественного залогового обеспечения будет означать укрепление «новых отношений» — свободную и прочную связь между индивидуальным хозяйством и профессионалом[308].

Дубасов также сомневался в праве частной собственности на землю как таковом, поскольку оно могло помешать его усилиям по реорганизации крестьянского хозяйства из-за несвоевременного перераспределения крестьянских наделов. Если община традиционно защищалась от чужаков посредством особого монолитного коллективизма, то право частной собственности вполне могло сделать индивидуальное хозяйство недоступным для вездесущего специалиста-профессионала. (Этот аргумент развил гидротехник Б.П. Жерве в 1913 г.) В конце концов идея полноправной частной собственности на землю была отвергнута, вопреки недавним громким правительственным заявлениям, а государство и профессионалы получали наконец возможность «разрубить гордиев узел» той самой специфической крестьянской традиционности, которая постоянно тормозила реформу. Теперь сельскохозяйственным кредитом должен был управлять лично и безраздельно сам профессионал: «Перед этим кредитом отпадают все мелкие частные интересы…»

Главный правительственный гидротехник Д.С. Флексор применил ту же аргументацию в своей речи на Втором южнорусском мелиорационном съезде (1913 г.). Любая проводимая профессионалом реформа требует свободы действий, независимости от мнения отдельных местных землевладельцев. «Голос права собственности должен идти на уступки в пользу мелиорационного принципа», мелиорация же предполагает некоторый «элемент принуждения», который будет невозможен при господстве частной собственности на землю. Тот же автор писал в «Ежегоднике отдела земельных улучшений» в 1909 г., что права частного собственника должны быть подчинены «общему благу». В 1913 г., вслед за правительственным отказом от разрешения проблемы, он с удовлетворением отмечал, что твердый принцип уважения к частной собственности ослаб, и это дает возможность осуществить проекты, уважающие «общий интерес». Вторя резолюциям множества профессиональных съездов, Флексор призвал направлять все кредитные капиталы через мелиоративные кооперативы — учреждения, не признающие залогов, основанные на персонифицированном надзоре с «элементом принуждения», которые позволяли профессионалам влиять на «мельчайшие атомы» крестьянства и создавать из них элементы нового «общества»[309].

Один из представителей направления общественной агрономии, публиковавшихся в «Агрономическом журнале», подтверждал: даже радуясь тому, что правительство отказалось от своей «хуторомании», можно указать на один позитивный результат столыпинской земельной реформы — она четко закрепила принцип вмешательства государства и общества в сферу земельных и экономических отношений[310]. По словам некоего инспектора в правительственном «Вестнике мелкого кредита», кооперативы позволяют инспекторам проникать на село, причем вместо того, чтобы прежде всего смотреть на собственность, представляющую и характеризующую ее владельца, они сразу обращаются непосредственно к самому владельцу: «Здесь пред вами — все хозяйство во весь его рост и сам хозяйствующий со всеми его достоинствами и недостатками умственными и нравственными!» Инспектор же приносит в «каждую деревню новые отношения, основанные на взаимном доверии, отношения в основу которых кладется не имущество, а личность»[311].

Государственные гидротехники и агрономы «общественного» направления в целом сходились во взглядах на негативные и реакционные последствия введения частной собственности с целой армией разномастных социалистов. Экономист Н.П. Огановский (в разное время побывавший членом партий народных социалистов и эсеров) утверждал, что одна из основных проблем с крестьянами заключается в том, что они не являются субъектами общего права и не имеют представления об обществе. Передача права частной собственности земледельцам до внушения им чувства принадлежности к национальному сообществу только усилит их обособленность, узаконит ее и законсервирует крестьянство в его вековой темноте. Он доказывал, что вместо этого любому порядку собственности следует быть отражением «отношений между частными интересами личного собственника и государственно-народными интересами в широком смысле этого слова, то есть включая сюда и интересы земледелия с народно-хозяйственной точки зрения». Крестьянские интересы должны быть ограничены и подчинены «государственно-народным интересам» (при этом понятие «народ» означало нечто большее, чем простая сумма его составных частей) и различным общественно-экономическим союзам и учреждениям. М.И. Туган-Барановский (легальный марксист, переквалифицировавшийся в теоретика кооперации в Петербургском комитете о сельских ссудо-сберегательных и промышленных товариществах) выражался яснее: «Следует признать, что идея права каждого гражданина на землю отнюдь не представляет собой высшей социальной идеи. Идее права на землю следует противопоставить как бесспорно высшую социальную идею — идею права на землю (равно как и на все средства производства) отнюдь не каждого отдельного гражданина, а всего общества в совокупности». Отсюда и важность кооперативов, которые «вместо прежней изолированности… создают мощные общественные связи между крестьянскими хозяйствами не только одного села, но через посредство союзов и всей нации». «Социальное регулирование» и интеграция будут осуществляться через иерархию кооперативов, работающих на национальном рынке и контролируемых сведущими кооператорами и, разумеется, государством. Глава Вологодского сельскохозяйственного общества Д.И. Деларов, примыкавший к партии народных социалистов, требовал от Второго кооперативного съезда, состоявшегося в 1913 г., отказаться от земельного залога, поскольку тот послужит только «частным» интересам и обогатит деревенскую экономическую элиту; он настаивал, что имеющиеся кооперативы не есть идеальные кооперативы, что не стоит забывать о реальной экономической выгоде[312].

Сторонники свободного залога крестьянских земель из тех же умозаключений делали противоположный вывод: частная собственность есть тот инструмент, который позволит профессионалу «влиять» на индивидуальное крестьянское хозяйство — то есть агент кредитора получит возможность настаивать на преимуществах определенных типов капиталовложений перед остальными. Однако в более широком смысле частная земельная собственность должна будет волей-неволей подвигнуть крестьянское хозяйство к пониманию идеи «общества» и «народного хозяйства». Согласно позиции чиновника Государственного банка Краинского, требовавшего немедленного уничтожения общинного владения, частная собственность есть то самое средство, которое способно склонить крестьян-землевладельцев к участию в «народном хозяйстве» скорее, чем узкособственнические интересы крестьянского сословия или конкретного региона. Напротив, община «исключает всякое представление о производительной ассоциации, да и вообще устраняет понятие о мелком земледелии, как прежде всего о главной отрасли народного хозяйства, предназначенной служить интересам всего народа, а не только для продовольствования общинников»[313].

Краинский доказывал, что частная собственность — это не просто вопрос равенства гражданских прав, предоставляемых крестьянам, но также и средство лишить крестьянские наделы неприкосновенного статуса и открыть агентам кредитора доступ к крестьянскому хозяйству. Подобная двусмысленность — частная собственность как право собственника, а залог как выталкивание этого собственника в капиталистическую систему (или смесь того и другого) — была обычным явлением. Инспектор Бондарев специально ездил на местные собрания и съезды, чтобы поставить вопрос о земельном залоге на повестку дня; он ссылался на необходимость склонить крестьян к «общему гражданскому праву» — тогда у кредитора будет возможность не только просто появиться, но и открыто действовать в деревне, которая в противном случае была бы для него закрыта. Отнюдь не уступая возможности манипулировать залогом безличной системе или местной элите (которая, как предполагалось, готова подчинить себе кооперативы), легализация земельных залогов была призвана предоставить это право профессионалу как представителю «общества». В конце концов, если государство и его агенты не будут осуществлять формально свои властные полномочия, то кто-то другой обязательно станет это делать уже неформально. Как заявлял своим коллегам один из инспекторов мелкого кредита на их первом профессиональном съезде: «Говорят, что залог наделов поведет к разорению. Но его практикуют кулаки. Введение этой операции в круг деятельности товариществ должно повести к устранению кулаков». Либеральный экономист Б.Д. Бруцкус также доказывал, что, пока государство и профессионалы открещиваются от земельных залогов, вся их экономическая мощь будет находиться в умелых руках «деревенских кулаков», снабжающих крестьян небольшими спекулятивными капиталами под ростовщический процент[314].

Жесткая критика «спекулятивного капитала», исходящая от Бруцкуса — одного из немногих последовательных защитников экономического либерализма и частной собственности, — может показаться странной. Но он выступал не против капитализма как системы, а именно против «мелкого» крестьянского капитализма, предполагавшего распыление экономических возможностей этой системы среди всей массы крестьянства, недостаточно сознательной, чтобы правильно ими пользоваться. Напротив, мало кто возражал, когда Петербургский комитет пригласил видных промышленников П.П. Рябушинского и А.И. Коновалова — представителей крупного, рационального, городского капитала — войти в состав комитетских финансовых комиссий и занять места рядом с такими известными кооператорами и социалистами, как В.Ф. Тотоми-анц, Н.В. Левицкий и Е.Д. Максимов[315].

Короче говоря, профессионалы-практики и теоретики (так же как и правительственные чиновники того времени) чаще боялись не «капитализма» как такового, а множества опасностей, которые могут возникнуть, если позволить различным социальным слоям на селе практиковаться в капитализме друг на друге. И за редкими исключениями, точкой всеобщего примирения как в среде кооператоров, так и среди чиновников являлось то, что любые изменения в законах о собственности и кредите должны находиться исключительно в надежных руках государства и обслуживаться только государственными и земскими специалистами-практиками. Все в один голос предупреждали, что свободная система залога недвижимости отдаст крестьян во власть «капитала», чего нужно избежать всеми силами; практически все призывы использовать крестьянские земли в качестве ссудного обеспечения сопровождались пояснениями, что контролировать кредитную систему должны лишь государство и профессионалы. Либеральный экономист П.П. Мигу-лин в 1914 г. писал Кривошеину, предлагая ввести земельный залог как наилучший путь для наведения порядка в деревне: «Недопустимо, чтобы государство, само создавшее по своей инициативе и за счет своих ресурсов огромную сеть мелких кредитных учреждений, отдало бы руководство ими в частные руки, преследующие свои собственные цели и интересы». Снова мы видим появление капитализма без капиталистов, а заодно и такого рынка, который скорее кем-то управляется, чем самостоятельно функционирует при помощи безличных механизмов[316].

Даже С. Маслов, выступавший против применения залоговой системы в сельскохозяйственном кредите, признал, что данный исход, видимо, неотвратим, но настаивал, чтобы любые меры по введению и функционированию подобной системы полностью оставались в руках государства. Он предостерегал против возникновения реальной «земельной спекуляции», которая приведет к повышению земельных цен, усилит богатое меньшинство деревни, да еще и отдаст беспомощных крестьян на расправу жестоким «коммерческим банкам». «Удержать такие участки от спекулятивной скупки — очередная задача экономической политики». Основным вопросом для Маслова было не то, имеет ли государство право монополизировать залоговую систему и кредит, а сама природа правящего режима. При существующем «партийном» и «политическом» деспотизме правительственной власти официальное введение залога крестьянских земель предоставит слишком большую власть в руки неподходящего правительства. В конце концов, при существовавшем в стране режиме во властных структурах преобладали представители дворянского землевладения, и правительство было не в состоянии основываться на твердом «научном» базисе и заботиться об интересах «всего народа»[317].

Ни один из этих авторов не называл себя адвокатом «капитализма» — напротив, немало копий было сломано кооператорами, земцами, дворянами и чиновниками, выяснявшими, кто из них наименее «капиталист». В то время как правительственные агенты в Вологде объявили, что они уже устраняют торговцев из кооперативной системы, местные агрономы и кооператоры требовали, чтобы правительственные инструкторы были призваны «к ответу» за «криминальную» практику систематических продаж крестьянской продукции частным оптовым торговцам. Те же критики правительства обвиняли в «капитализме» всех лиц, причастных к продаже кооперативной продукции одному вологодскому оптовику. Профессионалы и правительственные агенты, в свою очередь, обличали земства в поддержке «капитализма», так как те позволяли кооперативам в некоторых районах торговать с частными посредниками[318].

В 1912 г. независимые теоретики основали Московский народный банк, как реальную альтернативу «капиталистическим» подходам к аграрному кредиту, который обслуживал только кооперативы; на них тотчас обрушился шквал критики со стороны государства и земских деятелей, которые восприняли это как вызов. Как только банк начал пополнять свои капиталы продажей собственных акций (исключительно кооперативам), он незамедлительно был обвинен оппонентами в «капитализме» и распространении капиталистических порядков[319]. Наиболее едкая и обличительная критика исходила от В.Ф. Пекарского; в частности, на Съезде деятелей по мелкому кредиту в 1912 г. он заявил: «Вот это опасно… Я не верю в идиллию кооперации, где в кооперативной овчарне будут мирно жить волки капитализма. Я скажу — timeo Danaos et dona ferentes[320] — боюсь капиталистов даже несущих вклады в кооперативный банк!… Московский банк, быть может, по составу кооперативен, но по юридической и экономической форме — капиталистический акционерный банк»[321]. Защита «кооперативной овчарни» зафиксировала суть важнейшей проблемы для столь многих критиков кооперативной системы: капитализм есть форма хищнической экономической эксплуатации, которая не должна осуществляться на практике ни над крестьянами, ни самими крестьянами.

«Только агроном» — вот какова была основная идея подобных профессионалов на местах. Подчеркивание роли агронома было не просто подтверждением его власти над крестьянами — значительная часть литературы по этой теме вообще не касалась напрямую крестьянства и тем более не предназначалась для него. Этот тезис стал частью давно продолжавшейся дискуссии с другими группами образованного общества по крестьянскому вопросу, причем в этом контексте крестьянство оказывалось своего рода спорной территорией, порождавшей различные претензии на легитимность. Отсюда ритуальные и на первый взгляд противоречивые заклинания с целью вызвать крестьянскую «самодеятельность», исходившие от всех вовлеченных в процесс реформ образованных групп? — но они лишь подтверждали неспособность крестьян действовать независимо. Однако зачастую эти обращения адресовались этими группами друг другу, а не крестьянам, поскольку последних считали не способными внятно выражать свои собственные интересы. Дворяне-земцы обвиняли агрономов в нарушении крестьянской самостоятельности и защищали свое право контролировать весь процесс аграрного реформирования: в качестве людей, знающих толк в сельском хозяйстве и местном управлении, они старались назначить в правления кооперативов дворян-землевладельцев, а не агрономов. Государственные чиновники сохраняли контроль над распределением бюджетных средств, не позволяя земцам-дворянам и специалистам превратить кооперативы в сеть филиалов земств, и защищали права крестьян «самодействовать» под руководством благожелательного государства[322]. Профессионалы также всегда страстно защищали принципиальную независимость крестьян, подчеркивая их умение рассчитывать только на свои силы, которые только профессионал-практик может выявить и защитить[323]. Как заявлял агроном Журомский, требуя доступа ко всем кооперативам на своем участке, вопрос не в том, нуждаются ли крестьяне в надзоре образованных чужаков, а в том, кто и с какой целью его осуществляет. Сам он настаивал на том, чтобы дать «агроному силы, чтобы защитить население от врагов, сосущих его кровь»[324].

Кооператоры были далеки от того, чтобы ввязываться в дискуссии о «государстве и обществе», так вдохновлявшие предыдущее поколение общественных деятелей; чаще они требовали, чтобы государство больше поддерживало их профессиональную миссию и позволяло им проявить себя именно как составную часть обновленного государства[325]. Подтверждением тому может служить ответ профессионалов общественному деятелю 1890-х гг. В.Ф. Тотомиан-цу, который обвинил надменную государственную власть в удушении «общества» и «общественной инициативы». В своем основном докладе Всероссийскому кооперативному съезду 1908 г. Тотомианц требовал от бюрократии: «Оставьте нас в покое!» и призывал кооператоров отказаться от государственного финансирования, которое может превратить кооперативы в государственные попечительства о бедных. Кооператор и экономист А.А. Николаев отклонил этот лозунг как пустые слова, характерным для ученых его направления образом, — он возразил: «Напротив того, если кооперация с точки зрения трудового народа представляет из себя прогрессивное и важное явление, то трудовой народ имеет право не на то, чтобы государство оставило кооперацию в покое, а на то, чтобы оно оказывало ей путем законодательства и путем своей экономической политики всяческую поддержку»[326]. Как отметил специалист по кооперативам Московского земства Хижняков: «Я не принадлежу к тем, кто вообще отрицает полезность деятельности государственной организации мелкого кредита в области непосредственного обслуживания кредитных кооперативов… И я лично считаю большим и хорошим то дело, которое создало в виде 6000 кооперативных кредитных учреждений Управление по делам мелкого кредита»[327]. Экономист Катаев подчеркивал, что кооперативное движение стало расширяться, как только правительство начало после 1904 г. вкладывать в него денежные средства, хотя кооперативам все же требовалось еще больше: «Дело совершенно ясно: без государственного кредита наша кредитная кооперация обойтись (по крайней мере, пока) не может»[328]. А кооператор из Бессарабии Б.Г. Вольфен-зон высмеял Тотомианца и его единомышленников-народников, обвинив их в двуличности: «Я не вижу никакого повода в ссылках на такие красивые слова, как “самодеятельность”, “кооперативные принципы” и т. п., когда речь идет об увеличении и облегчении кредита учреждениям мелкого кредита из Государственного банка или государственных сберегательных касс». Он утверждал, что проблема заключается не в крестьянской автономии, а в том, кто будет иметь решающее влияние в самом кооперативном движении[329].

Основным для всех этих ораторов был скорее вопрос о правящем режиме и характере существующего государства, чем о государстве как таковом; сутью вопроса стало: кто имеет право определять приоритеты государственной политики и на какой основе. Отправной точкой дискуссии для многих агрономов оказался тот факт, что они — опытные специалисты, вооруженные научными знаниями, — вынуждены были подчиняться системе, основанной на преимуществах по праву рождения и социального происхождения, а не на профессионализме и успешности. Из-за этого «третий элемент» в земствах подавлялся дворянами-землевладельцами; на государственной службе дворянское происхождение было основой продвижения или получения желаемой награды; наконец, именно эти причины выступали в качестве характерных черт самодержавия, которое признавало права рождения и социальной принадлежности гораздо охотнее, чем компетентность. Поэтому агрономы открыто протестовали против того, что их научный авторитет не подкреплен правом принятия политических решений. Хотя дворянство явно преобладало в центральном правительстве, органах местного управления и самоуправления, оно доказало свою неспособность выполнять насущные государственные задачи; только профессионалы, по их же словам, могли предложить деловую программу осуществления действительно реальных перемен[330].

Агрономы приберегли свою самую едкую критику для дворянского землевладения и самого дворянства — этого «уходящего» и «упадочного» сословия, воплощавшего старый режим и упрямо цеплявшегося за власть, но уже не обладавшего необходимым авторитетом, чтобы эту власть оправдать и узаконить. Агроном Гри-горовский признавал, что «третий земский элемент» на практике «также не имеет непосредственной связи с внутренней жизнью деревни, по происхождению, личным связям, образу жизни, также удаленному от нее». Но если профессиональный агроном был способен «благодаря своей научной и практической подготовке, своему опыту и знаниям улавливать новые факты и явления местной жизни, понимать и усваивать новые задачи, вырастающие в процессе хозяйственного и культурного перерождения деревни, то земские руководящие элементы лишены и этой возможности, ибо знание так же плохо представлено в современном земстве, как и население, земля или капитал». Упадок дворянского землевладения в численном выражении резко усилился после 1905 г. по причине «крестьянофобии», массовой распродажи поместий и бегства из деревни. Это даже привело к «земскому безлюдью», то есть мест для выборщиков и гласных оказалось больше, чем землевладельцев, имеющих законное право их занимать. Вместо того чтобы в соответствии с веяниями времени приобретать необходимые профессиональные навыки и делать карьеру на основе собственной компетентности, дворянство продолжало использовать насилие, личные связи и крючкотворство, чтобы поддерживать свой статус и влияние[331].

Дворянское землевладение нанесло профессионалам ответный удар посредством избрания репрессивных земских управ и собраний, ознаменовавших начало «земской реакции», которая последовала сразу за событиями 1905 г. Но новые земские управы неожиданно стали пытаться проводить интересы не столь «многообещающих элементов местной жизни», предоставив инициативу усердно поносимому «третьему элементу»; а из-за отсутствия ясного понимания того, в каком направлении нужно вести работу, земства снова стали подчиняться влиянию специалистов. Действительно, «земская реакция» была необоснованна, поскольку дворяне не могли обойтись без местных работников: новые земские управы стали увольнять агрономов, обвиненных в соучастии в крестьянских волнениях 1905 г., но местные агрономические организации вынуждали земства восстанавливать уволенных на работе. Избавившись от агрономов в 1905–1907 гг., земские управы вынуждены были к 1914 г. нанять их в 20 раз больше. Управы назначали «реакционных» уездных профессионалов для реализации определенной политики, но все подчиненные им местные агрономы бойкотировали «реакционеров» до тех пор, пока тех не сменяли. Даже идея широкого найма специалистов, подсказанная теоретиками, реализовывалась, в конце концов, из совсем иных побуждений: телеграмма П.А. Столыпина 1908 г., соблазнившая многих неправдоподобно огромными субсидиями, вынудила увеличить местные расходы на эти цели. Сыграло свою роль и страстное желание из опасения новой революции успокоить землепашцев и сделать хотя бы что-нибудь для предотвращения нового конфликта в русской деревне; а ведь еще присутствовало и неотступное желание «не отстать» от других земств[332].

Агрономическая литература описывала дворянство как слабое, искусственно поддерживаемое сословие, которое легко можно принудить к сдаче на милость компетентных профессионалов. Утверждалось, что бессилие этого сословия, его полная неспособность к экономической активности настолько очевидны, что его влияние более не должно определять общий порядок и систему аграрной политики государства. Разработка и проведение политического курса, как утверждали агрономы, de facto были уже в руках профессионалов, активно работавших в этом направлении посредством своих съездов и совещаний. Ни для кого не секрет, что авторами резолюций земских собраний были именно участковые агрономы, большинство же гласных в этих собраниях оказывалось не в состоянии даже просто понять эти резолюции. Земское дворянство выступало в лучшем случае как докучливый и все портящий посторонний, вмешивающийся в дела профессионального работника. «Невежественные» земские собрания одобряли доклады профессионалов без обсуждения и действительного понимания того, что именно они санкционируют; а по причине отсутствия ясной концепции своих действий те же собрания позже отменяли свои решения или принимали противоречащие им резолюции. Попытки некоторых земских собраний учреждать кооперативы совместно с дворянством, чтобы пристроить представителей последнего на теплые места в новой системе, были встречены агрономической прессой сухими замечаниями о том, что дворяне привыкли видеть крестьян только из окна карет и вряд ли собирались знакомиться с ними ближе; не могли не смутить и напоминания о том, что агрономы и «третий элемент», которые уже учредили кооперативы в качестве земских агентов, «конечно не имеют решительно никаких оснований защищать и проводить интересы аграриев», преобладавших в земских собраниях[333].

Периодически появлявшиеся в печати перечисления случаев проявления земствами своей некомпетентности часто сопровождались ссылками на крестьянское невежество, тем самым способствуя созданию мифа о том, что вакуум власти на местах в состоянии заполнить только агрономы. В официальной истории Вологодского сельскохозяйственного общества его основатели (два агронома-историка) выводили свое происхождение из ошибок дворян-землевладельцев и «инертности» крестьян, оставивших все «поле деятельности» открытым для профессиональных кооператоров. Также с удовлетворением отмечалось, что артели, основанные при имениях землевладельцев, — слабая попытка создать нечто, объединяющее интересы дворян и крестьян, — провалились, поскольку интересы этих двух сословий несовместимы, а дворянство совершенно некомпетентно; с другой стороны, если предоставить эти артельные учреждения исключительно крестьянам, это приведет к бедствиям и массовым разорениям, что и произошло в 1870—1880-х гг. Вологодское общество сельского хозяйства, напротив, находится под управлением агрономов и опытных кооперативных инструкторов. Как писали авторы данного труда, северное кооперативное движение «не было обязано своим появлением на свет самодеятельности ни крестьян, ни землевладельцев». Если основатели Вологодского общества и были столь же «чужды крестьянам», они все равно являлись представителями прогресса, ставили себя выше узкоклассовых интересов и работали «для крестьян и за них»[334].

Поскольку дворянство лишилось своего влияния в деревне, кооператор оказался новой авторитетной фигурой, связанной с крестьянством. Отсюда и исключительная символическая важность Всероссийских съездов — кооперативного и сельскохозяйственного, — проходивших в Киеве в 1913 г. Издатели «Агрономического журнала» охарактеризовали эти мероприятия как две счастливые встречи между «трудовыми массами» и профессионалами, при том что дворянство было слишком невежественно, чтобы присоединиться к ним. Многие землевладельцы в это же время также находились в Киеве и присутствовали на торжественном открытии памятника П.А. Столыпину, но «рискнуть на публичное выявление своих домогательств, публичную защиту правоты их, полагаясь лишь на силу логики без поддержки полицейских аргументов — у них не хватает ни силы ни талантов… Те общественные элементы, которые по своему собственному, довольно-таки нескромному представлению являются носителями высшей земледельческой культуры, по-видимому настолько бедны мыслью и творчеством, что вся положительная культурная работа идет мимо них»[335].

