— Нет, бабушка, и не уговаривай.

— Вот ведь вредная какая, — ведьма стояла у котелка, под которым весело прыгало рыжее пламя, и энергично помешивала деревянной ложкой колдовское варево. — И чего тебе в лесу не живется? Свобода, красота, свежий воздух опять-таки. Румяное лицо совсем не старой женщины подтверждало слова, что лес дарит здоровье. Но вот свободу?

— Ну ба, сколько уже говорено-переговорено.

— Эх, девка, не понимаешь ты, — бабушка постучала ложкой о край котелка, стряхивая налипшую зеленоватую жижу. — В городе тебе жениха не сыскать. Нам, нечисти, за людей замуж выходить нельзя.

— Почему это? — Я сама как-то попробовала. Зачах мой суженый-ряженый. И года не прошло. Хотим мы того или не хотим, но силу из живого человека тянем. И чем сильнее человек влюбится, тем быстрее на погост отправится.

— Выходит, смертью сила любви измеряется?

— Выходит так. Ну-ка, помоги мне, склянку ближе подвинь. На выскобленной добела столешнице поблескивали чистыми боками несколько разномастных бутылок. Я растерянно замерла, не зная какую из них взять.

— Ту, что с широким горлом, — подсказала бабушка, в стеганых рукавицах поднося к столу снятый с огня котелок. Варево густым потоком устремилось вниз, до краев заполняя бутылку.

— Что это?

— Ты совсем забыла, как пахнет отворотное зелье?

— Так это «Выпил-очнулся»? Работу конкурентки исправляешь? Бабушка поставила пустой котелок в мойку и налила в него кипятка. Ополоснув руки, вытерла их вафельным полотенцем с яркими петухами по кайме.

— Разве ж я допущу кого близко в свои владения? Сама обмишурилась. Неделю назад из Медведково молодуха прибежала, приворотное зелье заказала. А вчера зареванная Стрижиха пришла, говорит, муж на свою секретаршу заглядывается.

— Ой, ба, как же ты так? Семья у председателя вроде крепкая была…

— Говорю же, обмишурилась. Не выспросила, кого подлюка приворожить хочет. Заткнув зев пузатой бутылки пробкой, бабушка навесила на нее бумажку, где каллиграфическим почерком было выведено «Стрижи». На полке, куда бабушка поставила склянку, стояли и другие, и на каждой торчал ярлык с фамилией заказчицы.

— Я смотрю, Тишкины опять ребеночка хотят?

Бабушка быстро задернула цветастую занавеску.

— Нечего подглядывать. Вот вернешься, все тайны твои будут.

— Не вернусь. Мне в городе нравится.

— Ох, смотри, влюбишься в человека, потом локти на могиле кусать будешь. А свой — он всегда рядом.

— Бабуля, — застонала я. — Опять ты старую песню затянула? Мне никто из наших не нравится.

— Чем тебе лесовик плох? Ростом под два метра, силища в руках немереная — столетнюю сосну будто спичку ломает, и собою парень хоть куда.

— Смерти моей хочешь? Он «нет» не понимает. Летом как отказала ему, так три дня по лесу плутала — любая стежка-дорожка к его терему приводила, насилу вырвалась. А если бы такой же холод как сейчас стоял? Весной только обнаружили бы меня где-нибудь под елкой.

— Ах, я ему! — бабушка погрозилась кулаком, и за моей спиной, за окном кто-то смущенно кашлянул и заскрипел снегом. — Почему раньше не рассказала? Я бы лиходею давно мозги вправила.

— Ага. А заодно домовому из Скрябушек, водяному из Сирень-озера, шишку из дубовой рощи…

— Погоди-погоди, ты так сейчас всех холостяков перечислишь.

— То-то и оно. Каждый из них пытался меня к себе заманить. Спрятать, запереть, насильно замуж взять.

— Василиса, так ты потому в город и сбежала?

Я кивнула и опустила глаза. Зачем бабушке знать, что бегство от навязчивых женихов не главная причина? С недавних пор мое сердце замирало от любви. Но стыдно признаться, видела я своего суженого-ряженого лишь во сне. И сны эти не имели четкости, будто смотрела я их через запыленное стекло. Ни лица разглядеть, ни фигуры. Одни впечатления. Любовное томление, легкие прикосновения, ощущение счастья. Просыпаясь утром, я пыталась вспомнить детали, но они безвозвратно уплывали, оставляя лишь убеждение, что виделись мы вовсе не в лесу. Машины, высокие здания, огни рекламы. И что еще более странно, тянуло меня в город с необъяснимой силой, словно кто-то неведомый привязал к себе, и стоило отъехать чуть дальше, узлы больно врезались в тело, заставляя вернуться.

— Вот иногда я думаю, лучше бы ты простушкой уродилась. Нашла бы себе мужа без выверта, ребеночка подарила бы ему, ворожила бы помаленьку. Бабушка сняла с головы платок, и я загляделась на нее: гладко расчесанные волосы без единого намека на седину скручены на затылке в тугой узел, серьги с белыми жемчугами оттеняют гладкую кожу, глаза с едва заметными лучиками морщин светятся любовью и затаенным беспокойством. Она совсем не изменилась с тех пор, как родители семнадцать лет назад отправили меня к ней.

— Варварушка! — в дверь постучали. — Ты дома?

— Заходи, милая.

Дверь открылась, впуская клубы морозного воздуха. Стрижиха, а это была она, потопала в сенях ногами, сбивая с валенок снег, стянула с головы пуховый платок и, распахнув добротную шубу, ввалилась в комнату. Объемная грудь, широкие бедра и немаленький рост, делали ее очень уж большой, но лицо с живыми глазами, курносым носом и россыпью золотых веснушек было таким милым, что все люди, даже знающие Анюту давно, любовались ею. Вот и я стояла, глупо улыбаясь в ответ на радушную улыбку ее по-детски пухлых губ, приоткрывших ровный ряд зубов с щербинкой посередине. Как такую душку можно променять на секретаршу, будь она хоть писаной красавицей? Видно у бабушки привороты отменного качества.

— Ой, Вася приехала! — Анюта обняла меня так крепко, что я чуть не задохнулась, уткнувшись носом в пахнущую сдобой кофту.

Печь в доме Стрижихи, наверное, никогда не остывала. Ее ватрушки и кулебяки любили все. Вот и сейчас она принесла вкуснятину в качестве оплаты. Распаковав тщательно укутанную корзинку, я вытащила теплый кусок пирога с зайчатиной и принялась уминать, пока женщины о чем-то шептались. — Сегодня не пришел ночевать. Утром плакал, говорил — черт попутал, просил прощения.

— А ты прости, — щеки у бабушки загорелись от досады на саму себя, но Анюта, ничего не подозревая, продолжала делиться.

— А вдруг из дома совсем уйдет?

— Даже в голову не бери. Вот хлебнет чай с моим «лекарством», вмиг в себя придет. С вареньем пахучим смешай, лучше с малиновым. Бабушка сунула в руки Анюте бутылку, а сама долгим взглядом посмотрела на меня. Я вздохнула. Не люблю я этого делать, но Стрижиху было жалко, да и бабулину оплошность следовало исправить.

— Давайте попрощаемся, тетя Нюра. Я в город надолго, может весной только увидимся, — я потянулась к ней и поцеловала в мягкую щеку.

Стрижиха, обняв меня, счастливо засмеялась.

— До чего же ты, Василиса, хорошая девушка. С тобой рядом легко и все проблемы кажутся пустяшными.

Я едва дождалась ее ухода. А после стояла, наклонившись над ведром, жалея, что наелась пирога, иначе меня не рвало бы так долго и так мучительно. Забирать людскую боль противоестественно для ведьмовской натуры. Но зато Анюта легко простит измену мужа, а вскоре и вовсе перестанет мучиться. Ни ревности, ни упреков. Эти двое не виноваты. Это бабушка продала приворот, не выведав, что его хотят применить к женатому. Не знаю, как другие, но мы, Себяжские ведьмы, блюдем кодекс чести.

— Давай я расчешу тебя, — бабушка подошла ко мне с гребнем. После колдовского отката банька — самое то. Легкая телом, вкусно пахнущая летними травами, сидела я на табуретке, укрывшись лишь простыней, а ласковые руки заплетали длинную косу, которую я растила с самого детства.

— До сих пор простить не могу, что твоя мама постриглась. Сама себя уничтожила. Сил колдовских, что с детства копятся, разом лишилась.

Бабушка впервые заговорила со мной о маме. Прежде тема родителей была под запретом. Я знала лишь, что расстались они.

— Ба, а почему она решилась косу отрезать?

— Глупость несусветная. О тебе совсем не думала. Как ребенка научить колдовству, если сама им не владеешь? Нашу премудрость на пальцах не объяснишь.

— Потому она меня к тебе отправила?

— Я сама забрала. И запретила к тебе приближаться. Чтобы глупостью не заразить.

— И я никогда ее не увижу?

— Вот когда войдешь в ведьмовской возраст, это по людскому измерению двадцать годочков, сама решишь. До тех пор ни-ни.

Когда я оказалась в Себяжском лесу, мне было всего три года. Я совсем не помнила маму. Лишь какой-то расплывчатый образ светловолосой женщины в красном платье — рукав фонарик, летящая юбка солнце-клеш. И все.

— Я похожа на нее?

— И да и нет. У тебя волосы светлые, а у нее словно в пшеничное зерно добавили гречихи, и глаза у нее карие, а у тебя как небо в хмурый день. Да и росточком ты повыше будешь, смотри, уже меня на голову переросла.

— Она красивая?

Бабушка вздохнула.

— Эта красота и сгубила. И за тебя я переживаю. Когда ты в городе, места себе не нахожу. Если уж наши лесные охламоны этакое сумасбродство учудили, городские, наверное, вовсе прохода не дают?

— Ба, не переживай. Я в городе морок на себя накидываю. Мне здешних уроков хватило.

— Ну-ка, покажись. Я закрыла лицо ладонями, потом медленно опустила их вниз, перекрещивая руки, прошлась по плечам, оглаживая себя до самых кистей, и напоследок крепко сцепила пальцы в замок.

— Молодец, хорошо придумала, — бабушка придирчиво оглядела коротко стриженные темные волосы, нос картошкой, тонкие губы, ставшую плоской грудь. — Жаль, что морок только на людей действует. Кабы наши твою истинную красоту под ним не видели, глядишь, в и лесу осталась бы.

Я только улыбнулась в ответ.

— Пора мне, бабушка. Теперь недели через две приеду.

— Как? На Рождество не явишься покуролесить? По деревням прошлись бы, как бывало, поколядовали.

— Нет, сессия на носу. Надо бы позаниматься, — прокряхтела я, заправляя джинсы в высокие сапоги. Снега в лесу полно, того и гляди провалишься в сугроб.

— Сессия! Далась тебе эта учеба. Кем бы ты ни стала, все равно в лесу окажешься. Здесь твое место, — бабушка подняла воротник моего полушубка и, как в детстве, крепко подвязала шарфом. — Зато буду травки-муравки со знанием дела собирать, — я обняла ее на прощание.

Город встретил слякотью подтаявшего снега, шумом сплошного транспортного потока, перемигиванием светофоров. Как только автобус пересек городскую черту, болезненный узел, что скручивал мое нутро, тут же ослаб. — Я дома, дома, — прошептала я, успокаивая того, кто привязал меня к себе невидимыми нитями. Будто слыша меня, он их совсем отпустил, и на душе стало так хорошо, что я заулыбалась. На крыльях летела на свой этаж, испытывая необъяснимое счастье. Если бы не боялась напугать соседей, я бы даже запела. Ничего не видя, ничего не слыша, кроме стука собственного сердца, я со всего маха врезалась в идущего мне навстречу человека и повалилась вместе с ним на лестничную площадку.

— Ого, — произнес голос лежащего подо мной мужчины. — Хорошо, что это вы, а не вредная старушка из сорок седьмой квартиры.

«Вредная старушка» — это ласковый эпитет к бомбообразной старухе весьма сварливого нрава, которая легко могла огреть по спине клюкой за незначительный проступок. Обладателя приятного баритона я смогла разглядеть, лишь стащив съехавшую на нос вязаную шапочку: смеющийся взгляд светлых глаз, взъерошенные русые волосы, растянутые в улыбке губы. То ли во мне еще кипело ощущение счастья, то ли я все-таки, падая, ударилась головой, но я потянулась к этим губам.

— О, поцелуй? — произнес мягкий баритон, от звука которого у меня еще больше поехала крыша. — Может, позже я буду жалеть, что остановил вас, милая барышня, но еще больше меня страшит, что, придя в себя, жалеть будете вы.

Все. Наваждение спало. Я как суматошная баба соскочила с парня.

— Я. Нет. Никогда.

Ой. Не я. Что я несла? У моих ног лежало совершенство. А я стояла, пялилась на него во все глаза и не могла произнести ни единого внятного слова. Огонь стыда и смущения медленно плавил мое лицо. Переступив через руку с красивыми длинными пальцами, побежала наверх.

