16 ноября 1919 года контр-адмирал Миклош Хорти, бывший флигель-адъютант австрийского императора и венгерского короля Франца-Иосифа, во главе контрреволюционных частей въехал в Будапешт на белом коне. Перед одной из фешенебельных гостиниц на будайском берегу Дуная он остановился и произнес краткую речь. «Для преступного города, — зловеще произнес он, — бывшего центром пролетарской революции, наступает час расплаты». Свое обещание Хорти сдержал.

Венгерская пролетарская диктатура пала, не удалась попытка создать на развалинах Австро-Венгерской монархии, потерпевшей крах в мировой войне, свободную и независимую Венгрию. Начался период белого террора. Контрреволюционные отряды тысячами казнили участников революции. Офицеры, как подобает дворянам, одевали белые перчатки, вздергивая революционеров на виселицу, и с неистощимой изобретательностью отыскивали все новые и новые способы пыток.

Так началась самая мрачная глава в новейшей истории Венгрии. 1 марта 1920 года Миклош Хорти был избран правителем Венгрии: фашистская диктатура была закреплена «конституционно». Опередив Муссолини, Гитлера и Франко, Хорти первым создал фашистское государство. Парламент, правда, существовал, но самая ограниченная в Европе избирательная система без всякого риска обеспечивала в нем безусловное преимущество партиям капиталистов и крупных землевладельцев. Всевозможными способами была ограничена деятельность профсоюзов; социал-демократическую партию, используя оппортунизм ее правых руководителей, сделали неспособной к борьбе. Коммунистическая партия была запрещена, в высших учебных заведениях введена процентная норма для слушателей-евреев.

Идеологию этого периода сформулировал в духе так называемого неонационализма министр культуры граф Куно Клебельсберг. В массах распространяли звучные лозунги о мифической венгерской расе, о ее «избраннической миссии» и «культурном превосходстве». В школах ученикам прививали крайне шовинистические взгляды, воспитывали детей в духе антисемитизма, ненависти к соседним народам, в первую очередь к славянам. Бедность и нищету приписывали условиям мирного договора, который страна была вынуждена заключить после первой мировой войны, а внимание недовольных пытались направить от социальных бедствий в сторону призрачных мечтаний о «Великой Венгрии», господствующей над всей территорией Карпатского бассейна.

Полуфеодальное экономическое и общественное устройство Венгрии делало из нее живой паноптикум в центре Европы. Если какой-нибудь западный историк собирался изучать остатки феодализма, ему достаточно было купить железнодорожный билет и приехать в Венгрию. Здесь он воочию мог убедиться в существовании таких учреждений, обычаев и общественных слоев, которые в более развитых странах Европы исчезли уже в эпоху промышленной революции. В 1920—1930-е годы, когда широкое развитие естественных наук одним прыжком раздвинуло горизонты человеческого познания, в период исследований Бройля, Шрёдингера, Хейзенберга и Юкавы, в годы рождения квантовой теории и теории мезонов в Венгрии каждый десятый человек был неграмотным. Нищету и отсталость страны режим Хорти сделал достопримечательностью, которую показывали иностранным туристам. Тысячами съезжались они в Венгрию и с наслаждением, граничащим с ужасом, обозревали саманные халупы деревень, солончаковую равнину в Восточной Венгрии — Хортобадь, где на протяжении многих километров глаз человека не встречался с каким-либо творением людских рук. Характерно, что для иностранцев в этот период именно Хортобадьская степь — пуста — стала символом Венгрии. Пуста — слово, которое в венгерском языке означает не только равнину, но и однообразную, голую, бесплодную землю. Наряду с пустой, символом страны стала нищета, бедность, хотя Алфельд и Дунантул по природным условиям могли быть одним из богатейших в Европе сельскохозяйственных районов. Но земля не принадлежала крестьянам. 27 % земли в стране составляли латифундии площадью в многие тысячи хольдов, 18 % — имения от 100 до 1000 хольдов, и все они находились в руках аристократии и помещиков. В то же самое время у 1,6 миллионов сельскохозяйственных пролетариев земли не было совсем, а полтора миллиона крестьян-бедняков владели всего лишь 9 % обрабатываемой земли. Кроме Испании, Португалии и стран Балканского полуострова, нигде в Европе не было социального неравенства таких размеров.

По данным переписи 1930 года, в соответствии с ярко выраженным аграрным характером страны, рабочий класс составлял лишь 21 % населения. В 1931 году 66 % капитала промышленных акционерных обществ находилось в руках иностранцев. Кроме Албании, Венгрия была единственной страной в Европе, где продолжительность рабочего дня не ограничивалась никакими законами. В соответствии с этим более 25 % рабочих имело 10-часовой рабочий день. Поддержание заработной платы на низком уровне было весьма легким делом, ибо существовала мощная резервная армия рабочих, которую питала постоянная аграрная перенаселенность. От введения пособия по безработице правительство решительно отказывалось. Социальные мероприятия — страхование по болезни, врачебная помощь — далеко отставали от социальных мероприятий в развитых промышленных государствах. Процент смертности был самым высоким в Европе (в 1935 г. — 15,3 %). Недовольство рабочих находило свое выражение в борьбе за повышение заработной платы, в забастовках и демонстрациях, но фашистское полицейское государство было сильнее. Наиболее знаменательной была всеобщая забастовка и демонстрация в Будапеште 1 сентября 1930 года, подавленная лишь после многочасовой схватки между безоружными демонстрантами и полицией с воинскими частями.

В этот период, когда в Венгрии считался еретичеством даже буржуазный либерализм, лучшие из венгерских писателей взяли на себя задачу представлять интересы общества. Венгерская прогрессивная литература эпохи между двумя мировыми войнами носила разоблачающий характер. Крупнейший венгерский прозаик того времени, Жигмонд Мориц, с удивительной силой раскрывал нищету крестьянства, его зависимое положение и выносил беспощадный приговор венгерским помещикам — джентри, трутням, гордо называвшим себя «историческим» классом. В начале 30-ых годов возникло большое литературно-политическое движение, называемое движением «народных писателей». «Народные писатели» в художественных произведениях, а главным образом в мятежных по духу социографических работах, обращали внимание страны на жизнь венгерской деревни, задыхающейся под гнетом феодального наследия. В 1937 году они создали движение «Мартовский фронт», в котором стремились объединить антифашистски настроенную интеллигенцию, жаждущую демократических преобразований. В среде «народных писателей» начали свою деятельность многие значительные представители сегодняшней венгерской литературы: Дюла Ийеш, Ласло Немет, Петер Вереш, Пал Сабо, Йожеф Дарваш и др.

Громче звучали слова протеста на устах тех писателей и поэтов, которые, пройдя через буржуазный демократизм, пришли к рабочему движению.

Лайош Надь в объективном, лаконическом стиле раскрывал бесчеловечность существующего строя, показывал, как отравляюще его моральное воздействие и как он выворачивает наизнанку представление о настоящих ценностях. В своих социографических статьях он смело говорил о нищете трудящихся. Революционный голос венгерского рабочего класса зазвучал в поэзии великого пролетарского поэта Аттилы Йожефа. Его значение слишком велико, чтобы о нем можно было сказать в одной-двух фразах. Аттила Йожеф был одним из величайших поэтов нашего столетия.

Разразилась вторая мировая война. Венгрия недолго оставалась нейтральной. В 1940 году Хорти примкнул к немецко-итальянско-японскому союзу и 10 апреля 1941 года, нарушив заключенный в декабре предыдущего года «договор о вечной дружбе», на стороне Германии напал на Югославию. За несколько дней до этого вероломного нападения венгерский премьер-министр Пал Телеки покончил жизнь самоубийством. В прощальном письме к Хорти он написал: «Мы стали клятвопреступниками, — из трусости, — поправ основанный на речи в Мохаче договор о вечном мире. Нация чувствует, что мы поступились ее честью. Мы стали на сторону негодяев. Мы превратились в мародеров! Ничтожная нация!»

22 января 1942 года венгерские солдаты уничтожили в Уйвидеке 3700 сербов и евреев, в том числе женщин и детей. Во льду Дуная были заботливо приготовлены проруби, в которые бросили трупы.

Хортистская Венгрия ввязалась в захватническую войну против Советского Союза. Это обошлось ей более чем в сто тысяч солдатских жизней. Экономическая жизнь Венгрии перестроилась на безусловное обслуживание запросов Германии. Длинные составы, нагруженные плодами венгерской земли, потянулись в Германию. В Венгрии был введен карточный режим, и норма продовольствия на одного человека была гораздо ниже, чем в Германии.

Недовольство венгерского народа все росло, захватническая война была чужда народным массам. Но в стране, запуганной двадцатилетним фашистским террором, не могло развернуться вооруженное сопротивление в таких размерах, как это было во Франции или Югославии. И все же венгерские рабочие всеми возможными способами саботировали распоряжения правительства, а сражающиеся на фронте солдаты целыми группами переходили в расположение советских войск. Среди венгерских писателей нашлось несколько коллаборационистов, которые преклонялись перед гитлеровскими идеями, большинство перешло на пассивные позиции и с неодобрением следило за кровопролитной войной, но несколько писателей храбро выступило против фашистских преступлений.

Выдающимся представителем венгерской антифашистской поэзии был Миклош Радноти, убитый в последние дни войны фашистами, когда его гнали в Германию.

19 марта 1944 года немецкие войска перешли границу Венгрии и оккупировали страну. Новые десятки и сотни тысяч венгерских солдат были брошены на фронт, началось уничтожение евреев, полное экономическое ограбление страны. Угоняли скот, демонтировали и увозили в Германию заводское оборудование. В октябре Хорти попытался заключить перемирие с войсками союзников. Тогда немцы, прибегнув к путчу, привели к власти в стране крайне правую, фашистскую партию — нилашистов. В обмен на безопасность своей семьи и свою собственную Хорти передал власть самому преданному приверженцу нацистов в Венгрии — Ференцу Салаши.

Одетые в зеленые рубашки нилашисты убивали сотни ни в чем неповинных людей, с пеной у рта кричали об «окончательной победе» и о немецких «чудо-орудиях». Но советские войска уже перешли границу Венгрии и неотвратимо двигались на запад. К декабрю восточная и южная части страны были уже освобождены, а советские передовые части достигли столицы. Под рождество из окон верхних этажей уже можно было различить жерла советских орудий.

В юрский геологический период Большая венгерская степь — Алфельд — была морем. И нынче, в эру Голода, она тоже подобна морю.

Под небесами распростерлась бескрайняя равнина. Ни холма, ни возвышенности — плоско, как на глади морской, если бы море могло замереть в такой неподвижности. Пшеничные поля ровны, будто небесные инженеры выровняли их по линейке, обозначив, на какую высоту может подняться молодой колос, чтобы не нарушить зеркальной глади поля.

Небо над ним — точно стеклянный колпак, который шаловливые ангелы расписали белым и голубым.

Графский майорат стоит словно в центре вселенной. Куда ни глянь — только небесная кайма, и, повернись ты даже на триста шестьдесят градусов, ничего не увидишь, кроме неба и неба.

Молодому графу представляется, будто он тоже центр вселенной, ибо куда граф ни прискачет на своем арабском жеребце, работники везде приветствуют его, как молодого бога.

Вот он подъезжает к свекловичному полю. Триста хольдов сахарной свеклы. Взглянешь на эту степную ширь — и голова закружится. Низкорослая рассада сахарной свеклы стоит ровными рядами, точь-в-точь нежные школьницы, которых учительница гимнастики выстроила шеренгами, и, куда ни посмотри, повсюду эти ряды — прямые, как стрела.

Графу со своего коня видно далеко-далеко, ведь деревца и то нет нигде окрест. Кажется, будто его седло плывет в недосягаемой высоте над этими карликовыми зарослями. Граф оглядывается: где же та группа батраков, которую он навещал и вчера и третьего дня — каждый день на этой неделе? А нынче уже пятница, полдень.

Работники разбиты на группы по семьдесят человек. Семьдесят мужчин, вооруженных мотыгами, гнут спины над сахарной свеклой, выпалывают сорняки, заботливо окучивают каждый кустик маленькими холмиками, напоминающими перевернутые воронки.

Но вот граф замечает группу крестьян, которую он разыскивает, и скачет к ней по дороге.

Подъезжает ровно в полдень.

Батраки по знаку графского приказчика разгибают спины и прекращают полку. Обед. Ряды расстраиваются, люди идут на край поля, там их ждут с обедом жены и дети.

Обед носят из деревни в горшках, и на поле все приходят в тот час, когда начинают звонить колокола дальних деревень.

Молодой граф соскакивает с коня, бросает повод откуда-то подвернувшемуся мальчишке, а сам подходит к приказчику и спрашивает:

— Когда же вы, наконец, покончите с этой безделицей?

Граф — тридцатилетний крепкий человек спортивного склада; приказчик — шестидесятипятилетний мрачный старик. Граф — веселый и легкомысленный, старик — сгорбленный и хмурый.

Приказчик отвечает подобострастно:

— Ваше сиятельство, не извольте гневаться, земля больно крепкая, дождя давненько не было, одна только трава и растет. Потому и работа идет туго. Не знаем, управимся ли к субботе, разве что всю ночь проработаем.

Графу это безразлично. Он и спрашивает только затем, чтобы оправдать свой приезд в степь. Он кивает и говорит:

— Что ж, работайте всю ночь.

Приказчик почесывает голову:

— Трудно будет, ваше сиятельство, людей уговорить, сколько ни плати.

Граф смеется, оглядывается и замечает ту, ради которой он сюда прискакал: стройную, высокую, хорошенькую молодицу. Она как раз передает мужу горшок с едой.

Молодица тоже бросила взгляд на графа, вспыхнула, кокетливо повела плечами, а потом, прикинувшись, будто не видит его, обернулась к мужу, который уселся на земле, и сказала:

— Ешьте!

— А что ты принесла? — спросил муж.

— Что ж я могла принести?! Похлебку, как и вчера.

Муж отлично знает, что дома нет ничего. Кладовка пуста. Нахмурившись, берет он горшок, ставит его промеж колен, вынимает из веревочной сетки, приподымает крышку и заглядывает внутрь.

Горшок полон коричневой бурды, на поверхности которой плавает застывший жир, тут же прилипающий к оловянной ложке.

Батрак молчит, сказать ему нечего. Тяжкий голод царит сейчас в деревнях. Зима выдалась суровая, а в домах хоть шаром покати, — прошлым летом засуха была, недород. На зиму не запасли ничего, и все по уши в долгах. Сейчас уже начались полевые работы, а поденная плата нищенская: пенгё в день. В каких-нибудь далеких и более счастливых странах батракам было бы даже невдомек, как прожить на такие гроши. А тут приходится еще долги выплачивать. Вот и голодай, как собака. Жену и то выругать нельзя за плохой и скудный обед, она ведь тоже все сносит, не жалуется… А цены на пшеницу упали, и помещики платят вовсе гроши.

Вздохнув, он принимается за похлебку. Радуется даже двум клецкам, обнаруженным в бурде. Жена намешала их из муки, и они плавают в этой темно-коричневой жиже, словно какие-то допотопные моллюски.

Фамилия батрака Киш. Зовут его Яношем. Фамилия у него короткая, а бедность долгая и давняя. Бедность плывет за ним, как на закате тень за человеком.

Скрипнув зубами, он решительно приступает к еде.

Вечно эта похлебка. Утром похлебка, домой придешь — снова похлебка.

— Как подумаю, сколько я за свою жизнь этой бурды выхлебал… — говорит он. — Ведь если слить ее в одну бочку, так — ой, ой, ой! — такой бочки не сыщется, верно, и в подвалах эгерского архиепископа!

Жена не отвечает. Рассеянно, будто ненароком, смотрит туда, где беседует с народом молодой граф.

Батраки садятся вразброс. Кто тут, кто там. Каждый старается загородить горшок, что ему принесли. Жалкая еда, хвалиться нечем. Все склоняются над глиняными горшками и хлебают коричневую жижу.

— Воды принесла? — спрашивает Янош Киш.

— Нет.

— А почему?

— Да ведь вы же утром взяли с собой.

— Я только один литр взял. Вся уже вышла.

— А зачем выпили всю?

— Зачем выпил? Что ж, мне и воду теперь экономить?

Жена призадумалась.

— Ладно, пойду, принесу.

Молодица вытаскивает из сумы литровую бутылку. В суме нет ничего, кроме ломтика хлеба. Она вынимает его и отдает мужу.

— Ешьте.

— Есть?.. А съем, тогда что останется?

— Не помирать же вам с голоду?

— Не помирать с голоду!.. Это бабе легко говорить… Видно, что в солдатах не была… Когда я в армии служил, так того, кто съедал последнюю банку консервов, подвешивали… А во время войны так и расстреливали… Последний ломоть хлеба есть нельзя. На этой графской земле еще и худший голод может случиться…

Жена не отвечает. С бутылкой в руке идет она к колодцу.

Муж и не глядит ей вслед, — он медленно, очень медленно хлебает суп.

Колодец поодаль. У самого свекловичного поля начинается огромное пастбище на десять тысяч хольдов. На краю пастбища и стоит колодец. Прежде и свекловичное поле было пастбищем, но потом его запахали. Потому колодец и оказался с краю.

Молодая женщина идет, идет торопливо, юбка ее развевается на ветру.

Граф смотрит ей вслед, покуда она не исчезает вдали.

Вдруг он говорит:

— Надо мне коня напоить… В том колодце есть вода?

Старик-приказчик долго молчит и, наконец, отвечает:

— Есть, ваше сиятельство. В колодце вода еще не перевелась.

— Ну, я поеду, напою коня.

Он вскакивает на коня. На коне нарядное желтое седло, на молодом графе — изящные замшевые бриджи. И хорош же он был, когда поскакал к колодцу поить своего коня!

Только молодица успела вытянуть ведро, как подъехал граф. Увидев его, она испугалась.

— Вода в колодце есть? — спросил молодой человек.

— Есть, ваше сиятельство, есть, — ответила она.

— Ну, тогда я коня напою.

Он соскочил с лошади и подвел ее к колодцу.

Молодушка забыла наполнить бутылку. Стараясь угодить графу, она вылила всю воду в колоду, но колода была большая и рассохшаяся — одного ведра не хватило.

Она снова опустила ведро в колодец, опять вытянула. И так три раза подряд.

Конь погрузил морду в воду, потянул ее немного, но пить не стал — должно быть, не хотелось ему.

Жена Киша засмеялась.

— А конь-то, видно, не хочет пить.

— Зато я хочу, — сказал граф.

Молодая женщина тут же молча опустила ведро в колодец и, когда оно наполнилось до краев, бережно вытянула его. Налила воды в бутылку, выплеснула немножко обратно в колодец и протянула бутылку графу.

Но тот, глядя на женщину горящими глазами, проговорил:

— А я ведь не воды хочу.

— А чего же вы хотите, ваше сиятельство?

— Поцелуя.

Она глянула на него лукаво, так, как смотрят только молодые, хорошенькие женщины.

— От такой жажды, ваше сиятельство, еще никто не помирал.

— А я и не собираюсь помирать. Он ближе подступил к молодице.

Та залилась румянцем до корней волос.

— Ваше сиятельство, мы ведь в пусте!

— Ну и что ж с того?

— Я только так говорю.

— А зачем ты говоришь?

— Сами знаете зачем, ваше сиятельство.

— Ничего я не знаю.

— Знаете… Смотрят на нас.

— Пусть смотрят, если не боятся ослепнуть.

Молодушка поняла, что с ним шутки плохи, и спряталась за колодец.

— Ваше сиятельство, не подходите близко. Народ у нас глазастый: они ваши мысли и то разглядят.

Граф пошел было за ней, но остановился.

— Послушай, пятый день я приезжаю из-за тебя сюда, в пусту, а ты не хочешь понять…

— Нет…

— А ведь тебе все равно не уйти от моего поцелуя.

Жена Яноша Киша произнесла серьезно:

— У меня есть муж.

Граф помолчал.

— Ну и что с того?

— Это уж, ваше сиятельство, сами должны знать.

— А я не хочу знать.

Глаза его горели, словно угли, объясняя собеседнице, чего он хочет.

— Ты любишь мужа? — спросил граф.

— Я с ним перед алтарем стояла, — отвечала женщина.

— Я спрашиваю, любишь ты его?

— Нельзя замужней женщине задавать такие вопросы.

— А мне надо знать.

— Спросите моего мужа.

— Послушай, не шути со мной… Я хочу тебя…

— Мало ли чего человеку хочется, да не все ведь можется…

— Я к этому не привык. Мои желания всегда сбываются.

— И сейчас сбудется, чему быть должно.

— Что же?

— А то, что вы, ваше сиятельство, сядете на коня и оставите меня в покое.

— Да я ведь не думал тебя обидеть… Только разок хотел поговорить с тобой.

— Нам с вами не о чем разговаривать.

— Ну, как сказать! Я из-за тебя всю ночь не спал.

— А у вас, у господ, есть лекарства, от которых славно спится.

— Только ты одна можешь вернуть мне сон.

— Я не ведьма.

— А я думаю, что ведьма. В понедельник глянула мне в глаза и приворожила. А с тех пор, как ни подойду, все убегаешь.

— Ваше сиятельство, хватит на вашу долю и сиятельных графинь, они вас утешат.

Граф глухо сказал:

— Я сейчас поцелую тебя.

Он сделал было движение, собираясь перемахнуть через колодец. Молодица испуганно вскрикнула:

— Стойте, а не то я в колодец прыгну.

Молодой человек остановился. Провел рукой по лбу.

— Ты, злая бестия, играешь со мной.

— Да как же посмела бы я играть с сиятельным графом?

— Взгляни на меня, ведь глаза мои уже света божьего не видят. Я пять ночей не спал. Тебе не жаль меня?

— Ох, ваше сиятельство, ну скажите по чести, что вы ели сегодня?

Граф удивился. За завтраком он ел холодное жаркое. Управился с большущим куском и запил его двумя стопками палинки, доброй, крепкой палинки: хотел набраться духу для разговора с молодицей. Но в этом-то и не хотел он признаться, а потому сказал:

— Пять дней уж как не ем и не сплю. Все по тебе томлюсь.

— Вот видите, ваше сиятельство. А муж мой пять дней ест утром похлебку, в обед похлебку да на ужин опять похлебку… Вам-то не жаль беднягу?

— А почему ты не дашь ему холодного мяса, повидла с хлебом? На обед бульону… Цыплят в сухарях?

— Не извольте шутить с бедной женщиной. Мне даже похлебку ему, горемычному, заправить нечем. Муку поджарить — и то сала нет. Вода да соль, картошкой — и той покормить его не могу.

— Вот с этого и надо было начинать. Послушаешься — дам тебе все, будешь стряпать, что твоей душе угодно.

— Ваше сиятельство, оставьте меня, я честная.

— Я тоже честный, и если полюблю тебя, так не брошу.

Крестьянка враждебно глянула на него.

— Ваше сиятельство, садитесь-ка на своего коня да уезжайте. Вот это будет по-честному… Мы и без того уж заговорились… Что я мужу скажу, о чем мы тут с вами толковали?

— А ты выдумай что-нибудь…

— Хочется мне попросить вас… да не знаю, исполните ли мою просьбу?

— Все исполню!

Молодая женщина закрыла глаза и закинула голову.

— Вот что я скажу. Народ скоро закончит полку… Так вы, ваше сиятельство, угостили бы их на радостях добрым ужином.

— С удовольствием.

— Вот и вся моя просьба.

— Даже цыган приглашу… Только чтоб и ты пришла!

— Все жены придут, и я приду!..

— И будешь танцевать со мной!

— Коли со всеми будете танцевать, так и я не откажусь.

— А ты поцелуешь меня?

— Коли всех женщин поцелуете, так и мне не миновать поцелуя.

— Ведьма ты, но что поделаешь! Всех старух перецелую, лишь бы до тебя добраться!

— Тогда живо садитесь на коня и уезжайте!

— Нет, я возьму коня за повод и провожу тебя.

— Нельзя, ваше сиятельство, нельзя меня провожать. И без того разговоров не оберешься, все будут допытываться, о чем вы так долго со мной толковали.

— Как тебя зовут?

— Евой.

— А меня в таком случае Адамом.

— Неправда, вас, ваше сиятельство, Виктором зовут.

— Правильно, а Виктор значит «победитель». Вот я и над тобой одержу победу.

— Ох, ваше сиятельство, и много же у вас досугу, раз вы не жалеете его на разговоры с бедной женщиной.

— Евочка, да я век готов разговаривать с тобой.

— Больно уж долгий срок для сиятельного графа.

— Долгий срок — это дожить до завтрашнего вечера.

— Тогда садитесь на коня и скачите, может верхом скорее до него доскачете.

Граф горящими глазами заглянул в глаза молодице. Ему казалось, что в жизни не встречал он такой прелестной женщины. Шатаясь, сел он на коня, помахал рукой и ускакал.

А жена Яноша Киша взяла бутылку с водой и задумчиво направилась к мужу.

— Какого черта ты так долго разговаривала с молодым графом? — сердито спросил Янош Киш у жены, когда она принесла ему воду.

— Я о добром деле с ним толковала.

Муж уставился куда-то вдаль. Он съел всю похлебку, а голова у него кружилась от голода. На обед положен час, ему хотелось малость соснуть, и он злился, что жена отняла у него полчаса сна, вот и сейчас, вместо того чтобы спать, он должен ее допрашивать.

— Скажи, о чем вы говорили, дрянь ты этакая, или я тебя тут же пристукну!

Жена присела на землю возле него. Она видела, что все семьдесят батраков смотрят на них, желая узнать, о чем она беседовала с графом. У женщин и детей, принесших обед батракам, был такой вид, словно они готовы полжизни отдать, лишь бы узнать, о чем она так долго с графом говорила. В пусте все видно, как бы далеко ни ушли женщина с мужчиной.

— Он сказал, что… Он спросил, что…

— Ты не ври! — яростно перебил ее муж.

— Он спросил меня, что заказать на ужин… Потому что хочет всех вас ужином угостить, когда вы полку закончите.

Глаза батрака остановились… Гнев как рукой сняло…

— Ужином?

— Да.

Батрак прислушался к голосу своего отощавшего желудка…

— А чем он собрался нас потчевать? Похлебкой, что ли?

— Мясом.

— То-то же! Похлебкой я и дома сыт по горло.

Батраку хотелось узнать, почему именно его жену спрашивал граф, что приготовить на ужин… Но от усталости он не произнес ни слова.

Они смотрели в ту сторону, где граф беседовал с приказчиком. Там столпился народ. Потом оба увидели, как граф вскочил на коня и умчался. Все стоявшие вокруг, сняв шляпы, кричали во всю глотку: «Да здравствует барин!» — и бросали шляпы в воздух.

Какой-то молодой парень подбежал к ним и сказал:

— Если мы к завтрашнему вечеру закончим полку, его сиятельство господин граф задаст нам такой пир, такой пир — ешь, не хочу!..

Янош Киш понурил голову.

— К завтрашнему вечеру? — спросил он. — Стало быть, всю ночь придется работать?

Жена молчала. Потупилась. Старалась не смотреть мужу в глаза. Думала о том, что придут цыгане со скрипками и сыграют плясовую… Мурашки пробежали у нее по спине. Ей казалось, будто она уже слышит цыганскую музыку, видит, как граф подходит к ней, обнимает ее за талию и ведет танцевать.

К ним приблизился какой-то тщедушный человек.

— Слышал новость?

— Слышал, — глухо отвечал Янош.

— Щедрый барин, — сказал человек.

— Щедрый барин?.. Негодяй!..

— Почему?

— Хочет, чтобы мы всю ночь работали.

— Луна ведь… Полнолуние… Можно…

— Луне-то можно… А нам…

— На каждые десять человек выдаст по жирному барану: приготовим токань из баранины… Центнер муки даст… И еще все, что нужно… Двадцать килограммов жиру и двадцать килограммов творогу… Можно галушки с творогом состряпать… и пятьсот литров вина отпустит.

— Мало! — сказал Янош Киш.

— Мало? — удивленно переспросил другой батрак.

— На меня одного и то мало, — повторил Янош Киш.

— Каждому достанется по кило или по два мяса… Да столько же галушек… Вкусное, жирное тесто с творогом и по семь литров вина… на брата… И это, по-твоему, мало?

— Мало!..

— Да тебе не съесть трех килограммов, а семи литров вина и подавно не выпить. Всего-то вместе выходит десять килограммов.

— Мало, — упрямо твердил Янош Киш.

— А сколько же тебе надо?

— Все!.. Что ни дадут, все мало!..

— Бараны будут, большие бараны… Большие, старые, раскормленные бараны. И ты один съешь семь штук?

— Съем.

— И галушек съешь сколько выйдет из центнера муки с двадцатью килограммами творогу?..

— Съем!

— И пятьсот литров вина выпьешь?

— Выпью!

— Так сколько же тебе, братец, нужно?

— Мне нужно все… Все, что только есть у графа, все… Тридцать тысяч хольдов земли, и дворец, и хутора, и стада коров, и табуны, и стада свиней…

— Ты бы все сожрал?

— Да! И его самого в придачу!

— Здоровый же у тебя аппетит.

— Здоровый. Аппетит у меня есть… Мне уже тридцать шесть лет, а я всю жизнь только и ел, что пустую похлебку. И мать меня тем же кормила — одной водой… А выхожу в поле, что я беру с собой?.. Литр воды в суме, чтоб к колодцу не ходить и спину гнуть не переставая… Как зашатаюсь от усталости, выпью глоток, маленько перебью усталость… И жду, покуда жена обед принесет — кипяченую воду… Съем… Потом снова за работу… Вот мне и мало…

— Может, и правда мало… на всю-то жизнь, — согласился второй батрак. — Оно, конечно, так: сколько б ты сегодня ни поел, завтра сызнова есть захочется, будто этого ужина и не бывало.

— А вот работы не мало… Ее и на завтра еще останется, — ворчал Янош Киш. — С каких пор живу, все на этого графа работаю… С весны до осени…

— Это еще хорошо! — отозвался другой. — Хорошо, что у графа имение есть, хоть у него можно работу получить.

— От зари до зари копаю землю. Роюсь в ней… Так и сдохнуть недолго… Вот и сейчас посулили тебе какой-то несчастный ужин — и давай всю ночь работай… А за что? За кусок мяса? За галушки? За стакан вина?

— И цыган привезет — музыку!

— А жандармов не приведет?

— С петушиными перьями на киверах?

Второй спросил раздумчиво, тихо:

— Домой пойдешь? Не будешь на завтрашней пирушке? Так не хочешь быть вместе с товарищами?

— Как же не хочу… Только мне мало…

— А что тебе надо?

— Что?.. Я завтра этого пса графа объем так, что у него ничего не останется… Вот чего я хочу…

Жена слушала мужа, втянув голову в плечи… Сидела поникшая… Боялась завтрашнего дня.

Семьдесят человек работали всю ночь. На рассаду уже не глядели, не боялись задеть ее — только копали и копали.

После полуночи луна повернула к западу вслед за солнцем, и люди остались во тьме. Каждый лег там, где работал.

Ночь наступила прохладная. Все продрогли. Никто ведь не думал, что придется в поле ночевать.

Когда рассвело, приказчик проснулся и крикнул:

— Вставай! Работать пора!

Батраки поднялись с трудом. Встряхнулись. Гуськом пошли к колодцу, ополоснули лицо — освежились. Бранили графа, сам небось дрыхнет дома под стеганым одеялом, а они здесь мучаются в поле, чтобы хоть раз хорошенько поужинать. Бранили, потому что так заведено. Но потом представили себе ужин: токань из баранины, галушки с творогом, — и начали смеяться.

Громче всех смеялись молодые, заливались, точно дрозды на заре.

Старики молчали, только изредка бурчали себе под нос, словно медведи.

В большой алфельдской пуште семьдесят человек приступили к дневным трудам раньше, чем солнце.

Жены принесли завтрак. Каждая собрала все, что нашлось в доме лучшего, — знали, что мужья промучились всю ночь, и жалели их. Сами они уже готовились к вечернему гулянью… У них даже пятки чесались, они приплясывали, посмеивались.

Пришла и жена Яноша Киша, принесла большой горшок еды. Не пустую похлебку, а густое варево с картошкой и лапшой.

— Откуда это? — спросил Янош Киш.

— Заняла, — ответила жена. — Подумала: ночь у вас тяжелая и день будет тяжелый… Поесть надо, иначе до вечера с ног свалишься.

Янош Киш долго смотрел в горшок, потом спросил:

— Что тебе граф вчера говорил?

— А что ему говорить? Ничего не сказал.

— Ничего?

— Нет. Ничего.

— А мне вот приснилось, будто он кое-что тебе сказал.

Жена покраснела.

— Приснилось?.. Что же он сказал?

— Это тебе лучше знать.

— Я уж забыла.

— Значит, такое сказал, что забыть надобно?

Молодая женщина смешалась.

— Нет, нет, не такое…

— А какое же?

— Ничего не сказал… Только спросил, хватит ли на галушки пятьдесят килограммов муки.

— А ты что ответила?

— Что не хватит, потому что народу много. Ведь и мы, бабы, тоже придем.

— Сказала, что придете?

Она опустила платок на глаза.

— Да вы что, пытаете меня? Я ни о чем таком с графом не говорила.

— Каком таком?

— Из-за чего стоило бы пытать… Сказала, что на десять человек надо одного барана, потому что вы придете с семьями.

— С женами?

— Вы-то с женой, ведь у нас детей нет.

Она вздохнула.

Янош Киш отодвинул горшок.

— Зря занимала, — сказал он. — Коли взяла, отдавать придется.

— Отдадим!

— Из чего бы это?.. Мне больше шести пенгё в неделю не заработать. Так оно и дальше будет.

— А вы все-таки ешьте. День долгий, сил не хватит.

— Хватит. На этот день, Ева, у меня сил хватит.

Услышав свое имя, молодица вздрогнула. Вчера и граф сказал ей: «Ева».

— Да ешьте же, — тихонько упрашивала она мужа.

— Не буду, а то как же я вечером графа объем, как же я все его добро сожру?

— Еще что выдумали?

— Иль у него все равно на завтра останется? — спросил Янош Киш. — Думаешь, сколько бы я ни съел, у него и на завтра хватит еды? И на послезавтра тоже? Навсегда?

— Ничего я не думаю.

— Ну, тогда ступай домой. И завтрак неси обратно. Я нынче все равно есть не стану. В обед не приходи. Хватит того, что вечером на танцах будешь!

Ева воскликнула в сердцах:

— Чего вам от меня надо?

— Смотри в обед не приходи! А вечером приди! Не то сам за тобой явлюсь…

— Муженек, да вы никак захворали.

Янош Киш тихонько улыбался, как человек, который знает, чему он улыбается.

— Ну, ступай домой, — приказал он. — Да смотри, я два раза повторять не охотник!

Глаза жены наполнились слезами.

— Ой, господи, господи…

Она сжала руки и заплакала.

Тут Яношу Кишу пришло на ум другое. Он подумал, что не так себя повел. Жена хитрая — поди, еще догадается.

— Ну, ладно, — промолвил он кротко, — уж так и быть, поем чуть-чуть!

И принялся за еду. Съел немного, но все-таки съел… И жену, как добрую кобылицу, похлопал по спине… А потом не стал даже настаивать, чтобы она унесла горшок домой, и только смотрел, как она закапывает его в землю и прикрывает шалью и травой. Пусть стоит в холодке.

До полудня работа спорилась. Ясно было, что прополку закончат рано. Двоих даже отпустили с работы складывать очаг.

В обед явились все женщины. Семьдесят женщин. И все, даже старухи, будто уговорившись, пришли в праздничных нарядах. Уже приготовились к танцам.

Только жена Яноша Киша пришла в будничном платье. Муж улыбнулся ей и сказал:

— Что, и так хороша?

— Коли для вас хороша, то и для других тоже, — отвечала жена.

После обеда бабы домой не пошли, остались на поле.

Дюла Деркович. Улица.

Улица Харшфа, 70. Четырехэтажный дом серого или скорее желтоватого, то есть грязно-бурного цвета, — словом, цвета доходного дома. Подъезд открыт до десяти вечера, после десяти полагается платить дворнику за вход десять, а после полуночи — двадцать филлеров с головы, но рекомендуется давать больше, иначе дворник не станет здороваться. Дверь отпирается в шесть утра так что ежели изобретатель не требующего стирки каучукового носового платка и автоматических подтяжек будет прогуливаться до шести перед домом, то сможет вернуться домой в свою меблированную нору бесплатно.

Три часа пополудни. В ворота вошел мужчина с черными усами. Двор едва ли не просторный. В квартирах первого этажа каждый может читать, прочесть хоть всю библию, если не пожалеет для этого электричества.

По крыше прохаживается кошка. Порою она выгибает спину и волнисто помахивает хвостом. В доме жили четыре кошки, теперь их осталось три, одну ребятишки затащили вчера в четвертую квартиру первого этажа и, пока не было дома родителей, ободрали.

На крыше возится рабочий-кровельщик. Сам мастер гуляет внизу, на улице — не на Харшфа и не на Кёфараго, где он живет со своей дорогой семьей, а где-нибудь на улице Кохари, то есть подальше от тепла семейного очага: ведь уже весна. Уже с полчаса ходит он взад-вперед — видно, кисанька его опаздывает.

С крыши пялятся в небо коротышки-трубы, одни дымят, другие нет.

Под крышей квадратом расползся чердак, на чердаке в ящиках похоронены останки керосиновых ламп, люстры, разбитые утюги, старые книги, в углу прислонены три медных карниза. Пыль, паутина, веревка, а на ней висят три рубашки вдовы Куцоры. Дощатый проход, гудящий под ногами, двери из реек, на дверях замки — не будь их, жиличка Тисар давно украла бы рубашки Куцоры. А вдова Куцора утащила бы карнизы Тисарихи, ее простыни, наволочки, утащила бы и из квартиры ножи, ложки и тарелки, деньги, жизнь и глаза из глазниц. Вдова Куцора — у Тисарихи, Тисариха — у вдовы Куцоры, Вайс обокрал бы Бараи, Бараи — Вайса, каждый — каждого, поэтому к счастью, что на свете есть ключи и запоры, замки и колючая проволока, ружье на стене, револьвер в ночном шкафчике, полицейский на углу и тюрьма на улице Марко.

Черноусый уже подымается по лестнице. На голове у него светло-серая новая шляпа, на плечах весеннее пальто цвета мешковины, брюки отутюжены, желтые туфли весело поскрипывают.

Четвертый этаж, под самой крышей. Четвертый этаж, 42. Комната, кухня. Дома никого нет. В щелях, в прорехах досок кроватей ютятся клопы, под плитой, за ящиком для дров, что прижат к стене — тараканы. В комнате — двухстворчатый полированный коричневый гардероб, так значится и в протоколе судебного исполнителя. В шкафу семь ломбардных квитанций, аккуратно сложенных в порядке платежных сроков. На кухне капает вода, уже шесть недель как испортился кран. «Вот и это я из-за тебя не могу наладить, оборванец несчастный! Сколько раз говорила тебе, не трогай кран всегда перекрутишь его. Если тебе нужна вода, скажи мне!» Дверь на кухню заперта, над дверью два квадратных окна, они открыты, через них выходит на волю смрад. Но со двора его гонит назад встречная вонь, правда, не такая резкая, зато более объемистая. Таким образом, в квартире вони всегда достаточно, чтобы служить средством защиты от непрошеных гостей: нищих, ростовщиков, книгонош, сборщиков денег за электричество, сборщиков налогов, кредиторов. Уже был случай, что один из кредиторов повернул назад и, задыхаясь, простонал, что придет на будущей неделе. Лица же, что-нибудь приносящие, — деньги, работу, подарок или просто добрую весть, — судя по опыту, приходят в среднем раз в два столетия, и, поскольку дом построен в 1882 году, вполне может статься, что подобный сюрприз заставит себя ждать еще сто сорок девять лет.

Четвертый этаж, 37. Но черноусый, дойдя до второго этажа, свернул по коридору, посмотрел вправо и влево на номера квартир, затем с достоинством зашагал в нужном ему направлении; туфли его при этом, ликуя, поскрипывали. Вот он остановился перед дверью номер двенадцать. Нажал кнопку электрического звонка.

Четвертый этаж, 37… Перед дверью стоит нищий в лохмотьях со щетинистым бледным лицом, вертит дверную ручку, стучит в стекло — все напрасно. «Чтоб вы подохли!» — и бредет дальше. Четвертый этаж, 36. «Ступай с богом, у самих ничего нет».

Четвертый этаж, 35. Эта квартира — в непосредственной близости от черной лестницы и общих уборных. Тут живет вдова Куцора. Тоже комната и кухня. Комната в два окна. Кровать покойного сдана двоим. Один все ночи напролет варит кофе в большом кафе «У Золотого Змия», другой — безработный, состоящий в этой должности и ночью. Вдова Куцора возится на кухне, засыпает кофе в мельничку, собирается готовить себе полдник. И, по обыкновению, ропщет. Холера побери все на свете! А ведь всему виной евреи. А в мире-то что творится! Точно все взбеленились! Взять хотя бы этого дюссельдорфского убийцу Кюртена. Газета пишет, что такого чудовища еще свет не видывал. В комнате вдовы Куцоры спят еще трое: один — на другой кровати, один на диване, один — на полу. Это — дневные квартиранты; всего ночлежников двенадцать душ, кухня и та полна. Петера Кецеге пришлось выселить: по ночам приходил пьяный, потом его рвало, он не выносил алкоголь. И для чего такая свинья пьет? Теперь на воротах висит объявление. Его написал по просьбе вдовы кофевар: «Сдается кровать одинокому порядочному молодому человеку. Подробности — IV этаж, 35». Бумажку читает юный взломщик. Порядочный — это подходяще, но IV этаж — высоковато. И он идет своей дорогой. Ох-хо-хо, жизнь — штука нелегкая, дела идут из рук вон плохо. Пробраться ночью в солидное акционерное общество — и найти в кассе… 8 пенгё и 40 филлеров.

— Кого я вижу! — пропела Дама, открывая на втором этаже дверь номер 12. Черноусый в левой руке держит свою шляпу, правой подносит к губам руку Дамы. — Ах, право же… вот неожиданность… — стрекочет Дама. Прихожая чиста, комната душиста, на широкой тахте вышитые подушечки, на столе пополуденный выпуск газеты: «По мнению Буда, уже достигнута критическая точка…», дальше броские жирные буквы прикрыты кожаной сумочкой.

Четвертый этаж, 33. «Шаму, ты совсем свихнулся». «А ты лучше-ка заткнись!»

Четвертый этаж, 32. «Знаете, как можно достать денег? Устроить сбор. Видите ли, у меня прекрасная мысль: национальное подношение свергнутому испанскому королю! Можно бы собрать порядочную сумму. Каждый даст, кроме, разве, какого-нибудь паршивого коммуниста. Вы знаете, там, где я живу, есть одна бедная женщина с четырьмя детьми, — ну такая бедная, что отпрыски ее с голоду мрут, — ну вот, как начнет она еще с другой соседкой газету читать, да как прочитают, что две королевы, испанская и бельгийская, в Париже бросились друг к дружке на шею и так рыдали, что испанская королева, у которой в кармане всего лишь двадцать два миллиона пезет, только и могла прорыдать: «Ужасно, ужас-но-о!» — соседки мои, как до этого места дочитают, так обе и в слезы!»

– – – – – – – – – – – – – – – – – – – – – – – – – – – – – – – – – – –

Второй этаж, 27. Вход с лестничной площадки. Трехкомнатная квартира, прихожая, окна на улицу. Контора адвоката, на дверях табличка: д-р Шома Шварцфи. Он сидит за письменным столом, напротив него — Штейнбергер.

— Любезный господин Штейнбергер, заплатите хотя бы пятьдесят пенгё.

— Ослепнуть мне на этом месте, господин адвокат, если у меня найдется хотя бы пять пенгё. Ну, пожалуйста, обыщите!

— Очень сожалею, любезный господин Штейнбергер, но я ведь тоже не воздухом живу. Вы видите вон ту пачку исков? Они валяются там уже две недели, и я не могу их подать, нет денег на гербовые марки. Но в этом я признаюсь только вам. Заплатите хотя бы двадцать пенгё.

— Ослепнуть мне на этом месте, господин адвокат, если вы найдете у меня хотя бы два пенгё.

— И десять не сможете уплатить?

— Да ослепнуть мне на оба глаза, господин адвокат.

Второй этаж, 12. Мужчина с черными усами сидит на тахте подле Дамы. Он отпускает руку Дамы и левой рукой обнимает ее за шею. Дама льнет к нему. Белые зубы черноусого сверкают, вот он хочет поцеловать женщину, склоняется к ней, выпячивает губы. Дама отворачивает лицо.

— Нет, нет! Только не в губы!

Черноусый несколько остывает.

Третий этаж, 28. Три комнаты, ванная, помещение для прислуги, кладовка, в кладовке — огурцы в банках, компоты, коробки, ящики, мешок, пустые бутылки. Мышонок, наевшись, отдыхает. Боришка стоит в дверях комнаты для прислуги, лицом в комнату. На железной койке сидит старая крестьянка, ее мать. На сундуке брат Ферко потягивает глиняную трубку. Они приехали из Дунаэдьхазы. Может, даст им Боришка хоть сколько-нибудь из своих сэкономленных денег, ну хоть несколько пенгё, чтоб с голоду не пропасть. Дома нет работы. И в прошлом году тоже только на уборку нанимали. У Бориш ведь сердце доброе. Правда, на письма она не отзывалась, пришлось ехать самим. И вот они сидят, разговаривают, но все по-пустому, придется, видно, Ферко заговорить о деле.

— Как там старый Фекете Сабо? — спрашивает Боришка. Ферко молча курит трубку. Наконец, много времени спустя:

— Гм… А что ему…

— Значит, жив еще?

— Какое там жив!

— Помер?

— А то как же. Еще в прошлом году.

Старуха вторит, сетуя:

— Так оно, дочка, так и с нами всеми будет. Ведь бедный Фекете Сабо тоже с голоду помер! По крайней мере, так говорят. Не было у горемычного никогошеньки, состарился, не мог уже работать.

— Да если б и мог, не нашел бы работы, — поправляет ее Ферко.

— Вот потому я и говорю тебе, дочка, оставайся ты здесь, покуда тебе хорошо живется, а здесь, видать, хорошо!

В Боришке задыхаются жалобы. Что встает она в шесть утра, а ложится в одиннадцать, что ее здесь за человека не считают, что только в две недели раз дают выходной, что если у господ гости, то должна до утра прислуживать, что…

На кухню входит хозяйка. Тревожно глядит на крестьян. Бориш краснеет. Гости встают. Бориш смущенно лепечет:

— Это моя мать и брат.

Старая крестьянка идет к барыне, чтобы приложиться к ручке. Барыня бросает горестный взгляд на немытую посуду, круто поворачивается и бежит прочь.

– – – – – – – – – – – – – – – – – – – – – – – – – – – – – – – – – – –

Второй этаж, 11. Гости пришли навестить больную. Бабушка лежит, она больна, ей очень плохо, царствие ей небесное… Да нет же, еще жива, бедняжка, но доктор сказал, что разве чудо какое может исцелить ее. Врач — человек добрый, он бесплатно ходит к больной. Глаза у бабушки закрыты, голая рука откинута на подушку. Сегодня она уже очень слаба, только что дышит, не говорит, лишь всхлипывает. Врач с утра сделал ей укол. Она теперь лежит неподвижно, как неживая, лишь изредка из-под век капают слезы. Бабушка плачет, как плакала девочкой. Шарика сидит на стуле у кровати, закрыв лицо руками. Она тоже плачет, беззвучно. В комнате стоят пятеро. В сознании каждого мелькают картины последней остановки. На ночной тумбочке пустой пузырек из-под лекарства.

— Десять таких бутылочек выпила уже. Дорогие, где набраться? У нас и так уже все ушло на лекарства. Сейчас не стали заказывать, подождем, что будет с бедняжкой. Может, уже не понадобится.

Второй этаж, 12. Дама мягко спрашивает черноусого:

— А… скажите, милый, что вы обычно дарите дамам?

Черноусый смущенно улыбается. При этом у него появляется мысль… но только на долю секунды, это даже не его мысль, а того, живущего где-то в недрах его существа неандертальца: схватить бы сейчас Даму за шею и разочек сжать покрепче…

— Не сердитесь, пожалуйста, но мне не хочется, чтобы мы разочаровались друг в друге.

Черноусый смущенно улыбается. Но берет себя в руки и мужественно произносит:

— Не беспокойтесь, Нушика, вы останетесь довольны.

Дама хохочет.

— Пожалуй, это — весьма неопределенная сумма.

— Ну, хорошо, скажем — двадцать.

— Не кажется ли вам, милый, что это мало, очень мало?

— Э-э-э… в данную минуту я располагаю… гм… только этим.

Дама молчит. Черноусый как будто задумывается.

— Ну, как?

— Если обещаете, что в следующий раз возместите, то, так уж и быть…

Второй этаж, 14 и 19. Вход с лестничной площадки. Квартира домовладельца. Барышня играет на рояле. Давно усопший композитор ворочается в могиле. «Чудесно!» — вздыхает Альфред, сын другого домовладельца. Три дома плюс два дома — это пять домов. Отец барышни ведет в своем кабинете переговоры с адвокатом, управляющим его тремя домами.

— Ужасно! — хрипит домовладелец. — Уже десятое, а кое-кто еще не заплатил. Одна квартира пустует. Но лучше целый год пропустует, а дешевле не сдам. Люди хотят жить даром. Для них главное — наряды да жратва, а домохозяин пусть выселяется из собственного дома и идет в подметалы. Это невообразимо, что дом стоимостью в четыреста тысяч пенгё едва приносит двадцать восемь тысяч в год, это семь процентов, да и то с натяжкой. Не сегодня-завтра спустимся до шести.

— Положение непременно должно улучшиться. Я ожидаю улучшения.

— Ну, разумеется. Немыслимо, чтобы квартирная плата оставалась такой низкой. Да, скажите, любезный господин доктор, как вы информированы, дадут кредит на ремонт или нет? Не можем же мы за свой счет производить ремонт, ведь дома все же национальное достояние, и государство тоже заинтересовано, чтобы они были в хорошем порядке.

Горничная моет выходящие на улицу окна столовой. Окно открыто, босоногая, она стоит на подоконнике и протирает наружную сторону верхней фрамуги.

— Так, так, бери повыше! Выше, детка, не жалей своих ручек, не сломаются, — командует владелица дома.

Второй этаж, 10. «Так-то оно, сосед. Денег нет, а словами горю не поможешь».

Первый этаж, 9. Темная квартира из комнаты с одним окном и кухни. Сдается ночлежникам. Старушке уже шестьдесят лет. Она берет стирать и гладить. На лице ее тысяча морщин, у нее склероз, иногда так кружится голова, что она падает. После этого сильно болят ушибы. Тогда за ней ухаживают ее постояльцы, большей частью женщины. Один из жильцов — ему за пятьдесят — хотел жениться на ней. Отказала. Старушка теперь как раз рассказывает об этом. Нет, она не может сказать, что он ей несимпатичен, но она все же не выйдет за него — бог его знает, чего он захочет, от мужчины всего можно ждать.

По галерее третьего этажа бегают дети. Мальчишка гоняется за двумя девчонками. Они весело хохочут.

— Вы что опять? — кричит, выскочив во двор, дворничиха. — Чего разорались? Уберетесь восвояси или нет?

В двадцать девятой квартире на третьем этаже кто-то со стоном поворачивается на диване. Вздыхает, ругается:

— Чтоб громом сразило этих щенков, и четверти часа не дадут вздремнуть.

Открывается дверь, выбегает одна из матерей, хватает свою дочку за руку и волочит домой. По пути шлепает ее, девочка плачет.

– – – – – – – – – – – – – – – – – – – – – – – – – – – – – – – – – – –

Второй этаж, 12. Черноусый перед зеркалом повязывает галстук. Он мрачен и молчалив. Дама тихонько напевает. Деньги кладет в сумочку, сумочку — в шкаф и повертывает в замке ключик. Черноусому это видно в зеркале. В его голове мелькают обрывки мыслей: подскочить сейчас, рвануть дверцу, выхватить сумочку, взять назад свои деньги и… хотя бы изорвать их… и то бы лучше было… но галстук повязан, притом весьма изящно, он очень идет к рубашке и костюму. И черноусый примиряется с судьбой. Дама изредка поглядывает в его сторону. Она слегка презирает его, хотя и не отдает себе в этом отчет, а скажи ей кто-нибудь об этом, она бы горячо отрицала… Броские, жирные буквы пополуденной газеты теперь обнажены и бьют в глаза. «Итак критическая точка уже пройдена, но правительство, в полном сознании своего долга, предупредит опасность русского демпинга».

Первый этаж, 8. В ветхом кресле сидит обтрепанный, грязный человек в наушниках. Евнухоидный тенор вдохновенно, убедительно выводит всему городу, стране, Европе: «Десять форинтов вся плата — больше пастуху не надо». «…не на-а-адо-о», — тянет голос, и обтрепанный человек невольно задумывается: может, и прав певец — столь красив его голос, так искренне звучит его песня.

Первый этаж, 6. Две комнаты. Одна сдается жильцам. Хозяйка пошла к сестре в Буду. Квартирант подобрал ключ и открывает шкаф, достает оттуда спрятанные на полке под стопкой салфеток две бумажки по двадцать пенгё и на их место кладет две по десять. Он надеется, что квартирная хозяйка или решит, что помешалась в уме, или припишет сие превращение нечистой силе.

Второй этаж, 12. Черноусый вежливо прощается с Дамой. Дама из миниатюрного флакончика прыскает духами на лацкан его пальто. Отворяется и затворяется дверь. Напротив, у окна, стоит служанка, на третьем этаже, тоже у окна, стоит беременная женщина. Ждут, слегка оттягивая занавеску, подсматривают; они стоят у своих окон с тех пор, как прошел черноусый. «Перебить бы ноги этой потаскухе!» — кипит ненавистью беременная. «Ах, какой красавец!» — с вожделением вздыхает служанка. Туфли черноусого, когда он идет по коридору, сердито скрипят. Спускаясь, он ускоряет шаг, чуть ли не бежит по лестнице. Но снизу по ступенькам ползком взбирается Ибойка. Ибойке три годика, у нее светлые волосы, она сосет дольку апельсина и черными глазами смотрит вверх, на дядю. И дядя вынужден остановиться. Он должен провести рукой по волосам ребенка. Он улыбается. Девочка громко смеется: «Дя-дя!»

Сверху певуче несется женский голос: «Ибой-ка-а-а!»

Внизу, в подвале, бегают крысы. Десять миллионов клопов и сто крыс — это всего только десять миллионов сто животных, если не считать черных и рыжих тараканов, попугаев и канареек в клетках. В одних ячейках подвала уголь, дрова, другие пусты, в третьих — порожние ящики. Из открытой двери прачечной валит пар, там стирает молодая толстуха, лицо у нее багровое, она не в духе, время от времени вздыхает.

На крыше все еще прогуливается кошка. Иногда останавливается и мяучит. Может, зовет своего ободранного приятеля? Из одной из труб вырывается сильная струя желто-белого дыма. В подъезде — правила распорядка… Запрещается, запрещается, запрещается. Отдельные таблички: возбраняется нищим, возбраняется прислуге, возбраняется носильщикам, возбраняется шарманщикам… Кто не заплатит до полудня пятого, того четвертуют, а части вывесят в четырех углах города. К дому подъезжает такси, из него выходит тщедушный человечек. Его подвез сильный молодой шофер. Это его профессия, он только и делает, что возит целый день из одной части города в другую хлюпиков, душечек, барынек. Перед домом по трахитовым плиткам тротуара идут люди. Спешат, гуляют, плетутся. «Вот, подлая тварь, даже и не взглянула на меня». «Ну ни одного филлера, ни одного нет». «В то время наша команда еще шла впереди со счетом три : два». «До того мы успеем десять раз окочуриться!» «Сошью к ней блузку из розового крепдешина». Напротив школа, окна открыты, дети поют: «На доломане синем пуговицы сверкают. Звенят шпоры весело, — живу, забот не знаю…»

Шагах в двухстах, в легких куртках, поеживаясь от холода, стоят двое молодых людей. Один из них перекатывает губами докуренную цигарку, скручивая другую для приятеля.

— Ты посмотри на ту крышу, какой дым, а? Мне кажется, там что-то загорелось. На всякий случай, постоим немного. Может, все сгорит.

— Черта с два! Просто труба дымит. Нам с тобой не везет.

— Ты сегодня в меланхолическом настроении. С каких пор ты стал таким пораженцем?

Около шести часов я вылез из сушилки. Облизал засохшие губы, пальцами вычесал из отросших волос кирпичную пыль и, покинув свой бесплатный ночлег, направился к заводским воротам, выходившим на улицу Бечи. Возле будки весовщика из стены торчал конец водопроводной трубы. Голый по пояс, я согнулся, подставил под него спину и невольно засмеялся, когда студеная вода затекла в штаны.

Выйдя из заводского двора, я, освеженный, присел на краю водоотводной канавы, которая тянулась вдоль всей дороги. Грязная вода, лениво ползущая по ее дну, казалась маслянистой.

Солнце, все больше круглея, поднималось над глиняным карьером и заливало светом качавшиеся на тросе вагонетки. Я думал попоздней спуститься к Дунаю, а пока лучше побыть на берегу канавы: может быть, сегодня будут набирать землекопов. Да, а где же мой старый, приносящий счастье филлер? Вот он-то и поможет мне скоротать время. Я достал его, повертел в руках, разглядывая края, прокатил его разок с верхушки указательного пальца в лощину ладони… В стороне валялась примятая каблуками вечерняя газета «Аз Эшт». Я лениво притянул ее к себе и рассеянно пробежал глазами: «Румынский король… возвратился…» Затем поднял несколько валявшихся рядом спичек с обгорелыми головками и покосился на желтые цветы молочая.

Передо мной резвились мальки, крошечными головками бороздя воду. Из словно просыпающейся травы вспорхнули вдруг бабочки.

Заскорузлыми пальцами я стал складывать потоптанную газету, мастеря кораблик. Часто прерывал работу, прикидывал, подобно заправским плотникам: так ли? Наконец, повертев немного в руках испещренное свинцовыми буквами суденышко, опустил его на траву.

— Филлерчик мой, сокровище мое, — сказал я монете, — приделаю-ка я тебе из спичек две ножки, головку, с закопченными волосами, вытащу из пиджака нитку, ею привяжу тебя, как Одиссея, к мачте — стебельку молочая.

— Филлерчик мой, — попрощался я с ним, — теперь плыви! Марш!

Итак, господин филлер уже на воде, ветер треплет желтый парус, и фрегат медленно отчаливает… О, лучше всего бы броситься вслед бродяге-кораблику и опуститься вместе с моим последним сокровищем на дно грязной лужи!

Я вздрогнул от первого заводского гудка. Над головой зашевелились вагонетки; набрав солнечного света, они понеслись в карьер, затем, сменив лучи на глину, поползли к кирпичным прессам. Раздался глухой грохот — это взрывали динамитом высокие глиняные стены, те рушились и падали гигантскими пластами.

Перескочив кювет, я помчался вниз, к конторе. Я наперед знал, что там будет написано, и все же вплотную подошел к окошку и уставился на буквы: «Сегодня найма нет».

Я тотчас же засунул руки по локти в карманы: зачем их томить, размахивая ими? Я и свои ослабевшие ноги с удовольствием бы засунул в карманы какого-нибудь великана вместе с моей постылой жизнью. Я охотно вылизал бы языком какую-нибудь кухню, да, языком, лишь бы получить работу.

Порой мне приходила мысль ворваться в мастерскую, встать у тисков, схватить напильник и начать работать. И пусть окликают, пусть удивляются, пусть стараются прогнать, — я не обращая внимания работаю, работаю до поздней ночи. Дадут же мне за ото хоть что-нибудь.

Я шел, глядя на свою тощую тень: иногда казалось, что рядом, справа и слева от меня, движется множество таких же теней и ветер временами отрывает по одной и уносит в сизые тучи.

— Они уже умерли, — легко проносилось в моей голове.

Я направился к доске объявлений газеты «Фришш Уйшаг». Мост уже остался позади, сверкающий на солнце королевский дворец тоже. Как было бы славно, думал я, быть лампой во дворце! Или троном, или, — но это уж совсем несбыточно, — поваром!

Вспомнив о завтраке, я бессознательно стал рвать листья растений, окаймлявших террасы кафе. Одни слизисто крошились, другие были сухие и горьковатые, изредка же встречались и сладковатые. Но я не очень заботился о вкусе: обрывал, жевал, выплевывал, заглядывая в мутные зеркала кафе. Я был в них чересчур длинный, с головой с кулак, и жевал.

Когда я видел находящихся при деле приказчиков, у меня сжималось сердце. Мне вместо работы достаются лишь путаные мысли. И так вот уже пятый месяц! С какой охотой кряхтел бы я под любым грузом… Только бы не рехнуться от безделья! Может, прислониться к какому-нибудь дереву и, если спросят, почему я так стою месяцами, шепотом ответить:

— Жду, когда пущу корни!

Ох, тошно от этого сумбура в голове. Но что мне делать? Если прикрою этот душевный цирк, погашу его желтые огоньки, то останется лишь Дунай или сухой древесный сук в Хювёшвёльде.

Совсем обессиленный, я опираюсь спиной о стену и просматриваю объявления в «Фришш Уйшаг». Порой меня пытаются оттолкнуть, я слегка обороняюсь, сохраняя свою удобную позицию. Наконец, безнадежно махнув рукой, отворачиваюсь от доски, с горечью сплевываю раз, потом еще два.

Покончив с этим, стою, глазея себе под ноги, и думаю, что же делать дальше?

Вздрогнув, оборачиваюсь: меня дергает за рукав короткий человечек с дочерна загоревшим лицом.

— А ну, плюньте еще! — просит он вполне серьезно.

Пожалуйста!

— Почему у вас слюна зеленая? — спрашивает человечек, сузив кошачьи глаза.

— Зеленая? Ах, да! — шлепаю себя по лбу. — Это я жевал листья вокруг террас.

— Поглядите сюда, коллега! — говорит он и делает магические движения. — Фокус-покус! — и… тоже плюет.

— А вы почему желтым плюете? — усмехаюсь я. Человек подымает плечи:

— Фокус-покус, это оттого, что я грызу деревья.

— Ой-ой! — вздыхаю я. — И у вас нет работы?

— Давно. А вы с каких пор прохлаждаетесь?

— Давно! Хоть бы уж правительство подало в отставку! — говорю я.

— Найти бы подлиннее окурочек, — бурчит он.

— Пробраться бы в какой-нибудь банк, — дело тоже не последнее, а? — спрашиваю я.

— Напрасный труд, тут же сцапают.

— Конечно, раз сыщиков развелось больше, чем мух. Хоп-ля! Вот у тебя на ухе сидит одна, — говорю я, переходя на «ты».

— Хоп-ля! — говорит он. — У тебя на носу тоже.

— Значит, на «ты»? Будь здоров!

— Будь здоров!

Мы плетемся теперь уже вдвоем. Иногда он наклоняется, чтобы поднять окурок; а мне бы хотелось найти неиспользованный трамвайный билет, чтоб завалиться в вагон, проехать в Кёбаню и потереться около пивных заводов.

— У тебя совсем ни гроша? — спрашивает неожиданно мой новый знакомый.

— Был один филлер.

— Где он? — вскрикивает он возбужденно.

— Я построил для него корабль и назначил монетку капитаном. Приделал две спичечные ножки, головку тоже спичечную, а парус смастерил из молочая.

— Но где, где же он? — спрашивает он упрямо. — Ты скажи, где он… ведь и у меня есть один филлер… а за два филлера можно купить одну папиросу.

— На улице Бечи, — начал я тоном сказочника, — далеко-далеко… плывет по канаве, если только не утонул.

— На улице Бечи? У кювета кирпичного завода?

— Да… да… — опускаю я края губ. — Но чего ты так переживаешь?

— Вот бестолочь! — кричит он, обозлившись. — Пойду за ним… если найду, то смогу выкурить целую папиросу…

И вот я снова бреду один. Маленький Миши (так его звали) отправился в Обуду за филлером. «Может, по пути найду еще один», — пробормотал он и ушел. Я не особенно жалею. Шутка с плевком была забавной, но в общем он мужичок довольно жадный, съел бы даже волосы с моей головы.

Уже полдень. Я опять начинаю разбой у террас кафе. Но теперь я слежу, какого цвета пули-плевки. Зелень… зелень… И, обращаясь к богу, вздыхаю:

— Господи, когда же я буду плевать ветчинной, рыбной или кремовой слюной?

Сажусь на пыльную скамейку. Отдыхаю, жду следующего перезвона колоколов, затем выцарапываю на скамье: «Здесь был А. Э. Г. 4 июля 1930».

Что если на такой вот скамье оставить прощальное письмо?.. Сдует ветром?.. Или кто-нибудь сядет на него?..

Демонстранты сзади напирали так, что ряды стоявших в конце моста пришли в движение и начали жать друг на друга. Настроение толпы напоминало картину апрельского неба, где озаренные ярким солнечным светом чистые голубые просторы уживаются с угрюмыми тучами, готовыми ежеминутно разразиться ливнем. По одну сторону моста раздавался смех и визг группы девушек из рабочего хора, обрамленной морем веселых, шутящих или улыбающихся в усы мужчин, по другую сторону его, там, где демонстранты окружили раненого, участвовавшего в столкновении на улице Юллёи, уже рокотали громом сгущавшиеся тучи возмущения и ярости. Слухи о столкновении перед казармой подтвердились. Полицейский кордон перекрыл улицу Юллёи и неожиданно, без видимых к тому причин, с обнаженными саблями ринулся на толпу рабочих, подходивших из Кишпешта.

— Бог их знает, что напало на них, — говорил раненый, нервно дергая наспех сделанную вокруг головы повязку, на которой уже проступила кровь. — Мы стояли себе тихо и ждали, пока нам разрешат пройти на Кёрут, и вдруг ни с того, ни с сего они — сабли наголо! — и бросились на нас, как сумасшедшие. Мне пол-уха отсекли. Не знаю, что жена на это скажет…

— Но чепельцев ведь пропустили на Кёрут?

— Говорят, да.

— Но вы их не видели?

— Нет, — говорит раненый. — Жена все ныла, чтобы я не ходил, говорила, не кончится это добром. И не знаю, что она теперь скажет, когда увидит, что мне скосили пол-уха. Прямо хоть домой не иди!

— Так ведь то ваше ухо разрубили, товарищ, а не ее.

— А все равно, — сказал раненый, — она такой визг поднимет, что не приведи господи. Лучше уж я не пойду домой, разрази ее гром, эту жизнь распроклятую!

Когда рабочие льдозавода подошли к улице Подманицкого, до них уже дошел слух о том, что произошло с чепельцами, а потом со скоростью молнии последовали все новые, самые невероятные известия. Площадь Октогон в четверть двенадцатого перекрыли, полиция оттеснила шедших по Кёруту рабочих в прилегающие улички, что ведут к городской роще. На улице Кирай ожесточенная, сдавленная со всех сторон толпа перевернула трамвай. На площади Лёвёлде конные полицейские врезались в толпу, на Кольце Йожефа демонстранты тоже переворачивали трамваи, а на проспекте Андраши даже подожгли автобус.

Первые сообщения были встречены с сомнением, потом их встречали молчанием. Сзади еще доносились веселые песни девушек из рабочего хора, а впереди быстро удалявшиеся крики: «Работы! Хлеба!» вдруг смолкли. Группа туристов повернула на улицу Рожа.

— Вас тоже на улице Юллёи ранило? — спросил у Балинта парень в картузе.

Балинт две недели назад порезал руку, от постоянного соприкосновения с аммиачной водой и льдом рана заживала медленно, приходилось ходить с повязкой.

— Да нет, — сказал Балинт, — это я на заводе.

— Значит, не полицейские?..

— Что вы, — ответил мальчик, — я полицию разве что в бинокль видел. Не нужно сразу пугаться, приятель!

— Но ведь у вас и брюки в крови! — воскликнул парень в картузе.

Когда Балинт обернулся, Оченаш уже исчез. Мальчик прошмыгнул сквозь стоявшие перед ним ряды, но его нигде не было видно. Может быть, Фери побежал за группой туристов, среди которых у него, вероятно, были знакомые. Балинт стал пробираться дальше. На улице Рожа, где все окна в домах были усыпаны людьми, двигаться было легче. Балинт продолжал бежать, посматривая по сторонам. Он уже почти достиг проспекта Андраши, но так и не нашел Оченаша.

Мальчик уже собирался повернуть обратно, как вдруг впереди раздался резкий протяжный крик. Быстро распространяясь, этот крик сплелся с плотным низким ковром других криков. Ковер стремительно разворачивался как вперед, так и назад, спустя мгновение в нем уже можно было различить нити звуков, доносившихся с соседних прилегающих улиц, возгласы испуга, ругань, стоны, короткие, щелкающие слова команды. Долго, пронзительно заржала лошадь. Пока Балинт, задыхаясь, добежал до охваченной противоречивыми чувствами ужаса и любопытства толпы, заполнявшей устье улиц и судорожно подававшейся то назад, то вперед, проспект Андраши уже заполнили бегущие и кричащие, мужчины и женщины, между которыми виднелись конные полицейские с шашками наголо — они с размаху рубили направо и налево всех, кто попадался им на пути.

Призвав на помощь всю свою ловкость, Балинт с трудом протиснулся вперед. Он продвигался все дальше среди мечущихся людей, прижимаясь к стенам домов, используя все щели. Наконец, спустя две-три минуты он оказался на углу проспекта Андраши. Зубы его были сжаты, волосы мокры от пота. Навстречу, прямо к ним, бежал полицейский. На его лице черным пятном зиял открытый рот, но что он кричал, разобрать было невозможно. Высоко над головой он занес готовую для удара обнаженную шашку. Стоявшие в первых рядах с испуганными криками шарахнулись назад. Посреди улицы другой полицейский, пригнувшись к шее лошади, гнался за двумя рабочими. Его шашка опустилась на лысую голову одного из бегущих как раз в тот момент, когда другой, пеший, полицейский, бежавший по улице, оказался уже перед Балинтом. В следующее мгновение пожилая женщина, стоявшая рядом с мальчиком, отчаянно вскрикнула и упала как подкошенная. Балинт взглянул ей в лицо, которое тут же залилось кровью.

Не отдавая себе отчета в том, зачем он это делает, Балинт сжался в комок и подобно упругому мячу одним прыжком очутился на мостовой. Его охватила такая ненависть, что он, казалось, голыми руками мог разломить надвое ствол винтовки. Но мозг его не был затуманен. Оглядываясь по сторонам, чтобы предупредить всякое неожиданное нападение, медленной спокойной рысцой он направился к жидкому частоколу деревьев, выстроившихся вдоль всего проспекта Андраши. Здесь, прислонившись спиной к одному из стволов, он осмотрелся.

Прежде всего его внимание привлек полицейский сержант на сером в яблоках коне в каких-нибудь двадцати шагах от дерева, в тени которого укрылся Балинт. Одичавший конь вздыбился, высоко задрав передние ноги, и как бы стараясь сбросить с себя всадника, вытянул стройную шею с белой гривой и пронзительно и протяжно заржал. Широкий светло-серый круп лошади, повернутый к юноше, сверкал на солнце, мускулы задних ног напряглись, длинный светлый, как из пеньки, хвост с силой рассекал воздух. Сержант привстал на стременах и изо всех сил натягивал поводья, но никак не мог справиться с рассвирепевшим сильным животным.

Йожеф Эгри. Старый рыбак.

На Вишеградской улице сидит и плачет человек. Сидит на камне в воротах, поджав колени. Лицо закрыл ладонями, плечи вздрагивают, и прохожим слышен его плач. Он плачет размеренно, ритмично, чуть подвывая, будто побитый. По официальной терминологии: человек с внешностью рабочего.

На сцене или в романе плач раздражающе чувствителен или пошл. В жизни все действует на нас иначе, жизнь никогда не пытается «создать настроение», никогда не пошла. В жизни алый закат не производит того впечатления, как на дешевой открытке, он всегда ошеломляюще непривычен и таинственен. В жизни младенческий лепет не умиляет — он говорит о древних и тяжелых притеснениях, а плач взрослых — не сентиментален, он действует, как удар кулаком. К тому же, в воротах вообще ничто не сентиментально.

Плачущий человек по виду рабочий. В воротах имеют обыкновение сидеть люди именно рабочего вида. На памяти человечества еще не было случая, чтобы мужчина с видом дипломата или женщина с видом супруги статского советника плакали в воротах на Вишеградской улице, — подобного случая не наблюдалось даже на более фешенебельной улице Ваци. С этим надо смириться: ворота — место для избранных, только рабочего вида люди имеют право там плакать.

Четыре часа дня, жарко припекает солнце. По соседству на проспекте Липот грохочет транспорт, а здесь сидит человек и, пользуясь своим правом, плачет. Многие проходят мимо, не замечая его, потому что сидит он довольно низко. Лица человека не видно, так что нельзя определить, сколько ему лет. Может, совсем молодой, а может, мужчина во цвете лет. Одежда его, во всяком случае, давно уже не «во цвете лет». Почему плачет этот человек?