Кооперативы, эти отличные «школы гражданского общества», предназначенные для воспитания крестьян под управлением многотысячной армии интеллигентных людей, были призваны заполнить вакуум местного управления и социального руководства, но при отсутствии систематической реформы это оказывалось всего лишь паллиативом. Гораздо важнее было, чтобы профессионалы принимали участие в работе местного самоуправления в качестве избирателей, выборщиков и членов земских управ. Отсутствие властных полномочий, соразмерных с их компетентностью, было «унизительно» и «оскорбительно» для профессионалов, превращало их в наемных рабочих, простых исполнителей распоряжений «некомпетентных» и «малообразованных» земских гласных. Инспекторы мелкого кредита подобным же образом жаловались на необходимость подчиняться чиновникам Государственного банка — хорошим людям, которые не знали, как нужно правильно действовать, из-за недостатка научно-теоретической подготовки и отсутствия опыта практической работы. Хотя голос инспектора был решающим в губернских кредитных комитетах, которые и выдавали ссуды кооперативам, они не назначались ex officio и собирались только по специальным приглашениям[336].

Старая система прав по рождению и различных привилегий имела важное значение и для правительства империи. Действительно, правительство финансировало кооперативы и положило начало существованию общественной агрономии при помощи субсидий, но это произошло только из-за плачевного положения крестьянства, ставшего опасным и для самого режима; эти меры были навязаны правительству, которое все еще продолжало руководствоваться при принятии решений «классовым характером» правящих сфер. Похвальная активность соответствующих министерств проявилась лишь в том, что они обновили и пополнили свои штаты агрономами и стали усиленно финансировать кооперативы, а не в том, что система изменилась по существу. Как писал агроном А.И. Левицкий в 1913 г.: «Острая политическая борьба в стране далеко еще не привела к установлению нормальных взаимоотношений между правительством и обществом, а антитеза “мы и они” не потеряла еще своего жгучего, острого и вполне реального значения». При наличии земских начальников, губернаторов и местного дворянства, сохранявших немалую власть над профессионалами, последние становились жертвами режима в целом, даже когда отдельные представители власти были деятельны или благожелательны. Отсюда и вытекало требование, постоянно фигурировавшее в резких отчетах специалистов с мест своим нанимателям и звучавшее на официальных собраниях, — о том, что эти самые наниматели должны быть отстранены от процесса принятия решений в сельскохозяйственных и кооперативных делах во имя формального и официального признания власти профессионалов в этих сферах деятельности. По крайней мере, с этой целью агроном вполне мог солидаризироваться со своим товарищем по несчастью, не имеющим никаких привилегий, призывая к «союзу» со своим «униженным и оскорбленным братом, крестьянином»[337].

Но если подобные протесты обретали привкус политической оппозиционности, то кооператоры сразу же со всей осторожностью спешили дистанцироваться от всякой партийности. Как и многие другие профессионалы, агрономы под влиянием событий 1905 г. отступили на позиции «объективной науки», чтобы вскрыть «правду» в условиях развала и политического банкротства системы управления. С точки зрения издателей «Агрономического журнала», именно ошибки либерального движения привели к катастрофе 1905 г., выпустившей на волю хаотическое и неуправляемое движение отсталого крестьянства, — а оно уже угрожало не только старому порядку, но и «культуре» и «цивилизации» как таковым. Последствием этого и стали «тьма реакции», исповедуемая сторонниками старого режима, и «апатия» потенциальных оппозиционеров. Но если никакая политическая партия не может выражать интересы крестьянства, «апатия» может расцениваться как «здоровая беспартийность» и «европеизация политической жизни», уходящая от узкоклассовых и партийных платформ и концентрирующаяся на «позитивной культурной работе». Как выразился агроном Б. Давидович: «Для правильной оценки действительности здесь одинаково неуместны ни розовые очки официальных аграр-политиков, ни темные очки оппозиционных публицистов…», но необходимо «беспристрастное, беспартийное исследование»[338].

Однако, как высказался А.А. Николаев, «непартийность и аполитичность есть две разных вещи», хотя многие современники использовали эти понятия как синонимы. К.С. Ашин настаивал на том, что «общественно-агрономическая работа» среди «отсталых крестьян» «должна быть свободна от политики, от привнесения в нее элементов партийной борьбы», но агрономы и профессионалы по-прежнему нуждаются в подходящих «условиях свободной политической жизни, в условиях правовых гарантий общественной деятельности». Всероссийские кооперативный и сельскохозяйственный съезды 1913 г., — писал один из их делегатов, — избегали выдвигать ясные политические лозунги, но «всей душой», самим своим существованием, колоссальным ростом общественной работы протестовали против того, что происходило в деревне. Агрономы на Сельскохозяйственном съезде были и должны были быть вполне определенно «политичными», когда потребовали полного осуществления положений Манифеста 1905 г. (результат усилий в том числе и «партийного» либерального движения, которое они неустанно поносили). Дело в том, что обещанная в Манифесте свобода союзов позволяла им учреждать кооперативные и свои собственные профессиональные союзы и свободно влиять на их членов и широкую аудиторию без постороннего вмешательства, а это усиливало их позиции как реальных представителей всего народа и конкретных социальных групп. Юрий Соколовский четко изложил то понимание свободы, которое сложилось в его уме: чтобы учить крестьян, агрономам нужна «свобода действий» для оказания влияния на крестьянскую массу при помощи законной власти и авторитета. Как заявил Сельскохозяйственному съезду К.А. Ма-цеевич: «Мы, агрономы, как профессиональные работники не призваны. Мы призваны как отвлекатели социальных требований крестьянства. На этом съезде я достаточно доказал свою аполитичность, но когда дело идет об условиях агрономической работы, мы должны сказать о том, в каких условиях мы работаем». В борьбе против старого порядка оратор умолял других оппонентов «аграриев» — промышленников, которые собрались в Нижнем Новгороде, — требовать выполнения положений Манифеста 17 октября, ибо сельскохозяйственный «съезд не выполнит свой долг, если не присоединит свой голос к требованиям представителей торгово-промышленной России»[339]. Видимо, в очередной раз подтверждалось то положение, что капитализм был приемлем для профессионалов лишь до того момента, пока он не начинал затрагивать крестьян.

Алексей Фортунатов в 1913 г. писал, что агрономы вынуждены работать в системе, которая наняла их как «ученых» и «учителей», но не давала им возможности играть роль граждан — первых граждан внутри системы, признававшей только подданных. Именно признание за профессионалами их роли в гражданском обществе (наряду с организацией долгожданной встречи агронома с массами) стояло на первом месте для «Агрономического журнала»; даже факт баллотировки одного из агрономов в IV Государственную Думу в 1912 г. становился для его коллег профессиональной cause celebre. Вычеркнутый из всех списков, уволенный с работы и преследуемый местными властями агроном оказывался очевидно изолирован от народа и не мог играть роль представителя и «руководителя» крестьян. Естественно, сельскохозяйственные специалисты отделяли свои политические взгляды от науки «совершенно сознательно», но ведь они стояли на страже «блага всего населения», они были «гражданами», и на них «кроме общей ответственности» лежала еще «особая специальная в области той общественно-профессиональной деятельности, для успеха которой только они одни и могут работать». И поскольку агрономы были не только не «людьми из народа», но еще и оказывались культурно и социально «изолированной» группой в деревне, они нуждались в такой политической системе, которая бы подтвердила и узаконила их власть над крестьянами, их роль «лидеров и руководителей». Без такого подтверждения своих полномочий приходилось то и дело натыкаться на произвол и незаконные действия властей — земских начальников, чиновников и земского дворянства[340].

Агроном Дьяков писал, что отношение к проблеме гражданственности являлось фундаментальным отличительным признаком агронома, с одной стороны, и дворянства с чиновничеством — с другой; последние были согласны оставить крестьянство прозябать в отсталости, тогда как агрономы стремились его изменить, а если это не получится, то хотя бы направлять крестьян и «руководить» ими. Пока правительство сосредоточивало внимание на землеустройстве, земства продолжали настаивать лишь на небольших технических усовершенствованиях, а политические партии забрасывали различными лозунгами власти и друг друга, агрономы были вовлечены в «малые дела» и «реальную культурную работу», прививая «гражданственность и самосознание». Как кратко резюмировал один автор, пока другие спорили, агроном думал о долгосрочных перспективах и интересах всего государства, действовал в качестве «общественно активного гражданина» и закладывал основы нового «государства» и новой «нации» — ибо, вовлекая крестьян в кооперативы и способствуя пробуждению в их среде массового «сознания», он формировал членов новой социально-политической структуры. И.П. Матвеев отмечал, что, в конце концов, если посмотреть на проблему шире, то высшей формой развития кооператива является государство, а агроном и есть его носитель[341].

«Гражданственность» также определяла главное различие между агрономом и крестьянином. Как утверждал один автор, это было «особой миссией» и плохим предзнаменованием для специалиста в связи с началом летом 1914 г. Первой мировой войны, ибо в это время «тяжелых испытаний» агроном как «гражданин» должен был руководить «сонным» крестьянством. Несмотря на десять лет культурной работы, огромный количественный рост кооперативного движения оставался не признаком роста «сознательности», а всего лишь симптомом острой нужды в дешевом кредите. Если в Германии кооперативное движение было плодом всенародных раздумий и «самосознания», русские кооперативы оказались порождением «правительственного распоряжения» в условиях, когда «народное сознание спит». Один из авторов вопрошал: разве не печально, что сами русские крестьяне на недавних кооперативных съездах просили председательствующего запретить всем им пить, тем самым демонстрируя и отсутствие «культуры», и свою зависимость от «хозяев», тогда как немецкий крестьянин с началом войны просто перестал пить? Немногие образованные русские теперь стремятся бороться с барской опекой и народной темнотой, большинство же предпочло оставить крестьян в стороне, обособленными, а самих себя наделить властью, пусть и не стесненной неудобными законами. Исключение, конечно, составляли лишь агрономы: «И вот является общественная агрономия, священный долг и обязанность которой — пробудить крестьянскую мысль, дать крестьянину понять, к чему ведет его судьба». Действительно, профессионалы встречались с сопротивлением со стороны крестьян, которые несознательно относились к «прогрессу», так что им пришлось удвоить свои усилия, несмотря на отсталость крестьянства: «Чужда и непонятна эта работа видимо потому, что еще не везде в русском обывателе проснулся чуткий и сознательный ко всем переживаниям своего народа гражданин»[342].

Вот что имелось в виду под гражданственностью в рамках старого сословного строя, при котором это потенциально инклюзивное понятие поглощалось дискурсом обособленности и становилось тем отличительным признаком, который, в представлении профессионалов, отделял их от остального населения империи. Реорганизация крестьянства и перестройка системы власти не подразумевала всеобщего вхождения в гражданское пространство. Понятие «гражданственности» скорее постулировало то, что население не готово к соучастию в общественной жизни, обозначая различие, а не потенциальную общность, но никак не могло служить необходимым основанием будущей интеграции крестьянства в жизнь всего общества[343]. В самом сердце агрономической программы был заложен взрывоопасный конфликт, а именно — задача изменения человека путем «внушения» и «насаждения» гражданского и общественного сознания, наряду с признанием безнадежной отсталости населения. Это противоречие побуждало «руководить», вести, направлять, а не «надзирать», к чему традиционно больше склонялись чиновники и земское дворянство.

Поразительны постоянные параллели этой ситуации с европейской колониальной системой управления. В обоих случаях понятие прогресса использовалось для того, чтобы представить население несознательным, неспособным к усвоению нового и к участию в собственном развитии; в обоих случаях такие утверждения лишали население гражданской и политической легитимности.[344]. Столь же типичен образ хаоса, институционального и социального вырождения, которые требуют вмешательства внешней силы и власти, как вакуум требует заполнения. Проблема российских профессионалов еще более напоминает подобные трудности местных колониальных элит: налицо узурпация языка прогресса и просвещения в качестве легитимизирующей опоры, с тем чтобы бросить вызов существующим властям, в то же время претендуя на право управлять «нашим отсталым народом»[345].

К тому же контраст с цивилизаторскими движениями в других европейских странах здесь весьма ощутим, несмотря на все традиционные ссылки на отсталость и варварство крестьян во многих странах Европы, включающие Россию в общеевропейский цивилизационный дискурс. Но европейские движения происходили в контексте мобилизации сословного общества в единую политическую нацию. Такое представление о нации не обязательно имело вид этнонационализма, но подразумевало расширяющееся пространство для гражданского соучастия и мобилизации. Именно этот аспект начисто отсутствовал в работах российских интеллигентов-профессионалов того периода. Предположение, что крестьяне не соответствуют заданным стандартам гражданственности, самостоятельности, прогресса и рациональности, породило не только идею динамичной трансформации крестьянства, но и зачастую подтверждало дискурсивное воплощение их в образе касты. Отсюда же проистекало и оправдание постоянного присутствия в крестьянской среде администрации, действующей почти как иностранная — «как бы со стороны»[346].

К 1914 г. массовое кооперативное движение втянуло в свою орбиту уже более четверти всех крестьянских хозяйств Российской империи. Для современников, а потом и историков именно с данного времени это движение стало массовым и, следовательно, значительным; многие авторы сразу увидели в нем новую форму социальной организации, отрицающую собой экономический застой старого режима и развивающуюся в обход сословной системы[347]. Однако в некоторых отношениях кооперативное движение отражало ту самую сословность, которую кооперативы должны были отвергать как принцип социальной организации, а также иные признаки, типичные для старого режима. Новая социологическая классификация населения — по роду занятий и социально-экономическим функциям, а не по признакам принадлежности к сословию — оказалась вполне совместимой с сословной обособленностью, которая всегда была связана с кастовостью, за последней стояло намерение отделить различные слои сельского населения друг от друга посредством властного вмешательства, так и основополагающей дихотомией образованного и развитого управленца и трудящегося крестьянина. Связанные с этим обещания основать новую власть на рациональности и науке дополнительно укрепили и без того еще жизнеспособную политическую культуру самодержавия. Для этого была использована презумпция неправоспособности управляемого населения, так как сопутствующее ей утверждение о том, что крестьяне неразумны и нерациональны, исключало их из числа тех групп, которые в принципе могли участвовать в создании нового общества.

Такая позиция складывалась из умозаключений, начинавшихся и заканчивавшихся «отсталостью» — в ней видели одновременно причину и следствие всех крестьянских бед. Именно отсталость породила тип кооперативного активиста, ею было легко объяснить, почему крестьяне не способны воспринимать предложенные им здравые идеи, и она же делала обязательными постоянный внешний надзор и руководство со стороны властей. Эти причины также объясняли и предопределяли практическое развитие кооперативного движения на местном уровне. Десятилетиями в теоретических исследованиях, учебных и политических правительственных программах утверждалось, что сельские учреждения нерациональны и находятся в процессе разложения; соответственно и профессионалы относились к сельским обществам как хаотичным и иррациональным, игнорируя тот очевидный факт, что деревня имела свою внутреннюю логику развития. Утвердившись в мысли, что социально-экономическое расслоение есть объективная реальность, профессионалы появлялись на селе, ожидая найти там четко определенные и противостоящие друг другу классы — ведь вездесущие ссылки на эксплуатацию человека человеком давно нацелили их на поиск эксплуататоров и эксплуатируемых где только возможно. Сельские сословные власти считались защитниками крестьянской обособленности, явно заинтересованными в том, чтобы удерживать мужиков в рамках устаревшей социальной структуры, и изолирующими их от компетентного влияния новоявленных лидеров-профессионалов. Изобиловавшие в официальной и специальной литературе обещания избавить деревню от подобных деятелей (а то и целых «классов») непосредственно отражались на работе профессионалов, которые активно пытались убрать все неугодные им факторы из жизни новых кооперативных общностей. Если само «трудовое крестьянство» было не в состоянии распознать своих врагов, не принимало разделения на нужные классы, а иногда и сопротивлялось местным агентам и активистам, это объясняли крестьянской «темнотой» и зависимостью от их «врагов». В результате понятие «отсталость» описывало полный круг и превращалось в самодостаточную идеологему.

Вследствие отсутствия норм, в соответствии с которыми можно было бы выстраивать свою деятельность и оправдывать свое поведение, у рядовых членов почти не оставалось механизмов, обеспечивающих последовательную деятельность кооперативов. Залог недвижимости — наиболее очевидный механизм дисципли-нирования деловой активности и упрочения экономических связей в начале XX в. — был исключен в контексте более широкого дискурса, согласно которому крестьяне, получившие власть над другими крестьянами, представали безнадежно инфантильными и склонными к разрушению и подавлению. Система, которая была призвана сменить этот порядок, игнорировала собственность и богатство. Предполагалось, что она будет моральной и этической и позволит профессионалу проникать в деревню и вскрывать удручающее положение, как выразился один из них, «всего хозяйства» «со всеми его достоинствами и недостатками, умственными и нравственными», внося туда новые отношения, «основанные на взаимном доверии, в основу которого кладется не имущество, а личность»[348]. Проблема состояла в том, что кооперативы — учреждения в основном экономические по функции — лишались возможности категоризировать и исследовать индивидуальное хозяйство в экономическом отношении. Чтобы сладить с этими новыми учреждениями, их члены применяли принципы и общественные формы, давно знакомые крестьянам, но неприемлемые для профессионалов: сословность, мир, родственные связи, опеку «по знакомству» и явную коррупцию[349]. Местные агенты-профессионалы и творцы политики ссылались на это для подтверждения крестьянской «отсталости»; они старались обойти, ослабить и окончательно дискредитировать альтернативные новым порядкам обычаи, поскольку видели в них симптомы конкурирующих и нерациональных общностей, а то и альтернативных властных структур. В конечном счете выходило, что слаженную работу учреждений могли обеспечить только специалисты, располагающие административной и полицейской властью и действующие при помощи тех или иных интерпретаций права — хотя порою они сами между собой расходились в этих трактовках. Если эти деятели становились носителями произвола, то в основном потому, что их власть и влияние были изъяты из более широкой идеологии или из той системы, в которой члены кооперативов сами могли участвовать в качестве легитимных действующих лиц.

Ничего удивительного, что появлявшиеся на свет учреждения оказались недостаточно экономически и социально прочными для организации новой общности. Их отличали частые банкротства, редкий созыв собраний, отсутствие связи между правлениями и рядовым составом и безучастное отношение членов к делам товарищества. Неудивительно также, что новоявленные кооператоры были склонны поступать в соответствии с тем образом непоследовательности, хаоса и иррациональности, который осуждался многими группами образованного общества, что делало «отсталость» не только самодостаточным, но и самореализующимся фактором. В условиях, когда крестьянам постоянно твердили, что они слишком безответственны, чтобы отвечать за свои поступки, и слишком невежественны, чтобы понять цели создания новых учреждений, члены кооперативов быстро становились весьма непонятливыми. Они имели возможность опереться на массу стереотипов и прикрыться целым набором тропов о крестьянской темноте, бедности, забитости и рабстве; с помощью всего этого можно было избежать выполнения законных обязательств члена кооператива. В этом смысле общее противопоставление «прогресс — отсталость» не только сокращало возможности для понимания крестьянского населения некрестьянами, но и сужало круг тех действий, которыми крестьяне-кооператоры реально могли воспользоваться. Данная дихотомия была весьма эффективна, так как снабжала сельское население всегда готовыми к употреблению правилами поведения для создания нужного представления о себе и своих соседях в головах приезжающих в деревню профессионалов[350].

Статистические данные по аграрным кооперативам впечатляют, но эти цифры и комментарии к ним уходят корнями в более широкий культурный и политический контекст. Как выразился в одном статистическом исследовании агроном В. Вельский: «Скажут — мертвые цифры; бледные, будничные факты. Нет — не мертвые цифры. Цифры — символы жизни. Это “живые цифры”. Это — жизнь, это — люди, это их борьба за общественные идеалы»[351]. В общем контексте жизни России начала XX в. исследователи использовали статистику кооперативного движения для подкрепления двух, по-видимому, противоположных утверждений. С одной стороны, практически все кооперативы бедны, а потому нежизнеспособны без посторонней помощи и внешнего управления; с другой — они обладают финансовой стабильностью и являются весьма многообещающими учреждениями, но только при надлежащем руководстве и соответствующей помощи. Связующим звеном между этими двумя точками зрения служили те авторы, которые старались доказать свою собственную огромную значимость для выживания всего кооперативного движения.

В результате довольно разнообразное по своим экономическим формам кооперативное движение представлялось достаточно унифицированным в виде некоей статистической конструкции и в конечном счете культурного явления. И корни этой унификации в том, что русское крестьянство было единообразно обособленным от образованных слоев. Но, прочитанные по-другому, те же самые цифры открывают серьезные региональные различия. Эти местные особенности имеют решающее значение для характеристики условий, способствовавших экономическим переменам в русской деревне. Они подкрепляют и без того распространенное в историографии мнение, что экономические проблемы развития деревни в значительной мере зависят от региональных особенностей[352], а значит, и решения этих проблем также должны быть различными.

Наиболее полные из имеющихся данных касаются кредитных кооперативов, так как все они для начала работы нуждались в утверждении со стороны Управления по делам мелкого кредита. Создавались они как кредитные учреждения, которые получали вклады и ссуды от внешних учреждений и ссужали их своим членам — крестьянским хозяйствам. Иногда через них сбывалась на рынок крестьянская продукция и совершались оптовые закупки товаров и оборудования. Кредитные кооперативы намного превосходили по численности все другие типы сельскохозяйственных кооперативов в 1914 г.: по данным Государственного банка, их число в Российской империи увеличилось почти в 10 раз за 10 лет (с 1431 в январе 1905 г. до 13 028 в январе 1914 г.), а количество членов в кооперативах возросло с 564 200 хозяйств в 1905 г. до 8,3 млн. в 1914 г.[353] Более 90 % членов кредитных кооперативов принадлежали к крестьянскому сословию. По самым осторожным оценкам, в 1912 г. 16 % всех крестьянских хозяйств империи входили в эти организации, а данные по 1914 г. доводят этот показатель до 28 %, если принимать в расчет только хозяйства (но не численность населения). В некоторых губерниях и районах (например, в Пермской, Херсонской и на Кубани) членство в кооперативах приближалось к 60 % крестьянских хозяйств[354]. Совокупный финансовый капитал всех этих кредитных объединений в 1914 г. составлял около 614 млн. руб., и 80 % от него (518 млн. руб.) находилось у рядовых членов в виде ссуд. Из этих сводных данных современники выводили средние показатели, которые впоследствии стали основой для современных, но имеющих давнюю историю обобщений о кооперативном движении: «типичный» средний кредитный кооператив обладал капиталом в 47 129 руб., имел вкладов на сумму 32 515 руб. и выдавал ссуд на 39 750 руб., а «средний размер ссуды на одного члена»[355]составлял 63 руб.

Если эти данные разбить на 15 экономических районов[356], то те же цифры дадут повод утверждать, что использование сводных данных по империи и всякого рода средние показатели вносят немалые искажения в, казалось бы, ясную картину. Добавив несколько очевидно богатых регионов и типов кооперативных учреждений к общему числу, мы увидим, что большинство кооперативов сразу станут казаться гораздо богаче, а оставшиеся — гораздо беднее, чем они были в действительности. Наиболее впечатляющий контраст обнаруживается при сопоставлении собственно России (ныне приблизительно территории Украины, Белоруссии и России, включая Западную Сибирь и Северный Кавказ) и нерусских губерний на западе империи (балтийских и польских). Последние были богаче (в том числе и инвестиционными капиталами), чем русские губернии, а тамошние дворяне-землевладельцы были склонны поддержать новые учреждения и вкладывать туда свои деньги. В балтийских губерниях большинство членов кооперативов (60 %) были из городов. Этим учреждениям было разрешено практиковать залог недвижимости и выдавать ссуды большие, чем обычно, по объему, при более серьезном их обеспечении. Кооперативы в балтийских и польских губерниях составляли до 9 % от общего числа всех подобных учреждений и их членов в империи, но при этом владели 29 % от совокупного капитала всех кооперативов, причем на их долю приходилось 34 % от сумм всех вкладов и 28 % от сумм всех ссуд (см. табл. 1).