— Барышня, вы обронили шапочку, — неслось следом, но я не могла прекратить стремительный бег.

— Меня Костя зовут! Я из пятидесятой. Будем знакомы! — эти слова и последующий смех я услышала, уже закрыв двери своей квартиры на все замки. Только навесив цепочку, я успокоилась. Медленно сползла на пол. Что это было? Я чуть не поцеловала незнакомца! Человека! Я застонала от стыда и от осознания, что своим сумасбродным поступком, не задумываясь, могла нанести вред. Пусть бы человек его не почувствовал, от одного поцелуя ведьмы смерть не наступит, но зачем мучить себя, зная, что история не будет иметь продолжения? Мне нельзя любить человека! А образ Кости продолжал ворошить память. Я и не знала, что запомнила ямочку на его подбородке, правильную линию носа, разлет густых бровей. И глаза. Светло-карие? Зеленые? Серые? Светлые, в обрамлении густых ресниц, с паутинкой морщин, появляющейся в уголках глаз, когда он смеялся. Ночью сосед вытеснил из моего привычного сна неясный образ любимого. Но если с тем мы целовались, обнимались и умирали от томления, то Константин был сдержан, находился на расстоянии вытянутой руки и твердил одно: «Жалеть будете вы, милая барышня». Откуда взялось это «милая барышня»? Только библиотекарь из Пустошки, которому сто лет в обед, обращался так к каждой посетительнице младше его хотя бы на год. Я мучилась ожиданием, при малейшем шуме на цыпочках подкрадывалась к двери и, сглатывая комок, припадала к глазку. Я живу в пятьдесят второй квартире, а Константин сказал, что он из пятидесятой. Напротив. В поле моего зрения попадали близнецы с этажа выше, женщина с ротвейлером из пятьдесят первой, сантехник, кабельщик. Но не Костя. Не выдержав и улучив момент, когда лестничная площадка была пуста, я подошла к его двери, приложила ухо, прислушалась. В квартире было тихо. Проведя ладонью по замку, я навесила сторожевую паутину. Стоит сунуть ключ, и оборванная нить запоет, как тронутая гитарная струна. Правда, музыку услышу лишь я. Прошло два, три, четыре дня, но струна не пела. Если после встречи с Костей я пребывала в состоянии эйфории, внезапной влюбленности, страха встречи с ним, боязни сделать что-то не то, то теперь я просто сгорала от нетерпения. Даже во сне я кричала в ответ на его «жалеть будете вы», что я готова попробовать, но, натыкаясь на его укоризненный взгляд, вдруг вспоминала, что он человек. Нельзя. Нельзя любить, нельзя целовать. Я старалась забить беспокойство болтовней с однокурсницами, походом в кино, обсуждением платьев, но все усилия оказались напрасными. Я с педантичностью пограничника проверяла расставленные колдовские ловушки, и огорчалась, обнаружив их нетронутыми. Где же ты пропадаешь, сосед? И только волнительные свидания во сне немного скрашивали реальное ожидание встречи. На пятый день моей маеты звонок в дверь заставил подпрыгнуть от неожиданности. За порогом стоял он. Только сейчас я смогла оценить его рост, лежа мы все кажемся одинаковыми. Задрав голову и открыв рот, я слушала его так, словно передо мной пел серенаду хор ангелов. И лишь почувствовав шерсть вязаной шапочки в руках, я очнулась.

— Я только сегодня выяснил, из какой вы квартиры. Ну да.

— Я уже решил было ходить по этажам и примерять шапочку на всех женщин. Вдруг вы тоже из Золушек?

Фу, глупая. Повелась. Он флиртует, а я верю, что он пять дней гадал, из какой я квартиры. Хорошо, что не надо открывать рот. Кроме «э-э-э» я бы сейчас из себя ничего не выдавила. Какой все-таки он обалденный. Смотрела бы и смотрела. Например, на его губы. Ой, нет. Лучше не смотреть. Вдруг на поцелуй снова потянет? Перевела взгляд на глаза и опять перестала понимать, что говорит сосед. Вернулась к губам. Облизала свои. Но хоть услышала вопрос:

— Так вы поможете? Черт. О чем он?

— Э-э-э, — все-таки вырвалось мое коронное.

— Из вас получилась бы чудесная Снегурочка. Моя напарница одного с вами роста, костюм должен подойти, разве что пуговицы придется перешить. Фигура у Елены немного другая. Я посмотрела на свои ноги. Да, с мороком явно переборщила. Короткие ноги, широкие бедра, плоская грудь. Пошевелила пальцами в вязаных носках. Деревня. — Ну так как? Выручите? Больше мне обратиться не к кому. Все наши уже разбились на пары.

— А что с Еленой?

Сравнение было явно не в мою пользу, поэтому напарница Константина сильно заинтересовала. Вон и голос даже прорезался.

— Я же говорю, ногу сломала. А у нас расписание утренников.

— Так вы из театрального?

Во взгляде Кости мелькнуло сомнение, не связался ли он с имбецилкой. Видимо эту часть объяснения я прослушала, глядя в его глаза, а не на губы. Словно боясь передумать, он торопливо сказал:

— И слова учить не надо. Вы только будете улыбаться. Вот как сейчас. Я сам все сделаю.

Мне стало обидно. Единственный раз, когда мне кто-то так сильно понравился, что я провела в любовном бреду пять дней, и то умудрилась выглядеть дурой. Сейчас сосед развернется и уйдет вербовать на роль Снегурочки старуху из сорок седьмой. Та хоть громко говорит.

— Где костюм? И дайте почитать, что там Снегурка должна произносить.

— И петь. Здесь запись утренника. В раскрытую ладонь легла флэшка, а у ног появилась мягкая сумка. — Я не буду мешать. Зайду через час. Будьте готовы.

— Как через час?

— Я же сказал, дело срочное. И никого на примете, кроме вас, нет.

— Меня зовут Василиса, — спохватилась я, но вспомнив про нос картошкой, узкие губы и короткие ноги, быстро добавила: — Можно на «ты» и Вася.

— Через час, Василиса, — Костя посмотрел на меня долгим взглядом, и, повернувшись к своей двери, вытащил из кармана ключи. Сигнальная паутина оборвалась не гитарной струной, а пожарной сиреной. Сосед тоже вздрогнул. Совпадение? Пригляделась внимательнее. Никакого морока. Человек. Хоть и выглядит как бог. На коротком видео Снегурка-Елена порхала бабочкой, пела соловьем, говорила, будто реченька журчит. Мой же голос под мороком скорее каркал. Да и черные, как смоль, волосы делали меня похожей на ту самую птицу. Я достала из сумки серебристое платье, голубую шубку, обшитую искусственным мехом и треугольную корону, лентами привязанную к белобрысому парику. Белые сапожки и близко не полезли на мои ноги, даже когда я сняла бабушкины носки. Платье сильно обтянуло бедра, перерезав их глубокими поперечными складками, а на груди повис мешок. Хм, у Елены-то размер не меньше третьего. Шубка села не лучше. Пуговицы не застегнутся, даже если их перешить на самый край. Смотрела я на себя в зеркало и видела огородное пугало. Из-под парика сапожной щеткой торчали черные волосы, пригладить которые мне так и не удалось. А времени оставалось всего-то двадцать минут. Слова песни и прочие шутки-прибаутки я запомнила с помощью заклинания, осталось дело за малым — выглядеть как настоящая Снегурочка. Но что я могла в себе изменить, не вызвав подозрения? Разве что родные волосы вернуть? Сцепила пальцы в замок, медленно разъединила, провела скрещенными руками от запястий до плеч, от шеи до самой маковки. Тряхнула головой, неосторожно хлестнув по попе собственной косой. Так-то лучше. Зашвырнула парик подальше. Припудрила картофелеобразный нос, нарисовала розовым карандашом губы. Завязала под подбородком ленты от короны и всмотрелась в свое отражение. Н-да. Показала самой себе язык. Может, румяна помогут? Не помогли. Стала похожа на Марфушеньку-душеньку. Умылась и опять напудрилась. Глянув на часы, быстро провела ладонями по бедрам, совсем на капелюшечку сделав их уже. Вдруг придется к детишкам наклоняться, а платье возьмет и треснет по швам? Пока я красилась и ворожила, времени на перешивание пуговиц не осталось. Достав серебристый кушак из своего гардероба, перетянула им талию и, топнув ногой в собственных, а не в сношенных ленкиных сапогах, произнесла с вызовом в голосе «Ох, и хороша же я!». Совсем как Оксана из «Вечеров на хуторе близ Диканьки» повела бровями, улыбнулась. И вздрогнула от звонка в дверь. Сердце попыталось вырваться из груди, но снегуркино платье не разрешило. Я открыла дверь и остолбенела. На меня из-под кустистых бровей смотрел самый настоящий Дед Мороз. Вот я балда! Если я Снегурочка, то с какой стати ожидала увидеть Костю в прежнем виде?

— Готова? — только и спросил он, не обратив никакого внимания на мою «царственную красоту». Я кивнула и, подхватив прилагаемую к наряду торбу, полетела следом за спешащим вниз дедом в синей шубе и огромных валенках.

— А где твой мешок?

— В машине, — коротко бросил он, не оглядываясь.

Посох мерно стучал по ступеням. Стоило нам выйти на улицу, как гуляющая с бабками и няньками малышня окружила нас восторженной толпой и не отставала до самой стоянки, несмотря на визгливые требования взрослых. Радости не было конца, когда Дед Мороз, подняв багажную дверь серебристого джипа, вытащил небольшой мешочек и одарил каждого ребенка петушком на палочке.

— Всегда держу запас в машине, — пояснил он, открывая передо мной переднюю пассажирскую дверь. — Чтобы соответствовать образу.

Посох присоединился к объемному мешку, лежащему на заднем сидении.

— Мы куда?

— Сначала в частный сад на Заречной, потом в детский дом, — взгляд Деда Мороза был серьезным, и я наконец разглядела цвет глаз — холодная сталь.

В животе от волнения летали бабочки. Впрочем, бабочки — это скорее людской шаблон. На самом деле я чувствовала, что там ползают змеи. Вот одна укусила за сердце, в обиде, что Костя и бровью не повел, когда увидел меня в новом образе, другая тут же укусила за печень, напомнив о Елене-гипсовой ноге, о ее нежных взглядах в сторону Деда Мороза во время исполнения арии Снегурочки.

— Ты первая входи, — Костя подтолкнул меня к двери в актовый зал с огромной богато украшенной елкой. — Поздоровайся с детьми и сразу зови меня. Поняла?

Я сглотнула, неуверенно кивнув головой. Костя оказался более решительным — пихнул меня вперед, и я влетела в комнату с замершими от восторга детьми. Все оказалось не так уж и страшно. Быстро освоившись, я исполнила весь полагающийся репертуар, ничуть не уступая в способностях Елене-толстозадой. А что? Разве не правда? И голос у меня лучше. Когда снежинки, мишки и зайчики грянули «Дедушка Мороз!» в десятый раз, мне пришлось подойти к двери, у которой замер Костя, и уже самой подпихнуть его, иначе его «О-хо-хо!» дети бы так и не услышали. Заглянув в его удивленные глаза, я и сама оторопела — они поменяли цвет. Стали светло-зелеными. Как молодые побеги у ели.

— Ты чего? — спросила я, садясь в машину. — Мальчика назвал девочкой, спел не ту песню. Разве в сценарии была не «В лесу родилась елочка»?

Костя опустил глаза, которые опять стали холодно-ледяными, завозился с рукавицами, не зная, куда их сунуть. Так и не дождавшись ответа, я уставилась на хлопья снега, которые тихо падали на лобовое стекло и неумолимо сминались движущимися дворниками. Мне было хорошо рядом с молчащим Костей. Тепло и уютно.

— Где мы? — очнулась я от умиротворяющей тишины, нарушаемой лишь шумом двигателя и стуком дворников.

Я не узнавала город, готовящийся к Новому году. Серые здания, малолюдные улицы. Ни рекламных огней, ни светофоров.

— Мы за городом. Еще минут пять, и будем на месте.

Я прислушалась к своим ощущениям.

— Мы точно за городом?

— Да, уже километров десять как.

Нет, ничего не болело, никаких натянутых нитей, давящих узлов. Я искоса посмотрела на Константина. Серьезен, внимательно смотрит на дорогу, где снег валит густой пеленой.

— Давно ты живешь в нашем доме?

— Около месяца.

Нет, не подходит. Болезненные узы я чувствую уже больше года. Да и быть моим суженым-ряженым Костя не может. Он человек, а узы — магические. Наверное, моя внезапная влюбленность в соседа заглушает все прочие эмоции. Более свежие чувства ложатся на старые, делая их менее острыми. Украшенный мишурой спортивный зал в детском доме разительно отличался от уютного зала частного садика: меньшего размера елка, больше ручных поделок, передаваемые из поколения в поколение новогодние костюмы. Меня поразили детские глаза. Нет, в этих тоже светился восторг, но он был каким-то голодным, словно новогодними ощущениями дети хотели насытиться впрок, чтобы жить ими до следующего праздника. Когда я взяла мальчика-зайчика за руку, меня прострелило болью. Мишка тоже оказался покалеченным. Я раздавала подарки, и каждое прикосновение к снежинкам, петушкам, мышкам кололо, резало, кромсало душу.

