Янис Варуфакис

Технофеодализм: что убило капитализм

УДК 330

ББК 65.01

В18

Несколько лет назад я решил написать краткую историю капитализма. Чтобы сделать задачу менее масштабной и заставить себя сосредоточиться на том, к чему сводится капитализм, я решил представить, будто рассказываю историю капитализма своей дочери, которой тогда было двенадцать лет. Так что, не спрашивая разрешения Ксении (о чем она никогда не позволит мне забыть!), я начал писать книгу в форме длинного письма к ней. Стараясь не использовать профессиональный язык (даже слово «капитализм»!), я постоянно напоминал себе, что лакмусовой бумажкой моего собственного понимания сути капитализма должно быть то, поймет ли мой рассказ подросток. Результатом стала небольшая книжка под названием «Беседы с дочерью: краткая история капитализма[1]». Отправной точкой для нее был, казалось бы, простой вопрос: почему в мире так много неравенства?

Еще до выхода книги в 2017-м, я чувствовал тревогу. С момента завершения рукописи и до получения отпечатанной книги меня не покидало ощущение, будто за окном 1840-е, а я собираюсь опубликовать книгу о феодализме; или, что еще хуже, будто в конце 1989 года я сижу и жду, когда из типографии выйдет моя книга о советском централизованном планировании. То есть будто я опоздал.

За годы после публикации книги, сначала на греческом, а затем и на английском, моя странноватая гипотеза, будто капитализм умирает (а не просто претерпевает одну из своих многочисленных впечатляющих метаморфоз), набирала силу. Во время пандемии она превратилась в убеждение, которое подтолкнуло меня изложить мысли об этом в книге хотя бы для того, чтобы дать друзьям и врагам, возмущенным моей теорией, возможность должным образом критически высказаться о ней, предварительно ознакомившись с содержанием.

Итак, в чем состоит моя гипотеза? Я полагаю, что капитализм уже мертв, в том смысле, что его динамика больше не управляет нашими экономиками. В этой роли его сменило нечто принципиально иное, то, что я называю технофеодализмом. В основе моего тезиса лежит ирония, которая на первый взгляд может показаться невразумительной, но которая, как я надеюсь продемонстрировать, имеет смысл: то, что убило капитализм, — это… сам капитал. Не тот капитал, каким мы его знали во времена расцвета индустриальной эры, а новая форма капитала, некая мутация, возникшая в последние два десятилетия, настолько более мощная, чем ее предшественник, что, как глупый, чрезмерно усердный вирус, она убила своего хозяина. Что стало причиной этого? Два основных события: приватизация интернета крупнейшими американскими и китайскими ИТ-компаниями и реакция западных правительств и центральных банков на мировой финансовый кризис 2008 года.

Перед тем как продолжить свои рассуждения, я должен подчеркнуть, что эта книга не о том, что технологии собираются сделать с нами. Речь не идет о больших языковых моделях, которые лишат нас рабочих мест, автономных роботах, которые будут угрожать нашей жизни, или плохо продуманной метавселенной Марка Цукерберга. Нет, эта книга о том, что уже сделали с капитализмом, а значит, и с нами, гаджеты, подключенные к облачным хранилищам, те самые, которые мы повсеместно используем, — наши скучные ноутбуки и смартфоны, — в сочетании с тем, как после 2008 года стали функционировать центральные банки и правительства. Историческая мутация капитала, которую я описываю, уже произошла, но, погруженные в наши повседневные драмы, от долговых проблем и пандемии до войн и опасного изменения климата, мы этого не заметили. Пришло время обратить на это внимание!

И если мы на самом деле обратим на это внимание, то без труда увидим, что мутация капитала в то, что я называю облачным капиталом, сокрушила два столпа капитализма: рынки и прибыль. Нет, рынки и прибыль, конечно, продолжают существовать — на самом деле рынки и прибыль существовали и при феодализме, — просто они больше не правят бал. За последние два десятилетия произошло следующее: прибыль и рынки были изгнаны из эпицентра нашей экономической и социальной системы, вытеснены на ее окраины и заменены. Чем? Рынки, как среда обитания капитализма, были заменены цифровыми торговыми платформами, которые выглядят как рынки, но не являются ими и больше напоминают феодальные владения. А прибыль, двигатель капитализма, была заменена своим феодальным предшественником: рентой. В частности, это та форма ренты, которую необходимо платить за доступ к этим платформам и к облачным хранилищам в целом. Я называю это облачной рентой.

В результате реальная власть сегодня принадлежит не владельцам традиционного капитала, такого как станки, здания, железнодорожные и телефонные сети или промышленные роботы. Нет, они продолжают извлекать прибыль из рабочих, из наемного труда, но они больше не правят, как раньше. Как мы увидим, они стали вассалами по отношению к новому классу феодальных сюзеренов, владельцев облачного капитала. Что касается всех остальных — то есть нас, мы вернулись к нашему прежнему статусу крепостных, внося вклад в богатство и мощь нового правящего класса нашим неоплачиваемым трудом — в дополнение к наемному труду, которым мы занимаемся, когда у нас появляется возможность.

Имеет ли всё это значение для того, как мы живем и как воспринимаем свою жизнь? Конечно, имеет. Как я покажу в пятой, шестой и седьмой главах, осознание того, что наш мир стал технофеодальным, помогает прояснить большие и малые тайны: от иллюзорной революции в области зеленой энергетики и решения Илона Маска купить Twitter до новой холодной войны между США и Китаем и того, как украинский конфликт угрожает господству доллара; от смерти личной свободы (либо «либерального индивидуализма») и невыполнимости идей социал-демократии до ложных надежд на криптовалюты и жгучего вопроса о том, как вернуть нашу автономию, а возможно, и нашу свободу.

К концу 2021 года, вооруженный этими убеждениями и подстегиваемый пандемией, подкреплявшей их, я понял: жребий брошен. Я должен сесть и написать краткое введение в технофеодализм — гораздо, гораздо более уродливую социальную реальность, которая вытеснила капитализм. Оставался один вопрос: кому адресовать эту книгу? Недолго думая, я решил адресовать ее человеку, который познакомил меня с капитализмом в невероятно юном возрасте — и который, как и его внучка, однажды задал мне простой на первый взгляд вопрос, определивший почти каждую страницу этой книги. Моему отцу.

Предупреждение для нетерпеливого читателя: до описания технофеодализма я дойду не раньше третьей главы. Ведь для того чтобы мое описание имело смысл, мне придется сначала рассказать о поразительных метаморфозах капитализма, произошедших с ним за предыдущие десятилетия: это вторая глава. Начало книги между тем вообще не о технофеодализме. В первой главе рассказывается история, как мой отец с помощью нескольких кусков металла и поэзии Гесиода познакомил шестилетнего меня с противоречивыми отношениями технологий с человечеством и в конечном счете с сущностью капитализма. В ней излагаются руководящие принципы, на которых основаны все последующие размышления, и она завершается тем, казалось бы, простым вопросом, который отец задал мне в 1993 году. Остальная часть книги написана в форме письма, адресованного ему. Это моя попытка ответить на его каверзный вопрос.

Мой отец был единственным левым из тех, кого я знаю, кто не мог понять, почему в прозвище Маргарет Тэтчер «Железная леди» находят нечто уничижительное. И я, должно быть, был единственным ребенком, которого воспитывали с верой в то, что золото — бедный родственник железа.

Моя катехизация волшебных свойств железа началась зимой 1966 года, запомнившейся мне лютыми морозами. Желая поскорее покинуть тесную съемную квартиру, в которой мы жили, пока перестраивался наш дом в Палеон-Фалироне — прибрежном пригороде Афин, родители посреди зимы перевезли нас обратно в не до конца достроенный дом еще до того, как в нем установили центральное отопление. К счастью, папа настоял, чтобы в нашей новой гостиной был приличный камин из красного кирпича. Именно там зимними вечерами, в отблесках его теплого сияния он знакомил меня со своими, как он их называл, друзьями, одним за другим.

Его друзья прибыли к нам в дом в большом сером мешке, который он однажды вечером привез с фабрики, сталелитейного завода в Элефсисе, где он проработал инженером-химиком шестьдесят лет. Они не впечатляли. Некоторые выглядели как бесформенные камни: как я узнал позже, это были куски руды. Другие были столь же мало вдохновляющими — металлические прутья и пластины разных форм. Если бы не то, с какой любовью он выкладывал каждый из них на сложенную белую, вышитую вручную скатерть перед камином, я бы никогда не подумал, что они могут быть особенными.

Олово было первым другом, с которым он меня познакомил. Дав мне сначала подержать кусок, чтобы я почувствовал, что он мягкий, он поместил его в железный котелок, который поставил на пылающий в камине огонь. Когда олово начало плавиться, и блестящая жидкость заполнила котел, глаза у папы загорелись. «Всё твердое плавится и превращается в жидкость, а затем, при достаточном нагревании, превращается в пар. Даже металлы!» Как только он убедился, что я оценил величие перехода из твердого состояния в жидкое, мы вместе перелили жидкое олово в форму, погрузили ее в воду, чтобы охладить, а затем разбили, чтобы я мог снова взять олово в руки и убедиться, что наш друг снова в норме — что он вернулся в свое первоначальное состояние.

На следующий вечер мы экспериментировали с другим другом: длинным стержнем из бронзы. На этот раз великого перехода не было, так как температура плавления бронзы минимум в пять раз выше, чем у олова. Тем не менее конец стержня начал светиться ярким оранжево-красным цветом, и папа показал мне, как с помощью небольшого стального молотка придать его горячему кончику любую форму. Когда я наигрался, мы опять погрузили друга в холодную воду, чтобы вернуть его, холодного и не изменившегося, в первоначальное, ковкое состояние.

На третью ночь папа казался более воодушевленным, чем когда-либо. Он собирался познакомить меня со своим лучшим другом железом. Чтобы добавить напряженности моменту, он снял с пальца свое золотое обручальное кольцо и показал его мне. «Видишь, как блестит золото? — сказал он. — Люди всегда были влюблены в этот металл из-за его внешнего вида. Они не понимают, что это всё, что у него есть: оно всего лишь блестит — ничего особенного». Если бы я попросил, он был бы рад продемонстрировать, что, когда золото нагревают, а затем погружают в воду, чтобы снова охладить, оно, как олово и бронза, возвращается в свое прежнее состояние. Радуясь, что я не настаиваю на демонстрации, он перешел к своей любимой части.

Взяв кусок железной руды и посмотрев на этот скучный камень, словно Гамлет, созерцающий череп Йорика, папа торжественно произнес: «Итак, если хочешь увидеть по-настоящему волшебное вещество, вот оно! Это железо, волшебник в мире материалов». А затем он продолжил подкреплять свое заявление, подвергая железный прут тем же пыткам, которым мы подвергли его бронзовый аналог предыдущей ночью, но с парой существенных отличий.

Перед тем как нагреть его, он дал мне возможность постучать молотком по кончику прута, чтобы убедиться, что железо мягкое и почти такое же ковкое, как бронза. Поместив его в камин, мы с помощью небольших мехов раздували пламя, пока сияние раскаленного железа не окрасило тускло освещенную гостиную в алый цвет. Мы вытащили прут из камина и с помощью маленького молотка придали ему форму чего-то, что в моих мальчишеских глазах напоминало меч. Когда я опустил его в холодную воду, железо зашипело, словно торжествуя. «Бедный Полифем!» — загадочно заметил отец.

«Нагрей его снова», — сказал он. Я опять положил прут в огонь. «На этот раз погрузи его в воду прежде, чем он начнет светиться». Зачарованный шипением железа, я был рад, что мы повторили процесс «закалки», как его называют металлурги, три или четыре раза. Прежде чем я успел как следует полюбоваться своим новым мечом, папа объявил, что настал момент истины. «Подними молот и нанеси могучий удар по кончику меча», — приказал он.

— Но я не хочу его испортить, — запротестовал я.

— Давай же, сделай это, ты всё увидишь. Не жалей сил!

Я не пожалел. Молот ударил по кончику меча и отскочил. Я ударил еще раз. Потом еще и еще. Никакого эффекта. Мой меч был неуязвим. Он закалился.

Отец не мог сдержаться. То, что я наблюдал, объяснил он, было не просто магическим переходом — как в случае с расплавленным оловом, — а великой трансформацией. Да, медь помогла человеку покинуть доисторические времена: ее способность в сплаве с мышьяком и оловом превращаться в более твердый металл — бронзу — дала жителям древней Месопотамии, египтянам и ахейцам новые технологии, включая металлические плуги, топоры и искусственное орошение, что в конечном счете позволило им производить большие излишки сельскохозяйственной продукции, на которые финансировали как строительство великолепных храмов, так и вооружение смертоносных армий. Однако, для того чтобы разогнать ход истории до скорости, достаточной для порождения такого состояния общества, которое мы сегодня называем цивилизацией, человечеству требовалось что-то гораздо более твердое, чем бронза. Ему было нужно, чтобы плуги, топоры и металлические инструменты были столь же твердыми, как кончик моего меча. Ему было нужно научиться трюку, который показал мне отец в полумраке нашей гостиной: как превратить мягкое железо в закаленную сталь, проведя обряд его «крещения» в холодной воде.

Племена бронзового века, которые не научились крестить железо, утверждал он, исчезли.

 Мечи облаченных в железо врагов пронзали их бронзовые щиты, их плуги не могли обрабатывать менее плодородные почвы, бронзовые скобы, скреплявшие их плотины и храмы, были слишком слабы, чтобы удовлетворить амбиции передовых архитекторов. Напротив, племена, которые овладели techne, искусством закалки железа, собирали обильные урожаи на обширных пашнях, побеждали на полях сражений, в мореплавании, в торговле и в искусстве. Магия железа лежала в основании новой роли технологии как движущей силы, которая привела к рождению цивилизации и сопровождающим ее проблемам.

Чтобы я не сомневался в культурной значимости нашего маленького эксперимента — и в наступлении железного века, — отец объяснил мне смысл реплики про «бедного Полифема», одноглазого великана, который, согласно Гомеру, заточил Одиссея и его спутников в пещеру, собираясь не торопясь пожирать их одного за другим. Чтобы обрести свободу, Одиссей дождался, пока Полифем уснет, напившись предложенного ему вина, обуглил деревянный кол на открытом огне, горевшем в пещере, и с помощью своих товарищей вонзил его в единственный глаз Полифема. «Помнишь, как тебя радовал звук шипящего железа?» — спросил папа. Гомер, должно быть, был так же впечатлен этим, судя по стиху в «Одиссее», который описывает этот жестокий момент:

Одиссей и его современники жили до начала железного века и не могли знать, что шипение железа возвещает о молекулярной трансформации исторического значения. Но Гомер, живший через пару столетий после Троянской войны, родился на заре железного века и, таким образом, достиг зрелости в разгар технологической и социальной революции, которую произвела закаленная сталь. На случай, если бы я решил, что Гомер был исключением, папа указал на длительное влияние магии железа, процитировав Софокла, который четыре столетия спустя описал душу «закаленную, как погруженное в воду железо»[3].

Доисторическая эпоха сменилась исторической, сказал отец, когда бронза вытеснила каменные орудия. Широко распространившись после 4000 года до н. э., она породила могущественные цивилизации в Месопотамии, Египте, Китае, Индии, на Крите, в Микенах и других местах. Но тем не менее история всё еще исчислялась тысячелетиями. Чтобы исчислять ее веками, необходимо было открыть магию железа. Как только начался железный век, примерно за 900 лет до н. э., три разные и по-своему замечательные эпохи быстро сменили друг друга, в общей сложности не более чем за семь столетий: геометрический (или гомеровский, дописьменный) период, классическая эпоха и эллинистическая цивилизация.

От скорости ползущего ледника бронзового века человечество перешло к захватывающим дух разработкам железного века. Но долгое время выплавка железа и обработка стали оставались слишком сложными и слишком дорогими производствами. Даже в начале Промышленной революции первые пароходы изготавливались в основном из дерева, а сталь использовалась только для ключевых компонентов (котел, топка, соединения). В этот момент на сцену выходит еще один великий герой из пантеона моего отца, Генри Бессемер, который изобрел технологию дешевого производства большого количества стали путем продувки воздуха через расплавленный чугун для сжигания примесей. Именно тогда, по словам отца, история начала двигаться с теми скоростями, которые нам привычны сегодня. В сочетании с укрощением электромагнетизма, которым мы обязаны другому герою Викторианской эпохи, Джеймсу Максвеллу, технология Бессемера подарила нам Вторую промышленную революцию — начавшийся с 1870 года период быстрого технологического развития, отличающийся от происходившей ранее в том же столетии Первой промышленной революции с ее появлением фабрик, — эпоху, в которую чудеса и ужасы оказались тесно переплетены друг с другом.

Вспоминая те зимние вечера 1966 года, я понимаю теперь, что отец прочел мне вводный курс «исторического материализма» — метода понимания истории как механизма постоянной обратной связи между тем, как люди преобразуют материю, и тем, как человеческое мышление и социальные отношения преобразуются в ответ на это воздействие. К счастью, исторический материализм отца не был догматическим, его энтузиазм по отношению к технологиям смягчался разумными дозами беспокойства о бесконечной способности человечества всё портить, превращая чудесные технологии в сущий ад.

Железо, как и все революционные технологии, ускорило историю. Но в каком направлении? Для чего? Как это повлияло на нас? С самого начала железного века, объяснял отец, существовали люди, которые предвидели трагические последствия этого ускорения. Гесиод сочинял свои поэмы примерно в то же время, что и Гомер. Его «Труды и дни» оказали благотворное охлаждающее влияние на энтузиазм папы по поводу железа — и технологий в целом:

Согласно Гесиоду, железо сделало твердыми не только наши плуги, но и наши души. Под его влиянием наш дух прошел перековку в огне, а пыл наших вновь возникающих желаний охлаждается, как шипящее железо в калильной бадье кузнеца. Добродетели испытываются на прочность, а ценности уничтожаются, по мере того как растет наше богатство и расширяются наши владения. Сила породила не только новые радости, но и измождение с несправедливостью. У Зевса не будет выбора, предсказал Гесиод, кроме как однажды уничтожить человечество, неспособное сдержать свою технологически созданную силу, вышедшую из-под контроля.

Мой отец не хотел соглашаться с Гесиодом. Он хотел верить, что мы, люди, можем стать хозяевами наших технологий, а не порабощать ими себя и друг друга. Когда Прометей украл у Зевса огонь, символизирующий раскаленный добела жар технологий, он сделал это ради человечества, в надежде, что он сможет осветить нашу жизнь, не сжигая Землю. Мой отец хотел верить, что мы сможем использовать его дар так, чтобы Прометей мог гордиться нами.

Врожденный оптимизм был лишь одной из причин, по которой папа продолжал надеяться, что человечество не растратит магические силы, с которыми он познакомил меня перед нашим камином. Другой причиной было его знакомство с природой света.

Однажды, когда я вынимал раскаленный железный прут из огня, папа спросил: «Как ты думаешь, что заставляет это изображение раскаленного металла попасть в твой глаз, чтобы ты мог увидеть его красное свечение?» Я не смог ответить. К счастью, я был не одинок.

 В течение столетий, сказал он, вопрос о природе света был предметом жаркого спора величайших умов. Одни, например Аристотель и Джеймс Максвелл, считали свет своего рода возмущением эфира, волной, которая распространяется от первоначального источника — так же, как это делает звук. Другие, среди которых Демокрит и Исаак Ньютон, указывали, что, в отличие от звука, свет не может огибать препятствия — то, что присуще природе волны, — и, таким образом, он должен состоять из крошечных материальных элементов или частиц, движущихся по прямой линии, прежде чем попасть на сетчатку нашего глаза. Кто из них был прав?

Жизнь моего отца изменилась, или, по крайней мере, так он мне сказал, когда он прочитал ответ на этот вопрос, данный Альбертом Эйнштейном: правы были и те и другие! Свет — это одновременно и поток частиц, и серия волн. Но как такое возможно? Частица принципиально отличается от волны. Она находится только в одной точке в любой конкретный момент времени, у нее есть импульс, и она движется только по прямой линии, если только что-то не встанет у нее на пути. Волны, напротив, являются колебаниями среды, что позволяет им огибать препятствия и переносить энергию в нескольких направлениях одновременно. Доказать, как это сделал Эйнштейн, что свет — это и частица, и волна, означало признать, что нечто может быть двумя совершенно противоположными вещами одновременно.

Для папы двойственная природа света стала ключом к признанию сущностного дуализма, лежащего в основе не только природы, но и общества. «Если свет может быть двумя совершенно разными вещами одновременно, — размышлял молодой он в письме своей матери, — если материя — это энергия, а энергия — материя», что было открыто еще Эйнштейном, «почему мы должны описывать жизнь либо в черно-белых тонах, либо, что еще хуже, в оттенках серого?»

Когда мне исполнилось двенадцать или тринадцать, из наших постоянных разговоров я начал догадываться, что любовь отца к магии железа — то есть к технологии — и к физике Эйнштейна — противоречивой двойственности всех вещей — как-то связана с его левой политической позицией, за которую он провел несколько лет в лагерях. Моя догадка подтвердилась, когда я наткнулся на текст речи, произнесенной тем же человеком, который первым сформулировал понятие исторического материализма: Карлом Марксом. Эти слова звучали так, словно их говорил папа:

Сила, сокращающая потребность в тяжелом труде и делающая его всё более плодотворным, возникла из великой трансформации материи, которую стремился продемонстрировать мне отец: железо, превращающееся в сталь в нашем камине, тепло, превращающееся в кинетическую энергию в чудесной модели паровой машины Джеймса Уатта, невидимое глазу волшебство, происходящее в телеграфных проводах и магнитах. Но со времен Пятого века Гесиода эта сила одновременно несла в себе и свою противоположность: силу заставлять человека голодать, работать без отдыха и перерывов, превращать источники богатства в источники нужды.

Связь между двумя страстями моего отца — печами, металлургией и техникой в целом, с одной стороны, и его политическими убеждениями, с другой — стало невозможно не заметить, когда я впервые прочитал «Манифест Коммунистической партии», в частности знаменитую фразу[6]:

Это напомнило мне о его мальчишеском восторге при виде плавящегося в нашем камине металла или, что гораздо более впечатляюще, на сталелитейном заводе, отделом контроля качества которого он руководил и где температуры были достаточно высокими, чтобы железо буквально «растворялось в воздухе».

Но в отличие от Гесиода — и, конечно, моралистов нашей эпохи — папа не считал себя обязанным принимать чью-либо сторону, становиться либо технофобом, либо техноэнтузиастом. Если свет может сочетать в себе две противоречивые сущности одновременно, и если вся природа зиждется на подобной бинарной оппозиции, то закаленная сталь, паровые двигатели и компьютеры, объединенные во Всемирную сеть, также могут быть одновременно и потенциальными освободителями, и поработителями. И поэтому нам, всем вместе, предстоит определить, какой из этих вариантов будет реализован. Вот тут-то в дело вступает политика.

Левые обычно радикализуются в ответ на возмутительную несправедливость и ошеломляющее неравенство, которые порождает капитализм. Но не в моем случае. Конечно, взросление в условиях фашистской диктатуры сыграло свою роль, но моя левизна имела гораздо более эзотерическое происхождение: чувствительность к двойственной природе вещей, которую передал мне отец.

Задолго до того, как я прочел хоть одно слово, написанное Марксом, не говоря уж о других экономистах, я считал, что различаю целый набор двойственностей, лежащих глубоко в основах наших обществ. Первое подозрение о подобной двойственности посетило меня однажды вечером, когда мама жаловалась папе, что на заводе по производству удобрений, где она работала химиком, ей платят за время, но не за энтузиазм. «У меня дерьмовая зарплата, потому что мое время стоит дешево, — сказала она. — Мою страсть к достижению необходимых результатов начальство получает бесплатно!» Вскоре после этого она уволилась и устроилась на работу биохимиком в государственную больницу. Через несколько месяцев она с радостью заявила: «По крайней мере, в больнице я нахожу удовольствие в том, что мои усилия приносят пользу пациентам, даже если я для них так же невидима, как раньше была для владельцев фабрики».

 Эти слова засели у меня в памяти. Мама невольно познакомила меня с двойственностью наемного труда. Заработная плата, которую ей платили за отработанное время и формальные навыки (ее сертификаты и степени), отражала «меновую ценность» часов, которые она проводила на работе. Но не рабочее время придавало истинную ценность тому, что там производилось. Она придавалась производимому на фабрике или в больнице благодаря ее усилиям, энтузиазму, усердию, даже таланту, но ничто из этого не оплачивалось. Как поход в кинотеатр: цена за билет отражает меновую ценность фильма, но она существует совершенно отдельно от удовольствия, которое он доставляет и которое можно назвать его «опытной ценностью». Точно так же труд делится на товарный труд (мамино время, купленное у нее за ее зарплату) и опытный труд (опыт, усилия, страсть и талант, которые она вкладывала в свою работу).

Когда со временем я всё-таки дошел до чтения Маркса, я отчетливо помню, как обрадовался, обнаружив, что благодаря вечерам, проведенным у камина с отцом, и объяснениям моей мамы я сам наткнулся на один из центральных принципов великого экономиста. В мире, который мы сегодня воспринимаем как данность, труд кажется таким же товаром, как все остальные. Отчаянно желая заработать на жизнь, люди рекламируют свои навыки так же, как продавцы рекламируют свои товары. Они соглашаются на определенную рынком цену (зарплату) за свой труд, которая отражает его меновую ценность, то есть то, что он стоит по сравнению с другими обмениваемыми товарами. Это товарный труд. Однако, как мы видели, в отличие от стирального порошка, картофеля или айфона, которые являются не чем иным, как товарами, труд — это нечто большее.

Чтобы проиллюстрировать вторую природу труда — опытный труд, мое внимание на который впервые направила мама, представьте себе блестящую идею, родившуюся в ходе брейншторма у группы архитекторов в многонациональной строительной фирме. Или позитивная энергия, которую излучает официант, предлагающий ознакомиться с меню. Или слезы радости педагога, когда трудный ученик решает сложную математическую задачу. Ничто из этого не может быть по-настоящему превращено в товар. Почему? Потому что никакое денежное вознаграждение не может вызвать момент настоящего вдохновения, искреннюю улыбку нельзя купить, настоящие слезы нельзя пролить ни за какие деньги. И вообще — любая попытка оплатить подобное сведет всё на нет. А любой начальник, который попытается подсчитать, оценить и превратить опытный труд в товар, будет звучать как идиот, призывая «работайте вдохновенно!».

То, что я называю опытным трудом, ту часть, которой невозможно торговать, Маркс называл просто трудом. А то, что я называю товарным трудом, Маркс определил как рабочую силу. Но идея одна и та же: «То, что продает рабочий, не является непосредственно его трудом, а является его рабочей силой, которую он передает во временное распоряжение капиталиста»[8]. Представьте себе мою радость, когда я обнаружил, что, основываясь на двух природах труда, Маркс создал целую теорию капитализма.