Если по той же схеме выводить средние суммы выдаваемых ссуд на человека, то среднестатистический кредитный кооператив в Российской империи выдавал каждому своему члену по 63 руб. в качестве ссуды; но эти суммы составляли по 590 руб. — в Балтии, по 136 руб. — в Польше и по 48 руб. — в остальных губерниях империи.

Таблица 1. Кредитные кооперативы в Российской империи в 1914 г.

Речь идет о тех губерниях и регионах, которые современники считали собственно русскими, без Польши, Прибалтики, Закавказья, Центральной Азии и Дальнего Востока. Из этих пятидесяти губерний, сгруппированных в 11 экономических районов, только Юг значительно выделялся среди остальных — он включал юго-западные губернии, южные степные районы и черноземные области. Здесь рыночные отношения и сбытовые излишки были гораздо выше аналогичных показателей других губерний. Причины этого очевидны — данный регион располагался близко к Черному морю, как раз в центре активного производства зерна на экспорт, и обслуживался обширной сетью специально построенных железных дорог и портов, которые становились исключительно доходными предприятиями. Это касалось и кооперативов[357]: на три южных экономических района приходилось до 1/3 от общего числа кооперативных учреждений и их членов в 50 губерниях, но совокупная сумма их капиталов, ссуд и вкладов доходила до половины от всех учреждений подобного типа в тех же губерниях. Один Южный степной район, включавший губернии по Дону и некоторые из черноморских губерний, оперировал более чем четверть от сумм капиталов, вкладов и ссуд всех 50 губерний.

Средний размер ссуды в 50 «собственно русских» губерниях составлял 48 руб., при этом на Юге он равнялся 69 руб. и, следовательно, в оставшихся 39 губерниях — 37 руб. Такие же модели регионального развития вырисовываются из данных о посреднических операциях или о покупке и продаже через кредитные кооперативы инвентаря, семян, излишков продукции: 65–85 процентов от каждого вида экономической деятельности сосредоточивалось на Юге[358].

Таблица 2. Кредитные кооперативы в Европейской России и Западной Сибири в 1914 г.

Московский народный банк, который выдавал ссуды кооперативам, исходя из их финансовой стабильности, предпочел продать 1/3 своих акций именно на Юге, а 60 % его ссуд выделялось на кооперативные учреждения этого же региона[359]. В 1914 г. в России насчитывалось всего 10 кредитных кооперативных союзов, которые должны были стать высшей формой деятельности по скупке товаров у кооператоров и их оптовой продаже. Единственный союз, располагавшийся в центральных губерниях (Нижний Новгород), был был беднейшим из всех. Остальные обосновались на Юге, поближе к железным дорогам, ведущим за Урал, откуда сибирское зерно регулярно отправлялось в долгий путь к черноморским портам. Любой из южных союзов обладал капиталом, как минимум вдвое превышающим активы нижегородского союза[360].

Еще более важно, что эти региональные модели экономического развития подкрепляются данными, касающимися деревенских сословных банков и общественных касс, которые издавна противопоставлялись всесословным кооперативам. Кооператоры старались не обращать внимания на эти банки как на нежизнеспособные, поскольку их вкладчиками могли быть только представители крестьянского сословия, а то и вообще только жители конкретной деревни. Число сословных кредитных учреждений оставалось стабильным в период между 1905 и 1914 гг. — во многом потому, что ни одно внешнее учреждение не стремилось поддержать их путем прямого финансирования. С точки зрения потенциальных аппликантов, не имело смысла ходатайствовать об открытии нового такого банка, когда можно было учредить кооператив при помощи дешевых ссуд от земств и правительства. Однако те сословные банки, что уже существовали, неплохо показали себя в предвоенное десятилетие, удвоив свой оборотный капитал и доведя его до 145 млн. руб., а также расширив свои ссудные операции на 36 %. Они хорошо работали в тех же регионах, где процветали кооперативы: так, сословные банки Юга владели более чем половиной от совокупных капиталов всех подобных учреждений великорусских губерний[361]. Многие авторы утверждали, что повышенная активность этих банков была «искусственной», что она напрямую зависела от вмешательства Министерства внутренних дел, которое традиционно поддерживало закрытые сословные и общинные институты[362]и учреждения, но это был сомнительный довод. Министром внутренних дел на протяжении большей части рассматриваемого периода был Столыпин, которого никак нельзя обвинить в покровительстве таким учреждениям и сословной закрытости вообще[363]. Официальная статистика показывает, что сословные банки получили из посторонних источников не более 2,2 % своего капитала, а все остальное — от вкладов отдельных крестьян или общин. Это дает право предположить, что данные учреждения процветали именно потому, что крестьяне вкладывали в них свои средства, а не благодаря правительственным субсидиям. Напротив, 80 % кредитных кооперативов регулярно получали ссуды от Государственного банка, которые составляли около 30 % их капиталов[364].

Для сельскохозяйственных товариществ (в основном маслосыродельных артелей) различия моделей экономического развития в зависимости от региона были еще весомее, чем для кредитных кооперативов, из-за специфики их функций в экономике. Если кредитный кооператив можно было открыть где угодно, просто получив ссуду от государства или земства, то артели по производству и торговле определенными видами продукции не могли работать без хороших выпасов для скота, отлаженного производства, наличия прибавочного продукта для реализации и выходов на соответствующие рынки. В основном по этим причинам, связанным с повышенными требованиями к окружающей среде и инфраструктуре, маслосыродельные артели не получили широкого распространения за пределами четырех регионов — Западной Сибири, Вологодской губернии, балтийских и польских губерний. По данным Петербургского отделения, которое собирало сведения по всей империи, число этих товариществ выросло с менее чем 100 в 1900 г. до 3748 в 1914 г. Из них 82 % были маслодельными артелями, еще 8 % составляли товарищества по купле и продаже сельскохозяйственных машин[365]. Данных о количестве членов в этих товариществах не имеется, и даже приблизительные цифры будут слишком неточной оценкой действительного положения вещей. Поскольку сельскохозяйственные товарищества обычно были меньше, чем кредитные кооперативы, и членов в них объединяла производимая продукция, а не потребительские нужды, можно предположить, что всего в них состояло от 400 тыс. до 500 тыс. дворов[366].

Не менее 57 % учтенных Санкт-Петербургским отделением учреждений находились в трех губерниях Западной Сибири. Обособленные данные, поступившие от ГУЗиЗ по территориям империи к западу от Урала, указывали на существование там 1361 товарищества, из которых 75 % располагалось в прибалтийских и польских губерниях[367]. На территории остальной России высокая концентрация этих учреждений наблюдалась только в Вологодской губернии, где находилось 140 маслодельных товариществ. Усилия по стимулированию развития артелей в других регионах, например в Московской губернии, дали весьма слабые результаты, несмотря на значительные субсидии и щедрое предоставление профессиональных кадров специально для этих целей. Недостаток в хороших пастбищных площадях приводил здесь к тому, что лишь немногие хозяйства производили излишки, но их они могли продать независимо от наличия или отсутствия поблизости кооператива. Что касается товариществ, специализирующихся на сельскохозяйственной технике и инвентаре, то они концентрировались в основном на Юге[368].

Различия, зависящие от инфраструктуры и окружающей среды, были заметны не только между отдельными регионами, но и внутри регионов с высокими показателями численности кооперативов. В Вологодской губернии, например, государственные агрономы в конце 1913 г. насчитали 142 артели, причем все они расположились по обеим сторонам железной дороги на протяжении около 50 км к северу и югу от губернского центра, который являлся для них основным рынком сбыта продукции и перевалочным пунктом. Пять восточных уездов этой губернии обслуживались железной дорогой Пермь — Котлас, ведущей на Урал и в Сибирь, а там, естественно, вряд ли кто нуждался в привозной молочной продукции. В этих восточных уездах в 1914 г. вообще не было артелей[369]. В Сибири почти все подобные товарищества были сосредоточены вдоль Курганской железной дороги, проходившей по территории Томской и Тобольской губерний. Когда государственные инструкторы попытались распространить кооперативное движение на те части Енисейской губернии, что отстояли далеко от железной дороги, то результаты оказались в основном плачевными[370].

Исторические и социальные объяснения появления артельного движения именно на севере и в Сибири, но не в Центральной России (в частности, ссылка на отсутствие на «окраинах» крепостного права и вообще дворянского землевладения, что делало местное население «свободным» и «самостоятельным») также расходятся с конкретными цифровыми данными[371]. Кооперативы бурно развивались и в трех западных уездах Вологодской губернии, то есть именно там, где до 1861 г. процветало крепостное право и дворянское землевладение. И такие же начинания провалились в восточных уездах Вологодской губернии, равно как и в Енисейской губернии, в которой никогда не существовало ни дворянского землевладения, ни крепостного права.

Как мы видим из этих региональных моделей развития, центральные регионы России (а именно они составляли главное содержание аграрного вопроса и были эпицентром аграрного кризиса, как он тогда понимался) имели наименьшие шансы извлечь материальную выгоду из самого кооперативного движения, независимо от наличия или отсутствия внешнего надзора или помощи. Вывод очевиден: появление кооперативного движения в определенных регионах зависело от изначальной финансовой поддержки, получаемой со стороны государства, земств и отдельных государственных учреждений, но его последующее широкое распространение напрямую зависело от таких факторов, как инфраструктура и доступ к рынкам, рост экспорта, конъюнктура рынка и условия окружающей среды. Это подтверждается и тем, что идентичные региональные модели развития проявились в сословных банках, притом что эти учреждения вообще не имели или лишь в незначительной степени удостаивались финансовой поддержки или надзора извне. Если цифры и помогают проследить какую-либо стратегию улучшения материального положения деревни, то прежде всего они явно указывают на важность государственных инвестиций в инфраструктуру, создающих условия, необходимые для адаптации и специализации производителей. Однако те же цифры не обязательно свидетельствуют о важности управления теми способами, посредством которых люди осуществляют эту адаптацию[372].

Статистические данные также поднимают методологически и интерпретационно важный вопрос, ставший основной темой знаменитых сегодня споров 1960-х годов о том, применима ли единая модель экономического развития к русской деревне в целом. С.М. Дубровский доказывал, что социальная динамика капитализма создает горизонтальную (классовую) дифференциацию, и этот тезис позволил ему обратиться к единой модели социальной стратификации крестьянства, которая по значимости превосходит все региональные различия, вместе взятые. Как я подчеркивал в Главе 1 (раздел «Обособленность»), подобные статистические приемы восходят еще к XIX в. Уже тогда было безоговорочно постановлено, что повсеместно наблюдается дифференциация в среде крестьян, а потому расслоение есть определяющая характеристика всего «крестьянства». Напротив, по мнению А.М. Анфимова, региональные различия были столь велики, что невозможно делать имеющие хоть какой-то экономический смысл обобщения о некоем едином крестьянстве. Схема развития, которую отразило в себе кооперативное движение, конечно же, поддерживает последнюю точку зрения: деятельность одних и тех же учреждений и одинаковая государственная политика могут привести к принципиально различным результатам в разных регионах. Это делает количественную генерализацию по кооперативному движению в целом, без учета региональной конкретики, весьма обманчивой[373].

Большинство кооператоров-теоретиков рассматриваемого периода утратило понимание многообразия кооперативного движения, увлекшись обобщениями по поводу «крестьянства», хотя внимательное исследование показывает, что нередко при этом они исходили как раз из данных по отдельным регионам. Когда А.Е. Кулыжный описывал «идеальный» кооператив, он ссылался на примеры реальных товариществ на Юге России. Н.П. Макаров считал сибирские маслодельные кооперативы «моделью», следуя которой кооператоры-активисты смогут сподвигнуть крестьян на достижение подобных успехов и в Центральной России. Чаянов, основываясь на данных, полученных с Севера Европейской России и из нескольких товариществ Московской губернии, отыскал для себя «типичную» и «классическую» форму товарищества, воплотившуюся в маслосыродельных кооперативах данных районов[374]. По той же логике примеры крестьянской «беспомощности» часто брались из губерний Центральной России, где кооперативное движение действительно было слабым. Этот факт использовался в качестве аргумента в пользу внешнего управления товариществами во всех регионах России. Труды Макарова по сибирским кооперативам в результате демонстрируют читателю удивительную смесь стереотипов — образ энергичного и работящего, но абсолютно не умеющего управлять своими делами землепашца. Макаров писал, что сибирское крестьянство предприимчиво, и показывал, каких успехов кооперативы могут добиться в любом месте; но управление кооперативом со стороны интеллигента именно в Сибири имеет особую важность вследствие глубинных свойств крестьянского характера: это все то же «русское крестьянство, которое, хотя бы и сибирское, еще так далеко от нужной для технического прогресса минимальной культурности»[375].

В экономическом отношении крестьянство не было единым; единство ему придавали только культурные и правовые генерализации[376]. Искать место для осмысленного применения термина «крестьянство» следует в области права и (столь же повсеместно и не менее конкретно) разнообразных и изменчивых формах культурного обособления и «приписывания» (ascription). К тому же сравнительно новое для того времени обозначение нового социального слоя как «трудового крестьянства» делало его социологической категорией, привязанной к профессиональной принадлежности. Остается проследить эволюцию этих определений на практике, поскольку они несли на себе вполне реальную смысловую нагрузку, что особенно влияло на практику взаимоотношений профессионалов и сельского населения. Конечно же, не все крестьяне работали на земле или на фабрике, и не все рабочие были крестьянами по сословной принадлежности. Иными словами, дело было не в том, существовало ли «крестьянство» в принципе, а в том, какой смысл вкладывался в эту категорию, кто должен был считаться крестьянином, а кто нет, и кто, в свою очередь, должен был получить право решать это на практике.

При исследовании кооперативного движения на местном уровне прежде всего важны правовой, культурный и социологический аспекты, поскольку, где бы ни находились кооперативы и их члены, они подчинялись схожим правилам, одной и той же «науке» и идентичному набору представлений о «крестьянстве». Особый интерес в этой связи представляют интеллектуальные и правовые предпосылки появления корпуса профессионалов-практиков; пути и способы, с помощью которых конкретные идеи влияли на взаимоотношения профессионалов и сельского населения; и, наконец, то значение, которое наблюдатели придавали отдельным кооперативам и движению в целом.

Для решения этого вопроса важно прояснить использование современниками слова «капитализм» и изучить социальное и политическое значение той «экономики», развитие которой они себе представляли и которую начали реализовывать на практике. Для кооперативного движения, которое было в значительной мере экономическим, «капитализм» являлся гибким термином, во многом зависящим от контекста, но в то же время он обозначал некое общепринятое референтное понятие, которым пользовались как политики из центра и земское дворянство, так и их местные агенты-профессионалы. Риторика на эту тему не была новым явлением: экономисты-народники и представители властей давно спорили о допустимых пределах и последствиях вторжения «капитализма» в экономику деревни после 1861 г. До 1880-х гг. мало кто решился бы оспорить тот вывод, что однородная крестьянская масса упрямо противостоит «чужакам», несущим в деревню «капитализм». На рубеже веков этот подход был пересмотрен: многие публицисты и теоретики уже допускали, что «капиталисты» — не чужеродные элементы для деревни и крестьянства, а продукты крестьянской дифференциации и расслоения деревни. После 1905 г. большинство авторов сомневались, что в деревне осталось что-либо существенное от общинности, однородности и единогласия, и утверждали, что «капитализм», вторгшийся на «анархический» рынок, уже начал разлагать крестьянские общины и сословные институты, заменяя их антагонистическими акторами, идентифицируемыми по новому критерию — профессиональной принадлежности.

В этом значении термин «капитализм» понимался и использовался с учетом его социальной подоплеки и последствий. Обозначая определенную экономическую систему или набор функций, понятие «капитализм» было одним из многих способов емко выразить ощущение хаоса, разобщенности и борьбы в деревне. В той степени, в какой «капиталист» олицетворял собой эксплуатацию и угнетение, он мог восприниматься в одном ряду с «кулаком», «торговцем», «эксплуататором», «ростовщиком» и представителями крестьянской сословной власти, так как все они традиционно выступали как символы угнетения со стороны меньшинства деревни и беспомощности трудящегося большинства. Эти термины в своей основе также были политическими, поскольку они имели подтекст, характеризующий крестьянина, существующую власть в деревне и ту власть, что должна будет сменить ее.

Чтобы лучше понять взаимодействие кооператоров и крестьян на местах, необходимо иметь в виду все эти представления, а также принципы правительственной политики и основные положения научных работ предшествующих десятилетий. Начиная с работы Особого совещания о нуждах сельскохозяйственной промышленности в начале XX в. (когда власти призвали передать экономические функции от посредников в руки непосредственных производителей), кооперативная политика государства имела целью отделить «производительные» элементы населения от «эксплуататоров» и «спекулянтов», которые доводили до обнищания «трудовое» крестьянство, способствовали неправильному перераспределению ресурсов, ослабляли налоговую базу государства и подрывали создание эффективного доступа на российские и зарубежные рынки. Исходя из этого, Положение о мелком кредите 1904 г. специально оговаривало, что только «производительные» элементы населения имеют право вступать в кооперативы. Согласно циркуляру Министерства финансов, направленному отделениям и инспекторам Государственного банка в 1909 г., торговцы из-за специфики своей профессии не считались занятыми производительным трудом, и министерство предоставляло инспекторам право выявлять и удалять их из новых учреждений. Образованные некрестьяне, включая купцов, земских служащих, профессионалов, чиновников и дворян, могли входить в кооперативы на правах контролеров или управляющих; но объединять их в одну группу с землепашцами как обычных заемщиков и избирателей было бы нарушением принципа, который отделял крестьян, как занимающихся физическим трудом, от других слишком «развитых» групп населения[377].

Столыпин, среди прочих, тоже принял участие в этих дебатах. В то время как оппоненты осуждали столыпинскую «ставку на сильных» как «прокапиталистическую» политику, направленную на поддержку «кулаков», он доказывал, что реформа — это способ превратить аграрную экономическую элиту в фермеров-производителей (какими он их себе представлял) и снять с них позорное клеймо ростовщичества и спекуляции. Как выражался Столыпин незадолго до назначения на пост председателя Совета министров в 1906 г.: «Тогда из кулаков и мироедов способнейшие из крестьян превратятся в культурных деятелей»[378]. В ходе последующих дебатов в правительстве по поводу права собственности на землю (см. Главу 3) обе противоборствующие стороны признали в «кулаке» угрозу трудовому крестьянству, но предложили различные стратегии борьбы с «эксплуататорами»: запрещение частной собственности и поддержание ее.

Для земского дворянства поношение купцов, торговцев и ростовщиков было продолжением давней традиции антикапиталисти-ческой риторики, которая уходила корнями в дореформенный период. После 1905 г., когда официальные лица обсуждали вопрос перераспределения земельной собственности как средства ослабить крестьянское движение, дворяне-землевладельцы пытались уйти от обсуждения проблем, связанных со своей собственностью, прикрываясь антикапиталистической риторикой[379]. В лице мелкого посредника и предпринимателя дворянство видело вызов исторической роли земельной аристократии как защитницы благополучия крестьянства и стабильности деревни. Такое отношение к новому слою предпринимателей объяснялось отсутствием у последних административного опыта и стремлением только получать прибыль, а не отечески опекать крестьян, как это якобы делали помещики. Подобная риторика нашла свое практическое выражение в политике поощрения множества спонсируемых земствами кооперативных торговых сетей, активно конкурировавших с частными торговцами и «капиталом». Земские представители на региональных съездах по сельскохозяйственной торговле утверждали, например, что частная торговля постоянно борется с общественной — земской и кооперативной, — и ссылались как на альтернативу на сети земских, кооперативных и государственных организаций, которые успешно ведут оптовую торговлю и вытесняют частных посредников. Так, на Съезде по мелкому кредиту в 1912 г. объяснялось, что подобные торговые сети помогали земствам бороться с «эксплуатацией крестьян перекупщиками». В Бессарабии, в ходе кампании, имевшей целью обойтись без частного предпринимательства на всех стадиях хлебной торговли, земство учредило свои собственные зернохранилища и зерноочистительные пункты на основных железнодорожных станциях с использованием зданий, предоставленных государственной железной дорогой, да еще и воспользовалось государственными кредитами для отправки зерна в Одессу на экспорт[380].

По крайней мере на почве опасностей «капитализма» экономисты и агрономы могли сойтись с «загнивающим» земельным дворянством. В разгар одной из множества словесных баталий между этими сторонами один из кооперативных журналов подчеркивал, что «общий враг у земства и кооператоров — капитализм, потому необходимо полное объединение земств и кооперативов в один союз для борьбы с капитализмом»[381]. Для профессионалов, мысливших исключительно категориями рациональности и порядка, дезорганизация и непоследовательность частной торговли сама по себе уже являлась вызовом, на который непременно нужно ответить, а риторика по поводу «эксплуатации» добавляла сюда и моральный аспект. Макаров протестовал против анархии, царившей в русской торговле, с ее тысячами мелких посредников, которые пытались сохранить неэффективные практики и сопротивлялись техническому прогрессу, исходящему от профессионалов[382]. Плодовитый экономист и теоретик кооперации А.А. Евдокимов декларировал, что в высшей степени «хаотическое состояние нашего внутреннего товарообмена одинаково разорительно как для земледельцев, так и для горожан потребителей. Оно доставляет выгоды лишь торговому посредничеству… и не пробьешься через эту цепь захвативших городской рынок спекулянтов». Активно оперируя государственными средствами, предстояло «ликвидировать» частных торговцев и заменить их кооперативами[383]. Государственные инструкторы маслоделен Сибири также защищали тот тезис, что хаотичность частного предпринимательства делает его несовместимым с «прогрессом», а следовательно, и с его носителями — профессионалами: «Деятельность инструкторов в деле улучшения техники маслоделия находит себе применение почти исключительно на товарищеских и общественных заводах; что касается частных, то здесь индефферентизм к улучшению производства обуславливается спекулятивным направлением промышленности, которое создает враждебное отношение частных заводчиков к инструкторам»[384].

Попытки оттеснить и маргинализировать частных предпринимателей и сопутствующее им убеждение в неспособности крестьян самостоятельно организовать собственное экономическое устройство, предполагали усиление роли государства и постоянное направляющее присутствие профессионала в деревне. На то, что такое положение вещей противоречит опыту других европейских стран[385], авторы официальных периодических изданий постоянно отвечали, что подъем кооперации в Дании, Нидерландах, Бельгии, Германии и Франции произошел благодаря активной совместной работе «государства и общества», а также тому, что ресурсы и экспертиза были переориентированы с мелких частных интересов на кооперативные. По словам одного из чиновников Министерства финансов, европейские государства сумели найти компенсацию недостаткам крестьян (как в области их способностей, так и в отношении их культурного уровня), и это оправдывало спорную в других отношениях политику насаждения крестьянской независимости кем-то извне: «Существенная же причина сравнительно слабого развития мелкого промышленного кредита у нас — непрочность, неустойчивость самих организаций, недостаток способности их самих бороться одними собственными силами против тех слабостей воли и духа, которым так легко поддаются массы и которые постоянно и неудержимо подтачивали дело мелкого кредита»[386]. Успешная подача Д.И. Деларовым заявления в ГУЗиЗ на получение большой субсидии для Вологодского сельскохозяйственного общества приводилась в пример в качестве оправдания темноты и безграмотности — трюизм, который красноречивее всяких слов говорил об общей логике мышления различных групп образованного населения[387].

Как следует из вышеприведенных цитат, их авторы утверждают, что опасность для крестьянства исходит из самого села, а именно от тех крестьян, которые превратились в «капиталистических» эксплуататоров, а также, сплошь и рядом, и от тех, которые оказались слишком неразвиты, чтобы приспособиться к новым экономическим отношениям. Официальные постановления, предназначенные направлять деятельность местных учреждений и агентов, отражали эти доводы. Типичным в этой связи было решение Центрального комитета по мелкому кредиту в Петербурге, который в 1912 г. сделал выговор Олонецкому губернскому кредитному комитету за предоставление ссуд сословным и сельским банкам. Министр финансов писал, что уже устоявшаяся практика состоит в поддержке только кооперативных товариществ, поскольку те позволяют внешним учреждениям и компетентным профессионалам планировать свою работу и наблюдать за тем, как крестьяне справляются с новым делом. Вкладчиками сословных банков являлись все представители крестьянского сословия (или все деревенские жители) в районе операций этих банков, и потому в них не было отбора клиентов и необходимости делить их по профессиональным группам. Также не имелось возможности гарантировать, что руководители данных учреждений ведут дела разумно и согласно закону. Отвечая на возражения о том, что сословные банки «изолируют крестьянина» от «вредных влияний» чужаков, комитет в заключение сделал заявление, в котором четко выразилась куда более масштабная трансформация присущего образованным группам способа понимания самого «крестьянства», «такое нежелательное влияние может появиться со стороны самих крестьян»: его оказывают торговцы, кулаки и крестьянские власти при невежестве остальной деревенской массы[388].