— Снегурочка, приходи к нам еще! — кричали дети, стараясь дотянуться до меня, обнять, прижаться, просто потрогать. Дети жаждали чуда, которого в их жизни было так мало. Чем я могла им помочь? Маму и папу не вернешь по мановению руки, я и сама росла сиротой при живых родителях, но у меня была хотя бы бабушка. И я решилась. Заберу у каждого ребенка его затаенную боль, сделаю счастливым хотя бы до Рождества.

— Кто хочет поцелуя Снегурочки? Подходите по одному!

Я крепко обнимала каждого, целовала в щеку и отпускала с обещанием вернуться на следующий год. В конце я уже ничего не видела от слез. Боль переполняла меня. Детей увели спать, а меня, словно немощную старуху, потащил на себе Костя.

— Что с тобой? — тревога в голосе была неподдельной.

— Останови у обочины и отвернись.

Я вылезла из машины и наклонилась над канавой. Меня рвало черным. Я захлебывалась слезами и соплями. Кашляла. Кидала за спину косу, но она упорно возвращалась назад. Я вздрогнула, когда мужская рука поймала ее. Дернулась, замахала руками, не в силах произнести, чтобы он ушел, но Костя остался. Он стоял рядом, сбросив шапку и бороду на сиденье, прижимая меня к себе, чтобы не упала, вытирал носовым платком мой черный рот, когда очередной позыв, ломающий пополам, проходил. — В больницу? Отдышавшись, покачала головой.

— Нет. Со мной случается. Нервы. Сладкого чая бы. И ванну горячей воды, — зубы отстукивали морзянку.

Идти я не могла. Костя нес меня на руках, сам нашел ключи в снегуркиной торбе, раздел тут же в ванной, пока набиралась вода. Я не стеснялась нагого тела, я просто забыла, что это может быть стыдным. Убедившись, что я не пойду ко дну, Костя метнулся на кухню, и вскоре оттуда донесся свист чайника. Я глотала сладкий чай, и слезы текли по моим щекам. Нельзя не плакать, когда ты чувствуешь предательство, как чувствует его ребенок, которого сдала в детский дом пьющая мать или которого насильно забрали у неблагополучных родителей. Но больше всего меня поразила слепая любовь детей. Они, несмотря ни на что, любили своих непутевых мам и пап, жалели их и верили, что когда-нибудь все наладится, и они опять будут вместе. Утром мы проснулись в одной кровати.

— Как ты? — спросил Костя, заметив, что я открыла глаза.

— Уже хорошо. Прости, что тебе пришлось возиться со мной. Мне так неудобно.

— Ничего, в жизни всякое случается, — Костя опустил глаза.

Он хотел чего-то спросить, но не решался. Только в волнении накручивал кончик моей косы на палец. Косы? Вот черт! Как же я забыла навести морок? Ведь все мое преображение из короткостриженой черноголовой девицы в Снегурку строилось на том, что я якобы надела парик с косой. Как теперь объяснить отросшие вдруг волосы? Но его слова обескуражили еще больше. — Мне нестерпимо хочется тебя поцеловать. Давно.

— Нет, — как ни горько было произносить эти слова, но пришлось. Если бы Константин не был человеком! Но целовать того, кто тебе безумно нравится, кто не отвернулся, не поморщился, пришел на помощь, я не могла. Отнять даже минуту его драгоценной жизни было выше моих сил. — Прости, но я не люблю тебя. Я встала с кровати, потянув за собой простыню, которой прикрывала тело.

— Одевайся и уходи. Между нами ничего нет и быть не может. Я люблю другого, — по сути, я не лгала. Был же этот другой, суженый-ряженый, что приходил ко мне во снах. Вот выгоню Костю, отревусь белугой, и опять мой неведомый жених вернется, а вместе с ним и ощущение безграничного счастья. Но легче не стало. Ни в этот день, ни на следующий, ни через неделю. Ни когда за спиной остались новогодние праздники, проведенные в одиночестве. Приближалось Рождество, а душевная тоска не отпускала. Суженый-ряженый не показывался, во снах ко мне приходил только Константин и тихо спрашивал: «Можно я тебя поцелую?». Я просыпалась в слезах и тосковала по соседу, который у себя в квартире больше не появлялся. Мои паучьи маячки работали исправно, но сигнала не подавали. А я изводилась вопросами. С кем Костя колесит на своем джипе? Продолжает ли выступать на утренниках или проводит время в веселой компании? Что делать в городе, когда грядет Рождество и каждый спешит провести праздник с семьей? Опять сидеть в пустой квартире, лить слезы? Нет, нужно ехать к своей семье. И, взяв билет, я села в автобус, который повез меня к бабушке. Жаль, что раньше я не додумалась наведаться в лес. Только родной душе я могла бы открыться, спросить совета. Знаю, она будет ругать меня, скорее всего даже выгонит, как когда-то маму, и будет за что. Я тоже решилась обрезать волосы. Пусть во мне колдовская сила исчезнет. Я стану простым человеком, который сможет любить, кого хочет, целовать, кого пожелает. Меня внезапно озарило, почему мама отрезала волосы. Она полюбила человека! Опять заныло в груди. Автобус выехал за город. Боль расползалась по телу, требуя поворота назад. Ничего, я потерплю. Скоро все закончится, и этот неизвестный суженый-ряженый потеряет ко мне интерес. Съезжу к маме. Влюблюсь, не оглядываясь на то, человек мой избранник или нет. Бабушку жалко. Ей некому будет передать владения. Род Себяжских ведьм угаснет.

— Нет, нет и нет! — топнула ногой бабушка. — Ишь, чего удумала! Влюбилась! А ты его хорошо знаешь? Он-то тебя любит? Чего молчишь? Ты провела с ним всего один день и уже с магией расстаться собралась?

— Не в нем дело, бабушка. Я поняла, что значит любить. Я без этой окаянной любви жить не смогу.

Мы с бабушкой сидели за столом в одних ночных рубашках, распустив по плечам подсыхающие волосы, и пили духмяный чай после хорошей баньки. В лесу оно как? Сначала баня, а потом все разговоры. В горнице густо пахло хвоей. В углу в кадке стояла наряженная старинными игрушками небольшая ель. Пройдет Рождество, и ее вернут в лес.

— Эх, девка, замуж тебе надо, сразу вся дурь выйдет, — бабушка резко отодвинула от себя стакан, и чайная ложка в нем жалобно звякнула. Нащупав ногами тапки, она пошаркала к трюмо, где взяла шпильки. Зажав их в зубах, энергично скрутила волосы на затылке и стала втыкать в них шпильки одну за одной, продолжая при этом разговаривать, отчего ее речь потеряла внятность.

— Сговорилась бы с лесовиком или с молодым водяным, что тоже хорош собой, а по весне свадебку бы сыграли. А?

Сильная боль скрутила мое тело. Я хватала ртом воздух, а бабушка, пристроившись на другой стороне стола, подложила руку под щеку и внимательно так наблюдала за моими мучениями.

— И давно это с тобой, внученька? — дождалась она, когда боль отпустит.

Я молчала, не зная, что ответить. Обсуждать глупые сны и мою веру в суженого-ряженого? А вдруг это всего лишь игры разума в преддверии двадцатилетия? Я взрослела, мои душа и тело хотели любви, вот мозг и реагировал, насылая то боль, то сны, полные томления.

— Все в порядке, бабушка. Съела видать чего несвежего.

— Ты мне не юли! — бабушка погрозилась пальцем. — Сны любовные видишь?

Я кивнула.

— А когда возвращаешься в город, боль отступает?

— Да. Откуда ты, бабушка, знаешь?

— Приглядел тебя кто-то из наших. Да не чета лесовикам и домовым. Кто-то из князей будет.

— Демон?

— Почему сразу демон? Их полно таких, кто из высшей нечисти. И никуда тебе от него не деться. Он выжидает, когда ты в самую силу войдешь.

— Вот косу отрежу и стану ему ненужной! — запальчиво возразила я. Какой еще князь?

— Хм, такой и убить может. Князьям отказывать нельзя.

— Ой, что-то мне страшно, бабушка.

— Пока глупостей не наделаешь, бояться нечего, — бабушка покачала головой, вставая проверить печку, где в жаркодышащей глубине что-то бурлило.

— Так я не за себя боюсь. За Костю.

— А расскажи-ка мне, внученька, об этом молодце поподробнее, — поворошив угли, она выпрямилась, внимательно взглянув на меня. — Уж больно быстро ты в него влюбилась. Нет ли здесь колдовства?

— Да нет, бабуля, — я отмахнулась. — Он в нашем доме месяц как поселился, со мной знаком и того меньше. А сны о суженом-ряженом я уже больше года вижу.

— Ну и что! А в городе он давно?

— Да вроде в театральном учится.

Но припомнив разговор, я нахмурилась. Ведь на мой вопрос Костя так и не ответил. И во снах только он являлся, прежнее неясное видение не повторялось. И когда за город вместе с ним выехала, боль тянущая так и не началась.

— Нет, бабушка, не может он быть князем! — запротестовала я, пытаясь прогнать смутное беспокойство, зародившееся внутри от ее слов. — Когда меня рвало, он не побрезговал, рядом стоял, косу держал. Она все время вперед падала.

— Так скинула бы парик.

— Я не в парике была, в своем истинном облике. Так я на Снегурочку больше походила.

— Так и есть! — бабушка хлопнула ладонью по столу. — Костя твой — князь!

— Ба, с чего ты взяла?

— Был бы человек, удивился бы. Сначала ты стриженная, потом вдруг с косой ниже пояса. А этот и глазом не моргнул. А все почему?

— Морок на нечисть не действует…

— То-то и оно, внученька. Костя с первого дня видел высокую девицу с косой.

— А как бы поточнее узнать? — я аж подпрыгивала на месте от нетерпения. Неужели все мои мечты самым лучшим образом сбудутся?

— Ишь, коза какая! И глазки загорелись, и разулыбалась вся! Небось и косу погодишь обрезать?

— Если Костя — князь, то точно погожу! Ах, бабушка, сердце-то как бьется! Вот-вот выпрыгнет!

— И не боишься, что он колдовством на тебя подействовал, скорую любовь вызвал?

— Какая уж скорая? Целый год по суженому-ряженому чахну. Ба, сегодня же сочельник! Давай погадаем!

— А давай! — глаза у бабушки засветились восторгом, словно я заразила ее ожиданием чуда. Она потянулась к коробке, в которой хранила ключи от ворот и от дома. — Баловство-не баловство, а чем мы, Себяжские ведьмы, хуже деревенских баб?

— Пойдем башмаки за ворота кидать? — я глянула на свои сапоги, жавшиеся в сенях к бабушкиным валенкам.

— Постой, Вася, так ты и мне жениха накличешь. Мы лучше для твоего суженого-ряженого силки расставим. В какие-нибудь да попадется. Бабушка вытрясла ключи из коробки, после накинула на плечи пуховую шаль, сунула ноги в валенки и вышла за дверь. А я побежала к окну. Через разукрашенное морозом стекло я разглядела, как бабушка, смахнув снег, выложила на подоконник разные ключи, среди которых были и такие, что вовсе замка не имели.

— Суженый-ряженый приходи невестушку отпирать, из неволи выручать, — пропела она тоненьким голосом.

— Так и будем через стекло любоваться, как он ключи к дому подбирает? — уточнила я, наблюдая, как бабушка в сенях веником стряхивает снег с валенок.

— Зачем? — удивилась она. — У нас с тобой других дел полно. Снимай со стены зеркало, пойдем в баньку. Аккурат стрелка к двенадцати подбирается.

В теплой бане, куда открывалась дверь из сеней, бабушка поставила одно зеркало против другого, зажгла пару свечей по краям, повертела тем, что держала в руках.

— Видишь длинный коридор? — зашептала она, и от ее шепота по моей спине пошел мороз. — Смотри туда внимательней. Глаз не отводи. И не дергайся, спугнешь.

В доме кукушка на ходиках прокуковала двенадцать. Я смотрела в зеркальный коридор с замиранием сердца: вот-вот откроется тайна, кто же мой суженый-ряженый. От усердия глаза увлажнились, и, смаргивая слезу, я пропустила момент, когда в конце тоннеля, освещенного огнями, появилась быстро увеличивающаяся в размерах точка. В бане стояла такая тишина, что я могла услышать собственное дыхание, к которому вскоре примешался еще какой-то размеренный стук, доносящийся прямо из зеркала. От страха я схватила бабушку за руку, и она, успокаивая, погладила мои пальцы. Но все мое внимание было устремлено на силуэт существа, стремительно приближающегося к нам. Еще несколько шагов и я смогла различить высокого мужчину в черной одежде с серебристой тростью в руке, чей стук о стеклянный пол становился все громче. Мы с бабушкой перестали дышать.