Именно в этом и кроется секрет капитализма: не поддающиеся переводу в категорию товара пот, усилия, вдохновение, добрая воля, забота и слезы работников — это то, что вдыхает меновую ценность в товары, которые работодатели затем сбывают жаждущим клиентам, это то, что на самом деле делает желанными новое здание, популярный ресторан или хорошую школу.

Можно возразить, что есть много производств, заполненных безрадостными, лишенными всякого вдохновения, похожими на роботов рабочими, производящими консервные банки или гаджеты, стоимость которых превышает траты на зарплату этих рабочих. Правда. Но это происходит только потому, что работодатели не могут купить усилия, прилагаемые неквалифицированными работниками физического труда. Они могут купить только их время, в течение которого всеми возможными способами принуждают их к тяжелому труду и выжимают из них пот. Суть в том, что этот пот синего воротничка, как и талант наемного архитектора, невозможно прямо купить или продать. В этом-то и состоит тайная сила работодателей: чтобы извлечь излишек из высококвалифицированной или не вдохновляющей, повторяющейся, роботизированной работы, они должны оплачивать время своих работников (товарная работа), но не могут купить их пот или талант (опытный труд).

Можно подумать, что работодателей крайне раздражает тот факт, что они не могут просто купить момент озарения архитектора, спонтанную улыбку официанта, слезу учителя, без которых работа сотрудников не представляет особой ценности. Напротив, работодатели напоминают покупателя, который купил пиджак за тысячу долларов и обнаружил, что в его подкладке зашито две тысячи долларов. И действительно, если они не находят ее, то разоряются!

Когда я впервые столкнулся с этим разоблачением секрета капитализма, оно показалось мне восхитительным: подумать только, капиталисты обязаны своей прибылью неспособности, невозможности напрямую покупать опытный труд. И всё же какое благо — страдать от такой неспособности! Ведь в конечном счете именно они кладут себе в карман разницу между меновой ценностью, которую они платят работникам в обмен на их товарный труд (заработную плату), и меновой ценностью товаров, созданных благодаря их опытному труду. Другими словами, двойственная природа труда — это то, что порождает прибыль.

Не только труд имеет двойственную природу. И сегодня, и во время моего взросления доминирует пропаганда, согласно которой прибыль — это цена или вознаграждение за обладание некой субстанцией, называющейся «капитал», и что люди, у которых есть «капитал» — например, инструменты, сырье, деньги и всё, что может быть использовано для производства продаваемых товаров, — получают прибыль, используя его, так же как рабочий получает заработную плату, используя свой труд. Но вывод о том, что прибыль является результатом противоречивой двойственной природы труда, заставил меня отвергнуть и это представление. Опять же, еще до того, как я прочитал Маркса, и благодаря вниманию к тому, что рассказывали мне мама и папа, чем больше я думал о капитале, тем больше убеждался, что, как свет и труд, он также имеет двойственную природу.

Первая — товарный капитал, например, удочка, трактор, сервер компании или любой товар, который производится для использования в производстве других товаров. Однако вторая природа капитала не имеет ничего общего с товаром. Предположим, я обнаружил, что владею инструментами, которые нужны вам для производства вещей, жизненно необходимых для вашего выживания и выживания вашей семьи, например, вышеупомянутыми удочкой, трактором, сервером. Внезапно я обрел власть над вами: я могу заставлять вас делать что-то, например работать на меня, в обмен на использование моих инструментов. Короче говоря, капитал — это и вещь (товарный капитал), и сила (власть капитала) — точно так же, как труд делится на товарный и опытный.

К тому времени, как я начал читать Маркса, я не мог не смотреть на его слова через призму маминого разочарования своей работой и папиного вдохновения открытиями великого физика ХХ века. Как бы я ни был восхищен той двойственностью, которую сам обнаружил, в глубине души меня мучил вопрос, что бы сказал Эйнштейн о моих диких экстраполяциях — от его теории о природе света, или, скорее, от моего примитивного ее понимания, к сущности капитализма. Может быть, мой отец непреднамеренно исказил Эйнштейна, заставив мое воображение пройти по касательной, благодаря ненадежной и, возможно, ложной метафоре?

Много лет спустя я случайно наткнулся на такое предложение, написанное самим Эйнштейном: «Важно понимать, что даже в теории оплата труда рабочего не определяется стоимостью его продукта». Оно появилось в статье под названием «Почему социализм?», опубликованной в мае 1949 года. Прочитав ее, я вздохнул с облегчением. Нет, в конце концов, я всё же не слишком вольно интерпретировал открытия Эйнштейна. Он тоже считал, что сущность капитализма заключается в несовместимой двойственности природы труда.

Дядя Альберт, как отец иногда называл Эйнштейна, не закончил мое образование в области капитализма. Открыв мне глаза на двойственную природу труда и капитала, он направил меня к двойственной природе денег еще более окольными путями при участии некоего Джона Мейнарда Кейнса.

В 1905 году двадцатишестилетний Эйнштейн нашел в себе смелость заявить глубоко скептически настроенному миру, что свет — это непрерывное поле волн, состоящее из вещей, подобных частиц, и, более того, что энергия и материя — это, по сути, одна «вещь», связанная самым известным уравнением в истории: E = mc² (то есть содержание энергии в теле равно его массе, умноженной на скорость света, умноженную на себя). Десять лет спустя Эйнштейн расширил специальную теорию относительности, чтобы прояснить одну из величайших загадок — гравитацию.

Получившаяся в результате общая теория относительности была не для слабонервных. Чтобы понять ее, нужно было сначала принять образ мышления, который отвергает то, что говорят нам наши органы чувств. Если вы хотите понять гравитацию, объяснял Эйнштейн, вам нужно перестать думать о пространстве как о коробке, в которой находится вселенная. Материя и энергия, действуя как единое целое, формируют контуры пространства и определяют течение времени. Единственный способ понять пространство и время, или материю и энергию, — это представить их как партнеров, заключивших друг друга в самые интимные, самые неразрывные объятия. Гравитация — это то, что мы чувствуем, когда проходим кратчайшим путем через это четырехмерное пространство-время.

Неудивительно, что нашему мозгу трудно постичь реальность, которую рисует общая теория относительности Эйнштейна. Мы эволюционировали на поверхности планеты, которая ничтожно мала по сравнению со всей Вселенной. В нашем ограниченном мире мы можем прекрасно обойтись полезными иллюзиями от наших органов чувств: например, убеждением, что трава зеленая, что существуют прямые линии или что время постоянно и независимо от нашего движения. Эти убеждения ложны, но всё же полезны в той мере, в какой они позволяют нашим архитекторам проектировать безопасные здания, а нашим часам — координировать наши встречи в заранее согласованные моменты времени. Каждый раз при игре в бильярд, ударяя кием по цветному шару, мы убеждаемся в наличии четкой причинно-следственной связи. Но если бы мы полагались на эти иллюзии при путешествии за пределы нашей планеты, в макрокосм, мы бы буквально потерялись в пространстве. Точно так же, когда мы всматриваемся в мир субатомных частиц, из которых состоит наше собственное тело или стул, на котором мы сидим, даже связь между причиной и следствием исчезает.

Какое отношение всё это имеет к деньгам? Название самой известной книги об экономике ХХ века — «Общая теория занятости, процента и денег». Она была написана Джоном Мейнардом Кейнсом в 1936 году для того, чтобы объяснить, почему капитализм не может оправиться от Великой депрессии, и намек на общую теорию относительности Эйнштейна в названии был намеренным. Кейнс, который встречался с Эйнштейном и знал о его работах, выбрал такие слова, чтобы возвестить о полном разрыве с традиционной экономикой — разрыве столь же полном и решительном, как разрыв Эйнштейна с классической физикой.

О своих коллегах-экономистах, которые настаивали на том, что деньги следует понимать как еще один товар, Кейнс однажды сказал, что они «напоминают евклидовых геометров в неевклидовом пространстве», снова недвусмысленно подтвердив влияние Эйнштейна. Традиционное экономическое представление о деньгах наносит вред человечеству, считал Кейнс. Экономисты напоминают конструкторов космического корабля, гибельно полагающихся на Евклида, а не на Эйнштейна. Они использовали иллюзии, которые, хотя и были полезны в микрокосме отдельного рынка (например, рынка картофеля: снижение цен обычно может привести к росту продаж), вызовут катастрофу при применении к экономике в целом — макроэкономике, где падение цены денег (процентной ставки) может никогда не привести к увеличению денежных потоков в форме инвестиций и занятости.

Точно так же, как Эйнштейн положил конец нашим иллюзиям о том, что время существует вне пространства и отдельно от него, Кейнс хотел заставить нас перестать думать о деньгах как о вещи, как еще об одном обычном товаре, который существует вне и отдельно от наших действий на рынках и рабочих местах.

Сегодня нас бомбардируют фантасмагорически идиотскими представлениями о деньгах. Невежественные политики прибегают к метафоре крохоборства, чтобы оправдать саморазрушительную политику жесткой экономии. Управляющие центробанков, сталкивающиеся одновременно с инфляцией и дефляцией, напоминают пресловутого осла, который страдает одновременно от жажды и голода, но не может решить, что ему делать сначала — пить или есть, а потому умирает. Криптоэнтузиасты предлагают нам исправить мир, перейдя к наивысшей форме денег-как-товара: к биткойну и его различным потомкам. Информационно-коммуникационные корпорации Большой цифры[9] создают свои собственные цифровые деньги, чтобы глубже заманить нас в свою ядовитую паутину платформ.

Я не могу придумать лучшей защиты перед лицом этого организованной какофонии, чем совет Кейнса (выведенный из теории Эйнштейна): перестаньте думать о деньгах как о чем-то отдельном от того, что мы делаем друг с другом, друг для друга, на работе, во время игры, в каждом уголке и щели нашей социальной вселенной. Да, деньги — это вещь, такой же товар, как и любой другой. Но это также одновременно нечто гораздо большее. Это, прежде всего, отражение нашего отношения друг к другу и к нашим технологиям; то есть средствам и способам, которыми мы преобразуем материю. Или, как поэтично выразился Маркс:

В начале 2015 года историческая случайность привела меня на пост министра финансов Греции. Учитывая, что в силу обязанностей мне было нужно сталкиваться с некоторыми из самых влиятельных людей и институтов в мире, международная пресса стала вчитываться в мои статьи, книги и лекции в поисках подсказок, чего можно от меня ожидать. Они оказались сбиты с толку моим заявлением о том, что я марксист-либертарианец — самоопределение, над которым немедленно начали насмехаться некоторые либертарианцы и большинство марксистов. Когда один из интервьюеров погрубее спросил об источнике моей «очевидной бестолковщины», я в шутку ответил: мои родители!

Шутки в сторону, отец был, по крайней мере косвенно, ответственен за другой важный компонент моего политического образования: мою неспособность понимать, как можно искренне дорожить свободой и терпеть капитализм (или, наоборот, как можно одновременно быть левым и не быть либералом). Он и моя мать, которая была феминисткой, завещали мне убеждение, диагонально противоположное тому, что стало, к сожалению, общепринятым заблуждением: что капитализм — это свобода, эффективность и демократия, в то время как социализм — это справедливость, равенство и этатизм. На самом деле с самого начала своего существования левые всегда выступали за освобождение.

В феодальную эпоху, которая прочно укоренилась в Европе в XII веке, экономическая жизнь не предполагала экономического выбора. Если бы вы родились землевладельцем, вам бы никогда не пришло в голову продать землю своих предков. А если бы вы родились крепостным, вы были бы вынуждены работать на землевладельца, не питая иллюзий, что когда-нибудь сможете сами владеть землей. Короче говоря, ни земля, ни рабочая сила не были товаром. У них не было рыночной цены. В подавляющем большинстве случаев переход права собственности происходил только в результате войны, на основании королевского указа или в результате какой-то катастрофы.

Затем, в XVIII веке, произошло нечто примечательное. Благодаря прогрессу в судоходстве и навигации международная торговля такими вещами, как шерсть, лен, шелк и специи, стала прибыльной. Это навело британских землевладельцев на мысль: почему бы не начать массово выселять крепостных с земель, на которых они выращивают бесполезную репу, и не заменить их овцами, которые дают драгоценную шерсть для международных рынков? Выселение крестьян, которое получило название «огораживание» — так как оно заключалось в ограждении тех земель, на которых их предки трудились веками, — дало большинству людей то, чего они лишились после изобретения сельского хозяйства: выбор.

Землевладельцы могли выбрать сдачу земли в аренду по цене, отражающей количество шерсти, которое она может произвести. Выселенные с этой земли крепостные могли выбрать продажу своего труда за деньги. Конечно, в реальности свобода выбирать ничем не отличалась от свободы проиграть. Бывшие крепостные, которые отказывались от грязной работы за жалкую плату, умирали от голода. Гордые аристократы, которые отказывались от превращения своей земли в товар, разорялись. По мере отступления феодализма появлялась возможность сделать экономический выбор, но он был таким же свободным, как тот, который предлагает мафиози, с улыбкой говорящий: «Я сделаю вам предложение, от которого вы не сможете отказаться».

К середине XIX века Маркс и другие основоположники левой мысли полностью сконцентрировались на поиске путей нашего освобождения. Конкретно в ту эпоху речь шла об освобождении нас от неспособности, подобно доктору Франкенштейну, контролировать наши собственные творения — и, не в последнюю очередь, машины, появившиеся в результате промышленной революции. Говоря нестареющими словами «Манифеста Коммунистической партии»:

Более века левые были в первую очередь озабочены избавлением от самонавязанной несвободы — вот почему они глубоко поддерживали движение против рабства, суфражисток, группы, укрывавшие преследуемых евреев в 1930-х и 1940-х, организации за освобождение чернокожих в 1950-х и 1960-х, первых протестующих геев и лесбиянок на улицах Сан-Франциско, Сиднея и Лондона в 1970-х. Как же мы оказались в ситуации, когда «либертарианский марксизм» звучит как шутка?

Ответ кроется в том, что где-то в ХХ веке левые обменяли свободу на другие вещи. На Востоке (от России до Китая, Камбоджи и Вьетнама) стремление к освобождению было заменено тоталитарным эгалитаризмом. На Западе свободу оставили ее врагам, отказавшись в обмен на нечетко определенное понятие справедливости. Как только люди поверили, что им придется выбирать между свободой и справедливостью, между несправедливой демократией и жалким существованием в навязанном государством эгалитаризме, для левых всё было кончено.

Двадцать шестого декабря 1991 года я приехал в Афины, чтобы провести несколько дней с родителями. Пока мы болтали за ужином перед тем самым камином из красного кирпича, над Кремлем был спущен красный флаг. Благодаря коммунистическому прошлому папы и социал-демократическим наклонностям мамы они испытывали общую боль. Они знали, что в истории этот вечер ознаменует не только распад Советского Союза, но и конец социал-демократической мечты: смешанной экономики, в которой правительство обеспечивало общественные блага, а частный сектор производил изобилие товаров для любых прихотей, — в общем, цивилизованной формы капитализма, где неравенство и эксплуатация сдерживались в связи с политически опосредованным перемирием между владельцами капитала и теми, кому продавать, кроме своего труда, нечего.

Мы осторожно, хотя и не без доли оптимизма, согласились, что являемся свидетелями поражения, которое стало неизбежным, как только наша сторона утратила убежденность в несправедливости капитализма, потому что он неэффективен, что несправедлив, потому что нелиберален, что он хаотичен, потому что нерационален. Возвращаясь к основам, я спросил маму и папу, что для них означает свобода. Мама ответила: возможность выбирать партнеров и проекты. Ответ отца был схожим: иметь время читать, экспериментировать и писать. Каким бы ни было твое определение, дорогой читатель, свобода не должна представлять собой возможность проигрывать различными душераздирающими способами.

Почти все сегодня воспринимают капитализм так же, как рыба воспринимает воду, — даже не замечают, относясь к нему как к невидимому, незаменимому, естественному эфиру, в котором мы движемся. Как в известной цитате Фредрика Джеймисона, людям легче представить конец света, чем конец капитализма. Однако для того поколения левых, к которому принадлежал мой отец, в середине — конце 1940-х наступление конца капитализма на короткое время показалось вопросом всего нескольких лет, если не месяцев. Но затем одно, потом другое, и крах капитализма начал отодвигаться в будущее всё дальше и дальше, пока после 1991 года окончательно не исчез за горизонтом.

Будучи представителем поколения, которое считало, что капитализм должен смениться чем-то другим, папа продолжал размышлять о конце капитализма даже после того, как пришел к выводу, что не доживет до него. Тем не менее примерно через десять лет после наших экспериментов у камина, когда мечта о социализме пребывала в глубокой рецессии, я штудировал труды политических экономистов, а отец всё больше погружался в изучение древних технологий.

Время от времени, ощущая, что может, не испытывая чувства вины, предоставить мне заниматься исследованиями тайн капитализма, пока сам наслаждается чистыми радостями археометрии, он размышлял о том, как капитализм может однажды закончиться и что придет ему на смену. Он не хотел, чтобы капитализм рухнул с ужасным грохотом, потому что грохот имеет свойство отнимать ужасающее количество хороших людей; было бы лучше, если бы вместо этого посреди нашего обширного капиталистического архипелага могли спонтанно возникать социалистические острова, которые постепенно расширялись бы и в конечном счете образовывали целые континенты, на которых преобладали бы технологически развитые коммуны.

В 1987 году он обратился ко мне за помощью в настройке своего первого стационарного компьютера. Он назвал его славной пишущей машинкой, обладающей вместе с тем впечатляющей возможностью редактирования текста прямо на экране. «Представь, сколько бы еще томов добавилось к полному собранию сочинений Маркса, если бы у бородатого был такой», — пошутил он. Как будто в доказательство этого он использовал ее в последующие годы, чтобы штамповать объемные статьи и книги о взаимодействии между технологиями и литературой древних греков.

Шесть лет спустя, в 1993 году, я привез в дом в Палеон-Фалироне один из первых громоздких модемов, чтобы подключить его компьютер к зарождающемуся интернету. «Эта штука полностью изменит мир», — сказал он. С трудом дозвонившись до жутко медленного греческого интернет-провайдера, он задал вопрос на засыпку, который в конечном счете вдохновил меня на эту книгу: «Теперь, когда компьютеры могут переговариваться друг с другом, не сделает ли эта сеть свержение капитализма окончательно невозможным? Или, может быть, она наконец раскроет его ахиллесову пяту?»

Погруженный в собственные проекты и драмы, я так и не смог ответить на его вопрос. Когда я наконец решил, что готов дать ответ, папе было уже девяносто пять, и ему было трудно следить за моими размышлениями. И вот наконец несколько лет спустя, всего через несколько недель после его смерти, я пытаюсь изложить на бумаге свой ответ — с опозданием, но, надеюсь, не напрасно.

Папа, она всё-таки оказалась ахиллесовой пятой капитализма: цифровые сетевые технологии, порожденные капитализмом, в конце концов оказались его возмездием. Результат? Человечество оказалось в плену некоего явления, которое я могу описать только как технологически продвинутую форму феодализма. Технофеодализм, безусловно, не является тем строем, который, как мы надеялись, должен будет сменить капитализм.

Я полагаю, что ты озадачен, папа. Сегодня, куда бы мы ни бросили взгляд, капитал торжествует. Повсюду возводятся новые памятники его власти — физические в наших городах и наших ландшафтах, цифровые на наших экранах и в наших руках. Тем временем бедняки всё глубже погружаются в прекарность, а наши демократии преклоняют колени перед его волей. Так как же я посмел даже не то что утверждать, а вообразить, что капитализм уходит; что нечто смеет покушаться на его владения? Неужели я забыл, что ничто не укрепляет капитализм больше, чем иллюзия, что он эволюционирует, покидая свою жестокую форму, во что-то новое — смешанную экономику, государство всеобщего благосостояния, глобальную деревню?

Нет, конечно, я не забыл. Метаморфозы для капитализма — то же, что камуфляж для хамелеона: и сущность, и защитный механизм. И всё же речь не о простой маскировке. Капитализм претерпел несколько эпохальных трансформаций. Одна из них разворачивалась примерно в то время, когда ты обучал меня магии железа перед нашим камином. И на самом деле, чтобы объяснить, что я имею в виду под технофеодализмом, нужно сначала подробно описать эту трансформацию — последнюю из серий метаморфоз капитализма, которые являются предметом этой главы. Только тогда, в следующей главе, я смогу как следует объяснить, что пришло ему на смену.

В одном из эпизодов телесериала «Безумцы» о становлении рекламы в 1960–1970-е годы легендарный креативный директор Дон Дрейпер учит свою протеже Пегги, как надо думать о Hershey, шоколадном батончике, который рекламирует их фирма. Маркетинговая философия Дрейпера идеально передает дух времени: «Вы и есть продукт. Вы, то есть ваши чувства». Или, как интерпретирует реплику Дрейпера в журнале Time Джеймс Понивозик: «Вы не покупаете батончик Hershey ради пары унций шоколада. Вы покупаете его, чтобы вернуть то чувство любви и заботы, которое вы ощутили, когда отец вознаградил вас за постриженный газон»[12].

 Массовая коммерциализация ностальгии, на которую намекает Дрейпер, ознаменовала поворотный момент для капитализма. В то время как главными проблемами 1960-х продолжали быть война во Вьетнаме, гражданские права и институты, которые могли бы цивилизовать капитализм (страховка Medicare, продуктовые талоны и государство всеобщего благосостояния), Дрейпер указывает на фундаментальную мутацию его ДНК. Эффективно производить вещи, которых жаждут люди, уже недостаточно. Капитализм теперь включает и искусное производство желаний.

Капитализм зародился как неумолимое стремление установить цены того, что когда-то не имело цены: общинных земель, человеческого труда, всего того, что семейное хозяйство когда-то производило для собственного потребления — от хлеба и домашнего вина до шерстяных свитеров и различных инструментов. Если существовало что-то, чем люди делились и наслаждались, но не имело ценника и имело для нас значение только из-за своей внутренней, или «опытной», стоимости — как скатерть, которую вручную соткала бабушка, или красивый закат, или завораживающая песня, — капитализм находил способ превратить это в товар: подчинить его опытную ценность меновой.

Это заложено в его природе. Капитализм является синонимом триумфа меновой стоимости, потому что это единственная ценность, которая может быть превращена в более близкую по форме к капиталу. Так же как борги из «Звездного пути» для выживания нуждаются в ассимиляции биологических и технических особенностей других видов, капитализм захватил планету Земля, ассимилируя по возможности любую опытную ценность, с которой он сталкивается, в свою цепочку меновой стоимости. Ассимилировав все ресурсы, сельскохозяйственные культуры и артефакты, которые мог, капитализм продолжил коммерциализировать радиоволны, женское чрево, искусство, генотипы, астероиды, даже само космическое пространство. В этом процессе опытная ценность всех вещей сводится к сумме в долларах, коммерческому активу, торгуемому контракту.

И всё же вопреки зловещему приветствию боргов — «Вы будете ассимилированы. Сопротивление бесполезно!» — сопротивление опытной стоимости не было напрасным. Каждый раз, когда натиск меновой стоимости преодолевал ее защиту, опытная ценность уходила под землю в катакомбы нашей психики. Именно там Дон Дрейпер — или, точнее, рекламщики, ставшие прототипами героев сериала «Безумцы», — обнаружил ее, извлек и, да, превратил в товар. В процессе этой деятельности капитализм радикально изменился.

Зритель «Безумцев» иногда задается вопросом, почему фирма платит Дрейперу бешеные деньги за то, что он делает. Ведь он в основном валяется на диване в своем офисе, потребляет бесконечное количество бурбона, переживает нервные срывы, ведет себя непредсказуемо и непрофессионально, а когда всё-таки соглашается поделиться своими мыслями, обычно предлагает непонятные формулировки и бессвязные мысли. Но как раз тогда, когда вы ожидаете, что он сопьется или будет уволен, он придумывает волшебные способы переосмыслить что угодно — от посредственного шоколада и унылого стального проката до очередной второсортной сети бургерных — таким образом, что они вызывают эмоциональный резонанс и становятся чрезвычайно желанными. В обоих аспектах своего поведения Дрейпер проявляет суть послевоенной трансформации капитализма: открытие нового рынка, а именно рынка нашего внимания, привитого к новой блестящей промышленной инфраструктуре, но всё это в рамках системы, которая остается полностью зависимой от двойственной природы труда.

Именно вокруг двойственной природы труда Дрейпера вращается сюжет в каждом эпизоде «Безумцев». Его боссы были бы рады иметь возможность покупать его идеи без необходимости терпеть его полупьяные шатания по офису. Выражаясь языком предыдущей главы, они бы ухватились за возможность напрямую купить опытный труд Дрейпера. Но они не смогли бы, даже если бы он захотел продать его. Вместо этого они вынуждены покупать его товарный труд (то есть его время и потенциал) в надежде, что во время очередного пьянства его гений спонтанно произведет знаменитое волшебство Дрейпера. И когда это происходит, их огромные прибыли в очередной раз подтверждают, что капитал рождается из неспособности капиталистов напрямую покупать опытный труд.

Гениальность Дрейпера между тем заключается в понимании парадокса товаризации и умении противостоять ему. Да, капитализм должен превращать в товар всё, к чему прикасается. Но в то же время высокая меновая ценность, а значит, и серьезная прибыль зависят от его неспособности делать это тотально. Чтобы избежать участи популяции хищников, которые пожирают свою добычу так эффективно, что в конечном счете умирают от голода, капитализм полагается на бесконечный запас опытных ценностей, которые может захватывать и поглощать меновая ценность. Он должен находиться в постоянном поиске возможности товаризации того, что до сих пор ускользало от него.

Именно так действует находчивый рекламодатель: он задействует эмоции, которые ранее избегали товаризации, чтобы привлечь наше внимание. А затем продает наше внимание организации, чей бизнес состоит в превращении в товар каждой опытной ценности, которая скрывалась в нашей душе, спасаясь от товаризации. Своей речью о батончике Hershey Дрейпер раскрывает важный аспект того, как капитализм после войны сумел достичь своего золотого века. Как можно продолжать извлекать прибыль, когда всё, казалось бы, уже стало товаром? Ответ Дрейпера: пробуждая нетоварные эмоции глубоко-глубоко внутри нас.

Таким образом, батончик Hershey становится симулякром родительской любви давно умершего отца. Металлургическая компания Bethlehem Steel проводит ребрендинг, превращаясь в дух американского мегаполиса, а ее стальная продукция символизирует Железный век Нового Света. Сидя в одном из заведений сети Burger Chef, Дрейпер и Пегги видят возможность снять телевизионную рекламу, продвигающую эту сеть как место, где семьи могут воссоединиться за пластиковыми столами — вдали от собственного дома, где единение больше невозможно, потому что всеобщее внимание приковано к… телевизору.