То, что из среды самих крестьян могли выходить их злейшие враги, было давно установлено в агрономической и экономической литературе, а традиционные сельские занятия наделялись новыми значениями и увязывались с новыми социально-экономическими категориями. Либеральный экономист Л.Н. Литошенко писал в брошюре о важности кооперативов в молочной промышленности, что бывшие молоконоши, продававшие когда-то продукцию как свою, так и своих соседей, теперь превратились в деревенских кулаков, приносящих тяжкий вред крестьянскому масломолочному производству[389]. Макаров, говоря приблизительно о том же, навешивал ярлыки более изящно: он называл владельцев небольшого количества скота, продававших излишки молочной продукции, «крестьянством», а тех, кто торговал более широко или управлял частными фермами или маслодельнями, — «торговцами» и «дельцами», если даже те были местными жителями и представителями крестьянского сословия[390]. Брачный союз социологии и экономики был окончательно закреплен в работе Евдокимова, в которой «капиталистическим» экономическим функциям придавался социологический смысл, а различные виды кооперативов призывались к «борьбе» с ними: кредитные кооперативы должны были бороться с финансовым капиталом (деревенскими ростовщиками), сельскохозяйственные товарищества — с торговым капиталом (купцами), а потребительские кооперативы — с розничной торговлей (владельцами частных лавочек)[391].

Со стороны кажется невероятным отнесение жалкого деревенского разносчика, ломовика, лавочника или ростовщика к категории «капиталист», но кооперативные деятели и теоретики вполне могли рассматривать бедность и неорганизованность деревенских «капиталистов» как повод для самовосхваления, а не для переосмысления своих предположений. Они считали, что если эти фигуры пока еще и не были сознательными и организованными капиталистами, представляющими монолитную капиталистическую систему, то исторический опыт Запада указывал, что в один прекрасный день они станут таковыми. Прошлое Запада считалось будущим России. Один из ораторов Областного съезда агрономов и земских деятелей Юга России, проходившего в 1910 г., утверждал, что способность заглядывать в будущее давала земствам и государству право уничтожить «спекулянтов» и превращала это право в «обязанность»[392]. Один из участников совещания инструкторов молочного производства в Сибири в своем выступлении отмечал, что именно слабость частного предпринимательства вынуждает кооперативы ликвидировать такого рода деятельность в превентивном порядке. Наше счастье, говорил он, что торговцы разрозненны, но среди них может возникнуть объединитель. Если сейчас упустить возможность отогнать тех, кто хочет разрушить кооперативы, то надо заранее принять вероятность того, что артели будут ликвидированы и перейдут в руки частных дельцов[393].

В качестве организационной альтернативы кооперативам некоторые авторы предлагали воспользоваться примером американских трестов. Последние вызывали восторг, ибо были влиятельны и могли эффективно «рационализировать» фермерское хозяйство, но в то же время осуждались за то, что находились в частных руках. По Макарову, рост активности рыночных отношений был неизбежен и весьма желателен, поскольку он увеличивал специализацию, повышал эффективность производства и направлял капиталы на нужды технического прогресса. Суть вопроса была в том, кто контролирует рынок, и от кооперативов требовалось бороться против частного капитала, используя те же рыночные механизмы: «Если кооперативная организация производителей появляется в капиталистическом обществе, ей приходится выдерживать конкуренцию с частным капиталистическим хозяйством, заканчивающуюся или победой или прозябанием и гибелью одного из противников». С этой целью Макаров призывал к «большей концентрации» в развитии кооперативов, внося в них тем самым этос четкого управления и порядка, который был чужд русским частным предпринимателям и который «трудовое крестьянство» не могло обрести без посторонней помощи. Макаров писал, что Россия, опираясь на пример американских оптовиков, устанавливающих прямые связи с фермерами и производящих большие объемы продукции на капиталоемких предприятиях, должна создать свою систему с опорой на кооперативы и внедрить «законченную высоко-техническую форму треста»[394]. Евдокимов возражал, что американские тресты, масштабно внедряя в экономику технический прогресс, становятся при этом «королями нефтяными, хлебными, мясными и пр.». Впрочем, представление об Америке как «о стране свободы» вскоре развеялось, а в России также появились свои синдикаты, монополизировавшие сельскохозяйственное машиностроение, производство топлива, соли и т. п. Пока синдикаты не стали «всемогущи», государство, земства и «общество» должны были объединить для борьбы с ними кооперативные союзы[395]. Экономист и кооперативный теоретик А.Е. Кулыжный (известный своей работой в Народном университете им. Шанявского) также ссылался на американский опыт и предупреждал о том «угнетенном положении», которое «готовят русскому производителю зерна сторонники предоставления полной свободы действий частной предприимчивости торгового капитала». Он делал вывод, что это «война»: «Всеми силами надо добиваться того, чтобы наши общественные силы и государство приняли участие в организации сбыта хлебов именно производителями в противовес организации хлеботорговцев»[396].

В этих работах ссылки на частных предпринимателей как на «общественных посредников» подчеркивали социальный аспект экономики и экономических моделей[397], а «капиталисты» символизировали ту силу, которая никак не обуславливалась представлением об обществе и государстве и ничем не обогащала это представление. В противовес им новые экономические модели выдвигали альтернативные социальные сообщества, сплоченность которых обеспечивалась присутствием профессионалов и нанимавших их организаций. Наиболее откровенно указывал на эту сторону вопроса Евдокимов. Он утверждал, что частные предприниматели неадекватны своей основной миссии соединения городской и деревенской России из-за «бесстыдной погони за прибылью»; когда частные посредники будут «ликвидированы» кооперативами, профессионалы, государство и общество смогут контролировать «дружеский союз Села и Города»[398].

Кооперативные активисты и чиновники истолковывали значительный количественный рост кооперативных учреждений как победу непосредственных производителей над частными торговыми посредниками и даже более широко — как победу рациональности над сельской неразумностью. Отчеты инструкторов, инспекторов и агрономов содержали заявления о том, как «край теперь очищен от торговцев»; сведения, что ростовщики вынуждены прекратить свою деятельность или, по крайней мере, понизить долговые проценты; утверждения о том, что кредитные кооперативы состоят «исключительно из производителей». Все это передавало устремленность к успеху и служило его мерилом как для рапортующих об этом местных агентов, так и для их начальства, которое утверждало и публиковало отчеты. Один из инспекторов писал, что каждый новый кредитный кооператив приближает местного профессионала-практика к долгожданному «освобождению крестьянства от капитала»[399].

Кооператоры и бюрократия чаще всего ссылались на успехи молочной промышленности севера Европейской России и Западной Сибири. Этот сектор экономики на рубеже XIX–XX вв. стал предметом пристального общественного внимания. Необычно большое число профессионалов прибывало в указанные регионы для того, чтобы давать технические советы и помогать в закупках нового оборудования для кооперативов. К 1914 г. насчитывалось около 90 инструкторов и их помощников только в Вологодской губернии и еще более 100 в Западной Сибири. В каждом из этих регионов они были уполномочены раздавать ссуды и субсидии на покупку нового оборудования, предоставленные и обеспеченные отдельными министерствами, земствами и местными сельскохозяйственными обществами. Только в Сибири между 1911 и 1914 гг. инструкторы распределили среди 540 новых артелей государственных ссуд на сумму 732 400 руб.[400] Вологодское общество сельского хозяйства, организованное бывшими земскими агрономами и гласными и субсидируемое правительством, подключилось к работе государственных и земских инструкторов и стало играть роль единого маркетингового центра для маслосыродельных артелей[401]. По предварительным подсчетам, в Вологодском и Кадниковском уездах в 1905 г. насчитывалось 363 частных предприятия, а в 1914 г. осталось всего 136, что составляет уменьшение на 64 %; число артелей за тот же период выросло с 2 до 142[402]. Правительство, земства и общественные деятели уже предвкушали, как чахнущие частные предприятия будут заменяться рациональной и высокоморальной системой кооперативного производства и торговли[403]. Инструкторы докладывали, что в Западной Сибири объединенными усилиями государства и финансируемого казною Союза Сибирских маслодельных артелей частная торговля в некоторых районах была «совершенно вытеснена», а в других — частных предприятий остались «единицы, когда раньше были сотни и тысячи». Высшую точку этой кампании, которая нашла свое отражение практически во всей кооперативной, агрономической и специализированной официальной периодике, символизировала просьба председателя Курганской биржи о «перемирии», чтобы торговцы и фабриканты смогли сменить профессию. «Кооперация заполняет самые отдаленные уголки деревни. Она душит мелкого торговца. Тот, задохнувшись, потянет за собою и крупного… Наша песня спета и причиной этого кооперация». Один из авторов правительственного «Вестника сельского хозяйства» оценивал этот случай как часть «триумфального победоносного шествия» кооперации и пророчил столь же бесславный конец и другим «вредоносным» элементам в иных секторах экономики во всех регионах России[404].

Количественный рост кооперативов, конечно, изображался как победа над сословными принципами и практиками, увековеченными крестьянской изоляцией. Общеизвестный контраст между многочисленными, но пребывающими в застое сословными банками и расширением кооперативной сети, равно как и ощутимый спад общинного и сельского молочного производства, говорили о многом. Крестьянские общины в Сибири использовали производство молочной продукции и торговлю ею как источник средств для поддержания в надлежащем состоянии церквей и школ. Они первыми столкнулись с конкуренцией со стороны владельцев мелких перерабатывающих предприятий и торговцев, прибывших из Европейской России по Сибирской железной дороге в 1890-е гг. Новые механические маслобойки противостояли трудоемкости крестьянского хозяйства и сделали лишним труд пожилых женщин, сбивающих масло вручную. Железная дорога на Курган, открывшаяся в 1896 г., заменила существовавшие до этого сухопутные и речные торговые пути через Урал и сразу лишила многие крестьянские общины немалого источника доходов[405]. Это спровоцировало «молочные бунты» в Западной Сибири на рубеже веков, когда «бабы» возглавляли толпы разъяренных крестьянских торговцев и сельских старост, которые сжигали дотла новые фабрики и выгоняли их владельцев (а те спасали свою жизнь, только угрожая крестьянам огнестрельным оружием).

Но артели, вытеснившие частные предприятия, не восстановили общинного производства, а агенты сознательно избегали общинных институтов при созыве собраний будущих членов кооператива. В некоторых случаях артели даже вытесняли сначала общинные, а не частные предприятия[406]. Макаров не упустил случая пофилософствовать по поводу развала общинного образа жизни, но ничуть не сожалел об этом: открытие рынку ранее закрытых деревень и разрушение ручной экономики новыми технологиями — это изменения, которые так или иначе должны произойти, а при помощи кооперации они совершатся более рационально, организованно и постепенно[407].

Многочисленные писания о «консолидации производителей», перечисление побед кооперативного движения над «неразумностью», «эксплуатацией» и принципом сословности вызывали гораздо больше сомнений, чем казалось на первый взгляд. Ведь многие авторы за описанием помощи, предоставляемой «крестьянам» и «поселянам», упускали тот факт, что объектом новой политики были те же люди, так что появление кооперативов означало исключение некоторых групп в деревне из процесса реорганизации «трудового» крестьянства (как профессиональной категории) и отторжение отдельных сельских жителей от новой кооперативной общности. Часть крестьян издавна занималась торговлей и ростовщичеством, но применение к ним новых социально-экономических категорий с новыми смысловыми значениями и новых законов гарантированно превращало торгующего крестьянина в «торговца» и оставляло его за бортом новых сельских учреждений. Определение «кулак» было скорее оскорбительной кличкой, чем исчислимой категорией; ею охотно пользовались как крестьяне, так и не-крестьяне. Это прозвище легко можно было применить не только к ростовщику, лавочнику или просто зажиточному поселянину, но также и к любому лицу в деревне, которое подвергалось культурной делегитимизации как «сильное» и «влиятельное»[408]. В итоге попытка действовать в обход сословных институтов и деревенских властей могла порою вести к прямому столкновению с местным сообществом и его выборными властями. Внедрение в деревенскую жизнь новых понятий и категорий в новом институционном контексте провоцировало столкновения по поводу представительства на местном уровне, тем более что осмысление этих категорий могло быть произвольным и сопровождалось появлением в конкретном селе кооператива, инспектора и немалых денежных сумм.

Итак, кооперативы помогали «крестьянству». Но при этом вопрос о том, что значит быть крестьянином, вставал с учреждением кооператива в любом селе, и его жители вместе с профессионалами вовлекались в сложный поиск ответа на него. Распределение властных полномочий в этом взаимодействии было далеко не равным. Инспекторы в качестве представителей государственной власти нередко прибегали к административному принуждению, включая закрытие того или иного учреждения, удаление всех или некоторых членов правления, а то и конкретных членов кооператива; такой административный ресурс использовался как само собой разумеющееся, естественное право. Крайним средством, которым могли воспользоваться инспекторы, был вызов полиции, что они регулярно и делали. Кроме того, в любом случае у инспектора под рукой всегда была ссуда размером от 1500 до 2000 руб., и именно он практически единолично решал — дать ее кооперативу, придержать или вообще отменить. Это предоставляло местному агенту право навешивать ярлыки, а крестьян вынуждало заботиться о том, какого именно ярлыка они удостоятся. А поскольку термины «крестьянин», «батрак», «кулак», «торговец», «богатый» и «бедный» были хорошо известны в русской деревне, у самих селян теперь появились достаточные основания для того, чтобы использовать предложенные профессионалом особые значения этих терминов с выгодой для себя и активно пользоваться ими в его присутствии. В конце концов, именно присутствие специалистов позволило зафиксировать сам процесс этого взаимодействия.

Категории и термины начинали работать, когда группа селян обращалась за уставом и ссудой для нового кредитного кооператива, а также когда уже существовавший кооператив обращался за новыми ссудами или во время проверок кооперативных учреждений. В таких случаях инспектор по мелкому кредиту при местном отделении Государственного банка отправлялся выяснять обстоятельства дела на месте, и его отчет рассматривался Губернским комитетом по мелкому кредиту, состоявшим из представителей земств и местных отделений государственных учреждений[409]. Обычно инспекторы неформально согласовывали действия с местным государственным и земским агрономическим персоналом и координировали свою работу с кооперативами посредством экономических и сельскохозяйственных совещаний на уездном и губернском уровнях[410]. Полномочия агронома не были обозначены столь же четко, как инспекторские, но как агенты учреждения-кредитора (министерства или земства) на местах они имели право присутствовать и вмешиваться в работу собраний членов кооператива[411].

Большая часть сохранившихся отчетов[412] представляет собой заполненные инспекторами бланки, в которых уже заранее содержались категории для классификации масс населения, с которыми инспекторы имели дело. Предполагалось, что категоризация должна помочь им разделить население по следующим параметрам: сословная принадлежность заявителей, род их занятий, владение землей и домашним скотом, наличие доходов и источников дохода и грамотность. Сами по себе эти данные не определяли решения, принимаемого инспектором, поскольку закон и инструкции требовали только того, чтобы хозяйства были «производительными» и «трудовыми». На практике же можно было по-разному истолковывать одну и ту же информацию и выводить из нее противоположные рекомендации. Некоторые инспекторы использовали для определения того, были ли кандидаты в члены кооператива «производительными», оценку недвижимости: безземельность они понимали так, что некоторые члены получали доход со стороны и таким образом являлись торговцами или ростовщиками. Для других безземельность крестьян означала, что будущие члены кооператива слишком бедны для производительного труда и растратят ссуды впустую. Для третьих она предполагала бедность и, таким образом, служила основанием для открытия кооператива (так как кооперативы, с их точки зрения, были предназначены именно для того, чтобы помочь «экономически слабейшему элементу»), в то время как слишком большое количество земли было признаком богатства и могло стать причиной отклонения ходатайства об учреждении товарищества. Грамотность также использовалась непоследовательно: низкий уровень грамотности мог означать, что «темные» крестьяне нуждаются в кооперативах для организации самопомощи; что они слишком невежественны, чтобы доверить им работу в кооперативе; или что они сразу подпадут под власть грамотного меньшинства. Произвольность таких решений, думается, уже достаточно ясна. Это лишний раз напоминает нам о важности тщательного изучения конкретных данных, особенно о благосостоянии, в том широком контексте, в котором данная информация выявлялась и использовалась[413].

Более полезными и информативными являются детальные повествовательные отчеты, в которых содержится рекомендация отказать просителям в учреждении кооператива, ибо по форме отчета требовалось, чтобы инспектор объяснил такое свое решение. Важным представляется не то, отклонялись или принимались крестьянские заявления (по официальным данным, они принимались гораздо чаще, чем отклонялись), а мотивировка решения, а также то, что сам процесс говорит нам о концептуализации крестьянства. Подобным же образом по результатам инспекций существующих кооперативов часто требовалось объяснить, почему конкретные люди были удалены из кооператива. Эти отчеты показывают, кто мог, а кто не мог считаться крестьянином, и дают возможность увидеть, как методом исключения конструировалась категория «трудового крестьянства». Благодаря всему этому непоследовательные в других отношениях отчеты оказываются полезны не как беспристрастные свидетельства или окно в мир крестьянского общества и экономики, а как документы, появившиеся в широком контексте споров о легитимности, в которых участвовали как инспекторы, так и просители-крестьяне.

Как следовало из этих отчетов, присутствие торговцев в составе правления или в числе членов кооператива служило одним из обычных оправданий отказа в рекомендации: апростого упоминания о лицах, «не занимающихся производительным трудом», было достаточно для того, чтобы с отказом согласились губернские комитеты по мелкому кредиту. В большинстве случаев тульский инспектор просто сообщал просителям в деревнях, которые он посещал, кто из их числа является скорее «торговцем, чем земледельцем, занимающимся производительным трудом». Иногда он конкретизировал свои выводы. К примеру, обнаружив, что одно заявление содержит список из «16-и торговцев, одного городового, одного волостного старшины, одного писца и шести сельских старост», он решил, что деревенские власти уже «в кармане» у местных «кулаков». Инспектор отметил: это «дает мне повод думать, что политика товарищества, возникнет ли оно со ссудой в основной капитал или без таковой, поведется сообразно интересам волостного правления и торгового ряда и противоположно интересам экономически-слабых элементов слободы». Он также доложил своему начальству, что не только данные претенденты не должны получить государственную ссуду, но этому кооперативу нельзя позволить открыться вообще. Кроме того, он попытался побудить другую группу крестьян (не принадлежавших ни к торговцам, ни к выборным властям) представить отдельное заявление, которое и собирался рекомендовать губернскому комитету. В другом случае инспектор получил заявление от группы сельских жителей, проживавших на территории, где уже действовал кооператив, находившийся «во власти торговца Конаныхина». Он заключил, что новая группа кооператоров тоже попадет в зависимость от торговцев, но из другой группировки, поскольку обе группы соискателей казались ему слишком «энергичными», чтобы быть представителями трудового крестьянства. Поэтому он снова появился в деревне, чтобы организовать третью группу под своим личным контролем и «изолировать» членов кооператива «от вредного влияния Конаныхина»[414].

Заявители не всегда могли понять эти нюансы, и инспекторы обычно сами отправлялись в деревню и сообщали ходатаям, что некоторые из них являются торговцами, называя таковых поименно (что очень помогало собравшимся на сход крестьянам, не способным, очевидно, самостоятельно выявить их). В некоторых районах инспекторы и агрономы предлагали крестьянам высокие закупочные цены на их продукцию, опираясь на средства для земских и интендантских закупок, но при условии, что члены кооператива исключат из своей среды «торговцев», опять-таки называвшихся поименно[415]. Инспектор из Уфимской губернии докладывал, что новоявленные кооператоры используют кооперативные ссуды, чтобы рассчитаться с долгами местным лавочникам, «добровольно и на небольшие суммы»; члены товариществ серьезно полагают, что перед ними открылся новый способ решать свои насущные проблемы и покрывать повседневные расходы. Тем не менее инспектор взялся избавить крестьян от вредного влияния и запретил торговцам вступать в кооператив и появляться на его собраниях. Даже если торговцы были членами сельского общества или крестьянского сословия, все равно они уже не считались «крестьянами»[416].

Использование старых категорий в новом значении сразу создало путаницу, как только заявители попытались разобраться в них и воспользоваться ими на практике. В частности, в роли главного источника непонимания явно выступал термин «торговец». Одна группа заявителей в Тамбовской губернии утверждала, что ее члены достаточно состоятельны, успешно хлебопашествуют и пополняют свои доходы за счет мелкой торговли, таким образом демонстрируя, что они «работящие» и «надежные» партнеры в управлении кооперативом и возвращении ссуд. Местный инспектор, прочитав такое заявление, был возмущен, сочтя, что заявители были из «местных богатеев, не скрывающих, что открываемое ими товарищество должно обслуживать их личные торговые интересы». Инспектор, служивший в Нижегородской губернии, провел несколько дней в одной деревне, отделяя «торговцев» от «производительных» крестьян. «Выяснилось, что учредители принадлежат к богатому торговому слою населения с. Маресьева. Это обстоятельство не только не скрывалось, но даже особенно выдвигалось на первый план уполномоченным от учредителей, искренно полагавшим, что это и есть наиболее желательный во всяком учреждении мелкого кредита элемент, сообщающий ему известную прочность и доверие». Спустя несколько недель он докладывал начальству, что «результатом наших бесед было то, что взамен старого поступило новое ходатайство, где учредители из торговцев превратились в землепашцев». Инспектор вернулся в деревню для дальнейших объяснений о том, что «торговля в чистом виде» есть «перепродажа купленного товара из разницы в цене». Он втолковывал, что речь идет не только о тех, кто числится в купцах, мещанах и ремесленниках по сословной принадлежности. Позже он с огорчением докладывал, что вынужден был снова подтвердить перед крестьянами, что «под торговцами я вовсе не разумею в данном случае только лиц, имеющих бакалейные, мануфактурные и иные магазины, но и главным образом более или менее зажиточных крестьян, занимающихся скупкой зернового хлеба в округе с целью перепродажи собранных хлебных партий агентам крупных хлебных фирм»[417].

Недоразумения, возникавшие в подобных собеседованиях с западносибирскими молочными кооператорами и торговцами, также весьма показательны. В то время как официальная и кооперативная печать отмечала как большой праздник уничтожение «торгового класса» в Курганском округе, сами торговцы, судя по всему, имели очень слабое представление об идее класса и классовости вообще. Вместо этого они жаловались на потерю одного из надежных источников заработка (которым они, как и большинство крестьян, считали торговлю) и просили государство помочь им полностью сконцентрироваться на сельскохозяйственном труде[418]. На Ярославском съезде по мелкому кредиту в 1913 г. инспекторы заподозрили обман, когда обнаружилось, что некоторые из крестьянских делегатов были теми же торговцами, хотя те даже присоединились к общей словесной атаке на перекупщиков. Когда инспекторы указали этим делегатам, что они сами «торговцы», тогда как кооперативы создаются для «производителей», те ответили, что они просто «торгующие крестьяне», в отличие от других, которые только и делают, что торгуют. Все собрание согласилось с единогласно принятой резолюцией, утверждавшей, что интересы посредников и кооперативов противоположны. Инспекторы остались довольны тем, что они одержали еще одну победу над «торговцами», а «торговцы», видимо, также записали победу на свой счет[419].

Немало было и случаев, когда поселяне, разделенные на противоборствующие группы, переопределяли значения этих категорий и использовали их друг против друга при обращениях к инспектору. Ходатаи из одной деревни Вологодской губернии просили о ссуде в таких выражениях: «А если так нельзя [вернуть ссуду. — Я.К.], так товарищество наше не осуществится, да и к тому же торговцы расстраивают некоторых, говоря, что это только одно разорение, казна вас разорит»[420]. В другой деревне в Рязанской губернии борьба за контроль над кооперативными финансами привела одну из сторон к подаче прошения об открытии нового кооператива: в этом документе утверждалось, что существующее товарищество находится под властью «разного праздного люда», который стремится «только к наживе и распределению прибылей среди членов правления и совета, пользуясь слабостью русского мужика — подпаивает получивших ссуду, а потом грабит их». Инспектор отказал просителям в приеме заявления на том основании, что они сами являлись «торгующими крестьянами»[421].