Вообще, почему плачут люди? Почему, словно запертые в падающем лифте, летят они по этажам десятилетий вниз, обратно в темный и мучительный подвал детства? Всякий плач есть безудержный провал в одиночество и беззащитность начала. Какой же полет в пропасть должен проделать взрослый мужчина, чтобы так вот взять и расплакаться прямо на Вишеградской улице в четыре часа пополудни, в часы наибольшего оживления?

Может, его постигла большая беда, какая-нибудь неожиданная физическая или душевная боль? К такого рабочего вида людям легче пристают всяческие беды, чем к другим. А может, он потерял пенгё? Очевидно, он чувствительнее к подобным вещам, чем другие. Это дело сугубо индивидуальное: иным, чтобы заплакать, надо потерять сто тысяч пенгё, да и тогда они столь сдержанны, что бегут за границу, где их никто не увидит…

А может быть, он плачет совсем по другой причине? И никакой особой беды не стряслось, просто пустяк, ничего не значащий сам по себе, который, однако, заставил вдруг человека осознать все свое положение, свое место в жизни и обществе. Да, возможно, что этот человек сейчас плачет как бы обобщенно, из принципа. Может, кто-то спросил его: как поживаете? — это напомнило ему о его положении, и он заплакал. Представилось детство, настоящее и будущее, перспективы… Возможно, он спохватился вдруг, что стукнуло уже все сорок, а ему еще никогда в жизни не было хорошо. Может, хотел припомнить, да не мог, когда и чему он в последний раз радовался. По нему нельзя определить, безработный он или «из приличных», имеет ли постоянный доход, обеспечивающий ему систематический ночлег и тарелку супу в день. Нельзя определить также, известно ли ему, что в скором времени создадут представительства, которые будут защищать его справедливые интересы, без того, конечно, чтобы ущемлять тоже «справедливые» интересы картелей. На первый взгляд он кажется одиноким и полным горечи. Опущенная на ладони голова судорожно подергивается, голос тих, тонок и жалобен, как у ребенка. Над плачущим человеком башней высятся этажи. Магазины, конторы, спальни, столовые, кабинеты, гостиные и всяческие подсобные помещения. Антенны, телеграфные провода, волны эфира, гул отдаленных самолетов, — все смешалось над ним. Миллионы слов, миллионы дел, миллионы параграфов. Богатый беспорядок жизни и богатый порядок закона. Через несколько часов настанет вечер, и тогда мир над ним засверкает. Всегда и все только над ним.

Почему плачет этот человек?

Подполковник Шандор Чабаи до тринадцатого октября 1944 года командовал отдельным горно-стрелковым батальоном. Тринадцатого октября его произвели в полковники, и в тот же день Бела Дальноки-Миклош поручил ему командование сводным егерским полком, придав два усиленных, стоявших перед тем в резерве, пехотных батальона. Один из них понес большие потери при бегстве от Надворной к южным склонам Карпат и был теперь едва ли больше роты. Другой, тоже потерявший в Галиции немало крови, получил пополнение в конце сентября. В него влились две новые роты, состоявшие в основном из солдат из окрестностей Печа. Таким образом, к моменту перехода под командование Чабаи этот батальон насчитывал шестьсот с лишним штыков, более четырехсот из которых находились в руках бывших шахтеров.

– – – – – – – – – – – – – – – – – – – – – – – – – – – – – – – – – – –

Шандор Чабаи был единственным командиром полка, который после салашистского путча сохранил верность Хорти. Верным павшему правителю Венгрии он остался из благодарности за свое служебное продвижение и еще потому, что ненавидел немцев, чей язык он не мог выучить и которые в мае 1944 года ограбили его находившийся в Дендеше винный погреб.

Явившегося к нему лейтенанта Пала Кешерю, который попросил направить его к командиру дивизии с письмом от Белы Миклоша, полковник Чабаи задержал у себя на обед. За столом он сообщил Кешерю, что их дивизионный командир (один из самых верных людей Хорти) уже присягнул на верность Салаши. Стоит лейтенанту явиться к нему с письмом от Белы Миклоша, его тотчас же арестуют и учинят расправу или выдадут немцам. Чабаи сразу же написал рапорт Беле Миклошу. Впервые за свою жизнь нарушил он служебный устав, обращаясь через голову прямого начальника непосредственно к вышестоящему командиру. Он докладывал непосредственно Беле Миклошу, что он, полковник Шандор Чабаи, после того, как произведет необходимую подготовку, согласен выступить против немцев. С этим рапортом он отослал Пала Кешерю обратно к русским, поручив одному из верных ему сержантов помочь лейтенанту пройти через линию фронта. Оставшись наедине с собой, полковник после короткого раздумья написал еще один рапорт своему дивизионному командиру, в котором сообщал, что решил остаться верным данной в свое время Хорти присяге и, согласно последнему приказу правителя, повернуть свой полк против немцев.

Отослав этот рапорт по назначению, Чабаи вызвал командиров всех трех своих батальонов. Командир горных стрелков, едва услыхав причину вызова, со словами: «Простите, на один момент», вышел из кабинета и больше уже не возвращался. Один из двух остальных подполковников соглашался выступить вместе с Чабаи против немцев, но требовал гарантии, что русские окажут ему достаточную поддержку. Другой долго разглагольствовал об обшей стратегической обстановке и технических трудностях, а по существу никакого ответа не дал. Пока первый подполковник распространялся о том, какие ему нужны гарантии, у Чабаи мелькнула мысль, что не мешало бы, пожалуй, поговорить не только с командирами батальонов, но и с младшим офицерским составом, а может быть, даже с солдатами, разъяснить им обстановку, потом раздумал. Пообещав подполковникам предпринять в интересах дела все необходимое и взяв с них слово до получения соответствующего приказа держать разговор в тайне, Чабаи простился с ними и лег спать. Пробудило полковника появление в его комнате четырех немецких полевых жандармов.

Будапештское радио сообщило в связи с делом Чабаи то, что полковник — «изменник родины» приговорен к смертной казни и приговор приведен в исполнение. В действительности полковник не представал перед военным трибуналом. Четыре жандарма прикончили его прежде, чем он успел понять, что попал в беду. А его штаб-квартиру в охотничьем домике к югу от волоцкого виадука вскоре занял молодой салашистский полковник Золтан Шерли.

– – – – – – – – – – – – – – – – – – – – – – – – – – – – – – – – – – –

Горно-егерский стрелковый батальон сводного полка Чабаи был к этому времени уже оттянут на юг, в сольвские леса, с целью преградить дорогу Чабаи, если бы тот действительно начал борьбу против немцев. Командиры же двух других батальонов, как только узнали о судьбе Чабаи, немедленно поспешили в Мукачево присягать Салаши. Что касается остальных офицеров этих батальонов, то большинство из них пустилось в разные стороны наутек, спасая, кто как может, собственную шкуру. Таким образом, рядовой состав, обоих батальонов остался без офицеров и в значительной мере без сержантов. Однако гораздо большей бедой было то, что солдаты в течение двух дней не получили ни крохи хлеба.

Суточный голод, — говорят фронтовики, — это еще не голод. Солдат выругается, и делу конец. А вот поголодав трое суток, солдат теряет силы и даже ругаться не в состоянии.

Самый критический день — второй: в желудке начинаются боли и резь, голод вызывает головокружение, рвоту, но сил человека еще не подрывает. Войска, не получающие продовольствия, на второй день голодовки обычно без приказа отходят назад. Вот в этакий критический второй день и случается порой, что разрядится вдруг какая-нибудь солдатская винтовочка, и военный трибунал может месяцами теряться в догадках, кто именно совершил убийство. День этот очень опасен. Правда, имеются исключения и из этого правила. Два дня не получавшие пищи полки, которые защищали Москву, шли в штыковую атаку. Они знали не только то, за что сражаются, но и то, из-за чего голодают… Солдат всегда любит поругать интендантство. «Дай, мол, нам только с немцами управиться, уж мы сведем счеты с нашим интендантством!» — не раз говаривал советский боец, если хлеба было мало или он был плох. Но как только положение на фронте становилось серьезным, он и за голод винил немцев, и отплачивал им за это.

А венгерский солдат — из рабочих или, тем более, из крестьян, — за всю надолго затянувшуюся войну ни разу не понял, ради чего он воюет. Если ему пытались объяснить цели войны, он или не понимал или, если понимал, то лишь пожимал плечами да отмалчивался. Одетый в солдатскую форму рабочий еще гмыкал про себя. Не требовалось больших знаний и высокой сознательности, чтобы гонвед мог сообразить, как мало он выиграет от этой затеянной Гитлером войны и как много, если не все, неизбежно в ней потеряет.

Вернувшиеся с фронта после воронежского разгрома истрепанные остатки Второй армии гонведов были до того утомлены, что у тех, кто уцелел, не хватало сил даже на возмущение, они лишь радовались, что могут, наконец, отдохнуть. И дальше их желания покуда не шли. Но когда их вторично погнали на фронт — пробивать своей головой неприступную стену, они оказали некоторое своеобразное сопротивление. Нельзя сказать, что это сопротивление коренным образом изменило положение или судьбу Венгрии, но участившиеся неточное выполнение приказов командования, стрельба в воздух, снабжение партизан боеприпасами и все более острые конфликты с немцами, — все это — дальше, больше — доставляло бесконечные хлопоты тем, кто погнал гонведов умирать.

Бои в Галиции и понесенные в них огромные потери вызывали теперь не только усталость и печаль: солдаты начали задумываться. В начале это было раздумье малообразованных, тяжело живших людей о жизни и смерти. Стоит такому человеку задуматься, почему так трудно ему живется, он только вздохнет или выругается. Ответа он не находит, да и не слишком его ищет. И если мелькнет у него мысль об ожидающей его после горькой жизни столь же горькой смерти, он и тут лишь вздохнет, покряхтит и выругается. Такова была первоначальная реакция гонведов на вопрос, ради чего они воюют заодно с немцами. Она выражалась исключительно в одних вздохах и кряхтении. Немцы-«союзники» относились к гонведам безжалостней любого врага. И в душах мадьяр скопилась жгучая ненависть, сдерживаемая единственно чувством бессилия. Но вот венгерская пехота увидела, как бежит немецкое войско, бросая все по пути, бежит потеряв голову, — и безнадежности пришел конец. Уже смелей стал венгерский солдат искать ответа на вопрос о жизни и смерти, который теперь был равнозначен вопросу о войне, и порой уже казалось, что он нашел правильный ответ.

– – – – – – – – – – – – – – – – – – – – – – – – – – – – – – – – – – –

К тому времени, когда под командованием Чабаи три разных батальона объединились в сводный полк, почти все солдаты этого полка, споря сами с собой, искали — каждый на свой лад — выхода из тупика. Но зачастую даже товарищ по строю не знал, над чем ломает голову его сосед. Невдомек было ему то, что сосед не знает покоя от тех же самых мыслей и желаний, которые лишают сна его самого. За время войны мадьяры научились держать язык за зубами. Все и вся были им подозрительны. А больше всего те, кто выражал вслух мысли, которые возникали у них лишь в минуты особого прилива смелости. Про таких гонведы говорили:

— Чего он добивается? Вряд ли добра!

Когда в армию стали просачиваться слухи об октябрьских событиях в Будапеште, гонведы сначала не знали, как их воспринять. Весть о призыве Хорти по радио дошла в такой форме, что правитель хочет спасти венгерский народ. Потом им сообщили приказы Салаши, преподнося их так, что Хорти венгров предал, а Салаши их спасет. Все это сильно смахивало на грызню сильных мира сего за добычу. Бедному человеку лучше в нее не вмешиваться, не то и сам сделаешься добычей.

Один из старших сержантов горно-егерского батальона так поучал своих солдат:

— Кто бы ни командовал, приказ есть приказ. Ему надо повиноваться, вот и все! Мир пойдет прахом, если каждый солдат станет сам решать, что именно должно содержаться в приказе!

Батальон, который насчитывал в своем составе не больше роты, этих увещеваний не послушался и голову перед приказом не склонил. Но и не выступил открыто против приказа. И, хотя с трудом, но до поры до времени терпел. Положение батальона было невыносимым. Тем не менее он предпочитал переносить непереносимое, чем предпринять что-либо непривычное. Страдания уже стали для них делом привычным.

— Если будем много рыпаться, все здесь поляжем. Некому будет даже косточки похоронить. Господа офицеры заботятся только о том, чтоб мы погибли. Могил нам рыть они не станут!

Даже могила представлялась солдату роскошью, на которую вшивому фронтовику рассчитывать не приходится.

Совершенно по-другому оценивал события батальон, пополненный шахтерами из Печа. Молчаливые шахтеры скупыми словами могли выразить многое. Одетому в ободранную шинель крестьянину и в голову не приходило, что ему тоже предстоит принять участие в драке господ, — не на стороне той или иной их банды, а против всего мира господ вообще, — а шахтеры же знали, что мир сдвинулся с мертвой точки и теперь от народа зависит, в какую сторону его повернуть.

— Перестань, дружище, хныкать: земли, дескать, нет, коровенку угнали, ребятишки голодают!.. Это я и без тебя знаю. Лучше скажи, как ты собираешься выкарабкаться из беды?

— Эх, да разве это так просто!..

— Никто и не говорит, что просто. Но можно все-таки. А главное — нужно. И зависит только от нас самих.

Немного слов тратили шахтеры, однако каждое из них вызывало перешептывание среди солдат из крестьян. Одни верили шахтерам, другие нет, но все они призадумались над тем, что они говорили. Однако большинство шахтеров только знали, что нужно что-то предпринять, но не могли сказать что, и еще меньше знали, как надо начать это что-то.

На другой день после гибели Чабаи, когда гонведы не получили ни крошки провианта, стало больше проясняться то, о чем говорили шахтеры. На вторые сутки голодовки все великие исторические вопросы, не успев обрести плоть и кровь, отодвинулись на задний план: каждый пехотинец мечтал лишь о том, чтобы каким-нибудь манером где-то урвать съестное.

Как раз в этот день командование полком принял нилашист Золтан Шерли. Новый полковой командир был низкорослый и слабого сложения человек с черными вьющимися волосами и горбатым носом. Недоброжелатели говорили, что он похож на еврея, а друзья находили в нем сходство с Геббельсом. Действовать он начал быстро и решительно: погрузил всю мебель из штаб-квартиры Чабаи в четыре машины и отправил в Мукачево. Затем, приняв полковую кассу, отбыл в Берегово за получением дальнейших приказаний.

Только его солдаты и видели.

Пока охваченная разнородными чувствами солдатская масса ждала, что принесет ей смена командира, какие новые беды, группа из восьми солдат-шахтеров отправилась в лес собирать грибы. Грибов они не нашли, зато в лесу набрели на заброшенный немецкий продовольственный склад, который охраняли шесть немцев, иногда продававших втихомолку складское добро оставшимся местным жителям.

Бени Ференци. Флейтист.

Во вторник вечером мы проходили через Уйхей, совсем близко от нашего хутора, и если сержант дал бы мне увольнительную на час — я мог бы забежать к своим. Попросить или не стоит? А хорошо бы, уж очень я обовшивел. Но просить я не решился, привала и то не сделали, а на марше нет увольнительных.

Товарищи соблазняли: не обращай внимания, иди домой, нагонишь нас где-нибудь, не будем же шагать всю ночь. Хотя никто не знал, не придется ли и в самом деле шагать всю ночь. Было уже около десяти часов вечера, когда мы дошли по шоссе до поворота, откуда до нас было ближе всего, только три пашни перейти. Но мы повернули, и теперь с каждым шагом все дальше удалялись от дома.

— На твоем месте я бы пошел домой, — сказал Дани Пап. — Обязательно.

Больше он ничего не сказал, но я чувствовал, что он и в самом деле пошел бы. И чем дальше мы шагали без слов, тем тяжелее становилось ружье и вещевой мешок, и я чувствовал, что Дани думает о том же, о чем я.

«Уйди я сейчас, эту ночь я мог бы спать в постели. С женой», — думал рядом Пап, я знал, что он думает именно это, даже сигаретой он затягивался иначе.

Уже полтора года мы с ним были без отпуска. Подошва башмаков совсем прохудилась, внутри хлюпала декабрьская грязь. «Была не была, — сказал я Дани, — попробую. На первом же привале». И озабоченно всматриваясь в темноту перед собой, мы ждали, когда же он, этот привал. Вдруг не скоро!.. Как-то не прибавляет решимости перспектива шагать обратно пять километров вместо двух.

Я отошел к обочине и стал поправлять шнурки, остальные медленно прошли мимо меня. Их ноги разъезжались и хлюпали в грязи, ефрейтор, замыкающий колонну, прикрикнул на меня: «Не отставать, ты…» И снова шагов через десять-пятнадцать: «Где ты там, пошевеливайся! Скоро привал, тогда и поправляй свои шнурки».

Я возился долго, а когда все отошли подальше, перепрыгнул через кювет, немножко пробежал назад, чтоб отстать еще больше, и пошел напрямик по пашне, даже не по пашне, а по жнивью. В прошлом году, помню, здесь была кукуруза, а что в этом году — в темноте и грязи не разберешь. Немного позже я уже шел по знакомой дороге, и вот впереди показался дом. Конечно, все уже спали.

Я постучал, первыми проснулись старики. Ясно различил голос матери, как она повторяет, ища в темноте спички: кто там? Но, видно, она не ждала ответа, потому что, засветив лампу, снова спросила в дверях: кто там? «Это я, я» — твердил я в ответ. Она не сразу узнала мой голос. Понятно, кто бы мог подумать. И Маргит не хотела верить своим глазам, когда я вошел в комнату.

Обе захлопотали вокруг плиты, все спрашивая, голоден ли я и чего бы я съел, а отец принялся выяснять, как я сюда попал. Я отвечал, что да, поел бы. Но сначала воды бы горячей для ног. Я стащил башмаки, и пробовал согреть ноги, прислонив их к печке. Они опрели, вдобавок вчера и позавчера я отморозил их, и теперь сухое тепло было приятно, но больше всего хотелось подержать их в теплой воде. Мне согрели воды, приготовили поесть, отец поинтересовался насчет папиросы, я сказал, что нету, и пусть лучше он дает мне табаку. А то у меня в кармане одни крошки.

— Такие, значит, у вас дела? — спросил отец.

— Такие, — сказал я, — даже еще хуже. И курево добываем кто где может.

— А говорят, потому нет табаку, что весь он идет солдатам.

Домашние расспрашивали, сколько я пробуду. Мне не хотелось ничего говорить, ведь никогда не знаешь, насколько длинны у людей языки. И я отвечал: сейчас ни о чем не спрашивайте, завтра поговорим.

Ногам было тепло от воды, и меня охватила такая дрема, что я едва не уснул прямо на стуле. Все-таки тут лучше, чем сидеть с остальными где-нибудь на краю кювета.

Не знаю, чего я больше желал в эту минуту — жену или уснуть. Когда я прислонился головой к стене, ощущая, как в тепле сладко ноют ноги, то, пожалуй, второе. И уже лежа, я с трудом переборол себя, чтоб не уснуть, пока старики не погасят лампу. Спал я плохо, то и дело просыпался: то оттого, что я весь в поту, потом оттого, что не могу понять, где я, и, наконец, на рассвете меня разбудил голос отца, доносившийся со двора.

Когда я проснулся, светило солнце. В комнате было пусто, слышно было, как в кухне трещит огонь, по двору провели лошадь. Маргит хлопотала по хозяйству, зарезала цыпленка, даже, кажется, не одного. Я спросил, к чему это, с утра пораньше. Это не нам, отозвалась она, на рассвете пришли постояльцы, они и купили. Это мне не понравилось, какого черта надо резать птицу каким-то чужакам. И так нет цыплят, сами писали. «Надо, — сказала Маргит, — военные. Встали у нас, купили. Нельзя было не дать».

Вошла мать, я спросил ее, что это еще за военные. Очень не нравилось мне, что они пришли именно сюда.

— Они вроде как наполовину штатские, — ответила мать. — Человек десять. На грузовике приехали.

— Так. И не сказали, когда уедут? — спросил я.

— Не сказали.

— Вполне могли бы убираться. Если войдут сюда, на кухню, что мне делать? Податься некуда, они и во дворе и в конюшне.

— Что ты? Или боишься их? Ты ведь тоже солдат.

— Так-то оно так, но лучше с ними не встречаться. Ведь вы сказали, что они вроде бы штатские.

— Верно, но все же солдаты они. С оружием…

Я вернулся в комнату, мать пошла за мной, видно было, что она хочет что-то сказать, но не решается. И все всматривалась в мое лицо с ожиданием: не стану ли я поприветливей. Я начал одеваться, потому что если они все же войдут, то чтоб не из кровати вытаскивали в одном исподнем.

— Ну, в чем дело? — спросил я наконец мать, видя, что она все перебирает что-то около меня. Она ничего не ответила, а потом вдруг стала говорить, что ведь не может же случиться никакой беды из-за того, что они пустили на постой этих военных, впрочем, не особенно спрашивали те разрешения.

Ясно, так оно и было. Я тоже знал, что в таких случаях не особенно ждешь разрешения. Тем более, когда приезжаешь на грузовике. А мать начала допытываться, что в том плохого, если они меня увидят.

— Да так, — отвечал я. — Но только поверьте, быть беде. Почему — не спрашивайте. И лучше не упоминать, что я здесь, и хорошо бы вещи мои принести из кухни.

— Они их и так уже видели, — сказала мать. — И еще спросили, чьи, пришлось ответить. Но они ничего не сказали на это, спросили только, сколько у меня сыновей в солдатах и даже похвалили, когда сказала, что старший погиб на фронте в прошлом году.

— Ну, — сказал я, — тогда я влип. — И вернулся на кухню: раз уж они все равно видели, так хоть побуду в тепле. Маргит тревожно посмотрела на меня и спросила, очень ли это плохо, что они здесь?

— Все может быть, — сказал я. И уже только и ждал, когда те войдут, и не знал, что лучше: оставаться здесь или выйти в комнату, тогда они, может, не вспомнят, или собраться и сделать вид, что ухожу?

Вошел отец и с ним один из постояльцев. Только по автомату да по шапке и можно было сказать, что он военный. Он не поздоровался, только огляделся и потянул носом у плиты. Когда он вошел, я встал, шапки на мне не было, так я и стоял, руки по швам. На нем не было знаков отличия, так что как знать, какой был у него чин. А поскольку он не обращал на меня внимания, я продолжал стоять по стойке «смирно» — вдруг он все же взглянет на меня, а я у стола сижу.

Потом он подошел к столу, сел. Отворилась дверь, вошли двое, потом еще один. Я приветствовал каждого по уставу, хотя китель был только у одного, но и тот без погон.

Ни один не ответил мне. Они сели к столу, а я все стоял, потому что и стула-то свободного больше не было. Мать и Маргит хлопотали около плиты, а отец сидел на табуретке у косяка двери.

— Погодите, — сказала мать, — я принесу еще стул, и потом, если потесниться, на лавке может сесть еще кто-нибудь.

А Маргит сказала, чтобы каждый принес котелок, если есть, потому что у нас не найдется столько тарелок. «Ведь не все еще со двора вошли», — добавила она.

Тот, что был в кителе, ответил, что сойдет и так, сперва поедят они четверо, потом войдут остальные. И тут он впервые взглянул на меня, ничего не сказал, только взглянул. Мать тоже почувствовала, что он смотрит, потому что обернулась от плиты, а отец встал с табуретки, чтоб выпустить кошку, но после не сел, а стоя продолжал попыхивать трубкой.

— Ну, а ты? — сказал мне военный. Словно спрашивал, что ему со мной делать.

Отвечать на это было нечего, я сказал: слушаюсь! Он закурил сигарету, облокотился на стол, задумался и словно забыл про меня, потому что нетерпеливо спросил, готова ли еда? «Сколько можно ждать», — добавил он.

Они стали есть, а я принялся шарить в карманах в поисках табака, но гимнастерки на мне не было, только галифе и вязаная фуфайка. Я хотел было выйти за табаком. Но тот в кителе посмотрел на меня, когда я открывал дверь, и окликнул, спросив, куда я иду.

— Осмелюсь доложить, хочу достать кое-что из кармана гимнастерки.

Они, не отвечая, продолжали есть, а я вышел, достал табак, но не решился остаться в комнате, раз они следят, и вернулся на кухню. И уже там скрутил цигарку и закурил.

Янош Кашш. Казнь.

Комната давила его, он стал расхаживать по квартире, но просторные, полные сквозняка помещения, длинный коридор только пугали печальными воспоминаниями. Он вышел на лестницу и в темноте, ногами и глазами нащупывая ступеньки, поднялся на чердак. Ни единого звука вокруг, уже близился рассвет. Прямым попаданием снаряда пробило крышу и сорвало дверь чердака, в пробоины глядело зимнее небо. Золтан зажег спичку и, перешагивая через груды битого кирпича, черепицы и обломков обрушившегося купола здания, добрался до лесенки, ведущей на крышу. Когда-то это было царство трубочистов. Золтан пролез в слуховое окно и через мгновение уже стоял под предрассветным небом. Его обдало утренней прохладой. Пропитанные табачным дымом легкие с наслаждением вдыхали свежий воздух. Не успев отдышаться, он полез еще выше, решив взобраться на самый конек крыши по закопченным сходням, которые вели к дымоходам.

До чего же хорошо было здесь, на высоте, над затемненным ночным Будапештом! Золтан не ощущал ни малейшего страха. Да и кого или чего ему было опасаться? Здесь всегда разгуливал ветер, и свежий воздух овеял его затекшие, обессиленные члены, вымыл из глаз усталость прошедших дней. Снизу доносился тихий, приглушенный гул. Это Дунай пробирался между обломками мостов. Золтан, затаив дыхание, вслушался: доходит ли досюда шум сталкивающихся друг с другом льдин. Течет, течет могучий поток между руин, поверх взорванных мостов, посреди убитого города, течет неудержимо, безостановочно, разливается в половодье, трудится от поколения к поколению, из тысячелетия в тысячелетие, разрушает и созидает, и всегда он все тот же Дунай, и всегда он вместе с тем и другой, как и сама непобедимая жизнь.

Над Пештом, вдалеке, на самом горизонте смутно забрезжил рассвет. Свет был слабым: лишь узкая полоска. Кто бы поверил, что этот слабый, бледный, едва обозначившийся свет сможет победить океан ночи. Но он рос, буквально на глазах расширялся и вот залил сперва треть, затем половину небосвода. И постепенно из темноты выступили контуры крыш и башен, вынырнул чудом уцелевший купол, затем небольшой полуразрушенный портик с тимпанами, который в разрушенном виде еще больше походил на греческий храм. Портик украшал коричневое здание музыкальной школы на улице Цукор. Крыши башни, купола — все было исковеркано, изрешечено снарядами, перебито, разворочено. Все это зрелище напоминало дикую, вулканическую необжитую человеком гористую местность после землетрясения. Всюду виднелись церкви: приходская церковь Бельвароша, церковь францисканцев, реформатская церковь на площади Кальвина, университетская часовня, все они полуразрушенные, с сиротливо возвышающимися колокольнями, как бы молили о милосердии глухое небо. И разрушенные, щербатые пустые улицы — эти почерневшие артерии мертвого города.

Так вот, что осталось, вот что стало с нею… вот что стало с «тысячелетними границами», «с великой карпато-дунайской родиной», «европейским жизненным пространством», вот к чему привел «крестовый поход на Восток».

…Где же они, те, кто кричали об этом, кто бил себя в грудь и разглагольствовал с утра до вечера? Исчезли, сбежали на край света. Остались только город-головешка, загнанный в подвалы голод, скорбь о погибших да бредущая в лохмотьях нужда. Искалеченные мужчины, убитые горем женщины, раньше времени состарившиеся дети…

Свет теперь уже господствовал на всем небосводе, он озарил весь город с его бесчисленными ранами, скрытыми до того под покровом ночи. Трубы, уцелевшие на шоссе Шорокшари и на Чепеле, не дымились; наполовину разрушенная, смертельно раненая крепость в Буде слепо уставилась в рассвет темными проемами окон. В ее мраморных залах сейчас навалена солома, размещены лошади и грязные, сквернословящие солдаты… Больше не проходит чеканным парадным шагом на смену караул, королевский дворец не охраняется. Жившие в крепости господа больше не гарцуют горделиво на белых конях, не прохаживаются в зеркально блестящих сапогах перед глазеющей толпой, сопровождаемые назойливыми фоторепортерами. Они тихо удалились на своих лимузинах, выехали специальными поездами, еще до того, как здесь прогремел первый выстрел, и сейчас где-нибудь в натопленной комнате за двойными рамами с целыми стеклами, прихлебывая кофе, раздумывают о судьбах Венгрии. Разумеется, если только не спят в столь ранний час… Но тем — миллиону или полутора миллионам, которые прикорнули в подвалах или ищут свой жалкий скарб, — некуда уйти отсюда.

Ему тоже некуда… Он искал глазами здание университета, но среди однообразно серых домов с сорванными крышами не мог найти его; поискал дом в Буде, на улице Фадрус, но его закрывала гора Геллерт. Высоко над горою парил ястреб с распростертыми крыльями, казалось, он застыл в воздухе. Золтан смотрел на птицу, на гору, на возвышающуюся над домами желтую арку моста Эржебет с его бессильно повисшими цепями, на необъятный поверженный город, и к его горлу подкатил комок, на глаза навернулись слезы, и впервые в жизни он прошептал слова: «Моя родина…». И в самом деле, куда ему бежать отсюда? Где, в каком другом месте земного шара он мог бы жить? Есть страны, которые пощадила война, есть старинные, чистые города с мостами, с гладкими реками, трамваями, тихими музеями и библиотеками, но какой прок ему в них? Хотя он и владеет семью или восемью языками, думать он может только по-венгерски. Мир обширен и прекрасен, но что заменит ему свидетелей его детства: улицу Фадрус, гору Геллерт, озеро Фенекетлен, их он не найдет нигде. Здесь или нигде. И если уж так случилось, то только здесь. Ему минуло двадцать два года, он уже не может изменить свое сердце.

С тех пор как он помнит себя, его пугали высокопарные слова и он избегал их. Здесь столько кричали о нации, о родине, о народе… Но сейчас в его устах это не пустые слова, и если уж вихрь вырвал его на волю он не даст больше запереть себя, он хочет все увидеть и перечувствовать. Он никогда не любил шумную толпу и многолюдные пештские бульвары, если мог, обходил их, предпочитая тихие переулки. Но сейчас он все отдал бы за то, чтобы на широких улицах вновь толпился народ, чтобы вновь увидеть бурлящий людской поток и самому влиться в него, стать его миллионной частицей. Останавливаться и идти, куда влечет толпа, довериться теплому людскому потоку, задерживаться у витрин, у газетных стендов, слушать зазывные крики уличных торговцев, вместе с другими обступать поссорившихся, прислушиваться к неумолчному гомону, спорить, оглядываться на проходящих девушек, словом, познать мысли, радости, желания людей. Он словно окунулся в водоворот улицы, и это наполнило его такой силой, что ему захотелось тут же пойти: ходить, действовать, вдохновлять, чтобы этот поверженный город поднялся, чтобы вновь высился во весь свой рост Будапешт!

Вдруг до него дошел смысл сказки, которую он знал с детства. Он понял, почему не могли устоять высокие стены легендарной крепости Дева, пока к ним не примешали кровь жены каменщика Келемена Кёмювеша.

— De te fabula narratur[1], — произнес он вслух. Эта легенда о нем. Нужно собственным телом подпереть эти стены, раствориться в них, плотью и кровью скрепить их камни, чтобы на нем строился и рос город.

Разве то, что было, можно назвать жизнью? Смутным было будущее, и смутным был еще город; молочно-белые клубы пара плыли над далекой равниной, это Большая Венгерская равнина — Алфельд. Солнце взошло за тучами, его тусклый свинцовый свет с трудом пробивался сквозь туман и устало, влажно растекался над изуродованными крышами Будапешта.

Утром, чуть позже половины девятого, во двор вошел низкорослый солдат с автоматом за спиной, с красной пятиконечной звездой на круглой шапке. Он шагал не спеша, без какой-либо официальной натянутости. Поворачивая голову то в одну, то в другую сторону, он с любопытством озирался вокруг, словно иностранный турист, знакомящийся с достопримечательностями. Потом непринужденно остановился посреди двора.

Жильцы дома мгновенно окружили его. Сбежалось человек двадцать, все старались поближе протиснуться к нему, протягивали к нему руки, трогали его одежду, оружие, красную звездочку на шапке. Они что-то объясняли ему на пальцах, выкрикивали на словацком, русинском, немецком, румынском, французском и даже греческом языках — кто как мог. Другая часть жильцов не решалась вылезти из подвала. Они послали Шинковича, мелкого торговца, не еврея, разведать обстановку. Шинкович, мужчина саженного роста, сначала высунул только нос, но, убедившись, что мир не обрушился, осмелился подойти к толпе. Протиснувшись совсем вплотную к солдату, он начал бить себя в грудь огромным красным кулаком, повторяя:

— Коммунист, коммунист!

Солдат продолжал стоять в центре живого кольца, серьезный, молчаливый. Да и что мог он ответить, ведь в этой разноязычной многоголосице он не понимал ни одного слова. Его раскосые с монгольским разрезом глаза время от времени задерживались на ком-нибудь, но на тонком смуглом лице его нельзя было прочесть, о чем он думает. На его лице лежала печать спокойствия. И лишь веки выдавали усталость, которую, кто знает, с каких пор, он испытывал. Но, судя по молодцеватой осанке его стройного мускулистого тела, он мог в любую минуту, если понадобится, изготовиться к бою. Его молчание внесло успокоение, все мало-помалу утихомирились.

— Немецкий солдат?.. — спросил он, наконец, мягко растягивая окончания слов.

Все замахали руками, мол, нет, нет, нет немцев. Одна женщина, смеясь, подула на ладонь: дескать, улетучились. Солдат медленно пошел дальше, следом за ним — небольшая группа жильцов; они шли на расстоянии полушага, словно сопровождали высокого гостя, осматривавшего дом. Золтан Пинтер все еще стоял у входа в подвал, не желая подходить ближе.

«Даже если сто лет проживу», — чуть слышно пробормотал он, испытывая легкое, странное чувство, что этот преходящий момент, который сейчас оборвется, — это хмурое утро, заваленный обломками узкий двор, кричащие, жестикулирующие люди — навсегда запечатлеется в его душе и будет сопровождать его до последнего вздоха. Когда солдат поравнялся с ним, он протянул руку и тронул его локоть, словно желая удостовериться, настоящий ли он? Тот взглянул на него скорее задумчиво, чем удивленно, и зашагал дальше.

Он обошел все убежище, нигде не останавливаясь. В одном из помещений подвала расположились двенадцать венгерских солдат. Два дня назад они дезертировали, чтобы не уходить с отступавшими немцами в Буду, и забрались в первый попавшийся дом, где не оказалось немцев.

Это были не настоящие солдаты, а музыканты с серебряными эмблемами лир на петлицах. Все их вооружение — черные футляры для инструментов, с которыми они не расставались даже сейчас, да одна-единственная старая винтовка. Русский тут же на каменном полу перешиб ее пополам, а музыкантов вывел во двор. Он прошел и наверх, но в доме жила сейчас только семья Марко.

Когда советский солдат вошел к ним в комнату, ребята дружно встали. Варкони зарделся и поперхнулся. По неподвижному лицу Вереба, неразговорчивого Вереба, текли слезы. Марко прислонился к холодной печи, от досады кусая губы и проклиная себя за то, что не выучился говорить по-русски.

— Габор Середа, — сказал он тихо. Это было его настоящее имя.

Гажо сел в постели и как зачарованный смотрел на солдата столь широко раскрытыми глазами, что в том пробудилось какое-то воспоминание и он стал неторопливо приближаться к постели. Гажо схватил левую руку русского и вновь ощутил шершавость ладони: на мизинце недоставало последней фаланги.

— Конечно, это он! Я сразу узнал его! Это тот самый русский! — воскликнул он, громко засмеявшись, и обеими руками притянул руку к себе.

Теперь уже и солдат вспомнил, что это именно тот раненый венгерский парень, которого он встретил на лестнице осажденного здания банка. В его раскосых глазах блеснула радость, и, громко, по-детски рассмеявшись, он начал шарить в кармане своей ватной телогрейки; но что он мог найти там! На войне никто не готовится к встрече со знакомыми. Он нашел лишь початую пачку печенья, положил ее на постель, в ногах, сверкнув двумя рядами крепких зубов.

— Я не русский, а киргиз! — сказал он и покалеченной рукой ударил себя в грудь. — Турумбек!

Все это время музыканты со своими футлярами ждали во дворе. Вид у них был неказистый: осунувшиеся, упавшие духом, исхудавшие, грязные, обросшие, в износившейся донельзя грязной, изодранной форме, они клянчили у всех сигареты. Вскоре пришел советский офицер, поседевший, но еще совсем молодой, с чисто выбритым лицом старший лейтенант — командир Турумбека. Он спросил солдат, кто они, из какой части, как очутились здесь, но те ничего не могли ответить и лишь показывали на свои инструменты. Нужен был переводчик, но теперь никто не вызывался. И тогда Золтан с красным от волнения лицом выступил вперед.

— Вы говорите по-русски? — спросил офицер, посмотрев на него своими серо-голубыми глазами.

— Говорю немного, — тихо ответил Золтан по-русски.

От утренней прохлады лицо старшего лейтенанта зарумянилось, дышало здоровьем, что создавало еще больший контраст с его седыми волосами над гладким лбом. Брови его тоже посеребрила седина.

— На фронте выучили?

— Я не был на фронте. Я студент.

— У вас студентов обучают русскому языку?

— Мне он нужен для работы. В венгерском языке много славянских слов.

— Вы лингвист?

— Да, — ответил Золтан, еще сильнее покраснев.

Офицер вновь посмотрел на Золтана серо-голубыми, стального цвета глазами, но больше ничего не сказал ему, а стал расспрашивать старшего музыкантской команды. Обменявшись с ним короткими фразами, он оставил всех на попечение Турумбека, а сам, кивнув на прощанье, поспешил дальше.

Низкорослый советский солдат угостил музыкантов русскими папиросами и вывел их на улицу; там они построились на мостовой. Турумбек сначала громко объяснил, потом жестами показал, мол, вынимайте свои инструменты.

— Музыка! — закричал он. — Ведь венгры теперь свободны!..

Солдаты, пожимая плечами, нехотя достали трубы, дудки, сверкающие тарелки. Турумбек, смеясь, взглядами и жестами подбадривал их, дескать, смелее, смелее!

— А что будем играть?

— Да и нот у нас нет…

Оборванные и голодные музыканты, сбившись в кучку, совещались. Один из трубачей, с толстой грязной повязкой на шее, предложил сыграть гимн, но остальные не согласились, так как он начинался словами о боге; как бы чего не вышло. Песню о Кошуте они не знали на память; ударник, маленький, тощий, похожий на цыгана ефрейтор, сетовал на всех за то, что они не вняли его уговорам и не выучили «Интернационал». Наконец, сошлись на «Ракоци-марше».

Бородатый капельмейстер, когда-то, видимо, дородный, упитанный малый, ибо сейчас гимнастерка висела на нем, как на вешалке, вышел вперед и поднял свою палочку. Кортеж из трубачей и барабанщиков, потрясая небо и землю пронзительными звуками, направился к площади Аппони. Трубы от долгого бездействия натужно хрипели и фальшивили, барабан растрескался. И все же они трубили и барабанили, словно этой музыкой защищали свою жизнь. Пасмурным, холодным зимним утром шествовал этот маленький отряд оборванных, прихрамывающих музыкантов среди сожженных магазинов, развороченных бетонных заграждений, трупов лошадей и оборванных проводов. Один рухнувший дом пришлось обойти по противоположной стороне, по тротуару. Но оркестр играл все громче, и трескучие, громкие звуки будоражили пустынные улицы центра города. Люди вылезали из подвалов, продрогшие, отощавшие, грязные, стояли они у ворот, высовывались из пустых оконных рам. Здесь так давно никто не слыхал музыки! Мужчины и женщины вытирали глаза, смеясь и плача.

13 февраля 1945 года, после шестинедельного грохота орудий и треска автоматов, Будапешт проснулся в необычной тишине. Замолкли орудия и в районе крепости в Буде, и в районе горы Геллерт. Для жителей столицы война закончилась. По улицам двигались солдаты в меховых шапках, и их песни как бы отражали бесконечное небо над русской степью. Люди вылезали из подвалов и щурились от дневного света.

Город лежал в развалинах. Мосты через Дунай, самые красивые и самые большие городские мосты в Европе, искореженные, колыхались в воде, как покалеченные птицы. Дымящиеся останки валялись на месте былых домов, в небо смотрели обугленные брандмауэры. Трамвайные провода отдыхали на выщербленном гранатами асфальте, вывороченные деревья и поваленные афишные столбы загромождали тротуары. Люди печально смотрели на картину разрушения. Тут и через десять лет не возобновится жизнь, — говорили многие. Создавались добровольные бригады по расчистке развалин, рабочие и профессора университета, студенты и артисты вывозили на тачках мусор. На месте взорванных отступавшими фашистами мостов советские саперы возвели временные мосты и связали две изолированные части города — Буду и Пешт. На стене дома на одной из площадей города появилась дощечка: Венгерская коммунистическая партия. После двадцати пяти лет преследований венгерские коммунисты вышли из подполья, и в то время как буржуазные партии, окаменев, недвижимо взирали на разруху, венгерские коммунисты были первыми, кто вывел на стене разрушенного дома: Да свершится возрождение Венгрии!

Это были первые приметы новой жизни, доступные глазу лишь тех, кто пережил подобное: жителям Волгограда и Ковентри, Варшавы и Дрездена.

В западной части страны еще грохотали орудия, до полного освобождения — 4 апреля — еще было несколько дней, когда появился декрет Временного правительства о земельной реформе. Первый параграф декрета гласил: цель земельной реформы состоит в том, чтобы «уничтожив большие поместья, превратить в действительность вековую мечту венгерских крестьян и передать им во владение их древнюю собственность — землю». По всей стране образовались комитеты, которые переписали нуждающихся в земле и земельную площадь, которую следовало разделить между крестьянами. Земельные владения свыше 1000 хольдов были полностью конфискованы государством, землевладельцам, имевшим менее 1000 хольдов, было оставлено 100 хольдов. Всего разделу подлежали 3260 тысяч хольдов земли, без выкупной платы. Новые владельцы земли получили, кроме этого, 160 тысяч мелких землеобрабатывающих машин, более 10 тысяч лошадей и 15 тысяч голов гужевого скота по умеренным ценам; во владение крестьян были переданы дворцы бежавших аристократов. Случалось, что веками сдерживавшийся гнев находил выход в разрушении дворцов как символов векового гнета. Но более обычной формой исторического возмездия было устройство в них детских садов, домов отдыха или школ.

В ограбленной фашистами, разрушенной стране разразилась инфляция. За короткий срок обращение бумажных денег возросло в 37 раз, а цены — в 85 раз. Положение трудящихся, живущих на зарплату, становилось все более невыносимым. В больших городах свирепствовал голод. Неустойчивое положение стремились использовать правые партии, пытаясь повернуть историю назад. По всей стране начались процессы с требованием вернуть разделенную землю. Однако левые демократические силы вовремя обезоружили попытки реставрации. Первым шагом было провозглашение Венгрии республикой (1 февраля 1946 года), вторым — создание так называемого левого блока, который объединил в борьбе против реакции коммунистов, социал-демократов и членов национальной крестьянской партии.

В деревнях вооруженные лопатами и косами крестьяне организовывались под лозунгом: «Землю обратно не отдадим!». Советский Союз предоставил стране большой заем товарами и значительными заказами помог восстановлению венгерской промышленности.

Стабилизации хозяйственной жизни послужили национализация шахт и введение государственного контроля над банками. Восстановилось и финансовое положение страны; в августе 1946 года появилась новая, стабильная валюта, положившая конец инфляции: форинт.

В феврале 1947 года государства-союзники заключили в Париже мирный договор с Венгрией, и впервые за много столетий она стала по-настоящему независимым, свободным, суверенным государством. Летом этого же года Венгрия приступила к выполнению трехлетнего плана, направленного на экономическое восстановление страны. А осенью на выборах в Национальное собрание коммунистическая партия стала первой партией страны.

Год, истекший с лета 1947 года до лета 1948 года, в новейшей венгерской истории называют годом перелома. В этот период были обобществлены банки и промышленные предприятия. Во главе заводов встали назначенные государством рабочие-директора. В июне 1948 года произошло объединение Венгерской коммунистической и венгерской социал-демократической партий в Венгерскую партию трудящихся. Под руководством этой партии начался второй период народно-демократического развития: строительство социализма.

В эти годы в Венгрии были созданы первые сельскохозяйственные производственные кооперативы. Инициатива в создании их принадлежала в первую очередь неимущим сельским пролетариям, получившим в результате аграрной реформы землю, которым исторический опыт наиболее быстро подсказал, что в новых исторических условиях только совместное крупнопроизводственное хозяйствование открывает наиболее надежный путь к материальному благополучию, росту духовного уровня.

В то время как в 30-е годы лишь 2,7 % слушателей высшей школы было по происхождению из рабочих и лишь 0,8% из крестьянских семей, теперь же 32 % слушателей составляли дети рабочих и 20 % дети крестьян. Деревни и рабочие районы получили современно оборудованные врачебные пункты, трудящиеся стали пользоваться бесплатной медицинской помощью. Дорогие санатории, гостиницы, построенные в красивейших местах страны и обслуживавшие прежде господствующие классы, открыли теперь свои двери для трудящихся. Вместе с исчезновением безработицы исчезла и неуверенность в завтрашнем дне. В парламенте рабочие и крестьяне, трудящаяся интеллигенция устанавливали новые законы государства.

Это была героическая эпоха великих преобразований и строительства, которая, однако, и для партии, и для всего международного рабочего движения была чревата противоречиями развившегося в те годы культа личности. В пустынных степях рождались современные индустриальные города, сотни тысяч рабочих соревновались, чтобы скорее и лучше выполнить производственный план, в то же время недостатки планирования, стремящегося лишь к показной стороне, без учета реальных возможностей, привели страну к экономическим трудностям и снижению жизненного уровня.

Строились библиотеки и дома культуры, десятки тысяч детей рабочих и крестьян учились в средних и высших учебных заведениях, и в то же время стране был закрыт доступ к широкому знакомству с новейшими западными достижениями в области науки и искусства. Международное положение было напряжено до крайности, в Корее и Вьетнаме свирепствовала кровопролитная война, тлели угли раздора на Ближнем Востоке, и не хватало лишь искры, чтобы воспламенить весь мир, — и все это служило предлогом для создания атмосферы всеобщего недоверия, когда в каждом человеке подозревали врага, в результате чего невинные люди по ложным обвинениям попадали в тюрьмы.

Произведения, помещенные в этом сборнике, верно отражая историческую действительность, показывают обе стороны медали. В новелле Йене Тершански Йожи предстает облик Будапешта после осады. Дюла Ийеш, Пал Сабо, Йожеф Дарваш ведут читателя в венгерскую деревню тех месяцев, когда происходила земельная реформа. События года перелома оживают в произведениях Андраша Табака и Золтана Молнара. Новеллы Бориш Палотаи и Лехела Себерени воскрешают пафос героической работы по восстановлению страны, искреннее воодушевление, рвущееся из рабочих сердец. Петер Вереш показывает жизнь деревни, пошедшей по пути социалистического хозяйствования, но еще борющейся с трудностями. Новелла Габора Гараи знакомит читателя с несправедливостями, характерными для годов культа личности.

Разрешение противоречий началось в 1953 году. Восстановление законности, вскрытие и постепенная ликвидация ошибок в экономическом и политическом руководстве страной расчистили путь для более прямого, более быстрого развития. Здоровому процессу очищения помешали, однако, темные силы. Используя недовольство, порожденное в народе произволом периода культа личности, опираясь на группировку правых элементов внутри коммунистической партии, извращавших идеи социализма, внешние и внутренние враги народно-демократического строя в октябре 1956 года развязали контрреволюцию.

Исторический факт, что массы, которые 23 октября шли к парламенту, не выступали против социализма, не хотели реставрации помещичье-буржуазного строя.

Проповедники контрреволюции вначале вынуждены были прикрывать свои истинные цели провозглашением социалистических идей. Однако эти цели стали совершенно ясны уже по прошествии нескольких дней: вновь всплыли на поверхность и требовали возврата себе прежней власти, вышедшие из подполья или вернувшиеся из-за границы деятели хортистской Венгрии. На деревьях вновь раскачивались повешенные, как тридцать пять лет назад, во время белого террора, тела коммунистов.

Из представителей венгерского народа, оставшихся верными делу социализма, образовалось Революционное рабоче-крестьянское правительство, которое 4 ноября обратилось к венгерскому народу с воззванием защитить завоевания народной демократии. Одновременно оно обратилось за вооруженной помощью к Советскому Союзу. Оставшиеся верными народу воинские части с помощью Советской Армии в течение нескольких дней наголову разбили контрреволюционеров.

Трагические дни октября и ноября 1956 года воссоздает особыми средствами гротеска новелла Кальмана Шандора. Юдит Сираки в своем рассказе прослеживает чувства простых людей, жертв массовой истерии, которые, поддавшись уговорам зарубежных радиостанций, оставили свои дома, свою родину.

Контрреволюция нанесла экономике страны ущерб в 22 миллиарда форинтов. Однако жизнелюбие народа и его творческие силы, а также помощь Советского Союза и стран народной демократии помогли залечить раны. Весной 1957 года сотни тысяч рабочих продемонстрировали в Будапеште свою веру в Революционное рабоче-крестьянское правительство. После трагических моральных и материальных потрясений страна вновь двинулась по пути социализма, с обновленной верой глядя в будущее. Говоря словами поэта:

Быть может, все, что случилось, случилось из-за владевшей нами веселости.

Потому что мы были неистово веселы и молоды — тоже неистово. Много моложе своих лет. Жизнь наша проходила в ожидании; в борьбе или страданиях — все равно это было лишь ожидание. Мы стремились вперед и подгоняли время. Но не жили в нем. Когда-то, когда в нас едва только пробудилось сознание, мы поняли: эта жизнь — не жизнь, что-то другое должно придти ей на смену. Тогда-то и ушла наша молодость, все ушло и осталось одно ожидание. Как у застывшего на линии старта бегуна: еще никто не измерил секундомером, сколько времени владеет им предельное напряжение, — это неважно… Но как от выстрела срывается с места бегун, так и в нас вдруг взорвались и жизнь, и молодость.

Мы не делали никаких записей, не вели рабочих дневников. Как-то у меня мелькнула мысль: если записать все, что я делал в один-единственный день, поверил бы я этому позже? Ранним утром на вокзале вспыхнул пожар, мчимся тушить! Не преступников ли это дело? — и вот мы обсуждаем происшествие в полиции. Потом — совещание партийного руководства, потом — собрание национального комитета. Типографии нужен уголь — мы добиваемся его. На собрании жильцов двадцать седьмого блока обсуждаем вопрос о зараженной воде. Среди развалин обнаружен аптечный склад — охрану, живо! Не то его мигом растащат. Совещание контрольной комиссии в Министерстве иностранных дел. Переговоры с военным командованием, чтобы дали несколько бочек бензина — мы снесли на Вермезё четыре тысячи лошадиных трупов, необходимо сжечь их. И сотни мелких личных дел: один просит документ на проход по военному мосту, другой — разрешение на торговлю книгами; кто-то сочинил ораторию в честь Советской Армии-освободительницы и просит большой оркестр, солистов, хор из трехсот голосов и, если можно, немного муки и картофеля; у какой-то женщины муж остался на той стороне, в Пеште: взыщите же с него алименты! И, разумеется, доносы… Если выпадала свободная минута, мы наскоро глотали суп, на ходу прожевывали ломтик хлеба с кубиком мармелада, полученного в народной столовой. Товарищ Слатинаи огромным ножом резал его для нас на равные крохотные дольки. Товарищу Слатинаи шестьдесят лет, но мы впервые за всю его жизнь стали называть его по фамилии, до этого его звали Йожи, Йозеф, Йозеп, как кому заблагорассудится — ведь он был дворецким. Он служил дворецким в этом же доме, даже в этой самой квартире. Здесь и остался, и явился в парткомитет с тем, что будет у нас дворецким. «Ну, что вы людей смешите!» — урезонивали мы его. «Там будет видно», — отмахивался он. Он показал нам потрепанный профсоюзный билет с 1912 г. и удостоверение красноармейца со времени Советской Республики девятнадцатого года. «Чертов дворецкий!» — напустился на него Лаци Печи, и с тех пор стал всем говорить«ты». Товарищ Слатинаи, однако, несмотря на все наши настояния, не был склонен переходить с кем бы то ни было на «ты». Итак, у нас был даже дворецкий, и, честно говоря, не будь его, мы, может быть, умерли бы с голоду…

Ни разу вечером я не записал, что переделал за день. А были ли у нас вообще вечера? Просто человек мгновенно засыпал и спал мертвым сном там, где ему удалось прикорнуть — на кушетке, в кресле, где придется. Утром — бритье, умывание с головы до ног, где придется и какой бы ни было холодной водой. В этом отношении мы были требовательны хотя бы потому, что боялись вшей. Каким длинным бывал один день, боже мой! Даже не верю собственным воспоминаниям. Сколько все это продолжалось: четыре месяца, пять? Это была целая эпоха. Эпоха нашей замороженной юности.

Мы были веселы. Я уже говорил, безудержно веселы. И своей веселостью заражали других. Мы лихорадочно делали много хорошего и, творя хорошее, совершали и немало глупостей. Мы без конца планировали, каждое мгновение у нас рождался новый план. Иногда хороший, иногда безрассудный. Порой нам попадается пожелтевший документ тех времен, и мы — те, что были тогда, в сорок пятом, вместе — смеясь, показываем его друг другу. Сколько раз у меня волосы вставали дыбом, когда я видел создания своих рук. Я и не поверил бы, да узнаю собственный почерк. Однажды в нашу компанию затесался какой-то негодяй, растратчик. Предъявил диплом коммерческого училища и предложил нам свои услуги для ведения хозяйственных дел — ведь мы не разбираемся в них. В этом он был прав, и мы сразу же доверились ему. А он растратил деньги народной столовой. Мы собрались и приговорили его к смерти. Окно в моей комнате было почти целиком заколочено досками, свет проникал через оставшийся осколок стекла величиной в две ладони. Напротив несуществующего окна должна была находиться стена, но стены тоже не было — ее заменял ковер. Я продырявил его — чистил оружие и нечаянно разрядил, пуля пробила в ковре красивую круглую дырку. На выстрел вошел инструктор центрального аппарата. «Что ты делаешь здесь?» — спросил он. «Сейчас пойдем и прикончим Капи», — ответил я. Он так и застыл с открытым ртом, и прошло немало времени прежде, чем он смог, наконец, вздохнуть и вновь обрел дар речи. «Вы что, спятили?!» Я попытался придать своему лицу выражение, какое видел у Робеспьера на портрете в большом иллюстрированном издании Де Гранта. Но уже понял, что из казни ничего не выйдет, — ну и пусть, этой казни я боялся больше, чем сам Капи! Одна беда: видно, мне вновь придется мучиться, разъясняя товарищам «линию». Жужа, разумеется, была непреклонна: «К чертям коалицию! Сейчас революция, и такого типа следует расстрелять!»

В общем с «линией» у нас никаких недоразумений не было, ибо мы твердо знали: единство и революционная дисциплина — главное оружие рабочего класса. Я же отстаивал линию отнюдь не из чиновничьей чести или каких-либо иных побуждений — я свято верил, что мы следуем единственно верной политике. Что было бы, если бы мы слушались Жужи? Мы видели бы вокруг себя одних врагов! Надо верить в людей, в несчастных, беспомощных людей, вера в людей — только так можно навести порядок, только так можно очистить мир. Но Капи… может быть, все-таки… В Пеште ведь совсем другое дело! Там уже выходит газета, работает кино, на Надькёруте такая толчея, что просто ступить негде. А у нас… воздух отравлен зловонием трупов, уныло щетинятся закоптелые стены, в единственной действующей больнице нет ни одного застекленного окна, и единственный практикующий врач на весь огромный район принимает здесь, в моей прихожей, а ассистирует ему наш неизменно корректный дворецкий. Наш единственный врач — это Густи, но уж какой он, собственно, врач. Он музыкант из джаза, и одному богу известно, каким образом умудрился он получить диплом врача, которым никогда раньше не пользовался. У него был измеритель давления крови и больше ничего — ни инструментов, ни медикаментов. Если к нему входил пациент, он измерял ему давление крови. (Удивительно, но некоторым это помогало.) В двух уцелевших домах — и у них не хватает черепицы на крышах, — не более двухсот пригодных для жилья квартир. Уже и конину нельзя было есть — так потеплело. Мы довольствовались тарелкой супа, ломтиком хлеба не толще папиросной бумаги, мармеладом и черной патокой. Варили в соленой воде оставшуюся от лошадей кукурузу, все таскали ее в карманах и жевали…

Владимир Сабо. Будапешт в 1945 году.

Мое знакомство с Рожи произошло следующим образом.

Зимой на рассвете я нес воду через развалины разбитой товарной станции Южной железной дороги. Два огромных ведра оттягивали мне руки. Я таскал воду изо дня в день, правая рука у меня совсем уже онемела. Вдобавок к растяжению сухожилий эта рука еще сильно мерзла. Но эти два ведра воды были настоящим сокровищем.

Надо было пить и готовить пищу. Более того, надо было умываться и хоть изредка стирать. Водопровод в этом районе уже давно не действовал. Электричество? Газ? Мы уже забыли, про их существование.

Идет осада Буды.

Ее последний этап, но мы, осажденные, подверженные всем мукам, связанным с нею, об этом не знаем. В лучшем случае предполагаем.

Русские уже стоят под горой Шаш, в трех улицах от нашего дома. Их самолеты появляются каждый день, они кружат и гудят словно безобидные машины над учебным полигоном. Немецкой или венгерской обороны давно уже нет. Гора Нап превращена в развалины. Вон и сейчас на противоположном конце, треща, горит один из станционных складов.

Я бреду, спотыкаясь, между рельсами по грязному, истоптанному ногами и вспаханному снарядами снегу.

А навстречу мне идет Пал Бако, младший сержант, обозник.

Бако и с ним еще пятеро солдат были расквартированы в нашем доходном доме. А на станции томится шестьдесят лошадей; несчастные животные, их заперли в складе. Какая судьба ожидает этих бедняг?

Наиболее милосердной для несчастных животных была бы бомба, после нее клинок или револьверная пуля — они принесли бы им быструю смерть. В любом ином случае лошадей ожидали не поддающиеся воображению страдания. Им предстояло погибнуть от жажды и голода или сгореть заживо в каком-либо закоулке склада.

Уже много недель бедные лошади получали все меньше еды. А последние несколько дней не получали ни зернышка корма, ни воды.

И вот среди рельсов я встретился с Бако. Он мой земляк и по профессии мясник. Я знаю, что он пришел на станцию, чтобы прирезать одну из лошадей. Из жалости. А потом лучшие куски мяса и печень отнесет в укромное место.

Этому Палу Бако в нынешнем нашем положении просто не было цены. Ведь для каждого в эти трудные дни кусок мяса означал жизнь. Те, кто прежде привередничал и говорил, что скорее умрет с голоду, чем проглотит кусочек конины, сейчас глотают ее, выпучив от жадности глаза.

— Привет, Пали! Доброе утро!

— Доброе утро, господин лейтенант!

Величая меня господином лейтенантом, мой земляк стремился приподнять мой дух. Он слышал, что я имею звание офицера запаса. Но меня оно ужасно злило. Я рад, что мне удалось избежать призыва. Тем меньше сейчас, — когда братья-нилашисты ходили из дома в дом, убивали, грабили, проверяли документы, ловили дезертиров — хотелось мне трубить о своем военном звании.

Только я хотел напуститься на моего незадачливого земляка и запретить называть меня господином лейтенантом, как вдруг увидел нечто такое, от чего слова замерли у меня на губах.

В нескольких шагах позади от Бако, из-за железнодорожного состава, в утреннем тумане внезапно обозначились контуры лошади. Это была стройная кобыла темно-серой масти, с отметиной и муфтами. Иными словами, посреди лба у нее сияла белая звезда и обе передние ноги были внизу тоже белые. Красивая лошадь. Но она была так изнурена, что брела, пошатываясь, страшась, что рухнет сейчас на рельсы и что из всех многообразных и прекрасных разновидностей смерти на ее долю выпадет смерть от стужи.

— Поглядите, Пали! За вашим ножом гонится убойная лошадка. Догадывается, бедняжка, что для нее лучше всего, если вы прикончите ее.

— Ага! — сказал, оборачиваясь, Бако. — Это Рожи. Куда ты идешь, глупая, — обратился он к ней. — Ведь здесь ты получишь лишь то же, что на складе.

Рожи, красивая молодая кобыла, стоит перед нами. Она коротко пофыркивает, обнюхивает нас, и легкие струйки пара, вырывающиеся из ее ноздрей, мгновенно рассеиваются в зимнем туманном воздухе. И доверчиво, жалобно обращены к нам два красивых карих глаза: помогите мне!

Бако, мясник, смотрит на меня, угрюмо насупив брови.

— Уж за одно то, что происходит с этими животными, бог должен особо воздать подлецам, военачальникам нашим.

Тем временем Рожи, темно-серая молоденькая кобыла, исхудавшая так, что превратилась в клячу, низко, к самой земле, склоняет голову, выгибает шею и тянет ее ко мне.

Ну, конечно, — по обе стороны от меня на снегу стояло по полному ведру воды. В душе моей происходит жестокая борьба: вправе ли я лишить жену и себя драгоценной воды и пожертвовать ведро, чтобы облегчить последние мучительные часы погибающей лошади?

— Отдам ей одно ведро! — решаю я.

— Что вы придумали! Вам же надо сегодня готовить! — удержал меня Бако, приставив ладонь к моей груди. — И как знать, может завтра нельзя будет выбраться из дома за водой. Да и колодец может иссякнуть.

— Не могу смотреть, как она глядит на меня, видите, как она умоляет! — и я указал на Рожи, которая чуть не распласталась по земле — так она вытягивала шею, чтобы добраться до спасительной влаги.

— Погодите, — говорит на это Бако. — Я подставлю ладони, а вы плесните в них из ведра. Напоим Рожи той водой, которую вы все равно выплеснете, пока донесете до дома.

И мы напоили лошадь этим ничтожным излишком воды.

Я думал, что Рожи, как и все ее собратья, погибла в полыхающем аду станционного склада.

Я никогда не спрашивал у Бако, зарезал ли он ее и не полакомились ли мы жарким из мяса красавицы Рожи.

Когда ни одной лошади уже не осталось, Бако и его солдаты получили приказ уезжать. Их отправили на передовую.

Накануне прихода русских освободителей, когда наступило относительное затишье, я улучил полчаса и вышел из дома, чтобы подышать свежим воздухом, оглядеться, что делается вокруг.

Бывают в жизни воспоминания, незабываемые, с отчетливостью кадров кинофильма возвращающиеся вновь. К подобным воспоминаниям относится и это.

В вечерних сумерках я пролезаю через брешь в стене и не спеша осматриваюсь. Все вокруг в преломленных лучах солнца выглядит до пошлости страшным. Полыхают, пламенеют грязный снег, стена, усеянная пробоинами от бомб, низкое серое небо, развалины дома… Прекрасная и отвратительная картина.

Ужасный день завершился пошло-прекрасными сумерками.

И вдруг в конце двора я вижу Рожи, темно-серую, с отметиной молоденькую кобылу. Она обнюхивает какой-то пучок соломы, валяющийся на снегу, и с ее губ на рассыпанную рядом кожуру от картофеля капает слюна. Из всех исстрадавшихся, а затем погибших лошадей одна она осталась в живых, интуитивно найдя спасение под стенами доходного дома.

Но что это — из шеи Рожи струится кровь и широким ручьем стекает на снег, на крупе тоже зияет рана! В ней засыхают сгустки крови. Так стоит она на трескучем морозе и ест картофельную кожуру. Все-таки настиг бедняжку конец. Она истечет здесь кровью.

Не знаю, это зрелище ли так потрясло меня или сказалась общая, невыносимая душевная безутешность, горечь, телесное и душевное истощение, отвращение к жизни, но я, крепкий, многое испытавший парень, вдруг разрыдался.

Я стоял и плакал. А в мозгу все стучит, все повторяется:

— О, как жестока, жалка и проклята жизнь и в ней человек!

Ничего не скажешь, отличная выдалась погода в тот день, когда русский сержант вывел из усадьбы свой отряд. Обоз стоял на Варадском шоссе, а он, то есть сержант, запер свою комнату и, стоя в коридоре замка, долго вертел в руках ключ и все поглядывал то в один конец коридора, то в другой, а потом все же вошел в зал, где, ожидая его, томились пять или шесть крестьян. Ждали беспокойно. Как же. Русский вызвал их еще на утро. Ведь он был комендантом хуторов и деревни.

У одного из крестьян, председателя земельного комитета, при виде сержанта волосы под шапкой зашевелились: господи, чего он опять хочет, чего он только хочет, уж очень твердыми шагами надвигается на них… такими твердыми.

— Вот. Берите. Это ваше, — и сержант протягивает председателю ключ.

Председателя берет смех. Он не виноват в этом, но просто смех, как рядком укладываются под шапкой его волосы, и до чего чудной человек этот русский, а еще и потому хочется смеяться, что до сих пор, сколько он не посылал за ними, все только просил. То того, то сего. Транспорт, солому, сено, подушки, черт еще знает — что. Сейчас председатель предвидит и плохое, и хорошее, и потому улыбка мучительно застывает у него на губах.

— Бери, кум, раз дает, — подталкивает его один из крестьян сзади. Между прочим, казначей земельного комитета. Но председатель, не двигаясь, оторопело глядит на ключ.

— Не понемай, — выговаривает он, наконец, хотя те слова про ключ русский произнес по-венгерски. Речь у него, правда, еще ломаная, но понять вполне можно. Научился с осени.

— На, возьми, вот! — И сержант сует ключ председателю.

— Ладно, — только делать-то что с этим ключом?

— Что?.. А это… он… ваше. И замок ваш, и парк, и все, приходите сюда, живите, хе-хе-хе…

— Ха-ха-ха, — вторит председатель и, вскинув вдруг голову, быстро оглядывается вокруг. Боже милосердный! Если б только раз, один единственный разик пожить в таких хоромах! Недолго — только один денек, неделю, год… тут он вздрагивает. Потому что человек, что червь ненасытный. Что ж, полдеревни сюда, пожалуй, и уместится, а что делать другой половине? Хоть бы два замка было что ли… Вот тебе и на, если хорошенько подумать, то выходит — как мало в Венгрии господ было!

— Ну, прощай!.. Так уходишь уже?

— Уходим, потому что… приказ, понимаешь? Теперь здесь вы остаетесь, вы хозяева, ваш и дом, и земля, и деревья… Сербус, сербус. — Русский пожимает всем по очереди руки и идет к двери. На пороге оборачивается — хорошо бы узнать, услышать, что эти венгры, эти крестьяне, что они думают о нем? Каким его считают, хорошим ли, плохим ли? Так хотелось бы услышать доброе слово, которое унес бы с собой в долгий, необозримо долгий путь, слово, которое согрело бы сердце, радостью наполнило душу. Но они стоят молча и только смотрят на него. Может, мало то, что он им оставил, или другого ждали? Большего? Сержант еще раз мысленно окидывает взором усадьбу, деревья, угодья, бормочет: «Эх!», машет рукой, поворачивается и выходит.

На мгновенье воцаряется тишина. С улицы доносится удаляющийся скрип повозок, он все тише и тише. В окна заглядывает солнце.

— Ушел, — говорит казначей.

— Да. Неплохой он был человек, — отвечает председатель. Он нашаривает трубку, набивает ее, раскуривает и тем временем, мигая, оглядывает всех по очереди.

— Плохой? Дурень, кто такое скажет, — замечает казначей и с размаху бросается в кресло, прислоненное к стене. Но в тот же момент оказывается на четвереньках, упершись руками в паркет: рядом — опрокинувшееся кресло о трех ножках.

— Ха-ха-ха, хо-хо-хо, хе-хе-хе, — грохочут все на разные голоса и разбредаются по комнате, пробуют ногами паркет, ощупывают выступы, стены, дубовую облицовку. Вот кто-то уже ступил на деревянную с изящным разворотом лестницу. Ступил недоверчиво, с опаской. Правда, господ она выдержала, не обвалилась, но ведь одно дело господа, а другое — мужик…

— Слышь, все-таки свинство, что напоследок не угостили того русского, — подает голос один из крестьян, который до сих пор ни разу не раскрыл рта, да и вообще, все, что ни думал, думал с расстановкой, не спеша и как бы про себя, потихоньку.

— Оно, конечно, следовало бы… Только…

— Не больно он в этом нуждается, — отвечает, верней кричит, третий, так как он забрался уже на самый верх лестницы и смотрит оттуда вниз.

— Давеча, еще зимой, послал за мной русский, чтоб сейчас же шел, а то люди отказываются копать сахарную свеклу. Ну, пришел я, и сели мы здесь, в этой комнате. А он наливает доверху два стакана, выпьем, говорит. Прямо с этого и начал… — Председатель рассказывает, а сам тем временем наклоняется, открывает дверцу изразцового камина и шарит в золе. Ведь кто знает? Где господа жили, там должны быть и деньги. Остальные оцепенело смотрят на председателя: чего это он? В своем уме? Но в тот же момент разбегаются кто куда. Если председателю повезет, то и они не хуже.

— Эй, люди! Я вот что скажу: давайте ничего не трогать, только посмотрим, а потом придем и составим опись, — восклицает председатель, разочарованно стряхивая с рук сор и золу.

— Опись? Для кого? — раздается сверху.

— Для кого, откуда я знаю, для кого? Их высокоблагородие еще может вернуться, хотя, правда, нилашист он был.

Последние слова председатель произносит почти шепотом, так как увидал что-то около двери на стене… на стене… Через несколько минут шесть человек разбрелись по всему замку. Из правого крыла доносился гулкий стук сапог и из левого крыла тоже, а один из крестьян, низенький, коренастый, уселся верхом на коньке крыши. Спиной он прислонился к стене башни и оглядывал парк. Налетел ветер, сорвал с него шляпу, стал трепать волосы, закидывал их то на лоб, то на уши, то опять на лоб.

Смеркалось, когда все шестеро двинулись по аллее обратно. Шли в ряд. Молчали. Но шагали тяжело, потому что с утра все словно растолстели. Карманы оттопыривались, жилеты не сходились, — словом, как говорится, подзаправились основательно.

Нет, не драгоценностями, и не деньгами, а всем другим прочим: проволокой, медью, оловянными трубками. Кто-то прижимал к себе под пальто блестящие изразцы.

А вечером в кооперативе состоялось собрание.

В ту пору в деревне существовали четыре политические партии — Независимая партия мелких хозяев, Венгерская коммунистическая партия, Социал-демократическая партия и последняя, если считать по времени образования, — Национальная крестьянская партия. Само собой разумеется, был и профсоюз сельскохозяйственных рабочих, однако их в деревне не имелось (тут замку принадлежали большие угодья и при разделе каждому досталось земли вдоволь) — и в профсоюз вступали все, кто только хотел. Не вступили разве только самые зажиточные, потому что это все-таки уж слишком бросалось бы в глаза. Словом, имелись четыре партии, но сейчас, в тесноте, трудновато было бы сказать, кто к какой партии принадлежит. Один постарше, другой помоложе, на одном зипун поцелее, на другом поплоше, один в сапогах, другой в солдатских башмаках, но все как один — крестьянская кость. Значки были в основном у двух партий. У мелких хозяев и у коммунистов. Ясно, что мелкие хозяева в большинстве, потому что коммунисты — слух идет — колхоз хотят создать. Между прочим, именно это говорит громогласно в данный момент кто-то в темноте, в углу. (Собрания еще не открывали и стоит невероятный шум и гам.)

— Как его… это. А замок тебе не колхоз был? — коршуном накидывается на говорящего другой, из крестьянской партии. Голос у него зычный, и восклицание звучит, как выстрел.

— Ты уж молчал бы лучше! — задиристо возражает первый. — Видно вы сами в душе коммунисты!

Сейчас же из середины зала кто-то подает голос в защиту крестьянской партии.

— Эй, кто там поближе? Дайте ему разок по макушке! — Это голос социал-демократа. Как и полагается, он старается на все давать мудрые ответы, что твой царь Соломон. Между прочим, это он основал в селе социал-демократическую партию, но не столько из убеждений, сколько затем, чтобы здесь стало одним вождем больше. Впрочем, оно и неплохо. Так легче проводить голосование по всяким вопросам да и вообще заправлять местными делами, скажем, утверждать или не утверждать кого-нибудь в должности, потому что беспартийная масса разве способна вынести разумное решение?

— Гляньте-ка, а он все еще болтает!

— Тише! Чш! Началось. Слушайте! — обрывает говорящего толпа. Как видно, собрание, кажется, и в самом деле начинается.

По сцене пробегает свет керосиновой лампы, помощник старосты вешает лампу на стену, тащит ножками вперед стол, пробует, не качается ли он, устанавливает его получше.

— Воды стакан сюда дайте. Стакан воды! — волнуется какая-то женщина. Она не пропускает ни одного собрания. Сын у нее в плену, и она все ждет — может, обмолвятся и о том, когда пленных по домам отпустят.