— Ба, он же старый! — вырвалось у меня, когда я увидела седину и глубокие морщины на лице худого мужчины. Мой мир рухнул. Это был не Костя. С тоской я подумала о том, что зря оставила ножницы в горенке. Резанула бы косу прямо сейчас.

— Ну привет, Яга! — произнес старик, протискиваясь между зеркалами. — Свечу задуй, фалды моего смокинга подпалишь.

Мы оказались в кромешной темноте. Бабушка отпустила мою руку, и я услышала, как чертыхается призванный нами гость.

— Да включите наконец свет! — рявкнул он, смахивая в темноте корыто со стены. При тусклом свете лампы старик смотрелся не лучше. Я обернулась на бабушку, стоящую у двери. Она приглаживала и без того гладкие волосы дрожащей рукой.

— И тебе привет, Кощеюшка, — нараспев произнесла она. Бледное лицо, растерянный взгляд. Что это с ней? Отродясь бабушка перед нечестью не терялась.

— Ну, познакомь меня, Варвара, с будущей невестой, — старик повернул голову в мою сторону. И мне стали хорошо видны его орлиный нос, кустистые брови, острый взгляд и тонкие обескровленные губы.

— А кто сам жених-то? — бабушка встала между нами, пытаясь оттеснить меня к двери.

— Ох, Варя. Чего ты себе напридумывала? Я женат давно и… счастливо. Он как-то вяло произнес последнее слово, но не на нем у меня случился вздох облегчения. Старик женат! Значит, не он мой жених!

— А чего тогда явился?

— Сына поддержать. Зная тебя, мне страшно стало мальчика одного в лес отправлять.

— Кто мальчик-то? — не выдержала я, чем вызвала кривую улыбку у старика.

— А ты пойди посмотри. Он с полчаса уже ключи к вашему замку подбирает.

Я, как была простоволосая, в шерстяных бабушкиных носках, в одной ночной рубашке кинулась к двери, что вела на улицу. Распахнув ее настежь, сбила кого-то, стоящего согнувшись с ключами в руках. И теперь этот кто-то приземлился на снег, кубарем скатившись с высокого крыльца.

— Варварушка, она вся в тебя, — услышала я за спиной скрипучий смех старика.

— Валенки надень, Вася, — донеслось сзади, но я не чувствовала холода. У крыльца, раскинув руки, лежал мой Костя. Я его сразу узнала. Мне такая его поза очень даже знакома. Я встала на колени у распростертого тела и наклонилась, чтобы рассмотреть, сильно ли я его приложила, но пробивающийся через дверь свет не позволил увидеть масштаб разрушения.

— Надо бы его в дом занести, — мои слезы капали на лицо поверженного.

— Сначала поцелуй, — отозвался он. — Да не в лоб, глупая. В губы поцелуй. Сколько просить можно?

Первый поцелуй вышел так себе. Я стеснялась Кощея и бабушки, а поверженный еще и ночную рубашку в своих загребущих пальцах комкал. Под рубашкой же ничего нет, а вдруг как она сильно задерется? Одним словом, вырвалась я и в дом убежала. Забралась на теплую печь, а сверху еще периной укрылась и лежу, счастье свое осознать пытаюсь. Через некоторое время шаги услышала, потом в поле зрения растрепанная голова жениха появилась, а вот и сам он на печь полез. — Подвинься, Василиса. Не одна ты на снегу подмерзла.

— Ботинки снял? — больше строгости в голосе не помешает. Так я свой страх скрою.

— Пальто тоже снял. Брюки и рубаху оставил. Ничего?

— Ничего.

Лежали мы с ним, тесно прижавшись друг к другу, и дышать боялись. И не потому, что момент волнительный. А чтобы услышать, как сидящие за столом Кощей с Ягой нашу судьбу обсуждают.

— Весной, значит?

— Как снег сойдет, так и сыграем.

— А скажи-ка мне, Кащеюшка, чего это высокородным князьям от моей Васи понадобилось? У вас вроде неравные браки мезальянсом называются?

— Отчего же неравный? Василиса и сама к лучшему европейскому княжескому дому относится. Вспомни, дочь твоя за кого замуж вышла?

— За Альбертуса. Человек он. Не из наших.

— Правильно. Человек — не человек, а князь монакский. Ради такого мужа и колдовской силой пожертвовать можно.

— Так значит, если бы маманя не подсуетилась с отчимом благородных кровей, вы бы на мою Васю и не взглянули? Я прямо чувствовала, как бабушка руки в бока уперла, став похожей на букву Ф.

— Взглянули бы! — отозвался мой суженый-ряженый. — Не слушай их, Василиса. Я на тебя давно насмотреться не могу. Как год назад встретил в универе, так и заболел. Это папа кинулся в корнях твоих копаться, а по мне, деревенские девушки лучше принцесс. Добрее. Чище.

— Тс-с-с! — я приложила палец к его губам.

— Ты по-прежнему в лесу свой век коротаешь? — скрипучий голос был холоден. — А ведь сколько раз звал в замок к себе?

— Так не женой звал, полюбовницей. Мне свобода милее.

— Эх, Варя…

— А ты, Кощеюшка, по-прежнему над златом чахнешь?

— У банкиров работа такая, Варварушка.

— А жизнь-иглу свою где прячешь? Раньше мне доверял и зайца, и утицу, и яйцо.

— Теперь так банковские ячейки называются.

— Коробочка в коробочке?

— И глубоко под землей. Ну, хорошо, Варвара. Свиделись, поговорили. Пора мне. Еще встретимся, когда официально помолвку объявим.

— Своего Костика уже не боишься оставить?

— Все шишки, что предсказаны были, сын уже получил. Дальше сами пускай разбираются.

— Тебя до станции проводить?

— Нет, зеркалами уйду. Поездом Москва-Рига долго добираться. Пойдем, свечу подержишь.

— Трость не забудь. Ох, и тяжелая она у тебя.

Дверь в баньку захлопнулась и мы, наконец, остались одни. Я даже рот приоткрыла, зная, что сейчас последует поцелуй, о котором давно наяву грезила.

— Вася, ты с князьями-то будь поосторожнее! — вдруг раздался бабушкин голос. — Охальники они все до одного!

Я подняла голову и увидела, что волосы у бабули растрепанные, шпильки торчат в разные стороны, а кощееву трость она держит как скалку. Дверь в баньку опять закрылась.

— Да, мы такие, — лицо Кости приблизилось, и я, наконец, увидела звезды на зимнем небе. Когда мои руки потянулись к пуговкам на его рубашке, его ладонь мягко меня остановила. — Неделю потерпеть осталось, — прошептал он, целуя меня в ухо.

— И что будет через неделю? — шепотом ответила я, прижимая его ладонь к своему горящему лицу.

— Твой день рождения. И тогда тебе не отвертеться. Я год ждал.

— А я и сейчас готова. Ты же князь? А значит тоже охальник. Бабушка так сказала, — и опять взялась за пуговки.

— Что ты со мной делаешь, Вася?

— Охальничаю. Чай тоже из княжеской семьи.

— Бабушку пожалей. Она твоего ведьмовского дня рождения двадцать лет ждала.

— Да-да, — раздалось из баньки.

Черт. Не дадут жару душевному разлиться. Сговорились они что ли? Решила обидеться. В голову полезли всякие мысли, что мучили с того самого момента, как я Костю из своей квартиры выставила. Припомнился и одинокий Новый год.

— А скажи-ка, милый князюшка, где это ты пропадал всю неделю?

— Ставил точки над и. С твоими женихами разбирался в честном бою.

— С какими женихами? — растерялась я. — Нет у меня никаких женихов.

— А слова свои помнишь, что другого любишь? Вот я и принялся методом отсева выяснять, блефовала ты тем утром или нет.

— И кого же ты отсеял, князюшка?

— Лесовика из вашего леса, водяного из Сирень-озера, домового из Скрябушек. Все теперь колядовать в праздничных нарядах выйдут, но никакая маска от переливов на лице не спасет.

— И шишка из Дубравы отметелил? — испугалась я за тщедушного паренька, который только ласково в глаза заглядывать горазд. Ничего более.

— И этого надо было? — скосил на меня глаза Константин.

— Нет. Этого не надо. Он, наверное, до весны носа из дубовой рощи не высунет. Побоится гнева княжеского. Больно крут новый князь.

Костя засмеялся. И так хорошо, что померещилось мне, будто ангелы в колокола заиграли. Или это в местной церквушке к заутрене звали? Рождество пришло. Я повернулась на бок и вгляделась в лицо моего суженого-ряженого. И опять хор ангелов исполнил божественную песню. Или это бабушка в своей спаленке телевизор включила?

— Расскажи, княже, почему ты мне продыху не давал, когда я из города уезжала?

— Ревновал. Хотел, чтобы не задерживалась. Вернулась до вечерней зари.

— Вот ты чудище сказочное, — стукнула я его легонько по плечу.

— Теперь, надеюсь, ничего болеть не будет?

— Теперь не будет.

Перед моим носом появилось кольцо с красным камнем.

— Ах, вот ты какой цветочек аленький, — прошептала я, любуясь красивым колечком.

— Я люблю тебя, Василиса. Выйдешь за меня замуж?

В жизни всякое бывает, правильно заметил Костя. Кто-то на колено встает и руку лобызает, прежде чем кольцо надеть, кто-то его в пирожное засовывает и глаз с него не спускает, чтобы дама без зубов не осталась, а кто-то, как мой князюшка, лежа на печи и кольцо надел, и в любви признался. А что? Я не против. И крикнула свое «да» так громко, что в лесу с деревьев снег поосыпался. С праздником, мои дорогие!

Впервые я увидел ее, когда малышке исполнилось три года. Да, это тот самый возраст, когда человек может назвать, какой подарок он хотел бы получить на Рождество. Она мечтала о котенке. Живом. Плакала и топала ногами, пока ей терпеливо объясняли, что живого мурлыку Санта Клаус прислать не сможет, что зверьку будет страшно в темной коробке, уложенной в душный мешок, который сначала повезут на санях, запряженных девятью оленями во главе с Рудольфом, а потом спустят в узкий дымоход. Я с интересом наблюдал, какие еще доказательства приведут люди, чтобы отказать девочке в ее первой мечте. Они нашли выход. Папа Малышки Брит, так звали моего белокурого ангела (ровно до тех пор ангела, пока она не открывала в требовательном крике рот), принес большую коробку и сказал:

— Давай посмотрим, сумеешь ли ты весь день (а ровно столько Санта Клаус добирается до нашего города) просидеть в коробке. Я очень надеюсь, что тогда ты пожалеешь несчастного котенка и согласишься на игрушечного.

— Пит, не надо, — мама не верила, что он говорит всерьез.

— Отчего же? — папа по-деловому расправлял картонку.

Упрямства у девочки было не занимать, и через минуту она лежала в коробке, в которую заботливая мама постелила кукольный матрас, чтобы «ее котеночку» было мягко. Для чистоты эксперимента папа запечатал крышку скотчем, оставив свободными два боковых отверстия, через которые Брит могла смотреть на мир. А за окном тихо падал снег. В углу в ожидании Рождества замерла елка, в золотых шарах которой отражались и три пустых сапожка, висящих над каминной полкой, и пара канделябров с красными свечами, и зеленая гирлянда с бантами, оплетающая перила лестницы. Пахло хвоей и апельсинами.

— Дорогой, может, хватит опытов? Ты разве не знаешь свою дочь? Она высидит хоть неделю, лишь бы добиться своего.

Папа переключал каналы, сурово сдвинув брови, рядом с ним на диване сидела мама и время от времени вздыхала, наблюдая, как в полукруглой дырке показывались то глаз ее дочери, то нос, а то и пять пальчиков, хватающихся за край, когда девочка поворачивалась с боку на бок, сотрясая хлипкую картонку.

— Маргарет, это ты избаловала ее своими уступками. Я не хочу растить взбалмошную особу, которой желаемое вынь да положь. Счастье должно быть выстрадано, тогда оно ценится.

— Она настрадается и получит в подарок кошку?

— Если Брит пройдет испытание. Но я уверен, что малышка очень скоро откажется от своей затеи.

— Пит, неужели нужно перенести ряд лишений, чтобы получить награду? Просто так, без условностей счастливым быть нельзя? Она ребенок…

Твердолобый папа еще больше хмурил брови и смотрел спортивную передачу. Но спроси Маргарет, с каким счетом закончился матч, Пит не смог бы ответить.

— Мама, я хочу пить, — в дырке показались губы дочери, сложенные трубочкой.

— Котенку никто не даст, — отрезал отец. — Санта Клаус не возит с собой ни бутылок с водой, ни еды.

Маргарет удивленно посмотрела на Пита.

— Что? Совсем?

— Совсем, — и опять уткнулся в телевизор.

За край дырки ухватились пять пухлых пальчиков и коробку тряхнуло. Брит улеглась, подтянув коленки к лицу, вздохнула и зашептала:

— Ничего, я потерплю.