В такой атмосфере навешивания ярлыков и взаимных обвинений нередко возникали ссоры между различными группами сельских жителей, которые соперничали между собой, стремясь контролировать новый кредитный кооператив и его ссудный капитал; при этом каждая сторона называла другую «кулаками» и «подкулачниками», торговцами или «богатеями». Ситуация в новых учреждениях некоторых регионов столь накалялась, что Управление по делам мелкого кредита разрешало членам кооперативных правлений носить при себе револьверы для необходимой самозащиты[422]. Также можно привести случай одной сибирской маслодельной артели, представленный в свое время как один из наиболее ярких эпизодов освобождения «производителей» от «эксплуататоров». Иногда несколько крестьян, имевших большие излишки молока, выделяли из общины принадлежавшее ей предприятие и объявляли это кооперативом, после чего начинали взыскивать плату со своих односельчан, желающих присоединиться. В то время как наблюдатели сообщали, что «молочные бунты» рубежа веков были направлены против частных предпринимателей, в этих отчетах лишь в виде подстрочных ссылок на крестьянскую несознательность отразились те случаи, когда сельские жители поднимались против групп своих же односельчан, учредивших кооперативы, но не пустивших в него часть жителей деревни. Так произошло и в этом случае: поскольку выгон остался в общинном владении, односельчане принудили основателей артели открыть учреждение для всей деревни и фактически восстановить общинное предприятие[423].

Иногда инспекторы сознательно позволяли втянуть себя в противоборство деревенских группировок. Во Владимирской губернии инспектор столкнулся с деревней, разделившейся на «партию» сельского старосты и «партию» его противников, и убедил последнюю подать прошение о создании кооператива. Заявление от старосты было получено раньше, но инспектор отклонил его, а потом снова появился в деревне, чтобы убедить остальных крестьян присоединиться к будущим кооператорам. Прямое обещание предоставления крупных ссуд привело к тому, что большинство жителей деревни оставило старосту и присоединилось к «партии» инспектора[424]. Когда инспектор из Вологды прибыл в старообрядческую деревню, он посоветовался с местным православным священником. Неудивительно, что тот поведал ему, будто раскольники «невежественны» и «недоверчиво относятся ко всякому нововведению». На этом основании агент рекомендовал отказать местным крестьянам в устройстве кооператива[425]. Вятский инспектор, наоборот, посчитал местного священника сельским жителем и своим конкурентом: священник заполнил форму заявления, но ему было отказано из опасений, что тот воспользуется кооперативом, чтобы господствовать над несознательными крестьянами. Инспектор, служивший в Пензенской губернии, вообще аттестовал священника как имеющего «развращающее влияние» на крестьян, так как тот стремился подчинить кооператив собственным интересам, брал взятки самогоном, позволял себе «могарычи и другие безобразия»[426].

Политический аспект этого взаимодействия становится яснее, если принять во внимание, что старосты и писари уже давно вошли в ряды «влиятельных людей». Инспектор Ф.М. Стоянов, состоявший при Архангельском отделении Государственного банка, объяснял, что кулак, торговец и сельские власти представляют и защищают общинное сознание, которое противостоит власти профессионала. Когда он путешествовал по губернии, знакомя крестьян с кооперативным движением, то сознательно избегал сельских сходов в их классическом виде, находившихся под властью сельских старост и их покровителей «кулаков»; вместо этого он старался собирать отдельные группы «бедных» крестьян каждой деревни и заполнял вместе с ними форму заявления. Невозможность убедить этих бедняков неизменно объяснялась их невежеством и вмешательством «угнетателей», которые активно отговаривали односельчан после отъезда инспектора; хорошо зная психологию темной деревенской массы, «влиятельные люди» без особого труда добивались своего и убеждали крестьян не слушать объяснения инспектора о преимуществах кредитных учреждений. Пензенский инспектор писал о темных личностях, толпящихся в соседних комнатах, выкрикивающих оскорбительные выражения в адрес инспектора и нашептывающих советы запуганным крестьянам. Он вопрошал: почему же еще крестьяне могут отказываться воспользоваться очевидными выгодами кооперативов, если не из-за собственной внушаемости и присутствия нежелательных влияний[427]?

Эти персонифицированные влияния могли «заразить» кооператив одним своим присутствием. Стараясь объяснить плачевное финансовое состояние одного товарищества, инспектор доказывал: «По моему мнению, развитию товарищества мешает то обстоятельство, что правление товарищества помещено в волостном правлении. Этим же можно объяснить и слабое развитие вкладной операции». Губернский кредитный комитет счел это достаточным основанием для раздельного размещения волостного и кооперативного правлений[428]. Другие писали, что источником коррупции было присутствие писарей среди членов тех же правлений[429]. Когда молочные артели оказывались столь же не застрахованы от низкокачественного производства и хищений, что и частные предприятия, профессионалы объясняли это пагубным влиянием «капиталистических» привычек, принесенных бывшими рабочими частных предприятий; в Сибири инструкторы таких рабочих даже выгоняли из артелей[430]. Если выяснялось, что обращение членов кооперативов с наемными рабочими было безобразным — скорее всего, даже хуже, чем на частных предприятиях, — то агенты также списывали это на счет уязвимости крестьян для «капиталистического» влияния. Члены артелей, со своей стороны, оправдывали плохое обращение с наемной рабочей силой тем, что эти рабочие являются носителями «капиталистических» традиций, а потому и не заслуживают лучшего, а кооператоры, которые их наняли, слишком бедны, чтобы платить им больше[431].

Экономическая и административная верхушка деревни была делегитимизирована потому, что паразитировала на крестьянской беспомощности; но в этом смысле использование указанных стереотипов делегитимизировало и «трудовое крестьянство». Отсюда проистекают на первый взгляд противоречивые, но на самом деле вполне последовательные рекомендации пермского инспектора: отклонив ряд заявлений из-за недостатка «грамотных» и «культурных» крестьян, другим он отказывал потому, что учредители были слишком грамотны и могли легко воспользоваться безграмотностью и некультурностью большинства[432]. В конце концов (как объяснял коллега данного инспектора), это «люди темные в смысле интеллектуального развития, привыкшие полагаться на авторитетных в их делах лиц, вроде волостного писаря»[433]. То, что «крестьянские производители», которых защищали специалисты, не понимали смысла новых категорий, огорчало, но не было трудной проблемой. Один из кооперативных активистов Вологодской губернии задавался вопросом, почему члены артелей позволяют лавочникам и купцам состоять в той же артели, мирясь с их господством и эксплуатацией? Ответ виделся ему в «крестьянской темноте» и «некультурности», которые не позволяли распознать врагов[434]. Инспектор Зубов спрашивал у собрания своих коллег, почему крестьяне не расправятся с ростовщиком, и предполагал, что это происходит вследствие все той же крестьянской доверчивости и слабости, которые постоянно заставляют инспектора вступать в борьбу на стороне крестьян[435].

Наличие местных представителей элиты (например, торговцев и представителей деревенской администрации) было не самой распространенной причиной отклонения ходатайств и подачи отрицательных отчетов; гораздо чаще использовались ссылки на «невежество» и «отсталость» или на то, что заявители были «исключительно крестьяне», недоступные внешнему надзору. Воистину слова «крестьянин» и «отсталый» стали синонимами в некоторых из этих отчетов. Заявки на открытие кооператива, основанного одними крестьянами, отклонялись, потому что «крестьяне по их природе» не способны справиться с таким трудным делом. Один инспектор, посланный на осмотр кооператива в Пензе, просто счел, что правление, состоящее из одних крестьян, из-за безграмотности своих членов «существенной пользы» принести не может. Отмечая высокий уровень банкротств рядовых членов, он заключал, что за отсутствием интеллектуальных сил в состав совета вошли местные крестьяне, которые благодаря своей безграмотности и неразвитости совершенно не руководствуются уставом. «Темнота и безграмотность» — вот короткое, но многозначительное заключение архангельского инспектора, который отклонил целый ряд заявлений, иногда добавляя, что новое учреждение ничего не выиграет даже от присутствия интеллигента[436]. Его вологодский коллега просто отметил, что учредители кооператива «исключительно крестьяне», а в другом случае пояснил свой довод: «идейных, интеллигентных лиц в списке учредителей нет». Инспектор, служивший на Кубани, подчеркивал полное отсутствие интеллигентных сил и нехватку людей, достаточно развитых хотя бы по крестьянским меркам, чтобы управлять кредитными кооперативами. Инспектор из Екатеринославской губернии все-таки отыскал культурного крестьянина, но это была настоящая диковина: «Это редкий пример рядового крестьянина, любящего свое товарищество и посвятившего себя на служение ему». Такое заключение основывалось на том, что этот поселянин начинал видеть проблему глазами инспектора, оправдывал его надежды, «учение открывало ему глаза на истинную цель кредитного товарищества»[437].

Возможно, действительно имело смысл настаивать на том, чтобы члены кооператива были в состоянии вести бухгалтерские книги для сложных финансовых операций; но сама неспособность вести бухгалтерию помещалась в более широкий контекст — «низкую культуру населения» и его «отсталость»[438]. Под этим понималось (наряду с неспособностью писать, читать, подписывать свое имя и полностью понимать канцелярский стиль кооперативного устава) любое действие или социальное поведение крестьян, которое казалось неприемлемым профессионалу. Заметив, что ходатаи в одной деревне подписали прошение, не понимая его смысла — что само по себе было справедливым нареканием, — инспектор утверждал: «Это обстоятельство, мне кажется, ясно говорит о том, насколько легкомысленно относятся учредители к такому серьезному делу и как велика их темнота»[439]. После неурожая в Пензенской губернии местный инспектор был завален заявлениями об учреждении новых товариществ, однако для его отчетов типично следующее заявление: «Крестьяне села Щепотьева… настолько темны, невежественны и малограмотны (и интеллигентных руководителей среди них к сожалению не имеется), что по их личному признанию, им товарищество нужно только сейчас, в тяжелую годину неурожая». Инспектор собрал членов кооператива, указал им на их «неграмотность» и «неопытность» и пообещал закрыть товарищество, если они не возьмут на работу «интеллигента» для ведения бухгалтерии[440]. Несдержанность также была признаком невежества. Так, однажды другой пензенский инспектор прибыл в деревню во время собрания схода. Несмотря на его прежние проповеди о «некультурности» пьянства, «члены нашли для себя более удобным не стесняться в проявлении своих наклонностей, выразившихся в чрезмерном употреблении спиртных напитков, и в товариществе началась необузданная вакханалия». Отчаявшись найти хотя бы одного трезвого члена кооперативного правления и убедившись в невозможности ничего втолковать даже трезвым кооператорам-крестьянам, инспектор распустил правление и назначил новые выборы с кандидатами по собственному усмотрению[441].

Географическая изоляция от городов и их культурного влияния была не менее гибельна для кооперативного движения не менее «некультурности». Ссылки на «глухие места» предполагали неспособность их жителей узнать что-то новое и вкусить от культуры, приносимой профессионалами. Инструкторы маслодельных артелей в Вологодской губернии были уверены в том, что восточные уезды губернии лишены маслодельных и кредитных кооперативов единственно по причине своей оторванности от таких центров «цивилизации», как губернский центр и губернский кредитный комитет. Как пояснял местный инспектор, болота отделяют эти деревни от «культурных центров» так, что они «занимают обособленное положение… Население этого уголка заметно выделяется малокультурностью и косностью. Все начинания общественноэкономического характера оканчивались неудачно». Конечно, и там были грамотные и «энергичные крестьяне», но они обязательно воспользовались бы новой ситуацией для обмана своих односельчан и подчинения их своим интересам[442].

Результатом таких взаимоотношений стала культурная делегитимизация сельского населения в глазах специалистов, так что любой крестьянский отклик мог быть сочтен отражением отсталости. Жители одного из сел Костромской губернии узнали, что земский агроном получал по 100 руб. за каждый основанный им кооператив; члены товарищества заключили, что теперь наконец ясно, почему агроном казался таким увлеченным своей работой, и стали относиться к нему с большим пониманием, но меньшим уважением; говоря: «За 100 рублей… агроном на все пойдет — и лавку устроит и кредитное товарищество заведет. Сто рублей не шутка». Такая реакция свидетельствовала о том, что крестьяне плохо понимают цели учреждений, но это не побуждало кооператоров-теоретиков усомниться в собственном подходе[443]. Сибирские крестьяне, встречая инструкторов, нередко сразу начинали «расспрашивать не только подробно, но подчас обидно-подозрительно о средствах… об условиях выдачи ссуд, об ответственности в уплате, о технике и экономике маслоделия… Мужик не может себе представить, что есть на свете люди, которые могут работать, не требуя платы»[444].

Два инструктора, служившие в Вологодской губернии, писали, что невежественные крестьяне и их «враги» находятся на одном и том же культурном уровне — и тем и другим не хватает общественной сознательности. Когда закупочные цены были выше в частной лавке, члены кооператива спешили продать свою продукцию торговцу, а не своему собственному товариществу; а «надо знать, что торговец этот умышленно повысил цены с целью разорения артельной лавки, и вот сами же артельщики помогают ему в этом благом деле». И далее: «Масса артельщиков все еще плохо различает, где кончаются узкие частные интересы отдельных членов и где начинаются солидарные интересы организации… Пока эта социальнопедагогическая задача не займет видного места в деятельности артели, до тех пор члены артелей будут идти кто в лес, кто по дрова и при первой тревоге каждый будет спасать себя и свое, бросив общее на произвол судьбы»[445].

Публицисты добавляли к этому, что вмешательство профессионалов еще долго будет жизненно необходимым. При столь глубокой, закоснелой и всепроникающей отсталости, которая сделала крестьян уязвимыми для вторжения в их жизнь «влиятельных людей», в условиях их неспособности понять собственные интересы, практически ничего не оставалось, как усиливать власть профессионала. Опрос местных собраний кооператоров на тему о причинах многочисленных «отклонений» в кооперативном строительстве лишь отсылал к «общим культурным условиям русской жизни», «низкой культуре и несознательности населения» и указывал на «изоляцию» крестьян в их закрытом сословии и деревнях. Никакое специальное мероприятие не могло компенсировать эти изъяны, так что единственный вывод из этих ответов состоял в том, чтобы облегчить интеллигенции доступ в деревню[446]. Один инспектор, сделав краткий обзор таких некультурных привычек, риторически вопрошал: почему крестьяне не воспринимают то, что им говорят? «Ответ на этот вопрос находят обычно в малограмотности, некультурности, косности, темноте массы населения. Что и говорить, эта темнота, некультурность и проч. — неоспоримые факты», требующие более настойчивого вмешательства[447]. Констатируя «темные стороны нашего сотрудничества» — пьянство, фискальную безответственность, коррупцию и засилье богачей в кооперативных учреждениях, — статистик В. Краснов предполагал, что только активное вмешательство интеллигенции может изменить ситуацию к лучшему[448].

Большинство профессионалов вначале предполагало, а затем и удостоверилось в том, что новые учреждения окажутся разъединенными и фрагментированными. В основе этого заключения лежало их представление о том, что сельские общества атомизированы и открыты влиянию носителя рациональности — профессионала. Этот аспект четко выразился в повсеместном использовании «планов» для учреждения новых кооперативов, приведших к своего рода «балканизации» местных сообществ[449]. Губернские конференции инспекторов, государственных и земских агрономов и инструкторов делили число хозяйств на число специалистов, имевшихся в данной губернии, и на этом основании определяли, сколько кооперативов потребуется. Желательное число кооперативных учреждений в губернии, как и желательный размер каждого кооператива, определялось не числом хозяйств и не экономическими, экологическими или социальными факторами данной местности, а числом профессионалов. Другие планы призывали придерживаться принципа «одна волость — один кооператив» (потому что земство нанимало профессионалов по этому принципу) или «один участок — один кооператив» (потому что агрономы обычно делили между собой конкретную территорию на участки). На этом основании инспекторы и агрономы, подотчетные губернским кредитным комитетам, отклоняли заявления на открытие одних кооперативов, изменяли территориальные границы других или предлагали открывать новые (даже при отсутствии поданных ходатайств об этом) в тех местностях, где возникал пробел в кооперативной сети, которую они себе вообразили. Даже без формального планирования, рассматривая заявления в порядке поступления, инспекторы и агрономы отклоняли часть их на том основании, что кооператив предлагалось учредить рядом с уже открытым, — ведь одного учреждения было достаточно, чтобы удовлетворить потребности профессионала. Просьбы крупных кооперативов об их разделе на два меньших отклонялись из страха «дробления», при котором профессионалы будут иметь слишком много подотчетных учреждений для наблюдения, а государство — слишком много кооперативов, чтобы позволить себе их финансировать[450].

Сильное чувство местной общности, действительно присущее членам кооперативов, преподносилось как еще один пример неразумности и агрессивного невежества, которым можно было сознательно, а порой и насильственно, противодействовать. Инспектор, служивший в Курской губернии, потратил три года, убеждая членов одного товарищества отказаться от помощи местного священника и нанятого на стороне счетовода, — те советовали кооператорам, как работать, но сами в кооператив не вступали. Конторские книги здесь были в порядке, а с финансами дело обстояло лучше, чем в большинстве соседних кредитных кооперативов, но, не входя в детали, инспектор решил, что влияние названных лиц было «нездоровым». Он созвал общее собрание и попытался настроить членов кооператива против священника и счетовода, но собрание выбрало их в правление. Собравшиеся не давали инспектору говорить, и он сообщал в отчете, что ситуация так накалилась, что он даже стал опасаться насилия над собой. Наконец он вынужден был обратиться к пожалевшему его селянину, который тайком вывел его из деревни. Сразу вслед за тем инспектор попросил губернатора принять меры, и тот распорядился: священника сослать в монастырь, а счетовода отправить на военную службу[451].

В некоторых случаях заявители использовали определенные клише и терминологию, чтобы поспорить с инспекторами. Когда инспектор по Самарской губернии отклонил заявление на получение ссуды, потому что члены данного товарищества были слишком невежественны, чтобы использовать ее продуктивно, последние противопоставили стереотипу невежества стереотип нищеты. Они направили прямо в местное отделение Государственного банка прошение, где жалобно напоминали, что священный долг государства состоит в том, чтобы помочь им в их нищете[452]. Это был редкий случай, когда Государственный банк принял сторону крестьян против инспектора.

Чтобы не истолковывать подобные случаи как признак «негоциации» и «сопротивления» — в духе концепции «оружия слабых», которая в течение ряда лет оказывала влияние на крестьяноведе-ние[453], — важно отделить то, чему оказывалось сопротивление, от того, что подтверждалось и укреплялось. В данном случае ради получения ссуды заявители открыто признавались в собственном невежестве и униженном положении, таким образом они фактически участвовали в укреплении того мировоззрения, которое по отношению к ним самим было делегитимизирующим и дегуманизирующим. Точно так же, когда член крестьянской артели обращался в Вологодское общество сельского хозяйства с просьбой увеличить помощь, он оправдывал это ссылкой на «нашу темноту» и «беззащитность»; журнал Общества не преминул опубликовать письмо под названием «Наша темнота»[454]. Очень часто земские и государственные агенты прощали, списывали или рассрочивали ссуды на том основании, что крестьяне умоляли их о снисхождении к своей бедности и невежеству; это показывает, что такая практика была широко распространена, что и рассматривается в следующем параграфе данной главы.

«Сопротивление» могло подтверждать и другие допущения. В Саратовской губернии, когда агент потребовал присутствия интеллигента в кооперативном правлении, члены товарищества ответили, что интеллигенция не есть производительная группа населения и ничего не производит своими руками. Инспектор стал настаивать на своем и грозил отозвать предназначенную для кооператива ссуду; тогда крестьяне отравили его (он выжил). В этом случае члены товарищества оказали сопротивление инспектору, но своими доводами подтвердили типичный и для него самого дискурс противопоставления и взаимной обособленности «производительного» и «непроизводительного» населения. Печать преподносила это как свидетельство обособленности рядовых кооператоров[455]. Если видеть в этом взаимодействии и терминах гибкий дискурс — гибкий постольку, поскольку все стороны в нем участвовали, — то понятия «отсталости» и «неразумности» являлись его ограничителями, которые навязывались инспекторами как агентами государства. Другими словами, существовали принудительно установленные пределы для любых «негоциаций» или «сопротивления». Случай с кооперативом в Курской губернии был улажен пострижением в монахи священника и призывом счетовода в армию. Другой инспектор, несколько раз посетив деревню, постоянно настаивал на удалении источника «нежелательного» влияния из кооперативного правления; наконец, он назначил новые выборы, но крестьяне переизбрали то же самое правление. Он обвинил членов правления в коррупции и попытался изъять некоторые квитанции в качестве улики, но был окружен другими членами, которые пригрозили насилием за вмешательство в их «самостоятельные действия». Указывая на эту агрессивную «некультурность», губернский кредитный комитет обратился к губернатору (председателю того же комитета), чтобы тот санкционировал отправку в деревню отряда полиции[456]. Инспектор, работавший на Севере Европейской России и сознательно избегавший местных «влиятельных людей», навлек на себя гнев сразу нескольких сельских обществ, которые сообща обвинили его в проповеди раскола. При изгнании инспектор уберег себя от насилия, только пригрозив револьвером. Позже он просил губернатора принять меры[457]. Один пензенский инспектор докладывал о весьма огорчительном всеобщем молчании, которым крестьяне встретили его совет признать вину своих лидеров и односельчан и сдать финансовую документацию кооператива. В этих случаях виновной оказывалась вся деревня: сельские власти, которые отказались выколачивать просроченные ссуды, члены правления, которые выдали ссуды, крестьяне, которые выбирали правление, и заемщики, которые были столь «несознательными». Разумеется, инспектор и тут просил губернатора вмешаться[458].

В практике кооперативного движения кастовость была вездесущей характерной чертой и отчетливо выражалась в отделении «трудовых» и «производительньгх» групп населения от тех, кто им якобы противостоял, а также в интеллектуальной изоляции образованных групп от сельского населения в целом. Тесно была связана с кастовостью и очевидно присутствующая в этом взаимодействии неподатливая политическая культура самодержавия, отрицавшая за сельским населением способность управлять собой и другими крестьянами и открыто подчинявшая его высшей власти. Появление более сложных и социологически оформленных концепций сельского населения и деревни в целом, а также реализация «просвещенной» политики не вытесняли существовавшие практики, а смешивались с ними.

То же сочетание автократизма и кастовости применялось к религии и этничности. То, что «народы» могут рассматриваться сквозь призму «национальности» и «исповедания», не было новостью. Многие этносы и конфессии получили юридический статус как сословия или подобные сословиям «состояния» с отдельными привилегиями, обязанностями, а иногда и с наложенными на них запретами[459]. Поэтому весьма интересно проследить, как часть бюрократии и кооператоров старалась использовать кооперативную политику, чтобы отойти от базовых трактовок этничности и вероисповедальной принадлежности.

Откровенная этническая и религиозная нетерпимость была очевидной в практической работе большинства кооперативных инспекторов. Греки — табаководы и табачные торговцы на Кавказе, как заключил один из инспекторов, были «инородцами» и наживались за счет русского и нехристианского населения края. В одном из селений Севера Европейской России православный священник и инспектор использовали образ «замкнутой» закрытой деревни в качестве оружия в религиозном противостоянии, обличая раскольников как «темных» людей, враждебных любым нововведениям. К «торговцам» поголовно причисляли карельских коробейников, финскоговорящих жителей Северо-Запада Европейской России (среди них были как православные, так и раскольники), ставших объектом нападок со стороны шовинистического Православного братства после 1905 г.[460]

Но другие инспекторы старались отдалиться от разграничительного понимания религиозных и этнических особенностей и находили необходимый для этого инструмент в кооперативах и «всесословных» учреждениях. Часто это означало, что национальность и вероисповедание открыто отвергались в качестве критериев для открытия кооператива. Поэтому инспекторы и Управление по делам мелкого кредита отклоняли множество заявлений, поддержанных Союзом русского народа в центральных и юго-западных губерниях России, даже в тех условиях, когда другие центральные правительственные учреждения оказывались причастны к деятельности Черной сотни. Черносотенные ходатаи из Воронежа просили о финансовой поддержке для того, «чтобы наш союз увеличивался в братстве», исключая нехристиан; инспектор объявил «недопустимость тенденциозного стремления ограничить будущий контингент товарищей единством национальности и вероисповедания» и был поддержан своим начальством в Воронеже и Петербурге. Прошения от казаков о формировании своих кредитных кооперативов, куда бы был закрыт доступ крестьянам и нехристиа-нам, были отвергнуты инспекторами: при всех юридических, социальных и исторических различиях, которые устанавливали обособленность казачества почти как отдельного «народа», инспектор все же заключил, что характеристики «трудовой» и «нетрудовой» должны применяться ко всем группам населения. Военное министерство, в ведении которого находились казаки, повело длительную кампанию за разрешение отдельных казачьих кооперативов, но она была остановлена сопротивлением Министерства финансов и Совета министров, которые отвергли принцип сословности в кооперативной политике.