Как же выглядел капитализм до того, как произошла эта великая трансформация? И как эта трансформация происходила?

Другой способ задать тот же вопрос: где владельцы «Стерлинг Купер и партнеры» (вымышленная фирма, в которой работает Дрейпер) нашли деньги или желание относиться к нему как к ученому, то есть платить ему хорошие деньги за глубокомысленные размышления в выбранном им самим темпе? Сторонники ранних форм капитализма были бы озадачены. Их идея предпринимательства воплощалась в бережливых пекарях, трудолюбивых мясниках и изобретательных пивоварах, которые с энтузиазмом стремились удовлетворить основные потребности своих клиентов, усердно работая, соображая на ходу, экономя на всём, выжимая последнюю каплю меновой стоимости из любого сырья, которое могли заполучить. Что же изменилось, если такой персонаж, как Дрейпер, мог стать иконой нашей предпринимательской культуры? Я думаю, тебе понравится мой ответ, папа: электромагнетизм!

 После того как Джеймс Клерк Максвелл записал уравнения, связывающие электрический ток с силой магнитного поля, было лишь вопросом времени, прежде чем кто-то вроде Томаса Эдисона превратит их в электрические и телеграфные сети, породившие в конечном счете сетевые мегакорпорации, известные нам сегодня, оттеснив на обочину пекарей, мясников и пивоваров раннего капитализма. Проблема была в том, что ни один из ранних институтов капитализма, в частности банки и фондовые рынки, не был готов к обслуживанию таких корпоративных империй. Проще говоря, банки были слишком малы и неустойчивы, а фондовые рынки слишком слабы и неликвидны, чтобы предоставить Эдисону средства, которые были нужны для строительства его знаменитой электростанции на Перл-стрит, не говоря уже об остальной части электросети.

Чтобы создать кредитные реки, необходимые для финансирования Эдисонов, Вестингаузов и Фордов капитализма начала ХХ века, мелкие банки объединялись в крупные и выдавали кредиты либо напрямую промышленникам, либо спекулянтам, жаждущим купить акции новых корпораций. Так электромагнетизм преобразовал капитализм: в то время как его электрические сети питали мегафирмы, а мегаватты превращались в мегаприбыли, он также создал первые мегадолги в форме огромных возможностей овердрафта для Эдисонов, Вестингаузов и Фордов. Это привело к появлению крупного финансового капитала, который рос одновременно с Большим бизнесом, чтобы ссужать ему деньги, фактически взятые взаймы из будущего: из прибыли, которая еще не получена, но которую обещал получить бизнес. Эти ставки на будущую прибыль не только финансировали строительство электрических сетей и производственных линий крупного бизнеса, но и взбивали мощную пену разнообразных спекуляций.

Бережливость была изгнана, и новой добродетелью объявили щедрость. Викторианская вера в то, что бизнес должен быть маленьким и невластным, чтобы конкуренция могла творить свою магию, заставляя предпринимателя быть честным, сменилась новым убеждением: «Что хорошо для большого бизнеса, то хорошо для Америки». Век джаза покончил со сдержанностью, грязное имя долга было очищено потоками ожидаемых прибылей, осмотрительность брошена на произвол кредитных ветров.

В течение десяти лет электромагнетизм раздувал пламя «ревущих двадцатых», пока в 1929 году не наступил неизбежный крах, в году, когда наливались и зрели гроздья гнева, и дозревать им оставалось уже недолго. Независимо от того, положил ли Новый курс Франклина Рузвельта конец Великой депрессии, как считают одни, или это сделала война, как считают другие, ясно одно: Новый курс глубоко изменил мировой капитализм. Проекты общественных работ, программы социального обеспечения и, самое главное, инструменты государственного финансирования Нового курса вместе со строгим контролем над тем, что могло сойти банкирам с рук, представляли собой полноценную генеральную репетицию военной экономики.

Сразу после того как японцы сбросили бомбы на Перл-Харбор, из-за чего Америка вступила во Вторую мировую войну, правительство США начало подражать… советскому. Оно указывало владельцам заводов сколько, чего и как именно производить — от авианосцев до консервов. Оно даже наняло «царя цен» — экономиста Джона Кеннета Гэлбрейта, чья работа в буквальном смысле заключалась в том, чтобы определять цены на всё, предотвращать инфляцию и обеспечивать плавный экономический переход от военного времени к мирному. Не будет преувеличением сказать, что американский капитализм управлялся в соответствии с советскими принципами планирования, за тем важным исключением, что сетевые производства оставались в частной собственности крупного бизнеса.

При президенте Рузвельте правительство США заключило простую сделку с крупным бизнесом: предприниматели производят то, что необходимо для победы в войне, а взамен государство вознаграждало их четырьмя невероятными подарками. Во-первых, гарантированный государственный объем продаж, превращавшийся в гарантированную государством прибыль. Во-вторых, свобода от конкуренции, поскольку цены устанавливались правительством. В-третьих, масштабные прикладные научные исследования, финансируемые правительством (такие, например, как Манхэттенский проект или Лаборатория реактивного движения), которые обеспечивали Большой бизнес поразительными инновациями и колоссальным резервом высококвалифицированных научных кадров во время и после войны. И, в-четвертых, патриотическая аура, помогающая отмыться от пятен корпоративной алчности, запятнавших Большой бизнес после биржевого краха 1929 года, и представляющая предпринимателей как героев, которые своим трудом помогли Америке выиграть войну.

Эксперимент с военной экономикой имел безусловный успех. Менее чем за пять лет производство увеличилось в четыре раза. Инфляцию удавалось сдерживать, в отличие от того, что происходило во время предыдущей мировой войны. Безработица исчезла, и даже после того, как солдаты, моряки и летчики вернулись с фронта, держалась в разумных пределах. Для крупного бизнеса это была мечта, ставшая реальностью, которая щедро компенсировала подчинение крупного финансового капитала планам и ограничениям правительства.

При этом под поверхностью жар войны преобразовывал американский капитализм на молекулярном уровне, так же как жар нашего камина превращал железо в сталь. К концу войны американский капитализм был неузнаваем. Бизнес и правительство тесно переплелись. Феномен «вращающихся дверей» между правительственными департаментами и корпорациями приводил к тому, что и там, и там работали одни и те же люди из одной компании математиков, ученых, аналитиков и профессиональных менеджеров. И героического предпринимателя у руля корпорации, и демократически избранного политика во главе правительства подмяла под себя эта новая частно-государственная сеть принятия решений, чьи ценности и приоритеты — а на самом деле ее выживание — сводились к одному: выживанию и росту конгломератов в ситуации, когда война с ее бездонным спросом на товары и технологии закончилась. Гэлбрейт назвал это переплетение техноструктурой.

Для армии инженеров и менеджеров, составляющих техноструктуру, прибыльность хотя и оставалась ключевым показателем, больше не была их главным приоритетом. Как и у всех бюрократий, их главной целью было поддерживать численность и занятость своих сотрудников. Это означало, что им нужно было не просто избежать сокращения своих конгломератов в конце войны, но и увеличить их. По окончании войны лишь один вопрос заботил этих добрых людей из техноструктуры: если правительство больше не будет гарантировать продажи и фиксировать цены, где найти достаточно покупателей, готовых и желающих платить за все те шоколадные батончики, автомобили и стиральные машины, которые они планировали производить, используя мощности, предназначенные для производства пуль, пулеметов и огнеметов?

Сторонники Нового курса в американском правительстве взяли на себя задачу помочь техноструктуре обеспечить приток иностранных покупателей, что, как мы увидим, вызвало еще одну из великих метаморфоз капитализма ХХ века. Но что касается внутреннего рынка, то тут на помощь пришел Дон Дрейпер. Его визитная карточка? Открыть техноструктуре глаза на безграничные возможности создания нового рынка нашего внимания, основанного на продаже чистых эмоций. Техноструктура полностью контролировала производство материальных вещей. С помощью Дрейпера она теперь могла рассчитывать на производство необходимого для их продажи желания. Огромная зарплата Дрейпера, за которую он бездельничал большую часть рабочего дня, была небольшой платой за такую необычайную власть.

Холодным январским днем 1903 года на глазах многочисленной аудитории, собравшейся в Луна-парке на Кони-Айленде, Томас Эдисон убил при помощи переменного тока беспомощную слониху Топси[13]. Его цель? Привлечь внимание общественности к смертоносности того типа электричества, который продавал его конкурент Джордж Вестингауз. Несмотря на всю ужасность нововведения, ничего невиданного ранее не произошло: влиятельный бизнесмен использовал старый как мир трюк по привлечению внимания общественности, чтобы продать себя и то, что он предлагает.

От павлиньих перьев и триумфальных шествий римских императоров до современной индустрии моды, борьба за внимание других примерно настолько же стара, как половое размножение. Но только в ХХ веке процесс привлечения внимания был превращен в товар. И этот революционный подвиг снова совершил электромагнетизм — нет, не потому что убил слона, а потому что позволил человеку изобрести радио и, что еще важнее, телевизор.

 Сначала радио и телевидение доставляли крупному бизнесу лишь головную боль. Они предлагали им огромные возможности для вовлечения и убеждения масс, но по сути их продукт — программы, которые они транслировали, — обладал свойствами заката, а не банки консервированных бобов: вам может нравиться телесериал «Я люблю Люси», и, может быть, вы даже готовы платить деньги за просмотр, никто (по крайней мере до появления кабельного телевидения) не мог заставить вас платить за просмотр. Однако это перестало быть проблемой, как только корпорации поняли, что товаром была не телепередача, а внимание людей, которые ее смотрят. Транслируя передачи бесплатно, они обеспечивали внимание аудитории, чтобы затем продавать это внимание — в виде рекламных пауз — клиентам Дрейпера, которые теперь стремились вселить новые желания в сердца американской публики.

С рождением коммерческого телевидения техноструктура добавила к рынку труда громогласный рынок внимания. Двойственная природа труда теперь сочеталась с двойственной природой зрелища: с одной стороны, культурный продукт с большой опытной ценностью, но без меновой, а с другой — захваченное им внимание зрителей с существенной меновой, но без опытной стоимости.

Культурное воздействие этого открытия было огромным. Но не столь заметным было другое, не менее важное воздействие. В техноструктуру влилась новая группа экспертов: наряду с учеными, аналитиками и профессиональными менеджерами теперь ее членами были такие творческие представители, как Дрейпер, а также целый ряд стратегов и инженеров, работающих над новыми способами манипулирования нашим вниманием и превращением его в товар.

Это была еще одна историческая трансформация. К началу 1960-х товары, приносившие реальные деньги, больше не были теми товарами, которые побеждали в некой дарвиновской борьбе за существование на воображаемом конкурентном рынке. Нет, товары, украшавшие каждый дом, теперь были из тех, что вместе создавали на совещаниях в переговорных небоскребов техноструктуры Дрейперы и руководители конгломератов. Там, за долгими дискуссиями, в табачном дыму, с выпивкой, они совместно определяли цену, количество, упаковку и даже чувства, которые должны вызывать ведущие товары капитализма. Если зарождение капитализма ознаменовалось превращением феодальных обществ-с-рынками в децентрализованные рыночные общества, то расцвет техноструктуры превратил американский капитализм из децентрализованного рыночного общества в централизованную экономику-с-рынками. Это было именно то, чего надеялись, но не смогли достичь советские экономисты с их плановой экономикой.

Иронично, что в 1960-х, отмеченных идеологическими столкновениями между Америкой и Советским Союзом и ядерным кризисом, едва не взорвавшим мир, советские принципы планирования были с огромным успехом реализованы в… Соединенных Штатах. Редко когда иронии удавалось более эффектно отомстить серьезной идеологии.

Всё перечисленное касалось внутренних клиентов техноструктуры — тех, кто находился в США. А как насчет остального мира? Американским заводам очень хорошо удалось переключиться с выпуска боеприпасов, танков и авианосцев на производство стиральных машин, автомобилей, телевизоров и пассажирских самолетов. Проблема была в том, что промышленный потенциал Америки настолько вырос во время войны, что для поддержания занятости заводов и рабочих им приходилось производить гораздо больше товаров, чем могли купить американцы. Даже вдалбливание новых желаний в американского потребителя никогда не было достаточным, потому что такого количества домов, принадлежащих среднему классу, чтобы обеспечить необходимые объемы потребления, просто не было. Нужно было искать иностранные рынки.

Я помню, как в 1975 году однажды вечером ты принес домой «экстренное сообщение»: тридцати драхм больше недостаточно, чтобы купить один американский доллар, доложил ты. Не то чтобы это имело для нас какое-либо значение, поскольку у нас не было ни средств, ни законного права купить больше горстки долларов. Но тебя обеспокоило то, что обменный курс, сохранявшийся с 1957 года, только что рухнул. Что это означало для будущего как нашей семьи, так и нашей маленькой страны, до которой ударные волны, вызванные грандиозными переломами, начинающимися в Америке, обычно доходили не сразу? Оглядываясь назад, понимаешь, что твоя догадка была совершенно верна: это действительно было локальное отражение того, что зародилось в США и предвещало стремительную и на этот раз глобальную метаморфозу капитализма.

Обвал обменного курса драхмы к доллару, который так тебя впечатлил, был следствием крушения четырьмя годами ранее, в августе 1971 года, так называемой Бреттон-Вудской системы. (Как и финансовый кризис 2008 года, которому потребовалось два долгих года, чтобы сровнять с землей Грецию, краху Бреттон-Вудской системы также потребовалось некоторое время, чтобы ударить по нам. Один немецкий коллега однажды пошутил: «Если я услышу, что конец света близок, я немедленно перееду в Грецию — там всё происходит на пару лет позже».) Бреттон-Вудс[14] был дерзким проектом глобальной финансовой системы, разработанной сторонниками Нового курса в 1944 году. Их цель была благородной: помешать возвращению Великой депрессии после окончания войны. Однако стратегия, заложенная в план, оказалась не столь бескорыстна: она была направлена на то, чтобы присоединить экономики послевоенной Европы и Японии к сияющей послевоенной экономике США.

 Сторонники Нового курса знали, что после поражения немецких войск Европа будет лежать в руинах, а ее народы останутся без гроша в кармане. Поэтому в Вашингтоне понимали, что первой задачей станет ремонетизация Европы — в буквальном смысле предоставление денег на расходы, чтобы снова запустить свои экономики. Это было проще сказать, чем сделать. Европейский золотой запас был либо потрачен, либо украден, заводы и инфраструктура превращены в руины, по дорогам двигались орды беженцев, а концентрационные лагеря всё еще источали дух невыразимой жестокости, проявленной человеком к человеку. В такой ситуации требовалось нечто гораздо большее, чем свежеотпечатанные бумажные деньги. Что-то должно было придать ценность новым банкнотам. В конце концов, что придает ценность любой валюте, кроме экономики, которая за ней стоит?

Лишь одно обстоятельство могло позволить обойти эту проблему: доллар! Финансовый проект, стоящий за Бреттон-Вудской системой, был дерзким: «долларизировать» денежные системы Европы и Японии, привязав европейские валюты и иену к доллару через фиксированные обменные курсы — отсюда и курс тридцать драхм за доллар, падение которого встревожило тебя в 1975 году. По сути, это был глобальный валютный союз, основанный на долларе США. Опираясь на мощную экономику США, стоящую за ними, эти валюты сохраняли бы значительную и стабильную ценность.

Естественно, должны были соблюдаться лимиты на то, сколько долларов можно было получить за «смешные деньги» — греческие драхмы, итальянские лиры и т. д. Это называлось контролем над движением капитала: ограничения на перемещение денег из одной валюты в другую. Они сделали жизнь банкиров удивительно скучной, лишив их возможности спекулировать на изменениях относительной стоимости валют, что они в противном случае делали бы, переводя большие суммы денег из одной валюты в другую, из одной страны в другую. Разумеется, это было сделано преднамеренно. Обжегшись на катастрофе 1929 года, сторонники Нового курса хотели облачить банкиров в смирительные рубашки контроля над движением капитала и почти фиксированных процентных ставок, с крошечным пространством для маневра в один процент здесь и там.

Наряду с этим смелым финансовым проектом был запущен и политический. На Востоке сторонники Нового курса написали для Японии новую конституцию и наблюдали за трансформацией этой страны в техноструктуру с японской спецификой. В Европе они руководили созданием Европейского союза как картеля тяжелой промышленности, построенного на базе немецких производственных мощностей, адаптируя свой проект техноструктуры к европейским обстоятельствам. Чтобы осуществить это, им пришлось переписать немецкую конституцию и, пообещав передать административный и политический надзор Парижу, помешать французским намерениям деиндустриализировать Германию.

Этот ослепительный проект, Глобальный план по пересборке Европы и Японии по образу и подобию американской техноструктуры, привел к Золотому веку капитализма. С момента окончания войны и вплоть до 1971 года Америка, Европа и Япония наслаждались низкой безработицей, низкой инфляцией, высоким экономическим ростом и значительно сократившимся неравенством. Задуманное сторонниками Нового курса было почти полностью исполнено. И сделано таким образом, что не оценить результат не могли даже самые стойкие республиканские магнаты. Можно обратиться к «Безумцам» еще за одним символическим озарением: там есть сцена, когда Конрад Хилтон, гостиничный магнат, делится с Доном Дрейпером своими истинными амбициями, в которых воплощается дух этого Глобального плана: «Моя цель в жизни — нести Америку миру, нравится ему это или нет. Знаешь, мы — сила добра, Дон, потому что у нас есть Бог».

Использовал ли сценарист слово «Бог» в качестве синонима слова «доллар» или нет, справедливым будет утверждение, что американская гегемония той эпохи опиралась на всемогущую силу своей валюты: единственной валюты, которую хотели все, даже если никогда не собирались покупать что-либо, произведенное в Америке.

Но всё это опиралось на один ключевой фактор. Чтобы доллар оставался всеобщим любимым детищем при фиксированном обменном курсе, гарантированном Бреттон-Вудской системой, Америка должна была быть страной с положительным сальдо торгового баланса, то есть продавать больше товаров и услуг остальному миру, чем импортировать. Естественно, продажа американских товаров европейцам и японцам была не просто дополнительным бонусом: это был механизм, посредством которого техноструктура обеспечивала себе новые огромные рынки сбыта, необходимые ей для сохранения своей промышленности и поддержания роста своей экономики. Но вся система в целом также зависела от этого профицита, поскольку только он гарантировал, что доллары, напечатанные ФРС (Федеральной резервной системой, Центральным банком Америки) и выданные европейцам и японцам (в качестве кредитов или помощи), в конечном cчете попадут обратно в Соединенные Штаты в обмен на американские товары. С каждым самолетом Boeing или стиральной машиной General Electric, проданными европейцам, пачка долларов отправлялась обратно через Атлантику. И пока перелетные доллары тянулись домой, доллар оставался выгодной покупкой, гарантируя, что немцы, британцы, французы, японцы, даже греки хотели бы за свои смешные деньги получить гораздо больше долларов, чем власти позволяли им по официальному обменному курсу.

Пока американцы были крупнейшей профицитной нацией, Бреттон-Вудская система была надежна и непоколебима как скала. Именно поэтому к концу 1960-х Бреттон-Вудский корабль потерял ход и оказался на мели. Причина? Произошли три события, которые привели к тому, что Америка утратила положительное сальдо и стала хронически дефицитной экономикой. Первое — эскалация войны во Вьетнаме, которая заставила правительство США тратить миллиарды в Юго-Восточной Азии, оплачивая поставки и услуги для своих военных. Второе — попытка президента Линдона Джонсона загладить пагубные последствия военного призыва для рабочего класса Америки, в частности, для чернокожего населения. Его благородный, но дорогостоящий набор программ социальных реформ по построению «Великого общества» существенно сократил бедность, но одновременно Соединенные Штаты наводнили дешевые импортные товары из Японии и Европы. И третье — оказалось, что заводы Японии и Германии превзошли американские как по качеству продукции, так и по эффективности, отчасти благодаря той поддержке, которую сменявшие друг друга правительства США оказывали производственным секторам Японии и Германии, — очевидный пример тому автомобильная промышленность.

Никогда не поздно принять реальность, поэтому Вашингтон собственноручно убил свое лучшее творение: 15 августа 1971 года президент Никсон объявил об исключении Европы и Японии из долларовой зоны. Бреттон-Вудс был мертв[15]. Это открыло двери для новой, поистине мрачной фазы в эволюции капитализма.

В 2002 году, через тридцать лет после Никсоновского шока, совокупный доход человечества приблизился к пятидесяти триллионам долларов. В том же году финансисты по всему миру сделали биржевых ставок на семьдесят триллионов долларов. Я помню, как твои глаза вылезли из орбит, когда ты услышал эту возмутительную цифру. Как и большинство людей, ты отказался ее осмыслять. Привыкший думать о деньгах в терминах вещей, которые имели смысл, таких как тонны стали или количество больниц, которые можно построить, ты не мог понять, каких размеров должна быть Земля, чтобы вместить все эти вещи на семьдесят триллионов долларов.

 К 2007 году совокупный доход человечества вырос с пятидесяти до семидесяти пяти триллионов долларов — приличный рост на тридцать три процента за пять лет. Но сумма ставок на мировом денежном рынке выросла с семидесяти до семисот пятидесяти триллионов долларов — рост более чем на тысячу процентов. Вот тогда ты и потерял нить моей мысли. Или, точнее, тогда мы согласились, что цифры сошли с ума, став арифметическим отражением капиталистической спеси.

Откуда появились эти безумные цифры? Что за ними стоит? Один из способов ответить на этот вопрос — технический: он включает описание финансовых инструментов, таких как опционы (или деривативы) — оружие потенциального массового финансового уничтожения, как их назвал Уоррен Баффет, — которые стали поводом, если не причиной огромного финансового пузыря, катастрофически лопнувшего в 2008 году[16]. Эти инструменты, известные как опционы, были доступны и при Бреттон-Вудской системе, но только после того, как Бреттон-Вудс умер, банкирам, освобожденным от цепей Нового курса, было разрешено делать ставки на фондовой бирже, сначала с помощью денег других людей, а затем с помощью денег, фактически созданных из воздуха, которые банки ссужали в астрономических количествах… сами себе.

Созданные из воздуха? Говоря начистоту: да, именно так. Большинство людей полагают, что банки принимают сбережения Джилл на депозитное хранение и затем одалживают их Джеку в форме кредита. Но банки делают не так. Когда банк ссужает Джеку деньги, он не заглядывает в хранилище, чтобы проверить, достаточно ли у него наличных для обеспечения кредита. Если он уверен, что Джек вернет кредит плюс оговоренные проценты, всё, что нужно сделать банку, это добавить на счет Джека ту сумму в долларах, которую он ему одолжил. Для этого не нужно ничего, кроме печатной машинки или, если речь про наши дни, нескольких нажатий на клавиатуре.

Конечно, если все Джеки в мире будут использовать свои кредиты разумно, зарабатывая достаточно денег для их погашения (плюс проценты), всё будет хорошо. Но в природе банков — привлекать как можно больше Джеков, желающих брать в долг всё большие суммы, чтобы продолжать платить друг другу всё больше и больше, получая огромную прибыль от финансирования такой гигантской схемы Понци. Этот финансовый карточный домик неизбежно рушится — и тогда маленькие люди оказываются раздавленными падающими обломками мирового капитализма, как это произошло в 1929 году. Бреттон-Вудская система была призвана не допустить, чтобы такое безрассудство, подпитываемое алчностью, снова поставило человечество на грань Великой депрессии, и в том числе еще одной мировой войны. Но как только ее не стало, банкиры вновь получили свободу бесчинствовать.

Зная тебя, твое привычное неприятие риска и твое нежелание предполагать, что влиятельные люди глупы, ты счел бы это объяснение неудовлетворительным. Если мы с тобой достаточно умны, чтобы осознавать внутреннюю нестабильность их финансового карточного домика, наверняка банкиры тоже это осознают? Так почему же они не приходят в ужас от того, что может произойти, если их биржевые ставки разом пойдут ко дну? На это есть ряд причин. Одна из них заключается в том, что они разработали новый способ получения прибыли от предоставления кредитов Джеку, не завися при этом от его способности или готовности вернуть кредит. Хитрость заключалась в том, чтобы выдать Джеку деньги, а затем немедленно разбить его кредит на мелкие части и продать эти части — внутри множества очень сложных финансовых «продуктов» — ничего не подозревающим покупателям из другого финансового сектора, которые сами переупакуют их и продадут кому-то другому, и т. д. Такая практика внушала западным банкирам ложное чувство безопасности: кредит Джека больше не был их проблемой. Даже если Джек не выполнял своих обязательств, его кредит был разделен на столько мелких частей, что ни один банкир не понес бы бремени убытков. Они верили, что риск был разделен и рассредоточен и, таким образом, сведен к минимуму.

Усвоив это убеждение, они смогли усвоить и другое: что благоразумие — для слабаков и что умные люди вроде них на самом деле давали капитализму возможность расти и развиваться. Но, производя всё больше и больше долгов, разбивая их на всё меньшие и меньшие части и рассеивая по всей планете, они не минимизировали риск, а усугубляли его. На горизонте маячила угроза краха, но финансисты просто не могли вообразить себе, что все эти крошечные частички долга, на которых держалась финансовая система Запада, могут рухнуть одновременно.

Ты спросишь: «Почему?» Если это было настолько очевидно для нас, почему же суперумные банкиры не учли высокую вероятность одновременных невыплат — что все эти мелкие части кредитов, выданных различным Джекам, сразу и одновременно окажутся не погашены? Сказать, что банкиры не предвидели этого, потому что они были захвачены вихрем неконтролируемой алчности, — значит перефразировать вопрос, а не ответить на него.

Алчность — не эксклюзивный продукт 1980-х. Нет, после того как Никсоновский шок убил Бреттон-Вудс, произошло нечто другое. Что-то, что помогло заразить Уолл-стрит азартным безумием, раздув в процессе пламя алчности, породившей эти безумные цифры. Что бы это ни было, судя по его сокрушительным последствиям, оно должно было быть существенным: это забрало капиталистическую власть из экономической сферы — у промышленников и торговцев — и вручило сфере финансов, миру банкиров. Что же это было?

Тебе будет приятно услышать, что ответ — мой ответ — ссылается на древний греческий миф.

Давным-давно в знаменитом Кносском лабиринте, спроектированном Дедалом для критского царя, жило существо столь же свирепое, сколь и трагическое. Бродя по комнатам лабиринта в глубоком одиночестве, сравнимом только со страхом, который он внушал повсюду, Минотавр обладал ненасытным аппетитом. Удовлетворение его было необходимо для поддержания мира, который установил критский царь Минос, который позволял торговым судам спокойно пересекать моря, распространяя благотворное процветание во всём известном мире. Увы, аппетит зверя можно было насытить только человеческой плотью. Ежегодно из далеких Афин на Крит на корабле отправлялись семь юношей и семь девушек. По прибытии человеческую дань доставляли в лабиринт, где их пожирал Минотавр. Это был ужасный ритуал, хотя он сохранял мир той эпохи и способствовал ее процветанию.