Настала пора обеда, из кухни доносились вкусные запахи пирога, шумно закипал чайник, радостно позвякивали чашки, уставшие сидеть в закрытом шкафу. Сейчас в них нальют ароматный чай, а ложечки исполнят волнительный танец, разгоняя по кругу сахарные крупинки. Пока папа мыл руки, мама подкралась к коробке и сунула в дырку кусок пирога. Пухлая ладошка ухватила добычу, но грозный окрик мужчины, застукавшего своих дам на нарушении эксперимента, заставил их вздрогнуть.

— Ну-ка верни пирог назад! — папа втиснул свою большую руку в отверстие. — Повторяю для тех леди, которые плохо слышат, — он недовольно посмотрел в сторону мамы, нервно комкающей фартук. — Котенка в дороге никто не кормит! — но вдруг взвыл и быстро отдернул ладонь, на которой белел след укуса, украшенный крошками от пирога.

— Котенок не отдаст добычу! — донеслось из коробки.

Мама прикрыла улыбку ладонью. После обеда папа опять смотрел телевизор, нервно потирая место укуса. Он делал вид, что не замечает еще одно нарушение: мама, проходя мимо коробки, тайно забросила в нее бутылочку с чаем. Через несколько минут из заточения донеслось:

— Я хочу писать…

— Ага! — папа торжествующе потряс пальцем, подскакивая на диване. — Я знал, что водичка найдет свою дырочку!

— Неужели нельзя сунуть котенку горшок? — ужаснулась мама, понимая, какая проблема появилась у дочери.

— Ты можешь себе представить Санту, путешествующего с горшком для котят?

— Но наш котенок особенный, понимаешь? Он НАШ.

— Папа, мама, не ругайтесь. Уже не надо, — донеслось из коробки. Один из ее углов прямо на глазах возбужденных ссорой родителей сделался влажным.

— Все. Я так не могу, — Маргарет решительно направилась к коробке и на мгновение стала похожа на Самсона, раздирающего пасть льву. Коробка не выдержала материнского напора и явила миру чумазую девочку в мокрых штанишках. Та крепко обняла маму за шею и, всхлипывая, произнесла:

— Не надо живого котенка. Никакого не надо.

Поймав укоризненный взгляд жены, Пит обескураженно чесал затылок, понимая бесчеловечность (Брит бы сказала бескотятность) своего эксперимента. Выстраданное счастье его малышке оказалось ненужным.

— Марго, ну ты же понимаешь, что живой котенок — это грязь, шерсть, испорченная мебель? — Пит подсел к жене, пьющей в одиночестве на кухне чай. — И потом, Брит еще слишком мала, чтобы ухаживать за таким же беспомощным существом.

— Значит, ты с самого начала не собирался дарить ей кошку? — жена горько усмехнулась. — Зачем тогда устраивать эксперименты?

— А как ты хотела? Чтобы я исполнял всякий ее каприз? А так Брит получила наглядный урок.

Маргарет устало поднялась, подошла к мойке и включила воду. Долго смотрела на нее, прежде чем вспомнила, зачем открыла кран. Ополоснула чашку и поставила ее в сушилку.

— Ну что же. Ты победил. Мы с дочкой измучились, но счастья так и не дождались.

— Маргарет, зачем ты так? Коробка — это всего лишь игра.

— Значит, ты не умеешь играть. Или забыл, что такое игра.

«Эх, люди, люди, — думал я, наблюдая, как супруги разошлись по разным комнатам. — Впереди Рождество, и в этом году оно будет иметь горький привкус». Такого я допустить не мог. Кто я? Я тот, кто посылает подарки. Люди называют нас по-разному: помощники Санты, эльфы, духи Рождества, иногда — ангелы хранители. И мы никогда не признаемся, что мы и есть Санта Клаусы. Да, нас много. Вы же догадываетесь, что Санта не смог бы за один день исполнить мечты всех детей? Каждый ребенок, в сердце которого просыпается ожидание волшебства, привлекает внимание одного из нас, и мы ведем человеческого детеныша по жизни до тех пор, пока его вера в чудо не иссякнет. В этот печальный момент наша миссия считается законченной, и мы отводим взгляд от повзрослевшего подопечного. Пит шел, высоко подняв воротник кашемирового пальто, помогающего укрыть шею от ледяного ветра, порывами налетающего с залива. Он забыл дома шарф и перчатки, и это еще больше ухудшило испорченное настроение. До стоянки, где он обычно оставлял автомобиль, нужно было пройти целый квартал. Широкий шаг, ритмичные взмахи портфелем, невидящий взгляд. Пит страдал. Дочка, нарушив привычный ритуал, не выбежала из своей комнаты, чтобы поцеловать его, жена молча поставила на стол тарелку с яичницей и беконом, кофе неожиданно сильно обжег язык. Утро не задалось. Как не заладился и весь день. Сорванные переговоры, опять слишком горячий кофе и пятно от соуса на пиджаке. А все из-за вчерашнего эксперимента с рождественским подарком. Чертова кошка. Она еще не появилась в их доме, а Пит ее уже ненавидел. В детстве он жил с бабушкой, большой любительницей пушистых мурок, и Пита передергивало, когда он находил в своей тарелке с жареным картофелем или чашке с соком кошачью шерсть, особенно сильно клубящуюся по углам в период линьки. Ему не забыть мордастого Полдо, мстящего за нелюбовь к себе. Как-то рыжий гад справил нужду прямо в его новые кроссовки, а вечером, упав в кровать после устроенной проныре трепки, Пит нащупал под своей спиной дохлую мышь. Ветер обжег холодом лицо. — Мяу. Пит поежился, отвлекаясь от неприятных воспоминаний. Он даже сбился с шага, неожиданно услышав на респектабельной улице, среди дорогих бутиков и первоклассных отелей, ненавистное «мяу», прозвучавшее как издевательство над ним. Яркий свет витрин магазина дамского белья позволил разглядеть котенка непонятной масти, прижавшегося к водосточной трубе. — Мяу, — робко повторил он. — Не смотреть, не смотреть, — пробормотал мужчина, отводя глаза от беззащитного малыша. Пит, словно ставя щиты между собой и умоляющим, как ему показалось, взглядом животного, поднял выше воротник пальто покрасневшими от холода пальцами. Кто бы знал, что секундная задержка позволит Питу избежать смерти! Если бы он не оглянулся на трясущееся существо, лежал бы сейчас под тяжелой, увитой гирляндами пятиметровой елкой, рухнувшей с постамента на тротуар. Ангел, украшающий верхушку этой махины, замер в сантиметре от носа Пита, тряхнув от удара целлулоидными крыльями. Тут же сбежались прохожие, выскочили продавцы из ближайших магазинов. Какая-то постоялица отеля сварливо выговаривала швейцару, а тот, ошеломленный случившимся, завороженно смотрел на елочные лампочки, продолжающие весело подмигивать и переливаться всеми цветами. Раздался хлопок, заплакал испуганный ребенок, и гирлянда погасла. Лишь один красный огонек продолжал светить, нарушая все законы физики. Сделав шаг назад, Пит выдохнул. Растерянно обернулся, поискал глазами заморыша, но, не разглядев его между ног столпившихся людей, спустился на проезжую часть и на автомате перешел на другую сторону дороги. Оставшиеся полквартала Пит находился под впечатлением от крутящихся в голове картин возможного трагического исхода. Дойдя до пересечения улиц, он уже было занес ногу, чтобы ступить на пешеходную полосу, как опять услышал жалобное «мяу». Пит резко развернулся и в этот момент за его спиной раздался визг тормозов. Какая-то машина пронеслась мимо, взметнув полы пальто воздушным потоком. Пот выступил на лбу мужчины, когда он понял, что опять едва избежал смерти. Не отреагируй он на «мяу», Маргарет и Малышка Брит встречали бы Рождество без него.

— Киса? Кис-кис-кис, — Пит наклонился, пытаясь в бликах света рассмотреть котенка, но тот серой тенью прошмыгнул между ногами спешащих людей и скрылся в подворотне.

— Ну уж нет! — произнес Пит и решительно двинулся следом.

В узком проулке плохо пахло. Вскоре появился и источник запаха — мусорные баки. Из ресторана неслась громкая музыка и свое «кис-кис-кис» не слышал даже сам Пит. Тень нырнула под бак и мужчине пришлось встать на колени. Брюки тут же намокли. Освободив руки от портфеля, Пит потянулся к трясущемуся комочку. Только обхватив пальцами кота, Питер Сомерсби понял, до чего мал и тщедушен был ангел, дважды спасший его.

— Не бойся, там тепло, — шептал мужчина, пряча найденыша под пальто. Питу было наплевать, что испачканный костюм не возьмется чистить ни одна химчистка, портфель промок в зловонной луже, а дорогие туфли хлюпали от воды. Он нес домой существо, испытавшее за свою крохотную жизнь столько, сколько не снилось ни одному котенку Санты, путешествующему к какому-нибудь малышу в тесной коробке и душном мешке. Пит нес домой заморыша, испытавшего за свою крохотную жизнь столько, сколько не снилось ни одному котенку Санты, возможно путешествующему к какому-нибудь малышу в душном мешке. Мужчина и в машине не стал укладывать найденыша в коробку, в которой хранил теннисные туфли. Хватит, и без того бедняга настрадался. Он завернул его в собственный шарф и усадил на переднее сиденье, время от времени поглядывая, чтобы тот не свалился. Но бедняга сидел смирно. Как оказалось, у него голубые глаза, остальное Пит не сумел рассмотреть, уж больно грязной был шерстка.

— Потерпи, — попросил он, задним ходом выводя машину со стоянки. Телефон быстро выдал список ближайших ветеринарных клиник, и теперь навигатор безэмоционально бубнил «через сто метров сверните налево, езжайте прямо». «Лапки и хвосты» — так называлась клиника, в которой в столь поздний час заморыш был единственным пациентом, порадовала не только тем, что его осмотрели и оказали медицинскую помощь, но и направили в находящийся тут же салон, где выкупали и расчесали.

— Ваш мальчик здоров, — сообщил местный мистер Дулитл, распечатывая лист назначений и рекомендаций по уходу. — Видимо, он совсем недавно попал на улицу.

Пит молча смотрел на белоснежного котенка и думал о том, как встретят его дома, что скажет Маргарет, и как объяснить дочке, откуда взялся рождественский подарок. Служащая салона помогла уложить на заднее сиденье специальную корзину, пакет с кормами, лоток, чашечки, расчески и прочую дребедень, которую просто необходимо иметь питомцам. Багажник заняла объемная коробка, в которой дожидался своего часа разобранный кошачий городок. Подъехав к крыльцу двухэтажного дома, а не как обычно к гаражу, Пит взял переноску, в которой свернулся клубочком найденыш, поднялся по украшенным гирляндой ступеням и замер у двери. Он услышал, как поют знакомую с детства рождественскую песню его любимые девочки: приятный слуху голос жены и тоненький, не всегда правильно выводящий мелодию, голос дочери. Он и прежде слышал их пение, но в этот раз оно особенно тронуло его. Он увидел себя маленьким. Грустная улыбка осветила лицо Пита. Он вспомнил, как писал письмо Санте, а потом караулил его, спрятавшись под лестницей, с каким нетерпением и восторгом разворачивал подарки, которые находил под елкой. Тогда он верил в чудо! Как он мог забыть это прекрасное чувство? Тронув кнопку звонка, Пит вслушался в привычные звуки родного дома: торопливый топот маленьких ножек, мягкий шаг Маргарет, едва поспевающей за дочерью, привычный вопрос «Кто там?» и озадаченное молчание после непривычного ответа.

— Это мы с ангелом. Сегодня с нами произошло чудо, и мы хотим поделиться им с вами. А я надолго приклеился к этой семье. Я до сих пор остаюсь с ними, хотя Малышка Брит давно не ребенок. Ибо как уйти от людей, которые верят в чудо? Немыслимо.

P. S. — Спасибо, Рудольф. Только когда в следующий раз я попрошу тебя об одолжении, не надо пикировать вместе с елкой вниз. Ты сильно меня напугал. — Что со мной сделается? — засмеялся олень, отличающийся от остальных оленей Санты светящимся в темноте красным носом. Тем зимним вечером, когда мы творили с ним чудо, нос Рудольфа мог не заметить только слепой. Так ярко он горел между елочными огнями. Особенно, когда гирлянда на упавшей елке потухла.

— Бабушка, расскажи сказку.

— Деточка, тебе уже десять годков минуло, сама читать умеешь, а все просишь сказку. Не надоело? Нет? Какую же рассказать? Может, об ослике, которого приняли за Конька-горбунка? Или о Лягушке-царевне, которую Иван-бедолага напрасно целовал?

— Нет, не хочу про лягушку, что после свадьбы в жабу превратилась. Бабушка, придумай новую сказку.

— А ты мне помогать будешь, стрекоза? Вместе-то веселее выдумывать.