Инспекторы отказывали и другим заявителям в Центральной России, которые собирались создавать исключительно мусульманские кооперативы, в то время как владикавказский инспектор не принял заявление от группы осетин (ираноязычного народа), в большинстве своем христиан, которые нуждались в кооперативе, чтобы «защитить» себя от окружающих враждебных им этнических групп. Этот инспектор писал: «Вражда, конечно, не может служить ознаменованием к открытию товарищества, ибо задача и цель учреждений мелкого кредита не только поднять экономическое благосостояние населения, но способствовать насаждению гражданственности, объединять разнородные элементы населения, примирять, воспитывая их в духе законности»[461].

Борьба против «торгового и ростовщического капитала», как заявляло Министерство финансов, не признавала языковых и религиозных границ; типовые кооперативные уставы и инструкции печатались на турецком, армянском и грузинском языках для нерусского населения. В Туркестане основные цели реформ в сфере мелкого кредита требовали корректировки применительно к местным обычаям: ссылаясь на исламское право, инспекторы уверяли, что любая сумма, возвращенная в кооператив сверх основного займа, регистрируется не как уплата процентов, а как плата за пользование платком или туфлями[462].

Эти заявления показывают, что этническую принадлежность в Российской империи нельзя объяснить исключительно в рамках столкновения русских и нерусских или как доминирование русских над остальными. То же стремление «организовать неорганизованных» вовлекало в процесс реформ образованную элиту самых разных этнических и религиозных групп. Получившие образование и профессию русский, украинец, грузин или татарин могли говорить на общем для них всех языке просвещения, стремясь выделить себя из массы населения, которая им не владела. Универсальные стандарты просвещения и прогресса могли применяться с разными целями. В практике кооперативного движения довольно редки были случаи, когда эти стандарты применялись для того, чтобы постулировать, что русский агроном, возможно, имеет что-то общее с русским крестьянином; гораздо чаще они применялись для того, чтобы зафиксировать и реифицировать различия, которые не имели отношения к языку и этничности. Русские делегаты Съезда по мелкому кредиту, проходившего в 1912 г., нисколько не оскорбились, — напротив, были удовлетворены, — когда латыш поднялся на трибуну, чтобы пожаловаться на отсталость русского мужика и похвалить цивилизаторскую деятельность русской интеллигенции[463]. Министерство земледелия наняло датского кооперативного инструктора Х.Х. Руфеншталя и послало его работать в Вологодское земство; там земское собрание приняло его как собрата, помогающего нести «прогресс» в «глубинку» Европейского Севера[464].

Эти распространенные воззрения не устраняли столь же частых противоречий между этнически и конфессионально различными группами образованного общества, — скорее они смешивались друг с другом. Основным оставался вопрос о том, какая группа лучше всего подготовлена к управлению сельским населением, которое не в состоянии само управлять собой. Рассмотрим аргументацию украинцев на Съезде по мелкому кредиту (проходившем в 1912 г. в Санкт-Петербурге), которые обличали великорусов, учредивших Московский народный банк. Корреспондент сельскохозяйственной газеты «Засiв», выходившей на украинском языке, проинформировал съезд, что он советовал своим читателям не покупать акций банка: «Докладчик [от Московского народного банка. — Я.К.} выступал против правительственной опеки над кооперацией, но рекомендованная им система руководства кооперацией с Московским банком во главе поведет к такой же опеке со стороны столичной интеллигенции». Прием, оказанный представителям банка на Всероссийском кооперативном съезде в Киеве в 1913 г., был еще более холодным. Украинские деятели использовали этничность как средство борьбы со своими русскими соперниками, но это не подразумевало, что они имеют общую идентичность с украинскими крестьянами: скорее они утверждали, что местное происхождение и родной язык дают им право, и компетентность, достаточные для управления своими неорганизованными крестьянами[465].

Эта большая культурная миссия могла объединить в общем деле разрозненные в остальном религиозные и этнические группы. В качестве примера интеллектуальной любознательности можно привести дебаты двух российских инспекторов, работавших в Перми, которые решали вопрос, «способны» ли башкирские скотоводы сами управлять кооперативом; они заключили пари и отправились в восточные уезды губернии, чтобы разрешить спор опытным путем. Представитель мусульманской знати, с которым они консультировались по пути, не согласился, что местные скотоводы безнадежны — под постоянным управлением они должны справиться. Но он не оспаривал той посылки, что его единоверцы — отсталый народ, что отсталость — полезная категория для классификации людей, делающая необходимым прямое управление со стороны той или иной образованной группы населения[466]. Многие из инспекторов в Тифлисской губернии были грузинами, что отражало сознательную политику Министерства финансов — нанимать на работу профессионалов, лучше подготовленных для деятельности в местных условиях. Правда, это не привело к культурной терпимости, но никто и не рассчитывал на это: данные государственные служащие хорошо разбирались в агрономии и экономике, владели языком просвещения, удовлетворяли стандартам прогресса и казались более способными к коммуникации со своими коллегами и начальниками (русскими или любой другой национальности), чем с крестьянами, говорящими на их родном языке. На практике грузинские инспекторы одинаково отклоняли заявления от славянских, грузинских и нехристианских просителей, ссылаясь при этом на «некультурность и отсталость» населения, с которым им пришлось столкнуться[467].

Рассмотрим отчет одного из этих инспекторов. В 1908 г. начальство отправило его в командировку из Тифлиса в ответ на ходатайство об открытии кооператива в татарской деревне на некотором расстоянии от города. Инспектор пошел пешком от шоссейной дороги к деревне, но не смог ее найти; на обратном пути он набрел на некое отверстие в земле, выдававшее присутствие людей. При более внимательном осмотре он обнаружил, что целая община жила под землей. «Вид этих землянок, едва возвышавшихся над почвой, крайне невзрачен; если бы не отверстия, служащие вместо дверей, можно было бы пройти мимо, не подозревая, что тут есть какое-либо жилище. В действительности все селение находится под землей: часть этих землянок отгораживается для скота, в другой части — люди». Инспектор был так поражен этим «жалким бескультурьем» — как еще можно было описать жизнь под землей? — что возвратился туда с фотоаппаратом и приложил снимки к своему отчету. Его рекомендация была предсказуемой: «При низком уровне развития, приближающемся к первобытному состоянию кочевников-дикарей, едва ли можно ожидать, что члены товарищества (буде таковое устроится) усвоили себе хотя бы существенные черты устава». Он добавил, что, действительно, около подземного поселения проживали грамотный дворянин и писарь, которые добровольно вызвались быть управляющими при кооперативе, но они будут только обманывать его членов[468].

Стереотипы и динамика восприятия были здесь теми же, что и в аналогичных случаях с российскими крестьянами, которые жили вовсе не под землей. И в самом деле, «отсталый» член этнической, племенной или религиозной группы оставался крестьянином; и наоборот, крестьянская беспомощность и уязвимость перед более развитыми соседями описывалась тем же языком, который сходным образом служил цели культурной делегитимизации[469]. Возьмем деятельность за год инспектора из Екатеринодара, очевидно русского, который работал в аулах, населенных «горцами», с небольшим количеством славянских поселений, и классифицировал их все как «отсталые». Он отклонил несколько заявлений от представителей абадзехов, потому что «опыт существующих уже товариществ с исключительно горским составом членов показывает, что вследствие малокультурности их, в большинстве случаев они ведут свои дела неудовлетворительно». Позже в том же году он отверг другие ходатайства по обратной причине — присутствие таких абадзехов, которые умели читать и писать, но могли обмануть других. А попутно он отклонил ряд заявлений от русских крестьян, которые показали «полное отсутствие интеллигентных сил», и дополнил отказ традиционной ссылкой на «темноту» русских крестьян и поголовную «неграмотность» членов кооперативных правлений[470].

Отсталые народы также имели своих «влиятельных людей», ссылки на которых специалисты использовали в своей стратегии делегитимизации, как в случае с русскими крестьянами. Инспектор из Вятки отклонил прошение о создании кооперативов, сформированных из инородцев, указав, что они окажутся во власти своих собственных элит: «Население района сплошь черемисское, сам Горбунов [учредитель. — Я.К]. черемис и, являясь человеком более грамотным и развитым, пользуется влиянием среди своих родичей». Другой инспектор, описав татар одной деревни подотчетной губернии как слишком отсталых, чтобы иметь собственный кооператив, тут же охарактеризовал татар другой деревни как слишком развитых и высказал опасение, что они будут использовать кооператив, чтобы эксплуатировать своих более слабых соседей. Татарам Пензенской губернии сделали выговор за «косность татарского населения»; это заключение опиралось на тот факт, что «правление… не только не понимает задач кредитного учреждения, но с трудом разбирается в самой простой речи на русском языке». Рядом с выводом, что хозяйственная компетентность может измеряться степенью владения разговорным русским языком, имеется и ссылка на беспомощность и сопутствующие ей притеснения, которая прилагалась в равной мере к русским крестьянам: бедные и невежественные члены кооператива всегда зависели от местных «влиятельных людей»[471].

Идея о том, что все группы являются внутренне разнородными и могут быть описаны по единой модели дифференциации, начала укореняться наряду с понятиями о фундаментальной этнической и религиозной обособленности. Это особенно наглядно прослеживалось на примере политики по отношению к евреям. Немногие из других групп в империи подвергались такой же кастовой дискриминации, выражавшейся в наследственном юридическом статусе и ограничениях в выборе места проживания, при получении образования и трудоустройстве[472]. Зачастую нарративы об эксплуатации, ростовщичестве и нечестной торговле несли в себе едва скрытые юдофобские аллегории, особенно когда речь шла о черте оседлости[473]. Этот вопиющий случай обособленного статуса, специальных регламентаций и дискриминационного обращения был во многих отношениях парадигматическим для тех перемен и противоречий, которые влияли на другие слои сельского населения, другие этносы и конфессии и в целом на понимание сословности с точки зрения имперского правления и порядка. Дебаты начались в 1902 г., когда товарищ министра внутренних дел П.Н. Дурново наложил запрет на открытие кредитных товариществ с участием исключительно евреев. Объясняясь с Витте, отвечавшим за кооперативы, Дурново утверждал, что прежняя практика, позволявшая всем конфессиям и «народностям» формировать свои обособленные от других учреждения, устарела. Вместо этого государственная политика должна требовать создания смешанных учреждений, «уничтожить обособленность евреев, что способствовало бы постепенному сближению их с остальным населением Империи». Однако сам Дурново предлагал не менее архаичные меры: в этих смешанных кооперативах евреи должны составить незначительную долю среди членов и в составе правлений; ссудный процент должен быть в них ниже стандартного, и они не должны принимать никакого крестьянского имущества в качестве залога[474].

Витте отвечал, что меры, предложенные Дурново для евреев, были уже проведены в жизнь для всего сельского населения (включая изоляцию эксплуататоров от производителей, введение предельных ставок ссудных процентов и запрет на имущественный залог). Таким образом, Витте согласился с тем, что исключительно еврейские учреждения не следует разрешать, но не потому, что евреи сильно отличались от всех остальных, как утверждал Дурново, а именно потому, что они были такими же, как все прочие, и те же самые правила, которые применялись к крестьянам, теперь должны были применяться к смешанным учреждениям с участием евреев[475]. Лидеры еврейских коммерческих и культурных обществ, которые обратились к Витте с протестом по поводу невыгодных евреям правил, приводили те же самые аргументы. Представитель Еврейского колонизационного общества (ЕКО), который стремился побудить евреев «стать ближе к земле» и таким образом сделаться «производительнее» в глазах не-евреев, вмешался в дискуссию и указал, что еврейские труженики в России столкнулись с «эксплуатацией» со стороны ростовщиков и торговцев и нуждаются в государственной защите, предоставляемой остальному трудящемуся населению[476].

Так или иначе, утверждалось, что еврейская социальная динамика существенно не отличается от крестьянской, потому что динамика эта универсальна. Виленский генерал-губернатор (а чуть позднее — реформистски настроенный министр внутренних дел) П.Д. Святополк-Мирский лично отстаивал этот тезис в августе 1903 г. Он соглашался с тем, что с обособленностью нужно бороться, но предложил, чтобы это делалось посредством государственного надзора (как единственного способа отличить трудящиеся элементы от нетрудовых) и сопровождалось удалением меныпин-ства еврейских «эксплуататоров» из массы еврейских трудящихся. Он советовал разрешить отдельные еврейские кооперативы при условии, что они будут находиться под тем же всесословным контролем, что и другие учреждения[477].

В августе 1905 г., среди несущихся отовсюду революционных требований о равенстве прав всех национальностей и вероисповеданий, новый министр финансов Коковцов обратился к кооперативной политике, чтобы выработать компромиссное решение. Развивая аргументы Витте, он предложил, чтобы в больших городах правительство запретило существование обособленных учреждений для отдельных групп; вместо этого индивиды должны были быть «распределены между ними [кооперативными учреждениями. — Я.К.] по ремеслам или по иным родам занятий, по частям города и т. п., но не по национальным или вероисповедальным различиям». Но эта мера предназначалась только для больших городов, и вновь универсалистская база рассуждений Витте оказалась неприменима к сельской России: крестьяне в целом оказывались слишком «неразвиты», в то время как евреи в целом были, наоборот, слишком «развиты» — и, следовательно, являлись «хищниками». У Коковцова сельские евреи вновь обращались в «инородцев»: «Безусловная одинаковость отношения Государственной власти к евреям и к русскому коренному населению могла бы быть оправдана только в том случае, если бы с обеих сторон, одинаково, не было стремления к преобладанию, и на самом деле такого стремления со стороны коренного населения нет, а в евреях оно, несомненно, есть. Условия для свободного соревнования народностей у нас слишком неодинаковы, и масса населения, по историческим причинам, недостаточно развита для того, и в известных отношениях должна быть признана гораздо слабее некоторых»[478]. «Слабость» крестьянина объясняла доминирование еврея, и наоборот. Поэтому Коковцов приводил доводы в пользу любопытного смешения понятий касты и класса — поддерживать различия между религиозными и этническими группами в деревне, в то же самое время признавая различия внутри них. Каждой национальности будет позволено развиваться автономно, учреждать свои собственные кооперативы и самой бороться с собственными эксплуататорами. Он подтвердил эту точку зрения несколько месяцев спустя, когда Коковцов и глава Управления по делам мелкого кредита Биркин поясняли в специальных циркулярах губернаторам, что Манифест 17 октября 1905 г. не отрицает существования национальных и религиозных различий, — но, утверждая их равенство, он тем самым подтверждает и их обособленность[479].

В январе 1906 г. по причинам, которые до сих пор остаются неясными, Коковцов занял новую позицию, которая стала основанием для кооперативной политики не только среди евреев, но и в отношении всех других этнических и религиозных групп вплоть до 1914 г. Снова цитируя Манифест 17 октября, Управление по делам мелкого кредита теперь заключило, что не может быть никаких препятствий для участия евреев в смешанных кооперативах. Те немногие евреи, которые являются эксплуататорами, должны быть удалены (как и другие ростовщики и торговцы) инспекторами по мелкому кредиту согласно предписаниям о «непроизводительных» группах населения. Циркуляр, подписанный Коковцовым и Бир-киным, также указывал, что среди самого еврейского населения «весьма развиты и ростовщичество и столь же жестокая эксплуатация труда, как и повсюду»[480].

Окончательная инструкция Министерства финансов от 1909 г. обращалась к инспекторам с призывом вмешиваться в дела любых кооперативов без различия религиозных и национальных особенностей и исключать из них эксплуататоров и торговцев; основным критерием для отбора должен был стать род занятий. Отчеты из Могилевской и Подольской губерний показывают, что инспекторы именно это и делали в течение последующих пяти лет. Они встречались на земских собраниях с земскими специалистами по кооперативам и составляли планы вмешательства в дела кооперативов, управляемых «непроизводительными классами»: некоторые из них были «торгово-еврейского типа», некоторые сформировались из «христиан-торговцев», а некоторые — из смеси всех видов «непроизводительных классов», включая торговцев и канцелярских чиновников[481].

Это изменение в политике демонстрирует характерную неопределенность. Чиновники из Министерства внутренних дел продолжали возражать против равного доступа христиан и евреев в кредитные товарищества, Биркин не уставал предупреждать о «некоторых элементах», подрывающих кооперативы на Юго-Западе империи, а губернаторы юго-западных губерний по-прежнему отдавали приказы об исключениях из кооперативов. Что же касается Коковцова, то его убежденность в опасности евреев для христиан (отраженная в письмах за 1905 г.) доказывает, что он был не меньшим юдофобом, чем другие правительственные и государственные деятели. Но он действовал в иной, более широкой манере: он поместил евреев в обширную таксономию всех разновидностей сельского населения и в результате перемешал стереотипные представления о крестьянах и евреях. К 1909 г. из переписки должностных лиц уже не было ясно, которое из понятий чему служило эвфемизмом: то ли кулак обозначал хищника-еврея, то ли хищник-еврей — кулака[482]. В еще более широком смысле «хороший крестьянин» очень походил на «хорошего еврея» — бедный, беспомощный, угнетенный и пассивный, нуждающийся в патерналистском надзоре; а «плохой еврей» весьма походил на кулака, торговца или деревенского писаря — слишком грамотный, слишком «развитый» и слишком жадный, а потому вынуждающий государство и его агентов к административному вмешательству. Исключительность каждого из этих типов обобщалась, делая все сельское население культурно неправомочным.

Имущественный залог — или в данном случае любой четкий механизм, который мог использоваться для того, чтобы распределять и возвращать ссуды, поддерживать финансовую ответственность членов, внедрять в деревне новые практики, — был устранен из кооперативов. Это было одним из проявлений общего представления о крестьянстве как о слабом сословии, о местных элитах как о хищниках капитализма, а о сельском населении в целом как о деструктивно безответственном, если доверить ему какую бы то ни было власть над другими крестьянами. В более широком смысле, отсутствие системных механизмов финансовой ответственности лишало членов кооперативов четких критериев, на которых те могли бы основывать свои действия. Такое положение вещей способствовало созданию весьма разобщенных учреждений мелкого кредита, которые объединяло лишь произвольное и зачастую непоследовательное вмешательство агента-профессионала.

Именно в сфере финансов и кредитной ответственности (предмет непосредственной деятельности любого кооператива) разобщенность членов была наиболее очевидна. Кредитный кооператив мог собрать немало разнообразных ссуд, в том числе от Госбанка, земств, и больших сельскохозяйственных обществ, наряду с депозитами местных жителей. Созданный таким путем ссудный фонд распределялся среди членов товарищества; все они несли коллективную ответственность перед кредитором или кредиторами кооператива. Согласно логике коллективной ответственности, правление и рядовые члены отказывали в ссуде безнадежно бедному хозяйству из страха самим выплачивать его будущие долги. В случае невозвращения кем-либо ссуды срабатывала комбинация общественного давления и административного принуждения, чтобы заставить должника погасить долг. Согласно Положению 1904 г., каждый член был также лично ответственен перед кооперативом своим имуществом. Это должно было усилить эффективность коллективной ответственности: если член кооператива не выполнял своих финансовых обязательств, а другие считались ответственными за него, то они могли изъять имущество нарушителя в виде компенсации.

Однако закон о неотчуждаемости имущества крестьянина всегда имел приоритет, и тем самым почти все имущество крестьянина автоматически исключалось из списков вещей, которые могли быть конфискованы в случае неплатежа. Те же самые условия подразумевали, что практически никакое крестьянское имущество не могло быть принято в качестве залога при предоставлении ссуды. В Европейской России и Западной Сибири менее одного процента ссуд было поддержано каким-либо имуществом; остальное предоставлялось на условиях личного доверия или иногда под гарантию третьих лиц (поручительство)[483].

Конфискация той малой доли имущества, которая все же была отчуждаема, требовала участия сословных крестьянских властей и земских начальников. Когда кооперативные правления просили местные власти помочь им взыскать долги, им отказывали на том основании, что это противоречило миссии властей — защищать интересы крестьянского сословия. Крестьянские органы особенно не желали помогать кооперативам, потому что вполне справедливо чувствовали в них угрозу — всесословные учреждения дискредитировали и подрывали влияние сословных. Как выразился один волостной старшина: «Выдавали у меня не спрося, сами и взыскивайте»[484].

Из-за отсутствия эффективной административной поддержки, общественное давление было основой коллективной ответственности. Степень его зависела от степени дружественных отношений правления кооператива с его членами и членов друг с другом, а этот механизм функционировал только в небольших по численности членов и территории учреждениях. Общественное давление хорошо работало в германских ассоциациях (одна из моделей, которой русские законодатели пытались подражать), где средний кооператив состоял из ста членов и действовал в одном городе или деревне; кроме того, немецкие кооперативы могли конфисковывать имущество членов в случае неплатежа. В России средний кооператив в 1913 г. имел в своем составе 681 хозяйство и число хозяйств-членов продолжало расти; при этом в нем не существовало почти никаких приемов работы с имущественным залогом, а члены были рассредоточены по нескольким деревням. По другим оценкам, в 1912 г. 90 % кредитных кооперативов имели по 500 членов и более, а половина — по 1000 членов и более[485].

В этих показателях отразилась как государственная политика (множество малых кооперативов нуждалось бы в большем финансировании), так и позиция большинства специалистов. Даже когда местный персонал признавал, что большое число членов вредно для цельности, они продолжали отклонять заявки на учреждение меньших кооперативов, поскольку «интеллигентских сил» было недостаточно, чтобы контролировать работу такого большого их числа[486]. Размер также был важен для членов правлений с позиции окупаемости вложений: в кредитных кооперативах большее число членов означало больше депозитных вкладов. Существовали также и социальные аспекты проблемы: зафиксированные в рапортах с мест случаи ссор и взаимных обвинений показывали, что кооператив, который будет слишком избирателен в подборе членов, вызовет гнев соседей, и это все равно через какое-то время вынудит его к расширению. Чем больше было в кооперативе членов, тем меньше правление знало о надежности каждого из них, тем меньше каждый член знал о других, тем меньшей была вероятность, что коллективная ответственность в форме общественного давления даст какие-то результаты[487].

Большим числом членов и отсутствием четких правил приема в кооператив и представления ссуд объясняются разнообразные практики, которые сами кооператоры клеймили как некультурные и местечковые: кумовство учредителей, преимущественная выдача ссуд членам семейного клана или внутри своей патронажной группы, а также по знакомству или личному покровительству, кредитование кого попало, пока не кончались деньги, равномерное распределение ссуд по душам среди всех членов кооператива или всей деревни и, наконец, взяточничество[488].

Статистики неоднократно пытались найти широкие социально-экономические модели, которые помогли бы им понять реальные механизмы формирования состава кооперативов и выдачи ссуд. Они предполагали, что даже если инспекторы не были последовательны в своих инструкциях членам, даже если буква закона не требовала, чтобы члены следовали определенному набору правил, и даже если собственность не могла бы использоваться как основание для распределения и возвращения ссудных капиталов, то все-таки социальное поведение крестьян органично вписывалось в некие модели. Исследователи сосредоточились на благосостоянии хозяйств в рамках определенной территории, измерявшейся площадью пахотных земель и количеством домашнего скота во владении крестьянской семьи; по каждому показателю создавался определенный «слой» хозяйств — владевший, скажем, одной, двумя, тремя или более лошадьми; потом они повторяли исследовательскую процедуру для членов местного кооператива и сопоставляли результаты. Статистики уверенно заявили о результатах, однако их выводы зачастую были взаимоисключающими: «богатых» много, а «бедных» почти нет; «среднее» крестьянство преобладает над богатым и бедным; «бедные» в большом количестве состоят в кооперативных учреждениях. Итоги противоречили друг другу не только в разных исследованиях, но и в рамках одной и той же работы: из каждого показателя (земля или домашний скот) выводилось свое заключение, а различные заключения получались при использовании одного и того же показателя в различных кооперативах. Свидетельства, носящие анекдотический характер, а также местные обзоры подтверждают отсутствие единых моделей: некоторые правления распределяли ссуды «по знакомству», другие — по родству, третьи — на основании жительства в той же самой деревне (и таким образом осуществлялось подушное распределение), четвертые — по принципу богатства и финансовой надежности, а пятые — вообще без какой-либо доступной наблюдению логики[489].

Указывая на подобные тенденции, исследователи выражали тревогу, что кумовство и личное покровительство извращают трудовой принцип как критерий для предоставления ссуд, и инспекторы старались препятствовать так называемой «групповщине»[490]. Другие теоретики, исходя из выборочных результатов статистических обследований, предупредили о появлении состоятельного слоя или класса, который будет подрывать новые учреждения изнутри: «надо признаться, нередко, из орудия борьбы с кулачеством кооператив становится могучим орудием в руках тех же кулаков».