— Воды? А палинки не надо? Ха-ха-ха! — гогочет кто-то, смеются и другие, потому что всякому известно, что председатель комитета никогда не упустит случая опрокинуть стаканчик.

На сцене уже двое. Один сидит, другой стоит около стола. Тот, что сидит, в прошлом баптистский проповедник, а теперь — нотариус. В руках у него карандаш, на столе перед ним — лист бумаги. А стоит — Йошка Тот, — председатель производственного комитета. Двумя руками оперся он о стол и глядит вниз, на народ.

— Слушаем, слушаем, — гудят собравшиеся.

— Хм, гхм, — откашливается Йошка, хотя легкие у него дай бог каждому, но сейчас он тянет время, а сам между тем размышляет, как обратиться к народу. «Товарищи» — нельзя, не все коммунисты. «Уважаемые коллеги, уважаемые граждане» — перебирает он в уме обращения, и вдруг неожиданно для себя произносит: «Многоуважаемое собрание!» — и радуется: ведь вот — не подвела смекалка! Правда, слово «собрание» звучит у него немножко как «субрание», ну, да не беда, привыкнет.

— Говори! — гаркает кто-то (кажется, социал-демократ).

— Многоуважаемое народное собрание! — начинает Йошка, а сам еще больше радуется, что выходит так складно.

(Тишина. Ожидающая, радующая, плодотворная тишина. Так замирают в ожидании дождя цветы, деревья, травы.)

— Тема сегодняшнего собрания — дело о господском замке. (Кхм). Сегодня рано утром позвал нас к себе русский сержант Николай. Попрощался честь честью, а замок и усадьбу передал нам, сказал — что хотим, то и можем с ними делать. Вот теперь и надо решить…

— Поосторожнее бы надо с этим замком, а то кто его знает… — остерегает кто-то из партии мелких хозяев.

— Заткните ему глотку… — советует, обернувшись, социал-демократ.

— Ишь какой, поглядите-ка на него! — возмущаются «мелкие хозяева». Несколько минут в воздухе носятся, смешиваясь, обрывки фраз, страсти разгораются, — а Йошка Тот стоит на подмоете, скрестивши на груди руки. Ничего, так начинается каждое собрание. Все накипевшее, жестоко подавлявшееся ранее, теперь рвется на свободу… И на поверку выходит, что так оно и лучше. Вот из последних рядов поднимается крестьянин и торопливой скороговоркой начинает:

— Послушайте, люди, я вот что предлагаю, давайте передадим замок областному совету, и пусть государство откроет там больницу… или санаторий!.. — Последнее он добавляет уже сидя. Вновь наступает тишина, внезапная, резкая тишина. Член крестьянской партии, который недавно шумел, визгливо кричит:

— Ты потому ни в одну партию и не решился вступить, что в санаторий хочешь! Или еще кто-нибудь хочет? Пусть встанет, кто хочет в санаторий! Ну-ка, пусть встанет, чтоб ему… (Он с трудом сдерживает ругательство.)

И все. С этим он разделался. И к тому же на веки вечные. Собрание разражается хохотом. Все, вытягивая шеи, ищут незадачливого беспартийного оратора. А тот готов сквозь землю провалиться. Только не так-то это просто. Человек — не камень, а земля вот твердая. Не говоря уже о половицах. Что касается шума, то он и сам утихнет, и не к чему тут упрашивать, к порядку призывать или, что еще за привычка, трясти колокольчик. Каждый имеет право говорить, что думает или что хочет. Но вот уже все успокоились и выжидательно смотрят на Йошку Тота. Тот выдвигается вперед, встает перед столом.

— Слушайте, люди, то есть… уважаемое народное собрание! И так слишком долго обходили мы этот замок стороной, на пушечный выстрел подойти нельзя было. Так что, опять его обходить? Как санаторий или как что другое?

Опять шум, на этот раз одобрительный, согласный. В общем гуле поднимается нотариус:

— Я так считаю, люди, — пусть в замке будет приют для престарелых актеров… — Ничего он не может с собой поделать: с тех пор, как стал нотариусом, все мысли так и вращаются в сфере высокой культуры.

Однако зачем заводиле из крестьянской партии здоровенная глотка дана, как не для того, чтобы пользоваться ею? Он опять гремит:

— Только этой напасти нам недоставало, как посадить на шею кучу комедиантов!

Метко сказано. А это значит, что нотариус не скоро решится снова раскрыть рот. Ну, а теперь, организовавшийся на днях земельный кооператив выдвигает своего оратора. Поднимается секретарь и начинает медленно, растягивая слова:

— Многоуважаемые члены кооператива! Учитывая, что их высокоблагородие был дерьмо и с нас, поденщиков, да батраков, да рабочих по три шкуры драл, к тому же фашист был и вдобавок смылся на запад, — посему предлагаю взяться всем, не откладывая, замок разнести, кирпичи и все прочее поделить, парк вырубить, а это место засеять пшеницей. Следующей весной ни одна собака не скажет, что стоял здесь когда-то замок и парк был.

Вот это дельные слова. Настолько дельные, что все примолкли. Только возможно ли вообще, чтобы замок, который почитался выше бога и был святей, чем церковь, просто так взять и разнести? Брр. Прямо мурашки бегут. Но если такое возможно, значит, и впрямь другие теперь времена.

— Пока цел хоть один замок, демократия в опасности! — опять надсаживается давешний из крестьянской партии, больше для очистки совести.

— Да и мыслимое ли дело, отапливать его да в порядке содержать! Тридцать вагонов дров уходило на замок каждую зиму! — восклицает один из крестьян, который пока что в партии мелких хозяев, но всей душой тянется к крестьянской партии и не вступил в нее до сих пор только потому, что недавно тамошний секретарь чем-то обидел его. Крестьянин этот многие годы служил в замке у господ кучером, и про замок знает все досконально.

— Потом это… Окна там дырявые, никудышные, рамы все со щелями, особенно с северной стороны, — подыскивает социал-демократ очередные доказательства тому, что замок только и годен, что господам. У которых денег куры не клюют. Так-то оно так. Только есть и областной совет… И государственное собрание…

А спорам да разговорам и конца не видать. К двум часам ночи ни на шаг не сдвинулись с места. И не мудрено: надо все прикинуть да обмозговать хорошенько. Известно — семь раз примерь, один отрежь. И потом: если все доводы учтены, так и беде взяться неоткуда… Но все же — что слишком, то уж слишком. Йошка Тот выходит на самый край сцены, поднимает руку и говорит:

— Эй, люди, — я вот что предлагаю…

— Прошу разрешения, господин председатель, одно только слово! — поднимается секретарь земельного кооператива. — Учитывая, что замок, несомненно, является брошенной ценностью… Хозяин-то его бросил… И принимая во внимание, что ценность эта сельскохозяйственная, я объявляю его собственностью земельного кооператива. Завтра же отдам все распоряжения. Плевать я хотел на областной совет. Барские прихвостни, реакционеры!.. Пропустите-ка! — и ворча, он двинулся к выходу, на ходу бросив: — Спокойной ночи!

— Это так. Кооператив. Ясное дело… — успокаиваются присутствующие, и разом у всех отлегает от сердца, за исключением того, кто хотел санаторий, да того, кто предлагал замок для престарелых актеров. Если не считать их, то в ту ночь всей деревне снится замок.

Вот уже все поля разбиты на мелкие участки, вспаханы, засеяны. Только обширный, около двадцати хольдов парк, замок и прилегающие к нему службы еще держатся, напоминая островок среди моря, волны которого, ударяясь о берег, подмывают его. Пока в усадьбе и замке стояли русские, он еще как-то выдерживал этот напор, но стоило сержанту Николаю покинуть его, как замок и его окрестности тут же стали приходить в запустение. Удивительное дело: то крестьяне на пушечный выстрел не подходили, а сейчас знали замок, все его тридцать четыре комнаты, как свои собственные. Ухитрялись не заблудиться в них даже в кромешной тьме. Конечно, при этом чиркали спичками, а один, Михай Эршек, цирюльник и к тому же хромой, расхаживал из комнаты в комнату, размахивая фонарем. Но большинство все же доверялось неверному огоньку спичек или зажигалки. По очереди освещались в темноте окна замка, метался по комнатам свет фонаря Михая Эршека, возникая то в подвале, то на чердаке и, наконец, замирал наверху в башне, отбрасывая свет в парк. Маленький, желтый, как крохотная луна. Кто знает, что делал там цирюльник. Очевидно, лишь одно — не бритву правил. Бывало, в одной комнате столкнутся четыре-пять человек: один заглядывает в одну дверь, другой — в другую, затем они либо задерживаются, либо идут своим путем, делая при этом вид, что незнакомы. Словно все они не из одной деревни и даже не из одной страны, а из разных частей света. Не слышится ни единого слова, только адский треск, грохот, звон стекла, но всегда не там, где свидетели, а где-то в другом месте и, следовательно, никто не может знать — если, не дай бог, беда какая или в самом деле вернется его высокоблагородие и с ним старые порядки, — кто к чему руку приложил. С крыши башни сдирают листы меди, внизу в холле ломают паркет, а на втором этаже составляют вместе вынутые оконные рамы, как листы большой сверкающей библии.

Собственно говоря, все это происходило уже после собрания, на котором кооператив вынес решение снести замок. Так-то оно так, но на свете существует и областной совет, и не проходит двух недель, как на дороге, ведущей от деревни к замку, появляется какой-то господин. По правую и левую его руку шагает по крестьянину. Следом за ними сплошным потоком движется народ. Кого тут только нет: старики, молодежь, женщины. Даже барыни — сзади, отдельно, сбившись в кучку.

— Повторяю, я не допущу слома усадьбы, — кипятится господин. (Что же, имеет право, ведь он председатель областного совета.)

— Если господин доктор не допустит, мы допустим, — громыхает один, почти наступая господину на пятки, и выдвигается в первый ряд четвертым.

— Да поймите вы, что это крупная государственная ценность…

— Государственная ценность? Да что проку в этой ценности, если замок будет стоять, как стоял? — слышится сзади, и говоривший выступает вперед пятым.

— Пока цел хоть один замок, демократия в опасности! — бросает кто-то восклицание, подхваченное на собрании у члена крестьянской партии. Ибо таким образом распространяется теперь в деревне образование — от человека к человеку, от партии к партии. Говорящий — не кто иной, как секретарь партии мелких хозяев. Как и полагается, он тоже втискивается в первый ряд. Теперь они идут одной подвижной, живой цепочкой. Посредине — господина остальные, словно за руки его схватили и тянут из деревни прочь. Интересно, на сколько его еще хватит? Он сражается с ними с самого вечера, так как вечером опять состоялось собрание, и он явился сюда (конечно, затребовав от крестьян телегу) полный решимости. Уж он отучит их замки разрушать. Но не тут-то было. Это море, и господина, словно потерпевшего крушение, бросает на волнах, как щепку.

— Но, однако, как смотрит на это партия мелких хозяев? — внезапно оборачивается господин и останавливается. Он пытается выделить из толпы тех, кто состоят в его партии.

— Сейчас здесь нет партий, есть только крестьяне! — задает тон здоровенный верзила, который сначала был с коммунистами, а потом постепенно перекинулся в крестьянскую партию.

— Положитесь на нас, господин доктор, — увещевает его секретарь партии мелких хозяев. — Уладим мы это между собой, как следует.

— Как следует вас отделает полиция! — восклицает тот в сердцах и оторопело пятится. Потому что двое полицейских, что шли с краю, тут же останавливаются. Правда, у них нет оружия, так как и они сейчас просто народ, который безмерно, лютой ненавистью ненавидит замок. Тут голос у господина доктора становится почти умоляющим и дружелюбным. — Вы подумайте. Этот замок подошел бы для больницы или дома отдыха, не говоря уже о школе. Оставим его, как есть.

— Дом отдыха? Школа? Есть у нас и то, и другое, и больница есть!

Иштван Сёньи. Пахота.

В общих чертах картина нынешних дней мне уже ясна, попробую охватить суть всего пережитого, начиная с момента отъезда из Пешта.

Судьба раздела земли, грубо говоря, вращается вокруг трех факторов: письменных столов, руководящих и контролирующих комиссий и, наконец, самих заинтересованных. Не в обиду будь сказано, но, глядя на работу двух первых, вполне можно почувствовать опасение; в обоих случаях оно объяснимо: они варятся в собственном соку, не видя ни орудий, ни людей, от которых отделены, можно сказать, непреодолимым расстоянием.

Если я все же набрался веры, более того, уверенности, так это благодаря самим заинтересованным. В Сакае, на канале Шио, у изготовителей ярем. Но достаточны ли эти несколько случаев для окончательных выводов? Закономерны ли они? Нет, решаю я, не стану возвращаться в мир канцелярии, отправлюсь лучше на место действия! Но при этом, не скрою, несколько побаиваюсь: а что если только в Коппани поняли жители, по-своему, что следует делать?

Придется все же сперва обратиться к моим родичам.

Время предрассветное, и я начинаю перебирать в уме своих многочисленных дядьев: кого бы можно побеспокоить в такую рань? Для создания общей картины у меня и здесь имеются три источника: центральные органы, заинтересованные лица и, наконец, весьма обширное родство по отцовской линии, которое в этих краях пустило во все стороны — в равной мере вверх и вниз — прочные, как у мятлика, корни.

В семье моего дяди Лайоша, — я добрых десять лет не виделся с нею, — свое горе: там недосчитываются двух молодых Ийешей, двух моих двоюродных братьев, — немцы забрали. Потребовалось немало времени, чтобы перевести разговор с них на злободневное: а как батраки, а как в степи?

— Есть ли стремление? Оно налицо. Воля? Да еще какая, как железный клин. И цепкие руки. В иных местах людей организует управляющий: если-де на бумаге и разделена земля на клочки — все одно надо вместе держаться. Нынче-то работа лучше спорится, ежели вместе. И там тоже, где батрачил напоследок твой бедный отец…

Он не кончает фразы, а я не принуждаю его договаривать; и он, и я немеем от воспоминаний. Невеселое это воспоминание.

Уже совсем близко родной дом, а я все раздумываю: заходить? не заходить? Не хочется примешивать личные чувства к общему делу. Я хочу сохранить именно теперь и именно здесь беспристрастность. Да и раны бередить не стоит. Что с того, что до пусты рукой подать?

И все же, вернувшись к своим попутчикам, из множества знакомых степных мест выбираю Тюшке.

— Туда ближе всего, — говорю.

Не добавляю: ближе всего и к сердцу.

— И там у тебя тоже тетушка? — улыбается Гараш, включая мотор.

— Нет, там уже никого нет.

Под ярким весенним солнцем мы скользим по той самой дороге, по которой в ноябрьскую слякоть медленно, останавливаясь на каждом шагу, везли мы отца домой: всякий толчок отзывался в открытых ранах и заставлял мучительно вздрагивать морщины у его глаз. В Пече операцию довели только до того, чтоб можно было его отослать со словами: лучше, если умрет дома. Он терпеливо переносил боль, думал, что дома выздоровеет, ради того и тащился. Он все надеялся, пока ему прямо не сказали: не быть тебе больше человеком.

— Кто сказал это ему? — прорвалось, хотя и шепотом, мое возмущение там же, на нашей кухне, куда я после долгих недель снова добрался, на этот раз по уже заснеженной дороге. В то время я жил уже в Пеште. Оказалось, сам хозяин, тогдашний арендатор замка, сказал отцу, снисходительно удостоив его своим посещением, что требуется его место, пахота, мол, не ждет, что и сам больной должен понять это. Отец понял. И у него осталась только одна надежда: умереть до назначенного арендатором срока выселения, — чтоб душа раньше покинула землю, чем это придется сделать телу. Его терзал исконный страх степняка оказаться бездомным.

И еще раз прошагал я этот путь пешком, с карманами, полными двадцатипенгевых бумажек, на которые я разменял всю премию Баумгартена. Во имя спасительной лжи я усыпал одеяло больного двадцатками: глядите, найдется еще для вас клочок земли, может еще и свой собственный. Но нет, он доверял только той земле, тому месту, где проработал дольше всех других. Я затолкал деньги обратно в карман и направился в замок: может, с их помощью удастся — пусть для вида, хоть на несколько месяцев спасти положение. Но у ворот парка я остановился, быть может, преодолевая волнение, тогда я думал так. Возможно, это была лишь уловка души — уж слишком неприступным показался мне замок. В этом парке для забавы держали медведей и привезенных с Аляски лисиц.

Я никогда еще не входил в эти ворота. Не вошел и тогда.

И вот я снова тут, у этих ворот.

Налево — огромный хлев для волов, рядом — отделенный лишь узким проходом, прижавшийся к земле дом, из которого я в слякотный январь тридцать первого помог вынести гроб с отцом. В старом саду, там, где прежде были ульи, сейчас — свежевырытая траншея.

Машина застряла в рытвине. Гараш не спешит трогать ее с места. Дорога ведет вдоль замкового рва и вправо, на мощеное шоссе. Но мы стоим возле самых ворот.

— Ну как, прямо въезжать?

— Поехали.

Но, взглянув на противоположную сторону рва, я вижу, что на высоком валу сидят, греясь на солнышке, батраки.

— Нет, постой, — говорю.

Гараш опять остановил машину, и я вышел из нее прямо в весну.

Точно в рассчитанном на дешевый эффект фильме: вот старая кузня, чуть поодаль замок; батраки в отрепьях, в изношенных бараньих шапках, стертых сапогах, усы куруцкие, скулы древневенгерские.

А где медведи, где собственноручно доставленные лисицы, шикарные автомобили? Где арендатор-помещик Хуго Дёри Йобахази и его семейство, где барышни из замка?

Они могут спокойно выйти мне навстречу, во мне нет ни тени злобы. Я вдруг всем своим существом ощущаю рождение чувства, именуемого «душевный подъем». Я вдыхаю чистый легкий горный воздух, такой, какой вдыхал на вершине Монблана. Меня окрыляло, как-то особенно подзадоривало сознание того, что именно здесь и именно сейчас я не испытываю жажды мщения, — хотя именно здесь и сейчас я вправе бы испытывать ее, — что я все же могу быть до конца принципиальным. Я, у которого и поныне кровоточат раны, испытывал бы только унижение, гарцуя перед поверженными. Я не мягкотел и почитателям рубак нашел бы что рассказать из своего прошлого, в котором хватало места для подвигов. Тогда был для этого удобный случай. В новом мире, я прошу, дайте мне измеренную сообразно моим масштабам роль Ромена Роллана — и без всякого прекраснодушия!

К тому же, Дёри, как мне сказали, умер уже несколько лет назад; семья же его разорилась. В последнее время здесь опять был господином герцог Эстерхази.

Один из тех, что нахохлившись сидят на насыпи у рва, обращается ко мне:

— Скажите-ка еще раз, товарищ, как вас зовут?

— А вас?

Разбираю только фамилию:

— Нюлаш.

Рядом с ним — Домби, Калапош, Шаваньо.

Мы садимся по эту сторону рва. Завязывается разговор, но не такой непосредственный, как мне хотелось бы. Наконец, я решил сделать шаг к сближению:

— Помните того, кто жил в этом доме четырнадцать лет назад? Я его сын.

Чье-то лицо с внушительными усами, качнувшись вбок, обращается ко мне. Искоса приглядывается, с пытливой улыбкой. Улыбка переходит на другие лица, кто-то кивает — словно воспоминания клонят голову. Теперь все встало на свое место.

Значит, открыт путь предвестникам доверия — жалобам. Но нет, разговор идет в другом направлении.

— Что ж, был раздел?

— Вроде как был…

Это по-венгерски означает: был, закончен, все прошло как надо.

— Кто делил?

— Вроде бы мы сами.

Понимай: уже забиты и колышки (с указанием, какой участок чей).

— Чем вымеряли? Бечевкой?

Снисходительный взгляд, почти что свысока.

— Саженью. Сами вырезали из дерева.

— А как с посевом? Озимые есть?

— Сто процентов!

И они уже так говорят…

К нам подходит еще один. Да это же оживший персонаж с гравюр Дюлы Дерковича о восстании Дожи, тот, что идет с самой большой косой на плече. Но когда подошедший шевелит пышными, как сноп, усами, лицо его становится воплощением лукавой обходительности — эдакий дед-шутник. Это Михай Кардош.

— Ну как, кстати пришлась землица?

Не будь у меня живых свидетелей, я не посмел бы приводить здесь рассказ Кардоша, потому что это самая что ни на есть хрестоматийная повесть о батрацкой участи.

— Еще прадед моей прабабки герцогу служил, если приходилось, так и саблей; за то, говорят, и дали ему имя Кардош. А другого ничего не дали. Да и мне другого не досталось. Только и наследства, что имя. И такого клочка земли не выкроили, чтоб кротовую нору вырыть. А уж я ли не просил, не писал, вернее, за меня ли не писали! — Он озорно подмигивает: стало быть, теперь уж нет беды.

— А как яровые?

Видно, здесь что-то произошло, если уж и степняки проявляют изобретательность. Запрягают по две батрацких коровенки и пашут во всю. Машины есть, горючее, правда, пока только на бумаге. Обещают. А семена? Опять перемигиваются. Те, что внесли как плату за аренду, были припрятаны, вот, пожалуйте, и семена на каждую семью.

Одного только ячменя тридцать шесть центнеров собрали.

— А сколько вас всего безземельных?

— Сто тридцать.

В этом году еще все делается сообща. А то иначе как же делить землю, засеянную еще с осени господскими машинами, и вовсе не засеянную.

Все это так ловко провернул бывший старшина батраков Антал Балаж. Мы только что проезжали мимо его дома.

Что ж, поехали обратно к нему.

После устройства внутренних дел у Балажа уже голова кругом идет от внешних. Нагрянули крестьяне из деревни.

— Просятся в самую середку!

Требуют участки под дома, хотя бы на пятьдесят лет. Степь пусть отодвигается дальше. Они охотно уступят пашню вдоль ручья, но дайте и им пожить здесь, на этом взгорье.

Тут и кузнец по фамилии Корпади. В поместьях полагается земля и мастеровым — ведь здесь, собственно, сеяли-то они, — значит они тоже входят в категорию земледельцев.

Широким кругом стоим на большаке, пролегающем через плоскогорье. Кто разевающим рыбью пасть носком сапога, кто кованым разбитым каблуком чертит в пыли границу: по эту, мол, сторону, пусть селятся деревенские, по другую — хуторские. А дорога пусть здесь пройдет — или нет, вон там. Тут пусть остается пастбище, а там неплохо бы вырыть колодец.

Действительность, — даже та, что потрясает мир, самая что ни на есть эпохальная действительность, — всегда проста. Я стою в кругу крестьян и думаю о том, что так же вот естественно, с такими же простыми словами, такими же простыми средствами происходил и алпарскии раздел в эпоху Арпада, раздел, из которого, в конце-то концов, все же получилась Венгрия. Это как и в искусстве: что велико, то всегда разумеется само собой.

Становится жарко, шапки и полинялые береты съезжают на затылки.

Неправильно было бы сейчас подсказывать этим усачам, что они ведь вершат историю.

Но постойте же. А замок?

— Там какую-нибудь школу откроют, — отвечает «ополченец Дожи».

— Какую же?

— Для детей будто…

Мы уже сидим в машине и мчимся прочь по большаку, когда мне приходит на ум, что и сейчас я не вошел в те ворота…

Печ. У первого же поворота нам звонит трамвай. Музыка на площади. Здесь видно невооруженным глазом, какова была бы Венгрия, что бы от нее осталось, если бы не октябрь.

Час дня. Здание комитета на запоре.

— Где бы поесть?

— Можно и тут, а можно чуть подальше, а проще всего в «Надоре».

— Жаркое из телятины 7 пенгё. Легкое в кислом соусе столько же.

— Светлое или бархатное пиво закажем?

— То и другое.

И сразу же первый анекдот. Письмо. Его получил один помещик от садовника. «С радостью извещаю, Ваше превосходительство, что раздел земли Вашего превосходительства благополучно закончен. Чтобы сад не попал в чужие руки, я почтительнейше попросил отдать его мне». Смеясь, показывает нам это… сам бывший помещик.

Если Сексард окутан сонливостью, а Домбовар — герцогской атмосферой, то в Пече царит дух епископа. Это подтвердили беседы в комитете, подчас даже забавные.

Вот к примеру. Объединения вправе просить о сохранении за ними ста хольдов из подлежащих отчуждению угодий. Представители местного духовенства пожелали воспользоваться этим правом. Как выяснилось, сохранить за собой по сто хольдов просят каноник-надзиратель, помощник каноника, каноник-певчий, викарий, председатель церковной общины, заседатель, — словом, всего десять человек, претендующих, таким образом, на тысячу хольдов. Это курьез, достойный пера Кальмана Миксата, так как общинные земли капитула каноников составляли здесь всего лишь 946 хольдов — и, значит, они намеревались еще дополучить 54 хольда!

Нет, нет, сейчас я не жалею о времени, что провожу среди письменных столов. Сюда, в этот центр, довольно исправно стекаются данные, тут как на ладони дела всего комитата. До сих пор получено 16 000 заявлений на 137 000 хольдов. Уже роздано 45 000 хольдов.

— А как же с немцами?

Здесь, в комитате Баранья, немцев больше даже, чем в комитате Толна.

— Видите ли, этот вопрос имеет здесь особое значение. И свои трудности. Дело в покинутых домах.

В Ланьчоке пустует 153 дома. В Майше — 146, в Удварди — 43, в Херцегтеттеше — тоже 43.

— А желающие получить их есть?

В Ланьчоке, например, только трое. В Херцегтеттеше — ни одного. В Мохачском районе до сих пор взято на учет 423 свободных дома, а претендентов на них — 81. А вот в Хедьхатском районе не хватает земли.

Уже ведется запись на переселение.

Но немецкий вопрос все больше обрастает путаницей. Немцам давать ли, и если давать, то кому и где проводить границу. Чисто немецкая деревня Седеркень, например, не собирается уступать другой деревне земельных излишков — она предпочитает распределить их среди своих жителей.

Переселение, то есть пеший переход из Сабольча, Ваша, тоже невозможно решать в таких темпах. Не должны быть урезаны в правах и те, кто отсутствует.

У ворот меня встречает молодежь, представители крестьянской партии. Газету «Сабад со» («Свободное слово») они, можно сказать, еще и не видели. Деревень множество, попробуй-ка обойди. А единственный вид транспорта, которым они располагают, это обещание на мотоцикл.

Но те, кто приходят из сел, полны уверенности. Эта уверенность и есть тот внутренний двигатель, который мчит их затем обратно.

Какая бодрящая выдумка начать совещание в шесть утра! Я иду чистой весной по еще безлюдным улицам Капошвара в Совет, с такой свежей головой и так бодро, будто меня тут ожидает работа где-нибудь на винограднике. Один французский писатель — автор «Беллы» — советует влюбленным встречаться не после, а до рабочего дня. Вчера вечером из-за комендантского часа, мы рано прервали работу, сегодня же нам надо рано ехать дальше, отсюда и родилась мысль о совещании на заре. От души рекомендую этот метод парламентариям, тоже влюбленным, но в идеи.

Над длинным столом — гладкие, отдохнувшие лица, ясные глаза; на волосах еще следы влажных расчесок. Говорит Сеньи. Он разъясняет пункты аграрной реформы. По правде говоря, я сам только теперь охватываю суть этого закона, его широту, перспективы, цели. Что значит отдохнувшая голова!

Понемногу собираются посланцы из сел. Они тоже словно собрались в поле на работу: лица красны от свежего ветра, перекинутые через плечи кожаные котомки раздулись от еды и фляг. Из этих котомок извлекаются потом на свет и переписанные начисто списки уже распределенных и еще не распределенных земельных участков, а также просителей, заявления которых пока на рассмотрении.

В Сигетварском районе раздали 25 000 хольдов, в Игальском — среди 3837 претендентов разделили 32 816 хольдов. Работа задерживается только в тех местах, где нельзя еще свободно двигаться в поле из-за мин. Не мог разобрать, точно в какой деревне, но в одной из них уже погибло 14 человек. Выйдет человек в поле, нажмет на лопату, а она упрется в мину; наляжет на плуг — и выворачивает гранату. Но все же общая картина такова: в Сигетварском районе полностью покончили с разделом, в Табском — на три четверти, в Игальском и Капошварском районах — наполовину.

Затем из котомок вынимаются записки с вопросами, просьбами дать совет. Среди них есть и довольно острые. Можно ли, скажем, пустить в раздел земельный участок спиртозавода? Можно ли забрать и сам спиртозавод, если он находится на территории разделенного поместья? А сахарный завод? Как быть с прудом, где разводят рыбу? Что будет с мельницей? Как поступить с мельником, с бочаром? Что если цирюльник в то же время и земледелец?

Мы сидим за длинным столом, и присутствующие незаметно для себя образуют народный арбитраж. В нем участвуют уже и те, которые сами перед этим обращались за советами. Решение — всегда единогласное, пока не придут к нему — спорят. Согревает сердце то рвение, с каким рабочие делят с крестьянами заботу, помогая им найти правильный путь. Я не видал еще более стихийно составленного жюри, но не видал и более вдумчивого.

Как быть с болгарами-садоводами? Они и земледельцы, и вообще полезны во всех отношениях, но наделять землей иностранных подданных не дозволено законом. И могут ли получать участки для строительства домов те батраки, которые получили уже землю за пределами села? А бывшие нилашисты?

Этот последний вопрос — отнюдь не из простых. Во владениях графа Домокоша Фештетича, например, всех батраков, независимо от их желания, заставляли вступать в нилашистскую партию, в которой состоял граф. Дошло до того, что управляющие имениями, даже не спрашивая батраков, хотят они того или нет, прямо при найме переписывали их имена из трудовой книжки в список членов нилашистской партии. Так поступали с теми, кто нанимался на сдельщину, и с теми, кто шел работать помесячно или поденно. Что же теперь, они не получат земли?

Мне вспомнилось, что в 1933 году, когда я воскресным утром проходил по Озоре, местность сплошь зеленела нилашистскими рубашками. А еще год-два до того всех этих «зеленых», как коммунистов, преследовали жандармы. Могли ли они так перемениться, что даже рубашки принесли в жертву новым взглядам? Нет! Просто до этого у них вообще не было рубашек, а дегский граф — из тех же Фештетичей — решил даром раздать им несколько сот штук. Впрочем и в Деге тоже перепутывали списки членов нилашистской партии и просто батраков. Не подумайте, что графы не разбирались в политике. Партийных взносов платить не надо было, более того, в Деге поденная плата была на один-два филлера больше, чем в других поместьях области.

Как же решили в Озоре этот вопрос? Думаю, что из семисот претендентов не очень-то выискивали носителей зеленых рубах.

Не искали их и здесь.

Следующий вопрос — как быть с теми, кого не включили в списки? С ними больше всех мороки.

Взять хотя бы к примеру Кару. У него триста хольдов, и он просит не отбирать их за заслуги в национальном движении Сопротивления. Его сына застрелили немцы, когда он верхом выезжал со двора одного еврея. Это так, но в дом-то он ходил ради девушки, за которой ухаживал. Или это тоже заслуга перед нацией?

Общее мнение жюри таково, что и в спорных делах, представленных на рассмотрение совета медье, нужно оставлять во владении — здесь в буквальном смысле слова «во владении» — бедных крестьян; решать такие вопросы надо на местах.

Дюла Андраши прятал в своем замке английских летчиков, ухаживал за ними, — полагается ему за это что-нибудь? У него восемьсот хольдов земли, из них он рассчитывает сохранить триста.

Один арендатор, ссылаясь на параграфы аграрного закона о льготах за заслуги перед нацией, просит двести хольдов, мотивируя свою просьбу тем, что, будучи евреем, он вынужден был скрываться от немцев, от преследований, и, таким образом, является лицом пострадавшим.

Сеньи решает вопрос:

— Это само по себе еще не заслуга. Подвергшийся преследованию еврей достоин сострадания, но не награды.

И вообще — одно дело активная борьба и другое — пассивное страдание.

Из-за стола поднимается человек с совсем светлыми волосами и хитроватым подвижным лицом. Вместе с другим делегатом он прибыл из Шомодьача. В его котомке — одни жалобы. В Аче между деревенскими и хуторянами есть какое-то смутное противоречие, которое трудно вылущить из его слов. Во-первых, земли очень мало. Другая жалоба ясна. Арендатор в Герездпусте не желает отдавать засеянную площадь, в крайнем случае, — только после уборки: то, что в земле, то его! Не сдает он также 28 овцематок со своей фермы под тем предлогом, что это имущество его шурина. И еще требует сохранить за ним сто хольдов земли на том основании, что он, как арендатор, и сам земледелец, а сто хольдов ему нужны для создания показательного хозяйства.

Здоровый и снисходительный смех над всем столом: еще чего захотел? Настолько-то уж присутствующим известен закон, и подобная несообразность может у них вызвать лишь веселое оживление.

— Спокойно делите, чего там!

— Но нам запретили. Письменно.

— Кто запретил?

Вот бумага. Она переходит из рук в руки. Вот она уже у меня. Действительно, председатель важнейшего органа нового городского руководства в снабженном печатью письме уведомляет комитет по разделу земель о том, что герездский арендатор Лайош Маршал обязан покинуть арендуемое имение лишь 15-го октября 1945 года. Кроме того, предлагается отложить решение вопроса об оставлении ему ста хольдов вместе с жилым домом в целях создания показательного хозяйства до особого распоряжения совета медье по земельным делам.

Всеобщее недоумение, возмущение. Немедленно нужно поговорить с автором этого циркуляра. И вот уже послали за ним.

В зал тяжелыми шагами входит коренастый пожилой человек, бывший адвокат. Сеньи уводит его в соседнюю комнату.

— По какому праву вы вмешались в это дело? — спрашивает он спокойным голосом, показывая бумагу.

Тот, сразу же сориентировавшись, парирует сочным шомодьским говорком:

— А по какому праву вы привлекаете меня к ответственности? Предъявите ваш мандат!

Кардоша мы оставили в Тюшке, впрочем, он тоже всего лишь уполномоченный по проверке хода раздела в комитате Толна.

— Я прошу только сказать, кто поручал вам защищать этого арендатора?

— Я его даже не знаю!

— Прошу ответить на мой вопрос.

И снова получает в ответ юридически оснащенную реплику. Спор идет в заколдованном кругу трех-четырех фраз. Сеньи прячет документ в свой портфель.

— Благодарю. Я приму меры.

— Благодарю, я тоже.

Перед дверями стоит доставивший жалобу хитролицый блондин. Он получает желаемый ответ:

— Завтра можете начинать раздел.

Но ему этого мало. Теперь он обращается ко мне:

— А как быть с челядью из имения? Кто выселит их? Они же иностранные подданные, беженцы, — и протягивает мне список. Чисто венгерские фамилии.

— Что это за беженцы?

— Из-за Дравы.

Тут я впервые в жизни вмешался в государственные правовые дела:

— Наделяйте и их.

Вдоль шоссе на земле валяются кроны аккуратно спиленных черешен, их связывает с корнями лишь небольшой, всего с пядь, лоскуток коры, но они все же цветут.

Они как бы символ этого края.

Надьбайом в руинах. В руинах Местегнё, Келевез, Бизе и эта сторона Марцали. Охотнее всего, спрятав лицо в ладонях, промчался бы на машине на самой большой скорости по недавно еще столь прекрасному шомодьскому краю. Куда ни взгляни — дохлая лошадь, дохлая пушка, бегущая в бесконечность колючая проволока, взорванный мост и пустота, разорение. Только озимые упрямо зеленеют вокруг дочерна сожженных танков, сохраняя желтыми лишь сдвоенные колеи, оставленные метавшимися перед своей гибелью чудовищами, растоптавшими своими гусеницами жизнь даже травы.

Если глядя на едва тронутые войной мирные картины Сексарда, Печа, Капошвара, можно судить о том, какова была бы Венгрия, не будь октября, то здешнее опустение является мерилом тяжести вины тех, кто затеял войну.

Но и на обломках стены расстрелянного дома, на сиротливом брусе разваленного забора цветут воззвания: раздел земли!

Как разрешат здесь этот вопрос?

Он повсеместно стоит на повестке дня и подчас задается не без злорадства. Насколько ленив человеческий мозг для самостоятельного уяснения отдельных понятий, настолько требователен в получении немедленного и обстоятельного ответа на уже поставленный вопрос. А ведь есть проблемы, — и притом наиболее важные, — разрешать которые можно только постепенно и не полностью. Я сошлюсь на самое значительное. Решил ли кто-нибудь, — я говорю о самом значительном, — проблему рождения новой жизни, сопряженную и сейчас с муками, потерей крови, являющуюся чуть ли не катастрофой для исторгающего новую жизнь тела? Уже самое начало жизни нельзя разрешить благополучно.

Но все же упор на том, чтобы решить эти вопросы любой ценой.

Об этом ведется разговор, пока машина, взбираясь по дороге к Кестхею, покидает край опустошения. Мы располагаем опытом четырех медье. Я раздумываю над тем, как бы его обобщить. И нахожу: мать и новорожденное дитя здоровы. Сам акт рождения произошел легче, чем я предполагал; легче, чем можно было судить по схваткам. Стало быть еще много жизненных сил в этом народе! Я, облегченно вздохнув, выглядываю в окно.

Навстречу нам течет поток возвращающихся беженцев. В этих районах военные власти эвакуировали население. Представляю, в каком состоянии увозили в то время люди свои скудные пожитки на дряхлых телегах и тачках, — и вот теперь они, с еще более оскудевшим скарбом, еще более потрепанные, тянутся обратно. Но какое чудо способно совершить одно лишь сознание того, что они возвращаются — домой! Возле повозок резвятся детишки, лица у взрослых веселые. А что ждет их в родных местах? Но лица у всех веселые — совсем как у меня: самое трудное позади.

И снова внешний облик Кестхея — мирная картина. Мы совещаемся: по верхнему или нижнему берегу Балатона направимся к Пешту. Нам советуют ехать по верхнему, потому что нижний — сплошные воронки. Но не для того родители нашего башковитого и веселого шофера Чумбака живут в Лелле, что на нижнем берегу, чтобы мы ехали по верхнему. Каждый благополучно пройденный километр для него триумф, и, наконец, мы выезжаем на неповрежденную дорогу.

Миновав Сарсо, мы повстречались с группой боронивших землю батраков. Они как раз дошли до края поля и собирались повернуть назад.

— Как у вас, уже делят?

В общем, можно сказать, уже разделили. Так как земля здесь, вдоль Балатона, в десять раз ценней обычной, годится под сады, то дали только по шесть хольдов на семью. Теперь делят земли Ласло Хуняди, но 300 хольдов и ему оставят.

— Почему?

— Он в Красной Армии служит с первой минуты.

4 декабря я видел с тиханьского берега Балатона, какой адский ливень бомб был обрушен в течение одного дня на сантодскую станцию. Удивительно — уже почти ничего не заметно.

Но у Шиофока мы снова попадаем в пояс бывших боев. Полгорода в развалинах. В поле — много раз виденная картина, к которой все же нельзя привыкнуть: заброшенное укрытие и растерявшие свои конечности танки.

Навстречу — невеселый караван венгров из Буковины.

— Куда?

Они и сами не знают.

Подъезжаем к Фюзфе. Фабрика уже работает. Выпускают спички, свечи, зубную пасту и обувной крем.

А на сенткирайсабадяйской возвышенности — снова павшие лошади, полузасыпанные траншеи, расплющенные, как черви, танки.

Веспрем теперь похож на Буду не только своими холмами, но и руинами.

В комитете нас знакомят с положением дел. В тех частях медье, где война кончилась раньше, распределение земель уже подходит к концу, там же, где бои затянулись, еще есть трудности, и здесь, главным образом, из-за транспорта.

Но общее положение хорошее. К первому мая распределение земель будет закончено.

К вечеру мы вернемся в Пешт, но прежде мне хотелось бы увидеть еще кусочек живой действительности, так сказать, руками потрогать жизнь какого-нибудь села. К счастью, и в этих местах есть у меня знакомая деревня, где живут двоюродный брат и тетка. По дороге можно завернуть. Вспоминаю, что есть там еще и знакомый уголок степи.

В первую минуту мы испытываем что-то вроде разочарования. Выходит, хуторяне не очень-то и бьются за землю. А может, даже и не знают еще про раздел.

Тогда зачем мы забрались сюда?

Да как раз затем, чтобы первыми принести им эту весть!

Окрыленные, движемся к ферме. Может, это и будет наша самая поучительная остановка: statu nascendi — воочию, так сказать, увидеть исторический процесс, и когда? В момент его зарождения.

Великий исторический момент и здесь прост, естественен, будничен. Невольно приходится вспомнить героя Стендаля, Фабрицио дель Донго, ставшего очевидцем и участником самого решающего события своего времени, битвы при Ватерлоо, когда он этого меньше всего ожидал. Надо смотреть в оба!

Смотрим! Вот на каменистом плато три-четыре убогие хозяйственные постройки и еще более убогий длинный батрацкий барак. Видно, здешний владелец, милостивый капитул, тут своих милостей не расточал.

— Кто здесь у вас самый толковый? — спрашиваем мы у своих провожатых.

Говорят — есть такой, Шандором Вайдой зовут. Его уже и в Национальный комитет выбрали. Но сейчас он вместе со всеми на батрацкой земле. Сеют.

— А далеко это?

— Ну, пять-десять минут, от силы четверть часа ходьбы.

Четверть часа — но по-местному… Правильно мы сделали, что послали босоногую девчушку предупредить Вайду.

Это высокий жилистый человек лет за тридцать, со спокойным лицом и взглядом, весь в броне извечного батрацкого недоверия. Именно этим он и нравится и понятен мне, ведь сколько таких знавал я!

Об аграрной реформе Вайда знал только понаслышке. Но здесь все оставалось по-старому.

Выражаясь словами Вайды:

— Сюда еще никто не приезжал.

Вайда с трудом понимает, — хотя у него ясная, сообразительная голова, — что никто и не должен приехать. Открывшиеся перед ним возможности не умещаются в его голове. Сеньи показывает ему печатный листок — закон о земельной реформе. О реформе Вайда уже слыхал. Но, спрашивает, распространяется ли она и на их хутор? Земли-то здесь хватает, триста сорок хольдов.

— А претендентов?

Не понимает. Или только делает вид? Вглядывается в наши лица.

— Ну, тех, кто желает получить землю. Сколько здесь батраков?

— Это им, что ли, получать? — спрашивает он, кивком указывая на батрацкие халупы. — Этим?

— Этим, этим. Сколько их всего, батраков-то?

— Пятнадцать.

— Ну, тогда хватит с избытком. Батраки получают в первую очередь.

— Все?

— Все. На каждую семью по десять хольдов. Но если земля плохая, то и больше.

Он смотрит на нас, потом долго стоит, уставившись себе под ноги.

— Ну, а как делать это? Делать-то как? — спрашивает после долгого молчания.

Габор Гач. За мотыжением.

Коллегиум находился в двухэтажной вилле на улице Стефании. Раньше эта вилла принадлежала какому-то землевладельцу по имени Тамаш Бакач. Во время осады города здание опустело, так как семейство Бакач, спасаясь от советских войск, перебралось в Задунайский край. В ходе боев в виллу прямым попаданием угодил снаряд, окна были разбиты, штукатурка обвалилась кусками, словно шкура с дохлой лошади. Всю мебель растащили. Учащиеся, заняв здание, кое-как привели его в порядок. Будущие скульпторы, живописцы, графики работали каменщиками, плотниками, малярами. В какой-то казарме они раздобыли двухэтажные кровати, короткие соломенные матрасы и достали большее котлы для выложенной кафелем кухни. И в котлы, благодаря стараниям парторганизации коммунистов попадала даже фасоль или картошка. Словом, вилла на улице Стефании напоминала скорей трущобы, чем резиденцию именитых господ. Но эта бедность была совершенно особенной. Она светилась внутренним светом.

Этот свет принесли с собой ребята-подростки, семнадцати-, восемнадцати-, двадцатилетние парни, пришедшие сюда из Йожефвароша, Уйпешта, Пештэржебета и других рабочих районов Будапешта, из сел Алфельда, с хуторов, как бы впитанным в их потрепанную одежду. Кто они были? Дети? Подростки? Взрослые! Некоторые из них уже проводили земельную реформу. Создавали парторганизации. Принимали участие в политических сражениях. И в настоящих, действительных сражениях. После осенних выборов, когда сторонники реакции вышли на улицы с криками: «Будапешт не будет красным», — все дрались на проспекте Ракоци. Конечно, на стороне рабочих Кёбани. Вечерами вилла семейства Бакач сотрясалась от песен: «Завтра мы перевернем весь мир…» Они не только пели, они верили. И действовали. Вокруг молча притаились господские кварталы.

Сияние принесла с собой и весна. Это незримое, трепещущее сияние исходило не от солнца, а от предметов, от израненных домов, от заводских машин, с тяжелым дыханием вновь приступавших к работе, от людей. От бедняков. От металлических балок первого моста на Дунае, восстановленного в жестокий мороз, в обстановке лишений. На политической арене шла упорная борьба; иногда казалось, что силы революции будут вынуждены отступить. По крайней мере, временно. Но из низов поднималась такая уверенная мощь, что тот, кто ее чувствовал, знал: нет, не может быть отступления. Сто тысяч человек? Полмиллиона человек? Площадь Героев как бы раздалась от необозримой людской массы, которая собралась на митинг, организованный левым блоком. «Не отдадим землю!», «Долой реакцию!» Площадь бурлила, как вышедшая из берегов река. Лозунгам верили. Они были полны глубокого смысла. Захватывали людей. Каждое их слово приобретало новое, во сто крат более сильное значение. Я тоже стоял там на площади, рядом с Гезой, среди учащихся коллегиума. В то время я уже работал на киностудии, но работы было не так уж много, и значительную часть времени я проводил в коллегиуме, вел там курс рисунка. И делал это с удовольствием. Мы оба с Гезой не переставали удивляться: откуда и каким образом появилось сразу так много свежих талантов? Я глядел на листы с рисунками и на огрубевшие пальцы над ними, которые еще как-то судорожно держали карандаш, и с трудом подавлял в себе волнение. «Вот это подлинная революция…» — бормотал мне на ухо Геза.

Утром в один из тех весенних дней в воротах коллегиума позвонил Ферко Таваси. Он терпеливо и серьезно стоял перед воротами, ожидая, пока ему откроют. Дни были еще прохладными, и по ночам лед тоненькой корочкой затягивал лужи. На плечах Ферко была овчинная шуба, на голове овчинная шапка. В руках — большой узел. У ног его сидела черная собака породы пули. Она тяжело дышала, из ее густой шерсти высовывался лишь красный язык.

— Здесь можно стать скульптором? — спросил Ферко Таваси у дежурного приятно мягким, слегка палоцким выговором. — Потому что я хочу им стать.

— Здесь, — ответил дежурный. Что еще он мог сказать? Тогда, в ту весну казалось самым естественным делом в мире, что неотесанный крестьянский паренек в шубе, с собакой у ног, звонит у ворот виллы на улице Стефании и хочет стать скульптором.

Вместе с Гезой мы подробно допрашивали паренька. Вопросы задавал Геза.

— Ты откуда?

— Из Хорта. Область Хевеш.

Хевеш у него звучало как «Хевеж».

— Тогда мы с тобой земляки. Кто тебя послал сюда?

— Такой светлый, молодой. Похож на господина. Но только не господин, он…

— Не господин?

— …Потому что он у нас землю делил.

— Ага, — Геза с трудом сдерживал улыбку.

Постепенно выяснилось, что в коллегиум его послал Янчи-Жанетт.

— Сколько тебе лет?

— Восемнадцать. Будет, в майие. Он так и произнес — в майие.

— Отец?

— Пастух. Раньше пас овец.

— Сейчас не пасет?

— Нет овец в имении. Да и имения уже нет.

— Тогда что же он делает?

— Землю получил. Восемь хольдов. Потому как нас четверо братьев. Да еще мать. — Он немного помолчал. — Да еще отец. Всего шестеро.

— А ты? Ты что делал до сих пор?

— Подпаском был. При отце.

— Сколько классов окончил?

— Пять, — ответил он, но после некоторого раздумья добавил: — так, примерно.

— Как это примерно?

— Да так уж… примерно.

— Справка есть?

— Это есть.

И он начал рыться с своем узелке.

Все уже было ясно, мы узнали все, что следовало знать, но Геза не прекращал свои вопросы. Он был серьезен и с удивительной строгостью вел этот допрос. Но я хорошо знал его и видел, что в глазах его светятся веселые искорки и он прячет улыбку. Очевидно, он сам чувствовал это и поэтому старался держаться как можно более официально. С тех пор, как я его знаю, мне никогда не приходилось видеть его таким уравновешенным, каким он был в это время. Его судорожность и непрерывные сомнения как бы рассеялись. Он говорил гораздо меньше, чем раньше, но очень много работал. Думаю, что он был одним из лучших директоров народных коллегиумов. Ребята боготворили его.

Он задавал все новые и новые вопросы. Других он не расспрашивал так при первом знакомстве. В сущности, я его понял. Думаю, что на его месте я вел бы себя так же. Ферко Таваси отвечал с такой естественной уверенностью и разумностью, что его ответы сами собой вызывали у спрашивающего желание задать следующий вопрос. В нем совершенно не было угловатой стеснительности, столь свойственной крестьянским парням. Но не было у него и притязательной небрежности. Он везде был дома и на этой вилле тоже. Многие фразы он начинал словами:

— Дома мне сказали…

В этой безличной ссылке на то, что ему сказали там, дома, чувствовалось, что он принес с собой новое, еще немного сдержанное, но отнюдь не боязливое любопытство к открывающемуся перед ним огромному миру. Его как бы послали из родных мест: осмотрись вокруг, а не понравится, так можешь вернуться назад. И ему не безразлично, что все вокруг означает…

— Ну, а собака? — Геза, сохраняя серьезное выражение лица, озорно покосился на меня. — С ней что будет? Если уж ты здесь останешься? Ведь мы еще посмотрим, что ты умеешь. Можешь что-нибудь показать нам?

Ферко опять углубился в свой узел. Начал развязывать платок, прибегнул даже и к помощи зубов, но Геза снова спросил:

— Как зовут твою собаку?

— Бундаш.

— Бундаш. Что с ней будет? Здесь ей нельзя остаться.

Вот тут Ферко в первый раз растерялся. Голова его неподвижно застыла на короткой шее, но узкие черные глаза на коричнево-красном от ветра и солнца лице бегали по сторонам. Взгляд его метался подобно ласточке, потерявшей свое гнездо. Собака сидела на полу, возле него, в кабинете директора, прижавшись к ногам парня. И ее красный язык и теперь еще проглядывал сквозь спутанную шерсть. Голову по ходу беседы она поворачивала то туда, то сюда и смотрела на говорившего, словно ждала от него кости.

— У нас здесь строгий порядок! — суровым голосом добавил Геза.

— Тогда… тогда… — Куда только девалась его привезенная из дома уверенность в себе! — Я ее вырастил. Да она и не ушла бы отсюда без меня. И стада сейчас уже нет.

— Ну, показывай, что принес.

Из узла появились вырезанные из дерева фигурки, набалдашники для тростей, глиняная лепка — листья, плоды, потом головки из глины. Среди них миниатюрный бюст: голова крестьянина с вьющимися волосами. Во всем этом было много детскости и немало индивидуальных, сильных черт. Нельзя было не заметить ярко выраженного таланта. Особенно многообещающе выглядел маленький бюст.

— Это кто?

— Дедушка.

— Такие волосы уже не носят. Где скопировал?

— С моего дедушки. Он еще жив, — Ферко упрямо нахмурился. Мех его шубы оттопырился, словно защитные колючки. Шубу он не снял бы ни за что на свете. Я чувствовал, что это упрямство относится не столько к подозрению Гезы, сколько к судьбе собаки…

Гезу интересовали уже не «произведения», а человек, его характер. Он любовался этим парнем, хотя и скрывал свое чувство.

— Вечером увидим. У нас, приятель, демократия!

Вечернее собрание учащихся коллегиума началось с того, что ребята внимательно рассмотрели расставленные в ряд работы Ферко Таваси. Затем они стали задавать вопросы, в основном те же, что и Геза. В ходе развернувшихся потом прений речь шла главным образом о судьбе собаки. Особенно после того, как Ферко с присущей ему решимостью заявил, что если собаке нельзя остаться, то он тоже здесь не останется.

Столкнулись самые противоположные точки зрения.

Янчи Фукас обвинил Ферко в индивидуализме. Ферко едва ли знал это слово, но явно почувствовал, что это серьезное оскорбление. Он посматривал на Фукаса прищуренными, злыми глазами. А тот ссылался на материалы вчерашнего занятия марксистского кружка. Сказал, что буржуазия использует все средства для того, чтобы завуалировать классовую борьбу: мелкобуржуазную сентиментальность, Армию спасения, общества защиты животных и т. д. Он предложил Ферко принять, а собаку удалить.

Вторая половина этого предложения не встретила всеобщего одобрения.

— Это же пастушья собака! — сердито замахал кулаком Лайош Киш. Он тоже готовился стать скульптором. Кое-кто из выступавших даже заподозрил, что он не совсем беспристрастен. Но Лайош стоял на своем.

— Чего вы орете? Если бы это был пинчер, комнатная собака, тогда я ничего не сказал бы! Эдакий дрожащий пинчер с шелковой шерсткой. Да еще одежда на нем всякая! Но пастушья собака! Пули! Разве это второстепенное дело, товарищи?! — и он тряхнул своей густой черной гривой. Второй кулак он не поднял вверх только потому, что правая его рука была в гипсе, висела на перевязи. Позавчера произошла драка с учащимися государственного коллегиума. Те поддерживали партию мелких сельских хозяев, протестовали против «красной диктатуры» и требовали «национализации» народных коллегиумов. Во время драки у него треснуло запястье. — У собаки тоже могут быть классовые условия жизни, товарищи! Нужно всегда изучать конкретную обстановку. Этого требует диалектика.

В воздухе замелькали свежевыученные понятия, причем нередко в совершенно невероятных сочетаниях. Иногда мы с Гезой весело пересмеивались, но и этим мы, пожалуй, прикрывали, насколько трогало нас все происходящее. Мне уже давно нужно было идти домой, вечером мы ждали гостей, но я не мог оторваться от этого спора, полного аромата весеннего брожения.

Постепенно дискуссия уходила все дальше от судьбы не только Ферко Таваси, но и его собаки. Начавшись с Бундаша, разговор перешел на случаи возвращения земли по суду бывшим ее владельцам, потом — на сельские народные приговоры, потом — на режим в коллегиуме и на добровольную общественную дисциплину. На то, что сегодня один из ребят улизнул от своей очереди чистить картошку. «Пустяковое дело, но тот, кто себя так ведет, индивидуалист и анархист. Он не революционер!» Слово «индивидуалист» им особенно нравилось, в той или иной форме оно фигурировало почти в каждом выступлении. Потом вспыхнул невероятный спор о том, что теперь самое главное: изучать прежде всего специальность или бороться за революцию, заниматься политикой.

Я искал глазами Пали Пинтера, этого своеобразного, тяжелого на подъем, крупного крестьянского парня. Он сидел в задних рядах, втянув голову в плечи и упрямо уставившись в пол. Имени его не упоминали, — хотя именно его критиковали обычно за то, что он ничем не интересуется, только рисует с утра до вечера с упрямой самоотверженностью.

Геза стоял в углу, скрестив руки на груди. Он не вмешивался в дискуссию, но следил за ней с глубочайшим удовольствием. Немного позднее пришла Шари. Очевидно за Гезой. Она встала за его спиной, положила ему голову на плечо, и теперь уже два лица улыбались одно подле другого, словно заражая друг друга сиянием. Появление Шари несколько взбудоражило юношей. Они лишь изредка бросали взгляды туда, в угол, и то украдкой, но в воздухе уже чувствовалось иное волнение.

Геза подозвал Пиноккио.

— Займись им, — сказал он тихо, имея в виду Ферко Таваси, который все еще обливался потом в центре зала. Он бодливо поворачивал свою упрямую круглую голову в сторону каждого выступавшего, словно все, что говорилось, каким-то образом оспаривало его право находиться здесь. Время от времени он опускал руку вниз, словно искал голову собаки, чтобы погладить: то ли желая подбодрить ее, то ли, наоборот, у нее почерпнуть бодрости. Он уже не был так уверен в себе, как утром. Бундаша, конечно, там не было. В зал его не пустили.

Но в конце концов нужно было как-то решить судьбу собаки.

Слово попросил Лаци Рот. Во время штурма Будапешта нилашисты расстреляли его вместе со всей семьей из пулемета. На берегу Дуная. Все упали в реку. Пуля попала ему в голову, но рана оказалась не смертельной. Он как-то умудрился выбраться из воды и спасся. Один из всей семьи. Но с тех пор он стал заикаться. Лаци рисовал странные экзотические сады, цветочные видения и фантастических животных. Ему не хватало чувства меры, но он был бесспорно талантлив. Казалось, что он принес эти странные видения из-под воды, со дна Дуная.

— С…с…собаке… п…предлагаю ппполовину м…моей порции с…ссобака… ххорошая, — только и сказал он в полнейшей тишине и сел. Раздался гром аплодисментов. В сущности, судьба Бундаша была решена. Поставили только одно условие — собака должна жить во дворе. Но в эту первую ночь она все-таки улеглась под кроватью Ферко.

Сарай Майороша стоял на самом краю поселка на опушке тутовникового леса.

Будку, сколоченную из жести, снятой с бракованных автобусных кузовов, спасало от разрушения только провидение. На окнах сарая по «моде» послевоенных лет вместо стекла была натянута промасленная бумага, по которой время от времени барабанил колобродивший на воле ноябрьский ветер.

Внутри на ящиках, поленьях и других приспособленных для сидения предметах вокруг неяркого пламени свечи расположилось человек двенадцать.

Здесь заседала поселковая ячейка Венгерской коммунистической партии.

Было первое ноября 1946 года.

Майорош сменил сгоревшую до основания свечку и недовольно произнес:

— Уже третью свечу изводим… Предупреждаю, больше свечей у меня нет.

Тощий, очкастый Герё улыбнулся ему из сумрака.

— Я это предвидел, Фери, — он вынул из кармана огромную свечу из тех, что прикрепляли раньше к повозкам. — Бесперебойное течение собрания обеспечено.

Они спорили третий час и никак не могли договориться.

— Предлагаю реорганизоваться в кружок сборщиков дырок от бубликов, — проворчал Кёмювеш. Расстроенный, он вел протокол собрания в простой школьной тетрадке. — Между прочим, могли бы мне дать карандаш поприличнее.

Он с великим трудом удерживал в непослушных пальцах огрызок карандаша величиной с вершок.

— А теперь мне хотелось бы, наконец, узнать, почему уважаемым товарищам не по нраву красная звезда?

— Да ну, не об этом речь, — раздраженно перебил кто-то. — Пойми, Кальман, это лишнее. Абсолютно лишнее…

— Башка твоя дурацкая, вот что лишнее, — вспылил Кёмювеш. — Почему это лишнее вывесить красную звезду?

Как всегда, он быстро вошел в раж и со злостью мерил глазами своего главного противника — Лайоша Винце.

— Что это за мысли, черт побери?

Герё утихомирил страсти.

— Я тоже за звезду, — тихо сказал он, протирая очки. — Видите ли, на первый взгляд, это, может быть, не так уж важно. Действительно, одно дело восстановить предприятие, помогать деревне, выиграть битву на железной дороге… Я признаю, это дела посерьезнее. Но на свете существует не только практическая точка зрения. Люди должны видеть, что что-то готовится… готовится что-то новое… совсем не все равно, сознают ли они это…

Некоторые пожали плечами.

— Верно-то верно, — говорили они. — Но давайте поразмыслим. Машиностроительный завод в руках французов. Мы довольно хорошо с ними ладим. Какого черта раньше времени их злить? Рано или поздно, а звезда будет над заводом.

— Как я понимаю, скорее поздно, — брюзжал Кёмювеш. — Я уж по горло сыт этой великой буржуазной демократией, ребята. Ждешь, что, ну… наконец изменится этот проклятый мир… Но черта с два! Месье Бруссон кладет в карман больше, чем раньше, а наши зады по-прежнему светятся из штанов. И наша великая сознательность исчезнет постепенно, как серый осел в тумане. Ну, хорошо, завод восстановили, но нам нужны станки месье Бруссона… Ладно, сейчас это правильная политика. Но скрывать, что мы есть, существуем, что мы — истинные престолонаследники… Ну-ка, ребята, пошевелите своими жалкими мозгами!

Сомневающиеся вновь пожали плечами. Слово партии на машиностроительном заводе не имеет большого веса, эти французы хорошо знают, что к чему. Дают более высокую почасовую оплату, всякие социальные блага, умеют приманить людей. Если речь заходит о национализации, большинство ворчит: «Какого дьявола? Бруссоны платят хорошо, больше мы все равно не получим». Ухмыляются только да говорят: «Мы политики от брюха, ребята. Из брюшной партии». Кто знает, может они-то и ворчали бы больше всех из-за звезды. Да и у дирекции найдется тысяча средств, чтобы отомстить.

— Ни к чему, — сказал Лайош Винце. — Смысла нет. Еще не настало для этого время…

— Ах ты, душенька моя! — возмутился Кёмювеш. — Златоуст ты, вождь соцдемовский! Здорово трепаться научился у Пейера! Для чего время не настало? Чтобы вон вытряхнуть всю Бруссонову банду? Да, для этого не настало. Но звезда — это другое. Я со стыда сгораю! Во времена нилашистов люди звезды в цехах малевали. Не дрожали за свою шкуру…

— Свеча догорает, — сообщил Майорош. Он хотел предотвратить более крупную размолвку.

Взяв у Герё его большую свечу, он зажег ее.

— Послушайте, — сказал он, — я на всякий случай сделаю звезду. Материал у меня есть, сварщики помогут. Нужна красная краска. Кто достанет?

Но Лайош Винце продолжал твердить: давайте подумаем как следует, обмозгуем получше. Вспыльчивый Кёмювеш вышел из терпения, начал браниться. Снова Герё пришлось его успокаивать.

— Надо согласиться с этим делом, — сказал он. — Поверьте, люди это сразу заметят. Если мы заговорим, к нашим словам прислушаются. А на дирекцию нам плевать.

В конце концов Винце перестал возражать. Он молча сдался, хотя лицо его осталось по-прежнему озабоченным.

Герё тихо улыбнулся, он знал, что было на уме у Винце. Тот думал о своих пятерых ребятишках и о том, что… Да, странное дело. Спустя год после освобождения страны, Бруссоны, когда им заблагорассудится, могут выставить их всех на улицу.

— Значит, договорились, — заключил спор Кёмювеш и огрызком карандаша нацарапал в тетради решение.

Через несколько дней звезда была готова. Закончив окраску, Майорош поставил ее у сарая сушиться. Люди, возвращаясь домой с утренней смены, останавливались перед ней, разглядывали.

— Неплохо, — говорили они, но больше ничего не добавляли. Молчали и глядели.

Весть о том, что готовится у Майороша, распространилась быстро. Говорили об этом в поселке, говорили на заводе, но никто не высказывал своего мнения. Однажды в конце смены Герё зашел в раздевалку, когда там как раз спорили о звезде. Спорили. «Собственно говоря, над ними можно было бы посмеяться, — думал Герё, — если бы это не было так грустно». Да, люди не осмеливались говорить. Смутные были времена, что ни день распространялись новые слухи, толки: люди не могли разобраться в политических изменениях. Кто знает, что будет завтра? Ведь два года назад за такую звезду полагалась пуля в лоб. Кто знает, что будет завтра? Герё грустно улыбнулся про себя.«Трудно будет, — думал он, — как будет трудно вернуть им смелость, веру, сознательность!» «Молчат уста — не болит голова» — вот их философия, и этой философии их обучил опыт годов, десятилетий. Ведь в глубине души, в самых тайных ее уголках они, быть может, радуются звезде, может, она возбудила в них какое-то волнение… Разве не они ненавидели в свое время наци и нилашистов, разве не в их глазах горела ненависть? Но что за цена всему этому? Он вспоминает, как расстреляли перед зданием дирекции двух рабочих. Обвинив в саботаже, на основании закона об «истреблении» их обоих поставили к стенке. Хотели продемонстрировать устрашающий пример и согнали людей из цехов к главному зданию. Две тысячи человек стояли там немым полукругом и всего несколько дюжин зеленорубашечников. Если б только один человек закричал… Но нет, безмолвно, с окаменевшими лицами они смотрели на казнь своих товарищей, а потом, понурив головы, молча вернулись в цеха.

Герё оглянулся, в раздевалке уже стояла тишина. Он начал молча одеваться. Краешком глаза он видел, как они подталкивали друг друга, чтоб кто-нибудь заговорил — их разбирало любопытство. Он сделал вид, будто ничего не замечает. Было тихо, слышалось лишь монотонное гуденье вентилятора.

И только когда он вышел в коридор, за ним последовал пожилой человек и окликнул его.

— Скажи, правду говорят?

Герё, скрыв в усах улыбку, спросил:

— А что говорят?

— Да об этой звезде, — кашлянул старик и поскреб белые подстриженные ежиком волосы. — Всякое говорят, знаешь…

— Правду говорят, — сказал Герё. — Седьмого ноября над заводом будет звезда.

Старик сощурил глаза, с хитрецой поглядел на него.

— Будет, так будет. Дело ваше. Но что потом? Потому что, если вы позволите снять ее, то лучше и не вывешивать.

Несколько человек вышло из раздевалки, старик махнул рукой и поспешил прочь.

Герё задумчиво брел по двору. Слова старика гвоздем засели у него в голове. Да, над этим заводом один раз уже светилась красная звезда. Один раз, давным-давно, сто один день…[2]

У главного входа рядом с вахтером, поджидая его, стоял служащий в темном костюме.

— Герё, — окликнул его вахтер, — вас просит господин директор.

Максимильен Бертье, высокий сутулый француз, которого Герё знал лишь в лицо, принял его в кабинете директора.

— Asseyez-vous, — указал он на кресло и предложил гостю сигарету.

Дальнейшая беседа шла с помощью переводчика, ибо мосье Бертье плохо владел венгерским. Переводчик, бледный очкастый молодой человек, апатично отбарабанил вступление:

— Месье Бертье хотел просить у вас разъяснений. До его сведения дошло, что коммунистическая организация намеревается водрузить над заводом пятиконечную звезду.

Герё сбросил пепел с сигареты и взглянул на директора.

— Да, это действительно так, — кивнул он.

Максимильен Бертье откинулся на стуле и выпустил дым к потолку. Откровенный ответ не удивил его. Когда он увидел этого человека в очках с умным узким лицом, он тотчас же понял: этот лгать не станет. Честно говоря, он нашел Герё весьма симпатичным.

— Вы поставите меня в трудное положение, — тихо заговорил он. — Я очень сожалею об этом. Я хотел бы избежать на предприятии всякого рода столкновений политического характера.

Переводчик скучающе перевел, Герё слабо улыбнулся.

— Стремление избегать политических столкновений тоже своего рода политика, господин директор. Мы водрузим звезду, чтобы отпраздновать седьмое ноября. Иначе говоря, мы тоже хотим заниматься политикой.

Бертье кивнул, некоторое время помолчал. Он всегда предпочитал, если была хоть малейшая возможность, избегать острых положений, ибо от всей души ненавидел ссоры и презирал насилие. Он был убежден, что намерения у него добрые и что он, директор, защищающий интересы и рабочих. Конечно, в Венгрии, где политическое положение сейчас страшно путаное, это было нелегкой задачей. Он взглянул на обитую кожей дверь, ограждавшую его от малейших шорохов, исходящих из внешнего мира, и почувствовал усталость. «Это будапештское директорствование все больше походит на ссылку», — подумал он. Пештский завод принадлежал к второстепенным дочерним предприятиям могущественного треста Бруссон, и Бертье знал, что с точки зрения треста завод давно можно считать мертвым. Трест не стремился не только к его расширению и развитию, но не желал даже обновить устаревшее оборудование. «Тонущий корабль», — подумал он с раздражением. «А капитану все равно плохо, — сойдет ли он с мостика первым или покинет его последним».

Подозрения Бертье были небезосновательными. Он, принимавший участие в движении Сопротивления, несомненно мозолил глаза нескольким бывшим коллаборационистам и симпатизирующим им лицам из руководства треста. Эти господа хотели как можно скорее от него избавиться.

Он взглянул на Герё и негромко заговорил. На этот раз некоторый интерес проявил и переводчик.

— Месье Бертье, правда, не коммунист, но однажды, седьмого ноября 1943 года, вместе с французами и русскими из маки тоже отпраздновал годовщину октябрьской революции. Месье Бертье уважает русский народ и уважает коммунистов. Но как чиновник, как доверенный представитель треста Бруссон, несмотря на свои симпатии, не может разрешить водружение красной звезды.

— Разумеется, — ответил Герё. — Прошу вас передать господину директору, что мы и не просим его разрешения.

Переводчик удивился, потом, равнодушно пожав плечами, перевел его слова.

«Да, это уже чистейшая коммунистическая фразеология», — подумал директор Бертье, и, расстроенный, потушил сигарету. На огромном письменном столе лежало досье. Максимильен Бертье раскрыл папку, как человек, чувствующий отвращение к тому, что делает.

— Я попросил список членов коммунистической партии у начальника личного стола, — он покраснел и, не взглянув на Герё, уставился в бумаги. — Прошу вас, поймите мое положение. Я ненавижу подобные методы. Но это предприятие по заключенному с венгерским государством договору является французской собственностью. У меня есть право применить все санкции, разрешаемые французским законом. Более того, есть право просить вмешательства вашей полиции. Вы, секретарь заводской коммунистической организации, поступили бы правильно, если б лучше обдумали свои намерения.

Герё встал и попросил разрешения удалиться.

Максимильен Бертье криво усмехнулся. «Это естественно, — подумал он. — Я вынужден действовать так, а он не может иначе. И это совместить невозможно».

И недовольно отодвинул от себя досье.

Вечером Герё зашел к Кёмювешам. Кёмювеш сидел в кухне возле плиты в рубашке дружинника по охране общественного порядка и прикладывал к лицу примочку.

— Небольшая потасовка, — пробурчал он безо всякого воодушевления и показал синяк под глазом.

Он сидел против зеркала и временами озабоченно в него поглядывал.

— После митинга к нам привязалась одна группка, — рассказывал он. — Размахивали палками и свинцовыми дубинками. Ну я и дал кое-кому понюхать свой кулак.

— Но папе тоже здорово двинули по зубам, — ухмыльнулся десятилетний Фетьо.

Кёмювеш нахмурился и погрозил сыну.

Но в его угрозе было больше любви, чем гнева, и поэтому Фетьо ни капельки не испугался.

— Наверняка это были члены партии мелких хозяев, — презрительно махнул он рукой. — Тарзан их живо охладил бы халефом.

— Господи Иисусе! — ужаснулась мать. — Что за халеф?

— Нож, — сказал Фетьо. — Тарзан свои дела улаживал им.

— Неплохой метод, — признал Герё.

— В истории он не раз с успехом применялся.

Жена Кёмювеша поставила на стол вино. Они выпили, затем Герё сказал:

— Я кое-что надумал, Кальман.

— Ну-ну, — хмыкнул Кёмювеш, исподтишка глянув на себя в зеркало.

— Я подумал, — продолжал Герё, — что будет нехорошо, если звезду, скажем, через час снимут. Если уж мы вывесим ее, надо как-то… Понимаешь?

Кёмювеш ухмыльнулся и заверил, что все понимает наилучшим образом. Сменив примочку на щеке, он хитро улыбнулся.

— Признаться по правде, я не хотел тебе об этом говорить. Но теперь черт с ним! Послушай-ка! Эту звезду они действительно не снимут. Есть у меня один старый приятель, я с ним все уже обговорил, — он наклонился вперед и, подмигнув многозначительно, шепнул:

— Парень верхолаз… Ну, понимаешь? Во время войны и я верхолазом был.

Герё понял и побелел, как стена.

— Нет, — сказал он, — об этом не может быть и речи. На это я не соглашусь, Кальман. — Он решительно затряс головой, махал руками. — Боже ты мой! Нам и так райком всыпет за звезду. Да вдобавок еще это сумасбродство…

Кёмювеш сказал кое-что по адресу райкома, на что жена поспешила втолкнуть Фетьо в комнату.

Дюла Хинц. Просыпающийся город.

Когда теперь, много лет спустя, я вспоминаю об этом дне, мне кажется, что было что-то смешное и вместе с тем трогательное в том, как я стоял, один-одинешенек, с потрепанным портфелем подмышкой, перед огромным заводским корпусом и, заломив шапку, горделиво окидывал взглядом это здание, как бы сопоставляя его размеры с задачей, вставшей передо мной.

Была пасха, сияло весеннее солнечное утро, а шустрые ветерки разносили по городу запахи весны.

Может статься, что мне попытаются помешать, что кто-нибудь сказал дирекции и мое появление не явится для них полной неожиданностью. Размышляя таким образом, я постоял еще немного, пересчитывая окна главного здания.

Ну, вперед, Балаж!

Я выдал себя за рассыльного. Привратник все равно не хотел пропускать меня, но я ошарашил его: «Бросьте ваши глупости, мне некогда!» — и бросился вверх по лестнице, не обращая внимания на крики, раздавшиеся за моей спиной.