Анютка, глядя восторженными глазами на бабушку, часто закивала головой. Та обняла внучку и, поцеловав ее в светлую головку, начала…

В некотором царстве, в некотором государстве жил-был Соловей-Разбойник. Собирал он дань с проезжего люда да разбойничал помаленьку. Но сильно свою мошну золотом не набивал. Все больше в казну царскую отправлял, дабы не оскудела. Старался не слыть злодеем, чтобы любимая дочка Марьяна за него не краснела. А Марьяна росла девочкой умной. Повзрослев, вела хозяйство рачительно: пока папенька на дороге свистит, она и в доме приберет, и обед сготовит, и книжки толковые почитает. А собой как хороша была! Коса цвета золотой пшеницы, глаза васильковые, губы — вишни спелые. Когда шла по родному Лесу, встречные молодцы головы сворачивали. А вечером под окнами вздыхали. А она ни-ни. Никого близко не подпускала. И все складывалось хорошо, пока в Лес не пожаловал сын Змея Горыныча. Испить живой водицы, значит, что ключом била из-под Горюн-камня. Был Змеевич молодцем статным, видным: волосы, что темнее летней ночи, кудрями вились, глаза цвета можжевеловых ягод умом светились, губы в широкой улыбке зубы жемчуговые открывали. И ходили за ним девицы толпой. А он не упускал возможности свою удаль показать: то мечом булатным махать начнет, то палицей. Однажды захотелось ему искупаться в быстрой речке. Пора летняя на дворе стояла. Воздух жаркий, густой, хоть ножом режь. Вот и нырнул Змеевич в воду с разбега. Красиво в реку вошел. Без брызг, без гиканья. И поплыл, словно в воде родился. Марьянушка как раз у моста белье полоскала. Голову подняла, посмотреть, кто такой восторг у девиц вызывает. Так и осталась стоять, обо всем позабыв. Уж больно Змеевич чудные фигуры в воде выделывал. И не заметила Марьяна, как простыня из ее рук выскользнула да по течению к чудо-пловцу подкралась. И спеленала его, словно саван. Девицы на берегу смеялись и ахали, думая, что их Змеевич развлекает, под водой плавает. Считать даже начали, как долго без воздуха продержится. И только Марьяна поняла, что он тонуть начал. Сняла с себя сарафан и прыгнула в воду. Нырнула в самую глубину и заметила, где край белой простыни бьется. Ухватилась она за него и потащила на себя. Но течение реки спасительницу поймало, понесло, закрутило. Теперь не один Змеевич в простыне путался, а вместе с Марьяшей. Но повезло молодым. Река за мостом поворот делала и выкинула спутанный клубок на отмель. Лежали они, крепко запеленатые простыней-лиходейкой, тяжело дыша, хватая воздух посиневшими губами. А как раздышались, поняли, что приятна им эта близость. Так приятна, что не устояла Марьяша, что прежде к себе никого не подпускала, поцеловала незнакомого молодца. А он ответил. Вместе вернулись они в дом к Соловью-Разбойнику. Повинился перед ним Змеевич, что без родительского благословения Марьяшу замуж позвал. Признался, что полюбил горячо и другой жены не желает. Верным быть обещал. А Марьяна глаза опустила, румянцем густым щеки разукрасила и прошептала, что люб ей добрый молодец, и готова она за ним идти на край земли. Соловейко сначала расстроился, даже свистеть перестал. А потом согласился, что лучшего мужа любимой дочке не найти. Род Змея Горыныча знатным слыл. Ежели внимательно на царский герб посмотреть, то там вовсе не Орел Трехглавый изображен, а Змей Горыныч: вон и крылья, вон и три головы, вон и лапы когтистые. Но кому-то любовь молодых поперек горла встала. Вскоре заявился в Лес сам Змей Горыныч. Не успел Змеевич и слова сказать, как Горыныч его ухватил, да в небо унес, крикнув Марьяне с Соловьем-Разбойником на прощание, что никогда Орлам с Соловьями не породниться. Нет, не стала Марьяша слезы лить. Собрала узелок с пожитками и пришла с отцом попрощаться.

— Папаня, родной, дорог ты мне. Но не могу я никак клятву, данную любимому, нарушить. Обещалась я ему верной женой быть и идти за ним на край земли. Так и сделаю. И такая твердость в ее взгляде была, что не решился Соловейко перечить.

— Дам я тебе в дорогу злата-серебра да коня любимого. Береги себя и ступай с Богом.

— Иволгу отдашь? — изумилась Марьяша. Отец полжизни копил на хорошего коня, а теперь ей отдает? Помог Соловей дочери приладить сумки тяжелые к конскому боку. Смахнул слезу, испытав гордость за Марьяну, так ловко та на коня запрыгнула и одним движением усмирила. А как поехала, перекрестил ее в спину. Не побоялся он отпустить дочь в дорогу дальнюю. Знал, что не даст она себя в обиду, поскольку владела приемами ратными и наездницей в Лесу первой слыла. Сына ждал Соловей-Разбойник, но получив дочь, не стал от планов отступать. Воспитал бойцом. А еще Соловейко знал, что слава о нем как о мощном свистуне далеко разошлась. Побоятся нелюди мести, не тронут его дочь. День едет Марьяна, другой. Вот уже и места знакомые кончились, дорога меж полей вьется, над головой пичуга заливается, ветер спелые колосья волной колыхает, травяной дух нос радует. Хорошо! Но на исходе недели широкая дорога разделилась на три рукава: один налево, в сторону большого поселения, над которым вился дым печных труб, другой направо, в сторону гор, гранитом отсвечивающих, а третий вел к морю-океану, что блестело синей гладью и манило желтым песком. У солнечного берега плескался на ветру парус добротной лодки, стояли разноцветные зонтики, слышалась веселая музыка. Праздник, да и только! Марьяна никак не решалась сделать выбор, то в одну сторону ее потянет, то в другую. А тут, откуда ни возьмись, появился камень-валун с загадочными письменами. Может, он и раньше стоял, но пока ворон, что на нем сидел, не каркнул, Марьяша камня не замечала. Спустилась путешественница с коня, платочком с букв пыль смахнула и прочитала: «Налево пойдешь, замуж выйдешь».

— Нет, не пойду налево. Замужним налево ходить позорно, — вслух сказала Марьяна. Ворон в ответ кивнул головой. И пропал дым печной, а за ним растаял и город.

— Никак морок? — обратилась к ворону Марьяна. Тот не ответил. Посмотрел умным глазом и стукнул клювом по следующей надписи: «Прямо пойдешь, коня потеряешь».

— Ни за что прямо не пойду. Мне Иволгу жалко. Без коня совсем одиноко будет. Вмиг смолкла музыка, вздыбилось море черными волнами, смыло зонтики, лодка от ветра-урагана накренилась, зачерпнула кормой воду и пошла на дно. Хлипкой посудина оказалась, а парус и вовсе бумажный. А ворон опять клювом стучит, на следующую надпись указывает: «Направо пойдешь, гранит грызть будешь». Охнула Марьяна, глянула на горы, а они, словно насмехаясь, гранитными гранями блеснули.

— Не назад же возвращаться? — обратилась Марьяна к ворону, а того и след простыл. Постояла немного путешественница, по сторонам поглядела, не решаясь к горам двинуться. А море опять успокоилось, кораблик всплыл, музыка зазывно заиграла. И город из дымного тумана показался, приманивая запахом горячего хлеба. Но вспомнила Марьяна глаза Змеевича, его улыбку добрую, как кричал он «Не-е-е-т!», когда взмывал с отцом в небо, и решительно зашагала в правую сторону, ведя Иволгу за узду. Осторожно пробиралась она по горным тропам и гулкими ущельями. К ночи добралась до отвесной скалы, в которой обнаружился проход. Стоило Марьяне в него ступить, как закрылся тот огромным гранитным камнем. Пыталась Марьяша его сдвинуть, но он никак не поддавался. Тут, словно наяву, предстала перед ней надпись, что на придорожном валуне красовалась: «Направо пойдешь, гранит грызть будешь».

— И буду! — громко крикнула Марьяна. — Коли для дела надо, и гранит грызть буду!

Стоило эху разнести ее слова по пещере, как осветилась та огнем, и увидела Марьяна, что стены ее расписаны всякими знаниями. Ходила она от одной стены к другой, читала истины. И пока все до одной не запомнила, гранитный камень и на волосок не сдвинулся. Вышла Марьяша из замечательной пещеры и поняла, что может говорить на языках заморских, владеет арабской алгеброй и ведает римское право. Осмотрелась ученая дева и удивилась. Входила и выходила она через один и тот же проход, а оказалась по другую сторону гор. Перед ней раскинулся великий Царь-град. Блестел он под солнцем куполами золочеными, красовался теремами высокими. На сторожевых башнях бились на ветру знамена трехцветные. По количеству голов на гербе, значит. Чем ближе Марьяна подъезжала к городской стене, тем неуютнее себя чувствовала. Столица не Лес родной! Даже лица у стражников на главных вратах ей показались суровыми, а у горожан, снующих на улицах, неприветливыми.

— Что случилось, добрый человек? Отчего так пристально мои бумаги рассматриваете? — обратилась Марьяна к стражнику, что документы ее через лупу изучал.

— Не ходила бы ты, красавица, в город, — не поднимая головы, тихо произнес служивый человек. — Всех девиц, кто молод и собою хорош, Василиса Прекрасная изводит.

— И почему же она их изводит?

— Не хочет, видать, чтобы в Царь-граде девы красивее ее были.

— А кто такая эта Василиса? — Марьяна сунула стражнику в ладонь золотую монету. Тот ее на зуб попробовал.

— Жена Змеевича.

— Как жена? Когда успел? Увидев, что Марьяна в лице изменилась, стражник решил пояснить:

— Да годов пять прошло, как свадьбу справили.

— Пять лет? — ужаснулась Марьяна. — Не может быть!

Змеевич не более месяца назад в Лесу отдыхал, в речке купался. Холостым он тогда был!

— Что ты, милая! Не мог Змеевич месяц назад в Лесу отдыхать, он с тех пор, как женился на Василисе, носа из терема не кажет. А вот пяток лет назад точно, к Горюн-камню ездил.

Марьяна так и села. Это же что получается, она в пещере пять лет гранит грызла? А ее любимый тем временем женился? Закрыла Марьяна лицо ладонями и горько заплакала.

— Бабушка, почему ты любимого Марьяны только по отчеству кличешь? Ведь было у него имя? — внучка заглянула в хитрые глаза рассказчицы. — Было?

— Было, родная. Гад он.

— Гад, потому что слову своему изменил, Марьяшу предал? — допытывалась внучка.

— Имя у него такое от рождения — Гад, — сердито сказала бабушка и поджала губы.

— Ох, не нравится он тебе, — догадалась Анютка. — Давай не по имени. Называй его по отчеству. Пусть Змеевичем останется. Ладно?

— Ладно, — согласилась бабушка. — Слушай, стрекоза, сказку дальше.

Поплакала Марьяна, растрогала слезами стражника, и решил он ей помочь в город пробраться, чтобы ее Василиса Прекрасная не извела. Правда, не забыл еще один золотой в карман положить. Если бы кто посторонний на будку сторожевую глядел, то заметил бы, что вошла туда девица, а вышел молодец. Как есть молодец! Штаны на ратный манер кожей подбитые, кафтан широкий, а на голове шапка, из-под которой волос соломенный, коротко стриженный во все стороны торчит. И глаза у молодца решительностью светятся, а под носом приклеенные усы воинственно топорщатся. Вскочила Марьяна на коня и направилась к терему Змея Горыныча. Не могла наша путешественница вернуться домой, не увидевшись с Змеевичем. Мучила ее тайна, почему любимый пять лет носа из терема не кажет. Может, в беду попал? — Кто такой, чего приперся? — крикнул привратник, когда Марьяна постучала в кованые ворота. — С тобой, дурнем, разговаривать не буду. Веди меня к Василисе Прекрасной! Я ей весьма полезный человек! Ох, и хороша Василиса оказалась! Волос черный в причудливую фигу скручен, глаза на египетский манер краской подведены, губы алые спелой малиной кажутся. Талия токая, грудь высокая, бедра пышные. Красота! Но не было в той красоте и крупицы добра. Одна надменность. Хоть и обидно было Марьяне, что на такую деву ее Змеевич променял, вида не показала. Заговорила она с Василисой на иноземных языках и попросилась в секретари. Оценила та ее знания, взяла на работу, не раскусив, что перед ней не молодец, а девица. Марьяна-то не мелкого роста была, и ратное дело ее крепкой сделало. Стала Марьяна поручения Василисины исполнять, а сама по сторонам посматривает. Вот уж месяц живет, а Змеевича ни разу не видела. Может, нет его в тереме? Заметила Марьяна, что всеми делами в доме сама Василиса заправляет. А Змей Горыныч, что прежде грозным казался, почти с кровати не встает, хотя вокруг него лекари хороводы кружат. — В печали он, — шепнула пожилая кухарка, с которой секретарь дружбу завел.

— Сын из-за него словно мертвый.