Инспекторы призывали своих коллег разобраться с этим «внутренним врагом»[491]. Теоретик-экономист С.Н. Прокопович согласился с тем, что благосостояние, вероятно, будет определять природу кооперативов, но высказал предостережение, что российской статистике недостает изощренности и инструментария для отыскания окончательного ответа; при этом, однако, он подразумевал, что должные приемы и усовершенствованная техника будут в состоянии дать точную картину[492].

Нашелся только один инспектор, который подчеркнул изначальную нереальность данной попытки: в принципе не может быть никакой модели социально-экономической стратификации внутри кооперативов, потому что приобретение собственности и определенного имущественного статуса наталкивается на серьезные юридические препятствия, оставляя крестьян без критерия для распределения и возвращения ссуд (кроме уже проверенных неформальных связей и правил, какие тому или иному инспектору захочется установить)[493]. По той же самой причине попытки историков установить модели социальной стратификации внутри кооперативов и связать их с масштабными «капиталистическими» процессами так и не помогли выявить механизмы, посредством которых можно было влиять на эту стратификацию; отсюда их утверждение (также игнорирующее противоречивую природу данных) о том, что процесс был «органическим» или определялся «капитализмом» как некой трансцендентной, неосязаемой силой[494]. «Капитализм» в подобных работах выступает как априорное объяснение любой дифференциации, а дифференциация становится эмпирическим доказательством присутствия «капитализма».

Только для маслосыродельных артелей статистики действительно смогли выявить последовательную экономическую модель: действительно, чем больше коров находилось во владении крестьянского хозяйства, тем выше была вероятность его участия в молочной торговле. Ссылаясь на подобные результаты, кооперативные деятели все больше жаловались на несправедливость механизмов отбора членов и распределения ссудных капиталов и предупреждали, что богатые манипулируют кооперативными учреждениями в своих собственных целях. Один инспектор подчеркивал, что в маслодельных артелях уже существовала «тенденция… собирать вокруг себя более зажиточные, обеспеченные слои деревни», в то время как «имеются все основания утверждать, что бескоровные остаются вне артели». Ни один из этих авторов, кажется, не задумывался над последствиями включения крестьян, не имеющих коров, в маслодельные кооперативы[495].

Пока наблюдатели предупреждали о негативных последствиях концентрации власти в руках некоторых «элементов» деревни, кредитные кооперативы фатально ослаблялись именно отсутствием у них какой бы то ни было формализованной и эффективной принудительной власти, что вело к высокой доле банкротств. Государственный банк между 1905 и 1914 гг. оценивал этот показатель на уровне не выше 4 % от всех выданных ссуд, но фактически правления редко регистрировали невозвращение ссуды как банкротство. Это было не в их интересах, потому что члены правления зависели от членов кооператива при переизбрании; на общие же собрания нельзя было положиться вследствие их неконструктивности, особенно если некоторые из банкротов были односельчанами большинства членов[496]. Вместо этого обычной практикой стало перенесение долга в следующий отчетный период в виде «переписки»: когда наступало время погашения первой ссуды, правление кооператива выпускало квитанции на получение новых ссуд, даже если по первой не начали поступать погасительные платежи. В некоторых случаях это был формальный пересчет, но в большинстве случаев операция производилась неофициально и незаконно, поскольку в бухгалтерских книгах значилось, что каждый заемщик возвратил старую ссуду в срок и получил новую в том же размере, тогда как фактически никакого обращения денег не было. Инспекторы Государственного банка на местах оценили показатель «переписок» как 70–80 % от суммы всех ссуд на 1914 г. и неофициально назвали это «долгосрочным кредитом». Местные агенты зафиксировали случаи, когда кооператив существовал только для распределения первой ссуды от Госбанка; после этого единственной деятельностью, указывавшей на существование кооператива, было ежегодное собрание, во время которого правление переоформляло приходно-расходные книги, приглашало заемщиков расписаться в них и выпускало новые ссудные квитанции[497]. А когда правления в самом деле пытались возвращать просроченные ссуды, их возможности были сильно ограничены: зачитывание вслух имен должников на общем собрании, наложение штрафов (которые не могли быть собраны), угроза отказать в будущих ссудах или исключить членов (что редко исполнялось). Прокопович подытоживал, что наказание просто никогда не применялось — а без этого любой контроль терял смысл[498].

Самой интересной особенностью этих методов уклонения от выплат было то, что и кооператоры и чиновники прекрасно о них знали, но противодействовали им очень слабо, ибо едва ли хотя бы кто-то из них в действительности полагал, что крестьян можно считать полностью финансово ответственными. Случаев, когда невозвращение ссуд прощалось ввиду крестьянской нищеты и невежества[499], было множество. П.И. Лященко, выступавший в печати как специалист при Министерстве финансов, призывал к бдительности и указывал на необходимость разубедить крестьян в том, что ссуда — это пособие, которое никому возвращать не нужно. Но так как крестьяне были «вообще бедны» и «простодушны», он рекомендовал, чтобы местные агенты требовали выплат хотя бы раз в год в виде напоминания об их финансовой ответственности[500].

Гораздо чаще во время дискуссий о «кредитной дисциплине» кооператоров инспекторы апеллировали к образу кулака и ростовщика как символу беспомощности крестьянина. Один из инспекторов утверждал: «Практика доказала, что требование уплаты ссуды полностью не достигает никакой цели, не улучшает положения должника, а запутывает его. По требованию товарищества должник полностью уплачивает ссуду, а через неделю-две снова занимает… Занимает уже не для улучшения хозяйства, а для того, чтобы расплатиться с “приятелем”, который снабдил его деньгами для уплаты товариществу первой ссуды. И конечно этот заем не обошелся ему даром»[501].

По тем же самым причинам инспекторы не одобряли и даже запрещали пользоваться поручительством, при котором другого члена кооператива или односельчанина просили гарантировать возвращение ссуды, хотя закон разрешал это. С одной стороны, заявлял агроном, служивший в Киевской губернии, это означало, что учреждения погрязнут в «некультурных обычаях» деревни: заемщики не могли обойтись без «особого сельского этикета», то есть выставления могарыча богатому соседу, обильных возлияний и подробного изложения вопроса за этим занятием. С другой стороны, это поощряло ростовщичество: «Есть еще один род поручителей — сельских кулаков. Эти последние не продают своих услуг за могарычи, а всегда входят с просителями в деловые сделки, как например получают в арендное пользование часть поля заемщика или обязывают его работать на себя… Бывает, что поручители и просто требуют платы за свой “труд”»[502]. Кооперативные деятели предупреждали, что даже относительно щадящий механизм — отказ в дополнительных кредитах, пока первая ссуда не будет погашена, — отправит заемщика прямо в объятия кулака. Многие авторы утверждали: для того чтобы получить вторую ссуду, заемщики вынуждены вновь обращаться к практике «показа денег»; они брали отдельную ссуду у богатого соседа, «показывали деньги» правлению и получали большую по размеру ссуду, часть которой отдавали соседу в виде возврата долга[503].

В условиях страха перед эксплуатацией и сомнений относительно способности крестьян быть ответственными переписки долгов стали наилучшим решением. Инспектор по Вятской губернии призывал своих коллег воспринимать нарушения закона как «явление закономерное», как отражение бедности и беспомощности, охвативших большую часть русской деревни. Инспектор, обслуживающий Архангельскую губернию, был озабочен лишь тем, что незаконность такой практики могла быть слишком очевидной. Обнаружив, что одно кооперативное правление, не таясь, осуществляло переписки долгов по ссудам, он посоветовал председателю удлинить временной интервал между выдачами ссуд одному и тому же члену так, чтобы операция не выглядела «перепиской»[504]. Нередко инспекторы предоставляли ссуды для промежуточных операций, чтобы покрыть просроченные ссуды Госбанку; это означало, что Банк сам возвращал себе ранее выданные ссуды[505]. И даже Центральный комитет по мелкому кредиту в Петербурге признал, что не возбуждает исков даже по самым серьезным случаям невыплаты, которые попадали в поле его зрения[506].

Все сомневались, что крестьян в принципе можно сделать ответственными, и поэтому удаляли из кооперативной практики механизмы, которые могли бы усилить ответственность, — тогда кооперативные активисты могли считать членов товариществ ответственными за собственную безответственность. Один инспектор сделал выговор правлению за беспорядочное распределение ссуд, чем и объяснялось большое количество невыплат; потом он же сделал выговор другому правлению за то, что «ссуды выдаются исключительно в соответствии с материальным положением заемщика». Один из инспекторов признавал, что такая альтернатива критерию богатства, как характеристики «трудовой» и «производительный», слишком расплывчата, чтобы члены взяли ее в толк; суть урока, по его мнению, была не в условных критериях, а в опасности того, что рядовым крестьянам разрешат управлять кооперативами[507].

Еще более показательным является опыт тех немногих должностных лиц и инспекторов, которые пробовали укрепить строгую дисциплину в кредитных отношениях. Непреодолимыми препятствиями на их пути стали крестьянские ожидания и перевес противоположного мнения в среде коллег. Когда инспектор из Самарской губернии А.К. Петропавлов нашел, что члены одного из товариществ не имеют никакой возможности заплатить долг Государственному банку, да еще и требуют вторую ссуду, чтобы перераспределить деньги заново, он заявил, что отказывает им в дальнейших ссудах в качестве урока на будущее. Разговаривая затем с крестьянами, он понял, что его и их воззрения на дело в корне различны, поскольку крестьяне давно уразумели, что они не будут считаться ответственными заемщиками. Разрешив однажды переписки на немалые суммы — практику, которая в любом другом контексте носила бы «преступный характер», — уже было чрезвычайно трудно требовать выплат долгов в срок[508]. «Происходил обычно… обмен мнений, который я бы назвал разговором двух незнакомцев. С одной стороны [крестьянами. — Я.К.], выражалась надежда, иногда просьбы и мольбы о помощи… с указанием нравственного обязательства, если не юридического, в дальнейшей поддержке, которую должен оказать Банк, после того как допустил товарищество к открытию и оказал первую помощь; с другой стороны [инспекторов. — Я.К.], выражались не менее горячие упреки в отсутствии самодеятельности, в нежелании и даже неспособности понять настоящие цели кооперативного учреждения и стать на ту точку зрения, которой держится Государственный банк»[509].

Один бдительный инспектор из Екатеринославской губернии действительно аннулировал ссуду, но тут же обнаружил, что губернское земство выделило новые суммы, чтобы покрыть крестьянские долги; это означало, что земство заплатило Государственному банку за крестьян. Когда инспектор вступил в полемику с представителями земских касс, они сказали ему, что лишить крестьян кредита будет «вредно»[510]. Что касается тех сумм, которые земства предоставляли кооперативам, то земские собрания и их агенты вообще не обнаруживали склонности возвращать их. На Съезде деятелей по мелкому кредиту, проходившем в 1912 г., представитель Государственного банка И.В. Девеки резко критиковал земства за препо-дание крестьянам неправильных уроков. «[Земские. — Я.К.] кассы не приучили население к правильному пониманию их задач — они развивают только “переписку”; если в настоящее время касса приучает население к переписке обязательств, то это в будущем времени ляжет тяжелым бременем и на кассу и на население». В хоре протестов, последовавших в ответ на замечания Девеки, ни один из ораторов не отрицал, что переписки были повсеместны, а земства сквозь пальцы смотрели на невыплаты. Вместо этого делегаты от земств защищали кассы как учреждения, которые предоставляют деньги бедным крестьянам, и польза от этого вполне оправдывает их существование. Один оратор заметил, что быть чрезмерно строгим при взыскании долгов — недостойно, и счел оскорбительной ремарку о том, что кассы хорошо бы преобразовать в тип «ссудной лавочки» со всеми присущими ей чертами мелочности и ростовщичества[511].

Социокультурные воззрения кредитных инспекторов были схожи со взглядами земских деятелей. Когда один из ораторов заявил Съезду инспекторов, что строгость в возврате ссуд «дисциплинирует массы» и является необходимым воспитательным инструментом, коллега-скептик потребовал, чтобы он или кто угодно из присутствовавших привел хотя бы один пример, когда коллективная ответственность при возврате ссуд принесла пользу; никто на съезде этого сделать не смог. В том же роде выступал и А. Балаев на Вологодском кооперативном съезде, риторически призывая делегатов честно ответить на вопрос: «Сколько у вас переписывается ссуд?» На Съезде деятелей по мелкому кредиту земский представитель жаловался на «строгость» Государственного банка при взыскании долгов и призывал инспекторов делать послабления. Случайный делегат-крестьянин тут же вставил следующее замечание: «Но это правило проводится, повидимому, не везде: наше товарищество существует шесть лет, и Государственный банк ни разу не предъявлял требования о погашении обязательств товарищества». Петро-павлов жаловался, что Госбанк сначала просил его быть «строгим», а потом препятствовал ему отзывать ссуды: «Установилась особая тенденция воспитать и создать тип инспектора-народника, горячо преданного интересам того дела, которому он служит»[512].

И совсем неудивительно — это показывают и статистические обзоры, — что члены кооперативов считали эти учреждения благотворительными, то есть чем-то посторонним: «благотворительными учреждениями отдельных влиятельных людей», которые спонсировали их; «частными банками», работающими по незнакомым правилам; «отделениями Государственного банка»; специфическими формами посторонней помощи или «ссудной лавочкой»[513]. На вопрос анкеты: «Считаете ли вы кооператив своим собственным делом?» — 73 из 107 кооперативных правлений Ярославской губернии ответили, что члены считают свои товарищества «государственными учреждениями», «казенными банками» или «доходными кассами». Один респондент ответил подробнее: «Громадное большинство нашего товарищества состоит не из товарищей, а из заемщиков, то есть людей совершенно чуждых интересам товарищества, людей которых лишь одна нужда заставила войти в товарищество и занять у него денег. Такие люди совершенно не интересуются делом товарищества. Весь интерес их заключается в том, сколько можно “урвать” у товарищества в ссуду». Во Владимирской и Ярославской губерниях рядовые члены называли кооперативы «Петр Иванович», «Иван Сидоров» или «Савелий Матвеев» по именам членов правлений, а в одном случае «Комиссаров» по имени управляющего фабрикой, в кабинете которого хранились их бухгалтерские книги. Они также называли кооперативы «банками», «кассами», «кредитками», но никогда «кредитными товариществами»[514].

Когда земский статистик стал опрашивать членов кредитных кооперативов Владимирской губернии, то выяснилось, что многие респонденты вообще отрицали свое членство в товариществах. Статистик указывал им, что вот «здесь написано, что вы являетесь членом товарищества и что вы уже взяли ссуду». «Конечно, — отвечал респондент, — но я вернул деньги. Сейчас я ничего не должен». Это означало, что он недавно был членом кооператива, а в данный момент уже им не является. Когда крестьянам-кооператорам объясняли, что их членство — это долговременное обязательство и что по закону они все еще ответственны за долги всего кооператива, некоторые из них требовали, чтобы их фамилии вычеркнули из списков. Другие отрицали свое членство, потому что напрямую связывали необходимость вступления в кооператив с нищетой и крайней нуждой: «Вы член кооператива?» — спрашивал статистик. «Нет, — был ответ. — Бог миловал» или «Упаси Бог».

Статистик также отмечал, что опрошенные им члены кооператива называли себя «мы», в то время как о кооперативе говорили «они»: «они» устанавливали высокие ссудные проценты, «они» давали в ссуду мало денег, «они» покупали и продавали различные товары. Исследователь указал на то, что «они» и «мы» — одни и те же лица, что члены могли высказывать свои предложения, посещая общие собрания и принимая участие в голосованиях. Очевидно, что опрошенные крестьяне-кооператоры именно этого и не понимали: «Мы никогда не ходим на собрания. А зачем? Кто знает, что написано в его отчете?» Статистик жаловался, что сложилась ситуация, когда при наличии множества кооперативов отсутствовали кооператоры[515]. Далее после обследования кооперативов Черниговской губернии статистик заключал, что иногда крестьяне рассматривали кооперативы как государственную благотворительность, но отнюдь не как школу гражданственности и социальной ответственности[516].

Общее собрание должно было стать предельным выражением самосознания сообщества, но, по общим отзывам, ни в одном из видов кооперативов оно таким объединяющим фактором не стало. Это также не удивительно: устав, по которому работали кооперативы, заранее предписывал строгие правила для всех операций — процентные ставки, максимальный размер ссуд, территорию активных операций, права на избрание новых членов, — а формы протоколов общих собраний были напечатаны заранее в Петербурге: в них лишь нужно было вписать название деревни, имена членов кооператива и подписаться. Правления кооперативов имели полномочия следить за исполнением этих правил, но у общих собраний полномочий было крайне мало, разве что право переизбирать правление — и даже для этого требовалась санкция местного профессионала. Поэтому рядовые члены и не видели большого смысла в посещении собраний. В Челябинском уезде средняя посещаемость собраний кредитных товариществ в 1909–1911 гг. составляла 15–25 % от общего числа членов, а в Ярославской губернии — 15 %. В маслодельных артелях дела обстояли примерно так же: их члены предоставляли правлениям все права заниматься текущими делами и редко посещали собрания; иногда все управление брали на себя наемные работники или инструкторы. А кроме получаемых доходов их, естественно, мало что волновало[517]. «Но кооперативное начало?» — восклицал один из наблюдателей на собрании инструкторов в Сибири. «Эти артели — детище правительственного инструктора маслоделия; устав составлен инструктором; инструктор же контролирует обороты и дела артели, он находит и ставит мастеров; назначает жалованье мастеру и [выборному. — Я.К.] артельному старосте». Как отметил инструктор из Вологды, «руководитель кооператива в большинстве случаев элемент пришлый», так как деревня не может обойтись без участия интеллигенции в этой работе. Таким образом, прискорбным, но неизбежным результатом крестьянской отсталости стала болезнь «единовластия в кооперативах»[518].

Теория и практика кооперативного движения в России свели образ самостоятельного компетентного крестьянина к логическому оксюморону, а право, традиционные представления и местная практика продолжали твердить, что в сельской среде нет иной власти, кроме как привнесенной извне. Закон и его практическое исполнение не способствовали также и формированию самосознания местного сообщества. Этому препятствовало и общее предубеждение, согласно которому традиционные сельские сообщества были иррациональны, внутренне разобщены, замкнуты в сфере отношений угнетения, что позволяло чужакам, не считаясь с их обычаями, разрушительно вторгаться в их жизнь. Это стало возможным не потому, что в России не было «правления права» (rule of law), а, в частности, по причине отсутствия понятия об общих для всех и каждого законах. Управленческая деятельность санкционировалась законами, которые предписывали управление одной группой со стороны другой, при обязательности правил лишь для управляемых и исключительной прерогативе управляющих устанавливать и толковать эти правила. Малочисленность персонала и слабость местных учреждений — то, что обозначается в историографии терминами «недоуправляемость» и «недостаточная институционализация» (under-government and under-institutionalization), — не являются адекватным объяснением этого феномена: можно ли допустить, что более многочисленный персонал, воспроизводящий те же принципы в более многочисленных учреждениях, смог бы больше преуспеть в создании сплоченного, политически активного общества[519]. Более подходят как объяснение сами принципы, влияющие на деятельность персонала и формирующие характер новых учреждений, и в особенности — отсутствие «норм совершения действий» (rules of conduct), которые были бы приложимы ко всем категориям населения и на которые сельский люд в той же мере, что и образованные группы, мог бы ссылаться как на основание для тех или иных действий.

Ссылки на «неразумность», призванные объяснить действия и поведение крестьян-кооператоров, в конечном счете игнорировали разницу в суждениях, разные выборы лидеров и различные понятия о сообществе; в то же время принуждение и легитимизирующая его мифологема отсталости ограничивали крестьян в возможностях действовать и реагировать на действия других. Эта структура не только ставила пределы, но и определяла, как именно кооператоры могли выражать свои нужды и интересы. Они исправно кивали на «кулака» и еще множество «влиятельных людей», представая перед инспектором в выгодном для себя свете. При случае рядовые члены в своих действиях умело эксплуатировали стереотипы отсталости, нищеты и беспомощности. В этом смысле закон, теория и практика объединились, чтобы сделать крестьян отсталыми.

BakhmeteiT Archive (Columbia University)

Shlippe Collection, мемуары Ф.В. Шлиппе

Агрономическая помощь в районах землеустройства. Главнейшие основания организации агрономической работы. Пг., 1915.

Американская русистика: Вехи историографии последних лет. Советский период / Сост. М. Дэвид-Фокс. Самара, 2001.

Анфимов А.М. Крестьянское хозяйство Европейской России, 1881–1904. М„1980.

Ашин К.С. Об агрономических формулах // Агрономический журнал. 1913. № 2.

Беккер С. Миф о русском дворянстве. Дворянство и привилегии последнего периода императорской России. М., 2004.

Богданов Б., Боровский В. Маслодельные артели в Вологодской губернии по данным анкеты Вологодского общества сельского хозяйства. Вологда, 1915.

Бородаевский С.В. История кооперативного кредита. Прага, 1923.

Брунст В.Е. Земство и агрономия // Юбилейный земский сборник. 1864–1914 / Под ред. Б.Б. Веселовского и З.Г. Френкеля. СПб., 1914. Отд. 1.

Бруцкус Б.Д. Залог надельных земель в Крестьянском Банке // Русская мысль. 1912. № 33. Отд. 2.

Верещагин Н.В. Очерк развития артельных сыроварен // Сборник материалов для истории Тверского губернского земства, 1866–1882 гг. Тверь, 1884. Т. 2. Вып. 1.

Веселовский Б.Б. История земства за сорок лет: В 4-х т. СПб., 1911.

Витте С.Ю. Конспект лекций о государственном хозяйстве, читанных его императорскому высочеству великому князю Михаилу Александровичу в 1900–1902 гг. 3-е изд. СПб., 1914.

Витте С.Ю. Конспект лекций о народном и государственном хозяйстве, читанных его императорскому высочеству великому князю Михаилу Александровичу в 1900–1902 гг. 2-е изд. СПб., 1912.

Витте С.Ю. Национальная экономия и Фридрих Лист. Киев, 1889.

Витте С.Ю. По поводу национализма: Национальное хозяйство и Фридрих Лист. СПб., 1912.

Витте С.Ю. Принципы железнодорожных тарифов по перевозке грузов. 3-е изд. СПб., 1910.

Воронцов В.П. Артельные начинания русского общества. СПб., 1895.

Второй Всероссийский съезд по кооперации в г. Киеве 1–7 августа 1913 г. Труды. Киев, 1915. Т. 1: Общие собрания съезда.

Вульф Л. Изобретая Восточную Европу: Карта цивилизации в сознании эпохи Просвещения. М., 2003.

Герценштейн М.Я. Мелкий кредит // Нужды деревни по работам комитетов о нуждах сельскохозяйственной промышленности. Сб. ст. СПб., 1904. Т. 2.

Грационов П. Землеустроительная агрономия // Агрономический журнал. 1913. № 4.

Григоровский А. На распутьи (к современному земскому кризису) // Агрономический журнал. 1913. № 3.

Григорьев М.И. Мелкий кредит в Ярославской губернии. Исторический очерк развития учреждений мелкого кредита, обзор их деятельности и сводка материалов анкеты. Ярославль, 1912.

Давидович Б. Несколько слов о современной аграрной политике // Агрономический журнал. 1913. № 1.

Давыдов А.Ю. Свободная кооперация в России (до октября 1917 года) // Вопросы истории. 1996. № 1.

Диомидов А. К вопросу о материальном положении земского агрономического персонала // Земский агроном. 1914. № 6/7.

Дорошенко А. Ссуды под залог крестьянской надельной земли // Торгово-промышленная газета. 1909. № 255. 14 янв.

Дубасов В.В. Мелиоративный кредит и кооперация // Мелиорационный журнал. 1914. № 2.

Дубровский С.М. Столыпинская земельная реформа. М., 1963.

Дьяков А.И. В защиту агрономов // Вестник сельского хозяйства. 1914. № 46.

Дякин В.С. Деньги для сельского хозяйства (выбор пути экономического развития России, 1892–1914 гг.) // История СССР. 1991. № 3.

Дякин В.С. Деньги для сельского хозяйства, 1892–1914. Аграрный кредит в экономической политике царизма. СПб., 1997.

Евдокимов А.А. Кооперативный сбыт продуктов сельского хозяйства в России. Харьков, 1911.

Евдокимов А.А. Село и город в российской кооперации. М., б.г.