Я вежливо постучался в большие двустворчатые двери директорского кабинета. Не получив ответа, открыл дверь и увидел невысокую, некрасивую секретаршу в очках, с лицом, усеянным веснушками. Она ни за что на свете не хотела пропустить меня, даже когда узнала, кто я такой и зачем явился. Не знаю, показался ли я ей сумасшедшим или авантюристом, но только она никак не могла поверить, что я новый директор завода. Откровенно говоря, и для меня это было довольно странно, но я был вынужден настаивать на своем.

— Говорить такие вещи?! Я вас попрошу… — она строго посмотрела на меня и неодобрительно покачала головой.

Но я лишь кротко улыбнулся:

— Вы что, собственно говоря, думаете? Может, если вы сейчас меня не пропустите, я уйду и не возьму на себя руководство заводом? И этот завод будет единственным ненационализированным предприятием и останется его владельцу только потому, что вы его защитили?

Она, наверное, думала что-либо в этом роде, потому что нажала на кнопку звонка, желая, очевидно, выпроводить меня с помощью служителя.

Я шагнул к двери; она одним прыжком преградила мне дорогу, но моя рука была уже на ручке двери, и ей оставалось только или вцепиться в меня или примириться с тем, что я все-таки войду в кабинет ее хозяина.

Тому, что директор тоже не понял моих объяснений, я уже не удивился. Он уставился на меня ничего не понимающим взглядом.

— Что вам нужно? Как? Что это, черт побери!

Собственно, его вопросы были обращены даже не ко мне, а к растерявшейся секретарше, которая, ломая руки, стояла на пороге кабинета.

— Простите, но я… я ничего не могла сделать, только грубое насилие…

Со своей точки зрения она была права, и я даже кивнул, подтверждая ее слова.

Директор был одного возраста со мной, только более лысый. Он походил на меня и по своему сложению, крепкий, коренастый и с виду довольно экспансивный.

Я спокойно стоял у его письменного стола, обеими руками придерживая портфель, и ждал, пока они успокоятся. Бегло осмотрел комнату: коричневые дубовые панели, гравюры, старинная картина, на которой изображен завод, каким он был, должно быть, лет пятьдесят назад. Тяжелые портьеры, толстый ковер и в особенности картина с заводским пейзажем олицетворяли такую уверенность и непоколебимость, что я сразу понял, сколь естественно его возмущение. Кроме того, они, должно быть, просто не успели здраво оценить обстановку.

— Я не желаю принимать во внимание подобные бумажки! — с достоинством заявил директор, оттолкнув от себя документ, выданный мне, вообще-то говоря, самой высокой инстанцией. Он очень старался сохранить чувство собственного достоинства, которое, казалось, приросло к нему, как эмаль к кастрюле. Я решил постучать по нему немножко. Кроме того, разбирало любопытство, что он за птица, и я решил продолжить разговор.

— Господин директор, — обратился я к нему, выпрямившись и придав своему лицу примерно такое же выражение, что и у него, — наше развивающееся по пути народной демократии государство, как и следовало ожидать, с сегодняшнего дня национализировало крупные промышленные предприятия. Были назначены новые директора. Сюда, например, послан я. Что касается лично меня, то это назначение, можно сказать, совершенная случайность. Но если случай привел меня сюда, то я вынужден призвать вас не чинить препятствий в выполнении порученных мне обязанностей.

Последние слова я произнес достаточно выразительно, и нельзя сказать, чтобы они не возымели действия.

— Подобные угрозы для меня не новость, — ответил он, — но меня вы не запугаете.

Он достал связку ключей и, полуобернувшись, вставил один из них в дверцу возвышавшегося за его спиной массивного сейфа.

— Я далек от того, чтобы угрожать, — ответил я с изысканной вежливостью. — Просто я хотел бы, чтобы мы оба приняли во внимание наши исторические роли! Вам придется встать и уйти, а я займу ваше место и приступлю к выполнению возложенных на меня задач.

Он все еще сидел, не желая уступать мне места.

У меня мелькнула мысль, не схватить ли его за жилетку и не встряхнуть ли слегка, может быть, тогда он скорее поймет неотвратимость процесса исторического развития. Но я взял себя в руки, вытащил кисет и начал скручивать цигарку; я курил специальную смесь, состоявшую из табаков трех сортов. Своему собеседнику я тоже предложил табаку.

— А вы, оказывается, не лишены чувства юмора, — сказал он и посмотрел на меня, высоко подняв брови.

— Конечно, — подтвердил я, — я готов как можно веселее провернуть это дело. Можете даже рассказать новый анекдот, хотя бы и реакционный, я не очень привередлив. У меня будет только одна, всего лишь одна просьба: распорядитесь, чтобы сюда срочно принесли главную бухгалтерскую книгу.

При этих словах он впервые усмехнулся, издевательски, высокомерно.

— Зачем она вам? Вы ведь все равно не сможете в ней разобраться.

— Это ничего не значит, — успокоил я его и закурил.

Чувствовалось, что нервы его были напряжены и он с трудом сохранял холодную чопорность, к тому же он немного боялся, конечно, боялся.

— Любопытно, это действительно любопытно! — И, как бы шутя, обратился к секретарше, — пригласите-ка сюда главного бухгалтера!

Секретарша направилась к двери, но я остановил ее.

— Попрошу вас, барышня, не выходить из кабинета. Позвоните отсюда.

Она посмотрела на директора, тот пожал плечами.

Веснушчатая женщина осторожно подошла к большому письменному столу, украшенному резьбой, подняла трубку одного из телефонов и попросила главного бухгалтера принести бухгалтерскую книгу. Тот не понял ее или не захотел понять, начал спорить.

— Пусть немедленно приходит! — прошипел я секретарше.

— Немедленно приходите! — испуганно заморгала она, глядя на меня, — прошу вас, такое уж положение, — попыталась она объяснять главному бухгалтеру ситуацию, но потом вдруг прошептала, словно осталась одна в пустоте:

— Повесил трубку.

В этот момент на столе зазвонил другой телефон.

— Да, — сказал директор, не глядя на меня, — да, приходите спокойно.

Затем он долго, не отрываясь, смотрел на меня изучающим взглядом. По его взгляду я понял, что сейчас он проявит себя с какой-то другой стороны.

— Уж не думаете ли вы серьезно, — сказал он тихим голосом, исполненным вместо прежнего чувства собственного достоинства скорей решимости, — не думаете ли, что это надолго?! Вы не имеете никакого представления о международной обстановке. Эта недолговечная власть и года не продержится. — Он задумался на мгновение. — Да нет, она не продержится и полугода!

Он не трус, подумал я, все еще стоя около письменного стола. Я посмотрел на него сверху вниз и безмятежно улыбался. Одновременно я раздумывал о том, допустим ли вообще подобный разговор в такой обстановке.

Я не мог без известной иронии смотреть не только на него, но и на самого себя, — как мы стоим здесь, в центре истории, и скрещиваем силы и взгляды двух классов.

— В вас говорит отчаяние, — успокаивающе сказал я. — Когда-нибудь вы поймете, что мы не могли действовать иначе. Вы ведь хотели только выколачивать прибыли, а не развивать венгерскую промышленность.

Я сказал это по-отечески добродушно, хотя и немного раздраженно, так как у меня уже начали уставать ноги. В отместку я прочитал ему небольшую лекцию, объявив, что мы предоставили им несколько лет для доказательств этого, ведь кто помешал бы нам провести национализацию еще в сорок пятом?

Мне показалось, что его сейчас хватит апоплексический удар, несколько раз он даже пытался перебить меня, но я не дал ему. «Не следовало бы вам забывать, — продолжал я поучать его, — что именно мы, рабочие, наладили производство в стране, наладили, когда кругом были одни развалины да груды железного лома. Прошу извинить, я не знаю, где он находился в то время, но в сорок пятом на заводах днем с огнем нельзя было найти ни одного из подобных ему людей».

Он вскочил и уже раскрыл было рот, чтобы обрушить на меня поток возражений, но как раз в этот момент в дверях появился главный бухгалтер, на редкость высокий и худой человек. Вместе с ним вошел другой бухгалтер, пониже ростом, обоими руками обхвативший громадную книгу в полотняном, в бело-голубую полоску переплете.

Они поклонились, тот, что пониже, любопытно заморгал, глядя в мою сторону, а худощавый снял очки, чтобы лучше рассмотреть меня. Оба не произнесли ни слова.

Директор молча, одним движением руки показал, что он просит положить главную бухгалтерскую книгу на стол.

Вошедшие приблизились, и меньший осторожным движением поместил полосатую книгу посреди гигантского стола. Все трое с благоговением потянулись открыть ее.

— Пожалуйста, прошу вас, — директор жестом руки пригласил меня и даже отодвинулся в сторону, чтобы освободить мне место для беспрепятственного изучения главной бухгалтерской книги.

Наконец-то я оказался за директорским столом. Я встал перед священной книгой и посмотрел на собравшихся в кабинете. Все трое широко раскрыли не только глаза, но и рты в ожидании того, что же я буду делать, как приступлю к этому скопищу незнакомых для меня иероглифов.

Но я совершенно неожиданно для них решительным движением захлопнул главную бухгалтерскую книгу, поднял ее, повернулся и, отодвинув локтем наполовину закрытую дверцу сейфа, положил на одну из пустых полок. В директорском сейфе только и было, что несколько тоненьких книжек, небольшая металлическая коробка да две-три пачки каких-то бумаг, перевязанных лентой. Я захлопнул массивную дверь, которая сама заперлась с глухим щелчком. Вытащив ключ с замысловатой бородкой, я спрятал всю связку в карман.

— Гм, ловко, — сказал директор.

Теперь должно было последовать то самое движение, которым завершится все это театральное представление. Вот сейчас я сяду в кресло и приступлю к руководству заводом. Но я почему-то не мог заставить себя сесть. Может быть потому, что директорское кресло было мягким, а я не люблю мягкую мебель. Кроме того я не люблю занимать сиденье, еще хранящее тепло человека, вставшего передо мной.

Я предпочел опереться кулаками о стол, решив посмотреть, какие рожи они скорчат, и с самым серьезным видом пристально уставился на собравшихся в кабинете. Невысокая веснушчатая секретарша горестно вздохнула:

— Иисус-Мария…

Главный бухгалтер стоял с неподвижным лицом, а его помощник испуганно моргал. Директор старался выдавить презрительную усмешку.

— Это тоже входит в полученные вами инструкции или вы сами додумались? Внимание, прежде всего главная бухгалтерская книга! Чтобы ее не подделали эти подлые капиталисты!

Я видел, что он опустошен и взвинчен! Теперь он был уже не в состоянии сохранять чувство собственного достоинства как вначале. Может быть, все дело было в том, что тогда он сидел там, где теперь стою я, а я стоял почти на том самом месте, где он теперь никак не мог занять надлежащую позу.

— Возьмите себя в руки, — посоветовал я ему добродушно, — понимаю ваше настроение…

Но это только вывело его из равновесия. Он не дал мне договорить.

— Что вы понимаете? Ничего вы не понимаете! Учтите, у меня все-таки были соображения, что можно сделать из этого завода, и я не радуюсь, что вы, хотя и временно, развалите производство. Надеюсь, что у вас не будет достаточно времени, чтобы причинить неисправимый вред. Я хотел бы, когда вы уйдете отсюда, начать все снова.

Бела Штеттнер. Пробное литье.

Кати радостным вихрем влетела в барак. Словно невесомыми шагами, хотя на ногах ее были тяжелые сапоги.

— С чего это ты так сияешь? — спросила Илуш, подозрительно вглядываясь в ее оживленное, раскрасневшееся лицо.

— Пальто! — Она размахивала свертком, и большой бумажный пакет вызывающе шелестел. Ее мгновенно обступили, и даже тетушка Бойтар, с самоотверженностью хорошей хозяйки поджаривавшая лук для паприкаша, тотчас же обернулась к ней.

— Купила?

Кати уже развязала веревку, но все еще не решалась развернуть пакет, словно желая нарочно растянуть минуты ожидания.

— Оно бежевое… Нет, пожалуй, коричневое. И воротник застегивается, — возбужденно тараторила она.

Илуш вырвала пакет у нее из рук.

— Показывай скорее, чего ты тут объясняешь.

Наконец, пальто было извлечено из свертка. Кати встряхнула его и погладила материю. Склонив голову на бок, она вытянула руки, чтобы рассмотреть пальто издали, потом поднесла его совсем близко к глазам и все расправляла, разглаживала пальцами.

— Вот оно какое!

— Надевай же, дай посмотрю, как оно на тебе сидит!

Круглолицая блондинка Шари, учившаяся на механика, даже помяла подол пальто в кулаке.

— Хорошая ткань, стоило ради этого копить, и фасон модный.

Она надела пальто и крутилась перед оконным стеклом, рассматривая себя в нем, как в зеркале.

— Ну, ладно тебе, ты-то чего примеряешь! — прикрикнула на нее Илуш. Кати обеими руками схватила пальто.

— Сейчас примерю, только помоюсь сперва и приведу в порядок волосы. Чтобы все было в порядке…

Она опять думала о том, что не давало ей покоя с той минуты, как она отсчитала кассиру семь сотенных. Год назад в эту пору, когда она склонилась над маленькой речкой, в воде отразилась лохматая маленькая деревенская девчонка, с худых бедер которой все время сползала юбка, как она ни затягивала поясок. Концы косичек Кати завязывала шнурком, а если он терялся, закручивала прядкой волос, — ведь другой шнурок находился не сразу. А когда соседская Рози собрала в тощий узелок свои вещички и уехала в Дунапентеле[3], она неизвестно откуда набралась храбрости и неожиданно объявила бабушке: «Я тоже хочу уехать. Мне башмаки нужны… и пальто…»

— Задам я тебе башмаки… пальто, — проворчала бабушка и замахала руками, отгоняя мух. Чуть было и Кати не попало.

Она приехала сюда в одной ситцевой юбчонке, а уже близилась осень, утренний ветер больно обжигал ее голые ноги, и когда она остановилась перед гудящим транспортером, то не знала, отчего все ее тело покрылось мурашками: от этого ли противного, щиплющего утреннего ветра или оттого, что все кругом было таким огромным, шумным, и каждую минуту что-то происходило, и она чувствовала себя такой маленькой, как захваченная потоком ореховая скорлупа. Она не плакала только потому, что всегда кругом были люди. И что бы она ответила, если бы ее спросили, о чем она грустит. По правде говоря, она и сама не отдавала себе в этом отчета. Она трепетала при мысли о том, когда же она научится столько кирпичей грузить на тележку, чтобы выполнить норму на сто процентов. И сколько лопат земли нужно перебросать, чтоб вышел один кубометр. И для чего нужны все эти пыхтящие, скрежещущие машины, мимо которых Кати старалась прошмыгнуть поскорее, низко опустив голову и поводя плечами.

Впервые положив деньги на дно коробки из-под мыла, она прятала их даже от себя, не смея верить, что уже откладывает на пальто и на башмаки. А сейчас пальто — вот оно, у нее в руках. То самое, которое она себе присмотрела. И ведь Кати ни в чем себе особенно не отказывала, она даже пополнела, и юбка уже вполне держится на бедрах, даже тесновата стала.

— Ну, чего там возиться, надевай уж скорей! — прервала ее мысли Илуш, но она решила сделать так, как задумала: вымыться с головы до ног, уложить косы вокруг головы и только тогда показаться девчатам в пальто — пусть смотрят…

Она поставила кастрюлю, приготовила таз и душистое мыло, а в голове уже бродили мысли о воскресенье. Если поехать в этом чудесном пальто и коричневых башмаках в деревню, пожалуй, и не узнали бы ее.

«Да вы только посмотрите, уж не Кати ли Резак это?» — подталкивали бы соседки локтями друг дружку, а она бы еще подтянулась. «Да, конечно, это же маленькая Резак! Небось подцепила себе богатого кавалера, не иначе», — затрясла бы подбородком тетушка Ишпанкаи, а Кати обрезала бы ее: «Ну, конечно, кавалер! Да с такой длинной шеей, что вы и не видывали. На него во-от как смотреть снизу надо! Вот какого приручила, чтоб хорошо заработать!»

Тетушка Ишпанкаи заморгала бы глазами, разинула бы рот от удивления, а ее три толстушки-дочери облепили бы ее, как мухи мед: «Так кто же твой кавалер?»

Тут бы она уж рассмеялась! — «Подъемный кран да транспортер… С ними я спуталась! Подъемный кран — мой кавалер!» — И расхохоталась бы во все горло до боли в животе.

— Что с тобой, стоишь одна и ржешь? — спросила тетушка Бойтар, и только тогда Кати заметила, что смеется так, будто на самом деле перед ней стоит тетка Ишпанкаи.

И к свадьбе нельзя было бы готовиться тщательнее. Чисто вымытая, благоухающая, с блестящими волосами и новыми чулками на ногах. Чулки она бережет на воскресенье, но надела сейчас, чтобы быть во всем параде, когда будет примерять пальто.

— Ну, мне не дождаться, когда кончатся все эти приготовления, — проворчала потягиваясь Илуш. — Разбуди, когда будешь готова.

Шари сидела на кровати, обхватив руками колени, и бормотала, уговаривая саму себя: «Сегодня уж не надо заниматься, сегодня лучше высплюсь как следует». — И стала быстро раздеваться, боясь передумать.

— Ну же, Кати, скорей!

Кати была уже готова. Она подошла к окну, чтобы снять висевшее на ручке пальто. Но окно неожиданно распахнулось, задребезжали стекла, порыв ветра пронесся по комнате, Катин платок сдуло со спинки стула, и он, колыхаясь, полетел по комнате.

— Идет гроза, — сказала тетушка Бойтар, но ее голос заглушили раскаты грома. Все бросились к окнам, закрывая их и запирая на шпингалеты, спустили и жалюзи, потому что молнии уже пронизывали небо и стоял такой грохот, будто сошлось множество паровозов; воздух сотрясался от шума.

Электричество погасло.

— Ну, получили! — сердито пробурчала Шари, а тетушка Бойтар сняла с плиты кастрюлю. — Ничего, небось мимо рта не пронесем и в темноте.

Кати ощупью искала платок. С шумом опрокинулся стул.

— Эй, осторожнее, в эдакой темноте и убиться недолго, — бросил ей кто-то, но Кати уже распахнула дверь и одним прыжком очутилась на улице. Уже на бегу она слышала, как вдогонку ей кричала Илуш:

— Куда ты несешься? С ума сошла?

— Подъемный кран! — крикнула она в ответ, но ветер унес ее слова и раскаты грома совсем заглушили их. Ветер дул ей в лицо, вздымая вихрь пыли, и у нее захватило дыхание. Внезапно хлынул дождь, потоки воды, яростно низвергаясь, кололи лицо, словно у капель были острия. Платок прилип к голове, мороз продирал по коже. Ботинки громко шлепали по грязи и по лужам, размытым дождем на только что проложенной дороге.

Где же сейчас можно достать лист рубероида? Склад в такое время уже закрыт, и кладовщик, дядя Кеньереш, сопя и отдуваясь, потирает поясницу, лежа на койке и проклиная ревматизм, который чувствует каждый его старческий сустав. Кати побежала к первому бараку, где жил старик.

— Эй, девочка, унесет тебя ветер! — закричал шофер грузовика, но она продолжала бежать, и ее прерывистое дыхание сливалось с раскатами грома.

В мужском бараке под серыми одеялами лежали усталые люди, на одной из верхних коек кто-то читал при свете карманного фонаря, крохотное пятнышко света ярко выделялось в темном бараке. Было слышно только посапывание да храпение спящих.

— Дядя Кеньереш, пойдемте скорее на склад.

Чиркнула спичка, и маленький человечек с лицом, заросшим колючей щетиной, вылез из-под одеяла.

— Что?.. Кто это? Что тебе надо? — сердито заворчал он, потирая заспанные глаза.

— Мне нужен лист рубероида покрыть подъемный кран, а то попадет вода на обмотку, тогда пиши пропало. Слышите?! Вставайте же! Или дайте мне ключ.

Зажглась лампа карманного фонаря, заспанные, удивленные лица уставились на Кати. Свесив с кровати волосатые ноги, Кеньереш заворчал.

— Ключ? Вот еще чего захотела! Чтобы я дал ей ключ.

— Тогда идемте со мной, дайте рубероид и возвращайтесь обратно. Я сама накрою подъемный кран.

— В такую непогоду тревожить человека, — ворчал Кеньереш, почесывая мохнатую грудь. — Делать тебе нечего!

Парень с карманным фонарем вскочил с койки.

— Это ты, Кати! — Он обернулся к Кеньерешу. — Не ругайтесь, старина! Собирайтесь-ка скорее или давайте ключ.

Кеньереш стал нехотя одеваться, надвинул на уши баранью шапку, поднял воротник полушубка, теперь наружу выглядывал только его мясистый нос.

— Как же! Выпущу я ключ из рук.

Бранясь, он открыл дверь, которую ветер тут же распахнул еще шире, оторопело посмотрел на ливень, потом, расхрабрившись, побежал так быстро, как только позволяли его старые ноги.

Обладатель карманного фонаря, плотник Молнар быстрым шагом шел рядом с ними и пытался перекричать громы небесные.

— Ничего, я накрою кран. Как же ты залезешь на него, козявка ты эдакая!

Когда они прибежали на склад, с них ручьями стекала вода.

— Вот вам, и идите! — пробурчал Кеньереш, выдав рубероид, а сам, не понимая, почему он это делает, вместо того, чтобы вернуться домой, побрел вслед за ними, его тянуло любопытство; что за дело этим двум молодым до подъемного крана, что в такую собачью погоду они рвутся к нему.

— Да вы только посмотрите! — закричала Кати, показывая туда, где стоял подъемный кран. — Он уже закрыт! Вон укутали рубероидом как шапкой — глядите! — Она тыкала пальцем в высоту так радостно и порывисто, будто хотела обнять своего любимца. — Кто-то опередил нас.

— Ну, конечно! — Из-за земляной насыпи, жмурясь и чихая, вышел бригадир Орбан. — Это я его закрыл, — сказал он, вытирая лицо мокрым носовым платком. — Я держу лист рубероида под кроватью, чтобы под рукой был, — добавил он, отряхивая воду с шапки.

Дождь стихал, только потоки воды, мчащиеся по дороге да густая липкая грязь и потемневшие от воды леса напоминали о грозе. На перекрестке Молнар кивнул:

— Спокойной ночи. — Он снял мокрую шапку и стукнул ею, стряхивая воду, по руке. — И досталось же тебе, бедняжка, — со смехом сказал он.

Орбан медленно шел рядом с Кати и искоса поглядывал на нее прищуренными глазами. Это та самая деревенская девчонка, что никак не и могла понять, что такое проценты. Да она уже совсем иной стала. Он часто наблюдал за ней, видел, какая она ловкая, прыткая, — не успеешь глазом повести, а ее уж и след простыл, мчится с полной тележкой вприпрыжку, будто мячик. Ее тележка никогда не скрипит, одному господу богу известно, что она с ней делает, — ворожит, что ли, над колесами? — только катятся они будто сами собой. Внезапно он повернулся к ней.

— И что это взбрело тебе в голову, так поздно, в такую собачью погоду…

Кати с недоумением посмотрела на него, словно не понимая вопроса.

— Потому и пошла, что погода собачья. Если испортится кран… — Она не договорила, словно застыдившись. Ну как тут скажешь покрасивее, что кран она не покинет, ни за что не покинет, ни за что…

Орбан кашляет, чтобы прервать молчание, прекрасно понимая, что таится в недосказанном. Он и сам молчит — к чему говорить вслух о том, что эта промокшая, хлюпающая носом девчонка и без того знает!

— После работы ты вообще что делаешь? — спрашивает он неловко и поворачивается, чтобы увидеть ее блестящее от дождевых капель лицо, свежее и твердое, как только что сорванное яблоко. — Ну, по вечерам что делаешь, когда нет грозы?

«Сейчас мы уже дойдем до дома», — думает Кати, — и ей хочется выпалить все одним духом, слова льются из нее спеша, сталкиваясь друг с другом, ей хочется рассказать обо всем. На память приходит клетчатая тетрадка, в которую она старательно вписывала: 90 %… 97 %, — а в один прекрасный день толстыми большими буквами написала: 100 %. На этой странице она нарисовала цветок и птичку. И спрятала тетрадь под подушку, чтобы никто не видел. И вспоминаются ей субботние вечера, когда они целой гурьбой гуляли около магазина, и у каждой девушки был кавалер, только у нее никого не было; ведь она еще совсем не бойкая на язык и не умеет ответить хорошенько, только руками размахивает от смущения да бурчит что-то себе под нос. Пожалуй, теперь, когда она купила пальто, она станет посмелее. «Которая здесь Кати Резак, что на днях выработала 147 процентов?» — спросит кто-нибудь, а ему ответят: «Да вот та, в бежевом пальто. На ней такое красивое, новенькое с иголочки пальто и полуботинки».

Вдруг она посмотрела на ноги, покрытые толстым слоем грязи, и вскрикнула как ужаленная.

— Ой, мои башмаки! — жалобно простонала она. — Я ведь их в первый раз надела. Купила пальто за семьсот форинтов и хотела все вместе примерить. А тут гроза началась… и теперь их хоть выбрасывай…

Орбан посмотрел на забрызганные чулки, вымазанные ботинки, в которых она мчалась по грязи.

— Ну что ж! Померь сейчас, дай-ка я погляжу. Посмотрю, какая ты в пальто после грозы.

«Что он и в самом деле хочет?.. Или только потому сказал, чтобы утешить ее?»

— Да что на него смотреть, пальто как пальто, ничего особенного.

Ждала, чтобы Орбан стал уговаривать, упрашивать ее. Тогда она побежит вперед сказать девчатам, что сюда идет Орбан, — провалиться мне на месте, если не Орбан! А они не поверят — что сам Орбан! Ее обдает теплом при мысли, что этот серьезный человек шагает рядом с ней, расспрашивает обо всем, слушает ее и идет с ней, хотя ему совсем не по пути.

— Я хотела надеть пальто в воскресенье, но если это так срочно… Только не глядите, что я такая грязная!

— Очень срочно, — кивнул Орбан, пряча улыбку.

Потом они стоят в бараке при свете мелькающей, тусклой электрической лампочки, а Шари смотрит на них широко открытыми от удивления глазами.

— Ах ты, бедняжка… Ты бедный промокший песик. Просуши же скорей свои новые башмаки. Боюсь, как бы они не испортились.

— Она за подъемный кран испугалась, — поясняет Орбан таким тоном, что опытное ухо тетушки Бойтар сразу же улавливает в нем гордость.

— Кати работает в моей бригаде, — громко продолжает он, — моя ученица, — и указал взглядом на Кати, стоявшую посреди комнаты с растрепанными волосами и в запачканных до колен чулках. Красными от холода руками она взволнованно то застегивала, то расстегивала пуговицы на пальто.

— Какая ты хорошенькая в нем… складная, — говорит Орбан, проводя рукой по пальто, по мокрым Катиным волосам и на миг задерживаясь на них. И, довольный, добавляет: — А хорошая была гроза!

В воскресенье утром в кооперативе совещались о начале уборки урожая. По распоряжению властей к косьбе следовало приступить, когда хлеба достигнут восковой спелости. Кое-где на полях уже высились копны скошенных хлебов. Лайош Боршош видел на большом Сикхате целую вереницу копен. Что там было, рожь или озимый ячмень, значения не имело — стоит крестьянину увидеть копну, как им овладевает беспокойство: скорей за косу, чтоб не осыпалось зерно, чтоб не побило градом, не сгорело.

От людей, окапывавших кукурузу и собиравших люцерну на полях кооператива, нельзя было добиться никакого толку: один говорил, что пшеница еще зеленая, другой утверждал, что на поле Тарка косить вроде можно, так как на солончаковых плешинах рожь уже побелела.

Спросили и обходчика, жившего на хуторе, у него ведь каждый день все поля, как на ладони, — но и он не решился сказать определенно, когда в самый раз начинать косьбу. Мялся-мялся обходчик, — дескать, кое-где желтеет, да зерно вроде бы еще молочное, — а кончил тем, что пошел плести побасенки, как он служил у петкешского помещика и как там косили совсем молодую пшеницу.

Так ни до чего и не договорились, со слов других нельзя решить вопрос. Пускай руководители сами выйдут за околицу да обойдут поля.

Из руководителей главный — председатель Михай Шош, ему шестьдесят с гаком, но держится он молодцом. Когда-то арендовал усадьбу, имел двадцать хольдов земли, хорошо знал хозяйство, потому-то и выбрали его председателем. Ну, а то, что на деле хозяйством заправляла тетушка Жужи, известно было немногим — Шоши этого напоказ не выставляли. У всякого ведь одно лицо на людях, то, которое видят на рынке, в церкви, в корчме или, скажем, в партийной организации, а другое, настоящее видят и знают только домочадцы.

Второй руководитель и член комиссии Банди Чапо, — видно, до самой смерти так и будут звать его просто Банди, — возчик и новый хозяин. Мужик ловкий, языкастый и скор на выдумку; он везде и всюду поспеет, везде вперед других забежит, так и в кооперативе впереди всех оказался. Он был из тех, кто кооператив организовывал, как же теперь без него — так не полагается. Кто первый что-нибудь начинает, тому и первое место. Что ни говори, человек он бывалый: занимался отхожим промыслом, торговал на рынке, собирал заячьи шкурки, был половым в трактире, только земли у него никогда ни клочка не было. Наконец, занялся он извозом. Есть у него две плохонькие лошаденки да подростки-сыновья; вот они и возят камень для дороги уголь, дрова со станции, зерно кооперативное — словом, что ни попало.

Третий руководитель, Габор Киш, прежде был сельскохозяйственным рабочим и издольщиком. Постоянно на чужих людей спину гнул. Для себя разве что картофель посадит, а у помещика то сахарную свеклу из третьей доли обиходил, то кукурузу — из четвертой.

Шани Давид всю ночь не смыкал глаз. Жена его то и дело просыпалась от ворочания мужа.

— Спи уж, милый.

Шандор облокотился и принялся расспрашивать жену.

— Ты ничего не слыхала?

— Спи, милый, завтра не сможешь работать.

— Домну не продували?

— Спи, спи, не продували.

Муж поверил и успокоился. Жена повернулась к стене и попыталась снова уснуть. Она не переставала тревожиться за этого человека. Он словно дитя, и обращаться с ним нужно, как с ребенком. Заиграется и меры не знает, не знает, когда кончать пора. Теперь снова будет приходить домой только вечером. И так всегда.

Муж лежал на спине, бормоча про себя:

— …И в прошлый раз дело застопорилось. Сколько с ней возились… К чему все время об этом думать! А сейчас в нее еще раз ударят сильной струей воды…

Открытыми глазами он уставился в непроглядную темь. Глаз он не чувствовал, на их месте, казалось, горели большие впадины. Жена неправа. Легко тому говорить, кого это не касается. Не может она почувствовать этого… И понять не может. Вот и вчера: зачем ни свет, ни заря уходишь? Потому что он в полдень пошел, а надо было к двум. Не достаточно разве, что там Йошка Шён? Как это достаточно?! Он тоже там быть должен. Последний день домны. Начнут загружать коксовую пыль и… словом, ему нужно быть там. Видеть, как идут дела, а не в два часа начинать суетню.

Раньше и коксовой пыли-то не было. Ракчеев это начал, но дело себя оправдало. Температура горловины уже вчера вечером упала до нуля. Не придется ждать с разборкой. Это великое дело… А при продувке что это означает! Как только вверху засыпят последнюю порцию из вагонеток в воронку, с этого момента внутрь засыпают только коксовую пыль, чтобы хорошенько заглушить огонь и газы. Последняя порция оседает вниз, а вместе с ней и коксовая пыль, и давит, сжимает колошу. Домна по горло наедается коксовой пылью. А когда пройдет последняя плавка и домну продуют, она полностью очищается. Ничего в ней не остается, только несметное количество коксовой пыли, которая застревает в домне, словно висмутовая каша в желудке человека.

Когда начинают демонтаж, стараются выжать из домны наружу все, что только есть в ней, чтоб ничто не застопорило работу. Выжимают водой по мере того, как разборка идет все ниже. Стенку обрушивают во-внутрь и обломки кирпича вместе с коксовой пылью падают под ударами струи воды. Нечего спрашивать, почему не выбрасывают лопатами. Это все равно, что море ложкой вычерпывать.

Шани Давид вскочил и начал торопливо одеваться. На улице было еще совсем темно, но со стороны завода слышался глухой гул. Вот когда продувать стали!

Жена села на кровати, тихо, покорно вздохнула и встала.

— Еще только три часа, — сказала она.

Но так как муж сделал вид, будто не заметил тихого упрека, она больше ничего не сказала. Вышла в кладовку, завернула сало, перец, помидоры. Вернулась с готовым бумажным пакетом.

— Смотри, кладу тебе в карман.

— Ладно.

— Ладно, для того только говорю, чтобы ты съесть не забыл.

На днях он опять принес еду обратно. Всегда так бывает, если человек взвалит на себя сотню забот и забывает себя в делах.

Шани Давид бросил на жену ласковый взгляд. Взгляд, идущий из глубины души. Эта женщина, его дорогая женушка, и вправду заботится о нем, как о ребенке. Стоит ветерку подуть, она уж беспокоится. Даже настроение мужа старается угадать, только и думает, чтобы он ни в чем не ощущал недостатка. Хорошо, когда у человека такая заботливая жена. Тогда человек не одинок.

Он унес с собой в сердце милый образ жены. Душевную гармонию нарушали лишь мысли, непрерывно вертевшиеся вокруг продуваемой домны. Мысленно он проделал разборку: падали хомуты, и под клокочущими струями воды со стоном сыпались обломки.

Заводские ворота как бы притягивали его к себе. Словно сильный магнит. Приближаясь, он все ускорял шаг и под конец уже бежал. Бригада Лицкера наверняка уже на работе. Его подгоняла боязнь опоздать. Хотя он не мог бы объяснить, куда, собственно, опаздывает.

В воротах его охватила тайная радость. Плавку еще только выпускают. Он немного устыдился, ведь скорее надо было бы радоваться, если бы уже шла разборка. Так значит еще не продували, он просто плохо расслышал. Даже на тех, кому это не новость, зрелище испускающей дух домны производит большое впечатление. Пламя с грохотом взметается до небес, а потом наступает тишина, и слышен только шум водяных струй, «коротышек», напоминающий дальнее жужжание, да бормотание двух-трехметровых языков огня.

Сейчас еще выпускают плавку. Колыхаясь, распространяется красный свет, врезается в ночь. И нельзя узнать, этот ли красный свет разбивает черноту ночи или то забрезжила уже утренняя заря. Над красным светом плывет большой волшебный корабль с черными очертаниями. Домна. Железный остов умирающего гиганта резким углом выступает вперед, словно черные сломанные мачты. Люди, что двигаются возле нее, отбрасывают на домну тени.

Геза Лицкер, соперник, руководитель работающих ночью демонтажников, рассмеялся.

— Поглядите, и этот здесь. Шпионите? Шпионите?

И тепло пожал руку Шани Давида.

— Почему? Кто еще здесь?

— Да Шён. У самого глаза слипаются, но сюда притащился.

Шани Давид ничего не смог сказать на это и, покраснев, лишь таинственно посмеивался. Только бы не догадались, что он тоже не спал всю ночь. Не могут они понять этого.

— Продувка! Продувка! — пробежали мимо него люди.

Заговорил и репродуктор. Все должны оставить опасную зону.

Наступил великий момент. Продувкой начинается атака. Подобно тому, как по сигналу пистолета бегуны срываются со старта.

С ужасающим, оглушительным гудением взметнулось к небу пламя. Огненный столб был высотой с саму домну.

Шани Давид, застыв, затаив дыхание, наблюдал. От волнения на висках у него выступил пот. Рядом стоял Геза Лицкер, соперник.

Давид с облегчением вздохнул. Брандмауэр стоял с яростным спокойствием, непоколебимо и победоносно. Пламя опадало позади него. Он нигде не обвалился, даже не шелохнулся.

Геза Лицкер одобрительно прищелкнул языком.

— Славная работа! Молодцы каменщики! А я боялся, что леса пропадут.

Давид был счастлив. Он тревожился за работу этого разбойника Пишты Кало, только бы какой беды не случилось. Словно и на него тогда лег бы позор. Теперь все хорошо, и горло сжимало какое-то теплое гордое чувство, чувство счастья, большого облегчения.

— Хорошо, хорошо началось, — сказал он Гезе Лицкеру обыденным тоном. — Пока никаких неполадок.

В домне бились последние остатки жизни. Давид смотрел на пожарных, которые, заранее заняв места, стояли серьезно, без всякого волнения, и по данному сигналу открыли краны шлангов. Струи воды, перекрещиваясь друг с другом, словно сверкающие кометы обрушились на огонь. Люди ползли, паря между небом и землей, по широкой железной трубе, по которой подают горячий воздух. Сжимая подмышками шланги, они ползли, атакуя водой раскаленную домну. На самом верху моста, связывающего воздухонагреватели в митрах с уровнем подачи колоши, тоже появилась небольшая ударная группа и пустила из пожарных рукавов частый дождь, чтобы задушить вырвавшиеся доменные газы. С домны отовсюду скатывались мчащиеся потоки, гремя, спотыкаясь по железным ступенькам, они то и дело застревали, а затем, вздувшись, неслись дальше. Словно в диких горах после грозы. А внизу образовались достающие до щиколоток озера.

На что способен человек! Разом напустить такую массу воды! В солнечный день, если обрушить на домну такой ливень, перед воздухонагревателями возникает легкая дрожащая семицветная дуга радуги.

Шани Давид хотел было сказать товарищу: чего только не делают люди в Советском Союзе! Возьмут, облюбуют себе место да и устроят там море. Но Гезы Лицкера нигде нет, он незаметно исчез. Он уже там, где ночная бригада демонтажников. А она — в самом центре всей кутерьмы…

Восклицания, крики, торопливый топот ног, тупое буханье воды, звонкое бормотанье огня и резкое бряцанье железа… Что за музыка!

Пришлось Шани Давиду оставить свои мысли при себе.

Предметы постепенно сбрасывали с себя черноту, можно было узнать и людей. Светлеющее небо серо-синим шатром охватило четыре домны и воздухонагреватели в митрах. Огонь становился все бледнее. Рассветная прохлада заставила Шани Давида поежиться. Через час будет смена. Шани Давид вздрогнул и пошел туда, где боролись с продувающей трубой: нельзя ли чем-нибудь помочь. Раз уж не мог оставаться дома…

Они работают уже часов сорок пять-сорок шесть подряд, без сна; только после еды удается прикорнуть на полчаса, да еще вчера или позавчера, — кто теперь знает, когда было вчера, когда позавчера, — перед рассветом удалось тайком завалиться в свежеоштукатуренной котельной на циновках, возле удушливых, зато приятно греющих коксовых печей. С тех пор они все еще помнят об этом, канувшем в далекое-далекое прошлое тепле, ведь ранней весной ночами еще прохладно, в особенности, если человека трясет от недосыпания.

Уже давно стемнело, но они не знают, сколько времени: часы все оставили дома еще в первую побывку — пожалуй, добрых полтора года назад; на такой работе нельзя быть при часах: цемент, известь проникают в механизм, часы начинают барахлить и в конце концов совсем портятся. Они уж отвыкли от часов, оба бывалые солдаты, приходилось приноравливаться и не к такому…

На эту отдаленную товарную станцию они прибыли после полудня.

Старший лейтенант Арпад Калман тоже пожаловал сюда, чтобы поглядеть на пачкунов, как он их прозвал за нечищеные сапоги. Но заметно было, что сегодня он куда добродушнее настроен, чем позавчера или в той давней вечности, когда наложил на них взыскание. Им, десятерым, следовало выгрузить пять вагонов со стройматериалами. Лейтенант объявил, что кто покончит с выгрузкой, может отправляться в лагерь и отсыпаться до утра; им необязательно отбывать здесь все 48 штрафных часов. Для тех же, кто не справится вовремя, то есть до полуночи, он добавит работы до утра.

Они разделились по двое и разыграли в жребий закрытые вагоны. Им двоим, солдатам Золтану Тарбаи и Андрашу Верешу, досталось выгружать известь.

Остальным попались вагоны с кирпичом или цементом. Хорошенько взявшись за дело, они управились еще до захода солнца и ушли.

Уходя, Игнац Селеш бросил неудачникам на прощание:

— А вы стройте дальше страну для народа!

Развенчанный альфонс и покерный король Бюки подхватил:

— Раз вам так уж сладко в ней живется.

Свои дешевые остроты Бюки умел подносить хлестко, и эту очередную уходящие тоже встретили громким хохотом.

Тарбаи хотел было ответить ему крепким словцом, но Вереш жестом остановил его.

Теперь они остались на товарной одни, даже маневров не было уже несколько часов, не видно было вокруг ни одного железнодорожника. Тяжелое это дело, сгружать сухую известь. Плотные бесформенные глыбы ее то и дело скатываются с лопат, пыль стоит столбом, лезет в глаза, щиплет лицо. Вначале они пытались работать в защитных масках, но в них потело лицо, тяжело дышалось, и они поняли, что так дело пойдет еще хуже. Теперь они работают без масок, но каждые пять минут приходится останавливаться, чтобы в дверях вагона вдохнуть свежего воздуха.

Золтан Тарбаи прерывает работу чаще, чем ею напарник. Он слабее; уроженец Пешта, он рос среди книг, собирался идти на философский, но его не приняли, и он стал плановиком в пароходстве, ведя одновременно семинар в Демократическом молодежном союзе. Хрупкому и тонкокостному — хотя он и не размазня и не имеет привычки жаловаться, — ему трудно тягаться с более крепкими крестьянскими парнями.

— Хотел бы я знать, который час, — думает вслух Андраш Вереш. — Если Калман застанет нас тут в двенадцать, — прощай, ноченька!

Тарбаи трет свои горящие глаза, у него нет сил даже пожать в ответ плечами. Он думает о том, что если бы сейчас пришел Калман или кто другой и спросил его, что он предпочитает, проработать без сна еще восемь часов или пойти под расстрел, он выбрал бы последнее. Конечно, Калман такое не спросит, у него нет на это права, и вообще, что за идиотские мысли лезут в голову, надо вытерпеть и это. Не будь они оба так измотаны, за полчаса повыкидали бы всю известь, что еще осталась в вагоне.

Андраш снова взялся за работу, но Золтан все еще стоит неподвижно, наблюдая за рослым и кротким крестьянином из Бараньи, своим другом, который почему-то всегда выбирает в напарники именно его, хоть это ему совсем невыгодно. Насколько лучше спорилось бы у него дело с крепким, как вол, Игнацом Селешем, который к тому же земляк Андрашу, только его село чуть дальше от южной границы страны. Родители Игнаца сидят в своем гнезде, это махровые кулаки, каких рисуют в сатирическом журнале «Лудаш Мати». И они каждую неделю посылают сыну посылку и еще 500 форинтов в месяц: трать, дескать, дорогой сыночек, эту жалкую сумму за наше здоровье, у нас жизнь теперь собачья пошла, больше нам не выкроить… Что же тянет Андраша не к земляку, а к нему, Золтану? Разве то, что во всем взводе только они двое одной веры, хотя сам черт не поймет, на чем эта вера держится! Ведь одного убеждения тут недостаточно, «распознание исторической необходимости», даже в том случае, если человек распознает ее на собственной шкуре, — лекарство горькое и в лучшем случае лишь предохраняет от заражения. Сила этой веры в чем-то другом, еще более первородном, чем разум…

Золтан тоже берется за лопату и начинает работать. Размышлять он дальше не может: выгружать известь и думать при этом — нельзя. Голова работает, но только машинально, повторяя какую-нибудь мысль, например, сейчас в ней бессмысленно, ритмично стучат строки Ади:

Бесконечно повторяющиеся строки, мелодии, обрывки фраз часто непереборимы, неотступны; одно время, вначале, он беспрерывно напевал про себя:

И еще рассказывал мысленно начальнице отдела кадров призывного пункта то, что, наверное, следовало сказать ей на самом деле, хотя это вряд ли принесло бы ему пользу: «Да, я знаю, что у меня плохая фамилия, но если уж говорить об этом, то был у меня еще один дядя, который при Хорти сидел за девятнадцатый год. Нет, товарищ, я не примазывался к рабочему движению, спросите у тех, с кем я работал, они знают меня; и не нужно рыться в моей родословной. Я от своего помещика-деда не получал ничего, кроме как четыре раза в год по двухлитровому бидону топленого сала да по мешочку муки, что он посылал со своей кухаркой. Он даже своего отставного кучера и того более щедрыми подаяниями унижал… А вырастила меня мать на средства, заработанные уроками. Она не ради удовольствия ходила по домам учить детей, не потому, что ей надоело эксплуатировать, а просто потому, что она имела возможность эксплуатировать только собственные силы… И…» Конечно, этот монолог немного длинноват, он не подходит к ритму работы лопатой или, скажем, к ритму подачи кирпича на стройке. Такие большие монологи можно бормотать, например, во время уборки лагеря, во время планирования и подобных работ, выполняемых в одиночку. И все-таки это мышление, только сгущенное до самой сути, упрощенное мышление, когда узел наиболее мучительных мыслей инстинктивно возвращается вновь. Когда, например, в голове звучали слова песни «Смело, товарищи, в ногу», Золтан как раз возился с организацией культбригады (это поручил ему политрук, очень порядочный человек, он с самого начала доверял Золтану, несколько раз писал докладные записки, чтобы Тарбаи перевели в обычную воинскую часть, но ему всякий раз отказывали); даже во сне он лез из кожи, чтобы его культбригада пела революционные песни как можно вдохновенней: ведь большинство из них считалось — и не случайно! — неблагонадежными, да и те, что вначале не были настроены враждебно, теперь ожесточились под несмываемым клеймом неблагонадежности. И если пели, то больше в надежде продлить свои увольнительные…

…Чтоб все увидели, меня увидели… — стучит непрерывно в мозгу.

Тарбаи никак не одолеет уродливую глыбу извести, она дважды срывалась с его лопаты; в отчаянии он прикусывает губу, глухо ругается.

— Отдохни, дружище, — говорит Андраш и кладет ему на плечо свою большую, успокаивающую руку.

Что он за человек, этот Андраш? Ни желчи, ни нервов, только упорство да мудрость. Андраш, пожалуй, здесь единственная надежная поддержка с тех пор, как Тиби Комло вернули в алфельдскую часть. Когда их брала тоска, Тиби, пока он еще был здесь, начинал свою бесконечную философию:

— Право начальство, что запрещает кличку «Рабочий скот». Я был «скотом», когда меня угнали нилашисты. Там мы были скотиной, а здесь считаемся людьми. Правда, это еще труднее переварить. Но это мое личное дело. Мою мать сунули в газовую камеру — так, чтобы я ратовал за прежний режим? С ума сойти можно! Только из-за того, что у моего старика была лавчонка? Будь она у него побольше, теперь он, может, где-нибудь заправлял бы отделом, а я дырявил бы в качестве зенитчика небеса… И все-таки, я вам говорю: мы здесь солдаты, потому что здесь в нас видят людей. Мы имеем те же льготы, что и другие солдаты: выходные дни, отпуска, через два года нас тоже демобилизуют, у нас тоже нельзя во время обеда скомандовать «смирно», нам только не дают оружия. А на черта оно нам? А за совесть свою человек все равно перед самим собой в ответе.

Андраш к этим речам Тиби обычно добавлял:

— Э, этот мир нельзя окончательно испортить. Суть в том, что даже те, кто дает ему ложную присягу, возвещают правду и в конечном счете обманывают только самих себя. Под шубой важничающих всегда может скрываться лицемерие, но моя порядочность и твоя, — раздень нас хоть догола, — останется порядочностью.

Но что теперь сказал бы Тиби? И что говорит Андраш?

Андраш и теперь выражает свои мысли четко и спокойно:

— Таких вещей в Народной Армии не может быть. Наказать десяток солдат сорокавосьмичасовой беспрерывной службой только за то, что у них грязные сапоги! Это произвол. Небось, с теми, у кого оружие в руках, и Калман бы так не обошелся, — иначе бы ему несдобровать.

— Конечно, если б политрук сейчас был бы здесь, — думает Золтан, — Калман не посмел бы это сделать. Но политрук в Пеште, на переподготовке. Но что теперь об этом говорить, чуть ли не сорок восемь часов пережевывать одно и то же, все более дурея, — штрафная работа подходит к концу, и что случилось, того уж не изменишь…

Калман с самого начала не вызывал большого доверия. В часть он пришел три месяца назад. Его предшественник, Чонташ, был настоящий солдат — серьезный, отзывчивый и справедливый. А Калман, тот в первую же ночь устроил три тревоги: его, видите ли, не удовлетворило санитарное состояние лагеря. Золтан и сейчас видит его перед собой на ночном дворе в скудном свете единственного фонаря перед сонно и испуганно выстраивающимися солдатами: опираясь на напряженную левую ногу, он нагло подрагивает правым коленом. Золтан долго думал, пока вспомнил, откуда знакома ему эта поза: в детстве он однажды был в имении того самого своего деда, грехи которого теперь ему приписывают; дед умер, и богатые родственники — хотя и очень неохотно — пригласили его с матерью на похороны; это они сделали из его отца бродягу вскоре после рождения его, Золтана. Вот там и видел Золтан видного молодого помещика со стриженными усиками. У него точно также дрожало одно колено, когда, выскочив из кареты, он остановился у калитки маленького покосившегося домика и стал дико орать: «Садовник! Садовник!»

На третий вопль вылез согбенный старичок:

— Эй, ты, выродок, — накинулся на него барин, — где тебя черти носят, сколько мне еще тут надрываться, скотина!

Так и сказал, на «ты». Старичок же, обнажив голову, приблизился к разбушевавшемуся юнцу и, приветствуя, приложился к его руке, хотя годился бы ему в дедушки. Он, Золтан, стоял вместе с матерью на противоположной стороне улицы, и мать взяла его крепко за руку и сказала, как тогда, в Пеште, когда на их глазах трамвай задавил мальчика:

— Не гляди туда, сыночек!

Но он все же смотрел и чувствовал, что здесь происходит нечто, что страшнее даже смерти…

Позднее, уже подростком, когда на него находило раздумье, в памяти всплывала эта сцена, и он с содроганием думал о том, что, сложись его судьба по обычному штампу, он стал бы таким же «настоящим венгерским барином», несмотря на все его благие намерения. Так имеет ли он право теперь броситься на грудь родному народу, который так беспощадно, из поколения в поколение, угнетали предки отца? Повороты в его жизни все более упрямо твердили ему: нет, нет, нет!

И — какая странная гримаса случая! — поза старшего лейтенанта Калмана в ночь учебных тревог воскресила в памяти призрак прошлого — молодого джентри; как тот, сладострастно пружиня коленом, он с ужасающим равнодушием наблюдал, как солдаты выносили свои пожитки, разобранные железные койки и все это складывали в грязь. Конечно, Калман не из помещиков, это ясно, предков-эксплуататоров у него нет. В анкете его написано «из передовых интеллигентов» или что-нибудь вроде того, в то время как в его, Тарбаи, анкете, вероятно, говорится: «классово чуждый элемент». Калман — единственный сын известного врача в Папе, вырос на отцовской вилле, вокруг него лебезило двое-трое слуг, но в бумагах его с полным правом значится, что он из прогрессивных интеллигентов: ведь его отец и поныне практикует и точно укладывается в рубрику; Калман, конечно, может быть офицером народной армии, почему бы и нет? Вместо бюрократического копания в родословных, лучше бы повнимательней разбирались в судьбах людей…

Но, может быть, Калман и тогда удержался бы на поверхности. Он из удачливых барчуков, из степенных средних слоев, за все легко берущийся и ничего толком не умеющий, из тех, кого Тарбаи еще в школе именовал ваньками-встаньками, испытывая к ним неодолимую неприязнь… Видно, после окончания средней школы у Калмана не было стремления к дальнейшей длительной учебе, не хотелось ему пробивать себе дорогу упорным трудом, вот он и поступил в армию. Ведь вовнутрь, в сердце к нему нельзя заглянуть, а в анкете пятен нет, полный порядок. Отличный стрелок, любитель выпить и покомандовать. В отборное соединение его, быть может, и не назначили бы, — ну а здесь сойдет; иногда он вдруг великодушничает: в прошлый раз половине роты дал увольнение на целых пять дней, — а работа на стройке в это время стояла, — но Золтан готов прозакладывать голову, что ни совести, ни убеждений у этого человека нет.

Как-то воскресным вечером он вызвал Золтана во двор, вручил ему увольнительную, действительную до полуночи, и с глазу на глаз попросил поднести ему на квартиру со стройки мешок древесных отходов, все равно, мол, ему по пути. Дело это, конечно, было не совсем законное, но Калман не приказывал, а просил, и Золтан выполнил просьбу. По пути они разговорились:

— Вы как угодили сюда? — спросил Калман, и, не дожидаясь ответа, продолжал свое:

— Не на того коня поставили, а?! Запомните, главное всегда ставить на хорошего коня. Все остальное — глупости. Вы интеллигентный человек, могли бы в более уютном месте строить социализм! Ну, чего уставились на меня, будто живот схватило?

Золтан не ответил; может, надо рассказать этому человеку свою жизнь, — думал он, — но ведь это так сложно, дорога для этого слишком коротка. Калман меж тем продолжал:

— Что, подмывает наябедничать на меня политруку: Калман-де разложенец? Не утруждайте себя, одно мое слово стоит ваших двух. Ясно?!

Потом он с добродушным тумаком отпустил Золтана. Золтан никому ничего не сказал, но на остатки жалования тут же выпил на пустой желудок три раза по пятьдесят граммов; возвращаясь, думал о том, что как бы там ни было, а от разговора с Калманом может стошнить любого порядочного человека…

— Даю голову на отсечение, — говорит Андраш, как бы вторя мыслям Золтана, — что если этот тип застанет нас тут, уж он нам покажет. Держу пари, что он с самого отбоя сидит в «Кровельщике», — из груди его вырвался прерывистый вздох, — сволочь окаянная, скоты мы для него, что ли?!

И Андраш швырнул свою лопату в угол, прислонился к стене вагона и стал сразу безмолвным и неподвижным, будто слился со стеной. Золтан в темноте видел только очертания его фигуры, но и этого было достаточно, чтобы почуять недоброе. Андраш нелегко поддается унынию, но уж коли поддается, то целиком… Что теперь будет?

В углу вагона белеет последняя небольшая куча извести, надо бы поскорей сбросить ее — и дело с концом. Золтана качнуло от панически налетевшего на него волнения: до полуночи остается очень немного, это точно, — Золтан с тех пор, как помнит себя, и без часов чувствует время.

— Смотри, Андраш, не усни! Вот, возьми, закури, — говорит он, скрывая беспокойство. При свете спички он видит лицо друга. Угловатое, обычно румяное, оно теперь покрыто восковой бледностью, черты искажает двухдневная щетина. Каково же, должно быть, теперь его лицо, и без того всегда блеклое и костлявое? И живы ли они вообще еще или только их призраки шевелятся тут? Может, лучше бы с самого начала лечь и попросить кого-нибудь, как о милости, опрокинуть на них весь этот вагон извести.

Андраш не спит, нет, его налитые кровью глаза открыты, они смотрят вверх с какой-то животной тоской. Золтан видел его уже однажды таким, с уставившимся в пустоту взглядом, когда Андраш возвратился из дому после первой побывки. Явился в часть, сдал увольнительную, сел на свой сундучок, прислонившись к ножке кровати, и так просидел несколько часов, не говорил, не ел, не двигался. Потом, после отбоя, он рассказал Золтану, что был у родителей, только не в родной деревне, а где-то в Хортобадьской степи, в общежитии. Отец Андраша прежде был безземельным батраком, после реформы в 1945 г. получил восемь хольдов. А в сорок шестом он уже выстроил себе дом, обзавелся чем нужно для хозяйства, — и вот к фамилии Вереш пристала кличка Счастливчик; так его и прозвали: Счастливчик-Вереш, потому что стоило ему выпить стакан-другой вина, как он тотчас начинал распевать чудную, может, даже им самим сложенную песню:

Сам Андраш обошел всю округу вместе с теми, что делили землю. Серьезному, смышленому подростку дали тетрадь в клеточку, и Андраш записывал туда, кому на каком участке что досталось. Позднее с этой тетрадки переносили данные раздела в кадастр. Потом Андраш организовал у себя в деревне первичную организацию Венгерского демократического союза молодежи, а поздней — и Венгерского союза объединенной крестьянской молодежи. Его послали учиться, потом он возглавил комитатскую делегацию, ехавшую в Будапешт на фестиваль летом сорок девятого года; днем он работал в поле, вечерами организовывал библиотеку и вдруг — всему наступил конец. Началась эта кутерьма на границе (в пяти-шести километрах от них); то венгры отстреливались, то югославы. И однажды отца Андраша вызвали в сельсовет и обвинили его, что он регулярно, раз в полгода переписывается с живущим в Банате братом и в последнем письме жаловался, что в деревне редко можно купить говядину, поэтому, мол, пришлось заколоть нынче двух свиней, — все это красноречиво свидетельствовало, что Счастливчик-Вереш не кто иной, как вражеский шпион. Его тотчас занесли в список кулаков, сына, Андраша, призвали в армию и вместо винтовки вооружили лопатой, а самих стариков с двумя меньшими детьми выселили в Хортобадь… Андраш тогда, возвратившись после побывки, сказал, что старик, того и гляди, помешается, потому что одно твердит: «Угощали меня прежде господа пинками — что ж, такие были времена, — но теперь-то ведь своя порода поиздевалась! Увидишь, повешусь на этом вот заборе, — буду птиц отпугивать…»

Но еще и другое сказал Андраш, после того, как излил свою горечь. Золтан об этом хочет ему напомнить теперь — суметь бы только придать голосу убедительный жар:

— Давай, Андраш, приналяжем еще, вспомни-ка, что ты говорил: кто поддается отчаянию, тот не верит больше в свою правду.

И еще сказал тогда Андраш: «Раз и навсегда записались мы в коммунисты, и тут уж ничего не изменить», — но этого теперь Золтан не смеет повторить: возможно, эта приверженность — уже только навязчивая идея, издевка над самими собой или романтика типа модных песенок, вроде: «Хоть бьешь ты меня — обожаю тебя»… или бессмысленное самоистязание?..

— Ну, приналяжем, — говорит Андраш и жестом лунатика тянется за лопатой, но рука его на полпути останавливается. — Кто-то идет, слышишь, шуршит гравий?!

Их двое, вот уже они в дверях вагона. Да, это старший лейтенант Калман. Стоит перед ними, чуть покачиваясь. Вот он освещает их лица своей зажигалкой в виде пистолета.

— У-у-у, пачкуны, значит, ты да ты, двое еще копошитесь.

А ведь прежде он на «ты» не обращался, думает Золтан безо всякого раздражения и страха, и само обращение «ты» тоже не оскорбляет его; он стоит совсем равнодушно и снова думает о том, что если Калман надумает оставить его еще на одну ночь в наряде, он, Золтан, попросит лучше застрелить его.

Калман одним резким рывком впрыгивает к ним в вагон.

— Я так и знал, — продолжает он издеваться, — что застану именно вас: Тарбаи — интеллигентика с руками барышни, Тарбаи-культурника, Тарбаи развитого, классово чуждого элемента, любимчика дедушки-политрука, и растяпу-Вереша, деревенщину-Вереша. Хороша парочка, нечего сказать, чтоб вы сгнили! А ну, пляшите!

Золтан и Андраш забились в разные углы вагона и стоят там молча, онемев, ноги их дрожат от усталости, от сознания беспомощности, но не от страха.

— Пляшите, не понимаете, что ли? Ну?!

Ни один не трогается с места. Наконец, Золтан нерешительно произносит:

— С чего нам плясать, товарищ старший лейтенант?

— Ты еще спрашивать вздумал?! — орет Калман. — Бывалый солдат — и спрашивать! Нет, ты не бывалый солдат, а бывалая б. . . .! И я тебе не товарищ, ты, неблагонадежный элемент, понимаешь! Пляшите! Что, начхать решили на команду? Или не знаете, что неповиновение умножает наказание? Даже этому не научились! — орет он уже благим матом, и на лице у него набухают жилы. — Пляши, вонючее отребье, сегодня праздник, издох бог коммунистов!

Золтан и Андраш смотрят друг на друга, их взгляды встречаются в темноте. Кто тут сошел с ума? Они или Калман? Или все это — сон? И вообще, о чем говорит этот зверь?

— Конечно, вы тут целый день болтались, откуда вам знать, о чем скулило сегодня радио? Что издох бог коммунистов! Да, что уставились на меня: Великий Сталин! Это он отдал концы. Р-р-раз — и готово! Точка! Танцуйте же, сукины вы дети!

Золтан отступил совсем в угол вагона. Оттуда неподвижно следит за Калманом. Он парализован не его буйством, а вестью, которую он принес, и тем, как он сообщил ее. Только секунды проходят между двумя выкриками Калмана, но теперь и секунды вмещают целые потоки дум, вообще за эти двое суток время словно раздалось, точно и в самом деле годы прошли с тех пор, как они в последний раз спали на кровати… Правда, ходили слухи, будто Сталин очень болен, но о том, что он может умереть, никто всерьез и думать не смел! Да, Золтан порой думал о том, что под покровом этого имени вырастали не только величавые города, но пускали ростки и выпавшие на его, Золтана, долю роковые испытания. И все же это имя стало в его сознании символом великих времен, именем чуть ли не Сверхчеловека, пожалуй, настолько же таинственного, насколько авторитетного, и теперь мороз продирает по коже оттого, что именно это ничтожество, этот Калман, который еще недавно, когда Он жил, с подленьким рвением старался подладиться к необъяснимым настроениям покойного, теперь хулит его… Даже закостенелые в своей лютости Бюки, Игнац Селеш и другие, им подобные, и те посовестились бы теперь так говорить о нем… Плясать? Людям с подгибающимися коленями и онемевшими руками, приговоренным к бесконечному бодрствованию — плясать в тени невероятной смерти?

— Не будем плясать!

— Не будете?! — бросает Калман и зловеще щурится. — Значит, не спляшете? — рука его возится с кобурой, он расстегивает ее неверными пальцами и вот он уже размахивает перед ними пистолетом. — Всажу сейчас вам парочку под ноги, тогда запляшете! — рычит он, взводя курок.

— Спрячьте оружие! — гремит вдруг голос Андраша.

— Что?? Мне?? Приказывать?! Ах ты слизняк! — хрипит Калман, но тут же смолкает: Андраш сбоку набрасывается на него, выбивает пистолет, левой рукой сжимает ему запястья, а правой собирает в кулак ворот его мундира.

— Теперь говори, когда ты в руках у меня! Так кто издох, повтори! Отдал концы, говоришь? Отдал концы? Так сказал ты? Ты, вшивый паразит! Ты, что привык из ложи любоваться на мучения других. Молчи!

Калман, если бы и захотел, не мог бы сейчас ответить: лицо его посинело, глаза выкатились, открытый рот ловил воздух.

Золтан стоит за спиной своего друга, он не удерживает его, и не помогает ему, но чувствует какое-то неописуемое облегчение: казалось, свинцовая усталость последних двух страшных дней улетучилась из его тела.

Он спокойно наклоняется и за дуло поднимает с пола пистолет.

В эту секунду вспыхивает свет карманного фонаря. К вагону подходит патруль.

— Что здесь происходит? Кто кричал?

Андраш отпускает поручика, и тот мешком оседает на пол. Сознания он не потерял, но, по-видимому, только теперь его свалил окончательно хмель да и испуг сделал свое.

— Разрешите доложить, товарищ старший патруля! — докладывает Андраш, — старший лейтенант, находясь вне службы, хотел злоупотребить оружием. Мы ему помешали.

— Вот его пистолет, — добавляет Золтан, брезгливо протянув младшему сержанту оружие, даже касаться которого ему было запрещено.

— Товарищ старший лейтенант! — пытается младший сержант заговорить с Калманом, но тот, с трудом приподнимаясь с пола вагона, напрасно силится ответить — изо рта его вырывается только мычание.

— Старший лейтенант в нетрезвом состоянии, — поясняет Андраш.

— А вы что здесь делаете? — спрашивает младший сержант.

— Разрешите доложить, мы в наряде.

— В таком случае, сдавайте оружие и вы!

— У нас нет оружия, — говорит Андраш и ласково поднимает свою лопату.

Младший сержант направляет на него свет фонаря: видит потертую, вымазанную известью гимнастерку без погон.

— Значит, из кулачья? Все равно. Пойдете с нами. Ночевать будете на гауптвахте. Утром допросят. Шагом — марш!

И маленький отряд, покинув товарную станцию, плетется в глухую тьму большака. Впереди, пошатываясь, поручик, за ним трое патрульных, один из которых временами незлобиво подталкивает Калмана автоматом, а в хвосте — они двое, с лопатами на плечах. Золтан и Андраш приотстают немного от остальных: привыкли уже, что солдаты избегают показываться на людях с ними, безоружными, — поэтому они держатся поодаль даже теперь, когда их никто не видит.

На плечах вздрагивают лопаты. Золтан невольно выравнивает шаг с Андрашем, и этот марш напоминает ему другой поход, тот, прошлогодний, когда вся их рота, вооруженная точно так же лопатами, парадным шагом проходила через Мезетур и дружно пела:

Кое-кто из прохожих недоуменно смотрел на них, иные качали головами или недоверчиво скалились. В самом деле, пение могло показаться неискренним, но он, Золтан, уже и тогда чувствовал, и сейчас так чувствует, что то, о чем они пели, — правда, потому что человеческий труд, совершаемый ради человека, нельзя раз и навсегда считать наказанием. Потому что неизбежно настанет время, когда он, искренне желавший «раскрыть свою душу», и те, которые не хотят этого, — все покажут свое истинное лицо, и тогда хорошие дела вновь приобретут свой первоначальный смысл; станет видно, что на руинах прежних душ и старых брандмауэров действительно выстроена страна, лучшая, чем страна отцов. И даже эта работа, организованная недоверием и дисциплинированная дискриминацией, станет геройством для тех, кто сумеет посмотреть на нее с высоты вновь воздвигнутых стен.

— Да будет тебе мечтать, а то еще уснешь на ходу, — голос Андраша заставляет Золтана вздрогнуть. — Потерпи, скоро уж каталажка.

— Придем — получите черного кофе, если хотите, — обернулся к ним начальник патруля.

— Спасибо, с удовольствием, товарищ младший сержант.

И гауптвахта представляется им вдруг обетованным уголком. Ни Золтану, ни Андрашу еще не доводилось ночевать в подобном месте, там, конечно, не на перине стелют, но зато можно, наконец, спать, все равно где, на голых нарах, на камне, но спать, спать, спать. До утра.

Бывалые люди обнажали головы, рассказывая об этом.

Во время большого наводнения вода залила остров Маргит. Ветер гнал волны над беспомощной землей, но к вечеру обычно стихало. Говорят, над одной затопленной деревней, что как раз посреди острова, там, где из глубины поднимались пузыри, когда обваливались размытые течением стены, так вот говорят, в этой деревне каждый вечер над водой загорались фонари. Уличное освещение включалось из единого центра, а там забыли отключить от сети некоторые затопленные деревушки. Так и горели фонари парами друг против друга на склоне холма, как бы напоминая, что здесь была улица, по которой утром в воскресенье детишки вместе с отцами направлялись в церковь. Ребята, полагаю, устраивались в церкви на задних скамьях и глазели на службу, а папаши тем временем отправлялись в питейное заведение. Теперь там в гробовой тишине парами проплывали огромные рыбины. Электрические фонари горели всю ночь, и если кому-нибудь доводилось заплыть туда на лодке, будь то даже какой-нибудь жулик, он осенял себя крестным знаменем и поворачивал назад.

Мы идем по Аллее Героев, вдвоем с матерью, вдовы.

Здесь прохладно, но по сторонам, над могилами, стелется бесцветное марево зноя; памятники — словно застывшие солдаты на нескончаемом параде. Среди них неверными шагами бродит женщина в черном.

Мы уже давно не носим своих черных платьев. На мне костюм цвета яичной скорлупы, мама — в белом. Она из Баната, в тех краях, быть может, и поныне это цвет скорби. Да! Смерть — черная, беспросветная бесконечность. Траур — очищенная выкристаллизованная белизна.

Я люблю эту аллею, она быстроходным судном прорезает кладбище. Порой прикрываю измученные глаза; не шурши сейчас гравий под ногами, меня укачал бы ритм наших шагов. Как хорошо было идти с Ним!.. Меня нес, увлекал Его ритм. Он хвалил мой широкий шаг и не знал, что из нас двоих благодарней я. И девушкой я всегда спешила. Ни одна подруга не поспевала за мной…

Катафалк.

О, он понял Его, создатель этой широкой величественной арки над ступенями, упрямый лоб которой щедро излучает сияние на площадь. Каменные плиты пригнаны плотно, ни одной травинке не пробиться меж ними. Повсюду пенится зелень, но волны цветения разбиваются о край островка, оставляя на нем лишь белые брызги своих солей.

Как любил Он говорить о море! Я готовилась к экзамену по философии и атаковала Его вопросами, не могла понять теории бесконечности, путанных числовых рядов Дюринга. «Бесконечность — противоречие. Ибо создана тем, что имеет конец», — сказал Он. Его высокий лоб выступал в свете настольной лампы. — Подумай только о море. Капля к капле; каждая сама по себе — нечто конечное. Зачерпнешь ладонью — капли по одной скатятся меж пальцев, как бусы. Но миллиарды капель вместе — бесконечное море». И сам того не замечая, он увлекся рассказом о пахнущих солью ветрах, об отдыхающих на суднах перелетных птицах, о коже дельфинов, о песнях портовых грузчиков… Под его слова закружилось в пестрой пляске множество странных воспоминаний, и я совсем забыла об экзаменах. Понятия бесконечности пространства и времени для меня до сих пор ассоциируются с запахом соли, со страниц философских книг до моего слуха доносится крымский галдеж, испанские споры, и все это чуть хрипловатым, Его голосом… О, во что он превратился! В строчки, в распределенные на книжных листах черные строчки!..

Я держусь за руку матери. Моя голова едва достает ей до плеча; она крупная, сильная, в ней и я черпаю силу. Мы одновременно ступаем по каменным плитам, наши каблуки стучат твердо, как у солдат.

По дороге я остановился у матэхазской корчмы перекусить и выпить пива. Это была старая придорожная корчма: даже несмотря на электрическое освещение и новехонькую вывеску, она все равно выглядела как разбойничий притон.

Во дворе в тени забора — легкая повозка, телега меддешского крестьянина. Внутри, в шинке, в затхлой прохладе, облокотившись на стол и отхлебывая по глотку пиво, — двое: меддешский крестьянин, круглолицый со светлыми усами, с маленькими моргающими глазками, сонный, дородный, со здоровенными ручищами и кулаками каждый по окороку, и худенький человечек с лицом черным, как у цыгана, с взъерошенными вихрами, беспокойным взглядом; копна волос больше самой головы.

Они разговаривают.

Меддешский крестьянин стукает кружкой по столу, отхлебывает глоток.

— Так, стало быть, — говорит он и доброжелательно, но испытующе смотрит на того, с цыганским лицом, — вся эта земля осталась за вами.

— Да, наша… От Матэхазы до михальдинского леса. Хорошие земли.

— Хорошие. Да насилу отстояли. Так ведь?

— Так. Уж очень притесняли коллектив, кое-кому мы очень уж поперек дороги стояли.

Меддешец кивает. Он знает, кому — братьям Мижеи, эта земля раньше принадлежала им, точно, как говорит цыганистый, — от Матэхазы до михальдинского леса.

Но вот ему что-то приходит на ум. Моргающие глазки оживляются, и движения рук становятся быстрее. Он отодвигает кружку, с любопытством смотрит на маленького человечка.

— Скажите-ка, — спрашивает он и тычет в воздух пальцем, — скажите, так это ведь у вас тот знаменитый кузнец, верно? Если вы из «Красной звезды», то этот кузнец у вас.

Цыганистый пожимает плечами, его худая шея тонет в плечах.

— Знаменитый кузнец? У нас?

Крестьянин трясется от смеха.

— Но-но, только не прикидывайтесь, будто не знаете! Ну, чего вы? Завидуете что ли своему кузнецу? Жалко вам его славы? Вот и у нас ведь о нем говорят, всюду сказывают, будто ваш кузнец, какой-то Фоти или Коти…

— Тоти.

— Вот-вот! Ну, конечно, Тоти! Так вот этот Тоти, как я слышал, стоящий человек, не ударил в грязь лицом.

Крестьянин оглядывается и, заметив меня, продолжает потише:

— Знаете, я ведь не к тому говорю… но мой сосед, вот, тоже коммунист, страх какой горластый, вернее был, пока беда не стряслась. А как до беды дошло дело, он — в кусты. Ни в правление, ни на собрание, ни на митинги, целую неделю не вылезал из чулана, хоть тут тресни… Потом сшил национальный флаг, эдакую простыню, что аж до земли свисала. А как русские начали наводить порядок, тут же сменил на красный, помчался распоряжаться. Да, наградил меня господь добрым соседом. Ну, а вот ваш кузнец, задал он этим господам Мижеи! Слышал, вышвырнул их из кузни, так что они еле ноги унесли!

Цыганистый снисходительно улыбнулся:

— Дело было не так. Никого он не вышвыривал.