— Как это? — заволновалась Марьяна. — Сама слышала, как Змеевич сразу после свадьбы с Василисой позвал отца и сказал ему: «Я женился, как вами было велено, но брачное ложе с Распрекрасной делить не желаю, хоть убейте. Решил я в собственном тереме затворником стать. Сидеть буду в своей горнице и не открою никому, пока красавица, что люблю всем сердцем, в дверь не постучится». — С тех пор и сидит?!

— Сидит, касатик. А Василиса как цепной пес под той дверью. Потому и красавиц изводит. Вдруг среди них та самая, что Змеевич всем сердцем любит.

— А где дверь заветная?

— Понаблюдай за Распрекрасной. Куда она спать уходит, там и дверь.

Стала Марьяна за Василисой шпионить и проследила, как та каждую ночь ключи из тайника брала и открывала дверь высокой башни. Свечной свет подсказал, что Василиса до самого верха поднималась. Вот где Змеевич добровольную тюрьму организовал! Пока Распрекрасная под его дверью спать укладывалась, в надежде, что рано или поздно он ей откроет, Марьяша тайничок соперницы исследовала. То, что там обнаружилось, удивило ее безмерно! Оказывается, Василиса вовсе и не Василиса. Даже не Прекрасная. На самом деле звали ее Шамаханская царица! Побежала Марьяна с этими бумагами к Змею Горынычу, показала, что за образом Василисы скрывается волшебница, сгубившая Дадоново царство. Кинулся Змей к своим тайникам и увидел, что пока он в печали находился, Шамаханская его богатства к рукам прибрала.

— Что же теперь делать? Бог с ним, с богатством! Как мне сына к жизни вернуть? Виноват я перед ним, разлучил с любимой, — каялся Змей Горыныч перед секретарем. — Посылал я за Марьяной в Лес, да опоздал. Уехала она и сгинула в Гранитовых горах.

Тут Марьяша усы сняла, и понял Змей, что перед ним стоит дева красоты необыкновенной. Правда, с волосами короткими.

— Ради любимого пришлось косой пожертвовать, — пояснила Марьяна, оглаживая растрепавшиеся волосы.

Понял Горыныч, что любовь ничем не остановить, коли она истинная. Шамаханскую тут же изобличили и в темнице заперли. Только наутро ни ее, ни богатства Змея Горыныча не обнаружили. Сбежала, гадюка.

— А Марьяша? — внучка привстала с кровати от нетерпения.

— Марьяна принарядилась и пошла в башню. Змея Горыныча попросила не идти за ней, внизу подождать. Хоть не терпелось тому сына увидеть, согласился. Он вообще с тех пор спесь поубавил. Поднялась наша красавица вверх, перед дверью выдохнула, пытаясь сердце ретивое унять, и громко постучала. Не знаю, откуда Змеевич догадался, что за дверью его любимая стоит, но открыл сразу. Исхудавший, бледный, но такой счастливый. Кинулись они друг к другу в объятья и замерли, не веря своему счастью.

— Хорошо-то как, бабушка! — внучка захлопала в ладоши. — А дальше что было?

Но увидев, что в дверях комнаты стоит дедушка, Анютка позвала его:

— Иди к нам. Тут бабушка сказку о нашей семье рассказывает!

— А как ты, стрекоза, догадалась, что сказка о нас?

— Ну, я же Орлова, а вы Соловьевы. И мама говорила, что первый раз встретила папу в Карловых Варах. Там они полюбили друг друга. А потом мама уехала учиться в институт в уездный город. Ей тогда дед свою машину «Волга» отдал, чтобы она чаще домой приезжала. В сказке машина в коня Иволгу превратилась.

— Хорошая была машина, — подтвердил дед. — А папа женился на другой.

Бабушка, поэтому ты его Гадом назвала? Но в столице мама с папой опять встретились. Мама тогда уже в полиции работала. Не зря в Гранитовых горах римское право изучала, — засмеялась Анютка.

— По моим стопам пошла, — дед раздул грудь от гордости. — Я же всю жизнь в ДПС служил. Соловьем-Разбойником.

— Отчего же ты о себе, бабушка, в сказке ничего не сказала?

— Как не сказала? — заулыбался дед. — Она же у нас Сказочница. А ты, стало быть, внучка Соловья-Разбойника. Спокойной ночи, стрекоза.

— Ягнерра из рода Бабкиных-Ежкиных за отличные показатели в учебе на факультете Гостиничное дело награждается именной метлой и получает распределение в «Дремучий лес».

— Как в «Дремучий»? Почему в «Дремучий»? Туда триста лет распределения не было! Заброшенное хозяйство, заросшие тропки-дорожки… Ректор Академии волшебства Фер Понтий, среди студентов больше известный как Ферапонт, сдвинул очки на кончик носа и внимательно посмотрел на девушку, вцепившуюся в метлу. В зале неодобрительно загудели. Из ясных глаз Яги полились крупные слезы.

— Ну-ка, перестать распускать нюни! — как можно строже сказал ректор. И с укором добавил: — Кого как не лучшую выпускницу посылать на трудный участок? Двоечника, из-за которого «Дремучий» вылетит из реестра Колдовских туристических мест? Давай, Ягуся, собирай чемодан, не посрами Академию.

У кромки леса юную ведьму ждала ступа. Старая разбитая колода, на водительском месте затертые от времени, но ясно читающиеся буквы, коряво вырезанные перочинным ножом. ДУРА. Вот и определение той, что сейчас взгромоздится на транспортное средство, предоставленное туристическим комплексом «Дремучий лес». Бросив рюкзак на дно, Яга залезла в ступу, засунула свою метлу в уключину, повертела ею туда-сюда, приноравливаясь к управлению.

— Земля-воздух! — скомандовала Яга, но ступа не сдвинулась с места. Ведьма кашлянула и повторила более громко:

— Земля! Воздух!

— Да хоть оборись, — раздался спокойный голос из кустов, — не полетит.

Яга испуганно обернулась, но увидев, что на опушку выбрался черный кот, облегченно выдохнула.

— Старая модель. Нужно добавить «Пшла вон!», — кот сел и обвил лапы хвостом, в котором запутался репей.

— А вы кто?

— Я администратор. Кот Баюн. С утра тебя поджидаю.

— А почему в кустах прятались? Меня боялись?

— По-маленькому ходил. Ага. Описался от страха, как увидел рыжую ведьму.

Веснушки на лице Яги загорелись еще ярче. Она отвернулась от кота и, задрав нос кверху, уверенно произнесла:

— Земля-воздух. Пошла вон.

Ступа дрогнула, но не взлетела.

— Я как сказал? «Пшла вон!»

— А вы пешком пойдете? — решила уточнить ведьма, глядя, как кот пытается вытащить репей из хвоста.

— Целее буду, — буркнул тот, выплевывая колючку с комком шерсти. Среди вековых деревьев поляна с домом открылась внезапно. Снизу вид оказался еще более удручающим: старое покосившееся здание, колодец без ведра, частокол, на котором пылились консервные банки. Закинув рюкзак на плечо и подхватив метлу, ведьма подошла к крыльцу, осторожно поднялась по скрипучим ступенькам, подергала за ручку двери. Закрыто.

— Теперь жди администратора, — проворчала она, усаживаясь на ступеньку. — Небось, ключи у него.

— Нет, здесь голосовой затвор, — шорох крыльев, и перед Ягой появился Ворон.

— Вы кто?

— Метрдотель, — птица гордо вскинула голову, блеснув бусинками глаз.

— Я Ягнерра, дипломированный специалист гостиничного дела.

— Да знаем мы, — отмахнулся Ворон. — Вчера яблочко по блюдечку крутанули, ваш выпускной бал посмотрели. Ну, ты набралась! Из-за нас, что ли? Зря. Да, в глуши живем, зато никаких тебе проверок. Чистый воздух, опять-таки. Здоровая пища. Э-э-э, — запнулся Ворон, вспомнив, что последних постояльцев старая хозяйка съела живьем, не сумев их сунуть в печь. Нарочито быстро кинувшись к двери, он сверкнул голым задом. Перехватив удивленный взгляд Яги, Ворон смущенно прикрыл свою лысую гузку крылом. — С Баюном вчера на раздевание в карты играли, — смущенно проговорил он, топчась у порога. — Мошенник. Карты передергивал. Не вздумай с ним играть.

— Не буду, — кивнула Яга, слабо представляя, что мог снять с себя кот в случае проигрыша.

— Избушка-избушка! Встань ко мне передом, а к лесу задом! — громко каркнул Ворон.

Здание мелко затряслось, посыпалась штукатурка. В глазах зарябило от пришедших в движение перекошенных углов, болтающихся резных наличников. Вдруг вся деревянная конструкция повалилась на бок, словно кто-то невидимый тронул первую костяшку домино, запустив цепную реакцию.

— Опять у курьих ножек беда! — вздохнул Ворон. Спрыгнув с крыльца, он юркнул в щель.

— Ну, скоро ты?

Встав на колени, Яга полезла следом, отмахиваясь от паутины. Ворон стоял у огромной курьей ноги.

— А где другая? — спросила запыхавшаяся ведьма, но подняв голову, увидела поджатую ногу, откуда торчала щепа. Поплевав на руки, Яга потянула занозу. Раздалось кудахтанье, рядом клацнули жуткие когти. Когда нога опустилась, дом дернулся, возвращая себе правильную геометрию, послышался грохот скользящей по полу мебели и битой посуды.

— Ворон, назначаю тебя секретарем, — вытирая пот со лба, проговорила Яга. — Заруби на своем носу: проводить ежедневный осмотр курьих ножек. Они — основа всего. Крепка основа — крепко хозяйство. До самых сумерек рыжая голова мелькала то тут, то там, Ворон рубил и рубил на своем носу, записывая распоряжения новой хозяйки.

Когда обессиленная ведьма упала на лавку у печи, появился Баюн.

— Ты где шатался? — щелкнул клювом Ворон.

— Хочешь, чтобы тебя уволили? Яга с ног сбилась, наводя порядок. Частокол на растопку пустила, траву-бурьян выкосила, имущество описала. Путеводные клубочки пересчитала, одного не хватает. Куда дел? Продал?

— Тише ты, — шикнул кот. — Вот клубочек. Для дела брал. В Железный замок сгонял, глянул, что там происходит.

— И что там? — тоже перешел на шепот Ворон.

— Революция! — кот многозначительно посмотрел на птицу. — Всерьез за нас взялись. От старого Кощея и костей не осталось. Новый там. Тоже из Академии и тоже отличник. Сейчас замок перестраивает. Техники нагнал, потайную комнату мастерит.

— Для чего?

— Не понял я. Может, станет там чужих невест прятать? И пытать, — Баюн сделал большие глаза. — Кощей инструмент на столах разложил. Пыточный. Смотреть страшно. Ножи, молотки. И все блестит.

— Считай, нам с хозяйкой повезло.

— Да погоди ты каркать. Как пойдут молодцы красну девицу вызволять, наша быстро от тоски озвереет. Они же какие? Их умой, накорми, спать уложи, карту туристического маршрута дай. Одна морока и никакой благодарности. Никто саму Ягу не приголубит. Плавали, знаем.

У Ягуси все болело. Спина не гнулась, ноги не шли. С вечера выстиранная скатерть-самобранка из благодарности накрыла сытный завтрак. Двое из ларца заканчивали белить дом, служба доставки «Емелино счастье» привезла заказанную мебель, посуду и рассаду. Кот рыл лунки, ворон совал туда цветочные ростки, а Яга, вызвав нехитрым заклинанием летний дождик, полила лужайку. «Дремучий лес» готовился принять первого клиента. И он пожаловал. Иван-царевич был деловит, капризен и вымотал Яге всю душу. Но, согласно правилам, она его проинструктировала о возможных рисках путешествия к Кощею. Подписав бумаги, что в случае смерти, претензий к «Дремучему лесу» иметь не будет, Иван отправился следом за путеводным клубочком. И не вернулся. Погиб, значит. Следующий постоялец, Иван — крестьянский сын, был до того хорошеньким, что Ягуся не раз роняла горючую слезу, пока его мыла, кормила, спать укладывала. Утром пыталась отговорить, но молодец подписал бумаги и побежал за клубочком, даже не оглянувшись на юную ведьму. И не вернулся. Яга всю ночь проплакала. Баюн пытался ее успокоить, но добился того, что его насильно выкупали, вычесали, и теперь он сидел с розовым бантом на шее, недовольно кривя морду. Но ради Ягуси терпел. Потянулись дни. Один Иван сменял другого, уход за постояльцами превратился в рутинное дело. Молодцы гостили разные: добрые и злые, горделивые и сердобольные, красивые и не очень. С тоской смотрела вслед им Ягуся, представляя, до чего должна быть хороша Марья-царевна, ради которой Иваны играли со смертью. Они ее любили. И ни один из них не взглянул с нежностью на ведьму. Так и пройдет ее бабий век. Однажды, когда Ворон и Баюн ушли за клубочками к Кощею, который исправно их собирал, прибыл очередной молодец. Вел он себя грубо, нагло и, когда Яга добавляла ему горячей воды в лохань, притянул ее к себе и попытался сорвать одежду. Едва отбившись ведром, кинулась ведьма во двор. А куда бежать? Метла осталась в доме, без нее на ступе не взлетишь. Заклинания, кои выучила в Академии, против лиходея применить невозможно, разве что дождиком полить. А Иван уже портки надел, вот-вот следом за ней припустится. И понеслась Яга по тропе, ведущей к Железному замку, надеясь, что встретит на ней Ворона и Баюна. Свои в обиду не дадут. В лесу быстро темнело, тропинка петляла и терялась, но огни замка, пробивающиеся через лес, указывали верное направление. Выскочив к парадному подъезду, ведьма что есть силы забарабанила в мощную дверь. Та легко открылась, и Яга, кого-то толкнув, влетела в ярко освещенный холл.