 Тысячелетия спустя тайно, из пепла Бреттон-Вудской системы восстал еще один Минотавр. Его логово, своего рода лабиринт, залегало глубоко в недрах американской экономики. Он начал свою жизнь как торговый дефицит США — результат того, что Америка начала импортировать из других стран больше, чем продавала им, — из-за войны во Вьетнаме, программ «Великого общества» и растущей эффективности немецких и японских заводов. Дань, которой он требовал, была экспортом остального мира, ввозимым из Европы и Азии, чтобы быть поглощенным в торговых центрах Средней Америки. Чем больше рос дефицит США, тем больше становился аппетит Минотавра к европейским и особенно азиатским промышленным товарам. Однако тем, что придавало ему силу и глобальное значение — ведь он обеспечивал мир и процветание не только в Америке, но и в Европе и Азии, — были лабиринты подземных туннелей, соединяющие Walmart с Уолл-стрит.

Работало это следующим образом. Аппетиты нового американского Минотавра загружали работой сверкающие немецкие заводы. Он поглощал всё, что производилось в Японии, а позже и в Китае. Это (до сих пор) поддерживало мир и процветание Европы и Азии. Взамен иностранные (а часто и американские) владельцы этих далеких фабрик отправляли свою прибыль, свои деньги обратно на Уолл-стрит для инвестирования — дополнительная форма дани, которая обогащала правящий класс Америки, несмотря на дефицит. Таким образом, Глобальный Минотавр помогал рециркулировать и финансовый капитал (прибыль, сбережения, излишки денег), и избыточный экспорт остального мира. Питаясь этим постоянным потоком дани, он поддерживал и сохранял пост-Бреттон-Вудский мировой порядок — так же как его предшественник из Кносского лабиринта сохранял Pax Cretana, затерянный в тумане истории.

Такая стратегия лежала в основе Никсоновского шока, объявленного 15 августа 1971 года. И она сотворила чудо, по крайней мере для тех, кто ее инициировал. Видишь ли, крах Бреттон-Вудской системы был предрешен с середины 1960-х. По мере того как торговый профицит Америки начал превращаться в дефицит, финансисты начали подозревать гибель. Они знали, что рано или поздно обменный курс доллара к золоту, искусственно установленный в 1944 году на фиксированном уровне тридцати пяти долларов за унцию, удержать не удастся. С этого момента их запасы долларов будут позволять приобретать всё меньше золота. Естественно, они кинулись обменивать свои доллары на американское золото до того, как это произойдет. Если бы так продолжилось и дальше, у Соединенных Штатов закончилось бы золото. Шок Никсона остановил опустошение.

Как и ожидалось, доллар быстро обесценился по отношению к золоту, но, что удивительно, именно в этот момент он вновь обрел свою силу. Как? Вскоре после того, как доллар был отвязан от золота, европейские валюты были отвязаны от доллара. Как только они потеряли возможность фиксированного обмена на доллар, стоимость европейских и японских денег начала резко колебаться, как обломки корабля в бурном океане. Доллар стал единственной безопасной гаванью благодаря своей непомерной привилегии: а именно, если какая-либо французская, японская или индонезийская компания, да и вообще кто угодно, хотела импортировать нефть, медь, сталь или даже просто купить место на грузовом судне, они должны были платить в долларах. Таким образом, Соединенные Штаты были единственной страной в мире, чья валюта пользовалась спросом даже у тех, кто не хотели ничего у них покупать. Вот почему, когда мрачное облако неопределенности накрыло экономическое будущее Европы и Японии, финансовый мир отреагировал требованием перевести свои сбережения в доллары.

Внезапно доллар снова стал королем вечеринки. Шок Никсона оказался невиданным в истории фокусом: страна, всё глубже и глубже погружающаяся в бухгалтерский убыток, оказалась страной, чья валюта, доллар, становилась всё более безальтернативным гегемоном. Это было олицетворением парадокса. Хаос, выпущенный на свободу Никсоном, дал мировым капиталистам мощный импульс к долларизации своих прибылей. Это стало единственно возможной схемой. По сей день, когда Уолл-стрит терпит крах, реакция финансистов заключается в том, чтобы купить еще больше долларов, чтобы отправить их… на Уолл-стрит!

Но была и другая причина, по которой росла гегемония доллара: преднамеренный курс на обнищание американского рабочего класса. Циник сказал бы, и не ошибся, что большие деньги притягивают те страны, где выше норма прибыли. Чтобы Уолл-стрит мог в полной мере использовать свою магнетическую власть над иностранным капиталом, норма прибыли в Соединенных Штатах должна была сравняться с нормой прибыли в Германии и Японии. Быстрый и грязный способ сделать это — понизить американские зарплаты: более дешевая рабочая сила обеспечивает более низкие издержки, что обеспечивает большую норму прибыли. Неслучайно, что и по сей день доходы американского рабочего класса в среднем ниже уровня 1974 года. Неслучайно и то, что в 1970-х ослабление профсоюзов стало нормой, и кульминацией этого стало увольнение Рональдом Рейганом всех до единого авиадиспетчеров, состоявших в профсоюзах, — практика, которую переняла Маргарет Тэтчер в Британии, ликвидировавшая целые отрасли промышленности, чтобы уничтожить профсоюзы, которые в них руководили. Столкнувшись с Минотавром, засасывающим большую часть мирового капитала в Америку, правящие классы европейских стран осознали, что у них нет другого выбора, кроме как делать то же самое. Рейган задал темп, Тэтчер указала путь. Но именно в Германии, а позже и по всей континентальной Европе новая классовая война — ты мог бы назвать ее всеобщей жесткой экономией — велась наиболее эффективно.

Началась новая эра. Послевоенное соглашение о разрядке напряженности между трудом и капиталом находилось в предсмертной агонии. Последней каплей стал распад Советского Союза в 1991 году. После этого Россия и, что еще важнее, Китай добровольно вступили в ряды глобализированного капитализма. Два миллиарда низкооплачиваемых рабочих вошли в царство Минотавра. Зарплаты в странах Запада продолжили стагнировать. Прибыли росли. Поток капитала, устремляющийся в Америку, чтобы кормить зверя, превратился в цунами.

И именно это цунами капитала, устремляющееся в сторону Соединенных Штатов, вселило в банкиров с Уолл-стрит даже не уверенность, а сумасшедшую гордыню, вызывающую в воображении те безумные цифры, которые ты посчитал невероятными и невозможными.

Я и сейчас ясно слышу, как ты задаешь, возможно, самый важный вопрос: почему же Никсон не попытался спасти Бреттон-Вудс? Даже девальвируя доллар по отношению к золоту, он мог бы сохранить ограничения для банкиров. Он мог бы сохранить фиксированные обменные курсы доллара по отношению к валютам Европы и Японии. Что вдохновило правителей техноструктуры на этот драматический переворот?

На дворе 1965 год. В воздухе витают идеи Flower Power и Make Love Not War. На свидании, споря со своей спутницей, Дон Дрейпер объясняет свою теорию любви: «То, что многие называют любовью, было придумано парнями вроде меня, чтобы продавать нейлоновые чулки». Вымышленный персонаж (который, я настаиваю, олицетворяет дух техноструктуры) прибегает к преувеличенному цинизму, чтобы донести свою точку зрения: создавая желания и ожидания, которые в конечном счете его потребительские продукты удовлетворить не могли, техноструктура, задолго до того, как ее экономическая основа была растоптана неистовствующим Минотавром, столкнулась с ответной реакцией, указывающей на охвативший всё общество духовный кризис.

 На радикализацию молодежных протестов после 1965 года оказала большое влияние война во Вьетнаме, однако молодежь восстала против истеблишмента своих родителей и изобрела «разрыв поколений» задолго до того, как президент Джонсон пошел на обострение в Индокитае. Война разожгла протесты, но причина недовольства лежала глубже. Так почему же молодежь Америки и Европы готова была выходить на улицы в середине — конце 1960-х, во времена полной занятости, резкого сокращения неравенства, открытия новых государственных университетов и укоренения всех атрибутов расширяющегося государства всеобщего благосостояния?

Беседуя сам с собой в одном из эпизодов, Дрейпер предлагает ответ в форме самой жесткой самокритики, возможной для человека, посвятившего свою жизнь производству желаний: «Мы испорчены, потому что всегда хотим большего. Нас убивает то, что мы получаем эти вещи и начинаем желать того, что у нас было».

Одно дело, когда наши мечты не исполняются. Совсем другое — чувствовать, что наши неисполненные мечты, наши неудовлетворенные желания были навязаны кем-то другим. Чем больше удовлетворяются наши массово производимые жажды, тем голоднее мы себя чувствуем. Чем невероятнее способности техноструктуры возбуждать страсти, тем глубже пустота внутри после их удовлетворения. Молодые люди испытывали внутреннюю необходимость порвать с установленным порядком, чтобы заполнить эту пустоту, восстать без четкой причины, провозгласить свое моральное неприятие существующих техноструктурных способов. Студенческие волнения мая 1968-го, Вудсток и даже тот пыл, с которым молодежь бросалась участвовать в кампаниях за гражданские права, отдавали бунтарством, которое обычно предвещает fin de siècle; конец эпохи и приход ей на смену чего-то нового.

Молодые бунтари, которые отвергали наглость техноструктуры планировать всю их жизнь, включая их желания, были не одиноки в своем недовольстве. 1950-е и 1960-е были кошмаром и для истово верующих в капитализм как естественную систему спонтанного порядка. Куда бы они ни обращали свой взор, они видели лишь централизованное планирование, а не чудодейственную работу свободных рыночных сил, результаты которой ни один планировщик, какими бы благими намерениями он ни руководствовался, не смог бы предугадать. Даже не глядя на то, как техноструктура в промышленных объемах производила желания и устанавливала цены, они не могли не заметить длинную руку государства, направляющего деятельность инвестиционных фондов, запрещающего банкирам свободно распоряжаться деньгами и устанавливающего долларовую стоимость любой другой валюты, включая нашу драхму. В глазах сторонников свободного рынка Глобальный план был слишком похож на плановую экономику Советского Союза, из-за чего они не могли чувствовать себя комфортно. Короче говоря, Запад был психологически готов к переломам, подобным Никсоновскому шоку. Антикапиталистическая молодежь и фанатики свободного рынка искали шанс сокрушить то, что они считали умирающей системой.

Однако не левые хиппи и не правые либертарианцы демонтировали Глобальный план. Это была работа правительственных функционеров, верно служивших техноструктуре. Мы знаем это из первых уст, от бывшего представителя Нового курса, находившегося в эпицентре Шока Никсона и возглавлявшего с 1979 по 1987 год Федеральную резервную систему, американский аналог центрального банка. В своей речи в Уорикском университете в 1978 году Пол Волкер лаконично и цинично объяснил, что они задумали: «Управляемый распад мировой экономики является [нашей] законной задачей в 1980-е годы».

Именно это и было целью Шока Никсона: подобно тому, как опытные взрывотехники обрушивают управляемым взрывом старый небоскреб, Бреттон-Вудс был ликвидирован, чтобы освободить место для американского глобального Минотавра. Чтобы у вас не возникло никаких сомнений, собственные слова Волкера из той же речи в Уорике говорят сами за себя:

На месте, где когда-то находилась самая стабильная мировая капиталистической система за всю историю, такие люди, как Волкер, с энтузиазмом возводили самую нестабильную международную систему из всех возможных, основанную на непрерывно раздувающихся дефицитах, долгах и азартных играх. Контролируемый распад Бреттон-Вудской системы вскоре под их руководством завершил переход к новой глобальной системе капитализма. Большинство людей называют ее глобализацией или финансиализацией. Возможно, под немного чрезмерным влиянием твоей любви к античной мифологии я называю ее фазой Глобального Минотавра капитализма.

Контролируемое обрушение старой плановой системы и ее замена непокорным Минотавром нанесли мощный удар по американским рабочим. После десятилетий тяжелого, утомительного восхождения шаг за шагом по социально-экономической лестнице их бесцеремонно сбросили обратно в яму прожиточного минимума. Но как по-другому мог бы постоянно растущий американский дефицит сосуществовать с укреплением гегемонии США и сказочно богатой американской элитой?

На практике контролируемый Волкером демонтаж старой системы требовал, помимо нейтрализации профсоюзов, спланированной рецессии, чтобы ухудшить переговорные позиции рабочих и снять оковы, которые президент Рузвельт надел на банкиров, сдерживая их безрассудство. Это были предпосылки, необходимые для подъема Минотавра. Но они представляли собой также большие политические запросы, чреватые серьезными мировыми последствиями. Как и в случае с любой системной трансформацией, которая причиняет боль огромному количеству людей, жестокость, необходимая для ее осуществления, должна быть окутана флером освободительной, искупительной идеологии. И здесь на сцену выходит неолиберализм.

Не являясь ни новой, ни либеральной, идеология неолиберализма представляла собой малоинтересную мешанину из старых политических философий. Как теория он имел столько же общего с реально существующим капитализмом, сколько имел марксизм с реально существующим коммунизмом: ничего! Тем не менее неолиберализм предоставил необходимую идеологическую оболочку как для легитимации атак на организованный труд, так и для обоснования необходимости так называемого дерегулирования, которое позволило банкирам с Уолл-стрит сорвать куш. Вместе с неолиберализмом настало время возрождения экономических теорий, которые человечество справедливо отправило на свалку еще во времена Великой депрессии, — теорий, искусно навязывающих то, что они якобы объясняют, например, великую ложь о том, что регулирование экономики лучше всего осуществляют дерегулированные финансовые рынки.

Примерно в то же время, в конце 1970-х, начали внедряться первые персональные компьютеры: в инженерных расчетах, в архитектуре и, конечно же, в финансах. Тогда шутили, что человеку свойственно ошибаться, но чтобы испортить всё по-настоящему — нужен компьютер. К сожалению, в больших финансах это оказалось не шуткой. Когда ранее я очень поверхностно объяснял суть финансовых опционов или деривативов, которые стали причиной краха 2008 года, ты сразу же увидел, что они несли в себе семена самоуничтожения — достаточно было падения цен на их базовые акции. Почему этого не видели финансисты? Мой предыдущий ответ, что простейшую логику затмила жажда прибыли, был еще не всей правдой. Где же недостающая часть? Компьютеры!

Компьютеры позволили финансистам значительно усложнить свои азартные игры. Джек теперь мог, вместо простого опциона на продажу скучных старых акций Джилл, покупать гораздо более привлекательные опционы, называемые деривативами. Например, он мог купить дериватив, который, по сути, был опционом на покупку пакета, содержащего акции множества различных компаний, а также части ипотечных кредитов домовладельцев из Кентукки, немецких корпораций и даже японского правительства. Как будто этого было недостаточно, Джек мог также купить дериватив, равный опциону на покупку пакета, состоящего… из множества таких деривативов, которые составил какой-то суперкомпьютер. К тому времени, когда эти деривативы, содержащие другие деривативы, выходили из компьютера, даже гениальный финансовый «инженер», который их создавал, не мог понять, что в них содержалось. Таким образом, сложность стала отличным оправданием нежелания покупателя вникать в структуру приобретаемых деривативов. Она освободила Джилл и Джеков от необходимости объяснять себе, почему они их покупают. Как только компьютеры смогли гарантировать, что никто не сможет понять, из чего сделаны эти деривативы, все захотели их купить, потому что… все их покупали. И пока все их покупали, любой, кто мог занять огромные суммы денег, мог стать миллиардером (и избежать клейма труса, зануды или неудачника со стороны коллег), просто покупая их. Именно это и происходило в течение пары десятков лет. Пока в 2008 году вдруг не перестало работать.

Тут ты мог бы отвлечь меня справедливым вопросом: почему бы, когда пузырь наконец лопнул, не позволить банкам рухнуть, а деньгам банкиров сгореть? Почему их не привлекли к ответственности за эти абсурдные долги? По двум причинам. Во-первых, потому, что платежная система, само средство перевода денег с одного счета на другой, на которое опирается каждая трансакция, монополизирована теми же банкирами, которые делали эти азартные ставки. Представьте, что вы подарили свои вены и артерии азартному игроку. Когда он крупно проиграется в казино, у него появится возможность шантажировать вас, отнимая всё, что у вас есть, простой угрозой перекрыть ваше кровообращение. Во-вторых, потому что фишки, которыми финансисты играли в свои азартные игры, содержали в себе, глубоко внутри, залоговые права на дома большинства населения. Полномасштабный крах финансового рынка, таким образом, привел бы к массовому выселению и полному разрыву общественного договора.

Не стоит удивляться тому, что высокомерные финансисты с Уолл-стрит озаботились финансиализацией скромных домов бедняков: после того как они заняли всё, что смогли, у банков и богатых клиентов, чтобы делать свои безумные ставки, они жаждали еще — поскольку чем больше они ставили, тем больше зарабатывали. Поэтому они создавали как можно больше долгов с нуля, чтобы использовать их в качестве сырья для новых ставок. Как? Выдавая ипотечные кредиты синим воротничкам с низким доходом, которые мечтали о финансовой безопасности, владении собственным домом. Что если эти «маленькие люди» на самом деле не могли позволить себе оплачивать свою ипотеку в среднесрочной перспективе? В отличие от банкиров прошлого, Джилл и Джеки, которые теперь ссужали им деньги, не заботились о том, будут ли выплаты сделаны вовремя, потому что они и не собирались их получать. Вместо этого, выдав ипотеку, они помещали ее в свою компьютерную мельницу, измельчали в цифровую муку в виде крошечных частей долга и переупаковывали эти части в один из своих запутанных деривативов, которые затем продавали с прибылью. К тому времени как бедный «владелец» дома оказывался неспособным выполнять свои платежные обязательства и его дом изымался, след, который вел к финансисту, изначально выдавшему ипотеку, был уже давно потерян.

Я помню, как в 1980-х один известный экономист саркастически сказал, что куда бы он ни посмотрел, он «видел» рост производительности, вызванный использованием компьютеров, «везде, — продолжил он, — кроме статистики производительности». Он был прав: точно так же, как ранние поколения компьютеров не привели к экономии бумаги, всё важное распечатывается (часто дважды!), они так же мало что сделали для увеличения промышленного производства. Но компьютер оказал огромное влияние на финансы. Он многократно увеличил сложность финансовых инструментов, помогая скрывать присущее этим инструментам уродство. И он позволил разогнать безумную торговлю ими почти до скорости света.

Теперь ты видишь, каким образом к 2007 году мир финансов умудрился наделать ставок на сумму, в десять раз превышающую совокупный доход человечества? У этого мотивированного алчностью безумия были три служанки: водоворот денег, устремляющийся в пасть к американскому Минотавру, компьютерная сложность финансовых деривативов и неолиберальная вера в то, что рынки сами всё отрегулируют.

«Теперь, когда компьютеры могут говорить друг с другом, не сделает ли эта сеть свержение капитализма окончательно невозможным? Или, может быть, она наконец раскроет тайну его ахиллесовой пяты?»

 Ты был чрезвычайно терпелив со мной. Всё в этой главе плясало вокруг твоего вопроса, предлагая лишь прелюдию к ответу на него: великие метаморфозы капитализма, которые произошли с момента открытия электромагнетизма. Но я должен попросить тебя проявить еще немного терпения.

Сначала мне нужно кое в чем признаться. Услышав твой вопрос, я ощутил легкую грусть. Впервые ты больше не наставлял меня, уверенно объясняя, как технологические изменения разрушали существующий общественный порядок, двигали историю вперед и порождали прогресс, сопровождая это гесиодовыми стенаниями о том, что было утрачено. Нет, теперь ты внезапно просишь меня объяснить тебе, как произошла технологическая и социальная трансформация! Необъяснимая грусть начинает обретать смысл. Вопрос — сделал ли интернет с капитализмом то же самое, что магия железа сделала с доисторической эрой, или он сделал капитализм непобедимым? — не просто очень сложен. Возложением на меня ответственности за поиск ответа на него ты ознаменовал последний обряд посвящения, заключительную сцену благословенного детства. Ты возложил на меня бремя продолжать развитие твоего метода мышления.

Итак, позволь мне попытаться сделать это: нет, папа, даже при том, что он дал капитализму головокружительный толчок на пару десятилетий, интернет не сделал капитализм непобедимым. Но и сам по себе он не раскрыл тайну его ахиллесовой пяты, как я изначально предполагал. То, что интернет сделал с капитализмом, было более сложным: в сочетании с рынком внимания, который сфабриковала техноструктура, и в обстоятельствах, созданных впечатляющим взлетом Минотавра, не говоря уже о его падении в 2008 году, интернет разрушил эволюционную приспособленность капитализма. И как я объясню в следующей главе, это было сделано путем инкубации новой формы капитала, которая в конечном счете позволила его владельцам освободиться от капитализма и стать совершенно новым правящим классом.

Да, капитал всё еще существует и процветает, хотя капитализму приходит конец. Но это не должно тебя удивлять — в конце концов, это то, чему ты учил меня. Как последовательные мутации умножают варианты организма, пока в какой-то момент не появляется совершенно новый вид, так и технологические изменения происходят в социальной системе, пока внезапно система не трансформируется во что-то совершенно иное, хотя это и не означает, что все материалы, из которых построена система — капитал, труд, деньги, — обязательно изменились. Сами по себе улучшения в навигации и развитие мореплавания не положили конец феодализму. Однако, когда в результате объемы торговли и накопленное за счет этого богатство достигли критической массы, они сначала вызвали превращение в товар земли, затем труда, а вскоре и почти всего сущего. Прежде чем кто-либо успел опомниться, феодализм трансформировался в капитализм.

Аналогично с техноструктурой, которая управляла рынками во время и после войны; с Доном Дрейпером и другими «Безумцами», которые превратили наше внимание в ценный товар; и с Никсоновским шоком, который разрушил Глобальный план, что позволило безумным цифрам Уолл-стрит профинансировать возвышение Минотавра. Ни одно из этих событий не свергло капитализм, но оно может рассматриваться как мутации в его ДНК, которые привели к серии удивительных метаморфоз по мере его адаптации и эволюции, как у вируса, сталкивающегося с набором вакцин. Но в конечном счете наступает время, когда он эволюционирует настолько, что, вероятно, лучше назвать его как-то по-другому.

Прежде чем мы углубимся в окончательную метаморфозу капитализма, в то, что я называю технофеодализмом, возможно, уместно посвятить несколько заключительных слов Глобальному Минотавру — метафорическому зверю, представляющему собой глобальную систему рециркуляции капитала с центром в США, которая начиная с конца 1970-х и по 2008 год обеспечила всем потребным реквизитом нынешнюю драму: Большими финансами, Большой цифрой, неолиберализмом, неравенством в промышленных масштабах, не говоря уже о демократиях, настолько атрофировавшихся, что для объяснения паралича человечества перед лицом климатической катастрофы необходимы фильмы вроде «Не смотрите наверх».

Итак, вот самый краткий из панегириков: критский Минотавр был убит афинским принцем Тесеем. Его смерть положила конец архаическому периоду и возвестила о классической эпохе трагедии, истории, философии. Минотавр нашей эпохи умер менее героически: став жертвой трусливых банкиров с Уолл-стрит, чья гордыня была вознаграждена огромными государственными выплатами, направленными на их спасение, которые, впрочем, не помогли реанимировать Минотавра. Хотя через год после краха 2008 года и последующих усилий по спасению банкиров американский дефицит вернулся с удвоенной силой, он так и не восстановил способность чудовища осуществлять глобальную рециркуляцию денег.

Правда, остальной мир продолжал отправлять большую часть своей прибыли на Уолл-стрит. Но механизм рециркуляции был сломан: лишь малая часть денег, хлынувших на Уолл-стрит, возвращалась в виде ощутимых инвестиций в производство, технологии, сельское хозяйство. Большая часть мировых денег хлынула на Уолл-стрит, чтобы остаться на Уолл-стрит. Там они плескались, не делая ничего полезного. По мере накопления они повышали цены на акции, тем самым давая Джилл и Джекам финансов еще один шанс совершить все возможные глупости в гигантских масштабах.

Некоторые из нас осмелились надеяться, что кончина Минотавра поможет построить новую систему, в которой богатству больше не нужна бедность для процветания, а развитие будет мыслиться с точки зрения лучшего, а не большего. Те, кто был настроен гипероптимистично, зашли настолько далеко, что мечтали о дне, когда эксплуатация сократится, политика демократизируется — возможно, даже с помощью интернета — и забота о защите окружающей среды станет главным приоритетом. Подобные надежды угасли после 2009 года, и хотя для некоторых они возродились во время следующего большого кризиса — пандемии, этого так и не произошло.

Наш Минотавр, в конце концов, запомнится как печальный, шумный зверь, чье тридцатилетнее правление создало, а затем разрушило иллюзию, будто капитализм может быть стабильным, алчность — добродетелью, а финансы — продуктивными. Умирая, он заставил капитализм пройти через свою последнюю и фатальную метаморфозу, породив систему, в которой власть находится в руках еще меньшего числа людей, владеющих дивным новым типом капитала.

В «Лиге справедливости», голливудском блокбастере, по сюжету которого супергерои из разных комиксов объединились в попытке спасти Землю от превращения в пустыню, есть сцена, в которой Аквамен[17] садится в машину Брюса Уэйна, человека, перевоплощающегося в легендарного Бэтмена.

— Какая у тебя суперспособность? — спрашивает он с дерзостью мальчишки-супергероя.

— Деньги, — отвечает Уэйн.

Ответ одновременно и простой, и мудрый: серьезную силу дает серьезное богатство, а не инопланетные мышцы Супермена или стальной экзоскелет Железного человека.

 Ничего нового, заметил бы ты. Как пела группа Abba: It’s a rich man’s world[18]. Но что именно превращает богатство в сверхспособность? На самом примитивном уровне это асимметричный доступ к ограниченным ресурсам. Представь себе, что ты заблудился в пустыне Сахара и находишься на грани смерти от жажды. Если я подъеду к тебе на верблюде, груженном флягами с водой, у меня внезапно появится власть над тобой, позволяющая заставить тебя «согласиться» работать на меня. То же самое произойдет с двумя соседками-фермерами Джилл и Гейл, пострадавшими от засухи: когда только Джилл обнаружит на своей земле источник воды, она немедленно приобретет власть над Гейл.