— Не говорите! Я ведь слышал! Он здоровенный, этот ваш кузнец… уж я знаю!.. Когда потом Мижеи просили его, чтоб он сказал перед народом, что нет группы по совместной обработке земли и он отказывается от своей идеи, вот тогда ваш кузнец страсть как разозлился и вышвырнул их.

Цыганистый ворошит пальцами взъерошенные волосы.

— А-а, нет, — говорит он. — И никакой он не силач. И вообще все было не так.

— Не так?

— Нет. Я знаю. Я был там… Говорю же, не так все было.

Крестьянину подозрительно. Он уж, наверное, многим рассказывал, что натворил матэхазский кузнец, и, должно быть, ясно представлял его себе — высокого, стройного, плечистого, раздающего удары направо-налево, — и вот нате вам, его хотят разубедить в этом.

— Ну-ну, — с досадой, чуть ли не враждебно говорит он. — Уж коли вы так хорошо знаете, то как же было? Ведь всякий по-своему рассказывает, а вы сами там были, ну, так как же оно было?

— Я был там, — задумчиво отвечает цыганистый и прищуривается, словно внезапно взглянул на яркий свет. — Он не силач, можете мне верить. Нет… Обычно издевались над ним, чего, мол, такой хлипкий человечишка, эдакий сморчок, идет в кузницу. Да-да. И когда он был в кузнице, обычно кричали: эй, молот, подними кузнеца! Да, так вот.

— Но зато уж всыпал он этим Мижеи! Уж этого-то вы не отрицаете. Все-таки вздул их!

— Нет.

— Слушайте, и что вы за неуступчивый человек! Значит, нет?

— Нет.

— Не любите вы этого кузнеца, сразу видно!.. За что-то не любите.

— Почему? Что маленький человек, что большой, все одно — человек.

— Ну, ладно. Рассказывайте уж, коли так хорошо все знаете.

Цыганистый не замечает подковырки. Он смотрит поверх стола куда-то в темный угол корчмы.

— А было так, — тихо начинает он, — что схватили председателя. Сказали, что он, дескать, Мижеи по миру пустил, потому как он был перед этим председателем комитета по разделу земли. А еще Мижеи думали, что если они отколют пастуха от стада, стадо само разбредется. Вот и арестовали председателя… А потом стали сортировать людей: этот может оставаться на хуторе, тот нет. Да, вот как было… И говорили, что нет группы. Но Имре Касаш заявил, что все равно есть группа.

— Это кто такой?

— Касаш? Это секретарь парторганизации… Ну, и с ним было не лучше, чем с председателем. И его схватили, говоря, что он подстрекатель.

— Но за что же?

— Да вот, наговорили на него… А народ не решался ничего сказать. Потом и не осталось никого их руководства, только кузнец.

— А бригадиры?

— Я не о таком руководстве говорю, — о партийном. Потому что кузнец и тогда там состоял, да и теперь состоит… Ну, и тут уж кузнец был обязан сказать, что все равно есть группа. Ведь покуда вожак говорит, и народ будет говорить то же. Ну, а если вожак отречется, то и народ откажется.

— Это верно. Это уж так.

— Значит, кузнец только выполнял свой долг. Как коммунист. Когда Мижеи вызвали его в правление и потребовали, чтоб он не распускал язык, мол, все равно против ветра не плюнешь, кузнец ответил, что ветер-то меняется, сегодня отсюда дует, завтра оттуда.

— Так и сказал?

— Да. Ну, Мижеи отправили его домой, чтобы одумался. Он думал, думал, но другого придумать не мог. Только то, что коллектив должен остаться, потому что хуторской бедный люд только так и смог выбраться из нужды и у хуторских никогда ничего не будет без кооператива.

— И впрямь не будет, уж это точно.

— Так-то оно так, да Мижеи с этим не согласились. На другой день пришли на хутор, девять человек их было. Пора, мол, с этим кончать. Понимали, что попусту, если только они говорят, что нет группы. Это еще ничто. Вот если член группы, коммунист скажет… Это уже кое-что. Ну, вот, кузнеца они застали в мастерской. Он точил лемех. Ведь пахота не прекращалась даже в то время… И говорят, значит, ему, выкладывай, что думаешь. Кузнец отвечает, что он ничего не думает. Нет, так не выйдет, пусть идет с ними к амбару, там собрался народ, и скажет при всех, что нет ни группы, ни руководства, ни коммунистов, ничего, всему конец. Кузнец же стоит на своем, не скажет он этого, и все. Почему? Да потому, что нет. Ну, а все-таки почему же? Потому что есть группа: групповое имущество цело, и крестьяне все здесь. Ну, а коммунисты? И они есть. На это один из них, что был с ружьем, закатил ему затрещину.

— А кузнец ему сдачу?

— Нет.

— А, чтоб тебя, да как же нет!

— Нет. Их ведь девять человек было…

— А хоть бы и так! За пощечину-то!.. черт побери, я бы не спустил!

Крестьянин не может успокоиться, что кузнец не дал сдачи. Гневно сжимает он кружку.

— Может, — соглашается цыганистый, — вы бы и не спустили. Но ведь я же говорю, кузнец не такой уж большой человек. И не драчливый. Да его и так не оставили в покое: он должен сказать, и все тут! Вытолкнули его из мастерской, ружье — в спину: говори, что нет группы.

— А он не сказал?

— Нет. Ведь тогда уже было все равно. Если выстрелят… пусть стреляют, — думал кузнец. Но они не стреляли. Только заставляли сказать что-нибудь. Но он молчал; тогда ему снова влепили пощечину. Народ уже начал возмущаться: за что, мол, бьют кузнеца. На это Мижеи страшно разозлились. Ведь в конце концов недолго до беды и с народом, если уж с каким-то плюгавым маленьким человечком не могут справиться. Затем тот, с ружьем, который оделял пощечинами, — ух, и бешеный! — орал, как сумасшедший, — сказал, что уж он-то вразумит кузнеца. Притащил щипцы.

У крестьянина пересохли губы, он облизывает их.

— Щипцы?

— Да. Приносит щипцы и говорит кузнецу: заложи мизинец.

— И… он заложил?

— Заложил. Должен был. А потом тот, с ружьем, схватил щипцы. Нажал. Ну, есть еще группа? Кузнец вскрикнул от боли: есть. Тогда младший Мижеи начал бить его ногами. Страшно бил его по ногам, пинал в колени. Ну, есть группа? Есть. Все-таки есть? Все-таки есть… Ему уже было все равно. Бьют? Да тут хоть убей — все равно. Тогда тот, с ружьем, еще крепче сжал щипцы.

— А кузнец — почему не всадил в него нож? Почему не колол, не убивал?! Коли уж все равно было?!

— Нельзя было.

— Нельзя. Так что же он делал?

— Ну… стонал. Плакал. Он не такой уж сильный человек… ну, и расплакался.

— Но зато все свое твердил?

— Да. И тогда тоже. Кричал даже, словно легкие у него разрывались: есть группа!

Смуглое лицо его все взмокло от пота. Он тоже кричит, словно его сжимают клещами.

— А потом?

— Потом народ уже не выдержал. Наш возчик Йожи Шурмаи схватил железный брус, и на них! Потом кто люшню, кто вилы, кто молоток… Одного из Мижеи на телеге увезти пришлось. Того, с ружьем, — на простыне. Это было здорово! Народ разъяснил им, что есть кооператив! Да, это было здорово!.. Потому что кузнец, он только страдал, терпел. Но народ!.. он потом рассчитался.

Крестьянин молчит, возмущенный, потрясенный. В голове у него все равно не укладывается, почему кузнец не ударил. Как это может быть, чтоб ни разу не ударил? Ведь надо было бы. Да, надо было ударить… Не вяжется здесь что-то. И потом почему же тогда говорят повсюду, будто кузнец вышвырнул Мижеи?

— Послушайте, — заговорил он после долгого молчания, — все-таки вы не очень хорошо знаете. Мне рассказывали, что кузнец был настоящий парень! Он расшвырял этих Мижеи по клочкам… Если и вы так скажете, я поверю. Но что его терзали клещами?.. а он только терпел?

— Не мог он ничего другого сделать.

— Э-э, да не так было!

Цыганистый ничего не отвечает. Правой рукой он тянется за кружкой, прихлебывает тепловатое пиво. А потом, поскольку все еще тихо и крестьянин до сих пор недоверчиво качает головой, смуглолицый медленно, почти стыдливо кладет левую руку на стол; только взгляд его останавливается на руке, и он тихо говорит:

— Вот, можете мне верить.

У меддешского крестьянина кровь отхлынула от лица. Густые светлые усы его странно обвисают.

— Так… это были вы? Вы — кузнец Тоти?

— Я.

И тут же прячет обратно под стол руку с изуродованным мизинцем, который и на палец-то не похож, просто какая-то красная культяпка в рубцах.

— Правда же, — примирительно говорит он крестьянину, который до сих пор не пришел в себя, — правда ведь, говорил я, что кузнец не большой человек. Но народ такой, что уж тут же добавит. Тут же раздует. Вот так и получается из маленького большой.

Крестьянин только касается губами кружки. Уходя, он так бережно пожимает руку кузнеца, словно у того и правая рука больная. А правая у него здоровая.

— А возглавляет их его благородие кровожадный Бринзей. Сало жареное есть будешь? — спрашивала сына в половине седьмого утра шестого ноября 1956 года в маленьком задунайском городке вдова Ференца Шларко, 82-летняя бывшая акушерка, а ныне домашний тиран.

— Отдайте мои очки! — ответил, отодвинув чашку, ее сын Йожеф Шларко, 64-летний столяр-модельщик на пенсии. — Куда вы их спрятали?

— Соседка Штупак говорит, что это совсем особые хулиганы. Они спустились ночью с Баконьских гор на мотоциклах. И тоже все время распевают гимн.

За завтраком сидели трое. В углу около зеленой изразцовой печки мигала на полке лампада, установленная в толстом стакане и зажженная по случаю печальной годовщины, которая отмечалась в семье накануне. Над лампадой на стене висела фотография погибшего мужа хозяйки. С фотографии смотрел мужчина средних лет, стриженный ежиком. Вчера минуло тридцать семь лет, как он был казнен перед зданием сельской управы по приказу графа Германа Шальма за то, что был большевиком.

На улице моросил осенний дождь, а здесь, в комнате, плыли запахи золотистого чая. Семилетняя курносая правнучка старой Шларко, Илике, болтала ногами и, громко чавкая, уплетала хлеб со сливовым вареньем. По лицу ее протянулись красные усы.

На лбу столяра-модельщика уже выступила испарина.

— В Пеште образовано новое правительство, — сказал он. — Вы ведь слышали об этом собственными ушами! Мама…

— А тебе что до этого? — отрезала бывшая акушерка. — Пешт далеко. Опять надают тебе пощечин!

— Неужто вы не понимаете? — с ожесточением прокричал сын. — Где мои очки? Ведь это коммунисты! Я должен пойти на завод!

— Не кричи, — ответила вдова Шларко, — не глухая. Если страна опять в их руках, тогда почему продолжается забастовка. И стреляют еще!

Стенные часы издали свое «ку-ку!» Столяр-модельщик раздраженно теребил длинные седые усы. «Ой-ой, начинает сердиться! — подумала наблюдательная старуха. — Такое с ним редко бывает».

Наступила короткая тишина.

— Какая же вы пролетарка? — спросил сын теперь уже зловеще тихо, голос его дрожал. — Ну что же, мне так и идти без очков?

Курносая девчурка перестала чавкать.

— Бабушка заперла их в шкаф, — предательски доложила она, не отрываясь от своего хлеба с вареньем. — Рядом с леденцами.

Бывшая акушерка поставила на стол чашку с чаем.

— Кто ты такой? Одноглазый пенсионер? — спросила она тихонько, а сердце ее чуть не разрывалось от жалости. — Ну что тебе нужно на заводе? Кто там станет тебя слушать? Хочешь, чтобы тебя опять выпроводили да еще намяли бока, как в четверг из-за красной звезды? Ты ведь инвалид сынок, почти слепой… Как вспомню о твоем бедном отце…

Она повела рукой в сторону лампады, мерцавшей в углу. Слышалось лишь тикание часов. Старая женщина проглотила слезы и добавила:

— Я боюсь, сынок. Очень уж ты упрям. Ночью еще стреляли, теперь опять вешать начнут, как позавчера… И как осенью в девятнадцатом…

Золотоволосая девчонка подпрыгнула вдруг на стуле.

— Вешать! — воскликнула она и радостно захлопала в ладоши. — Хулиганы! Пиф! Та-та-та!

Старики смотрели, разинув рты.

— Вот видишь, какие настали времена! Пресвятая дева, помоги нам! — произнесла старая женщина и, охваченная страданием, не сознавая, что делает, поднесла ко рту бутылку с ромом. Но тут Йожеф Шларко, долгие годы подобно ягненку терпевший все причуды своей старой матери, выхватил бутылку из ее рук. Он помедлил какое-то мгновение, размышляя, не разбить ли бутылку об пол, но потом одумался, поднес ее ко рту и осушил одним глотком, — а было там, наверное, грамм сто пятьдесят. Выпил и даже не крякнул. И что было силы швырнул бутылку об пол. Она разлетелась вдребезги.

— Уже четыре года, как ты не пьешь! А давление?! Господи, ты с ума сошел, Йожи! — прокричала старуха тонким голосом.

— Сами вы с ума сошли, мамаша, — ответил столяр-модельщик.

— Сами вы с ума сошли, мамаша, — как попугай повторила курносая девчонка.

Тут вдова Шларко разразилась горькими слезами.

— Меня и так все время ревматизм мучает, — жаловалась она, потирая колени, и минуты две рыдала, уткнувшись в ладонь сына, которую тот безжалостно протянул ей под нос, требуя ключ от шкафа. В конце концов она все-таки достала ключ из кармана фартука. Столяр распрямился, повозился у шкафа и затем, как-то молодцевато вышагивая после непривычного рома, вышел на улицу, туда, где еще хозяйничали контрреволюционеры. Он не обманывал себя — знал, что путь предстоит нелегкий. («Но, может, и мое слово еще кое-что значит, — думал он. — Сперва нужно созвать уполномоченных… и тогда начнем…»)

В дверях он еще раз оглянулся. Затухающая лампада вспыхнула ярче, осветив портрет того, кто когда-то был членом Директории. Курносая девчурка, громко ревя, стояла перед бабушкой и гладила ее лицо измазанными вареньем ручонками. Здоровая кость — срастется! — сказал тогда, как позже выяснилось, с не совсем оправданным оптимизмом и не совсем подходяще к сложившемуся положению Йожеф Шларко. Он махнул еще вдобавок рукой и вышел под накрапывающий дождь.

Моросил дождь, на колокольне пробило семь, мокро блестели базальтовые плиты тротуара улицы Тулипан. Йожеф Шларко, столяр-модельщик на пенсии, с упрямым выражением лица направлялся в это свинцовое утро во вторник к Чугунолитейному заводу.

В 1952 году, после смерти единственной дочери, у него произошла закупорка сосудов левого глаза. После полугода безуспешного лечения глаз был удален в Первой хирургической клинике, что на улице Иллеш в Будапеште. В больнице на соседней с ним кровати лежал журналист с гнойными больными глазами. Журналист тоже очень горевал, но только печалился он о самом себе. Его бросила возлюбленная. Каждый день он писал стихи: весьма розовые, но сочинял он их с выражением глубочайшего траура на лице. Шларко еще и утешал журналиста! А ведь самому ему было тяжело. По ночам Шларко вспоминал кисловатый запах стружки, шероховатую на ощупь наждачную бумагу, визжащие рубанки да бурлящий на огне клей также, как этот сочинявший розовенькие стишки журналист с гнойными глазами и отсутствующим лицом вспоминал в минуты раздумий о своей несчастной любви.

— Что ж, не стоит огорчаться, — сказал как-то Шларко. — Жизнь… Молодой человек махнул рукой.

— Какую это жизнь вы имеете в виду, уважаемый товарищ? — спросил он.

Шларко ответил не сразу, он думал о своей матери, о маленькой полусиротке-внучке и о своей умершей дочери, но прежде всего о цехе, где его очень ждут. Ждут доски гладкой, без сучков липы и крепкого граба, замысловатого длинноволокнистого ясеня, легко поддающейся резцу, но занозистой коварной ели, ждут банки с серым, красным и черным лаком, да партнер по картам, старый чертежник Киндль, который своим каплуньим голосом легко перекрывал визг рубанков и скрежет пневматических пил. Ждут его, выстроившись на полках по ранжиру, острые как бритва стамески, остроносые долота, разнообразные хитроумные сверла, топоры, тесла, круглые точильные камни, пилы, токарный станок с подручником и педальным ремнем. Представил Шларко все это и сказал, под конец сильно распалясь:

— Видите ли, господин журналист, я бы сказал, что, пожалуй, во всем Задунайском крае мало кто, как я, умеет разобраться в дереве, вычислить сложные припуски, точно воспроизвести в дереве сложный рабочий чертеж, разметить и выточить сердечник. Понятно?

Наступила тишина.

— Ну, а жизнь? — спросил, наконец, журналист.

— То есть как? — удивился столяр-модельщик.

— В жизни вы тоже разбираетесь? — в свою очередь спросил молодой человек с гнойными глазами, подслеповато подмигивая.

Шларко вопросительно посмотрел на худого маленького журналиста.

— Все это пустая мелкобуржуазная болтовня, дорогой господин журналист, — сказал он наконец. — Вы вот стихи сочиняете и постоянно в них одерживаете победы, — это легко, а я, к примеру, тридцать лет проработал в литейке и иногда бываю очень злой. Сначала учился я, правда, на краснодеревщика — на улице Няр в Пеште, но в Италии — ведь я только в двадцать третьем вернулся из плена — научился сам ручной формовке для литья.

Полуслепой журналист молча слушал.

— А вы, вы о чем сейчас думаете? — спросил его Шларко.

— Вы не рассердитесь, товарищ?

— Ну?

— Думал я о вашей дочери, — ответил журналист. — Думал, что напрасно ты, Шларко, разбираешься во всяких сортах дерева, научился ручной формовке для литья, даже Маркса изучил, а вот дочь твоя все-таки умерла. И первый ее муж, этот мерзавец-конторщик…

Тибор Чернуш. Земля.

Мальчуган все смотрел на отца, который стоял у грузовика, ссутулившись и понурив голову, в какой-то странной, непривычной позе, — как будто он очень устал или хочет спать.

Уже вспыхнули фары грузовика, бросая резкий желтый свет на булыжную мостовую, над которой плыл вязкий сырой туман. По временам за его завесой исчезала улица, открытые ворота и передние колеса грузовика, у которых стоял отец. Отца тоже покрыл туман.

Мальчик испугался, глубоко вздохнул, потом протянул руки, как бы стараясь раздвинуть эту завесу и — гляди, как здорово! — это ему удалось. Перед глазами снова заплясал желтый свет, стали видны передние колеса машины и отец, который теперь казался выше и стройнее, чем когда стоял сгорбившись и вглядываясь в туман.

Отец не глядел на мальчика. Отец только снял очки, посмотрел на них, протер, потом поправил шляпу и опять надел очки.

Непонятно, зачем ему понадобилось поправлять шляпу, — ведь ветра не было, воздух был прохладен и совершенно неподвижен, и мальчику почему-то вспомнился запах снега.

— Снег, — вздохнул мальчик, — снег!

Он почувствовал, в носу что-то защекотало, как в тот день, когда отец катал его на санках, когда хлопьями валил белый снег, а отец бежал, — он был лошадкой, и снег доходил ему до самых щиколоток…

Мальчику хотелось закричать или хотя бы засмеяться, но вокруг него валялись безобразные черные чемоданы и еще более безобразный мешок, — туго набитый, он совсем накренился и был похож на карлика или гнома.

Как хорошо было бы сказать об этом папе и еще о том, что он даже мешка этого не боится! Чего бояться? Ведь он не маленький, осенью ему минет уже шесть, и тогда он пойдет в школу, папа крепко будет держать его за руку, и они пойдут вместе.

Но отец не смотрит на сына, он смотрит вперед, на колеса, и мальчик не может вспомнить, какого же цвета у него глаза: они закрыты очками, да и темно сейчас, а в темноте все равно нельзя ничего рассмотреть…

Ему тоже хотелось бы иметь очки, и они у него, конечно, будут, когда он подрастет. Но может быть, он их получит гораздо раньше, уже на рождество. Нет, на рождество он попросит лупу, — вот и у дедушки была лупа. Как жаль, что дедушка умер, а он так и не выпросил у него лупу. Мама говорит, что ее кто-нибудь забрал, а может, она просто затерялась.

Мальчик почувствовал, как у него опять защекотало в носу, но на этот раз ему совсем не хочется смеяться. Не хочется, потому что очень жаль дедушку, он был старенький и худой, ходил сгорбившись и говорил так тихо, что трудно было разобрать. А сейчас он умер, и его нет. Но тогда где же он? И где мама?

Утром мама одела его, — дала башмаки на толстой подошве, натянула темно-синий комбинезон, а поверх него еще и зимнее пальто. А потом за ними пришла машина, и они поехали. Но ехать пришлось недолго, машину все время останавливали, потому что и другие тоже хотели покататься и как раз в их машине. Тогда он спросил у мамы: почему? Там будет лучше, — ответила мама, а папа сказал: это еще не обязательно, — и так взглянул на маму, будто сердился на нее.

Однажды, давно они уже уезжали, но тогда было тепло, светило солнце, и все трое очень радовались, когда сели в поезд. А потом очень скоро приехали к красивой голубой воде, и папа сказал: это Балатон!

— Мы едем на Балатон? — спросил мальчик утром.

— Нет, — прошептала мать, — нет, мы поедем к морю.

А папа ничего не сказал и вышел из комнаты.

Мальчику стало жарко в зимнем пальто, потом он начал зябнуть и опять заплакал. Мама надела на него шапку, шею замотала пушистым шарфом, потом быстро взяла за руку и отвела в сад.

Мальчик еще никогда не видел сад на рассвете, и его поразило, что все было таким черным. На рассвете сад казался совсем маленьким, хотя в нем росли красивые, высокие деревья и кусты, на которых при солнце росли белые, хорошо пахнувшие цветы. Даже ступенек лестницы, спускавшейся к воротам, нельзя было разглядеть в темноте. Перед ним теперь зияла какая-то пропасть, какая-то глубокая, слепяще черная яма, такая страшная, что он крепко зажмурил глаза и только вздохнул. Потом пришел папа, подхватил мальчика на руки и ринулся с ним сквозь темноту и унес его к воротам.

У ворот уже стояла машина.

Машина была огромной, куда больше, чем те, на которых мальчик ездил раньше. Он обрадовался этому, а еще двум фарам, тоже большим и ярким, но вскоре опять начал зябнуть и заплакал, теперь уже громко и жалобно. Тогда какой-то мужчина в шапке и кожаной куртке сказал отцу очень противным голосом: «Идемте уж! В чем там дело? Грузите вещи! А если этот мальчишка будет реветь, оставим его здесь».

Но его не оставили: мама обняла его, папа погрузил чемоданы, и они быстро тронулись.

А теперь вот стоят.

Мальчик не знал, зачем они остановились, и хотел спросить об этом у отца. Но папы нет и нет, он скрылся в клубящемся сером тумане, который словно бы начал немного редеть и стало посветлее, чем на рассвете, когда они тронулись в путь.

Нет, мальчик не понимал этого путешествия. Что же это за поездка, если они все время останавливаются? И почему плачет эта противная девчонка, которую как раз посадили рядом с ним на мешок, похожий на гнома? Быть может, надо что-то сказать ей или спросить. Когда он плачет, мама всегда берет его на руки, ласкает и начинает укачивать, и даже поет: ля-ля-ля…

А что, если и он стал бы петь этой противной маленькой девчонке, которая только и знает, что реветь, и у которой красная лента? А, нет, все же он не будет петь! Хотя он любит петь и знает стихи, много-много стихов. Но их он тоже ей не будет рассказывать, пусть себе ревет…

В руке у мальчика яблоко, он смотрит на него, вертит, нюхает и временами всматривается в туман, отыскивая отца. Яблоко он получил от какой-то тетки. «Мальчик, ты любишь яблоки?» — спросила она, и он усмехнулся сперва, а потом вдруг рассердился и ответил: «Конечно люблю, нашла о чем спрашивать…»

— Петер! — испугалась мама. — Что с тобой? — И добавила: — Будь вежливым, мой мальчик, будь хорошим!

Незнакомая тетка рассмеялась, она смеялась громким и неприятным голосом, и, повернувшись к матери, она зашептала: «Ах, оставьте, право, в такую минуту не надо обращать на них внимания… теперь уж там, там будете воспитывать, если только удастся перебраться…»

Мама на это ничего не сказала, только поправила на нем шапку и отвела со лба выбившиеся волосы. Мама была очень бледная, грустная, совсем другая, чем дома. Эту маму мальчик не любил. И он отвернулся от нее и забился в угол кузова.

Чужая тетка снова рассмеялась, она на все смеялась, как будто эта поездка доставляла ей большое удовольствие.

— Куда направляетесь? — спросила она у матери и, не ожидая ответа, заговорила сама: — А мы едем в Сицилию. В Сицилии уже весна, а здесь дождь, дождь и этот густой, кошмарный туман, который не хочет рассеиваться.

— Не хочет, не хочет, — машинально повторила мать, глядя на мальчика; она все время не спускала с него глаз.

На это он должен был улыбнуться, совсем немножко, так, чтобы только мама это заметила, потому что теперь он опять любил маму, любил по-настоящему, сильно-сильно, так что ему пришлось вздохнуть, вздохнуть и закашлять, как когда-то давно, когда у него болело горло.

Да, мальчик все прекрасно помнит! Помнит и то, как однажды мама уложила его в постельку, зажгла над ней лампу, и крапинки на темно-зеленом абажуре как-то сразу задвигались и сползли к нему на подушку, тогда он потрогал пальцем одну крапинку и попробовал ее приподнять, но у него ничего не вышло, а ведь она была похожа на шарик. А мама засмеялась и сказала: да ведь это тень. А потом, когда уже наступил настоящий вечер, его пришла навестить Оравец.

— Ты серьезно заболел? — спросила она, и он кивнул: да, он болен, очень болен, и даже закрыл глаза, чтобы Оравец увидела, какой он больной, но она ничего не увидела, потому что тут же отошла от него, ушла к самой двери, и оттуда сказала: — Тогда я не буду сидеть рядом с тобой, а то еще заражусь… — Он рассердился немножко за это на Оравец, но потом пришла мама и принесла компот. Тогда он поскорее сел в кровати и закричал:

— Да я же не болен, мама! — и на следующее утро пошел с Оравец в детский сад.

В детском саду всегда было хорошо, тепло, светло, и из печки шел какой-то странный запах, и это был даже не запах, а дым, и тетя воспитательница сразу же открыла все окна, а их повели в другую комнату, где вырезали уток из бумаги, из желтой бумаги — уток, а из красной — звезды и цепочки…

— Ох! — вздохнул мальчик и, словно устав от игры, сел скорее на мешок, который чужой дядя положил в угол рядом с ним, но дядя строго посмотрел на мальчика и сказал: — Не полагается садиться на чужие вещи! — Тогда он встал с мешка и начал ходить по грузовику: было сыро и совсем темно, и ему опять стало очень холодно и захотелось плакать, но он не заплакал, а подошел к матери и с таким же суровым видом, как у того дяди, громко сказал: — Я хочу слезть с машины и хочу идти домой вместе с папой…

Тогда мама посадила мальчика к себе на колени и зашептала ему что-то на ухо, но он не мог понять, что она говорила, потому что в грузовик садилось много людей, а мужчина в кожаном пальто очень сердился. Большой мальчик, проходя мимо, больно толкнул его локтем, а потом толкнул плачущую девочку, хотя теперь она не плакала, а спала на мешке; от испуга она проснулась и взвизгнула. Тогда парень обернулся и спросил:

— Ты что, дура? — Потом он пошел дальше, зажег папиросу и стал пускать кольца дыма, которые медленно ползли кверху.

Мальчик посмотрел на мать, медленно сполз с ее колен и стал перед ней, пошатываясь и нетвердо держась на ногах; он дышал так часто и прерывисто, будто долго бежал или у него был жар.

— Мама, — прошептал он, наклонившись совсем близко к ней, — мамочка, я не хочу… слезем… я не хочу…

Но мама не шелохнулась, только странно смотрела на мальчика широко открытыми глазами, она смотрела на мальчика, который, словно вдруг испугавшись чего-то, задрожал и закричал пронзительно и громко.

— Ну что там? — спросил кто-то в темноте.

Но мама ничего не ответила, только глаза ее наполнились слезами, потому что мальчик повернулся вдруг и так резко рванулся вперед, будто быстро, очень быстро хотел убежать отсюда. Но убежать было нельзя, грузовик был полон людьми и вещами, и он казался теперь совсем маленьким и таким тесным, что ничего нельзя было поделать, только плакать и кричать.

— Не ори! — цыкнул на него большой мальчик. — Чего ты орешь? — И еще сказал так: — До чего же противный мальчишка, только и делает, что ревет! — У парня на губе висела папироса, но дым он пускал сейчас носом, и тогда мальчик выхватил у него эту папиросу, растоптал ее ногой и закричал еще громче и пронзительнее. А ведь ему уже не хотелось кричать, скорее хотелось спать или играть, обычно в это время он весело играл в детском саду, — но вот странно, он не может перестать кричать хоть на немножко. Он не может остановиться, хотя уже вернулся отец, вот он влезает в машину вместе с мужчиной в кожаном пальто.

— Что здесь происходит? — спросил мужчина в кожаном пальто. Он обращался к отцу, который с рассвета стоял внизу, в тумане, и теперь испуганно смотрит на сына и тоже спрашивает: — Что здесь происходит?

— Мне тоже жизнь дорога! — закричал вдруг человек в кожаном пальто. — Вы что думаете? Дайте этому мальчишке что-нибудь успокаивающее или сильное снотворное, и дело с концом!

— Простите, какое успокаивающее? — это спрашивает отец, близко, в упор, глядя на мужчину в кожанке, так близко, что мальчик быстрее задышал, зажмурился и сразу же замолчал.

— Морфия! Небольшую дозу в вену, и сразу же станет тихо, как в склепе…

— Правильно! — воскликнул дядя, который и раньше уже сердился на мальчика. — Никто не хочет подвергать себя опасности из-за какого-то дрянного мальчишки!

— Но, скажите, пожалуйста, где же я возьму морфий, — спросил отец и опять пристально посмотрел на мужчину в кожаном пальто. — И кто впрыснет, я ведь не врач… я служащий на заводе…

Мужчина в кожаном пальто на это расхохотался, расхохотался так, что его глаза превратились в узкие щелочки, потом, когда он их открыл, то зашептал отцу:

— Зачем здесь врач, здесь только хороший шприц нужен, ничего более, и совсем немножко наличных денег…

Может, он хотел сказать еще что-нибудь, но папа глубоко вздохнул, затем быстрым и ловким движением, словно играя, сбил шапку с его головы. Затем папа схватил его в охапку, стиснул и прижал к борту машины, и тогда тот мешок, который все загораживал, отодвинулся и стала видна улица, и стало видно, что там уже утро и что туман совсем не такой уж густой.

В машине наступила ужасная тишина, такая тишина, которой стало страшно. Было слышно только дыхание отца и пыхтенье мужчины в кожаном, стоявшего перед отцом с глазами, закрытыми, как у спящего.

— Слезайте! — прохрипел он. — Слезайте! Что за народ! Человек рискует жизнью, а вы… Слезайте, я не двинусь отсюда ни на шаг, ни на шаг, не то, что до границы…

— Нет, — ответил отец, — нет.

И он продолжал говорить это и тогда, когда посмотрел на маму, и стал искать чемоданы, и взял на руки мальчика. И на улице папа все время повторял: нет, нет, хотя мальчик уже не плакал. Да и чего ради стал бы он теперь плакать? Ведь было уже совсем светло, и из-за облаков робко выглянуло солнце.

Зажили раны на теле, зажили душевные раны, страна оправилась вновь. Оправилась и продолжает свой путь, уже без отклонений, твердо к намеченной цели. Жизнь наших граждан полна спокойствия и уверенности. Это спокойствие и уверенность человека, который делает все, что в его силах и способностях, и видит смысл своей работы. На полную мощность работают заводы, магазины полны покупателей, и по субботам вечером те, кому не хватило места, недовольно топчутся у входа в набитые до отказа места развлечения.

Конечно, бывают случаи и более серьезного недовольства, более серьезные заботы занимают население страны. Темп строительства новых, современных жилых домов отстает от роста потребностей. В государственном управленческом аппарате еще немало бюрократии. Количество промышленной продукции, ее распределение, культура торговли часто оставляют еще желать лучшего. В некоторых отраслях народного хозяйства заработная плата еще не обеспечивает зажиточного, безбедного существования. Большие заботы причиняет людям и несоответствие между техническим и культурным уровнем жизни города и деревни.

Однако развитие страны, — несмотря на трудности и более или менее легкие и тяжелые противоречия, — в основе своей равномерное и здоровое. Темпы и направление этого развития определил второй трехлетний (1958—1960) и второй пятилетний (1961—1965) планы. Выработка планов — в отличие от практики 1950-ых годов — основывалась на трезвой реальности, на взвешивании фактических возможностей и потребностей страны. В развитии экономики упор сделан на промышленность, в первую очередь на тяжелую промышленность, но предусмотрены и соответствующие мероприятия, необходимые для постоянного подъема жизненного уровня населения. Были приняты во внимание те исторические по значению преобразования, которые произошли в области сельского хозяйства. В начале 1960-х годов совершился массовый переход еще остававшихся единоличниками крестьян на путь общего, кооперативного ведения хозяйства, в результате чего на 95,5 % всей пахотной площади страны ведется современное, крупнопроизводственное хозяйство.

Политическая атмосфера носит характер искренности и взаимного доверия. Правительство откровенно говорит с народом. Государственные деятели в своих выступлениях, вместо громких фраз, анализируют реальные проблемы, занимающие общество, и без обиняков говорят как о трудностях развития, так и о его достижениях. Народ принимает активное участие в строительстве будущего страны. Дискуссии, интересующие все общество, свободный обмен мыслями, взглядами стали одной из важных опор государственного руководства. Это проявляется, например, в том, что директивы народнохозяйственных планов, которые в конечном счете принимаются как закон в парламенте, обсуждаются на предприятиях в промышленности и сельском хозяйстве, где тщательно анализируются местные условия выполнения плана. Например, проект реформы общего образования, который предусматривал более современный уровень воспитательной работы в школе и введение обязательного образования в объеме неполной средней школы (до 16 лет), в течение многих месяцев обсуждался педагогами, родителями, деятелями в области культуры на собраниях и в печати, прежде чем был внесен на рассмотрение парламента. Ошибки и недостатки, допущенные на различных ступенях государственного управления, — например, небрежное планирование строительства или приводящая к затруднениям непланомерность в распределении товаров широкого потребления, — критикуются в парламентских интерпелляциях и газетных статьях; для ликвидации этих недостатков активизируют общественное мнение.

Демократизм общественной жизни стал повседневной реальностью. Жертвы допущенного в период культа личности нарушения законности были реабилитированы, повинные в этом лица — наказаны. В стране нерушимо царит законность. Правительство объявило амнистию осужденным за участие в контрреволюции 1956 года и тем, кто нелегально покинул страну в последовавший за этим период. Десятки тысяч эмигрантов вернулись обратно на родину, в свой дом. Нет политических ограничений для поездок за границу, ежегодно сотни тысяч венгерских граждан посещают ближние и дальние страны Запада и Востока. В атмосфере доверия единственной основой официального суждения о людях является их работа и поведение в настоящее время. Это основа их оценки, как моральной, так и материальной, это делает человека достойным высоких государственных наград и высокой заработной платы, будь то шахтер, ученый или деятель искусства. В соответствии с этим ликвидирован ценз происхождения при приеме в высшую школу, в одинаковых условиях находятся дети рабочих или бывшего фабриканта или землевладельца.

Литературная жизнь характеризуется богатством красок, множеством способов выражения и единством основных стремлений. Вместо мнимого единства периода культа личности, которое проявлялось в схематизме содержания и способа изображения, в современном единстве выражается одобрение социалистического развития страны, поддержка дела народа. Нет больше молчащих писателей, и нет униформы для литературных произведений. Число издающихся книг достигло 40 миллионов экземпляров в год. Наряду с классиками популярны и произведения современной зарубежной литературы. Читатели полюбили творения современных венгерских писателей. Некоторое представление об этих произведениях дают отрывки, помещенные в третьей части сборника.

Эссе Ласло Немета, одного из самых значительных представителей современной венгерской литературы, выражает веру интеллигенции, ее надежды на будущее. Мысли и проблемы, волнующие этот же слой общества, вскрывает статья Дёрдя Сабо. Светлые и темные моменты из жизни венгерского рабочего оживают в произведениях Кароя Сакони, Эндре Веси, Булчу Берта.

Свет и тень процесса преобразования крестьянского образа жизни видны в отрывках из книг Шандора Чоори и Лайоша Галамбоша.

Этот сборник не является антологией, объемлющей всю венгерскую литературу целиком. Он преследует цель ознакомить зарубежного читателя с характерными чертами и атмосферой сегодняшней жизни Венгрии. С той атмосферой, которая дает народу бодрость и силы для жизни в настоящем, для труда на благо будущего.

Тому, кто ищет способа быстро и точно определить, с кем его свел случай: с оптимистом или пессимистом, советую спросить, но так, чтобы у собеседника не возникло подозрений, — каково его мнение о педагогике. Тот, кто верит в педагогику, вне всяких сомнений — оптимист.

Что до меня, то я ненавижу дешевый оптимизм. Будучи человеком, испытывающим в трагических ситуациях известное удовольствие, я довольно часто бросался в них, по крайней мере до тех пор, пока не избавлялся от них, изобразив в романе или драме. Но, с другой стороны, как учитель, отец, более того — как писатель, я проявлял столь безграничную, почти наивную веру в возможности воспитания человека, что, вопреки своему складу и жизненному опыту, должен считать себя оптимистом. Среди моих читателей, однако, без сомнения, есть такие, кто достаточно безмятежно взирает на жизнь и будущее, но, если быть искренним, отнюдь не завидует труду воспитателя, ибо сравнивает человеческую натуру с дырявой бочкой: сколько бы ни наполняли ее понятиями о красоте и добре, — она все пустая.

Вера педагога, которая зависит скорее от характера, чем от мировоззрения, предполагает два условия: что люди лучше, чем прежде, поддаются воспитанию и что они более, чем прежде, поддаются обучению. Великие воспитатели, как правило, считают первое более важным, меня же, главным образом, беспокоит второе.

В ту пору, когда я был учителем, жил один весьма влиятельный венгерский педагог, который в несколько огрубленной форме воскресил воспитательный метод Сократа: выдернуть из-под воспитанника циновку — иными словами, разрушить все его твердые убеждения и затем наблюдать, как он поднимается на ноги, как старается выстоять, как борется даже с самим воспитателем. Мне этот метод представлялся опасным, и я, как учитель, стремился как раз к противоположному: избегать вмешательства в жизнь юного существа, чтобы не я, а учебный материал воспитывал его. Так сядем же все вместе, учитель и класс, исполненные уважения друг к другу, устроимся под стеклянным колпаком урока — и пусть на учеников влияет само волнение и аромат познания: «Предисловие» Вёрёшмарти, периодическая таблица элементов…

В отношении пределов способности к обучению мои надежды всегда были чрезмерны. Цель моей учительской деятельности в Вашархейе, — я признавался в этом, — состояла в том, чтобы, сконцентрировав учебный материал и построив его наилучшим образом, в наиболее короткий срок дать ученикам как можно больше знаний. Когда я видел, — или полагал, что вижу, — что мне это в какой-то мере удалось, меня охватывало истинное упоение. В то время была сброшена первая атомная бомба, и все говорили о новом, атомном веке.

— Настоящий атомный век, — говорил я своим скептически настроенным коллегам, — век, который в энергетике духа произведет такой же переворот, какой произвело расщепление урана в энергиях земных, — наступит вместе с революцией в дидактике.

Эксперименты педагогики нелегко проверить. Где же тот сигнальный изотоп, который сможет указать, какие изменения произойдут в человеке, а через него и в целом обществе благодаря одному исключительно успешному уроку? Старые учителя обычно говорили об этом с грустью: «Зайди лет через десять и взгляни, что осталось от твоей работы». Но что остается от сожженного угля, от воды, падающей на вращающиеся лопасти, от расщепленного атома? А ведь именно это и движет вперед человеческое общество — так же, как и тепло школьных уроков!

У меня, разумеется, имелась и более замкнутая, лучше изолированная лаборатория для экспериментов — моя семья. В этой лаборатории я знал точно, что вложил в своих детей, и на протяжении десятилетий имел возможность наблюдать, какие результаты принесли мои труды. А результаты, с точки зрения преподавательского успеха, оказались достаточно огорчительными. С двумя старшими дочерьми я читал в подлинниках сказки братьев Гримм, «Пармскую обитель», Пиранделло, «Анну Каренину» — спросите у них сами об этом. Однако фундаментальные познания они приобрели лишь в английском языке, которому обучал их не я. Математические способности у моей дочери, ныне физика, я обнаружил, когда ей было одиннадцать лет, однако ее из ряда вон выходящее увлечение математическими выкладками, поразившее меня уже тогда, и интуиция в отношении взаимосвязи, существующей между математикой и физикой, еще и сейчас приводящая меня в изумление, не зависели, к сожалению, и не могли зависеть от моей системы преподавания. Если бы можно было проследить судьбу того педагогического материала, что я некогда излагал в Вашархейе, преподавая литературу и историю в классе девочек, которых успешно довел до экзамена на аттестат зрелости, или составленного мною курса естественных наук в классе мальчиков, — то, думаю, результат был бы столь же плачевным.

В роли воспитателя я преуспел, пожалуй, несколько более. Когда человек трудится непрерывно и с неослабевающим усердием, вокруг него так или иначе образуется некая атмосфера, которая, наперекор более близким или более дальним влияниям, обязывает живущих в ней. Подобно тому, как некогда проведенные мною уроки заронили в части моих учеников, теперь уже сложившихся людей и родителей, своего рода ностальгию. Ибо преподанный материал распадается, переходит в другие знания, сердце же продолжает хранить добрую память. Однако те, кто с ужасом наблюдает, сколько романов было мной погребено в благодарных или неблагодарных детских головках и сколь незначительной будет когда-то отдача, — конечно, были в известной мере правы. Если бы не было во мне этой веры педагога, я мог бы понять и предвидеть это заранее. Как бы ни был совершенен метод, как бы ни был заботливо преподнесен материал, все усилия педагога тщетны, если сам ученик остается пассивным, не испытывает большого личного интереса. Но установление и укрепление такового интереса зависит не только от ученика и учителя — это дело всего общества в целом. Читать и писать научается каждый, ибо этого требует повседневная жизнь, а вот то главное, что преподаватель всей душой стремится привить с помощью примеров и знаний, стирается, если оно стоит в противоречии с требованиями общества.

Глубоко проникшая в наше сознание вера в педагогику, как видно, вопреки неудачным опытам, может угаснуть лишь временно. Сейчас, когда волнение, владевшее мною в давно прошедшие времена, в современных условиях как бы охватило целое общество, это для меня совершенно очевидно.

У меня уже нет ни былой энергии, ни возможности воспитывать кого бы то ни было, однако симптомов, наблюдаемых мною со стороны, вполне достаточно, чтобы вера педагога, словно издыхающая собака Одиссея, вновь приподняла во мне голову. Что в мое время ограничивало воспитание и даже обучение? То, что стимулирование исходило не от общества, шло не через воспитанника к воспитателю, а наоборот: оно исходило от воспитателя, противостояло воспитаннику и, еще в большей степени, обычаям человеческого общества. Сейчас, мне кажется, дело обстоит наоборот!

Мне хотелось бы обратить внимание на два обстоятельства, изменивших главную сущность воспитания. Первое заключается в том, что в нашем обществе все больше утверждается один тип истинного авторитета, а именно: духовного, творческого. Исчезла возможность накопления богатства; тот, у кого слишком много денег, скорее вызывает подозрение, а не уважение. Естественно, сумма заработка является в известной мере критерием авторитета (имеются женихи и даже невесты «стоимостью» в одну, две и три тысячи форинтов), однако в связи с постепенным выравниванием заработков и квалификаций этот критерий, несомненно, стирается. Также перестает быть чем-то желательным, завидным обладание властью. Тот, кто стоит у власти, разумеется, имеет бо́льшие возможности, во многое может вмешаться, однако роль властителя в значительной степени определяет План, таким образом, никто не может рассматривать свою власть, как некую необходимость или особую доблесть.

Мы живем в таком обществе, где человек даже в самом тесном кругу может снискать себе истинное уважение лишь трудом и уменьем. Чтобы убедиться, что при других общественных системах дело обстояло совсем иначе, достаточно обратиться к эпохе Франца-Иосифа, когда право рождения, — хотя уже давным-давно изжившее себя, — все еще было источником неограниченного авторитета. О том же свидетельствует опыт тех, кто побывал на Западе: там истинная ценность человека определяется автомобилем и долларами.

Каким стимулирующим средством для самообразования может быть такая шкала духовной значимости человека, объяснять, вероятно, нет необходимости. Многие указывают на опасность снобизма, приобретающего все более широкое распространение; сноб, однако, как и всякий другой карьерист, находится на ложном пути и, ухватившись за наиболее легкий конец, стремится овладеть лишь видимостью истинных, актуальных ценностей, но своей суетней (и в настоящем случае тоже) он часто сигнализирует о наличии в обществе более глубоких течений. Большинство читателей, театральной публики и слушателей общественных университетов все же не являются снобами и, если подчас их интерес возбуждают и направляют их знакомые, их собственные души также принимаются за поиски пищи.

Из этого возникает и другое явление, которое создает более благоприятные условия для революционного переворота в педагогике, чем это возможно сделать в официальном порядке. В давние времена, во всяком случае у нас, в Восточной Европе, отдельные гуманисты, а позже само государство создавали институты, в которые приходилось как-либо заманивать людей. В наше время, хотя институтов создается множество, направление начинает меняться: в обществе — нередко в аморфной, неупорядоченной форме — живет такое большое стремление к самоусовершенствованию, что соответствующие институты и реформы едва способны успевать за ним. В одной из своих пьес я вложил в уста некоего несколько наивного персонажа слова о том, что революция — это многоступенчатая ракета, а двигателем новой, теперь отделившейся части, является как раз возникшее при этом взрывчатое вещество, — и это мнение я могу считать своим.

Близится время, когда будет осуществлено «интеллектуальное общество», а с ним придет и момент, который даст ясный ответ и на веру педагога: осуществились ли его надежды, что человек может перескочить через барьеры так называемой «природы человека», или, быть может, биологические и нравственные особенности образуют такую клетку, которую и современные Руссо смогут преодолеть только в мечтах.

Социалистическая эволюция достигла такой стадии, когда ее дальнейший путь зависит от того, в какой мере она сумеет после созидания заводов сделать действительно культурнее и лучше людской род. И если я кому-либо завидую, так это тем, кто, обозрев положение в целом, взвесив все препятствия и не испугавшись их, возглавит эту подспудную революцию, эту жажду культуры, и поведет людей за собой.

Такие дома показывают в английских кинофильмах — массивные, крепкие, с коринфскими колоннами по обе стороны от подъезда, с тимпаном на фронтоне и номером на тимпане: нарисованная на хрустальном стекле восьмерка, вечером, освещенная уличным фонарем, горит, словно кошачий глаз. Маленький грузовик ловко подкатил к дому и остановился так, что задний борт пришелся как раз у подъезда. Из кабины тотчас выпрыгнул шофер, спросил:

— Помочь?

Но не успел я и рта раскрыть, как ребята уже отказались от его услуг.

— Согласись, так потом сотню заломит на вино, — сквозь зубы процедил Нанди.

Мы спрыгнули на тротуар. Регина выбралась из кабины и пошла в дом предупредить хозяев, что мы приехали.

Было раннее утро, понедельник. На узенькой улочке осеннее солнце попадало лишь в окна самого верхнего этажа. Погода стояла уже довольно холодная. Мы открыли задний борт. Марер и Нанди, стоявшие в кузове, начали толкать к борту тяжелый резной шкаф и продавленный диван. Я помогал им с земли. Затем Марер спрыгнул на тротуар. Сперва мы опустили шкаф и занесли его в темное парадное, по которому гулял сквозняк, потом перетащили диван. Других громоздких вещей у нас не было. Осталось снять несколько корзин, набитых до отказа картонных коробок, ломберный столик на тонких ножках, чемодан и постель, увязанную в серый плед.

Марер и Нанди старались вовсю, будто это они переезжали или работали дельно — чтобы перевозка обошлась подешевле.

— Иди расплатись с ним, — сказал мне Нанди, когда все вещи были уже на земле.

Шофер, положив на баранку алюминиевую пластинку, долго возился с копиркой, потом стал заполнять путевой лист. Он был явно недоволен, что не удалось подработать. Я дал ему тридцать форинтов чаевых, но видно ему показалось, что мало.

Это мало меня заботило, но было немного досадно. Шофер взял деньги, буркнул «до свиданья» и уехал. Я от чистого сердца дал ему тридцатку, да и что мне было за дело до того, что он даже не поблагодарил, но настроение он мне чуть-чуть подпортил.

— С ними нужно держать ухо востро, — заметил Нанди, — а то оберут человека за милую душу. — Затем, ткнув большим пальцем в сторону дома, спросил: — Ну, что скажешь, хорош дворец, а? В центре, место что надо.

— Много побегали, пока нашли? — спросил я, окидывая взглядом высокое серое здание.

— Да уж немножко пришлось побегать, — ответил Нанди.

Это был невысокий крепыш, мой одногодок, с короткими светлыми волосами, центральный нападающий нашей заводской футбольной команды. И в цеху, и на улице он всегда был таким юрким, подвижным, словно гонял мяч по полю.

Вернулась Регина: в темном подъезде показался ее новый бирюзово-синий плащ, по модному перехваченный ниже талии поясом. Волосы ее еще сохраняли строгость свадебной прически, лишь кое-где выбились непослушные локоны, но такой она мне нравилась еще больше. На шее у нее вился легкий воздушный шарф, из-под коротких плаща и юбки виднелись колени: словом, Регина была чудо как хороша.

— Можно нести барахло, — сказала она.

Я обнял ее за плечи и поцеловал прямо на глазах у друзей. Они засмеялись. Марер тоже смеялся — отрывисто, как обычно, и вокруг глаз у него по-прежнему лежала паутинка добродушных морщин. Я обрадовался, что он тоже смеется и ласково смотрит на Регину. Раньше он иначе смотрел. Когда я впервые познакомил их с Региной, — было это после смены, в эспрессо «Кишкоцка», — Марер смерил ее с ног до головы изучающим взглядом и едва выдавил из себя несколько слов. Другое дело Нанди, тот сразу же разговорился с Региной, чуть ли не ухаживать стал за ней, но ревновать, конечно, мне и в голову не приходило: наша дружба была настоящей, крепкой дружбой. Я был рад, что Нанди нравится девушка, которую я люблю, молчание же Марера сердило. На другой день в цехе я спросил, что с ним стряслось, трижды пришлось спрашивать, наконец, в третий раз прокричал ему в самое ухо, — впрочем, у нас только так и можно разговаривать, иначе из-за строгальных, шлифовальных и других станков ничего не услышишь. Марер ответил неохотно: «Не знаю, Шаньо, подходит ли тебе эта девушка». Я был поражен, но сказать ему, не твое, мол, дело или что-нибудь в этом роде, — не мог. Ведь он был для меня все равно, что отец. Он и Нанди научили меня работать на различных станках, подружились со мной. Вот уже три года, как мы жили словно одна семья. Входили в одну бригаду при работе как в цехе, так и на строительстве павильонов на выставке в Городской роще или на старом ипподроме. Я ничего не мог сказать тогда Мареру, но крепко обиделся. «И что ему не понравилось в Регине? Красивая, славная, и к тому же мы так любим друг друга!» Наверно, Нанди сказал ему об этом, так как спустя некоторое время, разумеется, не в тот же день, Марер подошел и шутя натянул мне на глаза берет.

— Ну, Шаньо, — сказал он, — любовь — это дело только двоих, так что ты меня не слушай.

Но меня еще долго грызли его слова, главное — о чем он думал, и почему я не должен слушаться его, и почему Регина не по мне. Марер старался, чтобы я забыл этот неприятный разговор, при встречах был приветлив с Региной, разве что немногословен. А я, как ни рассматривал Регину, все больше убеждался, что мы просто созданы друг для друга: во всем ладим, часами можем целоваться или просто, прижавшись друг к другу, сидеть где-нибудь на скамейке в укромном месте и думать одинаковые мысли о жизни. Позже, когда дело приняло серьезный оборот и мы обручились, Нанди и Марер подарили Регине модный зонтик с длинной рукой. Марер торжественно вручил его Регине в эспрессо, он же заказал мороженое со взбитыми сливками.

Сейчас я снова внимательно наблюдал за ним, стараясь понять, нравится ли ему Регина. Похоже было на то, что он смотрит на нас обоих с симпатией.

— Хорошие вы ребята, — вымолвил я и чуть было не прослезился. — Регина, правда, ведь чудо что за славные ребята, и квартирку нашли нам и еще переехать помогли…

В смущении Нанди поддал ногой кусок бумаги. Марер проворчал что-то, потом сказал:

— Хорошо, хорошо, возьми-ка лучше вещички да понесем их наверх, а то уже и полдень не за горами.

Марер старше меня и Нанди, у него двое детей, но разница в годах не мешала нашей дружбе. Худой, с седеющими волосами, он постоянно носил клетчатую фуражку и не выпускал изо рта мундштук вишневого дерева, в который обычно вставлял по полсигареты.

— В самом деле, ребята, — сказал я, — вам в два часа на работу. Бросайте все, остальное мы с Региной сделаем. Вы и так устали до смерти.

— Вы с Региной?! — рассмеялся Нанди. — Ну и шутник! Ну как, сначала шкаф потащим, что ли? Командуй, ты теперь начальник.

Регина осталась внизу сторожить вещи, а мы взялись за шкаф.

— Эй, старина, а ведь для чего-то существуют и ремни! — воскликнул Марер, вытаскивая из широкого кармана пальто скрученный трубочкой ремень для переноски мебели. Мне нести шкаф они так и не дали, до самого четвертого этажа я только поддерживал его. Это был старый резной шкаф в колониальном стиле, с зеркалом. Когда мы поднялись на первую площадку, Нанди вздохнул и крикнул Регине:

— Жаль, что ваш папаша в свое время не высек эту махину из мрамора!

Нанди любил пошутить. Он сказал это в шутку, к таким выходкам Нанди надо привыкнуть, но я видел, что Регина скривила рот. Но Нанди уже снова тащил шкаф и ничего не заметил. Ребята знали, что мебель нам дали родители Регины.

— Разбогатеем, другую купим, — ответил я ему.

— Нам-то все равно, — кряхтя бросил Нанди, когда мы уже втащили шкаф на четвертый этаж.

Все мы порядком взмокли от пота. Хозяйка квартиры, пожилая женщина, вышла в прихожую, накинув на плечи платок, так как мы распахнули настежь обе створки двери.

— Стену! — волновалась она. — Ах, пожалуйста, осторожней! Только летом покрасили…

Она важно, словно городские голуби, расхаживала взад и вперед, напоминая голубей и своим серовато-голубым платьем, пышной грудью и маленькими поминутно моргающими глазками. Вход в нашу комнату — бывшую комнату для прислуги — был из кухни. Я еще не был здесь ни разу и знал о ней только по рассказам друзей, которые во время свадебного ужина объявили, что нашли нам маленькую комнатку и это будет их свадебным подарком. Комната была несколько тесновата, но обещала быть нам приятным домом. Пол покрашен темно-коричневой красной, единственное окно выходит во двор. Поставив шкаф на место, Нанди стал посреди комнаты, вытер пот, отдышался и со счастливой улыбкой человека, довольного своим подарком, спросил:

— Нравится, старик?

Я тогда, но и раньше уже, и в течение всего дня, даже во время свадьбы, уже знал что-то, но старался не думать об этом. Совсем не хотел думать об этом. Но когда эта мысль все же настигала меня, я снова твердил себе: «Но ведь еще ничего не случилось, как-нибудь все улажу». А ведь я знал, что не улажу, потому и гнал эту мысль прочь из головы. Вот как сейчас вижу: стоит передо мной Нанди, уставший, потный, веселый, — и какой же чепухой кажутся мне все мои тревоги!

— Вы самые лучшие друзья на свете, — сказал я. — Никогда мне не отблагодарить вас как следует…

Нанди сразу стал серьезным.

— Поной, поной мне! Вот как двину по заду… Конечно, это вам не двухкомнатная квартира с холлом, — развел он руками.

— Двухкомнатная с холлом? — повторил я. — А есть и такие?

На это мы все рассмеялись. Нанди обнял меня за плечи, и мы пошли вниз за оставшимися вещами. А я опять подумал о том, как хороша наша дружба и как многим я обязан Нанди и Мареру: ведь это они дали мне в руки ремесло. А потом — три года вместе!.. Это Марер повел меня впервые к хорошему портному, это у них я праздновал свое первое в городе рождество… по воскресеньям мы с Марером вместе болели за Нанди на футбольном поле, вместе тихо потягивали пиво… а теперь вот эта комната. Мне так хотелось сказать обо всем этом друзьям, когда мы с грохотом мчались вниз по лестнице, но тут мне снова вспомнилось то, что я знаю уже не один день, а последние два дня совсем точно, что у меня сжалось горло и пришлось остановиться.

— Ну что с тобой, старик? — спросил Нанди, вдруг остановившись и глядя на меня снизу. Вот когда мне надо было рассказать все, по крайней мере ему. Да и Мареру тоже. С каждой минутой, с каждым часом было все большим свинством, что я не говорю им. Но, увидев улыбающуюся физиономию Нанди, с таким лицом он выходил после матча из раздевалки, — я ничего не сказал. Мы с Марером обычно ожидали его у калитки возле плаката, намалеванного от руки. «Ну и показал же ты сегодня класс, Нанди!» — говорили мы. Мы всегда так встречали Нанди, независимо от того, хорошо он играл или неважно. Это был не обман, не лицемерие, просто мы действительно считали его превосходным игроком. А Нанди только рукой махнет да скажет: «Не мелите чепуху!» А через несколько минут, уже в заводском клубе, спросит: «А что, и вправду хорошо было, нет?»

— Ничего, — ответил я, глядя на расплывшееся в улыбке лицо Нанди, — ничего не случилось, просто мне показалось, что кто-то позвал меня сверху. — И я внезапно замолчал. Испугался и замолчал. «И зачем я сейчас вру? Зачем? Вместо того, чтобы все откровенно рассказать, еще и вру!» Я не смел взглянуть Нанди в глаза и, обогнав его, помчался вниз по лестнице; помню, я громко болтал всякую ерунду, что сначала, мол, не стулья нужно нести, а разную мелочь; что, когда у нас не будет топлива, мы сожжем ножки от ломберного столика… Говорил я очень громко и излишне быстро, размахивая руками. Но ни один из друзей не заметил моей растерянности, — я-то следил за выражением их лиц. Мне и хотелось, чтобы кто-нибудь из них спросил, что со мной, и добился бы от меня ответа, но в то же время я очень боялся этого. Я все время как бы видел себя со стороны.

Наконец, все вещи были перенесены, и Регина могла подняться в комнату. Нанди подошел к хозяйке.

— Ну, тетушка, вот мы вам и привели выпавших из гнезда воробышков, — проговорил он, закуривая, и, неудачно затянувшись, закашлялся. — Думаю, такими мы обрисовали их, не правда? Хлопот вам с ними не будет. Ну что ж, все в порядке?

Хозяйка улыбнулась, посмотрела на меня, потом на Регину; ее взгляд на миг задержался на коротком плаще Регины, не прикрывавшем колен. Поправив на плечах платок, она кивнула:

— Все в порядке. Комната оплачена на три месяца вперед.

— То есть как? — удивился я. — Я вам ни филлера не давал.

— Вот он заплатил, — ответила старуха, показывая на Нанди.

— Не я. Бригада. Это входит в наш свадебный подарок, — пояснил Нанди, смахивая пепел с сигареты в спичечную коробку.

— Ну что ж, пошли! Или будем стоять здесь всю смену? — спросил Марер у Нанди.

— Пойдемте, — заторопился я, — выпьем где-нибудь по бокалу вина с содовой. — Пошли, Регина!

— Ты иди, — ответила она. — Идите выпейте, а я наведу здесь порядок. — Лицо ее стало сразу каким-то деревянным.

Такое выражение в обществе моих друзей бывало у Регины и раньше, и я очень сердился на нее за это.

— Потом наведешь порядок, — сказал я и взял ее за руку. Я видел, как Марер повернулся, вышел на лестницу и прислонился к перилам.

— Нет, я не пойду, — сказала Регина.

В такие моменты она очень сердила меня, но в то же время я был в отчаянии оттого, что она сердится; глаза у нее стали большими, лицо словно осунулось, нижняя губка выпятилась: упрямство даже красило ее.

— Мальчики, правда же, вы не обидитесь на меня?

— Ну что вы! — успокоил ее Нанди.

Однако я видел, что он отнюдь не возражал бы, если бы и Регина пошла с нами. Он всегда старался сдружиться с ней, но Регина держалась с ним высокомерно. Как-то я упрекнул ее за это, а она высмеяла меня: «О, с Нанди так и нужно обращаться!» Я не стал возражать, хотя знал, что Нанди терпит ее высокомерие только ради меня; вообще он был очень чувствителен к подобным вещам.

Сейчас он слегка склонился перед Региной.

— Целую ручки! — сказал он. И, рассмеявшись, добавил: — Целую ваши лапки!

Такой уж он был — без шутки ни шагу. Марер, дожидавшийся нас на лестнице, оттолкнулся от перил, степенно попрощался с Региной и надел шапку. Я поцеловал Регину.

— Скоро вернусь, маленькая!

Регина кивнула мне в ответ. Мы медленно стали спускаться. На третьем этаже Марер остановился.

— Тебе тоже лучше бы остаться.

— Больше ничего не придумал? — перебил я. — И у меня в горле совсем пересохло.

Чувствовал я себя, по правде говоря, прескверно. Пока мы спускались по лестнице, пока выходили на улицу, я твердо решил признаться во всем. И самое позднее — в корчме. Да, самое позднее. Если я и сегодня не сделаю этого, то завтра-послезавтра между нами, может статься, все будет кончено. Если я не расскажу всего сам, то это будет похуже, чем совратить жену Марера или, скажем, украсть из кармана Нанди бумажник. Я понимал, что пора начинать, и потому не мог сказать ни слова; друзья разговаривали о чем-то, а я только кивал головой да откашливался, не слушая и ни слова не понимая из разговора.

Поблизости нашли какую-то корчмушку. Я подошел к кассе и заплатил за три бокала вина с содовой. В ценнике значилось вино сорта «Мори эзерйо», но оно оказалось кислым, как капустный рассол. Помещение было неприютным, ветхим. Прислонившись к изразцовой стене, со стаканом в руке стоял нищий на костылях. У стойки несколько маляров в спецовках пили пиво. Мы подошли к круглому столику, чокнулись.

— Ну что же, — проговорил Марер, — еще раз желаю много счастья! Мы уже хотели выпить, как вдруг Марер отнял бокал ото рта.

— Ты знаешь, Шаньо, что я не люблю читать мораль, — начал он, — но кое-что в жизни я повидал. С Региной все будет по-другому, не так, как когда ты был один.

У меня даже дыхание перехватило: Марер заглянул мне в душу, да оно и не удивительно — за три года мы хорошо изучили друг друга. Я быстро поднял стакан повыше и, заслонившись им, сказал:

— Я знаю, о чем ты. Но друзья остаются друзьями.

— За дружбу! — поднял Нанди бокал. Он отхлебнул из него, но тут же сморщился. — А я уже привык к «вита-кола».

Марер отпил немного и ладонью обтер запотевший стакан.

— Друзья, — проговорил он. — Ну, конечно. — Вновь отпил, достал из кармана смятую пачку папирос и угостил. Свою он разломил надвое и вставил половину обломленным концом в мундштук. Я зажег спичку и поднес ее Мареру, но он прикурил не сразу, сперва размял сигарету двумя пальцами.

— Видишь ли, Шаньо, главное сейчас, чтобы вы с Региной поняли друг друга.

Я забыл о спичке и обжег себе кончики пальцев; охнув, я опустил спички в винную лужицу. Она зашипела и обуглилась. Марер подождал, пока я зажгу новую спичку, прикурил, затянулся, затем посмотрел по сторонам.

— А не съесть ли нам по соленому рожку? Это дрянное вино так и жжет желудок.

Я подошел к стойке и попросил пять рожков. Стоя спиной к друзьям, я вдруг подумал, что они разговаривают сейчас обо мне. Тогда я неожиданно повернулся к ним, но мне тут же стало стыдно: Марер безучастно смотрел на улицу, а Нанди не сводил глаз с нищего на костылях.

«Если я сейчас не расскажу им, дело будет совсем испорчено», — подумал я. Поставив корзиночку с рожками на стол, я подождал, пока Марер взял один, откусил кончик и стал жевать.

«Сейчас, — подумал я, — сейчас вот скажу». Сердце в груди бешено колотилось и по телу пошли тяжелые, горячие волны.

— Марер! — начал я, но тот даже не взглянул на меня. Тогда я понял, что беззвучно шевелил губами, не произнося ни звука. — Марер! — заговорил я снова, но Нанди, обмакнув свой рожок в вино, засмеялся и повернулся ко мне:

— Теща твоя нас не честила, когда гости разошлись?

— Теща? А почему она должна вас честить?

— Уж больно громко мы горланили на свадьбе.

— О, — начал я. — Нет, теща ничего не говорила.

Я не понимал, почему он вдруг заговорил о теще, и даже не мог вслушаться как следует в его слова. В уме у меня сидела одна мысль: «Если я сейчас не скажу, они заведут какой-нибудь разговор, потом разойдемся по домам, а тогда у меня вовсе не хватит духу признаться. А потом все выяснится, ведь не пройдет и недели, как все выяснится, и будет большим свинством, что я не сказал сам. Да, это будет большим свинством».

— А ты заливался, что твой солист! — бросил Марер Нанди и рассмеялся. — Все пытался спеть «Аванти, пополо…»

Нанди ухмыльнулся, постучал кулаком по лбу.

— Такое уж настроение у меня было. Старики что-нибудь обо мне говорили, когда мы ушли?

— Ничего, — ответил я. — Ничего, — повторил я еще раз, не понимая, как следует, о чем он, собственно, спрашивает. «Почему же я молчу?» — задавал я себе один и тот же вопрос.

— А Марер? — спросил Нанди.

— Что?

— Марер, спрашиваю, прилично себя вел?

— Конечно.

— «Аванти, пополо»!.. — хихикнул Нанди. Ему очень нравилось, что он делал что-то такое, в чем не очень-то отдавал себе отчет. — И так всю ночь?

— Со всякими другими маршами вперемешку, — засмеялся Марер.

— С какими маршами?

— С разными. Даже марш артиллеристов пел.

— И марш артиллеристов?! — громко рассмеялся Нанди, хватаясь за живот.

Марер тоже засмеялся. Мне казалось, что я смотрю на них через толстую стеклянную стену, вижу, как они двигаются, разговаривают, смеются, но звуки их голосов почти не доходили до меня. Словно я уже не был с ними. «Вот два хороших друга, — думал я, — и нет у них никаких тайн. Такими они были и тогда, когда я познакомился с ними впервые; потом они и меня приняли к себе. Но что же мне было делать? Что оставалось мне делать, когда после свадьбы тесть впервые рассказал мне о своих планах относительно меня?»

— Шаньо, — ткнул мне в грудь большим пальцем Нанди, — куда ты уставился? Это правда, что я марш… — ха-ха-ха — и марш артиллеристов пел?

— Пел, — ответил я.

На миг мне вспомнился свадебный ужин: большая семья Регины — семья бывшего кустаря; их столовая, похожая на музей, обставленная громоздкой мебелью вишневого цвета; отец Регины — представительный мужчина с седеющей головой, ее мать, жеманно расставляющая приборы, и среди всего этого — Нанди, то и дело запевающий революционные песни.

— А теща-то, видать, не очень тебя любит, — проговорил Нанди.

— Не очень. Но Регина не обращает на это внимания.

— А тесть? — спросил Нанди.

«Сейчас, — подумал я, — сейчас скажу». В горле у меня пересохло. Я пожал плечами.

— Тот, пожалуй, больше, — сказал Марер. Он поднял стакан, обхватил его обеими руками, словно стараясь согреть вино. — Правда, что он берет тебя в свою артель?

Я посмотрел на Марера, потом на Нанди. Тот еще ничего не понимал, он даже не смотрел на меня. Но, поймав взгляд Марера, я испугался.

— У тестя есть один план… — робко сказал я.

Но Марер перебил меня:

— Словом, это правда.

Я молчал.

— А я-то думал, что старик после ужина заговариваться стал, — промолвил Марер. — Думал, если это правда, так ты бы сам сказал.

— Видите ли… — начал я и умолк. Почувствовал, что говорить бесполезно. В голову не приходило ни одного довода. Я крутил свой стакан в винной лужице, время от времени приподнимал его и переставлял на другое место; на столе оставались маленькие мокрые кольца. Потом заметил вдруг, что друзья ждут моих слов.

— Видите, — продолжал я, с трудом собираясь с мыслями. — Однажды, когда мы с Региной уже все окончательно решили, сидели мы со стариком на кухне, и он сказал: «Раз так все у вас повернулось, есть у меня один план…» Чтобы я, значит, бросил завод и перешел на работу к ним в артель. У них, мол, тоже есть лесопилка. А плата — девять форинтов пятьдесят филлеров в час, плюс премии. Все, говорит, будет в порядке… «Хорошо, — подумал я тогда, — сейчас с ним не стоит спорить, все равно из этого ничего не получится, да он и забудет». У меня и мысли не было к ним переходить. Позже, правда, и Регина несколько раз заговаривала об этом. А в субботу, когда мы собирались идти в совет расписываться, тесть сказал, что все уже улажено и меня ждут в артели… Да и Регина очень хотела, чтобы я перешел туда.

— Куда перешел? — удивленно переспросил Нанди, еще не совсем понимая, о чем мы говорим.

— Видишь ли, — пробормотал я, — собственно говоря…

— Уходит он, — сказал Марер, — с завода уходит.

— Как это? — спросил Нанди, он не хотел верить.

— Уходит, и все, — повторил Марер.

Я посмотрел на Марера. Он был очень спокоен, лицо не выражало ничего особенного.

— И ни слова не сказал об этом, — в недоумении произнес Нанди.

— Собственно, я и не собирался уходить, — сказал я.

— Все равно, — бросил Марер. Он продул свой вишневый мундштук и постучал им. — Неважно, чего хочет человек, важно, что он делает.

— Я не хотел вас обманывать. — Вид у меня, наверно, был жалкий. Я понимал, что поступаю не так, как следовало бы, и все же шел на это. — Не подумайте, что я…

— Об этом я и не думал, — перебил меня Марер. — В конце концов я тебя понимаю. Разумеется, так тебе лучше. Девять форинтов пятьдесят больше, чем семь двадцать.

— Нет, я не верю, — упрямо повторил Нанди. — Шаньо! Просто так не пойдешь с нами на работу?

— Дружба ведь останется, — пробормотал я. Сейчас, когда мы наконец заговорили об этом, все показалось мне не таким уж страшным. Собственно, ничего особенного и не случилось, ведь вот мы все так же стоим вместе и разговариваем в буфете. Я несколько успокоился. — Оттого, что я уйду в артель, дружба наша не разрушится.

— Оно конечно, — буркнул Марер, — дружба так просто не забывается.

— Черт возьми, — пробормотал Нанди. — Вот так неожиданность…

— Мы будем встречаться, как и раньше, — начал я, — по воскресеньям ходить на стадион, смотреть, как играет Нанди. Вы будете заходить к нам.

— Черт возьми, — все еще бормотал Нанди.

Он посмотрел на меня, но я отвел глаза.

— Все останется по-прежнему, только что работать будем в разных местах, — упрямо повторял я. Теперь мне стало полегче. Я очень боялся этого разговора и вот увидел, что ничего страшного не произошло.

— Ну, — бросил Марер, — нам пора.

— Разумеется, все останется по-старому. Мне пришлось согласиться на это, чтобы все было тихо-мирно. Может, у нас скоро ребенок будет… Понимаете. Но верьте, ничего особенного не случилось…

Мы вышли на улицу. На углу остановились, повернулись друг к другу.

— Я ведь хотел вам рассказать, — тихо произнес я.

— Ладно, чего там, — ответил Марер.

— Черт возьми, — все еще бормотал Нанди. Настроение у него явно испортилось.

— Сердитесь на меня?

— Эх! — махнул рукой Нанди.

— Что ж, понятно, — продолжал я. Здесь на улице все приобрело совсем иную окраску. Стало неправдоподобным и очень неприятным.

— Нет, — ответил Марер, — мы не можем на тебя сердиться. Ты же это не ради себя делаешь. Если так посмотреть, выходит, что ты вроде прав.