— Привет, Яга! — услышала она веселый голос Баюна.

— А мы тут чайком балуемся. С вишневым вареньем. Увидев безумный взгляд хозяйки, осекся. Только сейчас ведьма разглядела, что сбила с ног самого Кощея — высокого молодого человека, одетого почему-то в хирургическую форму. Он, нахмурившись, стягивал с руки латексную перчатку. Сердце у Ягуси зашлось. И не столько от быстрого бега, сколько от вида окровавленных перчаток.

— Не снимай, — крикнула она Кощею. — Там еще одного завалить надо!

Теперь Кощей смотрел на Ягу с видимым интересом.

— В смысле, завалить?

— Ты чего, ведьма, удумала? — вмешался в разговор Баюн. — Решила нам весь бизнес попортить? Только начали как люди жить!

— Она решила, что Кощей молодцев жизни лишает! — догадался Ворон, сплевывая косточку. — А он у нас выпускник факультета волшебной хирургии. Из-под его ножа писаные красавицы выходят, за которыми Иваны в очередь встают. Теперь мы над златом не чахнем, мы его лопатой гребем. «Дремучий лес» процветает!

— Тебе новую ступу заказали, — промурлыкал кот. Но ничего не слышала Яга. Смотрела своими большими глазами на Кощея, который тоже замер, словно громом стукнутый.

— А из меня красавицу сделаешь? — шепотом спросила ведьма.

— Нет, — также тихо ответил Кощей.

Тяжелая слеза повисла на ресницах Ягуси.

— Ты для меня самая красивая. Красивей не бывает, — он шагнул к ней, отбросив в сторону перчатки. Ворон закрыл крылом глаза Баюну.

— Нечего подглядывать, как люди целуются.

А Ивана, что на Ягусю набросился, так и не нашли. Сгинул в дремучем лесу, должно быть.

— Доктор! Доктор! Я, кажется, вампир!

— Успокойтесь, пожалуйста. Не надо кричать. Ложитесь на кушетку.

— Но, доктор, у меня ничего не болит! Зачем кушетка?

— В моем кабинете так положено. Я — сижу, вы — лежите.

— Доктор, помогите! Я схожу с ума! Меня все время тянет насосаться крови. Язык сам непроизвольно складывается в трубочку, когда рядом находится тот, в ком течет кровь!

— Представьтесь, пожалуйста.

— Пани Десмод, — она легла на кушетку, и хотя заметно успокоилась, ее грудь продолжала вздыматься так, будто она пробежала из одного конца Грижского леса в другой.

— О, так вы из рода Десмодус Ротундус? Это многое объясняет. Вы ведь нездешняя?

— Но как вы догадались? Действительно, я попала в ваш лес малышкой, и меня любезно приняла семья, живущая в Гулкой пещере у реки. Я ничем от остальных, в принципе, не отличаюсь. И они тоже выходят на охоту ночью. Собственно, поэтому меня встревожила нехарактерная тяга к крови.

— Но откуда вы узнали, что вы Десмод?

— Когда меня нашли, к моей ножке была привязана ленточка с этим именем.

— Видимо, вас привезли из далекой заокеанской страны, к примеру, Аргентины, где проживает ваше семейство. Иначе бы вы знали, что относитесь к роду «вампир обыкновенный».

— Это что же получается? Мои приемные родители пригрели на груди вампира? А! — она перевернулась на живот и заплакала. — Впору наложить на себя руки!

— Вы имеет в виду крылья? — уточнил доктор.

Пани Десмод сокрушенно взмахнула перепончатым крылом.

— Мне неудобно лежать на этом пне, что вы называете кушеткой. Можно я повишу вниз головой? Мне так привычнее.

Она взмахнула крыльями и повисла на ближайшем сучке, но так близко, что доктор смог рассмотреть, как она шмыгает носом. Действительно, в отличие от семейства летучих мышей, живущего в Гулкой пещере на отшибе леса, ее мордочка была коротковатой и отсутствовал носовой листик.

— Я прилетела к вам по рекомендации, пан Фил. Мне сказали, что вы знаменитый психо, и обязательно мне поможете.

Пан Фил вздрогнул на слове «психо». Он терпеть не мог, когда к нему так обращались. Все дело в табличке, которую он вывешивал у своего дупла в день приема. Когда-то филин решил заявить о себе, как о психотерапевте, и обратился к дятлу, чтобы тот выдолбил это сложное слово на отполированной дощечке. Но как нарочно, в этот день дятел объелся листовертками, что расплодились на диком винограде, хмель ударил ему в голову, и произошла досадная ошибка: вместо солидного слова «психотерапевт» на табличке красовались пять позорных букв. Сначала пан Фил не обратил внимания на слишком короткую надпись, а потом стало поздно. «Психо» прикипело к нему намертво, и не имело смысла исправлять написанное дятлом. Кстати, дятел стал первым его пациентом. Он жаловался на жуткую головную боль, опровергая поговорку, что у дятла не болит голова. Сложный психоанализ позволил сделать правильные выводы: нечего в пьяном виде долбить бетонный электрический столб, принимая его за дерево.

— О, пан Фил! — летучая мышь заломила крылья. — Вы моя последняя надежда! Как мне жить? Неужели мне придется губить несчастных животных только из-за моей страсти к крови? Придумайте что-нибудь!

— Милая пани Десмод, успокойтесь. Кажется, у меня есть для вас достойное предложение. Я решил расширить спектр медицинских услуг, оказываемых мной. Слишком часто ко мне стали обращаться звери, которые помнят ту часть слова, что не поместилась на этой вывеске, — Фил указал на болтающуюся на шнурке дощечку с косо выбитыми буквами. Не зря он столько времени внушал приходящим к нему пациентам, что он — психотерапевт. В случае какой беды они тут же вспоминали его внушение «психо-терапевт, терапевт, терапевт» и шли к нему со всякими болячками.

— Я буду пить кровь у тех, кто обречен и не поддается лечению? — с надеждой в голосе произнесла приободрившаяся мышь.

— Нет, — Фил уставился на собеседницу желтыми глазами. — Я назначаю вас лаборантом. Вы будете производить забор крови у пациентов, которых я пошлю сдавать анализы. Я уверен, вы сможете определить по крови, кто из них нуждается в лечении.

— Но почему вы предлагаете стать лаборантом мне? — удивилась пани Десмод. — Разве в нашем лесу мало желающих отведать свежей крови?

— Как вы думаете, кто из пациентов протянет лапу, ну, скажем, лисе?

— Да, что-то я не подумала. Лиса устроит такую дегустацию, что и лечить некого будет, останется одна шкурка.

— Очень рад, что такая умная мышка будет работать в моей лаборатории. Тем более что ваша слюна содержит анестезирующие ферменты, обезболивающие место укуса, чего точно нет у лисы.

— О, спасибо, доктор! Когда я могу приступить к работе?

— Да прямо сейчас. Я сегодня же пошлю к вам первого пациента. Видите, сюда приближается заяц.

— Я спрячусь за «кушеткой», чтобы не смущать посетителей нашей клиники, — мышь облизнулась и перелетела за пень.

— Доктор, доктор! Что делать? — косой схватился за свои длинные уши и нервно связал их узлом под подбородком.

— Пан Зиблс, ложитесь на кушетку.

— Попрошу называть меня полным именем: Зимой-Белый-Летом-Серый.

Заяц потоптался на пне, прежде чем лечь на спину. Закинул ногу на ногу. Потом распрямил их, поелозил, перевернулся на живот, подпер лапой голову. Он всегда сердился, когда жители Грижского леса использовали некрасивое сокращенное имя Зиблс. Он приложил столько усилий, чтобы превратить его в выдающееся, как нельзя лучше отражающее сезонную особенность зайцев.

— Что вас привело ко мне, пан Зимой-Белый-Летом-Серый?

— Я хотел поговорить о своей жене. Она рожает и рожает! В норе у Кривой сосны уже ступить негде. Ходим буквально по головам! Что мне с ней делать, доктор? Еще чуть-чуть, и наша нора взорвется зайцами, как вулкан огнем и пеплом. Они поели всю траву и кору с деревьев в радиусе десяти метров.

— А вам не кажется, что дело не в вашей жене? Вернее, не только в ней.

— Как это? — косой сел. Его нога, согнутая в колене, начала дергаться. — Что я только не предпринимал, чтобы отвлечь ее от тяги к продолжению рода!

— И что же это было? — Фил заинтересовано уставился на зайца.

— Ну я сорок дней не выпускал ее из норы, ублажал и ублажал. Прерывался только на еду, а она, бац, и опять родила девятерых зайчат.

— То есть, вы все сорок дней занимались сексом? Этим вы ее отвлекали?

— Ну да.

— Для того чтобы поставить точный диагноз, вам следует сдать кровь. Пройдите в лабораторию, — Фил махнул крылом за пень.

— Протяните лапу, — скомандовала пани Десмод, поджидающая зайца с другой стороны «кушетки». Процедура забора крови прошла результативно. Вернувшись вместе с пациентом, довольная мышь облизнулась, покатав каплю заячьей крови во рту, возвела глаза к небу и произнесла:

— Тестостерон зашкаливает.

— Ну-с, пан Зимой-Белый-Летом-Серый, если вы хотите прекратить появление новых отпрысков, вам следует перестать заниматься сексом. Именно от него случаются дети.

Заяц развязал уши.

— Это выше меня, — печально произнес он. — Пожалуйста, доктор, найдите другой способ уменьшить их количество.

— Я подумаю. Обещаю. Пан Зиблс слез с «кушетки» и понуро поплелся домой — в нору у Кривой сосны, где его ждала опять беременная зайчиха. Следом к пану Филу пришла лиса. Пани Рудая попыталась залезть на «кушетку», но из-за большого веса не смогла справиться с простой задачей, поэтому, задыхаясь от непосильных потуг, растянулась под пнем.

— Ох, доктор! Я еле доползла до вас. Фигура лисы больше напоминала надутый шарик. Она уже забыла, что была грациозной хищницей до того, как у леса построили птичий комплекс.

— Вы продолжаете питаться курятиной? — уточнил Фил. Лиса стыдливо кивнула головой.

— Как не подсесть на легкую добычу?

— У пани Рудой повышенный сахар, холестерин и еще какая-то дрянь, которой пичкают бройлеров, чтобы они быстро набирали вес, — отрапортовала летучая мышь, смакуя лисью кровь.

— Если вы хотите долго жить, то должны придерживаться диеты, — строго произнес доктор. — Есть только натуральную пищу. Никаких бройлеров.

— Травку жевать? — ужаснулась пани Рудая.

— Отчего же? В лесу полно диетической еды. Сходите хотя бы к Кривой сосне. Там, говорят, зайцев развелось немерено. Только особо не увлекайтесь: один заяц в два дня. Заодно разомнетесь, побегаете за ними. Физическая нагрузка полезна при ожирении.

— Спасибо, доктор, прямо сейчас и пойду. Филин осуждающе повертел головой, видя, как брюхо лисы волочится по траве.

— И, голубушка, забудьте про бройлеров. Они — яд!

— Пан Фил! — перед ним тут же появилась висящая вниз головой летучая мышь. — А мне за вредность чего-нибудь полагается? Я тут пью всякую кровь, в том числе с ядом, поэтому было бы справедливо получать надбавку за вредность.

— Вы хотите, чтобы я прикрыл лабораторию? — повел бровью филин. Его возмутила предприимчивость мышки. Только что она рыдала, что ей жизненно необходима кровь, а как получила свое, тут же возжелала большего. Ох уж эти животные. Совсем как люди.

— Я легко расторгну наш договор. И прошу заметить, дорогая пани Десмод, что я не сижу на диете. И когда голоден, мне все равно, чем питалась мышь. Пусть даже летучая.

Пани Десмод хлюпнула носом.

— Когда ожидается следующий прием? — поинтересовалась она, предварительно отлетев от филина подальше.

— Когда меня опять будет мучить бессонница, — зевнул пан Фил и взлетел в свое дупло.

— Дорогой, ты опять играл в доктора? — сонным голосом спросила его супруга, открыв всего один глаз. «Вся наша жизнь игра!» — негромко пропел пан Фил, вспоминая, что большую часть жизни провел на телевидении, выступая символом мудрости в передаче «Что? Где? Когда?». Пенсия в Грижском лесу была бы скучна без игры в «Психо».