Жерве Б.П. Кооперативы и их мелиорационные нужды. Доклад съезду деятелей мелкого кредита в Одессе 26 мая 1911 года. Одесса, 1911.

Жерве Б.П. Общественные течения в области мелиорационного дела // Мелиорационный журнал. 1913. № 1.

Журналы 1-го Совещания представителей земских касс мелкого кредита 15–18 марта 1911 года, г. Харьков. Харьков, 1911.

Журомский К. Агроном и кооперативы // Вестник сельского хозяйства. 1913. № 48.

За пять лет. Сборник материалов по истории Вологодского общества сельского хозяйства. Вологда, 1913.

Зак Л.С. Профессиональный состав кредитных товариществ в теории и на практике // Вестник кооперации. 1912. № 4.

Зырянов П.Н. Крестьянская община Европейской России, 1907–1914 гг. М„1992.

Иванов Б.В. К вопросу о социальном составе сельской дореволюционной кредитной кооперации Сибири // Вопросы истории Сибири. 1988. № 9.

Исторический обзор и современное положение учреждений мелкого кредита в России, в связи с предложениями о мерах к их развитию. Записка Министерства финансов // Вестник финансов. 1902. № 20–21. Приложение.

Кабанов В.В. Кооперация, революция, социализм. М., 1996.

Калантар А.А. Развитие кооперативного молочного хозяйства в России // Ежегодник ГУЗиЗ по Департаменту Земледелия. 1909. СПб., 1910.

Катаев И. Крестьянская сельскохозяйственная кооперация в России. К постановке вопроса//Агрономический журнал. 1913. №№ 1–3.

Кауфман А. Залог надельных земель // Речь. 1912. 17 авг.

Ким Чан Чжин. Государственная власть и кооперативное движение в России (СССР). 1905–1930 гг. М., 1996.

Коковин Н.А. Положение служащих в кооперативах // Труды областного кооперативного съезда в г. Вологде. Вологда, 1915.

Комитет по землеустроительным делам. Краткий очерк за десятилетие. 1906–1916. Пг„1916.

Кондратьев Н.Д. Рынок хлебов и его регулирование во время войны и революции. М., 1991.

Кооперативная деятельность земских агрономов / Сост. В.В. Хижняков. М., 1913.

Кооперация в Уфимской губернии / Под ред. М.И. Красильникова. Уфа, 1913. Т. 1: Кредитная кооперация.

Кооперация на Всероссийской выставке 1913 г. в Киеве. Киев, 1914.

Корелин А.П. Мелкий крестьянский кредит и его роль в развитии аграрного капитализма в конце XIX — начале XX века // История СССР. 1989. № 4.

Корелин А.П. Сельскохозяйственный кредит в России в конце XIX — начале XX в. М„1988.

Краинский В.В. Община и кооперация. Очерки по истории крестьянского хозяйства в Западной Европе и России. СПб., 1907.

Краткие статистические сведения по подведомственным Департаменту Земледелия сельскохозяйственным учебным заведениям. СПб., 1913. Вып. 3.

Кузнецов С.М. Об организации кредита под сельскохозяйственную мелиорацию и основные улучшения хозяйства // Труды Второго Южно-русского мелиорационного съезда. Киев, 15–20 января 1912 года. Одесса, 1912. Ч. 1.

Кулыжный А.Е. Земство и кооперация в деле организации сбыта хлебов // Кооперативная жизнь. 1913. № 7/8.

Левицкий А.И. Вокруг Киевского сельскохозяйственного съезда // Вестник сельского хозяйства. 1913. № 40–41.

Левицкий А.И. По поводу возобновления «Земледельческой газеты» (На тему «Мы и они») // Вестник сельского хозяйства. 1913. № 43.

Ленин В.И. Развитие капитализма в России: процесс образования внутреннего рынка для крупной промышленности // Поли. собр. соч. 5-е изд. М., 1960. Т. 3. С. 61–180.

Луппо [Л — о] Г.И. Из кооперативной жизни. Тормозы кооперации и ее победоносное шествие // Вестник сельского хозяйства. 1913. № 25.

Лященко П.И. Кооперативный кредит и его значение в реализации урожая // Вестник финансов. 1910. № 4–5.

Лященко П.И. Хлебная торговля на внутренних рынках Европейской России. СПб., 1912.

Макаров Н.П. Кредитная кооперация в Московском уезде // Материалы по кооперации Московской губернии / Под ред. В.В. Хижнякова. М., 1911.

Макаров Н.П. Крестьянское кооперативное движение в Западной Сибири. М., 1910.

Макаров Н.П. Очерк кооперативного сбыта зерна. М., 1914.

Максимов Е.Д. (М. Слобожанин). Смотр кооперативным силам. По печатным материалам и личным впечатлениям на 1-м Всероссийском съезде кооперативов. СПб., 1909.

Мануйлов А.А. Экономические вопросы на мелиорационном съезде в Москве // Агрономический журнал. 1913. № 9/10.

Маслов С.Л. Земство и его экономическая деятельность за 50 лет существования. 1864–1914 гг. М., 1914.

Маслов С.Л. Кредитная кооперация и земельный вопрос // Кооперативная жизнь. 1913. № 22.

Маслов С.Л. По вопросам экономической политики. Два съезда сельского хозяйства // Вестник сельского хозяйства. 1913. № 15/16.

Масловский Н.П. Мелиорационный кредит для заемщиков Крестьянского Поземельного Банка // Труды Второго Южно-русского мелиорационного съезда. Киев, 15–20 января 1912 года. Одесса, 1912. Ч. 1.

Матвеев И. К вопросу о единой земской агрономической организации // Вестник сельского хозяйства. 1913. № 3/5.

Мацеевич К.А. Два съезда и два совещания // Сельское хозяйство и лесоводство. 1912. № 2.

Мацеевич К.А. Наиболее важные черты современной общественной агрономии // Агрономический журнал. 1913. № 1.

Мацеевич КА. О современном положении агрономических организаций // Сельское хозяйство и лесоводство. 1912. № 4.

Мелкий кредит по трудам съездов. СПб., 1912.

Местный агрономический персонал, состоящий на правительственной и общественной службе. Справочник за 1913 и 1914 гг. Пг., 1914–1915.

Морозов Л.Ф. От кооперации буржуазной к кооперации социалистической. Из истории становления советской кооперации. М., 1969.

Московский областной съезд деятелей агрономической помощи населению 21–28 февраля 1911 года. Труды съезда: В 3 т. М., 1911.

Мурашкинцев А. О производстве и сбыте экспортного масла в Западной Сибири. СПб., б.м., б.г.

Мухин А. Социальное значение кооперации // Вестник кооперации. 1913. № 1.

Некоторые данные о современном положении молочного хозяйства в России // Вестник финансов. 1902. № 18–19.

Николаев А.А. Теория и практика кооперативного движения. М., 1909. Т. 2: Борьба с торговым и ростовщическим капиталом. Общая оценка кооперативного движения. Его место в социальном строительстве современного общества.

Николаев В.А. Мелкий кредит в Тверской губернии. Краткий исторический очерк и современное положение учреждений мелкого кредита и деятельности земства. Тверь, 1913.

Об участии губернского земства в устройстве ссудо-сберегательных товариществ // Доклады Пермской губернской земской управы. Сессия 30 (1900 г.). Пермь, 1901.

Огановский Н.П. Индивидуализация землевладения в России и ее последствия // Вестник сельского хозяйства. 1914. № 32–52.

Отчет Министру Земледелия и Государственных имуществ заведующего Организацией по устройству кооперативных маслодельных товариществ А.Н. Балакшина за 1902–1907 гг. Б.м., 1903–1908.

Отчет о деятельности Общества взаимопомощи агрономов среднего образования в Москве. М., 1914.

Отчет о состоянии Московского сельскохозяйственного института за 1909, 1910 и 1914. М„1909–1910, 1914.

П.А. Столыпин: Программа реформ. Документы и материалы. В 2 т. М., 2003.

Пайпс Р. Россия при старом режиме. М., 2004.

Первый Всероссийский съезд деятелей по мелкому кредиту и сельскохозяйственной кооперации в С.-Петербурге 11–16 марта 1912 г. Труды. СПб., 1912.

Первый Всероссийский съезд представителей кооперативных учреждений, собравшийся в Москве с 16 по 21 апреля 1908 года. Постановления. М., 1908.

Первый Всероссийский съезд представителей кооперативных учреждений, собравшийся в Москве с 16 по 21 апреля 1908 года. Труды. М., 1908.

Первый Северный мелиорационный съезд в г. Москве, 25–30 октября 1913 г. Свод постановлений. М., 1914.

Першин П.Н. Аграрная революция в России: В 2 кн. М., 1966.

Письмо из Елизаветграда // Новое Слово. 1897. № 11.

По проекту положения о сельских кредитных учреждениях (Записка Министерства внутренних дел) // Вестник финансов. 1902. № 22.

Поляков И. Об имущественном обследовании хозяйств товарищей // Вестник мелкого кредита. 1915. № 20.

Прокопович С.Н. Кооперативное движение в России. Его теория и практика. 1-е изд. СПб., 1903; 2-е изд. М., 1918.

Прокопович С.Н. Кредитная кооперация в России. М., 1923.

Ростоу В.В. Стадии экономического роста. Нью-Йорк, 1981.

Русские общественные вопросы / Под ред. П.А. Гайдебурова и Э.И. Конрада. СПб., 1872.

Сартр Ж-П. Портрет антисемита. СПб., 2000.

Сборник материалов для истории Тверского губернского земства, 1866–1882 гг. В 3-х т. Тверь, 1884.

Сборник материалов об артелях в России: В 3 т. СПб., 1873.

Сборник по мелкому кредиту (Законоположения, образцовые уставы, административные распоряжения, операционные правила, сенатские решения, практические советы и указания) / Сост. С.В. Бородаевский. 6-е изд. Пг., 1915.

Сборник статистико-экономических сведений по сельскому хозяйству России и иностранных государств за 1907–1916 гг. СПб., 1907–1917.

Сельскохозяйственное ведомство за 75 лет его деятельности (1837–1912 гг.). Пг., 1914.

Симонова М.С. Кризис аграрной политики царизма накануне первой российской революции. М., 1987.

Сластников С.И. Мелиоративный кредит в России // Ежегодник Главного Управления Землеустройства и Земледелия по Департаменту Земледелия. 1909. СПб., 1910.

Слезкин Ю. СССР как коммунальная квартира, или Каким образом социалистическое государство поощряло этническую обособленность // Американская русистика: вехи историографии последних лет. Советский период. Самара, 2001.

Совещание по вопросу о мерах содействия производству и сбыту сибирского масла // Вестник финансов. 1902. № 8.

Справочные сведения о деятельности земств по сельскому хозяйству за 1903 и 1911 гг. СПб., 1904, 1912.

Статистика расходов Департамента Земледелия. СПб., 1913.

Стенографический отчет о заседании Второго южно-русского мелиорационного съезда в Киеве 19 января (утреннего и вечернего) и 20 января (вечернего) 1912 г. Одесса, 1912.

Столыпин П.А. Нам нужна Великая Россия. Полное собрание речей в Государственной Думе и Государственном Совете, 1906–1911. М., 1991.

Труды Второго южно-русского мелиорационного съезда. Киев, 15–20 января 1912 года. Ч. 1. Одесса, 1912.

Труды Областного кооперативного съезда в г. Вологде 26–31 августа 1915 года. Вологда, 1915.

Труды Областного съезда представителей земств и сельских хозяев Юга России. Екатеринослав 7—20 сентября 1910 года: В 4 т. Б.м., б.г.

Труды Первого Всероссийского сельскохозяйственного съезда в г. Киеве: В 2 т. Киев, 1914.

Труды съезда деятелей по мелкому кредиту. СПб., 1907.

Труды съезда инспекторов мелкого кредита. СПб., 1909.

Труды съездов представителей учреждений мелкого кредита в гг. Ярославле, Владимире и Костроме (в сентябре месяце 1908 г.). СПб., 1910.

Туган-Барановский М.И. Социальные основы кооперации. М., 1989.

Фицпатрик Ш. «Приписывание к классу» как система социальной идентификации // Американская русистика. Вехи историографии последних лет: Советский период. Самара, 2001. С. 174–207.

Фортунатов А.Ф. Несколько страниц из экономии и статистики сельского хозяйства. 3-е изд. М., 1913.

Фортунатов А.Ф. О подготовке местного агронома // Агрономический журнал. 1913. № 7.

Фридолин С.П. Исповедь агронома. М., 1925.

Фриз Г. Сословная парадигма и социальная история России // Американская русистика: Вехи историографии последних лет. Императорский период. Самара, 2001.

Фюре Ф. Постижение Французской революции. М., 1998.

Холквист П. «Осведомление — это альфа и омега нашей работы»: Надзор за настроениями населения в годы большевистского режима и его общеевропейский контекст // Американская русистика: Вехи историографии последних лет. Советский период. Самара, 2001.

Циммерман Р.Е. (Гвоздев). Кулачество-ростовщичество. Его общественноэкономическое значение. СПб., 1898.

Чаянов А.В. К вопросу о подготовке местного агрономического персонала // Вестник сельского хозяйства. 1914. № 27–29.

Чаянов А.В. Основные идеи и методы работы общественной агрономии. М., 1918.

Чаянов А.В. Основные идеи и формы организации крестьянской кооперации. М., 1919.

Чаянов А.В. Участковая агрономия и организационный план крестьянского хозяйства (1911) // Чаянов А.В. Крестьянское хозяйство. Избранные произведения. М., 1989.

Челинцев А.Н. Участковая агрономия и счетоводственный анализ. Самара, 1914.

Черневский В.А. Дубасовское и Смолинское кредитные товарищества Су-догодского уезда, Владимирской губернии. Владимир, 1915.

Черневский В.А. Об отношении населения к кредитным кооперативам // Кооперативная жизнь. 1914. № 21.

Шапиро Л. Коммунистическая партия Советского Союза. Лондон, 1990.

Шатерников М.Э. Новейшие приемы земской агрономической работы // Вестник сельского хозяйства. 1913. № 6/7.

Швецов С. Молочные бунты в Сибири и их причины // Русское богатство. 1902. № 3.

Энгелыитейн Л. «Комбинированная» неразвитость: дисциплина и право в царской и советской России // Новое литературное обозрение. 2001. № 49.

Энгелыитейн Л. Ключи счастья: секс и поиски путей обновления России на рубеже XIX–XX вв. М., 1996.

Яковлев А.В. Ассоциация и артель // Русские общественные вопросы / Под ред. П.А. Гайдебурова и Э.И. Конрада. СПб., 1872.

Агрономический журнал

Вестник кооперации

Вестник мелкого кредита

Вестник сельского хозяйства

Вестник финансов, промышленности и торговли

Доклады Пермской губернской земской управы Пермскому губернскому земскому собранию

Ежегодник Главного Управления Землеустройства и Земледелия по Департаменту земледелия

Ежегодник Отдела земельных улучшений Журнал Главного Управления Землеустройства и Земледелия Журналы Вологодского губернского земского собрания Журналы Олонецкого губернского земского собрания

Журналы Пермского губернского земского собрания Земский агроном. Орган общественной агрономии Земское дело

Известия Главного Управления Землеустройства и Земледелия (Известия ГУЗиЗ)

Известия Земского отдела МВД

Известия Московского сельскохозяйственного института Известия по делам земского и городского хозяйства Кооперативная жизнь

Мелиорационный журнал

Народное хозяйство. Научно-общественный журнал Народное хозяйство. Финансово-экономический ежегодник Новое время

Обзор деятельности Главного Управления Землеустройства и Земледелия Обзор деятельности Министерства Земледелия и Государственных имуществ

Отечественные записки

Русская мысль

Сборник Пермского земства

Северный мелиорационный бюллетень

Северный хозяин

Сельское хозяйство и лесоводство

Торгово-промышленная газета

Ананьич Б. В. 6

Анфимов А.М. 229, 282

Анциферов Н. (Antsiferov N.) 25

Ашин К.С. 201

Балаев А. 276

Балзер Х.(Balzer Н.) 206

Бейкер А.Б. (Baker А.В.) 25

Бернстайн Ф. (Bernstein F.) 8

Бешенковский Е. 8

Биер Л. (Bier L.) 8

Биркин Л.С. 117, 265–266, 287

Бисмарк О. фон 66, 91

Бондарев И.А. 119, 191, 214

Бородаевский С.В. 34,119

Бояновский Н.И. 105

Бреннер Р. (Brenner R.) 27

Бруцкус Б.Д. 191

Булгаков С.Н. 161

Вавилов И.И. 160

Вагнер У. (Wagner W.) 8

Васильчиков А.И. 33–34, 56, 62

Васильчиков Б.А. 101–102, 146

Вацуро Г.А. 119

Вебер Ю. (Weber Е.) 216

Вельский В. 221

Верещагин Н.В. 45, 47, 81, 84

Веселовский Б.Б. 149

Вильямс Э. (Williams Е.) 206

Виола Л. (Viola L.) 8

Витте С.Ю. И, 20, 64–66, 68–69, 72–73, 86–88, 90–94, 164, 263-265

Вольфензон В.Г. 195

Воронцов В.П. 49, 52–53, 61, 211

Вчисло Ф.(Wcislo F.) 90

Ганелин Р.Ш. 6

Гегель Г.-В.-Ф. 6, 17

Герасименко Г.А. 145

Гердер И.-Г. 17

Гершенкрон A. (Gerschenkron А.) 16

Голобородько Д. 8

Грамши А. 23, 39

Григоровский А. 196

Гурко В.И. 143

Гуха Р. (Guha R.) 216

Гэтрелл П. (Gatrell Р.) 8, 213

Давидович Б. 174, 201

Даниельсон Н.Ф. 211

Данилов В.П. 8, 207

Девеки И.В. 275—276

Деларов Д.И. 190,235,291

Джонсон У. (Johnson W.) 8

Дикий С.В. 169

Довнар-Запольский М.В. 90

Долбилов М. 5

Дубасов В.В. 186—187

Дубровский С.М. 229, 282

Дурново П.Н. 263—264

Дьяков А.И. 165,203

Дэвис Р. У. (Davies R.W.) 8

Дэрроу Д. (Darrow D.) 210

Дякин В.С. 6, 144, 147

Евдокимов А.А. 234,236,238,291

Ейни Дж. (Yaney G.) 145—146

Еремеева Ю. 170–171, 210

Ермолов А.С. 69

Жерве Б.П. 188

Журомский К. 184, 194

Зайотковский П.А. 6

Зак Л.С. 185, 287

Зелник P.(Zelnik R.) 7

Зиновьев А.Д. 143

Зубов, кредитный инспектор 250

Зырянов П.Н. 145—146

Иванов Б.В. 284

Кабанов В. В. 25

Катаев Н.М. 175, 181, 195

Кейден Е. (Kayden Е.) 25

Китроев A. (Kitroeff А.) 8

Кларк К. (Clark К.) 27

Кнабе Г. С. 8

Коковцов В.Н. 11, 20, 103, 109–110, 112, 121, 265–266, 287

Колесников П.А. 6

Колюпанов Н.П. 33, 37—38

Конаныхин, купец 245

Кондратьев Н.Д. 281

Коновалов А.И. 191

Конфино М. (Confino М.) 59

Корелин А.П. 25,280—281

Корни Ф. (Comey F.) 8

Костромитинов Г.Н. 125

Кот кин С. (Kotkin S.) 8

Кошко В.С. 105

Краинский В.В. 173, 190

Краснов В.Н. 254

Кривошеин В.А. 11, 20, 95–96, 98, 102–110, 112, 121–123, 125–126, 128, 130, 134–136, 142, 148, 192, 214

Крисп О. (Krisp О.) 151

Кулишер И.М. 90

Кулыжный А.Е. 210, 229, 238, 282—283

Лауэ Т. фон (Laue Т. von) 16

Левицкий А.И. 200

Левицкий Н.В. 49–50, 191

Ленин В.И. 55, 291

Лист Ф. 64–65, 90

Литвинов Я.Я. 105

Литошенко Л.Н. 236

Лугинин В.Ф. 33

Лященко П.И. 273

Майер А. 290

Макаров В. 5

Макаров Н.П. 162, 173, 178, 183, 229–230, 234, 236–238, 241

Максимов Е.Д. (М. Слобожанин) 191

Малиа М. (Malia М.) 16, 27

Мамдани М. (Mamdani М.) 26

Маркс К. 6

Маслов С.Л. 162, 165, 170, 176, 183, 192

Матвеев И.П. 203

Мацеевич К.А. 202, 211

Мацузато К. (Matsuzato К.) 8, 145, 149, 150—151

Мейси Д. (Macey D.) 8, 61, 92, 145, 148, 206

Меркулов С.Д. 183

Мигулин П.П. 192, 214

Милл Дж. (Mill James) 216

Минин А.Н. 180,212

Михаил Александрович (Романов), в. кн. 66

Михайловский Н.К. 59

Мухин А. 167

Мэннинг Р. (Manning R.) 7

Николаев А.А. 182,195,201

Николай II, император 86, 109—110

Новиков А.А. 125

Нолан М. (Nolan М.) 7

Огановский Н.П. 161, 189

Онуфриев В. 170—171

Op Н. (Ohr N.) 8

Орт Т. (Ort Т.) 8

Пайпс Р. (Pipes R.) 27

Пекарский В.Ф. 193

Пеннер A. (Penner А.) 282

Петропавлов А.К. 115, 117–119, 275—276

Пийп А.И. 169

Пинноу К. (Pinnow К.) 8, 207

Плеханов Г.В. 52—53

Прокопович С.Н. 271—272

Прохорова И. 5

Пул Р. (Poole R.) 8

Райфайзен Д. 70

Ратнер М.Б. 211

Рау К.Г. 64–65, 90

Резников М.З. 175,211

Рибер A. (Rieber А.) 27,216

Розенберг У. (Rosenberg W.) 7

Руфеншталь Х.Х. 260

Рябушинский П.П. 191

Саблин В.А. 6, 8

Саид Э. (Said Е.) 25

Сартр Ж.-П. 287

Святополк-Мирский П.Д. 264

Сигел Дж. (Seigel J.) 7

Смит С. (Smith S.) 8

Сокальский Л.П. 180–181,211—212

Соколовский Ю. 201

Соломон С. (Solomon S.) 205

Станциани A. (Stanziani А.) 209

Стейнведел Ч. (Steinwedel Ch.) 8, 286

Столыпин П.А. 11, 20, 22, 88, 93–98, 100, 102, 107, ПО, 113, 122, 125–126, 134, 142, 146, 148, 150, 154–155, 197, 199, 226, 233

Стоянов Ф.М. 249

Струве П.Б. 66

Токмаков Г. (Tokmakoff G.) 145

Тотомианц В.Ф. 183, 191, 195, 213, 215

Туган-Барановский М.И. 189,

Уоробек К. (Worobec С.) 8

Уортман Р. (Wortman R.) 7, 147

Федоров Н.Г. 51

Филд Д. (Field D.) 8, 61

Флексор Д.С. 188

Фортунатов А.Ф. 202, 208

Фрайерсон К. (Frierson С.) 8, 59

Фриден Н. (Frieden N.) 216

Фридолин С.П. 167–168, 178, 209

Фриз Г. (Freeze G.) 206

Фрэнк С. (Frank S.) 144, 210

Фуко М. (Foucault М.) 206

Хаген М. фон (Hagen М. von) 7

Хатчинсон Д. (Hutchinson D.) 205

ХеймсонЛ. (Haimson L.) 7, 27, 216

Хижняков В.В. 177, 195

Хок С. (Hoch S.) 8

Холке ист П. (Holquist Р.) 8, 209

Хоффман Д. (Hoffmann D.) 8

Хрипунов С.С. 110–114,147

Циммерман (Гвоздев) Р.Е. 62

Чакрабарти Д. (Chakrabarty D.) 216

Чаянов А.В. 11, 144, 155, 160, 162–164, 173, 179–180, 207, 209, 212, 229, 291— 293

ЧелинцевА.Н. 165—166

Чепмен X. (Chapman Н.) 7

Черкасский В.А. 33

Чупров А.И. 161

Шанин Т. (Shanin Т.) 25

Шарбоно Р. (Charbonneau R.) 8

Шлиппе Ф.В. 136, 158, 209, 215

Шмоллер Г. 65

Шульце Ф.-Г. 33

Щербина Ф.А. 48—49

Энгел Б.А. (Engel В.А.) 8

Энгельгардт А.Н. 48, 62, 82

Энгелыитейн Л. (Engelstein L.) 8, 60, 216, 287

Яковлев А.В. 30–33, 36–37, 59

Ярилов А.А. 166