— Говоришь, я прав? — спросил я с признательностью.

— Я сказал — выходит так, что ты вроде прав. Ну, мы пойдем…

— Когда встретимся? — спросил я.

— В воскресенье я играю, — сказал Нанди и, протянув мне руку, печально улыбнулся. — В три часа на малом поле.

— В три, — повторил Марер. Мы пожали друг другу руки.

Они уже пошли было, но я вдруг закричал им вслед:

— Подождите!

Они остановились, обернулись ко мне.

— Скажите, вы сейчас обо мне очень плохо думаете? — спросил я.

— Дурень ты! — ответил Нанди.

— Ничего плохого мы не думаем. Если б думали, — сказали бы, — поддержал его Марер.

Я помахал им вслед и пошел домой. Возле дома остановился. «Вот и все, — подумал я. — Ничего особенного не произошло». Окинул взглядом огромное серое здание. Такие показывают в английских кинофильмах. С колоннами по обе стороны подъезда, с тимпаном на фронтоне и номером на тимпане. Восьмерка, выведенная на хрустальном стекле, ярко светится и вечером. Было прохладно. Из соседней пекарни ветер доносил запах свежего хлеба. «Отныне мы живем здесь, мы — Регина и я. Дом номер восемь». Я ждал, что ко мне придет какое-то хорошее, теплое чувство. «Ничего особенного не случилось», — подумал я. И ждал, что эта мысль меня успокоит. Затем вошел в подъезд. Стал подниматься по лестнице. Она была мне совсем чужая. Весь дом был для меня очень чужим. «Привыкну. Еще будет казаться, будто всю жизнь только здесь и жил». Но пока еще не очень верилось в это.

Утром перед экскурсией в Дёмёш учитель на мгновенье заколебался: какие туфли положить в рюкзак — теннисные, на резиновой подошве, или горные, на веревочной? Он включил радио. «Переменная облачность, местами кратковременные дожди», — сообщил диктор. Учитель решил взять туфли на веревочной подошве. Резина скользит на мокрых скалах, а веревка, набухнув, только плотнее прилипает к ним.

Их было сорок шесть, так что заказали специальный автобус. Собственно говоря, тут слились два класса — его и Секереша. Уже у Бекашмедера ребята шумно заспорили.

— Ты говоришь, у карабина яйцевидная форма? Голова у тебя яйцевидная, вот что!

Кто-то с чувством превосходства объяснял:

— Куда ставишь ногу, называется тритт, а за что цепляешься — гриф.

Раздался ломающийся голос Греци.

— А знаешь, что такое три точки фикс?

— Ну, что?

— Страховка. Словом, понимай так: у скалолаза из двух рук и двух ног три всегда на опоре и только четвертая нащупывает место.

Ребята заржали.

— Слыхали? Третья нога у Греци на точке опоры, а четвертая место нащупывает.

Они собирались в Кешерювёлдь, потом на вершину Предикалосека; там предполагали отдохнуть, затем спуститься со скалистого, острого хребта к маленькой часовне у источника Каинз.

Учитель был в скверном настроении. Вчера он узнал свою новую кличку, уже третью по счету. Первую он получил совсем молодым. Берталан. Он долго не понимал — его имя Ласло Бибо, почему же за спиной его зовут Берталан? Потом какой-то ябеда шепнул ему: Берталан — кличка осла. В классе учился мальчишка из Кишкунхалаша, он и налепил ему Берталана. (В Куншаге большинство ослов настораживает уши при имени Берталан.)

Это была грубая, но все же не жалящая шутка. Кличка вскоре стала отсыхать и года через два совсем отстала от него. Второе прозвище держалось дольше. Много лет его дразнили Выжималой. Эта кличка имела уже вполне определенный смысл: выжимала терзает, выжимает пот, портит жизнь бедных учеников. Еще в позапрошлом году во время урока он перехватил письмецо: «Выжимала сегодня часто протирает очки. Берегитесь, будет спрашивать!»

А теперь вот третья: Мушмула. Ее он тоже узнал из конфискованной записки. Что это может означать, какой ключ может раскрыть секрет? И стоит ли, нужно ли вообще его раскрывать?

Он сидел в автобусе и протирал очки. Значит, его все-таки не любят? Слишком строг с ними? Настолько, что они готовы восстать против него? Он и сам знал, что строг. А ведь не хотел быть строгим, питал отвращение ко всякому бездушию, был поборником порядка, разума, ясности. Он хотел лишь одного — честного порядка и ненавидел строгость: свою и чужую.

Почему его обижают? Три года назад он даже прервал свои эксперименты… Он был преподавателем математики. И его глубоко интересовало: почему, дойдя до алгебры, четырнадцатилетние души пасуют перед буквенными символами? Почему не могут сразу решать с помощью букв то, что играючи делают с цифрами? Он разработал серию примеров и вопросов, стенографировал ответы, чтобы проследить, где начинается колебание мысли, головокружение, обрыв.

Он записывал, чуть ли не протоколировал ответы, которые начинались смело или неуверенно, но всегда в конце концов прерывались, и его эксперименты были точны, как рентгеновские снимки. Стоило лишь взглянуть на них, и тотчас бросался в глаза очаг болезни.

А потом он заметил: ребята страдают от этого просвечивания, теряются, их парализует сильный свет. Его страсть испытателя чуть ли не обжигает их. Он довел почти до обобщений волнующие эксперименты… И бросил. Продолжать он не мог — нельзя врезаться в живой организм ножом прозектора. Он почувствовал свою жестокость. Это относилось ко времени, когда его прозвали Выжималой. Он отступил, словно и сам поранился. Он молчал и терзался искушениями. Пока на прошлой неделе… Опять он осознал слишком поздно.

На прошлой неделе он внезапно подверг испытанию честность своего класса, второго класса «А».

Автобус они оставили в Дёмёше.

По проезжей дороге с синими туристскими знаками, по вырубленному, безотрадному лесу они углубились в долину Кешерювёлдь.

Дорога поднималась довольно круто, но у Кунце легкие справлялись с подъемом, он даже тут орал.

— Теперь ты уже высоко держишь сахар!.. Слышишь, Рашони?.. Теперь ты уже высоко держишь сахар!..

Что может означать эта дурацкая фраза? И зачем ее надо кричать дважды на весь свет? К счастью, они дошли до разветвления долины: отсюда прямо к вершине Предикалосека вела скверная, каменистая тропинка, и Кунце отправился с теми, кто вместо проезжей дороги выбрал утомительную тропу. Его голос слышался теперь уже издалека:

— Спишь? Спишь?

Конечно, он и это повторил дважды.

Удаляющуюся группу вел его коллега Секереш, преподаватель венгерского языка.

Некоторое время они еще оставались в долине, потом у охотничьего домика свернули на охотничью тропку. Серпантинная лента тропы, еще один серпантин, потом плоский хребет Кешерюшгеринца. Здесь он остановил мальчиков.

— Посмотрите вокруг, ребята!.. Это даст уже некоторое представление о том, какой вид ожидает нас на Предикалосеке.

Кое-кто из мальчишек защелкал языком от восхищения. Это раздосадовало учителя, и он тотчас же двинулся дальше. Две минуты спустя щелканье стихло, ребята заметили, что он сердится. Он спешил вперед, они молча следовали за ним. Придерживаясь синих указателей, они за полчаса добрались до вершины Предикалосека. Группа Секереша прибыла туда значительно раньше и теперь приветствовала их криками сперва врозь, потом скандируя хором. Греци трубил в детский рожок.

Они посмотрели вниз — перед ними раскрылось утопающее в солнечном свете Дунайское ущелье.

— Драматическая красота! — сказал учитель.

Но почти никто не обращал на него, внимания, только Блашкович повторил:

— Драматическая красота…

От этого учитель расстроился.

Они стояли над пылающей рекой, под ними раскинулась глубокая, прохладная зелень долины.

Секереш едва успевал отвечать на вопросы.

— Господин учитель, что это?

— Вершина Надь Галла.

— А тот тройной конус?

— Гора Шошхедь.

— А вон там, совсем позади?

— Надь Иноц… Чованьош… Хидегхедь…

Он отошел в сторонку. Мальчики сейчас так кричали, были так счастливы, пылание реки отражалось в их глазах, но все они, все до одного провалились на испытании честности! Все, все до единого! Он бросил сигарету, она показалась ему горькой.

Ох, это испытание… Оно было до жестокости просто.

Он начал урок с раздачи таблиц, размноженных на машинке. На каждом листке был один и тот же цифровой квадрат: в семи рядах по семь чисел, от единицы до сорока девяти, но разбросанных в беспорядке.

— Задание такое, — объяснил он, — найдите в квадрате единицу, затем двойку, тройку и так до сорока девяти, — и каждую зачеркивайте, строго придерживаясь порядка. Посмотрим, кто закончил быстрее всех, кто вторым, третьим, десятым и, наконец, кто окажется замыкающим.

— А что вы узнаете, господин учитель? — спросил Ленард.

Ленард не принадлежал к числу нахалов, только всегда любопытничал.

— Опять любопытничаешь? — обратился он к нему. — Хорошо, я скажу. Так вот, я узнаю о многом. О вашей способности ориентироваться. О быстроте реакции. О чувстве математической уверенности. И подобное…

Он лгал. Он хотел узнать совсем другое.

— Словом, все меня поняли? — Он лгал, и от этого у него першило в горле, пришлось откашляться. — Кто окончит, встанет и скажет: «Я готов!».

Он оглянулся. На него смотрели ничего не подозревающие глаза.

— Итак, приступим… Начали!

Он встал у доски, повернулся к ребятам спиной, глянул на ручные часы и, взяв в руки мел, стал ждать.

Первое «готов» прозвучало через четыре минуты. Это был Кунце, ловкий, сообразительный Кунце. Учитель быстро написал на доске его имя. И теперь посыпалось, затрещало множество «готов», «готов», «готов». Последним оказался Блашкович. Все смеялись над тем, что отстал хороший ученик. Учитель тоже смеялся. Он не любил Блашковича. Он был сонным, прилежным, надежным, но бесцветным, как вода.

— Ребята, внимание! — учитель прервал галдеж. — Сейчас последует вторая часть задания. Более трудная… Сейчас вы получите по десять цифр в десяти рядах, словом всего сто. Они тоже беспорядочно разбросаны. Задача такая же… Вычеркивать цифры по одной от единицы до сотни. Кто будет готов, заявит.

Йене Барчаи. Пейзаж.

На рассвете грузовик привез Ласло Чера в больницу. Его положили в отдельную палату. Врач, осмотрев его и прочитав скорбный лист, сказал медицинской сестре:

— Умрет.

Чер открыл глаза.

— Сделайте мне искусственный желудок, — тихо проговорил он. — Пока во мне есть хоть капля крови, я буду жить.

Врач повернулся к сестре:

— Бредит.

Чер услышал и ответил:

— Я не брежу. Сделайте мне искусственный желудок, под мою ответственность.

Врач устал, всю ночь он не смыкал глаз, он отвернулся от больного и направился к выходу. У двери сестра спросила его:

— Что будем с ним делать?

— Что-нибудь, конечно, сделаем, — сказал врач, — но у него двенадцать проколов в желудке.

— Искусственный, — тихо произнес Ласло Чер.

— Бредит, — повторил врач. — Приготовьте ему успокоительного.

Ласло Чер безнадежно шевельнул рукой; он чувствовал, что сознание его абсолютно ясно, а это требование — не что иное, как отчаянное желание жить. Всю жизнь он желал добра, почему даже сейчас ему приходится страдать? Всю жизнь он хотел совершать великие дела, почему у него ничего не получалось?

Во время экзаменов на аттестат зрелости его провалил по двум предметам председатель комиссии по фамилии Эрдеи. В войну Эрдеи возненавидел род человеческий. Вместе с Ласло Чером он провалил еще четырнадцать экзаменующихся.

— Ваш отец поденщик? — спросил он Чера.

— Да.

— Рассказывайте мне сказки, — сказал Эрдеи, — как может поденщик обучать сына? Можете на это ответить?

Ответить он не мог, ибо до сих пор заботы всегда обременяли не его плечи. И эта несправедливость настолько глубоко въелась ему в душу, что иногда он и сам, если судьба так складывалась, тоже бывал несправедливым.

Лежа с запекшимися губами на белой постели, он не чувствовал никакой боли. Вернулся врач, пощупал у него пульс.

И мало того, думал Ласло Чер, когда я вернулся домой после оглашения результата экзаменов, умер отец.

Чер тогда взял на плечо косу и пошел косить люцерну на поле, что возле замка. Он косил и под мерные взмахи косы думал лишь об одном: отец умер, я провалился. Взгляд его из потных глазниц был устремлен в пространство. В сумерках в поле по тропинке пришла Маргит Рабина, его двоюродная сестра. На плече у девушки был пустой мешок. Чер окликнул ее:

— Куда идешь?

— Свиньям травы набрать.

— Бери люцерну.

Он набивал мешок, а Маргит сидела на скошенной люцерне. Потом и он сел рядом. Ему тогда было восемнадцать лет, а Маргит двадцать. Обнял он девушку за плечи, притянул к себе; Маргит, сопротивляясь, проговорила:

— Что ты о себе воображаешь?

— В полдень умер мой отец, — сказал Чер.

Ничего другого он не сказал, а об экзаменах на аттестат зрелости — никогда никому ни слова. Ну а Маргит, конечно, на рождество вышла замуж за Менюша Кисела, которого на мельнице считали хорошим мельником. А из Ласло Чера так ничего и не вышло, не пошел он писарем в контору сельского управления, хотя мог пойти, не пошел и на пересдачу экзаменов, а записался добровольцем в солдаты, стал затем полицейским, но и оттуда его уволили. Был он потом на технической партийной работе, и чернорабочим, некоторое время шофером на грузовике и только после пятьдесят шестого стало казаться, будто из него все-таки что-то выйдет.

— Звонили из полиции, — сказала медсестра врачу, — хотят его допросить.

Да, он и в пятьдесят шестом знал, где его место, не поколебался, знал, что правильно, и тогда показалось, выйдет из него что-то. Он даже матери сказал:

— Увидите, из меня что-нибудь да выйдет!

Услышав это, врач сказал сестре:

— Бредит.

Ласло Чер уже не глядел на них, он прислушивался к себе, искал причины, испортившие его жизнь. Вот придут полицейские, думал он, что им сказать? С чего начать, чтобы они хоть что-нибудь поняли?

Быть может, старый тирпак — конечная причина всему. И за то, что он натворил, старый тирпак сгниет в тюрьме.

Врач обратился к сестре:

— Приготовьте операционную. Он агонизирует.

Но это не было агонией. Чер лишь прислушивался к себе.

Впервые он встретился со старым тирпаком в тот день, когда узнал, что его территорией будут хутора. Он получил еще троих людей на подмогу, но не очень-то высоко ценил их. Прежде, чем сесть в грузовик, Ласло Чер выпил два литра вина. Один из его товарищей-агитаторов заметил:

— Не пей, опьянеешь.

— Никогда еще не напивался, — ответил он.

Хутора примыкали к маленькой деревеньке. Он чувствовал, что превратит ее впоследствии в большое село. Через хутора проходил канал. Он увидел, что шлюзы его в целости и сохранности, по обеим сторонам канала лежали хорошие земли. Здесь мы разобьем райский сад, думал он.

Когда они прибыли, Чер спросил у председателя сельсовета:

— Каково положение?

— У нас уже две бригады есть, но знаете ведь, товарищ, какие люди тяжелые.

Он уже видел райский сад и сказал:

— Скоро не будут тяжелыми.

— Тирпаки, — произнес председатель совета.

— Нечего меня учить, — возразил Чер. — Меня уже учил уездный секретарь Менюш Кисел.

Он видел, что в конторе председателя сидит еще какой-то старик.

— Я дам вам Андраша Маркуша, — сказал председатель совета. — Он член партии. На прошлой неделе только он и вступил…

Потом старик шел рядом с ним по улице, когда они направлялись ко двору Марцелла Котуна.

— Мы пришли по делам производственного кооператива, — уже в доме сказал Ласло Чер Котуну.

— Пришли, так пришли.

Чер не любил канительную работу, да и вообще считал, что в мире все движется слишком медленно. Еще в мастерской на транспортном предприятии ему сделали кастет. Этот кастет он теперь надел на пальцы.

— Надо создать крупное хозяйство, — заявил он. — В интересах социализма.

— Не в моих интересах, — возразил Котун.

— Я с первого взгляда понял, — продолжал Чер, — что здесь можно создать райский сад. А вы не сумели свою землю использовать.

Котун упрямо повторил:

— Не в моих интересах.

— А ведь и тебе было бы лучше, — заговорил старый тирпак.

Чер был ему благодарен.

— И вам лучше будет, — Чер положил руку на плечо Котуна. Котун чуть пошатнулся.

— Я буду жаловаться, — заявил он. — Ваше дело убеждать, а не драться.

— Это я дрался?

— Вы меня ударили кастетом.

— Товарищи, ударил я его кастетом? — спросил Чер.

Маркуш отрицательно покачал головой.

— Никто никого не ударял, — подтвердили остальные.

В дверях стояла крупная, пышная женщина, жена Котуна. А у Марцелла Котуна ресницы были белыми, и Ласло Чер подумал: не подходят они друг другу.

Он спросил женщину:

— Вы видели, как я его ударил?

— Не видела.

Он почувствовал, что битву с этим хуторянином он выиграет. Чер обратился к нему:

— Вот и ваша жена не видела.

— Вы меня ударили кастетом, — утверждал Котун. — Я схожу к врачу, а он-то уж скажет.

— Вы хотите дискредитировать организационную работу, — сказал Чер. — Вы клевещете на нас.

Надо было припереть Котуна к стенке и официально, чтобы дело пошло гладко и скоро. Чер знал, что он несправедлив, но не хотел над этим раздумывать. Эрдеи тоже несправедливо поступил со мной, думал он.

И что же? Действительно, было кстати, что тирпаки немного струсили, теперь они могли ходить по хуторам, и перед ними раскрывались все двери.

Вот только взгляд старого Андраша Маркуша спустя несколько дней стал каким-то подозрительным. Чер даже спросил у него:

— Что вам во мне не нравится?

Старый тирпак взглянул на него и ответил:

— Чужой ты здесь, сынок.

В это время они направлялись к хутору Матяша Фодора.

— Потому что гоню скот в хлев? — сказал Чер. — Луплю их по бокам, чтоб быстрее пошевеливались?

Старый тирпак промолчал.

У Матяша Фодора хутор был в двадцать хольдов. На шкафу у него стоял батарейный приемник, в стеклянном буфете красовалось много книг. Чер посмотрел книги и спросил у Фодора:

— Вы читали Стейнбека?

— Читал. Поганый там был мир.

— Здесь такого не будет, — заявил Чер. — Правда, и мы создадим крупное хозяйство, но не так, как американские банки. Мы все отдадим в собственность коллективу.

Матяш Фодор спросил у старого тирпака:

— Сколько кооперативов хотите здесь организовать?

Чер торопливо перебил:

— Один.

— Один?

— Когда много людей вместе, это большая сила.

Матяш Фодор пояснил, снова обращаясь только к старому тирпаку:

— Кое-где это хорошо… В большой стране, конечно, здорово, а наша страна маленькая, здесь другой подход нужен. Надо бы создавать крупные государственные хозяйства и мелкие кооперативы на семейно-родовой основе. Вот это, по-моему, дело! На четырехстах-пятистах хольдах земли с собственными машинами, это да!

— По обе стороны канала, — сказал Чер, — можно заложить райский сад. Но для этого нужно, чтобы и деревня, и все хутора были заодно. Много людей потребуется. И выдержка нужна. Тогда через три года миллиардерами станем.

Но Фодор гнул свое:

— Никто еще не задумывался, что здесь можно было бы сделать. Цветущий мир, вот что, ведь двадцать человек, это двадцать человек, и нужно, чтобы они действовали заодно, сообща, по одному принципу, с равным пониманием, чтобы все двадцать, а не один, решали бы, что нужно делать на двадцати тысячах хольдов. Это надо учесть — наши особенности, и здесь будет цветущий мир.

«Кто этот Маркуш, — думал Чер, — почему только к нему обращаются?» Его раздражало, что Фодор вел себя так, словно его, Чера, тут и не было.

— Так мы раздробили бы свои силы, — сказал он.

Фодор наклонился к Маркушу:

— Надо только объявить людям про такой кооператив.

Чер повернул крестьянина к себе.

— Вы что думаете, до каких пор страна сможет дышать с таким мелкотоварным производством? Тогда лучше и не стоит начинать ничего.

— Я сказал, хорошо было бы много крупных государственных хозяйств, — произнес Фодор. — Надо только понять меня.

— Вас понять нельзя. Не о том речь идет.

— А я такой кооператив хотел бы, — упрямо проговорил Фодор.

Наступила тишина. Чер видел, что взгляд Андраша Маркуша устремлен вдаль.

— Вы вступите? — спросил он у Фодора.

— Я такой хотел бы, — повторил хозяин.

— Вступайте, — сказал Чер, — мы еще поговорим об этом, а теперь нас и в других местах ждут.

Когда трудное было позади и они вышли, Ласло Чер улыбнулся, так как знал, что не скоро представится время обсуждать это: очень уж разного хотят они оба.

На дворе возился сын Фодора, Янко, у которого только-только пробивался пушок на подбородке. Он крикнул отцу:

— Сделаем, отец?

— Этот сорванец уже на тракториста выучился, — сказал Фодор. — Так что я к кооперативу готовился, как видите.

Конечно, это Ласло Чера немного тронуло, но как только они перешли через канал, он бросил:

— Чепуха.

Маркуш мрачно посмотрел на него и тихо произнес:

— А все-таки ты его ударил.

— Кого ударил?

— Котуна. Кастетом.

Так, значит, и он ничего не понимает? Этот старый тирпак? Плетется тут, а того не знает, что время сейчас такое, нельзя плестись — мчаться надо, иначе задохнешься. И он, значит, ничего не понимает?

За два дня до организационного собрания они сидели на хуторе Андраша Маркуша. Чер уже знал, что местная парторганизация и сельсовет хотят в председатели старого тирпака. Имя Ласло Чера даже и не упоминалось.

Они пришли к старику, и тогда Чер увидел, что у старого тирпака есть дочь.

— В председатели вас хотят, — заявил он.

— Ладно, — ответил старик.

— А вы хотите?

— У меня нет другой радости, кроме моей единственной дочки, — сказал старый тирпак. — На старости лет мне послана в утешение. Столько-то я всегда наработаю, чтоб она ни в чем не нуждалась.

Не годится он в председатели, думал Ласло Чер. Этот Маркуш мягкотелая улитка, где в нем твердость? Может, и не коммунист он вовсе, а просто партийный билет носит.

— Ну, ладно, беседуйте, — сказал он.

И вышел к девушке.

— Ты славная, — обратился он к ней.

Девушка улыбнулась.

— Как тебя зовут?

— Тери.

— Сколько тебе лет?

— Шестнадцать.

— Значит, ты уж взрослая девушка.

Тери покраснела до корней волос.

— Идите лучше отсюда, — сказала она.

— А парень у тебя есть?

— Идите-ка отсюда.

— Сперва поцелую, — сказал Чер.

Тери мяла в лохани картошку для свиней.

— Или я тебе не по сердцу? — спросил Чер.

Девушка молчала.

Ласло Чер вдруг схватил ее да так, что она и вздохнуть не могла в его руках.

— Сломаю тебя.

— Отпустите.

— Сломаю.

У Тери полились слезы. Тогда Чер отпустил ее и вернулся в комнату. Он думал, что девушка эта такая же, как ее отец. Просто маленький славный лягушонок, ничего больше. Но взгляд девушки не забывался, ее черные глаза сверкали перед ним, а когда он вышел из дома, то увидел, что Тери болтает с сыном Фодора. Он крикнул ей:

— Его ты не боишься?

— Идите, идите по своим делам, — сказала девушка.

«Ишь, как разговорилась», — подумал Чер. Он вышел на берег канала и долго там сидел. Но думать не мог, места себе не находил, даже о райском саде не мог помечтать, а все лишь о том, как развязался язык у девушки.

Внезапно он вскочил и большими шагами направился к дому Марцелла Котуна. Солнце уже село. Он сильно постучал в дверь. Ему открыла жена Котуна и начала отступать от него, пока не дошла до кухонной скамьи.

— Я ждала тебя, — сказала она.

— Две недели? — спросил Чер.

— Две недели каждый день, — ответила женщина.

— По крайней мере узнаешь, какой я мужчина, — проговорил Чер.

Маргит первая сказала ему, какой он мужчина. Еще и потом говорила, когда вышла замуж за Менюша Кисела. И так как он вспомнил о Маргит, ему расхотелось оставаться с женой Котуна.

Правда, ночь совсем уж опустилась на землю, он не мог сделать ничего иного, как заночевать в этом доме. Утром Чер позвонил по телефону Маргит. Он выждал, пока остался один в конторе сельсовета, и лишь тогда набрал номер.

— Ты могла бы сказать мужу, — спросил он Маргит, — что я хотел бы быть здесь председателем?

— Конечно, — ответила Маргит. — Конечно.

Верхом на лошади он приехал на берег канала. Издалека он увидел, что канавокопатель, взятый в соседнем государственном хозяйстве (там прервали известкование и одолжили им машину), не работает. Янко Фодор, болтая с водителем машины, стоял, опершись о колесо, и курил папиросу.

Еще издали он крикнул им:

— Почему стоите?

Ему даже не ответили. Люди сидели на откосе дамбы. Была ранняя весна. Земля была сырая, но они сидели там на откосе дамбы.

— Почему не работаете?

Арон Плос ответил:

— Неохота.

Впрочем, они даже не взглянули на Ласло Чера. Они слушали Матяша Фодора, уставившись ему в рот.

— Я уже хорошо все обдумал, — говорил Фодор. — Давно уж пора было парники приготовить, но что поделаешь, коли женщины не идут. Но коли я сделаю, что задумал… Есть у меня родственников семей пять, друзей человек пятнадцать, на всякую работу понимающий человек из семьи найдется. Я все подсчитал.

Ласло Чера охватил гнев.

— Саботируете?

Рядом лежали лопаты, заступы — люди подправляли канаву после машины.

— Кому-то надо бы за инструментом в хозяйство сходить, — объяснил старый тирпак, — но что я ни говорю, все напрасно.

Он был бригадиром.

— Пока инструмент прибудет, — вставил Плос, — тут уж и вечер. Завтра утром успеем.

— Не успеем. Кто сходит? — спросил Чер.

— И не здесь вовсе надо было начинать, — сказал Марцелл Котун. — Поближе нужно было начать, все равно в этом году мы не сможем оба берега канала доделать.

— Договорились ведь, что здесь начнем, — произнес старый тирпак. — Зачем об этом снова говорить?

— А вы тоже только поддакиваете ему, — Арон Плос кивнул в сторону сидевшего на коне Чера.

Председатель подъехал ближе.

— Вам не нравится, что я председатель?

— Другой бы лучше был.

— Кто?

— Хотя бы Маркуш, который вам поддакивает.

— Я бы лучше не был, — вмешался старый тирпак, — нечего огонь раздувать, на председательский пост молодой нужен.

А ведь Ласло Чер думал, что старик сам огонь раздувает. Он посмотрел на него, увидел сутулую спину и почувствовал, что любит этого старика.

— Вот лошадь, — сказал он, — кто съездит за инструментом?

Никто не двинулся.

— Я не умею верхом, — сказал Маркуш.

Кровь бросилась в лицо Ласло Черу.

— Так и будете сидеть? — спросил он. — Ждать, пока лень тут нас заест?

Маркуш взял лопату и направился в поле.

— А если нету машины? — говорил Чер. — Руками нельзя копать? Заступом, лопатой нельзя?

Он взмахнул ореховым прутом.

— Пойдемте работать.

Маркуш медленно рыл водоотводную канаву, остальные глядели на него, попыхивая трубками.

— Не понимаете, когда по-хорошему говорят? — спросил Чер.

Всегда на этом все застревает, думал он, я тут им хоть царство небесное переделай, все равно все застрянет, лень всему загвоздка, запасы с прошлого года у них есть, вот они и не работают, прав Матяш Фодор, давно пора парникам быть, через три недели уж черенки да рассаду сажать можно, а какую?

— А ну! — прикрикнул он на людей.

Они не двинулись.

Ласло Чер стегнул коня по крупу и наехал на сидевших. Из горла вырвалось шипение:

— Не понимаете по-хорошему?

Арон Плос вскрикнул.

Услышав его крик, выпрямился и Маркуш. Конь, заржав, вскинул морду, в испуге попятился; Ласло Чер видел, как на левой кисти руки Плоса медленно растекалась кровь. Большой некрасивый человек заплакал.

— Не плачь, — говорили ему остальные.

Котун вырвал кусок из рубахи.

— На работу, — тихо сказал Чер.

Люди подняли лопаты и пошли вслед за Маркушем.

Арона Плоса он сам отвел к врачу. Врач сделал все, что полагалось, но Ласло Чер не находил покоя. Он впился зубами в кулак: почему я такой невезучий?

К вечеру приехал Менюш Кисел и долго сидел с ним в конторе.

— Офицером хотели тебя сделать, — говорил он позднее, — так? Ты отказался выполнить приказ.

— Это был плохой приказ, — сказал Чер.

— Полицейским тебя поставил, верно?

— Верно.

— Ты закатил оплеуху капитану.

— Мягкотелый червяк был он, а не капитан, — заметил Чер.

— Я предложил тебя в председатели, — неумолимо продолжал Кисел. — Грязное это дело предлагать человека только потому, что он родственник. Теперь возбужу против тебя дисциплинарное дело, понял?

«Я хочу райский сад, — думал Ласло Чер, — неужели нет никого, кто поймет меня? Эти не хотят летать, даже Кисел, они хотят всегда ползать в грязи, что же сделать, чтобы заставить их полететь?»

Все же по совету уездного секретаря Ласло Чер вечером пошел к старому тирпаку. Когда он брел по хуторским тропинкам, его охватил страх, такого страха он никогда еще не испытывал. Я совсем одинок, думал он, а до сих пор никогда не чувствовал, как страшно быть одному.

— Я хочу добра, — сказал он старому тирпаку.

— Знаю, — ответил Маркуш.

— Хочу, чтобы мы стали богатыми.

— И это знаю, — сказал старик.

— Чтоб королями зажили в своих владеньях.

Старый тирпак кивал головой.

— Осенью на холмах хочу посадить сто хольдов плодовых деревьев, яблонь «Йонатан». Хочу закончить закладку сада, почему же люди меня не понимают? Вы понимаете?

— Я тебя понимаю.

— Нельзя, чтобы каждый день бригады собирались только к десяти часам. А с курами уже по домам. Я от злости лопну.

— Хутора больно далеко, — сказал старик.

Тери принесла вина. Ласло Чер снова смотрел на нее и знал, что не забыл этих черных глаз.

— Я одинок, — произнес Чер. — Люди только ругают меня, а ведь я хочу им добра.

— Я никогда не ругал тебя перед людьми, — возразил Маркуш.

— Я поставил бы вас рядом с собой, — сказал Чер, — всегда были бы рядом. Большие бы мы дела своротили. Тогда, может, и остальные к нам пришли бы.

Маркуш, глядя вдаль, сказал:

— Я уже стар.

— Вы будете моим заместителем.

— Устал я, сынок.

— И вы против меня?

Старый тирпак чокнулся с ним.

— Я-то понимаю, что ты хочешь новый мир здесь построить.

— Ну и что?

— Одному невозможно.

Тери принесла и еды. Глядел на нее Ласло Чер и очень хотел, чтобы они его приняли к себе.

— Примите меня к себе.

Маркуш промолчал, девушка тоже, они, видно, не совсем поняли его просьбу.

— Знаете, сколько во мне силы?

— Человеческие слова тоже нужны, — сказал старик. — Не только решать за людей, но и обсуждать с ними дела, сынок!

— О, господи, — воскликнул Чер, — я по горло сыт обсуждениями.

Он хотел лишь одного: любыми средствами сделаться для них своим. Он очень желал этого. Побыстрее. Он захотел, чтобы Тери проводила его. Стояла темная ночь.

— Если б ты была со мной, — сказал он девушке, — и отец бы твой со мной был. Полностью.

— Я и так с вами, — смеясь произнесла Тери.

Ласло Чер думал о том, что всегда любил ее черные глаза. И еще думал о том, что необходим свершившийся факт, и тогда он станет для них совсем своим.

— Лучше пойти домой огородами, — сказал он.

— Ну и идите.

— Покажи дорогу.

Они дошли до ворот сада, Тери открыла маленькую калитку и выпустила его. Чер сдавленным голосом спросил:

— Есть здесь тропинка?

— У омета, — ответила девушка.

— Покажи.

Тери, съежившись, дошла до скирды.

— Отсюда прямо на берег канала выйдете.

Чер схватил ее за талию, закрыл своими губами ее рот, упрямо стиснул, так, что девушка и трепыхнуться не могла. Он ощущал ее тонкое, мягкое тело. Тогда он вспомнил, что думал о ней. Будто она всего лишь маленький лягушонок.

— Лягушоночек.

Девушка плакала.

— Маленький лягушоночек, — повторил он. — Не бойся ничего. Я на тебе женюсь.

Рано утром он вскочил на коня и поспешил обратно к старому тирпаку, чтобы попросить отдать за него Тери. По дороге его попыталась задержать жена Котуна, но он не остановился. Он очень торопился, хотел застать дома Маркуша.

На дворе хутора пищали голодные куры. Настойчиво хрюкали две свиньи. Чер пощелкал по решетчатой дверке крыльца и прошел прямо в комнату. Маркуш сидел у стола, словно и не вставал из-за него с самого вечера. Перед ним стояло вино.

— Тери? — спросил Чер.

— Ушла.

— Куда?

— В городе у нее тетка живет.

— Когда вернется?

Старик взглянул на него налитыми кровью глазами.

— Она не вернется.

— Как так не вернется?

— Будет работать на табачной фабрике.

Ласло Чер, сломленный, сидел на стуле и думал, что теперь делать? Надо сказать, что он хочет жениться на Тери, что ему это очень нужно и поскорее, тогда, быть может, все станет на место. Но он лишь смог проговорить:

— Совет не выдаст ей разрешения на работу в городе. Это точно. Я запрещу. Поняли?

Старый тирпак пил.

«Надо бы сказать, что я хочу жениться на Тери, — думал Чер. — Но ведь здесь ее нет!»

Он встал и ушел.

Старика он не видел долго. На поле тот почти не заглядывал. Если иногда и встречал его, старик всегда был пьян. А ведь я хотел жениться на его дочери, думал Чер, и это им плохо?

В уезде он получил дисциплинарное взыскание, после этого решил поискать Тери. Дом он нашел, но его не впустили. Он стал стучать кулаком по окну, но и тогда его не пустили. Идти ему было некуда, он отправился в корчму и там очень много выпил. Так помнится ему, что тогда он впервые напился пьяным.

Летом, когда огороды начали приносить доход, он заказал черенки яблонь. После молотьбы приказал возить навоз на холмы, готовить почву для плодовых деревьев. Но наступила осень, а работы не были закончены. Прибыли черенки, их пришлось убрать в амбар.

Люди жались друг к другу, шептались о чем-то. Когда вблизи появлялся Ласло Чер, шарахались в стороны. Что сделать, думал он, чтобы они держались ко мне ближе.

А может вся беда в том, что хутора очень далеко расположены?

Он хлопотал о строительном материале, взял к себе мать, чтобы люди видели: он тоже хочет поселиться в деревне. Туда надо переселить всех. Чтобы они были рядом с ним и забыли хутора, и увидели электрический свет.

Впервые за много времени он созвал собрание.

— Надо заказать строительный материал, — сказал он. — Будем строить дома в деревне. Если на это даже уйдет весь годовой доход, и тогда мы выгадаем. Если придется взять кредит, все равно мы только выгадаем. Трудности мы переборем, вот увидите. Я только спрашиваю, в каком темпе производить переселение. Высказывайтесь.

Стояла тишина.

Люди глядели на него, и была тишина.

— Высказывайтесь, — снова произнес он.

Молчали долго. Потом встал Матяш Фодор:

— Я предлагаю снять с председателей Ласло Чера. И предлагаю выбрать председателем Андраша Маркуша.

Чер улыбался и не хотел верить.

— Ну, тирпаки, — продолжал Фодор, — кто согласен, поднимите руку.

Матяш Фодор рехнулся, подумал Чер.

— Боитесь? — спросил Фодор.

Руки поднялись. Весь зал заполнили поднятые руки. Ласло Чер ничего не видел, кроме поднятых рук.

— Чего вы хотите? — тихо спросил он.

Люди молчали. Только Матяш Фодор снова заговорил:

— Андраш Маркуш — председатель. А вы спускайтесь-ка отсюда.

— Почему? — спросил Чер.

Ответа не было, они только глядели на него.

Он спустился с подмостков и, словно не в себе, пошел по рядам, все время повторяя:

— Почему?

Люди глядели на него со страхом. И не отвечали.

— Я хотел, чтоб здесь расцвел райский сад.

Те, кто сидел с краю, отодвигались от него, словно боясь, что он прикоснется к ним. Он смотрел, за что бы ухватиться?

— Я поеду в уезд, — сказал он.

В конце зала стояла жена Марцелла Котуна.

— Я поеду с тобой, — шепнула она.

Но он оттолкнул ее от себя.

— В уезд поеду, — повторил он.

Едва выйдя на улицу, он понял, что не смеет ехать в уезд. Не смеет глянуть в глаза Менюшу Киселу. Он услышал за собой быстрые шаги.

А ведь надо куда-то пойти, подумал он, где-то сказать, что я хотел добра, хотел устроить здесь рай, может хоть где-то меня поймут?

Тот, кто шел следом, окликнул его:

— Обернись! Не хочу протыкать тебя со спины.

Он повернулся, сначала даже не разглядев, кто стоит перед ним, но потом по странной пьяной походке узнал старого тирпака.

— Вынь-ка нож, сынок, — произнес окутанный сумраком человек. — Не ходи уж ты в уезд.

Рука Ласло Чера двигалась очень медленно.

— Вынул?

— Да.

— Защищайся.

Вдруг Чер почувствовал, что рука его онемела и не подчиняется ему.

Больной тяжело дышал, тело его купалось в поту. Врач, держа его за запястье, сделал в предплечье укол. Вошла другая сестра и сказала, что главный врач готов к операции.

У кровати сидели двое полицейских в штатском. Ласло Чер сначала не знал, кто они, потом вспомнил, что ждал их. Он собрал силы, хотел сесть, но врач не позволил. Сестра отерла ему лоб.

Дюла Феледи. Два фриза.

Звонарь облокачивается на подоконник. Если смотреть отсюда, снизу, голова его кажется маленькой, как у трехлетнего ребенка. Я улыбаюсь его беспомощности и только сейчас обнаруживаю, что у повелителей высоты отнят тот престиж, что вытекает из их местоположения и полагается им по должности. Еще хорошо, что дядюшка Антал мало обращает внимания на это. Но, безусловно, большая утрата, что отсюда, с земли, не видно его хорошо ухоженных рыжих усов.

— Даже те, кто ходят под облаками, теряют кое-что, — поддразниваю я его иногда при встрече.

— Или другие люди теряют из-за этого, — однажды высокомерно обрезает он.

— Что касается усов, это бесспорно, — я почтительно воздаю ему должное.

Я бы и сейчас охотно втянул старика в подобную словесную перепалку, он весьма склонен к этому, но он находится очень высоко и до сих пор не заметил меня. Завтра в В. будет ярмарка, подготовка к ней идет полным ходом, и старик с увлечением наблюдает. Мне кажется, он смотрит на Слепого Парня, который в пятьдесят шестом потерял зрение от осколков гранаты, но несмотря на пустые глазницы, даже на высоте восьми метров так уверенно сохраняет равновесие, изгибается, налаживая карусель, словно помимо своего занятия он был еще и канатоходцем.

Я много лет знаком с дядюшкой Анталом и знаю, что такое захватывающее зрелище для него дороже десятка проповедей. Помнится, и в прошлом году вот так же за день до ярмарки он специально поднялся на колокольню, чтобы сверху полюбоваться ловкостью Слепого.

В этот момент он замечает меня. Он, видимо, рад, и вместо приветствия машет, чтоб я поднялся. Неловко, словно растерявшийся немой, я пытаюсь махать в ответ. Мой жест выражает нечто вроде того, что было бы странно подняться сейчас, на виду у всей деревни, ведь это означало бы какую-то привилегию. Но он, кажется, не принимает моего объяснения, потому что вразумительным жестом дает понять, что идет мне навстречу.

Когда я поднимаюсь по скрипучим, крутым деревянным ступенькам, у меня мелькает в голове, что он уже раз приглашал меня. Он хотел сверху показать деревню, потому что, — как он говаривал не раз, — с высоты колокольни она совсем другая, чем когда идешь по улицам. Дворы, гумна, одетые в зелень сады скрывают тайны, которые никто другой не может знать, кроме него, вот разве только звонарь католиков, но «между нами говоря, у него слабые глаза».

На колокольне темно и сквозит… Суровую обстановку смягчает лишь стон больших, величиной со шкаф, часов. Они отбивают каждые два часа, так что надо ждать еще час. Правда, вместо них тикает мое сердце так, словно вот-вот выпрыгнет из груди. Нелегкое дело взбираться на колокольню, особенно с непривычки. Но этот труд окупается.

— Ну, каков вид? — спрашивает звонарь, когда я становлюсь к окну.

— Прекрасный!

— Это мое кино, — говорит он, словно насмехаясь над собой.

— А настоящее?

— Туда я не хожу. Это занятие для молодых, да потом там надо платить, а здесь мне платят. Не лучше ли так-то?

— Но и однообразнее.

— Я часто ловлю себя на том, что я прямо законченный сыщик. Стоит только выглянуть, как видишь и то, чего не хочешь. Послушайте одну историю… Смотрю я недавно, что-то один из наших руководителей все ходит задворками. Что ему там надо? Главное, меня смущало, что иногда он везет что-то на тележке. Несколько дней спустя я догадался, что у него, наверное, какие-то делишки с бывшим помощником нотариуса. И что же вы думаете? Тот откармливал ему двух свиней. Такого я еще не слыхал: господин нотариус возится с помоями! Но не в этом интерес, а в том, почему это руководитель не откармливает их дома, при помощи жены, где есть и место и возможности для этого. Чтобы народ не шушукался?.. Я уже было позабыл всю эту историю, когда шило вылезло из мешка. Тот, о ком идет речь, был секретарем совета где-то в области Зала. Поговаривали о нем, что он больно напористый. Здесь, можно сказать, он ведет себя тихо… Словом, оттуда он попал в область Веспрем, а из Веспрема в пятьдесят седьмом к нам. Но неисповедимы пути господни! Наш районный врач — сын крестьянина как раз из того места, где этот товарищ секретарствовал. Думаю, от него могли там узнать, что он поселился у нас. И представьте себе, вскоре явился к нему один тамошний крестьянин с приятелем и, говорят, грозил ему. Требовал возмещения убытков, потому что тот еще в пятьдесят втором году забрал у него двух свиней, беззаконно, сверх поставок. Да еще оштрафовал его, потому что крестьянин якобы держал их не дома, в хлеву, а прятал в какой-то яме. А крестьянин на деньги, что рассчитывал выручить от продажи свиней, хотел лечить жену… Ну, что скажете, хорошенькая история через десять лет, не правда ли? Но я думаю, что у этого милого дела должна была быть и более серьезная подоплека.

Я улыбаюсь про себя страстному любопытству старика, а затем думаю, что если пришлось бы изображать в картинах изменения, происшедшие в жизни деревни, мы спокойно могли бы опереться на его глаза и память. Спокойно, потому что перед окном колокольни события проходят, как перед линзой кинообъектива. Сцены похорон и свадеб; пробуждения на рассвете; распахивающиеся двери хлева и появляющиеся во влажном пару батраки и сонная скотина. Можно было видеть нелады соседей, возобновляющиеся время от времени земельные тяжбы. Мечущиеся, жестикулирующие руки людей с высоты действительно казались смешными, как в немом фильме.

— Видите вон тот дом, где разбивают шатер для тира? — спрашивает он, показывая вниз.

— Тот, где во дворе мотоцикл?

— Там жил один крупный хозяин Янош Ш. Вы его, конечно, не могли знать. Хотите верьте, хотите нет, он порой бил жену кнутом. Она что-нибудь не так сделает — кнут так и щелкает! Этого, конечно, никто не мог видеть, за железные ворота заглянуть нельзя, но я-то находился малость повыше. Не в своем уме он был, это уж точно. Чуть что ему не по нраву, так часами скрипит зубами. За несколько дней до смерти прогнал от себя всех.

— Когда он умер?

— Две недели назад.

— А почему он всех выгнал? Разозлился?

— Не мог перенести, что видят…

— Что видят?..

— Ну да, как он помирает. Я все видел отсюда, сверху. Даже когда он уже едва мог двигаться и тогда все выходил во двор. Однажды выходит он и идет на гумно. Идет? Да куда там, плетется, сантиметр за сантиметром и вдруг останавливается там, где сейчас кринки сохнут. И начинает грозить кулаком небу: смотри, господи, что со мной сталось!

Двор, куда мы смотрим, освещает августовское солнце. Но напрасно: несмотря на яркий свет и сверкающий мотоцикл, двор кажется покинутым. Или упоминание об умершем делает его безлюдным?

Я продолжаю разглядывать дом. В его дверях появляется один из парней с ярмарки с ведром в руке. Наверное, идет за водой. Скучая, бредет обратно к гумну. Разглядывает. Что он там может видеть? Ничего! Дверь хлева открыта настежь, взад-вперед бродят куры. Сверху не видно, но могу представить себе, как в сарае наваленные грудой пылятся орудия, предметы старого мира. Деревянные плуги, зубчатые бороны, жерди и колеса. Колеса, которые так медленно и со скрипом тащили вперед крестьянский мир, что их уже полсотни лет назад следовало бы выкинуть. Колеса, которые в сумерках, словно катясь навстречу необычным приключениям, отбрасывали такие таинственные тени на пашни и канавы, что с тех пор я, как в детстве, верю, что и у неживых предметов есть душа. Они вызывали представление не о сказке, не о радости движения в мир, а предчувствие этого. Они сверкали на фоне зеленых полей кукурузы и, отражаясь на склонах глиняных холмов, кружились, словно колеса сказочных водяных мельниц. Я невольно вспоминаю стихотворение Есенина. Поэт прощается в нем с полевой Россией, со страной деревянных плугов, немазанных двуколок, с Россией серебристой тоски. Может статься, пишет он, я не пойму голоса новой жизни, но если бы снова прозвучала «траурная песнь» стонущих колес, я бы обеими руками зажал уши.

Я еще понимаю это стихотворение. История колес, вырастая в символ, еще постоянно скрипит в моей жизни. А вот двадцатидвухлетний внук покойного Яноша Ш., который выходит из двери кухни и начинает возиться с мотоциклом, думаю, понимает это уже весьма смутно. Он тракторист. Наверное, только что проснулся, дядюшка Антал говорит, что он день и ночь пахал.

Тем временем парень зачерпнул воды и идет обратно. Гумно после его ухода еще больше пустеет. На обширном пространстве, где прежде возвышались стога и скирды, сейчас сереет кучка соломы. Я спрашиваю у дядюшки Антала, не кажутся ли ему странными эти дворы?

— Не только этот такой, посмотрите, и в других дворах то же. У дворов своя история, — говорит он и облокачивается на окошко колокольни. — До войны дворы зажиточных хозяев были битком набиты и всегда оживлены. Полно было стогов, птицы. А гуси? Все так и белело, когда им давали корм, словно от множества нижних юбок во время большой стирки, ведь тогда еще здесь женщины носили помногу юбок, наверное, помните. Холщовые рубашки, холщовые штаны! А после войны дворы стали более бесцветными, блеклыми. Более тихими стали утренние водопои и выгон стада. Поверите ли, уже много лет спустя, когда надо было звонить, я по забывчивости смотрел во двор богача К., ждал, когда выйдет батрак. Конечно, он не выходил. Ни здесь, ни в других дворах… Я подумал, что с тех пор, как в селе кооператив, народ стал подниматься примерно на час-полтора позже. Вообще-то встают в полшестого, за исключением тех, кто ухаживает за скотиной, те уже в половине четвертого бредут к хлевам. И знаете еще кто? Ваш шурин. Когда я на рассвете бью в колокол, Ференц в картузе как раз поворачивает обычно из переулка. Едет на велосипеде на хутор Дожи, проверить, все ли в порядке со скотиной, и дать наряды возчикам. Если не по чему другому, так уж по велосипеду-то я его всегда узнал бы. К рулю постоянно привязан брезентовый плащ, я заметил, что он никогда без него не выезжает.

— После ярмарки и я поеду с ним на несколько дней.

— Будете его денщиком?

— Кабы одолжили мне свои усы, дядюшка Антал, сгодился бы и в денщики.

— За один трудодень — с удовольствием. Теперь звонарям не больно перепадает, не грех бы добавить… Вы, небось, знаете, что шурин ваш — диковинный человек! Середина наполовину.

— Как это понять?

— Да вот нынче в день святого Иштвана, то бишь в праздник урожая, я здорово повеселился, глядя на него. Праздник устраивали в доме культуры. Из старых крестьян, конечно, никто не пошел туда. В такие места больше хуторяне, бывшие батраки ходят. Да и из них скорее молодежь, ребятня да бабы. Из стариков-крестьян один Фери пошел. Но как! Видно было по этому худому да жилистому человеку, что не знает, идти или не идти. Почти украдкой шел по улице. Да от меня-то ведь не скроешься, отсюда, сверху, вся улица, как на ладони. Только священник шел так же неохотно, как Ференц. Ну, думаю, нелегко быть бригадиром. Коли не пойдет, руководство смотрит косо, а пойдет — так односельчане.

— И через три года все еще так обстоят дела?

— Дело делом, а праздник — это другое, — несколько загадочно говорит старик. Внезапно мне становится ясно, что означает эта фраза: то, что человек работает, еще не значит, что он целиком на стороне новых порядков. Можно бегать, в лепешку расшибаться, как свояк, а все еще не иметь отличительной приметы. А имеет ее только тот, кто и празднует, кто надевает нарядную одежду, когда ее не надевают другие.

Наш разговор неожиданно прерывает треск мотора. Глядим в ту сторону. У карусели пробуют вращающий ее мотор. Старенький мотор чихает, кашляет, но работает. Карусель выписывает три-четыре медленных круга, затем Слепой поднимает руку. По этому знаку его брат останавливает мотор. Что-нибудь случилось? И как мог обнаружить он это своими незрячими глазами? С присущей слепым неуверенностью движется он к остановившейся карусели. Он держится более скованно, чем наверху, когда, шагая по расходящимся лучами брусьям, налаживал механизм. Руку он вытянул вперед, словно смотря кончиками пальцев. Я не вижу, но уверен, что кисть его руки шевелится, точно хвостовой плавник рыбы или пальцы какого-нибудь тирана на сцене, который мановением руки вершит суд над подданными, отсылая направо угодных ему и налево недостойных… Наконец-то нашел! Рука его натыкается на одну из цепей карусели. Он, сверху потянув к себе, прикрепляет цепь и машет: можно пускать снова.

Поблизости топчется, глазеет уйма ребятишек; многие торчат на заборах и деревьях. Наверняка нашлось бы немало желающих испробовать карусель. Но нет! Судя по всему, он сам хочет испытать ее. Моторчик все быстрее кружит сооружение. Плывут, разворачиваются и сталкиваются в воздухе свободно парящие качели, а среди них одиноко стоит Слепой, разрывая сеть завистливых детских взглядов. Светит солнце, день чудесный, ясный. Если бы он мог видеть, то и он сейчас заглянул бы в ближние дворы, помахал бы девушке на противоположном дворе, которая лущит мак.

Кружит, скользит Слепой. На мгновение он кажется мне мрачной сказочной птицей. Потом я задумываюсь, что было бы, если б он взлетел и рухнул на землю или крыши домов. Усугубило бы это тот ужас, что приключился с ним в пятьдесят шестом? Только усугубило бы его и напомнило и мне тоже, что случилось с нами всеми? Головокружительное вращение заупрямившейся Большой Карусели? Драму, разыгрывающуюся в умах? Я чувствую, что если буду смотреть, меня замутит, и отвожу от него взгляд. Дядюшка Антал замечает это и заговаривает со мной.

— А взгляните, до чего красива отсюда новая часть села, вот там, у леса. Я еще раньше хотел показать вам. Десять лет назад самые красивые дома были возле церкви; вот эти, в форме буквы L, просторные, с широкими дворами, с пристройками. А теперь? Вот те, у леса! Совсем как городские. Живи и радуйся. В большинстве из них, говорят, есть ванные комнаты, самих ванн, правда, еще нет, но скоро наверняка будут. Смотрите, дома едва видны из-за плодовых деревьев. Полно беседок и, знаете, еще чего? Удивитесь, если скажу, — цветов! Кое-где их даже слишком много, прямо голова разболится, если там походишь. Нечего бояться, что коровы выщиплют. Вы думаете, там держат коров? Ни в одном дворе нет хлева. Говорят, если надо, можно молоко принести из кооператива. Так, правда, городу меньше достается. С коровами возятся уже только прежние хозяева.

Все признаки указывают на то, что бывшие неимущие, которые — именно вследствие своей бедности — менее привязаны к прежнему укладу крестьянской жизни, теперь гораздо более свободны и подвижны. Они станут предшественниками современного крестьянства, они будут прокладывать ему путь? Я был бы счастлив подбодрить их; пошли вперед, как можно быстрее! Вперед, разнесите сто раз скрепляемые проволокой развалившиеся хлевы, конюшни, вонючие скопища мух, ну, и конечно, я поддержал бы и тех старых крестьян, которые косили траву даже по обочинам канав, чтобы прокормить корову. Они — хранители традиций. Я думаю, еще долгое-долгое время будет нужна их сдерживающая сила.

В это самое мгновение начинают бить башенные часы. Дядюшка Антал выжидает, пока звон полностью замирает, и только тогда берется за веревку.

— Заткните уши, — говорит он мне.

Я подчиняюсь и зажимаю. Начинает звонить большой колокол. Поднимается такой раздирающий голову шум, такая колокольная симфония, что у меня начинает учащенно биться сердце. Я не мог бы выговорить ни одной разумной фразы. В таком шуме нельзя думать. В таком шуме можно только улыбаться, краснеть от волнения, как в детстве, двадцать лет назад, там, дома, на замойской колокольне.

– – – – – – – – – – – – – – – – – – – – – – – – – – – – – – – – – – –

На поле ржи в двести пятьдесят хольдов кружат четыре тракториста. Вчера после обеда прибыли они сюда и с тех пор уже порядком наработали. Дождя давно не было, и разрываемая четырьмя плугами земля пылится, как обваливающиеся стены при сломе дома. Напрасно трактористы соблюдают расстояние в двадцать пять-тридцать метров, — они все равно задыхаются от пыли, и не от той, которую поднимает впереди идущий, а от той, что взметает их плуг. Когда они поворачивают на межу, я здороваюсь с ними, но они отвечают лишь кивком, потому что здесь, на краю участка, нужно быть особенно внимательным. Прежде всего следить, чтобы не раньше и не позже дернуть поднимающий плуги трос и так проложить борозды, чтобы не осталось ни одного необработанного клочка земли, похожего на мель. Мне довольно хорошо видны лица трактористов. Я не знаю ни одного из них, но думаю, что все они местные. Или я только не узнаю их? Они напоминают шахтеров, выходящих из шахты, с той разницей, что они не угольно-черные, а пыльно-серые, и глаза у них более страшные, налитые кровью. Едва видимые клещи пыли впиваются в кожу, даже проникают под кожу, и если бы не смывал их пот, они, пожалуй, оставались бы там и оседали. А так, превращаясь в грязь, они выходят по невидимым трещинкам в коже. Я смотрю им вслед, и вдруг мне приходят на ум возмутительные стихи о них и то отвращение, что я испытал из-за этих стихов несколько позднее. Как странно устроен мир! Одно время трактористы были светилами лжи, рыцарями схематизма. Их машины постоянно грохотали по жнивью литературы, но борозду, которую они проложили, никто не засеял. Политический снобизм избрал их в качестве символа, но в то время как лица их печатали на плакатах, их забыли, оставили на настоящих полях в дожде, в поднятых ветром облаках минеральных удобрений, в плену железного седла, отбивающего почки. С сознанием вины думаю я: хорошо бы однажды написать о них стихи, чтобы все забыли те, прежние; написать стихи — и не о том мгновении, когда они сидят наверху, в кабине, а когда они ночью, пригнувшись, прячутся от ветра за большим задним колесом, а ветер проносит над ними луну, словно небесное перекати-поле. В потонувшем во тьме краю не слышно человеческого голоса, кроме того, что возникает в их воображении. Или написать о том, что ночью мир становится больше, потому что темнота делает его безграничным. Правда, от этого часто бывает грустно. То, что может выкроить из тьмы острый луч лампы, в действительности скучно и раздражает, — и все-таки на это нужно смотреть. Видеть? Они могут видеть только свой внутренний мир.

Я отгоняю эти поэтические идеи: они кажутся мне слишком литературными, а глаза мои натыкаются на весьма прозаические зрелища. Я вижу, как Фери идет с того конца поля, с меркой в руке, похожей на раскрытый циркуль. Он измеряет, сколько выполнили со вчерашнего дня трактористы. Я смотрю на него со стороны и, когда он подходит ближе, замечаю, что непроизвольно он пытается приравнять шаг с «шагом» инструмента, но это ему не удается. Я мог бы посмеяться над этим, но тем временем приходится удивляться, как ловко он крутит мерку. Нет в нем никакой крестьянской неповоротливости, медлительности. Более того, я подмечаю в его движениях какое-то обезоруживающее старание. Выполняемая роль делает его усерднее или пользование новым инструментом? Кто мог бы отрицать, что неизвестные, новые предметы обладают колдовской силой? Я неоднократно имел возможность убедиться, что усердие крестьян, работающих с машинами, удваивается, движения их ускоряются, как у детей, которые впервые берут инструменты взрослых и впервые получают серьезное задание.

За свояком я уже не раз подмечал это захватывающее усердие. Я видел, как он перестроил регулятор косилки, приделав к ней новый дощатый полоз; видел, как он сам устанавливал плуги на глубину тридцати сантиметров, потому что один тракторист спорил, что пашет как раз на эту глубину; я был свидетелем, когда трактористы без него не стали вспахивать новый участок, потому что он уже заранее точно высчитал, где и в скольких местах нужно начинать борозды, чтобы четырьмя тракторами отработать участок без лишних «канавок».

Я не отрываю его от работы землемера, — впрочем, мы все равно не могли бы поговорить: он по привычке считает сажени вслух, чтоб не ошибиться.

Присев на краю пашни, я жду и тем временем размышляю о его судьбе, роли, положении. Свои размышления я продолжаю там, где их прервала встреча с девушками. Мысленно я задаю себе и ему вопросы, чтобы разгадать, где причина того, что хотя Фери всей душой отдается любой практической работе, он чаще всего отступает, когда надо за что-нибудь бороться. Повседневный опыт и истины переполняют его до краев, но он редко дает волю языку, предпочитая, чтобы правда перекипела в нем, смешавшись с его чувствами. Он более сдержан, чем это нужно; с теми, кто внизу, он решительный, а по отношению к «верхам» — нерешительнее нужного. Кто не знает его, мог бы назвать это обычным соглашательством. Чем же он оправдывался, когда я расспрашивал его о подобных вещах? Они не любят, когда «человек слишком умен», — так буквально сказал он. В его понимании «ум» обозначает, конечно, не остроумие или мудрость, а прежде всего смелость или моральную прямоту. Этого действительно не любят, главным образом те, интересы которых он задевает, — а те, кого защищает, напротив, очень уважают. Фери знает, что молчание — временами неправильно, не только потому, что причиняет ему угрызения совести, но и потому, что затрудняет его работу.

Тогда почему же он это делает?

Потому, что у бывших бедняков нет опыта в формулировании истины? А несправедливость не потому ли они, как правило, формулируют гораздо легче, что история развивала в них лишь подобного рода способности? Воспоминания о бесконечных просчетах, ошибках определяют их подсознание, а заодно и посадку головы и поведение? Высказывание правды не всегда результат эмоций, характера и внутренней насыщенности, но часто следствие и привычки. Более того, иногда и вежливости. Бедняки, как это ни странно, подобно аристократам, выработали собственный этикет. То, что было прекрасного и полезного в этом неписанном этикете, было в стократ человечнее, нежели у напудренных аристократов, но его застывшие формы были такими же фальшивыми и лживыми, как и у тех. Этот неписанный этикет предусматривал не только правила поведения за столом или приема гостей, но и высказывания мнений. Традиционные формы уважения деревенских родственных связей действовали так же грубо, как и общественные органы угнетения. Страх вызвать гнев, ссору заставлял многих молчать. Я мог бы привести немало подходящих примеров и из недалекого прошлого. Например, мне довелось быть в таких кооперативах, где возчики беззастенчиво присваивали общественную собственность, прихватывая из перевозимого урожая люцерны, сена, кукурузы, соломы и мякины почти ежедневно по две-три охапки. Ругали их только между собой, но не нашлось никого, кто поговорил бы с ними открыто. Боялись, что если скажут, родственники до смерти обидятся.

С течением лет эта деликатность по отношению к родственникам угасает. Крестьяне должны были понять, что история не придерживается правил вежливости ни с ними, ни с другими, поэтому разумнее, если и они не будут придерживаться их в прежнем понимании.

Фери за то время, как стал бригадиром, быстрее отвык от этого, чем другие; он не слишком нянчился с родственниками. Его осторожность, — как я уже говорил, — особенно и главным образом действует по отношению к «верхам». Это, конечно, может выглядеть мистически. Так оно и есть! — добавлю тут же. Не только на словах, но и на деле. Где же начинаются для Фери символические «верха»? Не с Министерства земледелия и даже не с области, а очень часто с руководства села и кооператива, с руководителей, к числу которых относится и он сам. Если б он не был умным человеком, следовало бы посмеяться над его взглядами, а так можно только удивляться и досадовать. Что это? Крестьянский раскол сознания? Он утаивает свое мнение от тех, с кем формально, согласно бумагам, находится в одном ранге. Этот самообман — все еще плод рефлексов, выработанных в ходе истории? Или это уже что-то другое, хотя до известной степени и основывается на них? Я считаю это новым явлением, политической травмой, которая потрясла его еще до того, как он стал руководителем. Минувшие десять с лишним лет оказали на его жизнь такое же влияние, как и то наследие, которое он получил от нищеты.

Я вспоминаю его десять лет назад.

Весной пятьдесят третьего года я гостил в В. две недели. В день моего приезда в сумерках он вызвал меня на улицу.

— Сейчас возвращается стадо, не хочешь посмотреть? — спросил он.

— Коровы?

— Свиньи!

— Посмотрим, — сказал я.

Мы встали у ворот. Синева вечернего неба отчужденно просвечивала сквозь голые каштаны. Дул северный ветер, ветви жались друг к другу; помню, как заблудившийся гусак надрывался где-то в конце улицы. Наверное, белый, — думал я тогда, — белый, как заброшенная колокольня.

Немного погодя заговорил Фери.

— Ну, что скажешь?

— О чем?

— Об этом стаде.

— А где оно?

— Не видишь?

— Нет, — говорю я изумленно.

— Раскрой глаза пошире!

— Разыгрываешь?

— К сожалению, нет, — сказал Фери с горькой улыбкой.

Шесть свиней показались из-за мельницы.

— Надеюсь, теперь видишь. Это наше стадо. Шесть-семь свиней здесь да столько же на другой улице, и все. А прежде? Бывало и по сто пятьдесят зараз.

Животные с трудом брели посреди дороги. Одна свиноматка с большими, отвисшими сосцами и ввалившимися боками буквально шаталась, как заколдованное мифическое божество.

— Смотри, — кивнул он на свинью.

— Страшно!

— На днях она опоросилась.

— Как же можно тогда выгонять ее на пастбище?

— А так, что нечего есть, пусть ищет, роет.

— А поросята?

— Бросила их. Они сразу из нее все вытянули. В кровь изгрызли соски.

— Совсем не было молока?

— А с чего ему быть? Двое поросят уже сдохли. Да и ее скоро можно будет тащить на свалку.

— Чья это свинья?

— Пала Н. Они и не расстроятся, если она околеет, по крайней мере не будут видеть, как она страдает. Продать? Да она никому не нужна. Недавно кто-то задаром отдал телят тому, кто мог прокормить их. А если не находили таких… прогоняли за огороды. И я скажу, лучше бы все сразу передохли. Нет человеку радости ни в чем. Корм, что оставляют скоту, идет для поставок. А остальная скотина? Я уже третий год не резал, хотя прежде откармливал каждый год двух поросят. Кому? Зачем? Государству? Только запаршивеешь, провоняешь да измажешься из-за них. Ни за что! Скажи, куда все это приведет? Неужели не ясно, что это же сплошное разорение страны? Дураков нет работать с охотой; большинство земли под паром. То, что засеяно, облепили вороны, повыклевали. Да им и выклевывать-то нечего, зерно оно прямо наверху лежит. Пока была хорошая погода, не было семян, забрали все до последнего зернышка, а когда, наконец, привезли откуда-то, уже зима наступила. Слыханное ли дело — в декабре сеять? Венгрия не Месопотамия! Ты думаешь, с этим считаются? Объявили, что надо сеять, а кто не сеет — саботажник. Надо сеять? Ну, хорошо! Тогда пошли, посеем в грязь, божьим пташкам… Вот что это за мир! Газеты расписывают, что в Югославии то да се, судебные исполнители уступают друг другу дверные ручки. Все знают, что и у нас то же самое, только газеты об этом не пишут. Знаешь, кого привезли сюда проводить реквизицию? Цыган. Совет платил им по сто форинтов, но и те только один день выдержали. Уселся один цыган на цементные ступеньки совета и начал кричать, лучше арестуйте, а он не пойдет больше. Ему работу обещали, а не дома обыскивать да чердаки прочесывать… Вот так и живем. Идет весна, пропади пропадом, что еще может пропасть.

Действительно, пришла весна, но не все пропало. Фери, который только после сорок седьмого стал обладателем двенадцати хольдов, а прежде был бедняком, вопреки своим зарокам, пахал и сеял. Не из страха, а в силу извечного повеления труда…

– – – – – – – – – – – – – – – – – – – – – – – – – – – – – – – – – – –

Пришла весна, и пришли новые годы. Должны были наступить пятьдесят шестой, пятьдесят седьмой, пятьдесят восьмой годы, чтобы Фери мог снова стать на ноги. Пока зажили его раны, пришел пятьдесят девятый год — год кооперирования. Вступлению в кооператив он сопротивлялся всего два-три дня. Ему стало ясно, что неминуемое, которое вдобавок таит в себе новые возможности, нужно принять. Ему было тогда тридцать девять лет, он был еще достаточно молод, чтобы надеяться. Земля остается землею, — успокаивал он себя, — солнце солнцем, зерно зерном. Люди? Глядишь, и они не погибнут. Хуже, чем в пятьдесят втором, все равно быть не может. Понятно, его боязнь прошла не совсем. С несколькими крестьянами он пошел агитировать по улицам: не мучайтесь, все равно напрасно, вступайте, а там как-нибудь уладится. Его и в правление-то, наверное, потому и выбрали, что он по-человечески мог объяснить, что возможно и что невозможно.

В его поведении и тогда было что-то от психологии «посторонних». Он шел агитировать не с теми, кого прислала область, — с ними он не брался. Чувствовал ли он их чужими? Или он еще носил в себе травму пятидесятых годов и их считал посторонними, а вместе с ними и всех тех, кто являлся представителем власти? Или только их методы, форму считал чужой? Без конца убеждался я, что добрые намерения и принципы терпят поражение из-за неуклюжей тактики, не считающейся с традициями и психологией. Среди многих вещей я упомяну сейчас только одну — способ отмечать праздники.

Праздники всегда немного символически хранят исторически сложившийся характер, темперамент народа. Поэтому каждый человеческий коллектив может отмечать праздники лишь соответственно своему вкусу, на свой лад. Однако в В. не раз случалось так, что из чрезмерного политического усердия хотели использовать именно праздники, чтобы — бог знает, кому — доказать тягу крестьян к социализму. Праздник, — думали они, — да это же развлечение, отличная приманка. Устраивали демонстрации с музыкой, транспарантами. И в других деревнях это произвело бы неприятное впечатление, а не только в чисто кальвинистском селе. Словно заставляли крестьян глотать медом мазаную соль. Чтобы они ходили кругом по своей деревне и вдобавок еще и пели? Да крестьянин безропотно возьмется обработать десять хольдов кукурузы, чем нести портрет или флаг, — это уж нет! А сельские руководители думали, что предают свое дело, самих себя, да что там, весь лагерь мира, если делают не так, как в Москве, Будапеште или других городах, где существуют подобные традиции. Они искренне хотели праздновать: что же им оставалось делать? И они сами шли на демонстрации с лозунгами и флагами и, хоть и неумело, пели революционные песни. Крестьяне из-за плетней испуганно смотрели на них, отчасти побаиваясь, поскольку сами саботировали демонстрацию, а отчасти, пожалуй, смущенные этим зрелищем. Они чувствовали себя так, славно стали свидетелями непристойного дела.

По-моему, такие бесчисленные мелкие, отталкивающие факты способствовали тому, что крестьяне и, лично Фери, много раз только из-за плетня наблюдали за ходом истории.

Я потому говорю сейчас об этих вещах, что они продолжают скрываться в душе неулаженными. Правда, их все не перечислишь, но о них нельзя забывать. Это из-за них испуганно, с тяжелым сердцем идет Фери на праздник двадцатого августа, из-за них часто молчит в тех случаях, когда должен бы высказаться по политическим и принципиальным вопросам. Доколе будет он считать себя «стоящим в стороне», когда он уже давно находится в кругу? Когда исчезнет с его лица кислая улыбка, которая выражает, что другие больше него разбираются в политике и более компетентны?

Если бы это было его личным делом, и тогда стоило бы говорить об этом, а поскольку оно вышло за рамки личного, о нем нужно спорить, кричать. Его поведение символично, оно становится все более отсталым и неразумным. Оно символизирует отступление не только крестьян, но и тех, кто знает свою и общую правду — перспективную и повседневную, но общественное дело до сих пор считает исключительно заботой политических деятелей. Они трудятся, но вследствие этого сознательно или бессознательно отделяют свой труд от того, что он создает, формирует, — от самой жизни общества.

Было время, когда можно было считать виновником такого положения дел слишком жесткую политику, теперь же — винить тех, кто еще сегодня придерживается и руководствуется прошлым. В чем ошибка этих людей? В том, что личности политиков и деятелей вчерашнего толка они путают с воспоминанием об их власти, с которой, к счастью, они уже давно не тождественны. Правда также, что иногда лица, занимающие важный пост, удивительным образом умеют консервировать плохие эпохи, особенно если коллектив, которым они руководят, и сам остается консервативным. В этом месте история соскальзывает в мир мифологии и суеверий.

К сожалению, очень многие села все еще воюют с собственными «призраками». Беда в том, что зачастую это всего лишь война с ветряными мельницами, поскольку сами «призраки» и не подозревают об этом. А им давно нужно было разъяснить это, тем более, что большинство из них не по своей воле стали такими. Вместе с политическими обвалами свалились и они — почти бессознательно — в край бесчеловечности. Стремление выполнить свою роль, свои обязанности полностью придавило их индивидуальность, и таким образом очень многие докатились до того, что теперь уже им следовало бы отказаться от своих должностей для того, чтобы вместе с индивидуальностью вернулось к ним и людское уважение.

Это, конечно, не так просто.

Между прочим и потому, что человеческая способность к моральному потрясению дается не каждому, а если и дается, то не обязательно вовремя и так, чтобы это заметили и другие. А без этого не может быть воскрешения. Мы можем искать и находить доводы для спасения людей, закружившихся в водовороте политики. Мы можем пережить их драму и даже записать ее на счет истории, история все же не дает спасения. Она безжалостно сметает все, что стоит на пути развития, и передает литературе, чтобы та несколькими потрясающими примерами помогла очищению масс. Это, конечно, под силу только шедеврам. Тогда выявляется, что та политика в отношении литературы, которая даже вспышки молний в трагедии рассматривает через светофильтр, больше всего вредит тому обществу, которому она хочет помогать.

Нет, все же это не совсем так!

К счастью, могут помочь не только шедевры, но во многом и газетные статьи, если они волнуют и разъясняют неизбежную истину своего времени, особенно если они доказывают ее на примерах, поскольку истина редко выдерживает испытание абстракцией и обобщением. Статьи крестьяне хотя и мало читают, но прочтут скорее, чем повествующие о них книги. Впрочем, гениальные произведения обычно пишут позже, чем следовало бы, и позже и читают.

Все более распространенный принцип современной терапии — предупреждение заболевания. Разумный принцип, — он применим к любой могущей возникнуть болезни и при эпидемических заболеваниях политики. Но выше я говорил как раз о тех сельских руководителях, у которых прошлое уже стало хроническим, которые в пятидесятые годы до беззащитности были привязаны к земле, и такими они вынуждены были принимать участие в каждом политическом движении. Большая часть не могла оставаться нейтральной и в таких делах, которые были им противны, которых они не понимали или не были с ними согласны. Они повсюду должны были представлять свое время. Они не только подписывали бумаги, как абстрактные части бюрократической машины, но часто им приходилось держать мешок, когда подчистую выметали амбары. Они брались — и не всегда символически — за палку, чтобы выгнать конфискованную корову со двора крестьянина, объявленного кулаком.