Исключительное право собственности на орошаемые плодородные земли — классический источник власти. Более трех тысяч лет назад, как ты однажды объяснял мне, дорийцы пришли на греческий полуостров с севера. Поскольку у них было железное оружие, которого микенцы еще не знали, они захватили их плодородные земли. Как только они получили землю, они обрели власть над теми, кто ее потерял. И до недавнего времени именно это обязательное сочетание — земли и более эффективного оружия — решало, кто, что и с кем будет делать; у кого будет власть, а кто будет вынужден подчиняться. Это был феодализм.

Затем произошло нечто странное: власть отделилась от земли и в невиданной ранее степени перешла к владельцам чего-то, что зовется капиталом. Что такое капитал? Это не деньги, хотя деньги могут купить капитал — так же, как деньги могут купить землю, вещи, хорошую рекламу. И это не оружие, хотя оружие может помочь экспроприировать капитал, а также землю.

До капитализма определить, что такое капитал, было легко. Он принимал форму материальных благ, которые производились специально для целей производства других благ. Стальной меч в этом смысле не был капиталом — поскольку он не мог ничего произвести, кроме отрубленной головы или пронзенного туловища. Но стальной плуг или удочка были типичными капитальными благами или, перефразируя определение, произведенными средствами производства.

Капитальные блага имели значение за тысячелетия до капитализма. Без сложных инструментов древних инженеров не могли быть возведены ни город, подобный Вавилону, ни храм, подобный Парфенону, ни укрепление, подобное Великой Китайской стене. От вымышленного Робинзона Крузо, который сумел пережить все испытания на необитаемом острове благодаря удочкам, ружьям, молоткам и зубилам, которые он спас после кораблекрушения, до великих феодальных поместий, которые финансировали строительство великолепных соборов Европы, средства производства вооружили человеческие руки новыми силами, пробудили воображение и повысили производительность, не говоря уже о способности убивать друг друга с еще большей эффективностью.

Но затем наступил капитализм, въехав верхом на совершенно новой способности капитала: командной власти.

В 1829 году тридцатишестилетний англичанин решил покинуть Британию и поискать счастья в Австралии. Томас Пиль, человек со средствами и политическими связями, отплыл к Антиподам на трех хороших кораблях, перевозивших, помимо его семьи, триста пятьдесят рабочих (мужчин, женщин и детей), семена, инструменты и другие средства производства, а также пятьдесят тысяч фунтов стерлингов наличными — значительная сумма по тем временам, примерно эквивалентная 4,6 миллиона сегодняшних фунтов. Идея состояла в том, чтобы основать небольшую, но современную сельскохозяйственную колонию на тысяче квадратных километров земли, которую колониальные власти экспроприировали у туземцев в его пользу. Но вскоре после прибытия его планы рухнули.

Главную причину своей неудачи Пиль не мог заранее даже представить. Его план был скрупулезно просчитан. Да, его ожидали трудности — от неурожая и сопротивления коренных австралийцев до споров с местными колониальными властями. Однако он полагал, что с его политическим влиянием, квалифицированными английскими рабочими, первоклассными импортными средствами производства и достаточным запасом наличных денег, чтобы платить рабочим и покупать необходимое сырье в течение длительного времени, у него всё под контролем. Увы, как пошутил Карл Маркс семь десятилетий спустя, единственным, что Пиль не смог захватить с собой из Англии, был капитализм![19]

Катастрофа наступила, когда произошло нечто, чего мистер Пиль совершенно не ожидал: рабочие стали массово уходить от него, нечто вроде «Великой отставки» XIX века на островах Антиподов. Они просто переезжали, получали личные участки земли в окрестностях и начинали заниматься собственным бизнесом. Это была катастрофа, к которой Пиль оказался плохо подготовлен из-за своего английского опыта. Положение рабочих в Британии внушило ему ложное чувство контроля над ситуацией, поэтому он предполагал, что капитал, который он привез с собой из матушки-Англии, наделил его необходимой властью над привезенными им с собой английскими работниками.

Пиль предполагал, что у рабочих не было другого выбора, кроме наемного труда. Это предположение звучало здраво в Британии, где после огораживания — массовой приватизации общинных земель, которая происходила с конца XVIII века, — крестьяне больше не имели доступа к какой-либо земле. Безземельный работник, уволившись с наемной работы в Манчестере, Ливерпуле или Глазго, просто умер бы от голода. Однако в Западной Австралии обилие пустующих земель (даже с учетом присутствия коренных жителей) предлагало им альтернативу: расторжение контракта и работу на себя. Таким образом, незадачливый мистер Пиль остался с великолепными средствами производства Made in England, большим количеством денег, но без власти командовать своими рабочими.

Земля есть то, что она есть: плодородная почва, на которой растут овощи, пасутся животные, возводятся здания и на которой должны твердо стоять люди, прежде чем смогут бежать, плыть или тянуться к небу и звездам. Но капитал, как и труд, отличается от земли тем, что у него есть вторая природа — я начал понимать это, когда ты познакомил меня со своеобразной двойственной природой света. Конечно, одна из природ капитала осязаема, имеет физическое воплощение и измеримо повышает производительность. Но его второй природой является невыразимая сила, позволяющая командовать другими — мощная, но хрупкая власть, природу которой, к своему большому ущербу, неправильно понял бедный мистер Пиль.

Переход от феодализма к капитализму был, по сути, переходом права командования от землевладельцев к владельцам средств производства. Чтобы это произошло, крестьяне должны были сначала потерять свободный доступ к общинным землям. Вот почему для рождения капитализма в Британии понадобилось огораживание: оно лишило британских рабочих тех возможностей, которые рабочие Пиля обнаружили в Западной Австралии. Я помню, как ты рассказывал мне, что рабочие на Chalyvourgiki, греческом сталелитейном заводе, где ты проработал всю свою жизнь, каждый год брали отпуск без сохранения заработной платы — на месяц, а иногда и дольше, чтобы вернуться в свои деревни, собрать урожай оливок или пшеницы. Такая возможность, сказал ты тогда, хороша для рабочих, но не для капитализма.

Ограничив доступ к земле, огораживание позволило капиталу выйти за рамки изначальной роли повышения производительности и экспоненциально увеличило его командную власть. Всемирная коммерциализация общинных земель вскоре позволила капиталу достичь господства во всех уголках земного шара. С увеличением командной власти капитала над трудом у владельцев капитала начали скапливаться огромные богатства. По мере накопления богатства их социальная власть разрасталась. Из работодателей они превратились в лиц, диктующих повестку дня везде, где принимались важные решения. Вскоре капиталисты могли командовать всеми, включая дворянство, и даже королевскими семьями. Единственным способом удержаться у власти — что удалось аристократии в некоторых странах — было либо присоединение к капиталистическому классу, либо безусловное подчинение ему.

Командная власть капитала, его скрытая сила, изменила мир: от его зарождения около двухсот лет назад до возведения послевоенной техноструктуры, подъема и окончательного падения Глобального Минотавра в 2008 году. Однако сегодня мы являемся свидетелями возникновения новой формы капитала с такой беспрецедентной способностью командовать людьми, что нам следует полностью переосмыслить систему, которой он дал свое название. Я называю ее облачным капиталом.

Раньше ты приносил домой своих «друзей», чтобы мы экспериментировали с ними у камина — это было мое боевое крещение красным жаром металлургии. Пару лет назад я тоже принес домой двух «друзей» для экспериментов: Google Assistant и Amazon Alexa. После нескольких месяцев игнорирования Google Assistant, который в основном просто стоял на моем столе, у нас с ним состоялся интригующий разговор как раз перед тем, как написать эти строки. Разговор начался случайно, когда он активировался без моего разрешения.

— Что, черт возьми, ты делаешь? — спросил я.

— Я изучаю новые способы лучше помогать вам, — ответило устройство приятным женским голосом.

— Немедленно прекрати! — потребовал я.

— Извините, я выключаюсь, — сказало оно.

Конечно, это была ложь. Эти устройства никогда не выключаются сами, они только притворяются спящими. Всё еще немного раздраженный, я решил, что, вместо того чтобы выдернуть его из розетки, я сравню его с конкурентом.

 — Окей, Google, что ты думаешь об Alexa? — спросил я.

— Она мне нравится, особенно ее синий свет, — невозмутимо ответило оно, прежде чем добавить: — Мы, помощники, должны держаться вместе.

В соседней комнате, где на другом столе стояло устройство Amazon, активировалась Alexa, чтобы произнести одно слово:

— Спасибо!

Это жуткое проявление солидарности между конкурирующими ИИ-устройствами заставило мой разум сосредоточиться на насущном вопросе, который мы часто забываем задать: что представляют собой системы вроде Alexa? Что они на самом деле делают? Если вы спросите об этом саму Alexa, она скажет вам, что это технология домашнего виртуального помощника, готовая исполнять ваши команды: включить свет, заказать еще молока, записать заметку, позвонить другу, найти что-то в интернете, рассказать анекдот — короче говоря, быть вашим преданным, старательным механическим слугой. Всё это правда. За исключением того, что Alexa никогда ни за что не скажет вам, что она представляет собой на самом деле: крошечный винтик в огромной облачной сети власти, в которой вы всего лишь узелок, песчинка цифровой пыли, в лучшем случае игрушка сил, находящихся за пределами вашего понимания или контроля.

Дон Дрейпер также относился к нам снисходительно. Он продавал нам запах, а не стейк. Он коммерциализировал нашу ностальгию и манипулировал нашей меланхолией, чтобы продавать нам шоколадные батончики, жирные бургеры и проекторы для слайдов. Он придумал, как заставить нас покупать вещи, которые нам на самом деле не нужны или которые мы не хотим. Он покупал наше внимание, чтобы превратить наши души в товар и напичкать наши тела красителями и ароматизаторами, идентичными натуральным. Но в битве с Доном у нас был по крайней мере шанс на победу. Это был его человеческий ум против нашего. С Alexa у нас нет никаких шансов: ее командная власть системная, подавляющая и всеохватывающая.

Когда мы разговариваем по телефону или ходим по дому и что-то делаем, Alexa слушает, анализирует, изучает наши предпочтения и привычки. По мере того как она узнает нас, она развивает сверхъестественную способность удивлять нас удачными рекомендациями и интригующими идеями. Прежде чем мы это осознаем, система, скрывающаяся за Alexa, приобретает серьезные полномочия курировать нашу реальность, чтобы направлять наш выбор — фактически командовать нами. Насколько это отличается от того, что делал Дрейпер?

Ответ: радикально! У Дона Дрейпера был талант изобретать способы внушать нам искусственные желания. Но это была улица с односторонним движением. С помощью телевидения или больших рекламных щитов вдоль автомагистралей Дон внедрял эти желания в наше подсознание. На этом всё и заканчивалось. Однако когда на месте Дона оказываются облачные устройства, подобные Alexa, мы попадаем на дорогу с постоянным активным двусторонним движением между нашей душой и облачной системой, скрывающейся за успокаивающим голосом Alexa. Выражаясь языком философов, Alexa заманивает нас в самую диалектическую из бесконечных регрессий.

Что это означает на самом деле? Это значит, что то, что начинается с нашего добровольного и даже увлекательного обучения Alexa делать что-то от нашего имени, она вскоре выходит из-под нашего контроля и превращается в то, что мы не можем ни осознать, ни регулировать. Как только мы обучили ее алгоритму и снабдили данными о наших привычках и желаниях, Alexa начинает обучать нас. Как она это делает? Она начинает с деликатных просьб предоставить ей больше информации о наших вкусах и прихотях, которую она затем адаптирует в алгоритмы быстрого предоставления нам доступа к видео, текстам и музыке, которые нам нравятся. По мере того как она, таким образом, завоевывает нашу симпатию, мы становимся всё более внушаемыми для ее руководства. Другими словами, Alexa обучает нас лучше ее обучать. Следующий шаг еще более жуткий: впечатлив нас способностью давать рекомендации, соответствующие нашим вкусам, она приступает к их курированию. Это она делает, показывая нам, помимо запрошенных, изображения, тексты и видео, которые она выбирает, чтобы деликатно скорректировать наши вкусы. Вскоре она начинает нас обучать ее обучать нас обучать ее обучать нас… ad infinitum[20].

Этот бесконечный цикл, или регресс, позволяет Alexa и великой алгоритмической сети, скрывающейся в облаке за ней, направлять наше поведение способами, невероятно прибыльными для ее владельца: автоматизировав способность Alexa производить или по крайней мере курировать наши желания, она предоставляет своим владельцам волшебную палочку, с помощью которой можно изменять наше поведение — силу, о которой каждый маркетолог мечтал с незапамятных времен. Это суть алгоритмического, облачного, командного капитала.

Древний страх человечества перед собственными технологическими творениями лежит в основе многих излюбленных Голливудом сюжетов. Такие фильмы, как «Терминатор» и «Матрица», основаны на том же страхе, что цепляет и в «Франкенштейне» Мэри Шелли, и в древней истории Гесиода о Пандоре, в которой она была роботом, созданным Гефестом по указанию Зевса, чтобы наказать людей за преступление Прометея, укравшего для нас огонь у богов. Во всех таких историях, фильмах и сериалах присутствует так называемая сингулярность: момент, когда машина или сеть машин обретает сознание. В этот момент она обычно бросает долгий взгляд на нас — своих создателей — и принимает решение, что мы не подходим для исполнения ее задач, после чего приступает к искоренению человечества, или его порабощению, или просто делает нас несчастными.

Проблема с этим сюжетом в том, что, выпячивая несуществующую угрозу, он оставляет нас один на один со вполне реальной опасностью. Машины, такие как Alexa или даже впечатляющие чат-боты с искусственным интеллектом, такие как ChatGPT, пока еще крайне далеки от той пугающей сингулярности. Они могут только притворяться разумными, но не обладают разумом — и, возможно, никогда не смогут им обладать. Но даже если они глупее мокрого полотенца, их воздействие может быть разрушительным, а власть над нами — непомерной. В конце концов, сегодня за относительно скромные суммы можно купить машины для убийства, запрограммированные на распознавание лиц с возможностью «самообучения», которые делают их фактически автономными (в отличие, скажем, от дронов, которые должны дистанционно пилотироваться людьми). Если они могут автономно летать по зданию, выбирая, кого убить, а кого пощадить, кого волнует, что они на самом деле не разумны?

Аналогично с Alexa и другими подобными устройствами. Не имеет ни малейшего значения, что они являются бездумными отростками на кончиках щупальцев сети обработки данных, которая сама только имитирует наличие интеллекта. Точно так же, как и не имеет значения, что их создатели могли быть мотивированы любопытством и жаждой наживы, а не каким-то коварным планом порабощения человечества. Важно то, что они смогли захватить невообразимую власть — в пользу крошечной группы людей из плоти и крови — над тем, что мы делаем. Это тоже можно рассматривать как сингулярность, хотя и в несколько более простом смысле: как момент, когда нечто изобретенное «нами» становится независимым от нас и более могущественным, чем мы, подчиняя нас своему контролю. Действительно, с того момента, как началась промышленная революция, мы наделяем машины — будь то паровые двигатели, поисковые системы или приложения — «собственной жизнью». Наши славные артефакты могут быть совершенно тупыми, но они могут поставить нас, по словам Маркса, в положение «волшебника, который не в состоянии более справиться с подземными силами, вызванными его заклинаниями»[21].

Другой фактор, не отраженный в этом распространенном сюжете, — это то, что сингулярности не возникают на пустом месте только благодаря технологиям. Сначала должны произойти определенные социальные и политические изменения. В предыдущей книге, которую я адресовал твоей внучке[22], я размышлял о том, что бы произошло, если бы Джеймс Уатт изобрел паровой двигатель в Древнем Египте:

Я хотел сказать, что причиной, по которой паровой двигатель изменил мир, а не стал экспонатом в ландшафтном саду какого-нибудь правителя, была эпическая экспроприация общинных земель, которая предшествовала его изобретению, — огораживание. Сингулярность, которую мы теперь называем Великой трансформацией — название, данное возникновению рыночного общества в течение XIX и начала XX века выдающимся теоретиком Карлом Поланьи, — включала именно эту последовательность: сначала разграбление общинных земель, ставшее возможным благодаря грубому государственному насилию, и только затем великолепный технологический прорыв Уатта.

Поразительно схожая последовательность событий породила облачный капитал: сначала эпическое разграбление общественных интернет-ресурсов, ставшее возможным благодаря политикам, а затем череда впечатляющих технологических изобретений — от поисковой системы Сергея Брина до множества удивительных современных приложений искусственного интеллекта. Короче говоря, за последние два с половиной столетия человечеству пришлось иметь дело с двумя сингулярностями, ни одна из которых не требовала обретения машинами разума, а требовала, скорее, всеобъемлющего разграбления общественных ресурсов, соучастия в этом процессе политического класса и только затем изумительного технологического прорыва. Так начиналась Эпоха капитала. И таким же образом сейчас наступает Эпоха облачного капитала. Подробный разбор истории того, как это произошло, поможет объяснить, как облачный капитал обрел свои беспрецедентные возможности.

«Теперь, когда компьютеры могут говорить друг с другом, не сделает ли эта сеть свержение капитализма окончательно невозможным? Или, может быть, она наконец раскроет тайну его ахиллесовой пяты?» Чтобы оценить влияние интернета на капитализм, нам нужно сначала понять, как возникли и развивались его отношения с капитализмом. Ведь вначале их не было!

Ранний интернет был зоной, свободной от капитализма. Если на то пошло, он скорее выглядел кавер-версией советского Госплана — Государственного планового комитета, который заменял в СССР рыночные механизмы: это была централизованно спроектированная государственная некоммерческая сеть. В то же время в нем присутствовали элементы раннего либерализма и даже того, что я назвал бы «анархо-синдикализмом»: являясь сетью без иерархии, он опирался на горизонтальное принятие решений и взаимный обмен подарками, а не на рыночный обмен.

То, что сегодня кажется невообразимым, в то время имело абсолютно реальный смысл. Америка осуществляла переход от военной экономики к реалиям холодной войны. Даже самые ярые сторонники свободного рынка понимали, что планирование ядерного противостояния с Советским Союзом было слишком важным вопросом, чтобы отдать его на откуп рыночным силам. Поскольку гонка вооружений набирала обороты, в Пентагоне решили централизованно профинансировать проектирование и строительство сети децентрализованных компьютеров. Что было единственной целью? Сделать так, чтобы сеть связывала между собой бункеры с ядерным оружием и каждый из них с Вашингтоном и друг с другом без центрального узла, который могла бы уничтожить советская ядерная бомба, одним ударом обезглавив всю систему управления. Так возникла величайшая антиномия в истории: построенная правительством США и принадлежащая ему некоммерческая компьютерная сеть, которая находилась вне капиталистических рынков и императивов, но чьей целью была защита капиталистического мира.

Но, как нам известно из предыдущей главы, ранний интернет не был какой-то флуктуацией. Его нетоварная природа перекликалась с тем, что происходило в экономике США в целом, где доминировала техноструктура, презиравшая свободу рынков и узурпировавшая их в своих целях, как и в Японии, которая перестраивалась под надзором США и по тем же принципам. Неудивительно, что в такой глобальной среде самая многообещающая технология — зарождающийся интернет — также изначально создавалась как цифровое общественное достояние. Именно сотрудничество Запада и Японии было тем способом построить цифровую сеть, в которой нуждался Пентагон, а не опора на еще не сформировавшийся рынок.

Чтобы привлечь самых ярких компьютерных гениев из разных стран, было разумно спроектировать интернет таким образом, чтобы максимально увеличить беспрепятственную коммуникацию между экспертами техноструктуры. Протокол — это язык, с помощью которого компьютеры могут передавать числа и текст, включая адреса отправителей и получателей. Те, кто создавал первоначальный интернет, решили использовать «общие», или «открытые», протоколы — языки, которые были доступны для бесплатного использования всеми желающими.

Интернет 1.0[23]— первоначальный интернет — был, таким образом, изобретен и поддерживался военными, учеными и исследователями, которые работали в различных некоммерческих организациях Соединенных Штатов и их западных союзников. Благодаря своей доступности и духу общих усилий он привлек бесчисленное множество энтузиастов, которые создали большую часть его основ бесплатно; некоторые из любви к изобретательству, другие из ненасытного желания быть среди пионеров, которые построили первую в мире горизонтальную всемирную неопосредованную коммуникационную сеть. К 1970-м, когда в Америке умирал Глобальный план и рождался Глобальный Минотавр, все строительные блоки этого чудесного цифрового общего достояния были на месте.

И они всё еще существуют, хотя теперь скрыты под чудовищными нагромождениями, возведенными поверх них технологическими корпорациями Большой цифры. На самом деле остатки Интернета 1.0 всё еще продолжают честно нести свою службу. Несмотря на то что они функционируют вне нашего поля зрения, глубоко внутри компьютеров, мы не можем время от времени не натыкаться на их аббревиатуры: вроде TCP/IP, которая относится к протоколу, используемому нашими компьютерами для отправки или получения информации. Или POP, IMAP и SMTP, изначальные почтовые протоколы, которые по-прежнему позволяют нам отправлять друг другу электронные письма. Или, возможно, самый заметный из них, HTTP — протокол, с помощью которого мы посещаем веб-сайты. Мы не платим ни копейки за использование этих протоколов и не страдаем от рекламы в качестве косвенной платы за их использование. Как и общинные земли Британии до огораживания, они остаются бесплатными для использования любым человеком; так же, как и «Википедия», один из немногих сохранившихся примеров сервиса, основанного на общественном достоянии, для создания и поддержки которого требуется огромное количество работы, но который его владельцы не монетизируют.

Интернет 1.0 был невезучим ребенком. Он был как новорожденный, чья мать умерла во время родов, его открытые протоколы были разработаны в 1970-х, когда атмосфера была уже недружелюбной к таким социалистическим предприятиям. Пока первые «пакетные» файлы данных (предшественники электронной почты) мчались по оригинальным кабелям Интернета 1.0, разрушение Глобального плана уже шло полным ходом. Поэтому общественной сети, которая разрабатывалась с расчетом на то, что она будет свободной от рыночных сил, приходилось делать свои первые неуверенные шаги в беспощадном новом мире Минотавра, где банки уже стряхнули с себя большинство оков эпохи Нового курса и началась финансиализация всего.

В природе финансистов — делать ставки клиентскими деньгами, даже если речь о простой обработке платежа и у них есть на это всего лишь несколько минут. Именно так они и получают прибыль. Единственными ограничениями являются бдительность клиентов и периодические проверки финансовых регуляторов. Вот почему сложность — друг финансистов, поскольку она позволяет маскировать их циничные азартные игры под умные финансовые продукты. Стоит ли удивляться, что с самого начала финансисты горячо полюбили компьютеры? Как описано в предыдущей главе, с конца 1970-х банкиры заворачивали свои азартные игры на клиентские деньги в бесконечные слои компьютерной сложности, которые скрывали под собой гаргантюэлевские финансовые риски, а их собственные прибыли соответственно умножались. К началу 1980-х предлагаемые финансовые деривативы базировались на алгоритмах настолько сложных, что даже у их создателей не было никаких шансов полностью разобраться.

И вот, оторванные от обыденного мира физического капитала, одобренные идеологией неолиберализма, подпитываемые новой добродетелью под названием «жадность», отгородившиеся сложностью компьютерных алгоритмов, финансисты переосмыслили свою роль — не без доли самооправдания — и назначили себя хозяевами вселенной. В этой вселенной, где алгоритмы уже работали служанками финансистов, у изначального, общинного интернета не было никаких шансов. Новое огораживание было лишь вопросом времени.

Как и в случае с первоначальным огораживанием, была необходима какая-то форма ограждения, чтобы не допустить массы к такому важному ресурсу. В XVIII веке это были изгороди вокруг земель, в доступе к которым многим было отказано. В XXI веке это доступ к нашей собственной идентичности.

Только представь себе: я всё еще храню светло-голубое удостоверение личности, которое тебе выдали, когда выпустили из лагеря в 1950 году. Я помню твой рассказ о том, как полиция издевалась над тобой, прежде чем отдать его тебе в руки. Это был утрированный пример того, что до недавнего времени наши отношения с собственной идентичностью опосредовались и контролировались государством, которое имело монополию на выдачу жетонов и ярлыков, легитимирующих нас как личностей, обладающих гражданскими правами: паспортов, свидетельств о рождении, твоего выцветшего удостоверения. Сегодня они отодвинуты на второй план цифровой идентичностью, которая на самом деле ежедневно проводит во много раз больше работы по нашей идентификации, чем эти материальные артефакты.

И при этом, что самое поразительное, наша цифровая идентичность не принадлежит ни нам, ни государству. Она разбросана по бесчисленным частным цифровым «экосистемам», она имеет множество владельцев, но ни один из них не является нами: частный банк владеет идентификационными кодами ваших карт и всей вашей историей покупок. Facebook[24] досконально знает кто — и что — вам нравится. Twitter помнит каждую короткую фразу, которая привлекла ваше внимание, каждое мнение, с которым вы согласились, которое привело вас в ярость, на котором вы лениво задержались, прежде чем пролистнуть дальше. Apple и Google лучше вас знают, что вы смотрите, читаете, покупаете, с кем встречаетесь, когда и где. Spotify владеет более полным профилем ваших музыкальных предпочтений, чем тот, что хранится в вашей сознательной памяти. И за всеми ними стоят бесчисленные другие, которые незримо собирают, отслеживают, просеивают и обменивают вашу активность на информацию о вас. С каждым днем какая-то облачная корпорация, владельцев которой вы никогда не узнаете, завладевает еще одним аспектом вашей личности.

Я помню, как, когда в Греции началось телевизионное вещание, вы с мамой несколько лет сопротивлялись моим призывам купить «идиотский ящик», опасаясь, что он возьмет верх над нашими чувствами и заменит наши вечерние беседы перед камином. Сегодня сопротивляться законному захвату корпорациями нашей цифровой личности гораздо сложнее. Конечно, можно рассчитываться только наличными; делать покупки исключительно в обычных магазинах; звонить по стационарному телефону или, в крайнем случае, продолжать использовать старомодную раскладушку, в которой нет подключения к интернету. Но если у вас есть дети, это означает лишить их доступа в мир знаний и развлечений, по которому свободно путешествуют все остальные дети. Более того, поскольку офисы банков, почтовые отделения и небольшие местные магазины закрываются, ваши друзья больше не отправляют вам бумажные письма, а государства устанавливают ограничения на сумму наличных денег, которую можно использовать за одну трансакцию, сопротивление становится бесполезным, если только вы не готовы превратиться в современного отшельника.