В их случае, из-за привязанности к земле, мало, если они лишь отрекаются от эпохи, которая столь непосредственно использовала их.

– – – – – – – – – – – – – – – – – – – – – – – – – – – – – – – – – – –

Стоит задуматься над необычной карьерой двух руководителей села В.

Первый, Антал Я., бледный, лобастый человек средних лет, бывший бедняк, который, еще будучи довольно молодым, попал в руководители села. В сорок восьмом году он был всего лишь председателем пастбищного комитета, позднее получил более высокий пост. Но настоящее выдвижение началось для него в пятидесятые годы.

Вследствие безобразной политики по отношению к крестьянству осталась масса необработанной земли, целые поля. От них отказывались или попросту не засевали их. Антал Я., кажущийся сонным, лобастый парень, понял, где трамплин эпохи и не заставил ждать с головокружительным аттракционом. Околачиваясь в здании сельсовета, он пронюхал, какие из заброшенных земель можно и стоит потихоньку засеять, чтобы не платить с них налог, поставки и арендную плату. Каждый год он в разных местах выкраивал по участку и основательно повытянул из них. Обязательные поставки с его собственных пяти хольдов не были слишком высокими, и он легко мог выполнить их. Таким образом урожай с десяти-двенадцати хольдов до последнего зернышка оставался ему. В то время, когда у остальных крестьян выжимали девяносто процентов на поставки, Антал Я. в три года скопил состояние. Однако он не удовольствовался своими экономическими достижениями. Он начал присматриваться к плакатам, которые призывали крестьян к перевыполнению поставок. Их текст словно был написан для Антала Я., который и внял призывам: иногда он перевыполнял обязательства на четыреста-пятьсот процентов. В свете вышесказанного ему это было нетрудно сделать.

Начиная с этого момента, он оказался на переднем политическом плане. Одну за другой получал он похвалы, а от крестьян — тихое презрение. Правда, многие удивлялись и завидовали ему.

Можно было бы подумать, что он на веки вечные вызвал отвращение к себе. Ан нет! В пятьдесят девятом году во время образования производственных кооперативов он вышел в число кандидатов в руководители и его избрали председателем одного из кооперативов. Боящиеся кооперации крестьяне надеялись, что если уж Антал Я. в самые тяжелые пятидесятые годы изыскал путь быстрого обогащения, то найдет и теперь.

На свой лад он и нашел. Он оставил членам кооператива бо́льшие приусадебные участки, нежели разрешает устав, арендовал винокуренный завод, что принесло немалую выгоду кооперативу. Естественную неразбериху начального периода он стремился преодолеть с широким размахом. Он представлял себе, что его свяжет с крестьянами круговая порука и основанный на ней союз потом принесет свою пользу в интересах высшей цели.

Но его провалили прежде, чем он успел осуществить свои проекты или чем выяснился крах его представления о людях, о которых он судил по себе. Карьера его кончилась тем, что при объединении кооперативов его кандидатуру отвели официальные органы. После отстранения он еще год из порядочности или самолюбия проработал подсобным рабочим, но больше не выдержал и в один прекрасный день, на машине, которую, он приобрел за накопленные годами деньги, навсегда покинул деревню.

Выгнали его справедливо или слишком рано?

Карой С. — партийный секретарь села, во время объединения кооперативов он стал заместителем председателя.

Может, он завидовал популярности и изворотливости Антала Я.?

Нет, просто он был суровее и строго придерживался закона, он чуял гниль за единоличными соображениями Антала Я. Его интересовал не столько результат, сколько идеология. Я говорю это не из злого намерения, а просто сужу по опыту.

Оба они примерно одного возраста. Оба начинали свою карьеру в конце сороковых годов. Карой С. — тоже выходец из бедной семьи; к моменту избрания он был помощником каменщика. Если бы у него не было столь практичной жены, партийный секретарь, пожалуй, остался бы таким же бедняком, как был.

Впрочем через десять лет он лишь тем улучшил свое материальное положение, что стал заместителем председателя.

Следовательно, с точки зрения бедняков, он должен был казаться куда симпатичнее председателя, и все же не казался. Или в роли секретаря он был представителем той исковерканной эпохи? Живым символом ее? Или они видели в нем представителя коммунистической власти, которая была для них пугалом в течение полстолетия? Сами люди смотрели на него с предубеждением. Но несомненно, что в то время как Антал Я. использовал что только можно для своего личного подъема и личные интересы крестьянства хотел удовлетворить не по прошествии лет, а с самого первого момента, — секретарь больше отстаивал идейные интересы истории.

У антипатии к нему помимо его, пожалуй, оправданного поведения были причины и иного рода, такие, жертвой которых пал он сам.

По законам действовавшей десять лет назад селекции родичи секретаря почти незаметно попали на более важные посты. Его свояк и племянник сперва стали один — в кооперативе заведующим лавкой, другой — заведующим корчмой, но позднее обоих повысили. Брат его, который тоже был каменщиком, в пятьдесят втором попал в область, а в пятьдесят пятом — в Министерство земледелия, зять — в районный комитет партии. Начиная с этого момента, возросли не только его связи, но и обязанности. Поступающие сверху распоряжения он выполнял или был вынужден выполнять полностью хотя бы потому, чтобы саботажем не обидеть знакомых в районе и области. Именно эта дружба политического характера препятствовала тому, из-за чего обычно завязывается дружба. Каков был результат этого? Да тот, что после пятьдесят шестого года на него возложили ответственность не только за его собственные ошибки, но и за произвол его знакомых и родственников. Карой С. вместо того, чтобы прямо посмотреть в лицо себе самому и своим родственникам, безмолвно переплыл этот психологический водоворот. Его внутреннюю драму выдает только изменившаяся наружность. В пятидесятые годы он стал человеком со склоненной головой. Еще и теперь ему не могут простить, что он неохотно смотрит людям в глаза.

От него не хотят принимать даже хорошее. Его связи уже давно не обладают той мистической силой, как предполагала деревня, но с тенью вчерашнего еще не справились даже люди, подобные Фери.

– – – – – – – – – – – – – – – – – – – – – – – – – – – – – – – – – – –

Когда мы возвращались домой, с крыльца корчмы нас окликнул почтальон, у него было кое-что для меня. Редакция газеты «Жизнь и литература» послала мне номер, где была напечатана моя статья. Мне хотелось, чтобы Фери прочел ее; я пытался разъяснить на некоторых примерах, что о жизни теперешней деревни с применением современных художественных средств можно точно так же написать актуальный роман, новеллу, как, скажем, о Париже. Но эгоизм мой оказался робким, слишком стыдливым, и я ничего не сказал. А ему и в голову не пришло попросить. Литературу он каким-то образом считал моим частным делом. Он давно знает, что я пишу, но до сих пор его интересовало исключительно лишь то, что я на словах передавал ему. Принять участие в разговоре он может когда угодно, а к чтению относится так же, как к экскурсии на Балатон — было бы неплохо, но ни для того, ни для другого у него не хватает времени, а для чтения еще и нервы слабы. Вряд ли Фери прочел больше пяти-шести книг, случайно попавших ему в руки. Несмотря на это, он человек гибкого ума, но основа его знаний — сплошной опыт. Спрашивать с него исторического или национального понимания? Его сознание до сих пор не перешагнуло ту черту, которую тридцать лет назад провел его учитель и за которой бедняков инстинктивно удерживает труд и постоянная истерзанность.

— Ты что-нибудь написал тут? — спросил он явно из вежливости.

— Статью, беглые соображения о сельской жизни, — неуклюже, запинаясь, объясняю я и жду возможности подробнее передать содержание статьи и увидеть, станет он приверженцем или противником моих мыслей. К сожалению, ожидания мои напрасны. Тогда рассказываю ему историю одного звонаря и одного ночного сторожа, это интересует его гораздо больше.

— Если останешься еще на несколько дней, тебе будет много о чем писать. У нас тоже есть ночной сторож, дядюшка Иштван, можешь с ним потолковать. Сегодня мне как раз нужно идти на хутор Балаж, где он обычно караулит, можешь пойти со мной. В девять часов он уже на месте. Можешь написать о нем целую книгу, ты ведь разбираешься, что нужно изменить, добавить или выкинуть, чтобы его не узнали.

— Ему есть чего стыдиться?

Вместо ответа Фери начинает говорить о ночном стороже, с тихим волнением, словно раскрывая тайну большого страдания. Вот что узнал я об Иштване З.

Он был одним из зажиточных хозяев на селе, рано состарившийся, но решительной воли человек. На лице у него в виде полумесяца шрам от лошадиного копыта. Он отличался от других состоятельных крестьян тем, что никогда не держал батраков, хотя мог бы, и не только потому, что это теперь не в моде, но и из принципа. Ни над кем не хотел быть хозяином, кроме самого себя. Всю работу, какую приходилось вести на тридцати хольдах, за исключением жатвы, он выполнял сам со своей семьей: женой, сыном и одной дочкой, потому что вторая, бедняжка, от рождения была уродом. Несчастье постигло ее еще, видимо, в утробе матери. Беременная мать спрыгнула с телеги, когда понесли норовистые кони. После рождения девочки отец все перепробовал, чтобы вылечить ее. Водил ее от одного врача к другому, но все напрасно, девочка осталась уродливой и слабоумной. Они могли бы отдать ее в специальное заведение, но предпочли взять на себя обузу, дабы не сказал кто-нибудь, что, мол, избавились от несчастной. Девушка и сейчас живет с ними. С утра до вечера слоняется по двору, саду, сидит на берегу реки или молча глядит через забор на улицу.

Насколько неудачной была эта третья девочка, настолько красивым был первый ребенок — мальчик! Умный, работящий, честный, смелый. Фери рассказал о нем небольшой эпизод.

В середине тридцатых годов однажды летом прошел такой ливень, что вышли из берегов все три речки и околица села превратилась в настоящее озеро. Неожиданно возникший потоп унес в канаву телеги, вороха виноградных лоз, бороны. Одного молодого паренька разлив настолько захватил врасплох, что тот со своей повозкой не мог найти лазейки ни взад, ни вперед. Вода кругом все прибывала, а у него не хватило ума вовремя выпрячь коров. Ему грозила опасность, что животные с колодой на шее утонут. Паренька спас сын дядюшки Иштвана, Шани. Был у него прирученный конь, он въехал на нем прямо в середину потока, вытащил занозу из ярма испуганных животных, пустил их на свободу и, посадив позади себя паренька, вывез его. Был ли это подвиг? Он сделал это вполне естественно. И в самом деле никто не вспоминал об этом, пока Шани не погиб на войне.

След его затерялся в излучине Дона. Погиб? Но родители не получили извещения о его смерти. Попал в плен и там умер? Или не умер, но, живя по законам войны, впутался в такое дело, за которое его послали на принудительные работы? Отец, который сходил с ума не только по работе, но и по сыну, просто не верил, что он умер. Уверенность в том, что сын не погиб, с годами не ослабла, а стала еще настойчивее. Он искал сына в мире, сметенном в один стог, как в сказке некто искал иголку. Стоило ему услышать, что кто-то был в излучине Дона, он разыскивал его или писал письмо, не видел ли тот его сына? Это неверие в смерть было трогательным и покоряющим. И спустя шесть лет он нашел, наконец, соломинку, за которую мог ухватиться. Примерно в сорок восьмом году вернулся в эти края один пленный, который знал Шани и даже видел его в январе 1943 года. Они встретились в одном донском селе. У Шани в руках был бидон с бензином. Сколько раз приглашал он к себе этого мужчину и сколько раз воспроизводил с ним все ту же картину! Снова и снова расспрашивал, что у него было в руках. Бидон? Бидон с бензином? К сожалению, нашелся мошенник, которой поддерживал в нем жар. Прослышав где-то, что он разыскивает сына, написал ему, что был с ним вместе в таком-то и таком-то лагере, правда, недолго, но когда они встретились, сын еще был здоров. Дядюшка Иштван по нескольку дней принимал его у себя в гостях, заставлял рассказывать, и, наверное, ему и в голову не пришло, что тот может врать. Он настолько верил всему, что даже не считался с возможностью обмана.

В тщетном ожидании прошло десять лет. Его надежда не угасла, а лишь превратилась в навязчивую идею. Он все более утверждался в том, что сын в плену, только его не отпускают домой. Его веру подкрепляли и неожиданные случаи, ведь еще в пятьдесят втором году он мог слышать о возвращающихся из плена.

В годы политического и экономического нажима, когда подобные ему богатые хозяева один за другим отказывались от своих земель или бросали все, осознав свою беспомощность, он придумывал тысячи уловок, чтобы сохранить, сберечь свое имущество. Его принуждали, запугивали? Он все выдерживал. Он защищался воспоминаниями о сыне, постепенно превращающимися в фантом. Он трудился с его молодой энергией, а время шло, и исстрадавшаяся в муках душа старела. Жизнь его превратилась в несгибаемую формулу накаленного ожидания и нечеловеческого терпения. Пожалуй, пойми он, что сын его уже пятнадцать лет — мертвая, нескладная кучка костей, покоящихся в земле, судьба его была бы легче. Оставлять кого-то годами непогребенным — горшая тоска, нежели схоронить однажды. А он не хотел хоронить! По мере того, как ему надо было удаляться от того мира, к которому еще принадлежал его сын и который в ходе исторического движения все более ускользал от него, он все сильнее цеплялся за сына. Что тот мог умереть, он впервые подумал — через семнадцать лет, — когда его заставили вступить в кооператив. Он оторвался уже не только от своей земли, привычек, самопринуждения, но и от своего фантома. Пора было очнуться: Мальчик-призрак умер, Мальчик-призрак оставил его, не нужна ему земля, потому что не вернулся он домой…

С тех пор прошло три года. Избавился ли он от адской борьбы за сына?

Ясно одно, что он уже никому не пишет вымученными буквами писем, никуда не ездит. Фери, он однажды говорил о сыне, как о мертвом: поверишь ли, Ференц, иногда гляжу я на вас, как вы бегаете, хлопочете, и думаю, как подходил бы вам мой сын. Ты ведь знал его, вряд ли кто так разбирался в земле, в скотине, как он. Он был вашим приятелем, а с тобой, коли память мне не изменяет, ходил в один класс. Я всю жизнь работал, как вол, прости меня господи. Говорят, он был сыном своего отца. Я все думаю, был бы он жив, может, как раз по этой дороге приходил бы к нам сюда. По вечерам заглядывал бы в хлев, здоровался, справлялся бы, все ли в порядке. Я, наверное, старею, потому что часто, когда я остаюсь один с этими животными, а кругом темно, ловлю себя на том, что разговариваю. Повторяю про себя, что бы я сказал Шандору, если б он вернулся и застал меня здесь…

Слушая Фери, я начал все больше бояться этой встречи. Да и что бы я мог спросить у старика или сказать ему? Когда мы проезжали хутор Балаж и Фери показал мне хлев, где вечером мы можем поговорить, у меня внезапно екнуло сердце, так захватила меня вся эта обстановка: посыпанная гравием дорожка, ведущая к зданию, с двумя рядами молодых тополей по сторонам; трехкомнатный дом с водопроводом, который кооператив построил на месте прежней квартиры управляющего имением для поселившегося здесь свинопаса; колодец, вспорхнувшая стая голубей и открытая дверь, в которую я войду. У меня перед носом пролетел шмель, и сам не знаю почему, я весь вечер слышал это жужжание. При этом я чувствовал, что все, что я продумал и пережил за два дня, вздымается и опадает, возникает и исчезает в судьбе Иштвана З. Даже его страдания экспроприировала история, чтобы придать драматическим перипетиям человеческий облик, индивидуальный и все-таки всем знакомый. Думая о встрече с ним, я тут же отказался от моего тайного писательского намерения. Репортаж охотнее всего я написал бы не о буднях одного села, а об эпохе, одной из символических фигур которой мог бы быть, пожалуй, именно он, выкарабкавшийся из собственного ада безвестный крестьянин со шрамом-полумесяцем на худощавом лице и с заживляемыми временем ранами в душе.

— Эй, сынок! — кричит дядюшка Питьо Колесар, и его зычный, как военная труба, голос — точно удар в спину. — Иди сюда, сынок!

Едва я увидел их, у меня мурашки забегали по коже. Пригнувшись, я хотел шмыгнуть мимо, но этот маневр был приостановлен громовым окриком. Тогда я обернулся, придал своему лицу, — надеюсь, что удачно, — радостное выражение и вошел в купе. На обтянутых зеленым дерматином сиденьях громоздились трое: дядюшка Питьо Колесар с отшлифованной, как бильярдный шар, головой, старик Шайго и Бимби Сабо. Поезд наш грохочет по рельсам в стуже февральского утра, за окнами густая промозглая тьма. Как поступает обычно человек при таких обстоятельствах? Шумно раздвинув дверь, с широким и громким приветствием протискивается в купе и после звонких и крепких рукопожатий вступает в оживленную беседу, отдавая должную дань патриархальным традициям своего села. Приятно в тепле, под дружелюбными взглядами расправить конечности и, уподобляясь пеликану, вскармливать отеческое расположение дядюшки Питьо. Но вместо этого, я, механически улыбаясь, придумываю отговорку. Истинные причины здесь неприемлемы; что если скажу, что некогда, надо готовиться к экзаменам! Пожалуй! Я в отчаянии ищу способ, чтобы спастись.

По пути на станцию мне встретился Мики Батони, мой бывший школьный товарищ и сосед по парте. Мики с бестактностью трезвого и более или менее отдохнувшего человека приветствовал меня, хлопнув по спине, и тут же стал распространяться о выпавшем на его долю счастье. «И чего ты не женишься, старина? — спросил он горячо. — Ну что за жизнь одному в этом бездушном каменном мире? А вот если бы около тебя пищали твои птенцы, старина!..» И тут же в кромешной тьме, скользя по мокрым шпалам, он достал бумажник и стал показывать фотографии своего дитяти. При свете спичек. (Двадцать четыре снимка!) Я спал всего-навсего часа два, — слишком затянулась пирушка, начавшаяся, как обычно, вялым чоканьем, — у меня еще не вышел хмель из головы, мутит, болит голова, хочется спать. Спать или, спрятавшись подальше от людей, уйти в аскетические размышления. «Женись, старина, — трещит Мики Батони, — ты ведь знаешь мою жену, но погоди, ведь вы давно не виделись, погляди, какая славная вышла из нее молодуха, на вот, дружище, посмотри!» (Снова двенадцать фотокарточек!) Я слушаю излияния счастливого главы семейства, и в душе моей начинают шевелиться мрачные чувства. «Мики, ты идиот, — думаю я о нем без всякого почтения, — ты трезвый осел, ты, ты толстокожий бегемот, человек с упорядоченной душой, вот почему я никогда не мог считать тебя настоящим другом! Ведь тебе и в голову не приходит, что меня сейчас, в это утро, меньше всего интересует твое потомство и твоя славная молодуха. Тебе, дурню, не понять, что мне трудно покидать эти места, что и теперь, несмотря на двухлетнее отсутствие, меня гложет тоска по родному краю и так тяжело оставлять Эдитку. Моя душа взъерошена, словно стог после урагана, а ты еще дразнишь меня своей устроенностью!»

Раздражение мое улеглось лишь с прибытием поезда. Я вскочил в последний вагон, призванный защитить мою персону от благополучия Мики, и это мое освобождение наполнило меня такой радостью, что я даже помахал ему рукой на прощанье. Он стоял под фонарем, махая, потом указал на свое обручальное кольцо и стал нежно укачивать собственную руку. Еще раз обернулся, еще раз помахал мне и пошел на завод. И при всем, подлец, даже не опоздает на работу! Темнота заглатывает его фигуру, и для меня начинается жизнь! Сейчас найду приличное купе, почитаю минут десять, затем на боковую и — спать до самого Пешта…

— Эй, сынок! — кричит старый Колесар, и его зычный, как военная труба, голос — точно удар в спину. — Иди сюда, сынок!

— С добрым утром, дядя Питьо! — говорю я в отчаянии. — Что, решили прокатиться?

— И не куда-нибудь, а в Пешт! Едем учиться, сынок, на старости лет. Поставили новую машину, вот и едем ума-разума набираться.

— В ульти играете?

Дядюшка Питьо, опешив, уставился на меня, его объемистый живот укоризненно колыхнулся.

— Ну уже и ульти… Ах ты, горожанин несчастный, ты уже ульти со шнапсером путаешь?!.

— А вы заходите, — улыбается мне, ерзая на месте, Бимби Сабо и поспешно расстегивает ворот своего железнодорожного кителя. — Заходите!

— Скажу тебе, сынок…

Я с ужасом смотрю на дядюшку Питьо — вот сейчас начнет он свои анекдоты, так что задрожат стены.

— Вспоминается мне сейчас тот веребейский бондарь! Он тоже ушел из дому в город, а потом…

— Хоть ты и заделался столичным жителем, браток, — прерывает дядюшку Питьо старый Шайго, и я с благодарностью гляжу на него: его песенки я тоже знаю все наизусть, но, по крайней мере, дядюшке Питьо не удастся теперь рассказать историю веребейского бондаря. — Хоть ты и столичный житель, а все ж не побрезгуй зайти к нам в купе, авось, не завшивеешь!

— Ну так как? — улыбаясь ерзает Бимби. — К нам?

«Господи на небеси, не оставь меня — спаси! И скажи, если бы у тебя так же шумело в голове и слипались глаза, ты бы вошел к ним? Сейчас дядюшка Питьо начнет пережевывать свои старые анекдоты, и, если я не буду ржать при этом, расскажет дома отцу, что я грустен и болен, что меня загубили пештские распутницы, а старый Шайго все будет проповедовать, что я должен любить своих бедных родителей, раз уж они сделали такую глупость — послали меня учиться, ибо сыновья, известное дело, как только становятся умнее отца, тотчас садятся ему на шею. «Все вы, голубчики, сукины дети!» — заключит он. Бимби будет ухмыляться и всю дорогу спрашивать: «Ну, как жизнь, что поделываем, когда у нас свадьба?» Он не решается говорить со мной на «ты», так как всего на семь лет старше меня, но ему и в голову не придет предложить мне когда-нибудь выпить на брудершафт.

— Ну? — уже нетерпеливо спрашивает дядюшка Питьо. — Сдавать тебе карты?

Во мне вспыхнула злость. Значит, они не отколовшегося односельчанина решили пригреть — просто им нужен партнер? Они ведь в шнапсер из-за Бимби играют, Бимби бестолочь и в ульти все вечно путает. Однажды его крепко отколотили из-за этого в корчме. И, конечно, в шнапсер лучше всего играть вчетвером.

— Спасибо, дядя Питьо, но в Вижлаше сядет один мой друг…

Бимби раскрывает рот от удивления и нервно застегивает ворот кителя.

— В Вижлаше? Да ведь мы там не останавливаемся. Так что, приятель твой… ему там не сесть…

Чтоб ты сдох, Бимби!..

— У меня экзамены! — вскрикиваю я в отчаянии. — Я должен готовиться!

Старый Шайго, как ягуар, выжидавший подходящую минуту, оскорбляется:

— Ежели некоторым образованным молодым людям не по нраву общество друзей его отца… — он выуживает из кармана сигару, откусывает кончик, зажигает, глубокомысленно дымит. (А-а, черт, заканчивай уж!..) — Что ж, тогда скатертью дорога… хоть назад, хоть вперед…

— Дядя Шайго, — пытаюсь я превратить все в шутку, — назад нельзя, это последний вагон!

Старик тычет своей смердящей сигарой в смущенного дядю Питьо.

— Вам сдавать!

— Словом, так вот, — бормочу я, красный, как рак, — экзамены… я должен до Пешта повторить двести страниц.

Бимби сочувственно расстегивает китель, старый Шайго неумолимо дымит. Меня разбирает злоба, вернее, я разжигаю ее в себе, думая о чёрствости этих людей, обвиняя их мысленно в бестактности. «Не понимают, что мне учить надо», — бормочу я, но дверь за собой закрываю как крадущийся вор. Я смущен, как будто меня уличили в чем-то вроде классовой измены. Ну и пусть! Я должен уснуть! Вхожу в большое общее купе. Одно семейство уплетает ветчину с луком, другое, разувшись, собирается сладко выспаться хоть бы под утро, и по запаху чувствуется, что кто-то везет водку из выжимок. Воздух грязновато-серым, отвратительным газом клубится вокруг лампы, и в этом адском чаду я вдруг замечаю Фрицике Гуйаша. Фрицике Гуйаш своими ботиночками без устали месит дерматиновое сиденье, розовыми ручонками тянется ко мне и изо всех сил орет. Его родители улыбаются и гордо кивают головами. С налившимися кровью глазами я бегу прочь.

Придерживаясь за стены, выхожу в складчатый тамбур, мир вокруг гремит и грохочет, стальные пластины ходят у меня под ногами, тело обволакивает пар. Несколько минут я заигрываю с мыслью остаться тут, потом все же решаюсь войти в следующий вагон. Я тут же раскаиваюсь в содеянном и все-таки продолжаю идти, как обезьяна к змее; медленно переставляю ноги, шаг, другой, еще шаг — вот я уже стою лицом к лицу с тетушкой Чобанкаи. От всей ее внушительной фигуры зловеще веет дружелюбием.

— Ах, деточка, деточка, и вырос же ты с тех пор, как я тебя не видела!

— Мы виделись три недели назад, тетушка Чобанкаи… — вступаю я в неравный бой.

— Но как же ты изменился, сынок! Ай-яй-яй, время-то как летит! Кто мог бы подумать? Никто не мог бы подумать! Вижу, знакомое лицо — я так и обомлела, какой же ты стал крупный, здоровый парень!

— Я болен! — взмолился я, уже зная, что последует. — И еще маленький, тетя Чобанкаи!

— Погляжу я на вас, молодежь, — дернула она своими атлетическими плечами, — вам прямо некуда силу девать! А мы идем себе помаленьку к могиле…

— Что вы, тетя Чобанкаи! Да вы крепкая, как железо!

Она рукой проводит по уничтожающе подобранным губам, в глазах грозные огоньки.

— То-то оно, детка. Ты молод и здоров, где тебе понять! Я одна чувствую вечерами: то сюда кольнет в подзвонощник, — она именно так и сказала «подзвонощник», — то в поясницу вступит, точно стрелой пронижет, нелегкая!

Теперь уж ее было не остановить, и я, словно в дурмане, уставившись на ее все быстрее двигающийся рот, думал, не гипнотизерка ли она. Иначе как объяснить, что я прямо подошел к ней, так просто, без сопротивления, без попытки удрать! От тетушки Чобанкаи и дома никому не спастись, если ей захочется поговорить! Я не свожу глаз с ее разевающегося рта и борюсь с желанием заткнуть эту брешь своей шляпой.

— Говорю как-то твоей матери: «Ох, соседушка, сынишка-то ваш, крепыш этот, вырос, можно сказать, на моей сливе». «Не печальтесь, соседка, — рассмеялась твоя мать, — старший спустился, — младший залез, правда?» Ох, и плутишка же этот твой брат, скажу я тебе! — Она снова, — вот ведь сатана! — жеманно проводит тыльной стороной руки по губам. — Вот хоть нынешним летом, зовут меня: сливу, мол, из вашего сада воруют. Я бегом в сад. «Кто это ворует?» — спрашиваю. И что же вижу? Сидят они на дереве, твой братец с этим, как его, Роби, и кричат: «Это мы, мы воруем, тетя Чобанкаи!» Бедная Маришка, сынок у нее, нечего сказать, одарило ее небо этим Роби.

Мой мозг застилает багровый туман. Я вскакиваю, хватаю с багажной сетки сумку и шарахаюсь прочь. Тьфу, шляпу забыл! Назад! Тетя Чобанкаи все еще говорит, она не может сразу осадить свой язык.

— Мне дурно, — лепечу я, — мне очень-очень плохо! — уже выкрикиваю и бегу, как преследуемый заяц.

В холодном безлюдном коридоре, согнувшись, прижимаюсь к темно-коричневой стенке купе. «То сюда кольнет в подзвонощник, то в поясницу вступит, точно стрелой пронижет, нелегкая!» Нет! Достаточно! Хватит мне болтливой любезности, фамильярности этих толстокожих! Мои веки горят от усталости, в голове стучит в память о попойке. Еще один знакомый — и я перегрызу ему горло!

В зените отчаяния, едва волочу по коридору ноги и вдруг, не веря глазам своим, останавливаюсь.

Над дверями купе надпись: «Для некурящих». В купе — один-единственный мужчина. Читает… Его серьезное спокойное лицо я вижу впервые. От этого человека веет пуританской уравновешенностью и, насколько мне удается определить сквозь стекло, безмолвной строгостью. Быть может, именно это, подобно дамбе, и оградило купе от пенящегося потока болтливых, не допустив его в стены святилища. Вполне возможно, что у этого пассажира вообще нет знакомых. Сидит и читает.

Я с благоговением переступаю порог купе, в нерешительности покашливая, не зная, поздороваться или молча наклонить голову.

— С добрым утром! — все же говорю я.

Незнакомец подымает спокойные, приветливые глаза. Его голос тих, но не лишен металла.

— Доброе утро!

На тонком умном лице располагающая улыбка, она исключает выражение невежливой замкнутости, но далека от того, чтобы выродиться в провокационную любезность. Меня наполняет гордость: за то, что за одну-единственную секунду я уловил все эти особенности своего попутчика и что понимаю его!

Со вздохом облегчения устраиваюсь на скамье, и, дабы не беспокоить другого человека, умеряю шумную работу своих легких. Он приподымает свою книгу, и я читаю ее название. Нет, это не нескромность — скорее, признание товарища по оружию, так два витязя из пограничной крепости смотрят, что в руках у товарища: меч или копье? Мой попутчик читает Хемингуэя по-английски. Я не могу читать Хемингуэя по-английски, но очень люблю на венгерском.

Я смущенно отвожу взгляд, встретившийся с поднятыми умными синими (или серыми) глазами попутчика. Он слегка приподнимает брови и усмехается. Понимаю. Он частично поощряет мой интерес и отвечает мне тем же, частично же поощряет меня к следующему шагу. Но в последнем я не уверен, и мне не хотелось бы диссонансным аккордом разбить намечающуюся гармонию. Итак, мы читаем, а поезд мчится, и, выглянув наружу, я вижу, как за черным окном пролетают снопы искр. Удивительное зрелище. На миг забыв даже о своем попутчике, гляжу во все глаза на эти сверкающие, обезумевшие снопы, и вдруг с замирающим сердцем вижу на его лице отблеск моих эмоций. Это был следующий шаг, или, если угодно, сигнал. После некоторого колебания я совершаю третий шаг. Закрываю свою книгу, кладу на столик, вскидываю глаза… И встречаю улыбающийся взгляд.

Он заговорил первым.

— Удивительно, неправда ли? Мне было шесть лет, когда я увидел впервые эту картину, и с тех пор в плену у нее…

— Очень красиво, — подхватываю я жадно, но мою радость портит недовольство самим собой: выходит, эта плоская фраза «очень красиво» — все, что я способен выразить.

— Мне не хотелось бы вас беспокоить, — улыбается мой попутчик, и я вижу по его лицу, что он сам понимает, что не может мешать мне.

— Что вы, что вы, — протестую я, — вы меня нисколько не беспокоите!

Я готов убить себя! Мне хочется искриться остроумием, а с моего языка слетает жалкая пресность, черт подери! Я поглядываю на его с завистью и восхищением, у него она в крови, эта свободная от рисовки учтивость, эта чарующая сдержанность. Меньше всего хочется мне показаться ему провинциальным чурбаном.

— Вы, — он указывает на мою книгу, — увлекаетесь Хаксли?

— Отнюдь нет, — категорично отрицаю я. — Он очень холоден.

— Но зато очень интеллектуален!

Меня чуть смущает его поучительный тон, и я с некоторым раздражением парирую:

— Да. Головокружительно интеллигентная полуулыбка в уголке рта — и все.

— Не это его главная беда, а ненормальные размеры мозга.

Надеюсь, он не заметил, что эту фразу его я не совсем понял. На миг становлюсь настороженным и грустным, мысленно стараюсь оправдаться, дескать, Хаксли мы еще не проходили. Ох, я идиот! Хорошо еще, что не произнес этого вслух, как запуганный первоклассник!

— Вы — чемпион по мотоспорту? — спрашивает он с коротким смешком, и я не знаю, как отнестись к апломбу, с которым это было сказано.

— Почему вы так думаете?

— У вас такая моточемпионная внешность.

Меня кольнуло сказанное, собеседник был прав. В соотношении с моим ростом, у меня слишком широкие плечи, с людьми я держусь как-то взвинченно и, из-за неуверенности в себе, резковато. Мне недостает элегантности и естественности.

Пытаюсь острить:

— Я чемпион по галушкам.

— А я центральный защитник, — говорит он примирительно с едва заметной улыбкой, и я снова нахожу его неотразимым: этот человек играет на моих настроениях, как на каком-нибудь инструменте. Я чувствую в нем спокойное сознание своего достоинства и превосходства и завороженно слежу за ним. Он протягивает мне руку, и долю секунды я барахтаюсь в смеси надежды и отчаяния. Если его рукопожатие расхлябанное и напоминает прикосновение пресмыкающегося, я, вероятно, разочаруюсь в нем, а если разочаруюсь, мы больше не разговариваем. И вот его ладонь охватывает мою руку, я чувствую спокойное, ненарочито сильное пожатие. Ура!

— Сюда, сюда идите, эй, Йошка!

Вопль, точно вандал, врывается в тишину коридора, за ним следует разнузданный топот ног, хлопание дверьми. После первого испуга нас охватывает равнодушие смертников: враг пробился, это конец!

Дверь распахивается, да так, что треск ее кажется мне пощечиной. В купе врываются, вваливаются. Атаку ведет коренастая женщина лет сорока, вся закутанная в черный мохнатый платок, из которого белеет только ее настороженное жесткое лицо. Она распоряжается хлестко и решительно, говорит немного, но крикливо, каким-то своеобразным режущим голосом. Вошедшие шумно отдуваются, суетятся, в нашу сторону даже не глядят. Я оглушен свалившимся на меня шумом битвы, я даже не успел еще как следует взвесить опасность. Постепенно прихожу в себя. Они одеваются, раздеваются, рассовывают узлы — их штук двадцать, швыряют туда-сюда корзины и сумки, но по-прежнему с каким-то глупым упрямством избегают глядеть на нас. Им невдомек, что люди иногда здороваются, что этот атаман в мохнатом платке мог бы орать потише. Они все еще не отдышались. Я и прежде замечал, что деревенских людей выбивает из колеи уже самый факт езды, но с такой крайностью еще не сталкивался. Наконец, они разместились, и я с каким-то мазохистским интересом принялся разглядывать их. Их четверо. Молодуха, до смешного похожая на пожилую, сидит в полушубке с меховым воротником, на голове — платок, на ногах — высокие ботинки. Она молчит со строгим лицом. И правильно делает — если у нее голос такой же приятный, как у ее мамаши. Молодой муж — по всему видно, заводила, скалится в широкой улыбке, оглядывает своих спутников, только нас по-прежнему не замечает. Его негустые длинные волосы с пробором на темени свисают на большие уши. Под носом — миллиметрово тонкие усики покорителя сердец. Видимо, он был первым парнем на деревне, этот дон Жуан, уж он-то заслужил свою жену. Мальчугану года четыре, он глядит в одну точку так же тупо и безмолвно, как его мамаша, и шмыгает сопливым носом, больше, пожалуй, о нем нечего сказать.

— В общем, они сами все пересчитали и оказалось, что дом можно поднять и за сто сорок тысяч. Вот за что понадавал Гажи оплеух инженеру.

— Йошка, Йошка! — вклинивается в рассказ голос тещи. — Раз уж ты там был, надо бы тебе удержать его от этого!

— Э, удержать, удержать! Гажи надрывается, из шахты не вылазит, его бы воля — вовсе не выходил бы из забоя. А господин инженер насчитал ему…

— Нет, Йошка, все равно, так дела не делаются!

Йошка входит в раж. Мало того, что теща его орет, и он туда же. Волосы его окончательно распадаются надвое, он хочет казаться грозным. Не такими, слышишь ты, Йошка, я представляю себе героев угольного фронта!

С улыбкой сообщника взглядываю на своего попутчика: что, мол, поделаешь, надо смириться с судьбой, хоть позабавимся, наблюдая за ними. Взглянул на мой сероглазый идеал и поразился. Поклонник Хемингуэя, нахохлившись, смотрит в окно, ни на миг не отрывая от него взора, прямо-таки слился с окном; может, он хочет спастись от опасной близости тещи? Он молчит, и на его лице я вижу с трудом сдерживаемую ярость. Пожалуй, это уже не ярость — это ненависть.

И тогда свершилось первое чудо. Несокрушимый Йошка, бросив в нашу сторону быстрый взгляд из-под век, продолжает начатый разговор, но теперь еще громче, еще торопливей. Я настораживаюсь. Он говорит о Палфалве, — если переселиться туда, он сможет ездить в Терень на трамвайчике. Оттого ли, что он назвал мое родное село, или потому, что шумная жизнеспособность Йошки выигрывает рядом с угрюмой молчаливостью его жены, я наблюдаю за ним уже с легким благодушием. Смело переезжай, Йошка! Это хороший трамвайчик, я его знаю, в нем я учился ухаживать за девушками. Мы ездили им в Этеш, купаться, и тебе он понравится. Вот только бы этот противный пацан перестал шмыгать носом.

Бабка догадалась, — быть может, взглянув на меня, — начинает копаться в своей одежде, извлекает носовой платок и чистит нос внуку. Наконец-то! Так, пожалуй, это семейство станет совсем приемлемым, хотя молчаливой мамаше следовало бы первой сообразить вытереть малышу нос, — уж такая малость могла бы уместиться в ее пустой голове. Интересно, почему она молчит?

Йошка же совсем разошелся. Эх, Йошка, позаимствовал бы ты немного молчаливости у своей жены — ну, чего кричишь, будто трусишь в темноте? Что, я тоже кричу, когда спорю? Кричу, потому что привык уже, — а прежде орал из страха. Боялся благовоспитанных баричей из Липотвароша с их тихой размеренной речью, потому и орал — но ты-то, господи прости, ты-то перед кем дрожишь, Йошка?

Дон Жуан умолк на минуту, чтобы перевести дух, и тогда произошло второе чудо. Молодая подняла вдруг голову и проговорила:

— Не нужно было ехать скорым.

— Ах ты, — скрипуче выдыхает мать, и ее неподвижное каменное лицо вдруг смягчается. — Еще как нужно было! — уже с улыбкой продолжает она. — Я ж сказала, хочу поглядеть, каков он изнутри, этот скорый. Ну, хорош!

Они начинают собираться. Проехали-то всего-навсего две остановки — ай-яй, вместо «станции» сказал «остановки». Но что поделаешь, долгие годы только так и говорили вокруг — поневоле привыкнешь… Они собираются, укладывают пожитки, снаряжаются, как солдаты. Поднимают задремавшего было Йожику, но теперь уже не вытирают ему носа. Подталкивают друг друга к дверям, толпятся. Молчальница-жена еще сидит с минуту, затем потихоньку застегивает пуговицы своего полушубка, проводит тыльной стороной руки по губам.

Откуда-то из глубины у меня пробивается улыбка. Права эта тетушка с каменным лицом: надо, необходимо повидать то, чего не видел! Ежели человек за сорок лет жизни не добрался до чего-нибудь, то надо наверстать упущенное на сорок первом году. Браво, тещенька!

А я слишком уж неожиданно покинул тетушку Чобанкаи, даже оскорбительно покинул… Интересно, иссяк ли поток ее речей? Поручиться в этом нельзя. Между прочим, против ее говорливости есть верное противоядие, я сам слышал, как она сказала моей матери: «Я только тогда могу всласть наговориться, когда нет поблизости кого-нибудь такого, ну, кто на барина смахивает, — как завижу, так язык-то и сведет, господь его ведает, отчего это?» Моя мать, обычно только подсмеивавшаяся над ее словами, на этот раз тотчас согласилась, да еще добавила, что и сама испытывает то же, хоть и знает, что это глупо. Но ведь старое не так-то легко забывается!

Я растерянно принимаю к сведению: впервые в жизни меня приняли… за барина…

Провожаю взглядом сходящих с поезда, и, быть может, потому, что вспоминаю в эту минуту своих домашних, на сердце становится как-то теплее.

Сосед по купе зашевелился и вспугнул мои думы. С его лица медленно исчезает выражение едва сдерживаемой ярости, он открывает окно. Из темноты на нас дождем сыплется пепел, грозный запах выхлопного газа бьет в лицо. В ответ на мой вопросительный взгляд он с прежним обаянием пожимает плечами:

— Не выношу запаха навоза.

Я сижу окаменев. Произнесенная им фраза пригвождает меня к сиденью. Оторопело, во все глаза смотрю на соседа, пока он усаживается на место и осторожно, чтобы не коснуться изящной туфлей моих брюк, закидывает изящно обутую ногу на ногу. Кровь бросается мне в голову. Не в силах — да и не желая — сдерживать себя, я вскакиваю, хватаю ручки окна и с необычной, рожденной ненавистью силой захлопываю его. Рама щелкает, как боковой удар в челюсть.

Теперь, когда мне уже скорей под сорок, чем за тридцать — недавно стукнуло тридцать семь, — я могу сознаться, что не раз получал взбучку — и все из-за моего легкомысленного характера, потому что на работу мою жалоб, пожалуй, что не было. Я ведь не бездельник или на руку нечист, а просто веселый парень и предпочитаю чокнуться со стоящими ребятами, чем поддакивать плакальщицам. Ну, это, думаю, каждому понятно.

От вина я никогда не отказывался, но много не пил — стакан-другой и довольно, а вот на фронте пристрастился к спиртному и стал пить, но и там лишь на передовой, когда после боя видишь, что друга твоего разорвало в клочья и отдельно валяется рука, нога, голова, а то и печенка. Кроме того, спиртное придавало храбрости, как, например, тогда, когда наш полк погнали уже в самую Австрию, а я сошел у Рохонца и был таков. Крепко надеялся на лучшее — ведь было мне всего двадцать три года.

А потом, после освобождения, я, могу сказать, так врос в демократию, что запросто мог стать хоть бургомистром. Вырос я в рабочем районе Будапешта. На сталелитейном заводе «Аякс», что на улице Кирайне, обучился слесарному делу и, прямо скажу, обучили меня на совесть, — потом вышвырнули и угнали на фронт за то, что старший брат перешел к русским и даже, говорят, по радио там выступал.

Мы с родителями жили в квартале Мошонё, там, где ютились только бедняки вроде нас, и общались только с такими же, потому что едва бог посылал какому-нибудь почтальону или городовому счастье приобрести свой собственный дом, да к тому же и пенсию, чтоб он мог ковыряться с утра до вечера в своем садике, как наш брат пролетарий сразу же становился для него вонючим и он не узнавал старого соседа, какого-то там кузнеца, — все они такие, «начальство»!

Отец мой, правда, был столяром в большой мастерской в нашем околотке, но работал он на хозяина и зарабатывал в основном тем, что делал гробы для местной туберкулезной больницы, правда, за каждого покойника приходилось подмазывать смотрителю, но на это еще кое-как хватало. Словом, жизнь у бедняги была очень безрадостной, бился как мог. Когда вспоминаю его, передо мной почему-то встает не его лицо, а ладони — большие, желтые, мозолистые. И умер он как-то глупо и бессмысленно. Летом сорок четвертого недалеко от нас упала американская бомба, но почему-то не взорвалась. Тогда наши местные власти во главе с управляющим и тыловыми генералами заявили: они де, мол, эту бомбу обезвредят, вынут предварительно из нее запал и выставят напоказ для обозрения. Вывезли ее с пашни и положили во дворе бывшей управы, где выдавали карточки на хлеб, масло и всякие другие бумажки и где в очередях за ними часами простаивали женщины, старики и дети. Там специалисты стучали по бомбе и катали ее до тех пор, пока она не выдержала и взорвалась, прихватив с собой в лучший мир человек двадцать-тридцать и сметя с лица земли с десяток домов. Там-то и погиб мой бедный отец, хотя ему не было и сорока пяти и он усердно готовился к лучшей жизни, где должны были ему, наконец, воздать должное. И осталась мать одна, как перст, для того только и жила, чтобы радоваться на старшего сына да печалиться обо мне.

Каким, думаете, вернулся я домой после всех моих мытарств? Я был полон гнева и решимости отомстить мерзавцам, причинившим столько зла и погубившим моего отца.

Но все это я только для того говорю, чтобы каждый понял: одного желания мало, в жизни нужна еще и удача или большая настойчивость, а может быть, и то и другое вместе, этого, наверное, сам господь бог не знает.

Когда я пришел на завод запасных частей, в конторе все сошло гладко: им нужны были люди, нужны и слесари, так что ни словом не попрекнули, хотя и знали, что с предыдущей работы меня выгнали с дисциплинарным взысканием: нашлись там люди добрые, которые не забыли вписать это в мою трудовую книжку. Но ничего, все обошлось, — знай только впрягайся поскорей в работу. Вместе со мной взяли еще одного типа, тоже с дисциплинарным взысканием и тоже слесаря. Ну, думаю, это уж, пожалуй, слишком, хорошенького и то лучше понемножку, а людей с дисциплинарным взысканием и подавно. Но каждый пусть стоит за себя. Судьба не гладила меня по головке, а так и швыряла туда-сюда из-за моего дурацкого характера: счастье еще, что я отделался только выговором в трудовой книжке, а не попал на государственное содержание, а ведь и до этого легко дойти могло. Правда, большего удара, чем когда меня бросила жена, пожалуй, и быть не могло, — но она была права, и дочка, которая уже понимает, что к чему, дичится меня, словно чужого.

Поэтому, когда я шел к цеху по заводскому двору и увидел перед собой красные кирпичные здания, стоящие в ряд, словно в строю, когда, обернувшись, увидел ворота, через которые нельзя было пройти без пропуска или контрольного листка, — сознаюсь, сердце у меня сжалось. Я всегда боялся этого — жизни большого завода: мне чудилось, будто я замурован в четырех стенах, окружен каменной оградой, вписан туда и сюда. От этого мне всегда становилось тошно, я старался по возможности работать там, где можно было свободно приходить-уходить. Вот на изоляционном заводе, откуда меня уволили с дисциплинарным взысканием, нас всегда посылали куда-нибудь в провинцию, где мы работали на стройках, там я накручивал на трубы белые стеклянные нити и видел их даже во сне. А перед этим я несколько лет работал на строительстве моста, немногие могли бы похвастаться такими высокими процентами выработки, как я, работа шла непрерывно и зимой, и летом, но уж и вытянула она из меня все соки, так что я исхудал, как сухой стручок.

Ну, словом, стоило только мне подумать, что «от и до» я сам себе не хозяин, меня всего передергивало. И, поверьте, вовсе не потому, что тяготился работой, нет, просто дисциплины не выносил. У каждого ведь свои заскоки.

Ну вот, пришел я в новый цех, вижу, народ здесь придирчивый и порядок любит до чертиков. Около токаря стружка вся подметена и аккуратно собрана в уголке, тиски блестят от масла, напильники висят на стене по порядку, всюду развешаны плакаты: мол, осторожней, берегись несчастных случаев, ну и всякое такое. А закуток у начальника цеха — что твоя аптечка, окна чисто вымыты. Когда я предстал перед начальником цеха, он испытующе посмотрел на меня сквозь очки в роговой оправе, как на больную лошадь. Это был высокий светловолосый здоровяк лет пятидесяти, под спортивным трико играли тугие мускулы, глаза были с каким-то красновато-коричневым отблеском, как у бронзы.

— Словом, вы и есть Иштван Хадур, — произнес он твердо, но тихо, — ну что ж, ладно, коли ладно.

Дал он мне задание, но без напарника, судя по всему, хотел узнать, что я собой представляю. Надо было точно, по размеру, заточить железки, а я все никак приноровиться не мог, даже попортил несколько штук.

В первую неделю выработка была такая скверная, что я подумал, — вот, дьявол, эдак и за комнату заплатить не из чего будет — прежняя-то наша квартира осталась жене с ребенком, а сам я снимал комнатушку.

В цеху никто не задевал меня, но и разговаривать особенно никто не стремился. Ведь я был неоднократным нарушителем дисциплины, и они, не знаю уж откуда, знали это. Даже второй новичок, — тот, что тоже пришел с дисциплинарным взысканием, — держался от меня подальше: надеялся, бедняга, что так ему, может, легче будет освободиться от старого клейма. К тому же я приметил или, скорее, чутьем понял, что кое-кто чересчур тщательно запирает свой шкаф — боится, как бы что-нибудь не исчезло. Не таким сотворил меня бог, чтобы я, как факир, молча проглотил это. Но все же я помалкивал — пора бы уж, думал, и отучиться от заносчивости. Вот, например, на строительстве моста как-то прицепился ко мне бригадир, — что я изо дня в день опаздываю на работу. А я что сделал? Столкнул его с лесов прямо в Дунай, хотя время было самое что ни на есть гриппозное, — но, правда, сам же его потом и вытащил из воды. Меня, признаться, только потому и не вышвырнули со стройки, что самая горячка была и нужно было до морозов во что бы то ни стало закончить мост. Но после-того случая бригадир портил мне, где только мог: премий лишил, звания стахановца. Ладно, думал я, проживу и так.

Ну, словом, теперь я все же немного остерегался, старался не наживать себе новых врагов. Зарабатывал я форинтов восемьсот и ничего путного тут мне не наклевывалось, но с дисциплинарным взысканием ведь не попрыгаешь, лучше уж не рыпаться. В особенности, коли попадется вот такой зубастый начальник. Но про себя я решил: ты так, а я эдак. Выйду, бывало, в уборную и подолгу оттуда не возвращаюсь. Или пошлют с нарядом или инвентарем, а я обязательно устрою себе хорошую прогулочку, надо же подышать свежим воздухом. Никто мне ни слова не говорил. Да они ничего другого и не ждали от человека, спившегося в провинции, водившего компанию с пьяницами и кутилами, не знающего ни трудовой дисциплины, ни семейной привязанности, словом — ничего. Они думали, что у меня и сейчас кроме выпивки да страсти к бродяжничеству ничего нет в голове, а ведь я уже не люблю выпивку, возненавидел я ее: ведь из-за нее все мои злоключения. Если б и сейчас пил, сказал бы — чего ради мне скрывать это от вас, от своих?

Как-то раз начальник остановил меня во дворе. Было так жарко и душно, что мозги плавились. У нас ведь никогда не бывает приятной прохладной погоды: или холод, или эдакая жарища.

— Скажите, пожалуйста, — как всегда тихо спросил он. — Какого черта вы просиживаете в уборной по полчаса? Может, вы больны?

— Так уж привык, — ответил я. Я был зол, и макушку мою безжалостно палило солнце, потому что только на прошлой неделе я постригся наголо, назло постригся: надоели мне причитания пьяных потаскушек: ах, какие чудные черные кудри, как шелк… Пусть лучше их не будет совсем.

— Коли привык, — грубо сказал он, — придется отвыкать. Давно пора. Ведь за вами вдвое сильнее наблюдают. Возьмитесь за ум.

А мне и самому стыдно было из-за этой истории с уборной, вот я и раскричался:

— Я вам не арестант, чтобы так со мной обращаться.

Он смерил меня своими бронзовыми глазищами, ух и силен он был, как бык, мог бы уложить меня наповал одним ударом.

— Идите работать, — только это и сказал, но я чувствовал, как он расстроился.

Работал в нашем цехе один паренек — токарь. Раз стружка попала ему в левый глаз и чуть было не выжгла его. Глаз застеклянел, и он плохо видел им, но руки у него все равно были быстрые, как у черта. Звали его Сейлер. Волосы у него были белокурые, тонкие, легкие, как пух, сквозь них просвечивала розовая кожа головы. Лицо худое, задумчивое. Он скорее походил на инженера, чем на токаря. Но в их семье все были токарями — отец и трое братьев. Стал я замечать, что Сейлер частенько приглядывается к моей работе и приглядывается по-хорошему, ведь человек всегда это чувствует.

Как-то раз после обеда ко мне подошел начальник.

— Есть тут у меня один заказ, если возьметесь, неплохо заработаете.

Спрашиваю, что за работа, и вижу по лицу шефа, что это ему не нравится. Когда другие спрашивают, какую работу надо сделать, сколько за нее платят и когда надо сдать, он не сердится, ведь это естественно. Но если спрашиваю я, — то это уже означает, что я привередничаю. Только начали мы об этом говорить, а шеф уже передумал.

— Впрочем, здесь ведь надо знать электросварку, а вы о ней и представления не имеете.

— Точно, — ответил я, потому что ведь если он меня видеть не мог, то и мне на него тошно было смотреть.

Какой-то подхалим тут же ввязался в наш разговор:

— Господин командующий выбирать изволит.

— Дед твой господин командующий, а не я.

Это был высокий, плотный мужчина, мы с ним чуть было не сцепились.

— Ну, знаете ли, может статься, что и вы окажетесь в этой роли, — оборвал его шеф. Он не меня защищал, а просто не мог терпеть и того парня.

Ну, вообще все обошлось без скандала.

После смены Сейлер сказал, что хотел бы со мной поговорить. Ну ладно. Встретились мы с ним у ворот. Зашли в ближайший ресторанчик. Он заказал пол-литра вина, но я сразу же закрыл ладонью свой стакан.

— Простите, дружище, но я этого не пью.

— А фруктовую воду?

— Это можно.

Он кивнул. Этот человек своим единственным зеленым глазом видел меня насквозь.

Карой Рейх. Вечернее поение.

С моей стороны было бы непростительной глупостью, более того — преступлением, если бы я допустил хотя бы легкую насмешку над Лайошем Коцианом только потому, что он придавал непомерно большое значение внесению своего имени в протокольный список приглашенных на торжественное заседание в помещении оперного театра. Напротив. Страстное желание Лайоша Коциана присутствовать на торжественном заседании заслуживает законных похвал, так как свидетельствует о его приверженности и любви к существующему строю, что при любых обстоятельствах всегда достойно уважения. Чудесно и возвышенно чувствовать себя одним из тысячи приглашенных, избранных, ближе всех стоящих к государственному сердцу страны и многомиллионного народа.

Простаки воображают, что такой сложный список можно составить без единой ошибки, не внеся в него ни одного недостойного и не оставив за бортом никого из тех, чье общественное положение дает право присутствовать на подобном заседании. Для создания столь совершенного варианта пришлось бы увеличить зрительный зал оперного театра на десятки мест. Но и это не удовлетворило бы сотни тысяч оставшихся за стенами театра. А если мы еще вспомним о том, какой сложной общественной проблемой является распределение приглашенных по местам зрительного зала, каждый ряд и каждое кресло которого обладает особым значением, — и речь идет не о каких-то там оттенках! — то мы тут же поймем, что за беспокойством Лайоша Коциана скрывается многое такое, что вполне оправдывает мое решение посвятить ему часть своего драгоценного времени.

Мой писательский опыт подсказывает, что, начиная повествование, полезно показать внешний облик героя, обрисовав его хотя бы несколькими штрихами. Этим мы поднимаем его над серостью типичного, подчеркиваем, что вовсе не намерены обобщать исключительный случай и тем самым несправедливо оскорблять множество людей.

Коциан был высок, склонен к полноте и обладал способностью очень легко краснеть. В нем все было крупно: руки, ноги, шея, голова, глаза, только нос был мал и смешно курносился посреди мясистого лица. На своей официальной должности Коциан был первоклассным специалистом — образованным, инициативным, способным, заслуживающим (кроме вышеприведенных) еще и многих других эпитетов. Между его сознательностью и чувством уверенности в своем общественном положении, возможно, и существовало некоторое расхождение, из-за чего твердость характера иногда уступала место небольшим колебаниям, но долгое пребывание на высоких должностях породило в нем убеждение, что государственная администрация никак не может без него обойтись. Разоблачение культа личности заставило Коциана сделать и для себя некоторые выводы, но он был достаточно реалистичен, чтобы сохранить необходимую долю самоуважения. Он считал себя органической частью протокольного списка. В приглашениях на торжественные заседания и парады Коциан усматривал официальное признание своей значительности, своего мировоззрения и полезности. Кусочки глянцевитого картона свидетельствовали не только о том, что он сам мнит себя человеком значительным в общественном и государственном масштабе, но и о том, что это всем известный и общепризнанный факт.

Таким образом, положение Лайоша Коциана полностью определяло принадлежность его к избранной тысяче лиц, получающих приглашения на торжественные заседания в оперном театре. Вот об этом с полным правом и думал он в то апрельское утро, с которого начинается наш рассказ. Напомнил ему о заседании Лоранд Кутьник, пришедший с докладом о торговых соглашениях, заниматься которыми входило в многочисленные обязанности Коциана.

— Завтра вечером вы, конечно, будете в опере? — спросил Кутьник.

— Конечно, — как о чем-то само собой разумеющемся ответил Коциан и тут же вспомнил, что еще не получил приглашения.

Это показалось ему странным, потому что в подобных случаях он получал билет по крайней мере за три дня. Но Коциан не придал этому большого значения: может быть, приглашение послали к нему на квартиру. Сейчас он закончит разговор с Кутьником и позвонит жене.

Кутьник докладывал длинно, обстоятельно, останавливался на деталях, без конца перечислял взаимные выгоды, в общем, начав говорить, никак не мог остановиться. Оба прекрасно знали, что обсуждают дела государственной важности, а такие дела не терпят коротких фраз.

Однако мысль о приглашении засела в мозгу у Коциана. Как же так? В прошлом году пригласительный билет прислали к нему на работу, почему же теперь посылают на квартиру? Более того, в прошлом году приглашение распространялось и на жену, что является более полной формой почета.

— Браво, Кутьник! — воскликнул Коциан. — Но мы еще вернемся к более подробному обсуждению этого вопроса.

— Как вам будет угодно, — откланиваясь, сказал Кутьник и вышел из кабинета.

Коциан позвонил домой. Ему не хотелось прямо спрашивать жену о приглашении — скромность государственного мужа пересилила любопытство, — и он произнес:

— Посмотри, пожалуйста, не оставил ли я дома очки?

Предлог был жалким — очки красовались у него на носу, — но ничего умнее придумать он не смог.

Пришлось довольно долго ждать, пока в трубке раздался голос жены, сообщавшей, что очков она нигде не нашла.

— Совершенно естественно, — шутливо заметил Коциан. — Знаешь, где они оказались?

— Где? — спросила жена.

— У меня на носу.

Оба посмеялись, потом она пожурила его за чрезмерную рассеянность и высказала недовольство, что он слишком усердствует и служебные дела заслонили перед ним все остальное.

— Что у нас нового? — с деланным спокойствием спросил рассеянный муж.

— Ничего особенного, — ответила жена.

— Писем не было? — как бы случайно задал он вопрос.

— Не было. Только один пригласительный билет, — равнодушно сказала жена.

— Какой билет? — переспросил Коциан, делая вид, что его это совсем не интересует.

— Говорю тебе: пригласительный, на районное собрание Народного фронта.

Коциан был поражен. Он быстро попрощался с женой и резким движением опустил трубку. Собрание Народного фронта? Гм! Он сам не понимал почему, но это приглашение показалось ему горькой насмешкой. «Что за ребячество?» — упрекнул он себя. Но внутри у него все кипело. А почему, собственно, ребячество? Ему отнюдь не безразлично, пригласят его в оперу или нет. Самолюбие? Нет и нет! Разве можно назвать самолюбием его чувства к государственному строю, чье уважение ему так важно заслужить? А именно об этом и идет речь. Только об этом. Определив, что в нем говорит не ребячество и не оскорбленное самолюбие, Коциан позвонил по внутреннему телефону своему другу Андришке.

— Что нового? — спросил он.

— Особенного ничего, — ответил Андришка. — Правда, мне надо поговорить с тобой по некоторым вопросам, но думаю, что мы можем сделать это завтра во время перерыва в торжественном заседании…

Коциан покраснел. Значит, Андришке дали билет.

— Ты когда получил приглашение? — спросил он мрачно.

— Вчера вечером. Но это ничего не значит, — быстро добавил Андришка, — начальник только что сказал мне, что он еще не получил.

— Конечно, — сказал Коциан и положил трубку.

Стало быть, начальник тоже еще не получил. Это хороший признак: начальник обязательно получит приглашение, он потому и сказал об этом Андришке, что не сомневается, получит или не получит. На то он и начальник. Известие это настолько подняло дух Коциана, что он с удвоенным пылом занялся делами, снова изучил проект торгового договора, вызвал Кутьника и предложил:

— Давай-ка еще раз просмотрим этот текст.

По своей душевной доброте Коциан в этот момент чувствовал прилив любви к странам, с которыми Венгрия собиралась заключать торговые договоры, и ему страстно хотелось, чтобы венгры ближе познакомились с этими странами, а жители тех стран — с Венгрией. Он принялся расхаживать по кабинету и на ходу исправлял текст: заменил запятую точкой с запятой, вместо «богатой культуры» поставил «культурное богатство» вместо «возникающих между народами связей», — «связи, которые и до сих пор имели некоторое значение», и так далее и тому подобное. Работая Коциан имел обыкновение вникать в самые, казалось бы, незначительные детали. Временами он вспоминал, что начальник тоже еще не получил приглашения, и эта мысль вызывала в нем чувство полного душевного покоя, тут же выражавшегося в новых исправлениях текста, так что с бедного Кутьника лил пот, хотя он и понимал, насколько стиль и хозяйственная предусмотрительность его непосредственного начальника превосходят стиль и хозяйственную предусмотрительность его, Кутьника. Лишь около полудня Коциан закончил работу над торговыми соглашениями и отпустил Кутьника, который вышел из его кабинета, шатаясь и вытирая со лба пот. Коциан набрал номер начальника.

— Я проверил текст торговых соглашений и велел их перепечатать. Если у вас имеются какие-нибудь соображения, хорошо было бы обсудить их завтра. Может быть, в опере?..

— Ладно, — ответил начальник. — В опере, на торжественном заседании мы все это и обсудим.

Коциан выронил трубку. Значит, начальник уже получил приглашение. Коциан чувствовал, что по отношению к нему совершается огромная несправедливость, и все-таки еще надеялся. Конечно, если он получит приглашение только сейчас, то и такое опоздание уже само по себе странно, хотя… он давно утверждает, что администрация у них работает нечетко.

В кабинет вошла с почтой секретарша, товарищ Мали. Среди писем наверняка лежит билет, наверняка… И все придет в порядок, рассеются кошмары… Но почему кошмары? А если он вообще не получит приглашения? Что же тут особенного? Ведь кроме него еще, по крайней мере, девять миллионов венгров не пойдут завтра в оперу. И все же он не может оставаться равнодушным, да это было бы и неправильно. Ведь речь идет о большом торжестве. Приглашение является признанием со стороны государства его, Коциана, заслуг, и он не может относиться к этому безразлично. Было бы очень плохо, если бы это стало ему безразличным.

— Вот почта, — сказала секретарша.

Нет, среди писем нет билета. Нет и нет. Оперный театр вмещает около тысячи трехсот человек. И он, Коциан, не будет одним из этих тысячи трехсот избранных. Много раз он бывал одним из них, а теперь его не пригласили. Для него это вопрос чести, он очень хочет быть там, но его там не будет. Этому, конечно, он не должен придавать никакого значения, было бы просто стыдно, если бы это как-то повлияло на его отношение к службе.

Коциан поблагодарил и стал внимательно, с привычной озабоченностью просматривать почту.

Он вдруг подумал, что надо избавиться от бессмысленного тщеславия, и почувствовал, как в нем ослабевает напряжение. В протоколе имеются свои соображения, запутанные внутренние возможности и правила. Было бы безумием принимать так близко к сердцу слепую игру множества неизвестных случайностей.

Придя домой, Коциан уже успел уверить себя в равнодушии ко всему этому делу. Стоял необычайно холодный апрель, в квартире было прохладно и как-то неуютно.

— Пока держатся холода, нужно топить, — сказал Коциан жене. — Завтра обязательно протопи печку.

— Зачем же завтра топить? — спросила жена. — Разве мы не пойдем в оперу?

— Значит, приглашение пришло? — удивился Коциан.

— Нет, нет… Я думала, что его прислали тебе на работу. Как всегда…

— В этом году не прислали, — вызывающе отрезал Коциан, стараясь скрыть свои чувства. — И я считаю это правильным. Нельзя посылать приглашения всегда одним и тем же.

— А Андришка получил?

— Получил, — ответил Коциан, краснея.

— Почему же ему можно посылать каждый год?

На этот вопрос Коциан не мог придумать удовлетворительного ответа даже самому себе, так как Андришка занимал точно такую же должность, что и он.

— Бывало и так, — сказал он, — что меня приглашали, а его нет.

— Когда же это так было? — неумолимо допытывалась жена.

— Было, — коротко объявил муж. — А если не было, то будет.

— Не обольщайся, этого не было и не будет. Андришка и в прошлом году получил приглашение, да еще сидел на два ряда ближе, чем ты.

Коциан весьма подробно объяснил ей, что все это не имеет никакого значения. Если тебя приглашают, ты должен быть благодарен, если не приглашают — обижаться не на что. Человек не должен поддаваться мелкобуржуазным предрассудкам, порождающим в нем обидчивость, так как это может привести к самым неожиданным последствиям. Но жена утверждала, что если людей не обижать, то и плохих последствий не будет. Они обсудили этот вопрос так обстоятельно и всесторонне, что Коциан, засыпая, все еще размышлял о неполученном приглашении. Во сие он увидел, что получил приглашение, пошел в оперу, торжественное заседание началось прекрасной речью; но для него, Коциана, не было места, и он не знал, куда сесть. Тогда оратор прервал свое выступление и сказал ему:

— Извольте сесть или выйти, не мешайте мне произносить речь.

Коциан проснулся весь в поту.

На следующий день у него было подавленное настроение, еще более усилившееся после того, как секретарша сказала:

— Товарищ начальник просит вас захватить с собой в оперу документы о румынской выставке.

Коциан сделал вид, что не слышит, и ни словом не обмолвился о том, что не получил приглашения. Сегодня у него было дел еще больше, чем обычно, но он приложил все старания, чтобы несправедливость, граничащая с обидой, никак не отразилась на работе. Коциан старался доказать себе, что он продолжает относиться к делам с неизменным и неослабевающим интересом. Но около полудня он отметил про себя, что мысли его все время вертятся вокруг торжественного заседания. Этому способствовал и неожиданный приход Андришки, заглянувшего к нему, чтобы выпить вместе по чашке кофе. Болтая о том, о сем, Андришка сказал:

— Совершенно невозможно разобраться во всех этих протокольных тонкостях. В прошлом году я получил пригласительный билет в пятый ряд, а в этом году — в десятый.

Коциан почувствовал, что ему в эту минуту не хватает человеческого и гражданского достоинства, которому он вполне справедливо придавал большое значение.

— Не надо быть тщеславным, — произнес он. — Тщеславием мы сначала отравляем свою, а потом и чужую жизнь.

— Все-таки это обидно, — возразил Андришка. — Человек имеет право знать, по каким причинам общественного или политического характера, доверия или недоверия его сажают пятью рядами дальше, чем в прошлом году. Тщеславие! Здесь не может быть речи ни о тщеславии, ни об обидчивости. В этом году я работал так же честно и старательно, а вместо пятого ряда попал в десятый!

— Очевидно, в этом году, — сказал Коциан, — еще большее количество людей в нашем государстве выполняло работу честно и старательно, и все они заслужили приглашения на торжественное заседание. Если стать на государственную точку зрения, то мы можем только приветствовать столь отрадное явление.

— А у тебя какое место? — строго спросил Андришка, желающий доискаться причины повышенной лояльности своего друга.

Коциан покраснел, и, как всегда при этом, пот крупными каплями выступил у него на лбу. Он не считал себя лгуном и действительно им не был, но все же почувствовал, что не может сказать правду коллеге, находящемуся с ним на одной ступеньке служебной лестницы. Подобное признание могло пошатнуть самые основы их учреждения и вызвать невероятную путаницу в оценке работы отдельных служащих. У Коциана просто язык не поворачивался. Ведь должен же он заботиться о престиже руководства!

— По правде сказать, я даже не посмотрел, — ответил Коциан после короткого молчания и улыбнулся, хотя ему было далеко не весело.

— А ты посмотри, — посоветовал Андришка.

— Я оставил пригласительный билет дома.

Коциан еще более покраснел; он чувствовал, что неудержимо катится по наклонной плоскости.

— Меня очень интересует, — настаивал Андришка, — где ты будешь сидеть?

Попрощавшись с Андришкой, Коциан принялся размышлять, почему Андришку посадили на пять рядов дальше, если сам он считает, что никогда еще его положение не было таким устойчивым, как в этом году.

Дома Коциан неохотно, но все же рассказал жене о разговоре с Андришкой.

— Но почему Андришку посадили так далеко? — поинтересовалась жена.

— Я тоже думал над этим, — сказал Коциан.

— Мне кажется, он больше делает вид, чем работает в действительности.

Коциан нервно вскочил с кресла и, побагровев, обратился к жене:

— Значит, когда речь идет об Андришке, ты делаешь невыгодные для него заключения из того факта, что он будет сидеть пятью рядами дальше. В таком случае, мне хочется тебя спросить: какие невыгодные для меня заключения будут сделаны, когда станет известно, что меня вообще не пригласили?

Коциан вспомнил, что солгал Андришке относительно приглашения, но посчитал излишним рассказывать об этом жене.

— В людях еще много мещанства! — горячо продолжал он. — Многие думают, что внесение твоего имени в протокольные списки равносильно официальному признанию твоей общественной значимости. Приходится, конечно, считаться с такими мелкобуржуазными взглядами. Какая может быть польза для моей работы, если мой начальник, мой личный секретарь, Ромхани, Кюкюллёи, Шомфаи, Телекеш и остальные начнут говорить: «Интересно, почему это не пригласили Коциана?» Все они превосходные люди, но в них еще живет нечто мелкобуржуазное, заставляющее их ставить перед собой вопрос: «Почему этот Коциан работает не покладая рук, а его все же не пригласили?» И они тут же найдут объяснение, как и ты, говоря об Андришке.

— Понимаю, — вздохнула жена. — Ну, а ты сам? Тебя это совсем не волнует? Я спрашиваю тебя, как жена, привыкшая высказывать вслух свои мысли; почему же все-таки тебя не включили в протокольный список? Какая может быть этому причина? Со мной-то ты можешь быть откровенен. Что ты сам об этом думаешь? Говори спокойно, ты хорошо знаешь, что я не впадаю в панику и не закатываю истерик.

Вопрос жены поразил Коциана.

— Я ничего не думаю. Ничего. Как ты… Я просто тебя не понимаю. Уж если хочешь знать, то мне это до такой степени безразлично, что я даже не сказал Андришке о том, что не получил приглашения.

— Ты допустил ошибку. Он обязательно будет тебя искать, захочет удостовериться, где ты сидишь. Что же ты думаешь делать?

— Не знаю, — растерянно пролепетал Коциан.

Торжественное заседание начиналось в семь часов. Ровно в половине седьмого раздался телефонный звонок. Коциан поднял трубку, звонил его брат Фюлёп.

— Что? Сегодня вечером? Невозможно… Мы идем в оперу, на торжественное заседание… — сказал Коциан, заливаясь краской стыда.

А что ему было делать? Ведь для Фюлёпа старший брат — самое великое и могучее лицо в государстве, на успехи которого он взирает прямо-таки с благоговением. Не мог же он, старший брат, рассеять иллюзии младшего признанием, что его не пригласили на торжественное заседание.

— Не подходи больше к телефону! — сказала жена.

Ровно в семь часов Коциан включил радиоприемник и стал слушать речь министра. Всем сердцем воспринимал он эту речь, соглашался с каждым ее словом, но не в силах был отогнать мучительные видения. Он представлял себя в опере во время антракта, кругом все знакомые, он кланяется направо и налево, отвечает на приветствия… Как это прекрасно!.. Все его знают: заместители министров, министры… Уж лучше выключить радио! Но нет! Происходящее там непосредственно касается его, это и его личное дело, оно не безразлично ему, и он не хочет притворяться безразличным. Правда, его не пригласили, но какое это имеет отношение к его мировоззрению, к идеям — словом, ко всему? Никакого. Конечно, это несправедливо, но нельзя же требовать, чтобы государственная справедливость измерялась граммами…

— Прикрути немного радио, — попросила жена. — Очень орет.

Снова зазвонил телефон.

«Кто это может быть?» — подумал Коциан.

— Не поднимай трубку! — приказала жена.

Телефон продолжал звонить.

— Вероятно, кто-нибудь, тоже не получивший приглашения. Вот он и проверяет, кто, кроме него, сидит дома.

— Пусть себе звонит… — сказала жена.

— Надо вытащить штепсель из розетки, — предложил Коциан.

— Но тогда не узнаешь, сколько человек хотело с тобой разговаривать.

— Ты права, — согласился муж. — Но трубку поднимать мы не будем. Раз уж начал, буду играть до конца, не позволю им радоваться тому, что я сижу дома!

— Андришка будет тебя искать в опере, — заметила жена.

— Не беспокойся, я это улажу.

Они молча сели ужинать. Ели салат из редиски и зеленого лука со сметаной. Тяжелую, душную атмосферу молчания нарушал лишь хруст редиски на зубах. Телефон опять зазвонил, протяжно и оскорбительно, но они и не подумали поднять трубку. При других обстоятельствах Коциану пришелся бы очень по вкусу такой весенний ужин. Но теперь он грустил, погрузившись в глубокие раздумья, что свидетельствовало о незаурядности его характера.

— Это вредит не только мне, но еще больше — делу, — неожиданно произнес он.

— Какому делу?

— Авторитету моего учреждения.

— Да ну тебя! — воскликнула жена. — Это вредит именно тебе. Тебе одному. И ты отлично это знаешь сам.

Оба ели молча. Ужин подходил к концу, когда началась художественная часть вечера. Декламировали стихи. Коциан знал их, но теперь они казались ему странными, действовали на нервы. И жене, очевидно, тоже.

— Не люблю стихов, — сказала она.

— Но это хорошие стихи.

— Сейчас они мне не нравятся.

— И мне не нравятся.

Ужин заканчивали без аппетита.

— Душно, — сказал Коциан.

— Можно открыть окно, но на дворе холодно.

— Не открывай. Я пойду прогуляюсь.

Жена пристально посмотрела на него.

— Лучше не ходи, могут увидеть.

— Ну и что?

— Увидят, что все сидят в опере, а ты бродишь по улице, как…

— Как кто?

— Как побитая собака.

— Не говори глупостей. Я хочу проветриться. Принеси мне теплое пальто.

— Я пойду с тобой.

— Не надо. Мне хочется побыть одному.

— Как хочешь, — сказала жена.

На улице Коциан глубоко вздохнул свежий воздух и пошел по направлению к Цепному мосту. Улица была ярко озарена светом неоновых ламп, в воздухе пахло весной. Коциан ускорил шаг. Он сам не понимал, как это случилось, только, когда на мосту его нагнало свободное такси, он поднял руку. Тормоза заскрипели, шофер сказал:

— Садитесь быстрее, на мосту нельзя останавливаться.

Коциан быстро вскочил в машину, и она понеслась в сторону Пешта.

— Вам куда? — спросил шофер.

— К оперному театру, — без колебаний ответил Коциан.

Расплачиваясь с шофером, он вдруг почувствовал, что лицо его заливает краска. Холодный апрельский ветерок приятно охлаждал пылающие щеки. Здание театра выглядело как всегда в дни торжественных вечеров: ветер трепал флаги, ярко горели лампионы, волны света вырывались из вестибюля, а вокруг стояли в ожидании сотни сверкающих машин. «О боже! Что мне здесь надо?» — внутренне содрогнулся Коциан.

— Здравствуйте, товарищ Коциан, — приветствовал его мужчина в галунах, покуривавший сигарету у входа в театр.

— Добрый вечер, Жомбеки, — ответил Коциан, испытывая горячую радость от того, что его увидел здесь швейцар оперного театра, брат одного из подчиненных.

— Так поздно? — спросил Жомбеки.

— Дела, — ответил Коциан. — Надо было закончить кое-что срочное.

— У вас куда билет?

Коциан остановился и, хотя у него никогда не было актерских способностей, попытался разыграть сцену поисков билета по карманам.

— Не утруждайте себя, — сказал Жомбеки.

— Да нет, — возразил Коциан. — Он должен быть здесь. Может быть, в бумажнике? Нет. Значит, в заднем кармане… Тоже нет. Непонятно, — добавил он и покачал головой.

Коциан был красен, как рак, ему было стыдно, что он так паясничает, краска залила ему шею, уши, лицо.

Бени Ференци. Портрет.

Два года домна мурлыкала в моей жизни как исполинская кошка. Мне не приходилось иметь дело с выплавкой металла — этим занимались металлурги. Из литейного цеха к нам доходил лишь яркий свет, удушливый запах газов да монотонный грохот и гул. Я же должен был изо дня в день огромной сердцевидной лопатой разгружать вагоны с китайской рудой, советским коксом, известняком и доломитом.

Я работал наверху на бункерной эстакаде.

На первых порах в бригаду брали кого попало. Собственно говоря, и бригады-то не было, просто несколько человек взяли в руки лопаты и взобрались на вагоны. Прошло несколько недель, прежде чем сложилась бригада. Но как оказался в ней маленький Лаци Брадер, и до сих пор не знаю. Наш бригадир Потьонди по нескольку раз в день подходил к нему и орал:

— Эй, парень, тут тебе не детский сад, здесь надо вкалывать!

Паренек по фамилии Брадер, — так и мать его звали, не довелось ей мужней фамилией обзавестись, был худым и белобрысым. По вечерам он доставал из-под кровати цитру и ощупью, как слепой, перебирал струны. Душевный он был парень, да, к сожалению, не душа лопату ворочает. Потому мы неохотно работали с ним. Пока мы все уже по целому вагону разгрузим, он — только половину. Каждое утро Потьонди задавал один и тот же роковой вопрос:

— Кто хочет работать с Музыкантом?

Желающих, конечно, не было. В такие минуты каждый из нас с великим интересом начинал разглядывать дымовые трубы, скипы или же созерцал облака над Дунаем. Наконец, переругавшись со всеми, Потьонди подсовывал кому-нибудь Музыканта, и этот «кто-то» потом весь день ел парня поедом. На следующий день начиналось все сначала. Другие бригады в шесть часов уже работали, а мы все пререкались, стоя на рельсах. Через месяц Потьонди, едва завидев Музыканта, начинал нервничать. Вся бригада ругала и поносила его. Музыкант ходил расстроенный и боялся нас. Надо было что-то предпринимать.

— Нечего спорить. Теперь каждое утро будем тянуть жребий, — сказал Потьонди и показал нам шесть спичек. Тот, кто вытащит спичку без головки, будет работать с Музыкантом. Это несколько улучшило дело, но все же без ругани не обходилось.

В начале июня один за другим стали прибывать составы. Около путей выросли сверкающие груды руды. Ветер вздымал между рельсами рыжевато-красные облака пыли, гонялся за паровозами, плясал среди бункеров. Однажды вечером поднялся настоящий ураган. Ржавая пыль с мелькавшими в ней серебристыми зернышками руды, дым домны и электроцентрали, — все смешалось в одном вихре. Над Дунаем поднялась темная завеса, застлавшая весь горизонт. Ночью хлынул грязный ливень. На следующий день на стенках бункера осела руда. Она буквально прилипла к ним: в середине бункера уже почти ничего не было, а у стен руда доходила до самой сетки.

— Кому-то придется спуститься и поработать кайлом, — сказал Потьонди, уходя в контору.

Дюла Лазар пролез через решетку, потом спустился на руду. Ему передали кайло.

Он уже минут десять отбивал руду, когда она вдруг подалась под ним — сперва поползла медленно, незаметно, словно исподтишка, — и вдруг неожиданно ее уровень понизился сразу на полметра. Все это произошло мгновенно. От испуга Лазар не успел даже крикнуть. Лишь когда его засыпало до поясницы, он взвыл отчаянным, нечеловеческим голосом.

Я работал в соседнем вагоне и вздрогнул от крика. Я понял, что случилась беда, и тотчас же спрыгнул на рельсы. Там были уже двое. Испуганные, они топтались около решетки. Теперь Лазар, ни на секунду не умолкая, отчаянно вопил:

— Помогите!.. На помощь!..

— Спускайте скорее трос! — крикнул я на бегу. Но, добежав, увидал, что под рукой нет ни троса, ни шеста.

— Куда вы девали предохранительный трос? — накинулся я на испуганных ребят.

— Остался внизу, в раздевалке.

— Ох, быть беде! — сказал я, потом схватил лопату и просунул ее сквозь решетку. Лазар доставал только до ее кончика и не мог уцепиться. Между тем руда снова начала сползать со стен бункера. Она спускалась все ниже, и Лазар погружался в нее все глубже и глубже. Глаза его выкатились, лицо посинело — уже не от страха, а от боли. Руда с каждой минутой сжимала его все сильнее. — Еще немного и раздавит. Попадет в вагон-весы, оттуда в скиповый подъемник и — конец. Домна автоматическая, ее не остановишь, — мелькнула в голове ужасная мысль. Кто-то побежал за тросом, но ждать было нельзя. Надо было действовать молниеносно, — ведь Лазара с каждой секундой засасывало все глубже. Руда рыжела уже у самой его груди. Сбежались люди, из соседней бригады тоже прибежали, но все бессмысленно метались между рельс, не зная, чем помочь.

Руда опять пришла в движение. Все оцепенели.

Вдруг позади меня раздался чей-то голос:

— Я спущусь!

Это вынырнул откуда-то Музыкант.

— Экой дурень, — сказал кто-то.

Но Музыкант даже не оглянулся на него. С поразительной быстротой он пролез под решетку и, ухватившись за рельсы, свесился вниз. Словно трос.

— Цепляйся за ногу! — крикнул он Лазару. — Хватайся за щиколотку!

Когда Лазар ухватился за него, Музыкант попробовал подтянуться, но не смог.

— Вытаскивайте нас! Давайте скорее, я ведь долго не выдержу!

Мы схватили Музыканта за запястье и стали тянуть, но у нас не хватало сил. Кто-то сзади меня предложил:

— Беритесь за каждую руку по трое!

— Нельзя, оторвем, — возразил я.

— Тяните же, — проговорил Музыкант, но голос его звучал теперь глухо.

Попробовали втроем.

— Раз-два!.. Раз-два!.. Раз-два!..

Наконец, удалось сдвинуть Лазара с места и приподнять на несколько сантиметров. Опять потащили.

— Раз-два!.. Раз-два!..

На этот раз подняли порядочно, но у Музыканта что-то хрустнуло. Мы слышали это отчетливо. Он сразу как-то обмяк.

— Эх, покалечили паренька! — сказал я.

— Все равно, надо вытащить, хоть как-нибудь, — раздался позади меня все тот же голос.

Мы продолжали тянуть изо всех сил. Наконец, дотянулись до рук самого Лазара и вытащили его. Другие подхватили измученного Музыканта и положили на землю. Тело его обмякло, как тряпка. Потное лицо покрывала рыжая пыль. Он был без сознания. Рядом с ним положили Лазара.

Тщетно мы окатывали их холодной водой, они все не приходили в сознание.

Я поставил кувшин, растерянно оглянулся и увидел стоявшего передо мной Потьонди.

— Что здесь происходит?

— Они чуть не погибли там, — показал я на бункер.

— Ослы! Без предохранительного пояса спускались?!

— Он остался внизу, в раздевалке.

Лазар открыл глаза. Через несколько минут пришел в сознание и Музыкант. Мы продолжали обрызгивать их водой. Лазар чихнул, а потом обратился к Брадеру:

— Спасибо, Музыкант…

Брадер вытер рыжую пыль вокруг рта и попробовал улыбнуться. Вся бригада уселась на корточки вокруг худенького паренька и ободряюще улыбалась ему.

В тот день я, как обычно, обедал в столовой философского факультета. Правда, исследовательский институт при академии, где я уже несколько лет работал в скромной должности библиографа, находился на другом берегу Дуная, но я тогда был помоложе и не ленился проехать на трамвае ради более дешевого обеда. И ради общества: время здесь проходило куда приятнее, нежели среди наваленных библиотечных карточек. Впрочем о готовящейся демонстрации — я сейчас пытаюсь точно воспроизвести те часы, — говорилось мало; собственно говоря никто не знал точно, что предполагается. Это, конечно, не могло удержать никого из нас, и не только любопытство выманило нас на улицу. Мы дошли до площади Петефи, где какой-то высокий худой актер читал стихи. Он стоял у подножья памятника поэту, так же, как тот, высоко подняв руку; солнце слабо светило. Момент был действительно волнующий, но он не выходил за рамки настроения обычного школьного праздника. Затем кто-то поднял эмблему университета, и мирно стоящая толпа заколыхалась: мы на ходу построились в ряды, как на первомайской демонстрации. Студенты и университетские преподаватели шагали рядом, куря и по обыкновению споря о политике.

Через несколько минут мы вышли на улицу Лайоша Кошута. Люди на тротуарах нерешительно посматривали на нас, здесь много учреждений, элегантных магазинов, универмагов, и в конце концов им было мало дела до нас. Тем более, что шествие двигалось молча. Мы уже проходили мимо гостиницы «Астория», и еще не раздалось ни одного выкрика, словно у всей этой демонстрации не было никакой определенной цели. Кругом шел обмен мнениями о социализме, и, казалось, в основных вопросах все были единодушны. Почему же мы все-таки демонстрировали? Просто какое-то неясное общее желание витало над постепенно возрастающей толпой студентов, в чаще красных и национальных флагов, какое-то доброе намерение, какая-то потребность душевной чистоты, справедливости, единодушия, рассудительности и честности во имя возвышенного понятия; выражаясь проще, — это была потребность тождества слов и действий. И именно учитывая характер этого стремления, нельзя было облекать его в мрачные лозунги, это мгновенно изменило бы его смысл. Теперь-то я знаю, что мы были тогда как перенасыщенный раствор без точки кристаллизации и что именно из-за расплывчатого характера нашей позиции мог временно выиграть тот, кто громче всех доказывал, что точно знает, чего хочет. Суть — и это не впервые в истории Венгрии — снова потерялась, когда в сутолоке внимание перешло с содержания на форму; и неудивительно, что все получилось иначе, чем мы тогда предполагали. Это было 23 октября 1956 года. Несколько часов спустя ружейная пальба взбаламутит город, а пока — в ясный осенний день — нам весело машет постовой на перекрестке.

Мы свернули на кольцо Танач. Кто-то передал назад по рядам, что идем к памятнику Бему; казалось, остальное время будет проходить под знаком исторических памятников. Но произошло и нечто другое, как раз здесь, на повороте: в поворачивающие ряды, образовав отдельную цепь, вклинилось несколько чужих мужчин. Теперь, по прошествии стольких лет, во мне многое перемешалось, легло одно на другое, на воспоминания наслоились более поздние впечатления и сведения; однако и позже я часто думал о том, что почувствовал тогда: эти шесть-восемь человек тогда ждали нас там, на углу. Страшная встреча! С тех пор и вселилось в меня это инстинктивное подозрение. Во главе стояли чужие, не имеющие никакого отношения к университету, это видели все; они просочились в ряды спорящих и сразу же начали кричать. Прозвучало лишь несколько голосов, но одновременно, и этого было достаточно, чтобы в рядах возникло смятение. На мгновение мы остановились. «Герб! — громко звучал маленький хор, — вырежьте герб!» Никто не знал, что нужно делать в таких случаях; понятие провокация с некоторых пор встречалось лишь в лексике обвинительных речей на показательных процессах. Оскорбленная национальная гордость прозвучала в этом выкрике (в течение семи лет у нас был герб, на котором лишь в нижней части щита, опоясанного венком, можно было разглядеть национальные три цвета) или хор выступал уже против пятиконечной звезды? Над нашими головами развевались красные знамена и флаги национальных цветов, простые куски крашеной ткани, которые принято ценить отнюдь не из-за действительной материальной стоимости, — и вдруг их ножом, ножницами? Это показалось невозможной, ужасной и безвкусной идеей: у нас не было обычая жарить яичницу на огне зажженных в память мучеников лампад. Во всяком случае толпа (или ее большая часть?) тогда еще и без лозунга знала, чего она не хочет: и пройдя с нами лишь несколько шагов участники хора (как? каким образом?) уже снова стояли на тротуаре. Они презрительно смотрели нам вслед, чувствуя себя кровно обиженными за то, что их вытолкали; не знаю, куда они направились потом. Часов в десять вечера на площади Кальвина кондукторши уже тащили раненых, все смешалось. Не просто было даже установить, что характерно, а что — нет. Ровно через неделю после демонстрации мне повстречался на улице высокий смуглый мужчина: у него к пиджаку был пришпилен рыцарский крест. Как могли мы докатиться до этого? По радио было передано распоряжение вывесить флаги, и они (с вырезанным посередине гербом) мокли над подъездами в нескончаемом дожде.

Сколько неуверенности, нерешительной реакции, сколько лишних размышлений в решительные исторические моменты, сколь дорого оплаченная неразбериха последовала после той демонстрации! Да и прежде сколько раз в поворотные моменты нашей судьбы все происходило вопреки намерениям! XX век, — и это не только в Венгрии, — для интеллигенции полон серьезных кризисов, зачастую и трагедий, вопреки тому, что направленность интересов, мотивы намерений по видимости всегда были правильными. И среди недавно минувших событий сколько незавершенных или подавленных жестов, беспомощности, отступлений и неловкостей можно бы перечислить! Чем же это объяснить? Сколько раз уже складывалось так, что в среде интеллигенции явно возникало определенное единомыслие, оно почти достигало точки, когда это единомыслие надо было подкрепить действиями, и тогда отдельные незначительные группы демагогов и ничтожеств все же проводили свою (и прямо противоположную единомыслию) волю. Почему в этом столетии убеждения интеллигенции столько раз оказывались бессильными именно тогда, когда нужно было быть решительными и твердыми или, — если угодно, — готовыми к сопротивлению по отношению к какому-нибудь явному безумию? В том, что 1956 год вылился в трагедию, определенную (и довольно значительную) роль сыграла интеллигенция. Вначале выступали и ее массы (как наша демонстрация на кольце Танач) и в первые моменты правильно реагировали на явную провокацию. Почему же потом силы оставили интеллигенцию? Если интеллигенция знала, что выступает не против социализма, то почему же она позволила обмануть себя?

Историческое объяснение этих вопросов, перечень которых можно спокойно продолжить, лежит где-то очень глубоко, в зигзагах исторического развития предыдущих десятилетий, в тогдашних полууспехах легко выдыхающихся прогрессивных движений, в неуязвимом и сказывающемся даже после 1945 года расцвете упорно сохраняющихся ложных формаций. Нельзя забывать, что в первой половине столетия мы жили в многократно глупой общественной формации и что в Венгрии еще в начале сороковых годов фирмы печатали для себя почтовые конверты: перед именем адресата надо было поставить обращение, выбрав одну из четырех категорий. Степени «их благородие, высокородие, превосходительство, высокопревосходительство» трудно перевести на другие языки, потому что там соответствующая лексика исчезла в свое время вместе с ликвидацией феодализма; у нас же продолжал существовать этот застывший и гротескный анахронизм, поддерживающий унизительное положение, по сравнению с которым даже буржуазная демократия, тут и там возникающая в Центральной Европе, означала уровень на несколько ступеней выше. Этой отсталости неизбежно сопутствовали духовные последствия; для их прекращения требовался длительный процесс.

Какое тяжелое наследие осталось после ликвидации хортистского строя! Наследие, заслуживающее того, чтоб от него отказаться, наследие, в котором неуверенность, нерешительность были лишь самыми внешними чертами в характере интеллигенции! Пребывая в бесчувственном состоянии, она терпела, что ее города и села оккупировали чужие, немецкие войска, а правительство, избравшее своей эмблемой взамен свастики скрещенные стрелы, правительство, к которому не было никакого доверия, выносило одно за другим постановления, зачастую идущие дальше нацистских. О том, что тогда происходило у нас, мир знает мало: наши литературные и художественные памятники лишь бормочут об этом. Все сколько-нибудь стоящие умы общества, его художники, ученые, специалисты, любой мало-мальски мыслящий человек каким-то образом сталкивался с этим необузданным, бесчеловечным строем и все же, в сущности, они не шли дальше легко подавляемого устного осуждения. «Возмущаюсь, следовательно, существую», — так определил единственно реальную программу эпохи крупный венгерский журналист Дёрдь Балинт (кстати, он погиб в учрежденном фашистами трудовом лагере); но венгерская интеллигенция не могла по-настоящему возмущаться, даже под сыплющимися на нее страшными ударами.

Но что за паралич помешал тому, чтобы мысли о протесте сопровождались тогда и соответствующими поступками? Вопрос об ответственности приобретает огромные размеры, стоит лишь подумать, что и пассивность способствовала оцепенению нации, среди прочего прежде всего тому трагическому преступлению, благодаря которому она очнулась наконец в центре борющейся против фашизма Европы. Венгерская интеллигенция заплатила страшную дань за свою нерешительность; говорить о мучениках мы имеем право лишь глухим голосом благоговения, а не горького обвинения. Заслужив легендарную славу, с поднятой головой, скрещенными за спиной руками шли на смерть те, которых безумие присудило к эшафоту. С поднятой и ясной головой, но покорно связанными за спиной руками, — этим они задали нам серьезную загадку, такой ребус, который надо разгадать любой ценой, даже из уважения к их памяти, ибо только так сможем мы научиться истине у них и их судьбы. И таким образом мы можем установить самую предостерегающую отправную точку в наших измерениях того, насколько мы продвинулись с тех пор вперед.

В истории венгерской интеллигенции самая нижняя точка, от которой следует вести измерения — 1944 год: ряды ее жестоко поредели. Где-то на обочине дороги погиб крупнейший венгерский поэт того времени Миклош Радноти; позднее в кармане его брезентовой куртки нашли стихи, в которых он с ледяной точностью заранее описал выстрел в затылок, которым будет убит. Блестящий эссеист Габор Халас с рюкзаком отправился на сборный пункт; он знал, что его увезут в лагерь смерти; быть может, он мог бы спастись, но он даже и не пытался бежать. Что за страшный Ужас объял страну? Какой жуткий Рок одурманил самые светлые умы? Чтобы хоть на несколько дней продлить жизнь Антала Серба, выдающегося литературоведа и романиста, товарищи выводили его, умирающего, копать канавы; полумертвый, цеплялся он за рукоятку лопаты, чтобы не заметили звери-охранники. Можно ли писать об этом без сострадания и боли? В сравнении с тем, что происходило в тот период, кажутся смешными как призраки Данте, так и страшные видения Кафки: в этом случае действительность во много крат превзошла даже все ужасы фантазии. А за мучениками выстраиваются остальные, преследуемые, оклеветанные, опозоренные, обманутые, все те, кто, хотя и остались в живых, до конца дней своих носят в себе незаживающие раны.

От такой точки и отправилась на «новое обретение родины» венгерская интеллигенция, из ужасов ада этих горьких лет. Другими словами, в момент освобождения не только повсюду теснились руины зданий, но встречалось и много рухнувших интеллектуальных построений. Прежде всего действительность уничтожила различные националистско-шовинистические представления, иллюзии, связанные с внеисторическим «особым, венгерским путем», и прежде всего ту ошибочную идею, которая уповала на общественный строй, приведший страну к самой низкой точке; одним словом, все то, что волей-неволей вело к этому трагическому оцепенению. Венгерская интеллигенция после такого опыта обоснованно обратилась с интересом и ожиданием к другой, лучшей, более перспективной общественной системе. Этот поворот, — который уже стал историческим фактом, — естественно, требовал определенного периода времени, приблизительно полутора десятилетий. Да, действительность разгромила ложные построения, но сознание с трудом и помалу воспринимало это, ведь интеллигенции приходилось делать один за другим неприятные выводы о своей роли в прошлом. Подобным же образом и само преобразование, ориентация в новом направлении отнюдь не шли по прямой восходящей; много было срывов, отступлений, колебаний, едва не приведших к гибели (как, например, тогда, неделю спустя после той демонстрации). И все же венгерская интеллигенция, вслед за изменением экономического базиса, начала для себя построение новой системы координат. И различные отклонения от проделанного пути не могут изменить значения этого факта. Достаточно только наметить главные вехи, чтобы увидеть, какое качественное изменение началось в те годы.

Предыдущие трагедии венгерской интеллигенции нашего столетия вытекают прежде всего из того, что ее представления до самого освобождения страны от фашистов оставались провинциальными и обновление она могла мыслить себе лишь в построениях, ошибочно абсолютизирующих относительность венгерских условий. Отсюда и следует, что еще в период между двумя мировыми войнами — за исключением отдельных представителей коммунистических и левых взглядов — интеллигенция считалась лишь с венгерской полуфеодальной, полубуржуазной системой, не замышляла революционного ее переустройства, и у нее очень редко возникала мысль о возможности даже буржуазной демократии. С горьким преувеличением можно сказать, что венгерская интеллигенция в течение долгого времени сама не знала, чего она хочет, и лишь чутьем догадывалась, чего она хотела бы. Но у нее не было конструктивных соображений, каким конкретно должен быть путь прогресса, она удовлетворялась фикциями, основывающимися на более или менее значительных реформах. Такой была, например, теория так называемого «венгерского третьего пути», которая предполагала взамен двух основных общественных систем — независимо от времени и пространства — какую-то «особую», но совершенно неясную формацию, в которой эклектически смешивались различные наивные (в первую очередь националистско-провинциального происхождения) идеи.

Наряду с романтическим протестом интеллигенции против капитализма, следует учесть, что она очень мало слышала о социализме (после кровавого подавления героической Советской республики 1919 года хортистский режим ни на мгновение не выпускал коммунистическую партию из подполья), ее сведения о марксизме были до смешного ничтожны и неверны. В Венгрии в то время даже буржуазный либерализм считался смертным грехом, любая антифеодальная деятельность затрагивала суть существующей системы, и полицейский аппарат государства заранее предпринимал жестокое контрнаступление. Но было и другое препятствие: воспитываемое в течение десятилетий (начиная с первого класса школы) мещанство, которое каждое искреннее слово встречало насмешкой или, в лучшем случае, равнодушно, и было готово поддержать любую неправильную кампанию (шовинистическое движение, антисемитский погром, агрессивное выступление). В этих условиях нерешительность интеллигенции понятна, хотя и не оправдана. И этим можно объяснить и то раздвоение, которое существовало в ее сознании между знанием действительности и представлением о будущем.

Один пример пояснит, что я имею в виду. Внимание значительной части интеллигенции у нас было долгое время привлечено к так называемому «аграрному вопросу» (и это понятно, ведь у нас до 1945 года оставались огромные поместья). В период между двумя войнами большая армия писателей и экономистов, композиторов и аптекарей, приходских священников и мелких служащих, врачей и журналистов принялись — вопреки официальному мелкобуржуазному настроению — за изучение сельской жизни: литературные репортажи, медицинские исследования, статистика рождаемости и смертности, психологические анализы, статьи о снабжении населения продовольствием, планы заселения и захватывающие общие социографические труды следовали друг за другом и свидетельствовали о невыносимом социальном положении. Венгрию называли тогда страной трех миллионов нищих; значительная часть обрабатываемых земель была сосредоточена в руках нескольких семей и церкви, название туберкулеза даже на профессиональном жаргоне было «morbus hungaricus». Так называемое «движение за изучение деревни», — которое мы по праву можем считать одним из характерных и благородных движений венгерской интеллигенции, — хотя и звучало кое-где с националистическим обертоном, по сути послужило началом работы, явившейся основой всей дальнейшей успешной деятельности, а именно открытия истины. Спустя некоторое время действительно накопилось множество тяжелых доказательств невыносимости существующего положения; стало быть, в знакомстве с реальной действительностью не было недостатка. В вопросе о том, «что не нужно», все были единодушны; в определении же того, «что нужно», мнения разошлись по тысячам направлений. Демонстрация болезней удалась образцово, а в лечении пока что были вынуждены довольствоваться симптоматической терапией. Потому что лучшего средства не знали. Могла ли ошибка крыться в намерении, в стремлении? Тот, кто знаком с литературой, возникшей по следам этого движения, самым решительным образом отметает это предположение. Все-таки почему же не удалось найти соответствующего лекарства — хотя бы в теории — для точно определенной болезни? Почему венгерская интеллигенция и в этом случае оказалась в обороне? Мы опять пришли к отправной точке, заколдованный круг замкнулся: да потому, что у нее не было такой конструктивной программы, которая бы не только перешагнула через существующий строй, но и установила бы революционно новые, качественно другие общественные координаты. Поэтому нельзя было далеко уйти с помощью временных решений: например, для подлинно радикального решения аграрного вопроса необходимы были полный земельный раздел и коллективное сельское хозяйство, нечто такое, чего ушедший строй, разумеется, не мог допустить. Лишь коренное преобразование, после 1945 года, могло подтвердить безрезультатность пути частичных реформ.

Ужасная война дала по крайней мере один положительный результат: она сделала бесспорным крах иллюзионных взглядов на общество и историю; однако, этого было достаточно лишь для того, чтобы отвернуться от прошлого. Венгерская интеллигенция быстро сошлась на том, что она не хочет возврата прошлого; отправной платформой для переустройства (по крайней мере в передовых слоях венгерской интеллигенции) было безоговорочное отрицание и резкое осуждение хортистского строя. Но куда дальше? Строить всегда гораздо трудней, но у нее нашлись силы, чтобы, получив, наконец, исторический урок, ответить на этот вопрос; и венгерская интеллигенция постепенно начала оставлять свои прежние системы взглядов, выросла и из координат буржуазной демократии и увидела новый, далеко ведущий путь — путь к социалистическому обществу. Все это, я знаю, звучит слишком абстрактно в сравнении с той действительной борьбой и тем напряжением, которыми сопровождалось это переустройство. Значительная часть нашей интеллигенции прежде старалась воздерживаться от «политики», теперь же все новые и новые ее слои включались в общественную деятельность. Она болезненно ощущала недостатки, вызванные отдаленностью от масс, от людей, трудящихся руками, и теперь стремилась — и в собственных интересах — к преодолению этого разрыва. Она усвоила, что без внимания к общему делу, распавшаяся по одиночке, она — только игрушка на волнах истории, и теперь начала исследовать движущие силы общества и познавать важность своих собственных сил в масштабах ожидающих ее задач. Теперь она уже не хотела отстать от истории.

В начале пятидесятых годов основы экономической и духовной жизни в Венгрии существенно, качественно изменились: началось «грохочущее десятилетие» строительства нового, социалистического общества. Наступили трудные, заполненные борьбой годы, в которых почти в романтических пропорциях смешались свет и тень. Борьбу этого периода нельзя сравнить с неизмеримым, почти сверхчеловеческим напряжением, которое проявлял советский народ для развития своей страны, но что касается характера этой борьбы, то снова повторялось все то, что мы знаем из эпоса той героической борьбы. Беспредельное вдохновение и мучительное разочарование, все преодолевающий энтузиазм и скепсис, быстрые успехи и неожиданные поражения сменяли друг друга; инженеры, врачи, агрономы, учителя и художники в высоких резиновых сапогах, небритые, кружились в вихре охватившего всю страну Строительства. Сразу же у каждого появились значительные роль и задача, перед ними открылись практически почти бесконечные возможности, ответственность у каждого рабочего места стала огромной; и в то же время пропорционально снизилось одобрение, уважение, доверие к интеллигенции, хорошо выполняющей свою работу. Это были годы испытаний, в буквальном смысле этого слова, и испытание прошло удачно: хотя в идеологическом отношении, в формировании мировоззрения венгерская интеллигенция еще держалась неуверенно, она нерасторжимо примкнула к большому коллективу.

Прежде всего я хотел здесь, в этом «подходе к делу» и взятию на себя обязательства, указать на основу понятия венгерская народная интеллигенция, что, начиная с того времени, звучало все чаще. И разделяющую линию между старой и новой интеллигенцией мы видим не в разнице в датах выдачи старых и новых дипломов. Стоит сказать и об этом, поскольку это был период, когда приступили к работе первые из тех специалистов, что поступили в вузы после освобождения. Понятно, вопросы высшего образования вышли на первый план в связи с широкими научно-исследовательскими планами в индустриализации, сельском хозяйстве, в охране здоровья, школьном деле и науке, и, естественно, началась критика прежнего строя и в этом отношении. Здесь также пришлось столкнуться с тем наследием, от которого нужно было отказаться в интересах будущего. Вся система коллегиумов, стипендий, поощрений была направлена на то, чтобы определить в высшие учебные заведения как можно большее число рабочей и крестьянской молодежи, с явной и правильной целью — оздоровить, наконец, состав венгерской интеллигенции; этому решению просто не было примера. Во времена Хорти были и такие периоды, когда при зачислении в университет проводилось различие даже среди детей буржуазии по основанному на расовом принципе закону «numerus clausus», теперь же быстро расширяющиеся учебные заведения во все большем количестве заполняли те, кто родились на городских окраинах или в глухих деревнях. Все это решительно оздоровило организм венгерской интеллигенции, и вдвойне подчеркнуло ее вышеупомянутый народный характер, — практика настолько подтвердила пользу этого начинания, что этот процесс притока неудержимо и естественно продолжается. В повседневной работе, — я помню ее, — эта достойная внимания перемена, естественное и необходимое изменение соотношений (которое в конечном счете выгодно и демократично отличает нашу интеллигенцию от той, что могла возникнуть в буржуазном обществе) на практике не могло вызвать серьезной проблемы: в глазах трудящихся лишь количество и качество знаний всегда считалось меркой человека, даже в самые бессмысленные и тяжелые годы, когда делались различия по происхождению. Все же в течение тех семи лет, которые в связи с именем Матяша Ракоши мы привыкли называть периодом «культа личности», постоянно делались попытки различать «старую» и «новую» интеллигенцию, причем, не по отметкам в дипломе, а по датам их выдачи, тем самым отталкивая, раздражая, огорчая пожилых и мешая молодым в развитии и самопознании. Это было одно из тех искусственно надуманных «противоречий», что не имели решительно никаких положительных последствий. Суть же — вопреки всякой глупой путанице — была видна уже тогда — на практике, в действии, лишь одна работа, проделанная в интересах построения нового общества, могла решить, что «новое» и что «старое».

Новая венгерская интеллигенция — на этот раз в истинном значении этого слова — состоит из специалистов, пришедших из разных направлений и шедших разными путями, и, хотя вследствие этого она несколько неоднородна, в толковании определенных основных понятий она едина. Доказательства этому можно видеть не только в почти сверхчеловеческом созидательном труде в начале пятидесятых годов, но и в характерном политическом поведении в более поздний период. Достоверные сведения говорят о том, в каких условиях строились заводы, изменившие экономический профиль нашей страны, рождались те сельскохозяйственные предприятия, что в конце концов стали основой обновления венгерского сельского хозяйства, и через какие лишения и самопожертвования шел путь вперед. Низкая, достаточная для удовлетворения лишь самых элементарных потребностей оплата, атмосфера постоянного политического подозрения, нетопленые учреждения, кое-как выстроенные бараки, плохонькие бумажные костюмы, затянувшиеся после работы совещания, Сцилла и Харибда ненужных словесных перепалок — в таких условиях, которые теперь мы сами считаем невообразимыми, продвигалось вперед строительство, производство, обучение. Вдобавок, поскольку в конечном счете интеллигенция работала в «генеральном штабе», на руководящих постах, она более ясно видела, что компетентным распоряжениям все чаще препятствуют распоряжения так называемого экономического и культурного волюнтаризма: это был период, когда жизненный уровень поднимался только в газетных статьях. Все же что-то удерживало интеллигенцию от выступления против социализма. Во всеобщем масштабе невообразимо, что не убеждение, не расположение, а полиция удерживает от такого рода выступлений; ведь что-то удержало интеллигенцию и тогда, когда для этого был явно подходящий случай — в октябре 1956 года. С точки зрения нашего исследования этот факт является существенным.

С тех пор снова прошел небольшой исторический период! Мы удалились от тех дней настолько, что спокойно можем судить о них. И сегодня мы уже ясно видим реальные частицы истины в поступающих с разных сторон соблазнах, ясно видна характерная реакция венгерской интеллигенции. Из-за границы в течение нескольких лет по радио и всевозможным другим каналам, — обостряя справедливые нарекания, — подавали аргументы, толкающие на коренной разрыв с существующей государственной системой. Многое перемешалось в этой пропаганде: среди мотивов, обусловивших тот тяжелый октябрь, большую роль сыграла и сказка о «западном рае». Бесспорно, в наиболее развитых капиталистических странах значительная часть интеллигенции и сегодня живет лучше, чем у нас, по крайней мере, что касается личных и в первую очередь материальных возможностей: выше заработки, больше возможностей для поездки за границу и так далее. Когда-то у нас казалось неосуществимым желание, воплощенное в трех словах: «автомобиль, вилла, холодильник»; вдобавок фальшивая сектантская аргументация годами вдалбливала нам (и для маскировки собственных грехов), что признание социализма равнозначно одобрению вечной нищеты. С тех пор эта в двух направлениях ошибочная вера стала темой лишь для юмористических рассказов, но не передовых статей, и из бежавших на запад десятков тысяч специалистов многие вернулись обратно. И наконец теперь уже не от мюнхенской радиостанции «Свободная Европа» мы узнаем о том, какова жизнь за нашими западными границами: в 1963 году одно лишь итальянское посольство в Будапеште выдало двадцать пять тысяч виз венгерским туристам, и в первую очередь ездит за границу интеллигенция. Но тогда, во всяком случае, еще не было существенно близкой к принципам марксизма и опирающейся на практические примеры аргументации реальной возможности построения социалистического общества, и интеллигенция — равно как и миллионные массы рабочих и крестьян — все же выбрала не другой путь, даже если этот выбор был сделан еще нерешительно, неловко, иногда почти стыдливо.

И это та самая точка, где связывается воедино все, что ранее говорилось о народности, левизне, о стремлении венгерской интеллигенции к современности. В период между мировыми войнами — это ясно и из наших рассуждений — вопреки всем добрым намерениям ее — умственная система нашей интеллигенции отставала на несколько ступеней; теперь же, пусть в борьбе противоречий, в раздумьях, но теоретически она преодолела эту отсталость: она лишь тогда сможет стать современной, если и на деле выступит за народное дело или, другими словами, если ее поведение станет левым. Следовательно, речь идет о трех особенностях одного и того же понятия, каждая из которых предполагает другую, — и в сравнении с этим материальный или какой-либо иной ущерб отодвигаются на второй план. Та известная внутренняя позиция, которую мы раньше определили словом единомыслие, впервые в истории венгерской интеллигенции, в ходе медленного и растянувшегося на несколько лет процесса превратилась в действенную позицию, проявившуюся в строительстве социализма. 1956 год означал уже точку пересечения в этом переходе: интеллигенцию еще тянули назад прежние силы (прежнее «наследие» переплавилось в ней с многосторонним влиянием и справедливыми обидами), но уже действовали притягательные силы блеснувших возможностей. Это был своеобразный исторический момент: обостренно и горячо выявлялись противоречия, и постановка вопросов, — здесь мы можем уже уловить качественное различие, — волей-неволей происходила с точки зрения социализма; вопреки своей сумбурности и склонности к крайностям, интеллигенция в сущности смотрела не назад, а вперед. В конце концов и интеллигенции выгодно, что работой ее руководят не те господа, что в этом столетии дважды втянули страну в кровавую войну, что заводы и обрабатываемые земли находятся не в руках «избранных», а в руках народа. В тот октябрь, — хотя и были моменты, когда такие заявления были бы встречены в определенных кругах демонстративными аплодисментами, — у подавляющего большинства интеллигенции не возникло требования, чтобы фабрики и земли были возвращены их прежним владельцам. А это, — как теперь ясно, — переходит границы понятия молчаливого доброго намерения: это означает принятие обязательств, выбор, активное действие в пользу социализма.

Говоря о проблемах венгерской интеллигенции, мы, как кажется, непрерывно исследуем политические вопросы и позицию. В самом деле, поищем важнейшие векторы, объясняющие то движение, которое прошло у нас в последовавшие за освобождением (и сильно насыщенные политикой) полтора десятилетия и которое еще сейчас означает скорее начало, нежели конец чего бы то ни было. К началу шестидесятых годов в сущности решился вопрос о выборе; не декларации, а факты могут служить подтверждением этому. В современной духовной жизни энергия уходит на разрешение не вопроса «каким путем идти», а вопроса, как продвигаться по пути социализма с наименьшими потерями и затратой сил. Внешнее «увлечение политикой» словно исчезло из атмосферы проектных учреждений, педагогических институтов, амбулаторий и других мест умственного труда, не красуются на стенах резкие лозунги, и волнения вызывает не заведующий отделом кадров, а какая-нибудь журнальная статья по специальности, выдвигающая новые идеи. Конечно, в этой изменившейся атмосфере есть многое и от реакции на слишком шумную активность в предыдущее десятилетие, на все показное; в конечном счете ценность человека не в громких заявлениях, а в общественно-полезной деятельности. Но гораздо больше в этом признания обретенной необходимости в таких условиях, которые все более увлекают в сторону исторической реальности и экономического и духовного прогресса; и это тоже своего рода «увлечение политикой», и весьма важное: оно проявляется в каждодневном труде.

Если с этой точки зрения мы поднимем вопрос о свободе, который в наше время является наиболее часто упоминаемой в связи с интеллигенцией проблемой, мы можем установить ряд интересных новых определений. Венгерская интеллигенция, — как это подтверждают факты предыдущих периодов, — не распоряжалась и не могла распоряжаться своими способностями и, вопреки своей воле, вынуждена была служить делу, о котором точно знала, что оно идет вразрез с общими интересами. Что это было, как не своеобразная форма беззащитности и угнетения? Ее намерениям и планам постоянно приходилось сталкиваться с реальной действительностью, и в силу неумолимой закономерности последняя всегда одерживала верх. Теперь, в данном обществе, действительность коренным образом изменилась: личные представления и желания все более идут параллельно общей линии развития. Степень профессиональных знаний, дальнейшее обучение, овладение современным мастерством все более и более становится в этом обществе вопросом морали или вопросом и морали тоже; уже не отдельные фирмы, а все общество заинтересовано в том, что и как говорят его специалисты, художники, учителя. В той общественной формации, где мы живем, все взаимно связано: одна инженерно-техническая ошибка может нанести ущерб всей стране. И напротив: перед нами открылись бесконечные пути, такие перспективы, при которых лишь ограниченность материальных средств (да глупость) являются единственным препятствием. Привлекательные стороны умственного труда, — что очень сильно заметно сейчас в нашей стране, — в конечном счете идут отсюда: здесь связываются воедино духовные и материальные факторы.

Ударение, соответственно этому, с качественных вопросов переносится на количественные, которые также причиняют немало волнения. В прошлом году, возвращаясь из незабываемого путешествия по Италии, мы с женой ехали от Вены до Будапешта в одном купе с инженером с бумажной фабрики. Уже через пять минут мы вступили в ожесточенный спор; оба мы возвращались из командировки с целью усвоения опыта. В густом табачном дыму мы говорили не о формировании цен на золотые браслеты, не о новых марках автомобилей и не о трудностях с домашней работницей, а искали возможности лучшего использования венгерской производственной мощности, рассматривали проблему техники упаковки, перебрасывались международными индексами расхода бумаги; до конца поездки провели часы в «профессиональных» спорах вместо того, чтобы сомкнуть горящие от бессонницы глаза. Эта сцена может показаться комической только тому, кто давно не был у нас и не знает, что теперь подобный обмен мнениями по «общему делу» можно начать когда угодно и с кем угодно; эта «тема» касается каждого. И еще кое-какой вывод я сделал во время этой поездки: венгерской интеллигенции, как этому инженеру с бумажной фабрики, иногда приходится проявлять подлинное спортивное мастерство, не только для того, чтобы не отстать от общего мирового уровня, но и потому, что она должна быть более умной, ловкой, быстрой, гибкой, чем интеллигенция на Западе. На наших заводах, — поскольку еще двадцать лет назад мы были неразвитой аграрно-индустриальной страной, — необходима очень большая изобретательность, чтобы продукция отвечала современным требованиям. Никогда еще не было более полезного и более чистого любительского спорта. При скудных экономических возможностях страны и унаследованных конструктивных диспропорциях, исправляя ошибки прежних лет, венгерской интеллигенции необходимо обратить свою решимость в действия, и это делает особо ценным тот результат, который в последнее время в нескольких зарубежных газетах назвали «венгерским чудом». Такого рода работу, одновременно занимающую и разум и чувство, нельзя было бы выполнять по принуждению или равнодушно.

Какие существенные перемены, и это всего за два десятилетия! Приятно сознавать, что это лишь начало, отправная точка переустройства, конца которому не видно. При определении нашего теперешнего положения и в дальнейшем нельзя оставлять без постоянного внимания проделанный нами путь, нельзя отказываться от тех преимуществ и уроков, которые выявляются в сопоставлении предполагаемого и осуществленного. Впрочем этот способ, неотделимый от исторических фактов, может быть единственной гарантией того, что мы не укутываем историю иллюзиями. В противном случае имел ли бы вообще кто-нибудь право говорить обобщенно о венгерской интеллигенции и обращать ее взгляд в будущее? У нас есть право говорить только чистую правду, а для этого необходимы свидетельские показания современника. К таким я причисляю и свои показания, это эссе, и меня не пугает, что иногда, говоря о великом повороте венгерской интеллигенции и вообще о строительстве социализма в стране, я писал банальные вещи. Но в конце концов, если угодно, также банально, что мы живем и живем иначе, нежели до сих пор, что небо синее, а трава зеленая, что мир движется вперед; и все-таки мы гордимся этим. Из окна своей комнаты я вижу желтеющие деревья в парке Табана и трамваи, сворачивающие к восстанавливаемому мосту Эржебет. Снова осень, и как далеко ушли мы от того странного дня, когда университетская колонна сворачивала с улицы Лайоша Кошута на кольцо Танач! Неярко светит солнце, невольно мне приходит на ум сопоставление: если бы сейчас начала кричать та группка, какой ответ она бы получила? И пошли бы мы, надо было бы нам идти вообще? Я вижу через окно тихие деревья Табана, и мне приходит в голову, как после окончания войны, летом 1945 года, я впервые проезжал по этой части города; отец раздобыл где-то заморенную клячу и подводу; моя мать, больная менингитом, лежала на сене. Мы плелись в больницу. Я тогда был гимназистом самого аристократического интерната ордена святого Бенедикта. Мосты, — когда-то их называли жемчужиной Дуная, — разбитые, свисали к реке. Сколько воды утекло с тех пор! Осень, снова октябрь; если высунуться из окна, то видны монтажники на вершине арки, поднявшейся над последним взорванным мостом.

Ади, Эндре (1877—1919) — один из крупнейших венгерских поэтов, зачинатель современной венгерской поэзии.

АВХ — Управление государственной безопасности (в 1956 году упразднено).

Аз Эшт (Вечер) — буржуазная политическая газета (1910—1939).

Апостол — эпическая поэма Шандора Петефи, главного героя которой зовут Сильвестром.

Арпады, династия — члены правящей династии, ведущей свое происхождение от князя Арпада (895—907), приведшего венгров в Европу.

Баумгартена, премия — ежегодная литературная премия, существовавшая в Венгрии с 1928 по 1947 год, основанная Ференцем Баумгартеном (1880—1927).

Буда и Пешт — две части венгерской столицы: на правом, холмистом берегу Дуная лежит Буда, на левом, равнинном — Пешт.

Кольцо Маргит — одна из главных улиц в Буде, где в годы фашизма находилась имевшая страшную славу военная тюрьма.

Вёрёшмарти, Михай (1800—1855) — выдающийся венгерский поэт. «Элесо» (Предисловие) — одно из его известных стихотворений.

Вербёци (XVI век) — составитель свода венгерского феодального права, его имя стало в Венгрии символом феодального строя.

Далноки Миклош, Бела (1890—1948) — генерал-полковник, командующий I венгерской армией. В октябре 1944 года вместе со своим штабом перешел на сторону советских войск; с декабря 1944 до осени 1945 года — премьер-министр венгерского временного правительства.

20 августа — праздник Конституции Венгерской Народной Республики (объявлен таковым 20 августа 1949 года).

Деркович, Дюла (1894—1934) — крупнейший венгерский художник и график периода между двумя мировыми войнами.

Дожа, Дёрдь — вождь венгерской революции 1514 года. После поражения его казнили, а других крестьянских вождей заставили есть его труп.

Дунапентеле — небольшая деревня на Дунае, к югу от Будапешта. Вблизи нее был построен большой металлургический комбинат и современный город, Дунауйварош.

Зеленорубашечник — прозвище нилашистов (см.), носивших в качестве формы зеленые рубашки.

Кард — по-венгерски сабля.

Коппань — вождь венгров, выступавших против феодального строя, за сохранение старой, языческой религии. Король Иштван I в 998 году подавил это восстание, а самого Коппаня казнил.

Кошута, герб — герб страны, введенный в Венгрии по предложению руководителя освободительной борьбы 1848—1849 года Лайоша Кошута (1802—1894). Поскольку герб символизирует нацию, демократический строй создал новый герб. В 1956 году контрреволюционеры использовали герб Кошута в целях пропаганды.

Кошута, премия — высшая государственная премия, присуждаемая за выдающиеся достижения в области науки и искусства, а также в области развития народного хозяйства. Основана в 1948 году, присуждается ежегодно.

Красный солдат — солдат революционной армии Венгерской Советской Республики.

Крепость Дева и жена Келемена Кёмювеша — в одной из венгерских народных баллад говорится, что крепость Дева удалось построить только после того, как была принесена в жертву жена каменщика Келемена Кёмювеша и тело ее смешано с известью.

Куруцы — так назывались участники антигабсбургского восстания в XVII—XVIII веках.

Левенте — военизированная фашистская молодежная организация в хортистской Венгрии, занимавшаяся военным обучением юношей, достигших 14-летнего возраста.

«Лудаш Мати» — популярный сатирический журнал, выходящий с 1945 года.

Миксат, Кальман (1847—1910) — романист и новеллист, один из выдающихся мастеров венгерского критического реализма.

Народный коллегиум — возникшее после освобождения учебное заведение типа интерната для детей рабочих и крестьян.

Независимых мелких хозяев, партия — (сокращенно: партия мелких хозяев) политическая партия.

Нилашисты — венгерские фашисты, члены партии «Скрещенных стрел» (стрела по-венгерски «нил»), пришедшие к власти 15 октября 1944 года.

«Обращение Хорти» — в отрывке из романа Белы Иллеша упоминается о речи Хорти по радио 15 октября 1944 года, в которой он объявил о готовности сложить оружие. Вслед за этим последовал фашистский путч.

Октябрьские события — в романе Белы Иллеша подразумеваются события 15 октября 1944 года, когда нилашисты пришли к власти.

Пейер, Карой (1881—1956) — политик, правый социал-демократ; в 1921 году капитулировал перед фашистским контрреволюционным режимом.

Пенгё — венгерская монета (1927—1946).

Петефи, партия — одна из партий, возникших в дни контрреволюции 1956 года.

Петефи, Шандор (1823—1849) — великий венгерский поэт-революционер, один из выдающихся деятелей мировой литературы.

Петушиные перья — прозвище хортистских жандармов, по украшению на их касках.

Проспект Ваци — проспект, идущий к центру города через Андялфёльд — большой промышленный и рабочий квартал Северного Пешта.

Профсоюз металлистов — в день объявления о национализации промышленности в помещении профсоюза были созваны вновь назначенные директора заводов.

Ракоци, Ференц (1673—1735) — выдающийся исторический деятель, вождь освободительной войны против Габсбургов в 1703—1711 годах, правда, окончившейся безуспешно. Вначале правитель Трансильвании, во время освободительной войны — правитель Венгрии и вождь Объединенных сословий.

Радиостанция «Сабад Кошут» (Свободный Кошут) — название контрреволюционной радиостанции, функционировавшей в 1956 году.

«Сабад Ифьюшаг» (Свободная молодежь) — молодежный еженедельник (1950—1956).

«Сабад Со» (Свободное слово) — политическая газета (1898—1952).

«Сабадшаг» (Свобода) — коммунистическое приветствие, принятое в первые годы после освобождения.

СВДМ — Союз венгерской демократической молодежи (1944—1948).

Святой Иштван и Гизелла (997—1038) — первый венгерский король, создатель феодального государства, и его жена, дочь баварского герцога Генриха II.

Серб, Антал (1901—1945) — писатель, историк литературы, выдающийся эссеист. Убит фашистами.

Сербус (сервус) — принятое в Венгрии приветствие, предполагающее обращение на «ты».

«Скрещенные стрелы» — значок фашистской партии.

СОКМ — Союз объединенной крестьянской молодежи — массовая организация крестьянской молодежи (1948—1950).

СТМ — Союз трудящейся молодежи — молодежная организация (1950—1956).

Тирпаки — небольшая народность словацкого происхождения, живущая в Венгрии вблизи города Ниредьхазы.

Трудовая повинность — во времена фашизма евреи и левые элементы привлекались к принудительной службе во вспомогательных воинских частях. Отбывающие трудовую повинность подвергались жестокому обращению. Во время второй мировой войны трудовая повинность, по существу, была одним из способов депортации. В годы культа личности лица, считавшиеся политически неблагонадежными, не получали оружия и службу в армии проходили в специальных частях, выполнявших физическую работу.

Турул — фигурирующая в древневенгерских преданиях птица, похожая на орла. В хортистской Венгрии использовалась в качестве символа крайне правыми организациями.

Ульти и шнапсер — популярные в Венгрии карточные игры.

«Фриш уйшаг» (Свежая газета) — газета (1896—1951).

Халас, Габор (1901—1945) — критик, эссеист. Погиб в фашистском трудовом лагере.

Хомоки Надь, Иштван (род. 1914) — создатель популярных естественно-научных фильмов. Его фильм о Геменцском лесе — «От ландыша до листопада» — пользовался большим успехом во многих странах.

Чепель — крупнейший промышленный и рабочий район Будапешта, расположенный в южной части города на острове Чепель.

Шаллаи, Имре и Фюрст, Шандор — секретари Венгерской Коммунистической партии, приговоренные в 1932 году хортистским судом к смертной казни.

«Элет еш Иродалом» (Жизнь и литература) — будапештский литературный еженедельник, выходящий с 1957 года.

1919, 1 августа — войска Антанты в союзе с венгерскими контрреволюционерами свергли Советскую республику в Венгрии.

1920, 1 марта — контрреволюционное Национальное собрание избрало Миклоша Хорти верховным правителем страны.

1920, 4 июня — в Париже подписан мирный договор, по которому Австро-Венгерская монархия прекращает свое существование и утверждается правовая независимость Венгрии. Территории же, населенные словаками, румынами, сербами и хорватами, отходят к соответствующим странам.

1925, 18—21 августа — коммунисты, несмотря на террор и преследования, вновь организуют Венгерскую партию коммунистов и нелегально проводят в Вене I съезд.

1929—1933 — экономический кризис всей тяжестью ложится на и без того отсталую экономику страны. Треть рабочих становится безработной.

1932 — с приходом к власти премьер-министра Дюлы Гембёша Венгрия активно включается в фашистскую внешнюю политику Германии и Италии. Во внутренней ее политике начинается создание тотальной фашистской диктатуры.

1939, 13 января — Венгрия присоединяется к антикоммунистическому пакту и целиком становится на позиции экономического и политического обслуживания Германии.

1941, апрель — Венгрия принимает участие в агрессии против Югославии. Венгерские войска занимают южную часть междуречья Дуная и Тисы.

1941, 27 июня — Венгрия объявляет войну Советскому Союзу, затем Великобритании, США и их союзникам.

1942, март — в подполье организуется венгерский антифашистский Фронт независимости, объединяющий рабочий класс и других трудящихся под руководством Венгерской партии коммунистов против фашизма и войны.

1944, 19 марта — гитлеровские войска, с согласия Хорти, оккупируют Венгрию.

1944, сентябрь — Венгерская партия коммунистов реорганизуется под именем Венгерской коммунистической партии.

1944, октябрь — советские войска начинают освобождение Венгрии.

1944, 15 октября — Хорти делает попытку заключить перемирие.

1944, 16 октября — Салаши, вождь фашистской партии нилашистов («Скрещенные стрелы»), с помощью немецких фашистов берет власть в свои руки.

1944, 22 декабря — в освобожденном Советскими войсками Дебрецене созывается временное Национальное собрание.

1944, 23 декабря — образуется Временное национальное правительство.

1945, 20 января — Временное национальное правительство подписывает в Москве соглашение о перемирии.

1945, 13 февраля — советские войска освобождают Будапешт.

1945, 15 марта — Временное правительство издает декрет о земельной реформе, об уничтожении системы помещичьего землевладения и о передаче земли в руки тех, кто ее обрабатывает.

1945, 4 апреля — заканчивается освобождение всей Венгрии.

1945, осень — закон о введении обязательного бесплатного обучения детей от 6 до 14 лет, о создании школы нового типа.

1946, 1 января — Государственное собрание выносит решение о национализации шахт.

1946, 1 февраля — провозглашена Венгерская республика.

1946, 5 марта — создается левый блок, под руководством Венгерской коммунистической партии, при участии социал-демократической партии, национально-крестьянской партии и профсоюзов.

1946, 1 августа — прекращение инфляции. Введение новой твердой денежной единицы — форинта.

1946, декабрь — национализация крупных предприятий тяжелой промышленности.

1947, 10 февраля — Венгрия подписывает в Париже мирный договор.

1947—1949 — выполнение первого трехлетнего народнохозяйственного плана.

1947, 31 августа — после выборов в Государственное собрание Венгерская коммунистическая партия становится самой сильной партией.

1947, 29 ноября — национализация крупных банков.

1948, 18 февраля — заключен договор о дружбе, сотрудничестве и взаимной помощи между СССР и Венгрией, за ним аналогичные договоры с другими странами народной демократии.

1948, 27 марта — национализация промышленных предприятий с числом рабочих более ста.

1948, 12—14 июня — Венгерская коммунистическая и Социал-демократическая партии объединяются в Венгерскую партию трудящихся.

1948,15 июня — закон о переходе в руки государства частных школ.

1948, лето — создание первых сельскохозяйственных производственных кооперативов.

1949, январь — организация Совета Экономической Взаимопомощи, в котором принимает участие и Венгрия.

1949, 5 февраля — кардинал Йожеф Миндсенти, эстергомский архиепископ, осужден на пожизненное заключение за организацию заговора, направленного на свержение демократического строя и республики.

1949, 20 августа — принята конституция Венгерской Народной Республики, параграф 2, статьи II ее гласит: «В Венгерской Народной Республике вся власть принадлежит трудящимся».

1949, 24 сентября — Ласло Райк, выдающийся деятель венгерского коммунистического движения, бывший министр сперва внутренних, затем иностранных дел, на основе ложных обвинений приговорен к смерти.

1950 — в степи близ селения Дунапентеле начинается строительство крупнейшего промышленного объекта страны, Дунайского металлургического комбината и города Дунауйвароша.

1950—1954 — выполнение первого пятилетнего плана развития народного хозяйства.

1950, 31 августа — правительство Венгерской Народной Республики и католический епископат заключают соглашение, по которому епископат признает и поддерживает государственный строй и конституцию ВНР, а правительство ВНР обеспечивает верующим полную свободу вероисповедания и заботится об удовлетворении нужд католической церкви.

1951, февраль — чрезмерно повышают директивы пятилетнего плана.

1953, июнь — ЦК Венгерской партии трудящихся выносит решение об исправлении политических и экономических ошибок, допущенных в предыдущие годы.

1954,10 ноября — организуется массовое движение, объемлющее все слои венгерского народа, — Отечественный народный фронт.

1955, 14 мая — Венгрия присоединяется к Варшавскому договору.

1955, 14 декабря — Венгрию принимают в члены ООН.

1956, 18—21 июля — ЦК Венгерской партии трудящихся в интересах полной ликвидации допущенных в период культа личности ошибок освобождает Матяша Ракоши с поста первого секретаря партии.

1956, 23 октября — 4 ноября — контрреволюционный мятеж в Венгрии, окончившийся провалом.

1956, 1 ноября — организуется Венгерская социалистическая рабочая партия.

1956, 3 ноября — под руководством Яноша Кадара создается Революционное рабоче-крестьянское правительство, которое обращается к Советскому Союзу за помощью в подавлении контрреволюции.

1957, март — Советский Союз предоставляет Венгрии в кредит товары и свободную валюту на сумму 875 миллионов рублей.

1958—1960 — выполнение второго трехлетнего плана развития народного хозяйства.

1958, 16 ноября — выборы в Государственное собрание и местные Советы.

1959 — вступает в строй крупнейшая в Венгрии Тисалёкская гидроэлектростанция, которая дает возможность оросить бедные водой восточные районы страны.

1959, 25 марта — вступает в строй первый венгерский опытный атомный реактор.

1960 — правительство выносит решение о разработке 15-летнего плана жилищного строительства, который предусматривает до 1975 года строительство миллиона квартир.

1960, 20 сентября — 15 октября — Янош Кадар, председатель Совета Министров Венгрии, принимает участие в заседаниях XV Генеральной Ассамблеи ООН в Нью-Йорке.

1961—1965 — выполнение второго пятилетнего плана развития народного хозяйства.

1961, 11 октября — Государственное собрание принимает закон о реформе системы образования, который предусматривает более современный уровень преподавания и обязательное обучение до 16 лет.

1962, март — земля, находящаяся во владении государственных хозяйств и производственных кооперативов, составляет 95,5 % всей пахотной площади страны. Социалистическое преобразование сельского хозяйства можно считать завершенным.

1962, 14—16 августа — ЦК Венгерской социалистической рабочей партии выносит решение о закрытии нарушающих законность судебных дел, возбужденных в годы культа личности против участников рабочего движения.

1963, 24 февраля — выборы в Государственное собрание и местные Советы.

1963, 22 марта — Указ Президиума Народной Республики об амнистии заключенных, совершивших антигосударственные преступления, включая осужденных за участие в контрреволюции 1956 года и граждан, незаконно выехавших за границу.

1963, 19 августа — проводят электричество в деревню Апорлигет, чем заканчивается электрификация всех деревень страны.

Балинт, Дёрдь (1906—1943) — прозаик, публицист, выдающийся представитель венгерской прогрессивной критики и публицистики периода между двумя мировыми воинами. В 1942 году был арестован и отправлен в штрафной батальон, где и погиб в 1943 году. Характерными чертами его произведений были непосредственный отклик на актуальные события, одновременно серьезный и иронический анализ газетного сообщения, книги или происходящей на улице сцены.

Беньямин, Ласло (род. 1915) — один из наиболее значительных представителей современной венгерской поэзии. После 1945 года с радостью приветствовал преобразование страны, позже с глубоким чувством ответственности критиковал допущенные ошибки. Содержание его поэзии составляют социалистический гуманизм, верность, готовность на жертвы и преданность.

Берта, Булчу (род. 1935) — бывший рабочий, принадлежит к младшему поколению писателей.

Вереш, Петер (род. 1897) — прозаик, публицист, депутат парламента. Родился в семье батрака; упорной работой, самоучкой получил образование. В 30-е годы был одним из руководителей левого крыла «народных писателей». Тема его романов и новелл — жизнь венгерской деревни.

Веси, Эндре (род. 1916) — поэт, новеллист, драматург. Любимая тема — жизнь и проблемы рабочих в условиях социализма. Новеллы его отличаются простотой и умелым использованием разговорного языка.

Галамбош, Лайош (род. 1929) — романист, новеллист, произведения которого отличаются напряженным драматизмом. Один из способнейших представителей младшего поколения прозаиков.

Гараи, Габор (род. 1929) — поэт. Его интеллектуальная поэзия отличается рассудительным, дисциплинированным тоном. Принадлежит к числу лучших лириков младшего поколения. Изредка пишет и прозу.

Геллери, Андор Эндре (1908—1945) — писатель, превосходно изображавший жизнь современных ему рабочих. Он и сам был рабочим. В 1944 году его увезли в Германию. Он дожил до освобождения из лагеря весной 1945 года, но через несколько дней умер от сыпного тифа. Главным жанром в его творчестве была новелла. Произведения его характеризуются теплым, лирическим сочувствием к простым людям, к обездоленным и нищим.

Герейеш, Эндре (род. 1935) — писатель, преподаватель одного из педагогических институтов.

Гидаш, Антал (род. 1899) — поэт, прозаик и переводчик. После поражения Венгерской Советской Республики 1919 года вынужден был жить в эмиграции, в Словакии, Вене, Берлине, затем в Советском Союзе. В 1959 году вернулся на родину, в Венгрию. Значительная фигура в венгерской социалистической поэзии. Ему принадлежит большая заслуга в деле ознакомления советских читателей с венгерской литературой.

Года, Габор (род. 1911) — прозаик, публицист. В творчестве его выдающееся место занимают сатирические произведения, направленные против мелкобуржуазной идеологии в прошлом и в настоящем.

Дарваш, Йожеф (род. 1912) — писатель, публицист, политик, председатель Союза венгерских писателей. В 30-е годы принадлежал к левому крылу «народных писателей», боровшихся против остатков феодальных отношений в стране. В 1950—1956 годах был министром просвещения. Роман «Пьяный дождь», отрывок из которого включен в этот сборник, заключает в себе историю двух последних десятилетий.

Дери, Тибор (род. 1894) — один из наиболее значительных современных прозаиков Венгрии. Юношей примкнул к рабочему движению. Много лет жил в эмиграции. В написанном после освобождения романе «Ответ» на примере развития рабочего юноши и судьбы профессора университета нарисовал картину венгерского общества в период между двумя мировыми войнами. В годы культа личности играли значительную роль его горячие и искренние выступления в литературе и публицистике, направленные на критику отдельных явлений, связанных с культом. Он также принадлежал к тем, кто, несмотря на самые лучшие намерения, все же занял неверную позицию по отношению к исключительно сложным конфликтам и проблемам того времени. В последнем недавно изданном сборнике новелл («Любовь», 1963) он зрело, спокойно изображает действительность и пробует осознать свою собственную роль в ней и ответственность.

Добози, Имре (род. 1917) — романист, новеллист, драматург. Превосходный знаток жизни деревни, с глубокой симпатией пишет о буднях маленьких людей, об их зачастую героической стойкости.

Зелк, Золтан (род. 1906) — поэт. Начал свой путь в 30-е годы экспрессионистскими стихами. После освобождения страны в восторженных стихах приветствовал ее социалистическое развитие. Но позже, во время все сильнее обостряющихся конфликтов 1953—1956 годов, он все более уклонялся от правильного пути. В стихах последнего времени отражаются внутренние борения писателя и его сознание ответственности за происходящее.

Ийеш, Дюла (род. 1902) — поэт, прозаик, драматург. В 30-е годы был одним из руководителей движения «народных писателей», боровшегося против остатков феодализма. Один из самых многосторонних писателей в венгерской литературе XX века. После освобождения страны в цикле репортажей рассказал о земельной реформе и новой жизни венгерской деревни. Один из самых плодовитых современных писателей. Как переводчик много работал с целью ознакомления венгерских читателей с французской литературой.

Иллеш, Бела (род. 1895) — прозаик, один из пионеров венгерской социалистической литературы. После поражения Венгерской Советской Республики 1919 года эмигрировал в Вену, затем в Советский Союз. В 1945 году вернулся в Венгрию. Опубликованный в этом сборнике отрывок взят из трилогии «Обретение родины», в которой писатель воскрешает события второй мировой войны, борьбу за освобождение Венгрии. Писательский стиль Иллеша характеризуется живым, интересным развитием фабулы.

Иллеш, Эндре (род. 1902) — прозаик, драматург, критик. В 30-е годы — один из ведущих критиков прогрессивного буржуазного журнала «Нюгат» (Запад). В своих произведениях занимается в первую очередь проблемами интеллигенции.

Йожеф, Аттила (1905—1937) — наряду с Шандором Петефи и Эндре Ади, крупнейшая фигура в венгерской поэзии. Происходил из бедной рабочей семьи; учился на венгерско-французском отделении филологического факультета университета в Сегеде. Из-за одного мятежного по духу стихотворения вынужден был покинуть университет. Год провел в Вене и год — в Париже. После возвращения в Венгрию примкнул к рабочему движению и включился в работу находящейся в подполье коммунистической партии. Постоянные материальные заботы, голодание, недоброжелательные нападки на его поэзию подорвали здоровье поэта. Он заболел серьезным нервным расстройством и в 1937 году покончил жизнь самоубийством. Поэзия его имеет значение в масштабе мировой литературы. Она суммирует и выражает все проблемы венгерского общества периода между двумя мировыми войнами, все тогдашние чувства и мысли венгерского народа.

Каринти, Ференц (род. 1921) — прозаик и публицист. В антологии помещен отрывок из написанного им в 1953 году романа «Будапештская весна». Роман изображает положение рабочих и интеллигенции в последние дни фашистского террора и в момент освобождения.

Кашшак, Лайош (род. 1887) — поэт, прозаик, эссеист, художник, наиболее яркий представитель авангардистских течений XX века. Из простого рабочего он стал одним из значительных писателей, изображающих жизнь пролетариата.

Мештерхази, Лайош (род. 1915) — писатель, публицист. Вошел в литературу новеллами, вскрывающими конфликты в жизни страны после освобождения. В цикле романов «Во имя человека» рисует события, связанные с освобождением. Пьесы его посвящены моральным проблемам современного венгерскою общества.

Молдова, Дёрдь (род. 1934) — один из самых интересных писателей младшего поколения. Тема опубликованного в антологии литературного репортажа — дунайское наводнение весной 1956 года.

Молнар, Золтан (род. 1920) — новеллист, романист, темой произведений которого является преимущественно жизнь рабочих.

Мориц, Жигмонд (1879—1942) — крупнейший венгерский писатель, критический реалист. Родом из крестьянской семьи. Изучал теологию, право и философию, затем стал журналистом. Первые произведения его были опубликованы в прогрессивном буржуазном журнале «Нюгат». В период между двумя мировыми войнами был редактором этого журнала, но мировоззрение его значительно переросло рамки буржуазного либерализма и гуманизма. Произведения его дают почти полную картину общества современной ему эпохи. Вершиной его творчества, кроме последних романов, являются также и драматические по напряженности новеллы.

Надь, Лайош (1883—1954) — новеллист и романист, выдающийся представитель венгерской реалистической литературы. Сильно нуждался; закончив учение в университете, стал писцом в адвокатской конторе. От буржуазного радикализма дошел до социалистического мировоззрения. Моральную и материальную поддержку получил лишь от народно-демократического строя. Произведения его характеризуются холодным, терпким юмором и сжатым, пуритански простым стилем. Его социографические работы являются лучшими образцами этого жанра.

Немет, Ласло (род. 1901) — писатель, критик, эссеист; наряду с Дюлой Ийешем, самая многогранная личность в современной венгерской литературе. В 30-е годы — ведущий критик и идеолог движения «народных писателей». Литературное творчество его характеризуется моральной требовательностью и высокой художественной сознательностью. В публицистике и педагогических статьях, написанных после 1957 года, приближается к идеологии социализма. Крупный переводчик, переведший на венгерский язык такие значительные произведения русской и советской литературы, как «Анна Каренина», «Обломов», «Петр I».

Палотаи, Бориш (род. 1907) — писательница, автор новелл и романов, главной темой которых является жизнь простых трудящихся. Произведения ее характеризуются мягким, теплым юмором.

Радноти, Миклош (1909—1944) — выдающийся поэт-антифашист, имеющий значение в европейском масштабе. Происходил из буржуазной семьи; учился на венгерско-французском отделении филологического факультета Сегедского университета. Вступил в связь с левым политическим движением. С 1937 по 1939 год жил в Париже, затем вернулся в Венгрию, где с 1940 года с небольшими перерывами исполнял трудовую повинность, затем был увезен в Сербию, в борский концентрационный лагерь. В ноябре 1944 года был застрелен фашистами. Когда его труп эксгумировали, в кармане куртки нашли последние, написанные перед смертью стихи.

Сабо, Дёрдь (род. 1932) — писатель, драматург, литературовед, критик.

Сабо, Пал (род. 1893) — родился в семье крестьянина-бедняка; певец мира венгерских крестьян. В 30-е годы принадлежал к левому крылу «народных писателей». Первым изобразил освобожденную деревню.

Сакони, Карой (род. 1931) — привлек внимание читателей новеллами; представитель младшего поколения писателей.

Себерени, Лехел (род. 1921) — романист, новеллист. В романах ставит проблемы социалистического преобразования страны, отображает будни людей труда.

Сираки, Юдит (род. 1907) — писательница, автор романов, новелл. Ее необычайно тщательно написанные новеллы характеризуются драматической напряженностью.

Табак, Андраш (род. 1938) — представитель младшего поколения писателей, интересуется в первую очередь моральными проблемами, возникающими в ходе общественных изменений.

Тершански, Йене Й. (род. 1888) — один из выдающихся представителей современной венгерской прозы. Характерная тематика — беспокойная, полная приключении жизнь отщепенцев общества. Произведения его проникнуты глубоким сочувствием к ним, тонким юмором и отличаются безыскусным, простым стилем.

Фюлёп Янош (род. 1929) — новеллист. Произведения его характеризует восприимчивость к злободневным вопросам жизни и партийный дух.

Чоори, Шандор (род. 1930) — поэт, публицист. Стихи его отличаются поисками в области современного содержания и формы. Его социографические статьи дают многогранный анализ жизни деревни, ставили на путь социалистического развития.

Шандор, Кальман (1903—1963) — крупный романист, новеллист, драматург. Любимый прием — использование элементов гротеска.

Шаркади, Имре (1921—1961) — прозаик, драматург, один из талантливейших представителей поколения писателей, творчество которых развилось после освобождения страны. Трагическая, неожиданная смерть прервала его жизнь в самом расцвете. В его драматических по насыщенности и силе новеллах были слиты воедино лучшие традиции венгерской прозы и новые стремления мировой литературы.

Юхас, Ференц (род. 1928) — один из самых талантливых представителей поколения поэтов, выступивших после освобождения. Привлек к себе внимание стихами о новой жизни венгерской деревни. Сегодня он ищет ответ на общие вопросы человечества. Поэзия его характеризуется экспериментами и поисками.