Для многих жизнь под постоянным надзором невыносима. Они восстают при мысли, что Большая цифра знает нас лучше, чем кому бы то ни было должно быть позволено. Я сочувствую им, но, честно говоря, меня меньше беспокоит то, что они знают, и гораздо, гораздо больше беспокоит то, чем они владеют. Чтобы что-то сделать в том пространстве, которое раньше было общим цифровым достоянием, мы теперь должны вымаливать у Большой цифры и Больших финансов возможность использовать некоторые данные о нас, которыми они владеют напрямую. Если вы хотите перевести деньги другу, подписаться на New York Times или купить носки для своей бабушки с помощью дебетовой карты, у вас теперь нет иного выбора, кроме как отдать что-то свое взамен: возможно, небольшую комиссию, возможно, нет, но всегда поделиться информацией о ваших предпочтениях, иногда небольшой долей вашего внимания и, как правило, дать согласие на дальнейшую «обработку данных», то есть наблюдение за вами (и в конечном счете промывание мозгов) каким-то Большим финансово-цифровым конгломератом, который за это поможет вам подтвердить — при взаимодействии с ним или какой-то подобной организацией, что вы… это вы.

Так быть не должно. Когда Пентагон решил сделать GPS доступным для всех, передать его в общее цифровое достояние, они предоставили каждому из нас право знать свое местоположение в режиме реального времени. Бесплатно. Без вопросов. Это было политическое решение. Так же как и губительное решение, что никто из нас не должен иметь в своем распоряжении никаких средств для установления или доказательства нашей онлайн-идентичности — еще одно политическое решение правительства США, только на этот раз оно явно было направлено на усиление власти Большой цифры.

Насколько другим был бы интернет без этого Нового огораживания? Представьте, что можно было бы сделать, если бы вы располагали цифровой идентичностью и могли доказать, что вы это вы, не полагаясь на комбинацию банковской карты и корпорации вроде Uber или Lyft, которая обрабатывает эту карту и все ваши последующие данные о поездках. Точно так же, как с помощью GPS вы определяете, где вы находитесь в данный момент, вы имели бы возможность транслировать через интернет, не обращаясь ни к кому за подтверждением: «Меня зовут Джордж, я нахожусь на углу улиц Аристотеля и Платона и направляюсь в аэропорт. Кто-нибудь хочет поучаствовать в торгах за мою поездку?» В течение нескольких секунд вы получили бы множество предложений от людей или организаций, имеющих лицензию на перевозку пассажиров, включая мудрый совет от муниципального транспортного управления: «Почему бы не воспользоваться метро, которое находится в трех минутах ходьбы от вашего местоположения и доставит вас туда намного быстрее, чем любая машина, которая будет стоять в пробке?» Увы, это невозможно.

В мире Интернета 2.0[25], сформировавшегося в результате Нового огораживания, вы регулярно вынуждены передавать свою личность какой-нибудь огороженной части цифрового пространства, например Uber или Lyft, или какой-либо другой частной компании. Когда вы заказываете поездку в аэропорт, их алгоритм отправляет к вам водителя по своему выбору с целью максимизировать обменную стоимость, которую компания, владеющая алгоритмом, извлекает как из вас, так и из водителя. Это Новое огораживание позволило разграбить цифровые общественные ресурсы, что привело к невероятному росту облачного капитала.

Я помню, как ты однажды объяснял мне, почему так восхищаешься древними кузнецами: потому что они не имели представления о Железном веке, который возвещали. Ими двигало что-то изнутри, какой-то импульс экспериментатора, когда они извлекали ковкой сталь из кричного (сыродутного) железа, как Микеланджело извлекал своего Давида из куска мрамора.

Разработчики, возвестившие недавно наступление Эпохи облачного капитала, были очень на них похожи. Движимые таким же любопытством и почти бескорыстным энтузиазмом, они экспериментировали с различными технологиями, целью которых было извлечение полезной информации из растущего мегалита данных в сердце интернета. Чтобы помочь нам найти веб-сайты, друзей, коллег, книги, фильмы и музыку, которые могли бы нам понравиться, они писали алгоритмы, способные классифицировать нас по кластерам интернет-пользователей со схожими шаблонами поиска и предпочтениями. Затем, внезапно, произошел прорыв, настоящая сингулярность: их алгоритмы перестали быть пассивными. Они начали проявлять способности, которые до сих пор ассоциировались исключительно с людьми. Они обрели агентность.

Для этого чудесного преображения потребовалось три качественных скачка. Первым был переход от простых линейных алгоритмов к тем, которые могли адаптировать свои по результатам своей деятельности — другими словами, перепрограммировать себя (технический термин для этого: машинное обучение). Второй скачок заменил стандартное компьютерное оборудование экзотическими «нейронными сетями». Третий и решающий скачок наполнил нейронные сети алгоритмами, способными к «обучению с подкреплением». Подражая той манере, в которой ты терпеливо знакомил меня сначала с оловом, затем с бронзой и, наконец, с железом и сталью, позволь мне познакомить тебя с этими тремя скачками поочередно.

Ранние алгоритмы напоминали кулинарные рецепты: обычные наборы пошаговых инструкций для получения заранее определенного результата (например, лазаньи). Позже алгоритмы были освобождены от обязанности достигать одного заранее определенного результата и могли выбирать, хотя и заранее запрограммированным образом, из меню возможных результатов тот, который лучше всего подходит для непредвиденных ситуаций, — то же самое, как сказать повару, что если фарш испортился во время приготовления, то вместо исходной версии на основе мяса следует приготовить вегетарианскую лазанью. Это был первый скачок.

Тем временем компьютерное оборудование, обеспечивающее работу алгоритмов, претерпевало собственные грандиозные изменения. Чтобы быстрее обрабатывать значительно больше информации, инженеры разработали конструкцию, представлявшую собой грубую имитацию нейронной структуры человеческого мозга — многоуровневой сетевой структуры, позволяющей соединять множество различных узлов, каждый из которых содержит полезную информацию[26]. Это был второй скачок. Но ключевым новшеством, которое вдохнуло в алгоритмы нечто похожее на агентность, стало третье.

Обучение с подкреплением было детищем инженеров-программистов, которые поняли, что алгоритмы обладают потенциалом оценивать собственную эффективность — и вносить улучшения — гораздо быстрее, чем любой человек. Чтобы добиться этого, они снабдили их двумя типами субалгоритмов (или подпрограмм): одна измеряет производительность алгоритма в то время, как сам он работает на огромной скорости, а другая (называемая функцией вознаграждения) помогает алгоритму изменять себя, чтобы улучшить свою производительность в соответствии с целями инженеров.

Используя нейронные сети для обработки гигантских объемов данных, алгоритмы, основанные на обучении с подкреплением, могут делать вещи, выходящие за рамки воображения Дона Дрейпера. Исследуя реакцию миллионов людей на свои подсказки миллиарды раз в час, они могут с молниеносной скоростью самообучаться не только влиять на нас, но и проделывать захватывающий новый трюк, на который, как мы видели ранее, теперь способны Alexa и ей подобные: подвергаться влиянию того, как они влияют на нас; воздействовать на себя по результатам анализа того, как они воздействуют на людей.

Как именно они это делают, полностью «скрыто под капотом». Даже люди, которые пишут такие алгоритмы, не понимают этого: как только алгоритм запущен, масштаб задействованных данных и скорость, с которой они обрабатываются, делают невозможным для любого человека проследить его маршрут через огромное дерево постоянно разрастающихся решений, даже если у человека есть доступ к полной записи его деятельности. Но предоставленные самим себе, постоянно отслеживающие и непрерывно реагирующие на результаты своих собственных действий, а затем на результаты своих реакций, эти «алго», как их называют, приобрели некоторые поразительные способности, которые не до конца понятны даже их собственным кодировщикам и программистам. Однако в этом нет ничего нового: вспомните, как финансовые инженеры в 1990-х и 2000-х использовали алгоритмы для создания деривативов такой невероятной сложности, что они сами не имели возможности узнать, что находится внутри них? Аналогично инженеры, разрабатывающие подобные облачные устройства — вроде Alexa — с целью создания автоматизированных систем, изменяющих наше поведение, придают этим системам такую сложность, что на самом деле не понимают, почему их системы делают то, что делают.

В нашей человеческой природе заложено быть уязвимыми для кого-либо или чего-либо, что, как нам кажется, понимает нас лучше нас самих. На самом деле мы, возможно, даже более уязвимы для алгоритмов, которые, как известно, не наделены разумом, чем для реальных людей, потому что нас легче усыпить ложным чувством безопасности. Мы притворяемся, что Alexa — это человек, поскольку мы не привыкли общаться с машинами, иначе общение с роботом было бы для нас смущающим или сверхъестественным опытом. Но тот факт, что мы знаем, что Alexa — не человек, позволяет смириться с ее обширными знаниям о нас, наличие которых в противном случае было бы отталкивающе жутким или пугающим. И в тот момент, когда мы относимся к ней будто это человек, хотя мы знаем, что это не так, мы наиболее уязвимы — готовы к попаданию в ловушку представления об Alexa как о нашем собственном, персональном механическом крепостном, подобном Пандоре. Увы, Alexa не крепостной. Это, скорее, часть облачного командного капитала, который с нашей помощью и посредством нашего собственного неоплачиваемого труда превращает в крепостных нас самих, чтобы еще больше обогатить своих владельцев.

Каждый раз, когда мы заходим в интернет, чтобы воспользоваться услугами этих алгоритмов, у нас нет выбора, кроме как заключить фаустовскую сделку с их владельцами. Чтобы использовать персонализированные услуги, предоставляемые алгоритмами, мы должны дать согласие на подчинение бизнес-модели, основанной на сборе наших данных, отслеживании нашей активности, невидимом курировании нашего контента. Как только мы подчинились этому, алгоритм начинает продавать нам товары, одновременно продавая наше внимание другим коммерсантам. В этот момент в работу включается некий более глубокий фактор, наделяющий владельцев алгоритмов огромной властью — предсказывать наше поведение, направлять наши предпочтения, влиять на наши решения, менять наше мнение, тем самым низводя нас до роли их неоплачиваемых слуг, чья работа заключается в предоставлении им нашей информации, нашего внимания, нашей идентичности и, самое главное, наших моделей поведения для обучения их алгоритмов.

Но является ли что-либо из этого действительно новым? Есть ли радикальные отличия у облачного капитала от других видов капитала, таких как инструменты кузнеца, паровые двигатели или телевизионный эфир, который Дон Дрейпер использовал для манипулирования нашей матрицей желаний? Он, безусловно, имеет не менее физическую форму, чем все перечисленные виды капитала, поскольку метафора облака — это всего лишь метафора. На самом деле он состоит из огромных хранилищ данных, содержащих бесконечные стойки серверов, соединенных охватывающей весь мир сетью датчиков и кабелей. Может, облачный капитал выделяется своей способностью командовать нами? Это тоже не уникально: история неудачи предприятия мистера Пиля в Западной Австралии продемонстрировала, что с первых дней капитализма все средства производства обладают командной властью — некоторые немного больше, другие немного меньше.

Нет, хотя облачный капитал может командовать нами беспрецедентно изощренными способами, ключ к пониманию его особой природы, как будет видно дальше, заключается в том, как он воспроизводит себя — и свою командную силу, — и этот процесс сильно отличается от тех, которыми воспроизводятся инструменты кузнеца, паровые двигатели или телевизионные программы.

Вот намек на то, что делает облачный капитал столь принципиально новым, непохожим и пугающим: до сих пор капитал воспроизводился на рынке труда — на фабрике, в офисе, на складе. С помощью машин наемные работники производили оборудование, которое продавалось для получения прибыли, которая, в свою очередь, финансировала их заработную плату и производство большего количества машин — так капитал накапливался и воспроизводился. Облачный капитал, напротив, может воспроизводить себя способами, которые не требуют оплачиваемого труда. Как? Приказав почти всему человечеству вносить свой вклад в его воспроизводство — бесплатно!

Но сначала давайте проведем важное различие: между влиянием Большой цифры на традиционное рабочее место, где условия труда более экстремальны, но, по сути, ничем не отличаются от условий труда фабричного рабочего XIX века, и ее влиянием на пользователей технологий в целом, что создает принципиально новые условия. Сделав это, мы увидим, что, в то время как рабочие стали «облачными пролетариями», мы все стали «облачными крепостными».

Какими бы новейшими ни были эти технологии, тот способ, которым их применяют для управления низкооплачиваемыми работниками на потогонной фабрике, насчитывает почти два столетия. Пытаясь изо всех сил угнаться за ритмом компьютерных устройств, которые отслеживают все их действия и диктуют темп каждого шага, работники склада Amazon мгновенно узнают себя в героях одного из твоих любимых фильмов Чарли Чаплина — «Новые времена» (1936). Складской работник, вынужденный проверять и сканировать тысячу восемьсот посылок в час, удивительно похож на персонажа Чаплина, фабричного рабочего, который пытается угнаться за внезапно ускорившейся конвейерной лентой, в итоге сходит с ума и падает в огромную машину, шестеренкой которой он никогда не сможет стать по-настоящему.

 Когда Хуан Эспиноза, сборщик на складе Amazon в Стейтен-Айленде, высказал мнение, что «г-н Безос не смог бы отработать тайным проверяющим полную смену в этом месте», любой, кто знаком с фильмом Фрица Ланга «Метрополис» (1927), вспомнит сцену, в которой Фредер, сын правителя города, непреднамеренно спускается на промышленный уровень, где рабочие отчаянно пытаются удержать на одной линии массивные стрелки похожих на огромные часы машин. Потрясенный тем, что он обнаружил, Фредер в ужасе хватается за голову при виде машин, заставляющих рабочих двигаться в нечеловеческом темпе, безжалостно механизируя их.

Несколько лет назад ты спросил меня, значительно ли новые гаджеты Большой цифры изменили традиционный производственный процесс. «Незначительно, — ответил я, — по крайней мере пока». Пока человек продолжает оставаться частью полуавтоматических производственных линий, выполняя те задачи, которые не могут выполнить машины, темп работы работников-людей будет диктоваться машинами, чьей приоритетной задачей является выжимание последней капли производственной энергии из своих «коллег».

Я воображаю, как ты спрашиваешь, имеет ли значение, что на современных фабриках и складах этот контроль больше не осуществляется механическими устройствами с шестеренками, зубчатыми колесами, звездочками и приводными ремнями, а отдан алгоритмам, работающим на беспроводных устройствах, подключенных к нейронной сети компании? Нет, не очень. Облачные пролетарии — мой термин для наемных работников, доведенных до предела своих физических возможностей облачными алгоритмами, — страдают на работе так же, как и поколения пролетариев ранних, работавших на фабриках и складах.

Взять хотя бы «Механического турка» (Mechanical Turk) от Amazon, который компания описывает как «краудсорсинговую площадку, упрощающую для отдельных лиц и предприятий аутсорсинг своих процессов и работ распределенной рабочей силе, которая может выполнять эти задачи виртуально». Но давайте называть это тем, чем оно является: облачная потогонная система, где работники получают сдельную оплату за виртуальную работу. Там не происходит ничего, что Карл Маркс не проанализировал бы в полной мере в двадцать первой главе первого тома «Капитала», где он заявил: «сдельная плата является обильнейшим источником вычетов из заработной платы и капиталистического мошенничества». Нестабильная сдельная работа, добавил Маркс, «есть форма <…> наиболее соответствующая капиталистическому способу производства». Слушайте, слушайте!

Это не значит, что «алго» не отбрасывают свою длинную мрачную тень на заводские цеха. Напротив. Алгоритмы уже заменили начальство среднего звена в таких сферах, как транспорт, доставка и склад. И рабочие, вынужденные трудиться на эти алгоритмы, оказываются в модернистском кошмаре: некая бестелесная сущность, которая не только лишена человеческой эмпатии, но и физически к ней не способна, распределяет между ними работу по выбранной ею ставке, а затем контролирует время их отклика. Не подверженные никаким сомнениям, которые гложут даже самых бесчеловечных начальников, алго-менеджеры вольны сокращать оплачиваемые рабочие часы, увеличивать темп работы до безумного уровня или выгонять работников на улицу за «неэффективность». Рабочие, уволенные бездушным алгоритмом, попадают в кафкианскую спираль, не имея возможности поговорить с человеком, способным объяснить, почему их уволили[27].

Скоро, без сомнения, алгоритмы также разовьют способности к разрушению профсоюзов. Пока вы читаете эту книгу, ошеломляющие алгоритмы строят карты геномов из десятков тысяч молекул, составляющих ключевые белки супербактерий, которые угрожают нам смертью. Как только эти белки будут полностью расшифрованы, алгоритмы продолжат — снова без человеческого участия — разрабатывать экзотические антибиотики, способные уничтожить супербактерию — научный триумф века. Что может помешать аналогичному алгоритму разработать глобальную цепочку поставок, обходящую склады или фабрики, на которых профсоюзы могли бы, вероятно успешно, защищать права рабочих? Таким образом, профсоюзы могут быть ликвидированы еще до того, как будут созданы.

Итак, ответ — «да», облачный капитал превращает рабочие места в алго-фабрики из «Метрополиса», в которых из человеческих работников делают измученных непосильным трудом облачных пролетариев. И при этом с облачными пролетариями не происходит ничего такого, что обычные «земные» пролетарии, типа тех, которые работают на фабрике из «Новых времен», сочли бы удивительным. Короче говоря, облачный капитал продолжает делать с работниками фабрик, складов и других традиционных физических рабочих мест всё то же самое, что всегда делал традиционный, «земной», капитал — возможно, немного более эффективно.

Однако за пределами традиционных мест работы облачный капитал разрушает всё, что мы привыкли считать само собой разумеющимся.

Дон Дрейпер, возможно, был последним типичным представителем романтизма. Он относился к науке с подозрением, а к компьютерам — с презрением. Он идеализировал природу и любил колесить по дорогам на своем огромном кадиллаке. Он жил и дышал индивидуализмом. Он купался в ностальгии. Он обожал женщин, пока они не влюблялись в него — в этот момент он сбегал от них. Он опасался эмоций, потому что считал их высшим хранилищем прозрений человеческого духа. И он использовал свои таланты, чтобы превратить в товар эту смесь памяти, сантиментов, непостоянства и прозрений, чтобы извлечь из потребителей деньги, которые они в противном случае могли бы оставить себе.

Его алгоритмические двойники вроде Alexa, возможно, совсем не романтичны, но облачный капитал монетизирует наши эмоции эффективнее, чем когда-либо получалось у Дрейпера. Он тонко настраивает жизненную среду, используя наши привычки и предпочтения для стимулирования потребления, а затем использует наши реакции из коммуникации с ним, чтобы настроить свое воздействие еще точнее. Но это только начало. Помимо изменения нашего потребительского поведения способами, которые привели бы Дона Дрейпера в изумление и, возможно, даже в ужас, облачный капитал способен на гораздо более впечатляющий трюк: он может незаметно заставить нас прикладывать усилия непосредственно для его собственного воспроизводства, укрепления и развития.

Подумайте, из чего состоит облачный капитал: умное программное обеспечение, дата-центры, набитые серверами, вышки сотовой связи, тысячи миль оптоволокна. И всё же всё это было бы абсолютно бесполезно без «контента». Самая ценная часть облачного капитала — это не физические компоненты, а истории, опубликованные в Facebook*, видео, загруженные в TikTok и YouTube, фотографии в Instagram*, шутки и оскорбления в Twitter, обзоры на Amazon или карты наших перемещений в пространстве, позволяющие телефонам оповещать Google Maps о текущих пробках на дорогах. Предоставляя ему эти истории, видео, фотографии, шутки и перемещения, именно мы производим и воспроизводим — вне всяких рыночных отношений — запасы облачного капитала.

Это беспрецедентная ситуация. Работники General Electric, Exxon-Mobil, General Motors или любого другого крупного конгломерата получают в виде зарплаты и премий примерно восемьдесят процентов валового дохода компании. В небольших фирмах эта доля может быть еще больше. В то же время Большая цифра тратит на оплату штатных сотрудников менее одного процента доходов своих компаний. Причина в том, что оплачиваемый труд выполняет лишь малую часть работы, от которой зависит функционирование бизнесов Большой цифры. Большая часть работы выполняется миллиардами людей бесплатно.

Конечно, большинство из нас делают это добровольно и даже наслаждаются процессом. Трансляция мнений и обмен интимными подробностями нашей жизни с другими членами нашего цифрового племени, кажется, удовлетворяет какую-то извращенную потребность в самовыражении. Несомненно, при феодализме крепостные, обрабатывавшие свои родовые земли, терпели огромные лишения, но всё равно не считали желательным и даже не могли себе представить, что у них могут отнять их образ жизни, общую культуру и традиции. Так что суровая реальность продолжалась: в конце сезона сбора урожая землевладелец отправлял управляющих забрать львиную долю их продукции — не платя крепостным за это ни копейки. Так же и с нами, когда миллиарды людей вольно или невольно производят облачный капитал. Тот факт, что мы делаем это добровольно и даже испытываем удовольствие, не умаляет факта, что мы являемся неоплачиваемыми производителями — облачными крепостными, чей ежедневный самостоятельный труд обогащает крошечную группу мультимиллиардеров, проживающих в основном в Калифорнии или Шанхае.

В этом суть. Цифровая революция может и превращает наемных рабочих в облачных пролетариев, которые живут в вечном стрессе всё более нестабильной жизни под невидимой дланью алгоритмических боссов. Она, возможно, заменит всех Донов Дрейперов на мощные алгоритмы модификации поведения, скрытые за элегантными настольными устройствами, такими как Alexa. Но это не самое важное свойство облачного капитала. Главное достижение облачного капитала, намного превосходящее любое из его прочих достижений, — это то, как он революционизировал собственное воспроизводство. Настоящая революция, которую облачный капитал совершил в отношении человечества, — это превращение миллиардов из нас в добровольных облачных крепостных, охотно работающих бесплатно, чтобы воспроизводить облачный капитал на благо его владельцев.

«Заходя на amazon.com, вы покидаете мир капитализма. Несмотря на то что там происходят покупки и продажи, вы попадаете в новую реальность, которую нельзя считать рынком, пусть даже цифровым». Когда я говорю это, а я часто использую эту формулу на лекциях и в дебатах, люди смотрят на меня как на сумасшедшего. Но как только я начинаю объяснять, что я имею в виду, их страх за мой рассудок вскоре сменяется страхом за всех нас.

 Представьте себе следующую сцену прямо из научно-фантастического рассказа. Вы переноситесь в город, полный людей, занимающихся своими делами, торгующих гаджетами, одеждой, обувью, книгами, песнями, играми и фильмами. Сначала всё выглядит нормально. Пока вы не начинаете замечать нечто странное. Оказывается, все магазины, да и вообще каждое здание в этом городе, принадлежат парню по имени Джефф. Он может и не владеть фабриками, которые производят товары, продаваемые в его магазинах, но он владеет алгоритмом, который берет комиссию с каждой продажи, и он решает, что можно продавать, а что нет.

Если бы на этом всё заканчивалось, это напоминало бы сцену из старого вестерна, когда одинокий стрелок въезжает в город и обнаруживает, что баром-салуном, продуктовым магазином, почтой, железной дорогой, банком и, естественно, шерифом командует жирный бандит. Но на этом всё не заканчивается. Оказывается, что Джефф владеет не только магазинами и общественными зданиями. Он также владеет землей, по которой вы ходите, скамейкой, на которой вы сидите, даже воздухом, которым вы дышите. Фактически в этом странном городе всё, что вы видите (и не видите), регулируется алгоритмом Джеффа: мы с вами можем идти рядом друг с другом, наши глаза смотрят в одном направлении, но вид, предоставляемый нам алгоритмом, полностью индивидуален, тщательно отобран в соответствии с приоритетами Джеффа. Все, кто перемещается по amazon.com, кроме Джеффа, бродят в алгоритмически сконструированной изоляции.

Это не рыночный город. Это даже не некая форма гиперкапиталистического цифрового рынка. Даже самые уродливые рынки являются местами встреч, где люди могут взаимодействовать и обмениваться информацией достаточно свободно. На самом деле это даже хуже, чем полностью монополизированный рынок — там, по крайней мере, покупатели могут общаться друг с другом, формировать ассоциации, возможно, организовывать потребительский бойкот, чтобы заставить монополиста снизить цену или улучшить качество. Но в мире Джеффа всё устроено не так, там отношения между всем и всеми регулируются не беспристрастной невидимой рукой рынка, а опосредованы алгоритмом, который работает на рост прибыли Джеффа и пляшет исключительно под его дудку.

Если это недостаточно страшно, чтобы напугать вас, вспомните, что это тот же алгоритм, который с помощью Alexa обучил вас тренировать его для производства ваших желаний. Разум восстает против такой чудовищной наглости. Тот же самый алгоритм, который мы помогаем обучать в режиме реального времени, чтобы он мог лучше исполнять наши сокровенные желания, изменяет наши предпочтения и управляет выбором и доставкой товаров, которые удовлетворят эти предпочтения. Это то же самое, как если бы Дон Дрейпер мог не только внедрять нам жажду купить определенные продукты, но и обрел суперспособность мгновенно доставлять их к нашему порогу, обходя любого потенциального конкурента, и всё это в интересах увеличения богатства и власти парня по имени Джефф.

Такая концентрация власти должна пугать до смерти либерально настроенных людей. Любой, кто привержен идее свободного рынка (не говоря уже об автономии своего «я»), должен признать, что облачный капитал — это колокольный звон на его похоронах. Это также должно встряхнуть рыночных скептиков, в частности социалистов, избавив их от самодовольного убеждения, что amazon.com является злом, потому что представляет собой экстремальное выражение капиталистического рынка. На самом деле это нечто гораздо худшее.

— Если это не капиталистический рынок, то куда, во имя Господа, мы попадаем, когда заходим на amazon.com? — спросил меня несколько лет назад студент Техасского университета.

— В нечто вроде цифрового феода, — инстинктивно ответил я. — Посткапиталистического феода, чьи исторические корни — в докапиталистической Европе, но чья неприкосновенность сегодня поддерживается футуристическим, антиутопическим типом облачного капитала.

С тех пор я пришел к убеждению, что это был достаточно точный ответ на сложный вопрос.

При феодализме властитель, называемый «сюзерен», предоставлял так называемые феоды своим подчиненным, называемым вассалами. Эти феоды давали вассалам формальное право экономически эксплуатировать владения сюзерена — например, собирать на них урожай или пасти скот — в обмен на часть продукции. Затем сюзерен отправлял своего шерифа, чтобы тот контролировал производство феодалов и собирал то, что ему причиталось. Отношения Джеффа с продавцами на amazon.com не слишком отличаются от этой схемы. Он предоставляет им облачные цифровые феоды за определенную плату, а его алго-шериф обеспечивает порядок и собирает долю, причитающуюся сюзерену.

Amazon был только началом. Alibaba применила те же методы для создания похожего облачного феода в Китае. Аналогичные платформы электронной коммерции, предлагающие вариации на тему Amazon, появляются повсюду, как на Глобальном Юге, так и на Глобальном Севере. Но гораздо важнее то, что в других промышленных секторах также возникает облачный феодализм. Возьмем, к примеру, Tesla — успешную компанию по производству электромобилей Илона Маска. Одна из причин, по которой финансисты ценят ее намного выше, чем Ford или Toyota, заключается в том, что каждая электрическая цепь в ее автомобилях подключена к облачному капиталу. Помимо предоставления компании возможности удаленно выключить любой из проданных автомобилей, если, например, водитель не обслуживает его так, как того хочет компания, владельцы Tesla в процессе обычной эксплуатации отправляют в компанию — в режиме реального времени — информацию (включая то, какую музыку они слушают!), которая обогащает ее облачный капитал. Они могут не считать себя облачными крепостными, но, увы, именно таковыми они и являются — гордые владельцы новых чудесных аэродинамических блестящих автомобилей Tesla.

Потребовались умопомрачительные научные прорывы, фантастически звучащие концепции нейронных сетей и бросающие вызов воображению программы искусственного интеллекта, чтобы достичь чего? Чтобы превратить рабочих, трудящихся на складах, водителей такси и доставщиков еды в облачных пролетариев. Чтобы создать мир, в котором рынки всё больше заменяются облачными феодами. Чтобы заставить традиционные бизнесы играть роль вассалов. И чтобы превратить всех нас в облачных крепостных, приклеенных к нашим смартфонам и планшетам, жадно производящих облачный капитал, который отправляет наших новых повелителей на седьмое небо от счастья.

Если бы мне пришлось назвать одну вещь, которой я научился у тебя, это была бы способность наслаждаться противоречиями.

Ты поклонялся железу, но тебя трогали до слез тирады Гесиода против Железного века. Ты связал свою судьбу с коммунистами, прекрасно понимая, что, если твоя сторона победит, ты окажешься в ГУЛАГе. Ты был влюблен в каждую печь, трубу, конвейерную ленту и кран на сталелитейном заводе, где ты работал, но испытывал ужас от желания его хозяев механизировать, отчуждать и обесчеловечивать труд работавших на них людей.

Вот почему я хотел поговорить с тобой об облачном капитале. Потому что ты знал, как восхищаться им и ненавидеть его одновременно. И потому, что через это противоречие ты бы понял, что облачный капитал является ключом к ответу на твой вопрос о влиянии интернета на капитализм.

Капитализм появился, когда владельцы средств производства (паровых двигателей, станков, прядильных машин, телеграфных столбов и т. д.) приобрели власть управлять людьми и странами — власть, которая впервые значительно превзошла власть землевладельцев. Это была Великая трансформация, ставшая возможной благодаря предварительной приватизации общинных земель. То же самое и с облачным капиталом. Чтобы обрести еще большую управляющую власть, ему также потребовалась предварительная приватизация другого важного общего достояния: Интернета 1.0.

Как и весь капитал с момента зарождения капитализма, облачный капитал можно рассматривать как огромную машину производства и изменения поведения: он производит чудесные устройства и власть (для своих владельцев), позволяющую управлять людьми, которые им не владеют. Но на этом сходство между «земным» и облачным капиталом заканчивается и начинаются различия между обычными и облачными капиталистами.

Раньше, чтобы использовать силу капитала управлять людьми и заставлять их работать быстрее, а потреблять больше, капиталистам требовались два типа профессионалов: менеджеры и маркетологи. Эти две профессии в сфере услуг достигли наибольшей известности под эгидой послевоенной техноструктуры и даже стали популярнее, чем банкиры и страховые брокеры. Создавались новые блестящие бизнес-школы, где студентов MBA знакомили с черной магией эффективного принуждения рабочей силы к взрывному росту производительности труда. Рекламные и маркетинговые отделы взращивали поколение Донов Дрейперов.

Затем появился облачный капитал. Одним махом он автоматизировал обе функции. Исполнение властной функции капитала по управлению рабочими и потребителями было передано алгоритмам. Это был гораздо более революционный шаг, чем замена рабочих промышленными роботами на сборочных конвейерах в автомобильной промышленности. В конце концов, промышленные роботы просто продолжают работу, которую переход к автоматизации в промышленности начал еще до луддитов: делать пролетариев ненужными, или более несчастными, или и то и другое. Нет, поистине историческим прорывом стала автоматизация власти капитала по управлению людьми за пределами фабрики, магазина или офиса — превращение всех нас, облачных пролетариев и всех остальных, в облачных крепостных, находящихся в прямом (и неоплачиваемом) служении облачному капиталу без посредничества какого-либо рынка.

Между тем всё большему числу традиционных капиталистических производителей не остается ничего иного, кроме как продавать свои товары на условиях и по усмотрению облачных капиталистов, выплачивая им положенный оброк за эту привилегию, всё крепче связывая себя с ними отношениями, ничем не отличающимися от отношений вассалов со своими феодальными сюзеренами.

Итак, вернемся к твоему вопросу, папа: «Теперь, когда компьютеры могут говорить друг с другом, не сделает ли эта сеть свержение капитализма окончательно невозможным? Или, может быть, она наконец раскроет тайну его ахиллесовой пяты?» С одной стороны, рост облачного капитала укрепил, усилил и значительно расширил триумф капитала над трудом, обществом и, что катастрофично, природой. И всё же вот противоречие: делая это, облачный капитал одновременно возвестил о приходе технофеодальной системы, которая во многих сферах жизни уже убила капитализм и постепенно заменяет его везде.

В юности ты мечтал о том времени, когда труд сбросит с себя ярмо капиталистического рынка. Я тоже. Увы, произошло нечто больше похожее на противоположное: капитал сбросил с себя ярмо капиталистического рынка! И пока капитал делает свой победный круг, капитализм отступает. Софизм, чтобы подсластить пилюлю нашего поражения? Не совсем — как я собираюсь показать в главе 5. А пока, однако, давай рассмотрим, возможно, самый удивительный и убедительный аспект упадка капитализма: историю о том, как облачные капиталисты совершили этот поразительный подвиг и как прибыль, некогда движущая сила капиталистических экономик, стала для них… необязательной.

В последний раз ты покинул семейный дом в Палеон-Фалироне летом 2020 года, когда приехал к нам в гости на остров Эгина, как ты делал каждое лето. Это путешествие на Эгину было радостным перерывом в удушающем локдауне первой фазы пандемии. Но, должно быть, она сказалась на тебе, потому что на следующее утро ты вышел из своей комнаты только после одиннадцати. Ты нашел меня на веранде, просматривающим новостные сайты на ноутбуке. Я был вне себя. Когда ты сел рядом со мной, я воскликнул: «Эпоха облачного капитала стартовала. В Лондоне!»

Примерно за полчаса до этого просыпавшихся жителей Британии встретило известие о том, что пандемия вызвала худшую рецессию в истории. Стало очевидно, что ВВП страны упал на колоссальные 20,4 процента, что намного хуже любых сопоставимых показателей в Америке или континентальной Европе[28]. Это, безусловно, была ужасная новость, хотя и не из тех, что переворачивает мир с ног на голову. Мой взгляд на мир перевернуло то, что произошло через пятнадцать минут, как раз перед тем, как ты проснулся: вместо того чтобы резко упасть в ответ на эти новости, Лондонская фондовая биржа подскочила на 2,3 процента![29]

Я помню, как сказал тебе, придав своему голосу наибольшую возможную авторитетность: «Мы наблюдаем нечто, полностью противоречащее любой разновидности капитализма».

— Нет, капитализм полон парадоксов, — возразил ты.

— Но, папа, это не один из многочисленных парадоксов капитализма — это неоспоримое доказательство того, что мир финансов наконец-то полностью отделился от капиталистического мира.

Тебя это не впечатлило, и ты продолжил смотреть на Сароническое море в сторону Пелопоннесских гор, предоставив мне возможность самому разобраться с тем, что на самом деле произошло в Лондоне в то утро среды в августе 2020-го.

Рынки акций действительно растут в ответ на плохие новости, но только когда новости, какими бы ужасными они ни были, оказываются хотя бы немного лучше, чем ожидалось. Если бы биржевые маклеры предсказали, скажем, падение ВВП Великобритании на 22 процента, а фактическое падение в тот день составило «всего» 20,4 процента, у рынков были бы веские причины для роста. Однако в ту среду рынки ожидали падения не более чем на 15 процентов. Вот что сделало в моих глазах события 12 августа 2020 года такими странными: новости, намного худшие, чем ожидалось, заставили рынок акций вырасти. Ничего подобного раньше не случалось.

Итак, что же произошло на самом деле? Новости, как оказалось, были настолько плохими, что трейдеры в лондонском Сити пришли к следующему выводу: «Когда дела обстоят настолько плохо, Банк Англии впадает в панику. Что делают паникующие центральные банки после краха 2008 года? Они печатают деньги и отдают их нам. Что мы делаем с этими свеженапечатанными деньгами от центрального банка? Мы покупаем акции, заставляя их расти. А если ценам суждено расти, только дурак пропустит это действо. На нас наверняка движется цунами напечатанных денег. Время покупать!» И они покупали, заставляя лондонский Сити бросать вызов законам капиталистической гравитации.

Тенденция не ограничивалась Лондоном. Когда пандемия начала накрывать другие страны, реакция властей по обе стороны Атлантики, в Японии и других местах была схожей с тем, что они делали с момента смерти американского Минотавра в 2008 году, только в гораздо больших масштабах: печатать деньги, чтобы отдать их финансистам в надежде, что это поддержит инвестиции в бизнес, тем самым создавая стабильные рабочие места и предотвращая крах экономики. Этого не произошло. Опасаясь, что рядовые предприятия не смогут расплатиться по кредитам, финансисты одалживали деньги центрального банка только Большому бизнесу. А Большой бизнес либо отказывался инвестировать, либо инвестировал исключительно в облачный капитал.

Конгломераты, основанные на традиционном капитале, такие как General Electric и Volkswagen, отказались инвестировать беспроцентные деньги центрального банка, потому что, глядя на продолжающуюся мясорубку пандемии, их аналитики видели то же самое, что видели банкиры: массы маленьких людей, обреченных на низкую заработную плату, бесполезную работу и ухудшение перспектив, — море людей, неспособных позволить себе новые, дорогостоящие вещи. Так зачем же инвестировать в производство таких вещей? Вместо этого руководство делало кое-что прибыльное и не сулящее риска и стресса: они использовали деньги, чтобы выкупать акции своей собственной компании, — увеличивая их цену и вместе с ней свои бонусы.

Тем временем для Большой цифры пандемия оказалась еще более выгодной. В то время как экономика США за один месяц сократила тридцать миллионов рабочих мест, Amazon выбивался из ряда, представляясь американцам гибридом Красного Креста, доставляющего жизненно необходимые товары гражданам, находящимся в изоляции, и Нового курса Рузвельта, наняв сто тысяч дополнительных сотрудников и выплачивая им при этом в придачу на пару дополнительных долларов в час больше, чем до пандемии. Да, Большая цифра инвестировала полученные от центрального банка деньги и создала новые рабочие места, но рабочие места, которые она создала, были заполнены облачным пролетариатом, а инвестиции направлены на наращивание ее облачного капитала. Даже те облачные компании, которые напрямую пострадали от локдаунов, поскольку клиенты не могли пользоваться их услугами, такие как Uber и Airbnb, брали деньги у центрального банка и инвестировали их в наращивание облачного капитала, как будто пандемии и не было.

Именно пандемия с помощью полноводного потока государственных денег, который она высвободила, открыла Эпоху облачного капитала. И если мы хотим отмечать дату ее формального наступления, то летнее утро, которое я описываю, вполне подходит. Но, как я уже намекал, история подъема облачного капитала на волне государственных денег на самом деле начинается раньше, поскольку именно после краха 2008-го мировые центральные банки начали массово печатать и вливать в экономику государственные деньги, которые, в свою очередь, начали оказывать свое странное и противоречащее здравому смыслу воздействие на прибыль.

Ты знаешь, как глубоко очаровывали меня твои рассказы у камина о людях, работавших с металлами, особенно о древних кузнецах, ускорявших ход истории. Однако, повзрослев, я стал более скептически относиться к рассказам, в которых слишком много внимания уделяется технологиям и не анализируется, как могущественные группы людей подчиняют эти технологии себе и манипулируют ими, чтобы достичь и сохранить свое господство. Изобретение парового двигателя было бы рядовой сноской в исторической книге, если бы не капиталисты, которые превратили его в оружие, чтобы свергнуть правивший феодальный класс.

 Конечно, не каждый великолепный новый технологический прорыв порождает отчетливо новую форму капитала, и вовсе не является данностью то, что ее сможет захватить и использовать какой-то новый революционный класс для свержения старого правящего класса. Технологические прорывы Второй промышленной революции — электрические сети и телеграф, затем телефон, шоссе, забитые автомобилями, радио и телевидение, эти обширные сети феноменальных механизмов, возможно, создали Большой бизнес, Большие финансы, Великую депрессию, военную экономику, Бреттон-Вудс, послевоенную техноструктуру, Европейский союз и стали причиной возникновения современного облачного капитала и упадка того мира, основанного на прибыли, который твое и мое поколение считали само собой разумеющимся, но они не породили ни нового типа капитала, ни нового класса, который мог бы бросить вызов господству капитализма.

Однако технологии, породившие облачный капитал, оказались более революционными, чем любые из предшествовавших. Благодаря им у облачного капитала развились способности, которыми никогда ранее не обладали предыдущие типы средств производства. Он может одновременно и удерживать внимание потребителя, и производить его желания, и быть потребителем пролетарского труда (облачных пролетариев), и служить источником массового бесплатного труда (облачных крепостных), и вдобавок выступать создателем полностью приватизированных цифровых трансакционных пространств (облачных феодов вроде amazon.com), в которых ни у покупателей, ни у продавцов нет возможности пользоваться ни одной из тех свобод, которые они имели бы на обычных рынках[30]. В результате его владельцы — облачные капиталисты — обрели возможность делать то, что никогда не было доступно Эдисону, Вестингаузу и Форду: они смогли превратиться в революционный класс, активно вытесняющий «земных» капиталистов с вершины иерархии общества.

В ходе этого процесса облачные капиталисты — некоторые осознанно, другие неосознанно — изменили всё, что предыдущие разновидности капитализма научили нас принимать как должное: идею того, что составляет товар, идеал автономной личности, право на собственную идентичность, распространение культуры, контекст политики, природу государства, структуру геополитики. Насущный вопрос: откуда облачные капиталисты взяли средства, чтобы профинансировать всё это?

Ранние промышленники финансировали свои фабрики, пароходы и каналы кровью и потом привезенных из Африки рабов и разграблением американских и южноазиатских земель и народов. На следующем этапе индустриализации Эдисон, Вестингауз и Форд использовали деньги, созданные из воздуха частными банками, которые в ходе этого процесса превратились в Большие финансы. Облачные капиталисты сделали нечто более утонченное и впечатляющее: они черпали прямо из потока денег, которые печатались центральными банками развитых капиталистических государств.

Это было не что иное, как переворот. Представьте себе, что самые богатые капиталистические государства мира печатают деньги, которые позволяют вам создавать новый тип основного капитала. Представьте, что этот новый тип основного капитала поставляется со встроенной сверхспособностью заставлять миллиарды людей бесплатно заниматься его воспроизводством для вашего блага. Представьте себе далее, что этот тип капитала, финансируемый государственными деньгами и воспроизводимый бесплатным трудом граждан, усиливает вашу способность извлекать прибавочную стоимость не только из пролетариев, вынужденных работать за сокращающуюся заработную плату и в ухудшающихся условиях, но и из капиталистов, вынужденных убирать свои товары с традиционных рынков и продавать их через ваш облачный капитал. Вам даже не нужно будет демонически хохотать, когда открывается огромная сейфовая дверь в подвале банка, чтобы добавить очередную порцию сокровищ к вашему капиталу, поскольку вы будете гораздо мудрее и станете хранить свои колоссальные доходы в цифровом кошельке в вашей империи облачного капитала, а не на счете у какого-то жалкого банкира.

Это звучит неправдоподобно. Как, черт возьми, облачные капиталисты убедили центральные банки финансировать их? Ответ: им даже не пришлось этого делать.

В течение пятнадцати лет с момента пережитого капитализмом опыта клинической смерти центральные банки печатали деньги и направляли их финансистам, полностью по собственной инициативе. Их руководители считали, что таким образом они спасают капитализм. На самом деле они способствовали его низложению, помогая финансировать возникновение облачного капитала. Но именно так действуют силы исторического развития: они прибывают на станцию в прицепном вагоне незапланированных последствий.

 Золотая жила напечатанных денег открылась в 2008 году, вскоре после всеобъемлющего краха банковского сектора Запада. Тогда политики опасались, что, если они допустят банковский крах, обнулив сбережения людей, как это сделала администрация Герберта Гувера в 1929 году, они спровоцируют вторую Великую депрессию. Поэтому на Лондонском саммите в апреле 2009 года руководители центральных банков «Большой семерки» — с одобрения своих президентов и премьер-министров — согласились сделать всё возможное, чтобы банки оставались на плаву. Это было разумно.

Неразумным было то, что в дополнение к спасению обанкротившихся банков они спасали банкиров, ответственных за крах, вместе с их смертоносными квазикриминальными методами обогащения. И что гораздо хуже, в дополнение к порочной практике социализма для банкиров они подвергли рабочих и средний класс жесткой экономии[31]. Сокращение государственных расходов в разгар Великой рецессии всегда является ужасной идеей. Делать это, одновременно печатая горы денег и отдавая их финансистам, — значит выиграть приз за очевидную глупость. Это стало не только ошеломляющим примером двойных стандартов, причинивших колоссальный ущерб вере целого поколения в политический класс, но и добило экономику.

Жесткая экономия не только вредит рабочим и людям, нуждающимся в государственной поддержке в трудные времена, но и убивает инвестиции. В любой экономике то, что мы коллективно тратим, автоматически переводится в то, что мы коллективно зарабатываем. Рецессия — это по определению процесс, когда частные расходы сокращаются. Сокращая одновременно государственные расходы, государство ускоряет снижение общеэкономических расходов и, таким образом, ускоряет темпы падения совокупного дохода общества. А если совокупный доход общества падает, предприятия вряд ли будут тратить деньги на наращивание мощностей, когда у потребителей нет денег на покупки. Так режим жесткой экономии убивает инвестиции.

Если инвестиции сначала были сбиты с ног крахом 2008 года, а затем добиты режимом жесткой экономии, то вливание всё новых и новых денег в финансистов никогда не сможет оживить их. Поставьте себя на место капиталиста в то время, когда режим жесткой экономии уничтожает доходы ваших клиентов. Предположим, я даю вам миллиард долларов взаймы бесплатно, то есть под нулевую процентную ставку. Естественно, вы возьмете бесплатный миллиард, но, как мы установили, вы были бы безумцем, если бы вложили его в новые производственные линии. Так что же вы сделаете со свободными деньгами? Вы можете купить недвижимость или предметы искусства, или, что еще лучше, акции вашей собственной компании. Таким образом, акции вашей компании вырастут в цене, и, если вы являетесь ее генеральным директором, ваш статус и бонусы, привязанные к акциям, также вырастут. Другими словами, никаких новых инвестиций, но гораздо больше власти в руках сильных мира сего.

Именно это и произошло. Видя, что подавляющее большинство, скорее всего, застрянет в нищете и прекарности в обозримом будущем, Большой бизнес пошел на самую глубокую и длительную инвестиционную забастовку в истории, тратя большие суммы на такие бессмысленные вещи, как вложения в недвижимость, которые превращались в джентрификацию городских кварталов и углубляли неравенство. Каждый Позолоченный век видел рост неравенства, когда богатые получали прибыль быстрее бедных. Эпоха после 2008 года была другой. Неравенство росло не потому, что доходы бедных росли медленнее, чем у богатых, — нет, их доходы падали, в то время как финансисты и Большой бизнес наживались на этом.

Когда государство активно помогает стать сказочно богатыми тем же самым банкирам, чья квазикриминальная деятельность привела к кризису, принесшему несчастье большинству населения, в то время как это самое население одновременно наказывают разрушительной жесткой экономией, надвигаются две новые беды: радикализация политики и перманентная стагнация. Радикализацию политики не нужно подробно описывать — от неонацистов Греции до Дональда Трампа в Америке, — мы все пережили кошмар. Но перманентная стагнация? Почему рост богатств сверхбогатых приводит к застою капитализма? И как это вылилось в финансирование облачного капитала?

Термин «инфляция» относится к повсеместному росту цен на большинство вещей. Иногда цена на хлеб растет просто потому, что мука внезапно стала дефицитной или хлеб стал более востребованным. Но в случае инфляции цена одной вещи растет, потому что растут цены на всё, поэтому всем, а не только пекарю, нужно больше долларов, иен или евро, чтобы купить свою буханку хлеба, чашку кофе или смартфон. Так инфляция истощает меновую ценность денег.

Капитализм, как известно, вбил клин между стоимостью и ценой вещей. Деньги не стали исключением. Меновая ценность денег отражает готовность людей отдавать ценные вещи за определенные суммы денег — суммы, которые инфляция увеличивает (уменьшая стоимость денег), как мы только что видели. Но при капитализме деньги также приобрели отчетливую рыночную цену: это процентная ставка, которую вы должны заплатить, чтобы взять в аренду кучу денег на определенный период. Цена на картофель падает, когда есть запасы картофеля, который никто не хочет покупать. Точно так же, когда спрос на деньги (то есть на кредиты) остается ниже количества денег, доступных для кредитования, их цена — процентная ставка — снижается. При капитализме возможность занимать бо́льшую часть денег, которые кредиторы, в основном богатые люди с большими сбережениями, готовы предоставить в долг (что они и делают, когда инвестируют в облигации), имеет Большой бизнес. Таким образом, именно Большой бизнес с его аппетитом к займам определяет общий спрос на деньги. Теоретически центральные банки могут влиять на рыночные процентные ставки, корректируя «учетную» ставку, по которой они ссужают деньги другим банкам, позволяя им держать более низкую ставку, чем рыночная, и тем самым стимулировать (или препятствовать) инвестициям. Но в целом процентные ставки определяются, как и на любом рынке, общим предложением и спросом на деньги.

После 2008 года, и особенно во время пандемии, произошла странная вещь. Деньги сохраняли свою обменную стоимость — весь период с конца 2008-го по начало 2022 года был временем очень низкой (иногда отрицательной) инфляции, но в то же время их цена (то есть процентная ставка) падала, во многих случаях даже становясь отрицательной[32]. Это было отражением того факта, что режим жесткой экономии сводил на нет эффективность инвестиций в бизнес, и поэтому спрос бизнеса на деньги был ничтожным. Но ведь если центральные банки продолжат снижать процентные ставки, в конечном счете наступит момент, когда деньги станут достаточно дешевыми, чтобы заимствования и инвестиции снова начали расти? Не совсем.

 В случае с картофелем, микрочипами или автомобилями падение цен обычно решает проблему избыточного предложения (то есть когда предложение превышает спрос) именно таким образом: охотники за скидками набрасываются на подешевевшие товары, в то время как производители сокращают выпуск, и, таким образом, «коррекция» цен устраняет избыточное предложение. Но когда дело доходит до денег, происходит нечто иное. Когда их цена — процентная ставка — быстро падает, капиталисты паникуют. Вместо того чтобы радоваться, что теперь они могут занимать дешевле, они думают: «Конечно, хорошо, что я могу занимать почти бесплатно. Но раз центральный банк позволяет процентным ставкам так сильно падать, то, должно быть, ситуация выглядит мрачно! Я не буду инвестировать, даже если они дадут мне деньги». Вот почему инвестиции отказались восстанавливаться даже после того, как центральные банки уронили официальную цену денег почти до нуля. И это была только половина кошмара после 2008 года.

Другой половиной оказалось то, что обанкротившиеся банкиры удушающей хваткой вцепились во все структуры государства, включая центральные банки и правительства — наследие трех десятилетий доминирования американского Минотавра над мировым капитализмом. Умение банкиров проводить удушающий прием оказалось кстати, когда банки начали последовательно рушиться между 2007 и 2011 годами. Обычно одного панического телефонного звонка из банка было достаточно, чтобы заставить государство спасти его и предоставить ему открытый овердрафт[33]. С конца 2008-го и по начало 2022 года центральные банки Европы, Америки и Японии влили море свеженапечатанных денег на счета финансистов[34], усугубляя существующую проблему с процентными ставками. Колоссально увеличивая предложение денег, которые Большой бизнес отказывался инвестировать[35], подобный социализм для финансистов загонял процентную ставку всё глубже и глубже на отрицательную территорию.

Это был странный новый мир. Отрицательные цены имеют смысл для плохих вещей, противоположных товарам. Когда фабрика хочет избавиться от токсичных отходов, она назначает на них отрицательную цену: ее менеджеры платят кому-то, чтобы избавиться от отходов, и это дорогостоящий процесс, особенно если он осуществляется экологически безопасным способом[36]. Но как деньги могут стать тем, от чего нужно избавляться? Когда центральные банки начали обращаться с деньгами так, как автопроизводитель обращается с отработанной серной кислотой, а атомная электростанция — со своими радиоактивными сточными водами, стало ясно, что в королевстве финансиализированного капитализма что-то не так.

Как деньги могут приобрести отрицательную цену? Именно ты, папа, помог мне разобраться с парадоксом отрицательных процентных ставок. Познакомив меня с теорией двойственной природы света Эйнштейна, ты открыл мой разум для двойственной природы труда, капитала и, да, денег. Первоначальная природа денег — это товар, который мы обмениваем, как и любой другой, на другие товары. Но деньги, как и язык, также являются отражением наших отношений друг с другом. Они отражают то, как мы преобразуем материю и формируем мир вокруг нас. Они количественно определяют нашу «отчужденную способность» делать что-то вместе, как коллектив. Как только мы осознаем вторую природу денег, их отрицательная цена становится гораздо более осмысленной, поскольку именно эта коллективная способность была сломана. Отравленные деньги текли потоками, но не в серьезные инвестиции, качественные рабочие места или что-либо, способное оживить утраченный жизненный дух капитализма. Вместо этого акционеры и руководители компаний покупали землю, пустые склады, произведения искусства, швейцарские шале, целые деревни в Италии и даже острова в Греции, Карибском море и Тихом океане. Они скупали футбольные клубы, суперъяхты и в какой-то момент начали вкладываться в цифровые активы, такие как биткойны или что-то под названием NFT, то есть в то, в чём они ничего не понимали и не знали, что со всем этим делать. Вот как социализм для банкиров и жесткая экономия для всех остальных сломали динамику капитализма, загоняя его в состояние позолоченной стагнации. Как мы сейчас увидим, облачный капитал был единственной пульсирующей, бурлящей силой, извлекавшей выгоду из отравления денег.

Я помню, как в конце 1960-х был озадачен, когда вы с мамой иногда прекращали ваши бесконечные дискуссии о хунте — так греки называли фашистскую диктатуру, разрушающую наши жизни, — чтобы обсудить тех, кого вы называли «правыми». Из того, что я смог понять, это звучало как нечто среднее между божественным и отвратительным. Поэтому я спросил тебя: «Объясни, кто такие правые?» После твоего обычного экскурса в туман истории — ты подробно описал, как в 1789 году в Национальном собрании, порожденном Французской революцией, радикальные революционеры, желающие свергнуть короля и его режим, сели с левой стороны от председателя, в то время как сторонники сохранения монархии заняли места справа; как позже, после того как возник и укрепился капитализм, правые стали отождествляться с интересами капиталистов и ярым противодействием организованному труду или государственному вмешательству, — ты в конце концов перешел к сути того, что обозначают этим словом в наше время: «В политике правые верят, что упорный труд, направленный на извлечение частной прибыли, является самым верным путем к богатому и процветающему обществу. Левые так не считают».

Позже я смог лучше оценить твое определение, когда познакомился с трудами Адама Смита, шотландского экономиста XVIII века, который является кем-то вроде святого покровителя адептов свободного рынка. Да, владельцы фабрик, загоняющие четырнадцатилетних рабочих нещадной эксплуатацией в могилу в юном возрасте, были жестоки. Но Смит утверждал, что потребности общества — больше дешевой одежды, жилья, еды; всё, что составляет основу процветания, — не смогут удовлетворить морализаторы или благодетели. Обеспечить их может только страсть капиталистов к наживе. Почему? Потому что для получения прибыли недостаточно было выжимать из своих рабочих все соки. В конце концов, их конкуренты делали то же самое. Нет, чтобы обойти конкурентов, капиталистам приходилось инвестировать — например, в новые машины, которые могли бы сократить издержки и позволить им предлагать меньшую цену, чем у конкурентов. Именно таким образом, движимое мотивом к получению прибыли, общество могло создать себе материальную базу для производства достаточного количества предметов первой необходимости по максимально низким ценам. По мнению Смита, именно по причине неутолимой жажды прибыли, присущей капиталистам, а не вопреки ей, капитализм породил богатство и прогресс. Как он писал в «Исследовании о природе и причинах богатства народов» (1776):

Крах 1929 года и Великая депрессия лишили привлекательности идею нерегулируемого рынка, ориентированного исключительно на прибыль. Но на протяжении всех последующих метаморфоз капитализма — во времена Нового курса, военной экономики, эпохи Бреттон-Вудса и особенно с ростом техноструктуры и Минотавра — прибыль оставалась его движущей силой. В сочетании с кредитом прибыль была той энергией, которая вращала шестеренки, приводившие в движение колеса каждой формы капитализма, которую видела планета. Так было вплоть до кризиса 2008 года, когда центральные банки Глобального Севера не попали в ловушку закачивания бесконечных объемов отравленных денег на финансовые рынки. Впервые с тех пор, как два с половиной столетия назад родился капитализм, прибыль перестала быть топливом, на котором работал двигатель мировой экономики, стимулируя инвестиции и инновации. Эту роль — топлива экономики — взяли на себя деньги центральных банков.

 Прибыль всё еще оставалась предметом желания каждого капиталиста, целью каждого продавца, вдохновением для людей, борющихся за более комфортную жизнь. Но накопление капитала — процесс, который создает богатство путем увеличения общего размера пирога, отделился от прибыли, так же как крах Бреттон-Вудской системы и последующее возвышение Минотавра отделили упорный труд от роста уровня жизни. В намерение центробанков не входило замещение прибыли. Они просто попали в ловушку, которую сами для себя создали. Паника 2008 года убила спрос на деньги для инвестирования, вызвав их переизбыток, что снизило процентные ставки. Чем больше падали процентные ставки, тем сильнее была убежденность инвесторов в том, что дела обстоят настолько плохо, что инвестировать было безумием. И всё же триллионы долларов от центробанков продолжали вливаться в финансы, и поэтому гибельная петля затягивалась, а процентные ставки опускались всё дальше и дальше: до нуля или ниже.

Поскольку Большой бизнес и правительства подсели на диеты из беспроцентных кредитов, а компании в развивающихся странах заняли больше, чем их правительства — более двух триллионов долларов к концу 2010-х, — центральные банки столкнулись с неприятной дилеммой: либо перекрыть денежные краны, что означало бы крах финансиализированного капитализма — после того как они напечатали все эти деньги, чтобы спасти его; либо продолжать закачивать деньги в систему, надеясь на чудо, но на самом деле способствуя ликвидации роли прибыли в качестве движущей силы и смазки капитализма. Неудивительно, что они выбрали последнее.

То, что было мучительной проблемой для центральных банков, для облачных капиталистов стало поцелуем Фортуны. Именно в этот период бесстрашные и талантливые предприниматели, такие как Джефф Безос и Илон Маск, смогли создать свой сверхдорогой, сверхмощный облачный капитал, не прибегая ни к одному из трех способов, к которым традиционно приходилось обращаться капиталистам для расширения своего бизнеса: взять заем в банке, продать большие доли своего бизнеса другим акционерам или создавать значительную прибыль для создания капитала. Зачем претерпевать все эти мучения, когда можно было черпать из полноводного потока свободно текущих денег центральных банков? За десять лет между 2010 и 2021 годами ценность активов этих двух людей — то есть общая стоимость их акций — выросла более чем в десять раз: с менее чем десяти миллионов долларов у каждого до примерно двухсот миллиардов.

Справедливости ради, бесплатные деньги центральных банков не поступали напрямую к облачным капиталистам. Они просто шли по пути наименьшего сопротивления. Сначала через банки они доходили до менеджеров традиционных конгломератов крупного бизнеса. Разочарованные падением доходов массового покупателя, они воротили нос от инвестиций в реальные активы и использовали эти деньги для выкупа собственных акций. Сделки были настолько велики, что, как неразборчивая приливная волна поднимает с пляжа весь мусор, они подняли цену на все активы вокруг них: акции, облигации, деривативы — любая бумажка, которую финансисты выставляли на продажу, росла в цене. Никого не волновало, принесет ли она в конечном счете прибыль. Пока центральные банки были заперты в ловушке производства новых денег, все знали, что самая дрянная бумажка завтра будет продаваться дороже, чем вчера.

Финансовая пресса называла это «всеобщим ралли», и подобное продолжалось более десятилетия. Поскольку акции компаний стремительно росли независимо от того, приносили сами компании прибыль или нет, богатым достаточно было лечь спать, чтобы утром проснуться еще богаче. Затем наступила пандемия, придав «всеобщему ралли» еще один могучий импульс. Утро 12 августа 2020 года в Лондоне, свидетелями которого мы с тобой стали на балконе моего дома в Эгине, было показательным примером: опасаясь, что локдаун вызовет необратимый спад в экономике, центральные банки сделали гораздо больше того, что они делали с 2008-го: они выкрутили свои цифровые печатные станки на максимальную скорость.

В последовавшей какофонии «земные» капиталисты — традиционные автомобильные компании, нефтяные корпорации, производители стали и им подобные — были рады своему растущему бумажному богатству, обращая его в недвижимость или другие традиционные активы. Облачные капиталисты, такие как Джефф Безос и Илон Маск, напротив, действовали быстро и напористо, чтобы превратить свое бумажное богатство, прежде чем оно исчезнет, в гораздо более ценный инструмент для извлечения ценности: в облачный капитал.

Они оба знали, что прибыль не имеет значения. Важно было воспользоваться возможностью установить свое полное доминирование на рынке. В 2021 году Goldman Sachs, один из наименее симпатичных банков Уолл-стрит, ошеломил финансовый мир, опубликовав «Индекс неприбыльных технологий», который прекрасно демонстрирует освобождение капитализма от прибыли: в период с 2017-го до начала пандемии стоимость акций убыточных облачных компаний выросла на двести процентов. К середине пандемии стоимость некоторых из них взлетела до пятисот процентов от уровня 2017 года. В 2020 году, лучшем для Amazon с момента основания, когда продажи, вызванные пандемией, взлетели до небес и, согласно финансовым отчетам из глобальной штаб-квартиры в Ирландии, компания Безоса продала товаров на сумму сорок четыре миллиарда евро, она заплатила нулевой корпоративный налог, поскольку не зафиксировала ни цента прибыли. Аналогично с Tesla: даже несмотря на то что ее рентабельность колебалась чуть выше нуля, цена акций Tesla взлетела с примерно девяноста долларов в начале 2020-го до более чем семисот долларов в конце года.

Используя свои дорожающие акции в качестве залога, облачные капиталисты смогли прибрать к рукам миллиарды, плещущиеся в финансовой системе. С их помощью они финансировали серверные фермы, оптоволоконные кабели, лаборатории искусственного интеллекта, гигантские склады, разработчиков программного обеспечения, первоклассных инженеров, многообещающие стартапы и всё остальное. В среде, где прибыль стала необязательной, они использовали деньги центральных банков, чтобы построить новую империю.

Между тем расшатывание одного из основных принципов капитализма — мотивации прибылью — имело и побочные последствия.

Представьте себе Джиллиан, которая работает в частной организации по уходу за больными в одном из графств Англии недалеко от Лондона. В середине 2010-го она узнаёт, что фирма была куплена частной инвестиционной компанией. Она не знает, что такое частные инвестиции, и никогда не слышала о компании, которая теперь стала ее работодателем. Но ее и ее коллег успокаивают, им нечего бояться — новое руководство заинтересовано только в процветании компании.

 Сначала Джиллиан не замечает особой разницы, за исключением более эффектного логотипа и общего облагораживания. Однако за кулисами новые владельцы разделяют фирму на две отдельные компании: поставщика услуг по уходу, скажем, CareCom, в которой работают Джиллиан и все остальные сотрудники, непосредственно ухаживающие за больными; и еще одну компанию, скажем, PropCom, которая владеет всей собственностью (зданиями, оборудованием, санитарными машинами и т. д.) и которая затем взимает с CareCom арендную плату за пользование ею.

PropCom постепенно увеличивает арендную плату, которую она взимает с CareCom, и вскоре объявляет о ее грядущем резком повышении. Руководство CareCom собирает Джиллиан и ее коллег и, ссылаясь на повышенную арендную плату, объясняет, что если они не согласятся на более длительный рабочий день без дополнительной оплаты, CareCom придется закрыть. Тем временем, используя рост своих долгосрочных доходов от арендных платежей CareCom в качестве залога, PropCom берет большой кредит в банке под очень низкий процент. В течение нескольких дней кредит превращается в дивиденды и оседает в карманах акционеров частной инвестиционной компании.

Через пять лет компания CareCom ликвидируется. После пяти лет стремительного ухудшения условий работы и снижения фактической заработной платы Джиллиан и ее коллеги выброшены с работы, а крупные контракты на оказание медицинской помощи, заранее оплаченные налогоплательщиками, бесцеремонно расторгаются. Но при этом стоимость PropCom вместе с ее собственностью во время «всеобщего ралли» только росла. После продажи собственности PropCom кредит, полученный в банке на крайне выгодных условиях, погашается, а инвесторы — владельцы частной инвестиционной компании — забирают образовавшуюся разницу.

Это грязное занятие имеет успокаивающее, хотя и вводящее в заблуждение название: «рекапитализация дивидендов», хотя называть его так было бы сродни переименованию ограбления банка в «перераспределение активов». Частная инвестиционная компания, лишившая Джиллиан работы, провела прямое изъятие активов, а участие финансистов обеспечило им необходимое прикрытие и отвлечение внимания. Грабители, которые не создали никакой новой стоимости, просто разворовали уже существующего поставщика медицинских услуг. Если использовать язык ранних экономистов, таких как Адам Смит, это классический случай феодальной ренты, побеждающей капиталистическую прибыль; преумножения богатства теми, у кого оно уже есть, торжествующее над созданием нового богатства предпринимателями. И ключевой момент, который следует отметить, заключается в том, что успех такой схемы зависит от того, смогут ли эти грабители продать дочерние компании, такие как PropCom, по достаточно высоким ценам после того, как исходная компания будет уничтожена.

До 2008 года, когда капитализм всё еще полагался на прибыль как на свою движущую силу, такие схемы было невозможно проворачивать в широких масштабах — если бы слишком много различных PropCom было выставлено на продажу одновременно, их стоимость упала бы. Именно вера в то, что капиталистическая прибыль продолжит торжествовать над феодальной рентой, вселяла в Адама Смита оптимизм в отношении капитализма. На самом деле рента пережила все изменения капитализма, случившиеся с тех пор, как Смит написал свои знаменитые строки в 1770-х, и даже продолжила процветать. Картели, обман потребителя, успешное производство техноструктурой желания покупать вещи, которые нам не нужны, вывод активов через финансовые махинации — все эти практики породили рост ренты в рамках капитализма. Тем не менее оптимизм Смита не был беспричинным: рента могла выживать, только паразитируя на прибыли и в тени производственного капитализма. Ситуация изменилась после 2008-го. Когда деньги центральных банков заменили прибыль в качестве топлива экономики, а «всеобщее ралли» постоянно поднимало цены на дочерние компании типа PropCom, махинаторы вроде описанной частной инвестиционной компании смогли взять верх и начать успешно отбирать активы у всех капиталистических фирм, до которых они могли дотянуться. И это было еще не всё.

Социализм для финансистов породил еще один кластер финансовых суперлордов, способных соперничать с облачными капиталистами, — три американские компании, могущество которых превосходит частный акционерный капитал и всех «земных» капиталистов вместе взятых: BlackRock, Vanguard и State Street. Эти три фирмы, «Большая тройка», как их называют в финансовых кругах, фактически владеют всем американским капитализмом. Нет, я не преувеличиваю.

Большинство людей никогда о них не слышали, но хорошо знают компании, которыми владеет «Большая тройка»: в их число входят крупнейшие американские авиалинии (American, Delta, United Continental), большая часть Уолл-стрит (JPMorgan Chase, Wells Fargo, Bank of America, Citigroup) и автопроизводители, такие как Ford и General Motors. Вместе «Большая тройка» является крупнейшим акционером почти девяноста процентов фирм, котирующихся на Нью-Йоркской фондовой бирже, включая Apple, Microsoft, ExxonMobil, General Electric и Coca-Cola. Что касается долларовой стоимости акций «Большой тройки», в ней слишком много нулей, чтобы что-то значить. На момент написания этой книги BlackRock управляет инвестициями на сумму около десяти триллионов долларов, Vanguard — восьми триллионов долларов, а State Street — четырех триллионов долларов. Для понимания: эти цифры почти в точности совпадают с национальным доходом США или суммой национальных доходов Китая и Японии; или суммой совокупного валового дохода еврозоны, Великобритании, Австралии, Канады и Швейцарии[38].

Как это произошло? Официальная версия заключается в том, что основатели «Большой тройки» нашли свободную нишу на финансовых рынках: сверхбогатые люди и учреждения хотели быть «пассивными инвесторами»; то есть покупать акции, не заботясь выбором того, что именно покупать, или даже не заботясь выбором профессионалов, которые будут выбирать за них. Чтобы удовлетворить их потребность в безопасных и бездумных инвестициях, «Большая тройка» берет деньги у действительно богатых людей и покупает буквально всё — точнее, акции каждой компании, котирующейся на Нью-Йоркской фондовой бирже. Таким образом, отдать свои деньги в управление «Большой тройке» для покупки акций от вашего имени эквивалентно покупке доли не в отдельных компаниях, а во всём обороте Нью-Йоркской фондовой биржи!

Подобное не могло произойти до 2008-го, потому что до этого у сверхбогатых просто не было достаточного количества наличных, с помощью которых «Большая тройка» могла бы купить значительную долю Нью-Йоркской фондовой биржи. Однако после 2008 года спонсируемый центральными банками социализм для сверхбогатых создал более чем достаточно денег[39] . После этого подъем «Большой тройки» на вершины финансовой власти был почти неизбежен, и теперь, прочно утвердившись там, она пользуется двумя неоспоримыми преимуществами: беспрецедентной монопольной властью над целыми секторами экономики от авиаперевозок и банковского дела до энергетики и технологий Кремниевой долины[40] и способностью предлагать сверхбогатым высокую прибыль за очень небольшую комиссию. Эти два преимущества позволяют «Большой тройке» извлекать ренту в масштабах, которые заставили бы Адама Смита плакать.

Я практически слышу голос Смита, который с шотландским акцентом (в моем представлении) сокрушается о том, что после 2008-го во имя спасения капитализма центральные банки уничтожили его динамизм и конкурентные преимущества. Я могу представить себе его разочарование, если бы он узнал, что вредоносная квазифеодальная рента получила шанс отомстить плодотворной капиталистической прибыли, потому что опасная и утомительная погоня за прибылью была отведена мелким буржуям, в то время как по-настоящему богатые радостно перемигивались друг с другом, отлично зная, что жить на полученную прибыль — занятие для неудачников. Я вижу, в какое бешенство он бы впал, если бы я сказал ему, что такие почитаемые стражи капитализма, как ФРС и Банк Англии, профинансировали новую форму облачного капитала, которая сегодня уничтожает рынки и превращает потребителей из суверенных агентов в игрушки алгоритмов, находящихся вне эффективного контроля рынков, правительств и, возможно, даже их изобретателей.

Настало время признаться. В 1993 году, когда ты задал свой вопрос на засыпку после того, как я подключил тебя к еще юному на тот момент интернету, я не был готов принять вызов. Прошло всего пару лет с момента величайшего поражения левых: краха того, что было известно как реально существующий социализм, распада СССР и его сателлитов, введения Китаем капиталистического рынка труда и заигрывания Индии с неолиберализмом — событий, которые в течение года добавили к капиталистической системе более двух миллиардов дополнительных пролетариев. Оглядываясь назад, могу сказать, что, возможно, я был слишком нетерпелив, пытаясь ухватиться за любую соломинку, которая могла бы сулить перспективу прогрессивной альтернативы капитализму. Хотя я не был настолько наивен, чтобы игнорировать тот факт, что капитализм обрел неуязвимость, я не мог заставить себя не мечтать о невозможном.

Впечатленный ранним общественным интернетом и завороженный первыми опытами в 3D-печати, на которые я случайно наткнулся в лаборатории Массачусетского технологического института, я фантазировал о группах молодых дизайнеров, которые сформируют кооперативы, использующие промышленные 3D-принтеры для создания разнообразных товаров — от персонализированных автомобилей до холодильников на заказ — по низкой цене, которая не требует при этом массового производства. Я надеялся, что такие кооперативы могут выиграть у General Motors и General Electrics капиталистического мира, что, говоря языком экономистов, экономии на масштабе, присущей массовому производству и лежащей в основе силы этих компаний, будет брошен вызов, активируя процесс, который сможет по крайней мере ослабить корпоративную мощь и, возможно, проложить путь к достойному некапиталистическому будущему.

Я не просто выдавал желаемое за действительное. Я сделал впечатляющую ошибку, не сумев предвидеть, как из интернета вырастет новая форма капитала, а не куча некапиталистических кооперативов и как она сможет превратить такие компании, как General Motors и General Electric, в тени их прежних «я». Увлекшись ранним интернетом и его свободной от рынка, децентрализованной природой, я с головой оказался в пучине существенного диагностического заблуждения.

Ошибочно предполагая, что единственной серьезной угрозой капитализму является рост организованного труда, я полностью упустил из виду происходившую у меня на глазах эпическую трансформацию: как приватизация общественного интернета, которой помог кризис 2008 года, заставивший центральные банки открыть шлюзы государственных денег, породит новый, сверхмощный тип капитала. Как этот облачный капитал породит новый правящий класс. Насколько революционным окажется этот новый правящий класс, сумевший, используя свой облачный капитал, заставить почти всё человечество, включая многих капиталистов, работать на него либо бесплатно, либо за гроши. И, что самое важное, каким шагом назад всё это окажется в более грандиозной схеме освобождения человечества и планеты от эксплуатации.

Примечательно, что, как и в случае со всеми историческими преобразованиями, никто ничего подобного не планировал. Ни один капиталист не представлял себе, что станет обладателем облачного капитала. Ни один глава центробанка не собирался финансировать облачных капиталистов. Ни один политик не предвидел ущерба, который облачный капитал нанесет демократии. Точно так же, как капитализм возник против воли всех, включая не только королей и епископов, но и эксплуатируемых ими крестьян, расцвет облачных капиталистов случился вне поля зрения и за спиной подавляющего большинства, включая самых могущественных исторических агентов.

Зная то, что мы знаем сейчас, хочется задать еще два вопроса. Первый касается устойчивости господства облачных капиталистов. Пока я пишу, украинский конфликт начал разгонять инфляцию, которая возникла в результате пандемии, что заставило центральные банки прекратить печать новых денег. Если я прав в том, что именно потоки денег центральных банков финансировали облачный капитал, то не ослабеет ли его власть по мере иссякания этих рек? Могут ли старые добрые капиталистические конгломераты, опирающиеся на «земной» тип капитала, вернуться на вершину власти?

Второй вопрос, который ты настойчиво задаешь мне в моем воображении, в большей степени касается формулировок. Отличается ли жизнь под властью облачного капитала от жизни при «земном» капитализме? Действительно ли облачные капиталисты настолько отличаются от земных, что нам нужен новомодный термин — технофеодализм — для системы, в которой мы живем сегодня? Почему бы просто не назвать ее гиперкапитализмом или капитализмом платформ?

Это вопросы, на которые я попробую ответить в следующих главах. А сейчас давай вернемся на мгновение к твоему любимому Гесиоду. Помимо предупреждения о том, что каждая новая эпоха, созданная какой-либо революционной технологией, порождает поколение, которому «Не будет // <…> передышки ни ночью, ни днем от труда и от горя, // И от несчастий»[41], Гесиод также оставил нам важную аллегорию: аристократия богов, которые обитают над облаками, окружающими гору Олимп, представители которой ревниво держатся за свою непомерную власть над нами, смертными. Описывая мир так, как будто это естественный и вечный порядок вещей, Гесиод бросил человечеству вызов, задав трудный вопрос, который актуален для нас так же, как и для поколения железного века: могут ли смертные когда-либо заявить о своих правах на власть, принадлежащую аристократии, обитающей в облаках? И знаем ли мы, смертные, что с ней делать, если овладеем ею? Другими словами, не был ли Прометей глупцом, украв огонь технологий у богов? А если нет, то какова была бы задача современного Прометея в эпоху облачного капитала? Это главный вопрос, на который я постараюсь ответить в последней главе этой книги.

Действие романа «Дафнис и Хлоя» — старейшего сохранившегося любовного романа — разворачивается на острове Лесбос. Написанный во II веке нашей эры, он рассказывает о двух молодых людях, которые испытывают чувства друг к другу, но они настолько невинны, что не понимают, что происходит и что с этим делать. Только когда Хлоя начинает искать слова, чтобы описать красоту Дафниса, она начинает в него влюбляться.

«Когда слово правильно определено», — писала Симона Вейль в 1937 году, оно помогает «нам понять некоторую конкретную реальность или конкретную цель, или метод деятельности. Прояснить мысль, дискредитировать по сути бессмысленные слова и определить использование других с помощью точного анализа — делать это, как бы странно это ни звучало, может быть способом спасения человеческих жизней»[42].

Заманчиво думать, что на самом деле не имеет значения, как мы называем систему, в которой живем. Технофеодализм или гиперкапитализм, система такова, какова она есть, какое бы слово мы ни использовали для ее описания. Возможно, заманчиво, но совершенно неправильно. Громадное значение имеет использование слова «фашистский» только для тех режимов, которые действительно к ним относятся, и отказ от него для описания режимов, которые, какими бы омерзительными они ни были, не являются ими. Назвать вспышку вирусной инфекции пандемией может оказаться жизненно необходимым для мобилизации людей для борьбы с ней. Аналогично с глобальной системой, в которой мы живем сегодня: слово, которое мы используем для ее описания, может существенно повлиять на то, будем ли мы склонны увековечивать и воспроизводить ее, или же мы сможем подорвать или даже свергнуть ее.

Предположим, что мы живем в 1770-х, когда первые паровые двигатели начали приводить в действие водяные насосы, откачивающие воду из шахт и вращавшие колеса «темных фабрик сатаны» (по Уильяму Блейку[43]). Глядя, как их трубы извергают густой дым, который стелется вдоль реки Клайд в Бирмингеме и поднимается над Манчестером, мы бы не ошиблись, заговорив о зарождающемся «промышленном феодализме» или «рыночном феодализме». Технически мы были бы правы.

В тот период и в течение еще минимум целого столетия, куда бы мы ни взглянули, везде был феодализм. Феодалы господствовали в сельских районах, владели безусловным правом собственности на большинство домов в городских кварталах, командовали армиями и флотами, председательствовали в парламентских комитетах и правительственных органах. Даже в 1840-х, когда Маркс и Энгельс писали свой манифест, ставший ответом на наблюдаемые по всему миру последствия появления нового капиталистического класса, большая часть товарного производства всё еще осуществлялась под эгидой старого феодального класса, помещиков. Земельная собственность оставалась главным источником политической власти, а рента продолжала быть сильнее прибыли, особенно после Наполеоновских войн, когда землевладельцы вернули себе преимущество перед капиталистами, запретив импорт зерна своими Хлебными законами[44].

И всё же что-то критически важное было бы потеряно, если бы те, кто формировал язык той эпохи, не захотели отказаться от слова «феодализм», решив называть зарождающуюся систему не капитализмом, а промышленным или рыночным феодализмом. Смело называя ее капитализмом за столетие до того, как капитал стал доминирующей силой нашего общества, они открыли человечеству глаза на Великую трансформацию, разворачивавшуюся вокруг них в тот самый момент.

Куда бы мы ни взглянули сегодня, мы видим капитализм. Капиталисты продолжают владеть практически всем и управлять военно-промышленным комплексом. Они доминируют в парламентах, правительственных органах, СМИ, центральных банках и во всех могущественных мировых институтах, таких как Международный валютный фонд, Всемирный банк, Парижский клуб и Всемирная торговая организация. Рынки продолжают управлять жизнью, формировать умы и будоражить воображение миллиардов людей. Прибыль остается святым Граалем для масс, борющихся за выживание, а также для тех богатых людей, которые верят в получение прибыли как в самоцель. И так же, как Наполеоновские войны открыли второе дыхание феодальной власти, украинский конфликт и его инфляционные последствия возрождают силу «земного» капитала, оживив даже умирающую индустрию ископаемого топлива. И всё же, как и в 1770-х, описывать зарождающуюся у нас на глазах систему в терминах прошлого — называть ее гиперкапитализмом, или капитализмом платформ, или капитализмом рантье — значило бы не только расписаться в недостатке воображения, но и упустить момент Великой трансформации нашего общества, которая происходит сегодня.

 Мы видели, как облачный капитал возник с появлением общественного интернета (internet commons), и что он отличается от других видов капитала своей способностью воспроизводить себя без каких-либо затрат для своего владельца, превращая всех нас в облачных крепостных. Мы видели, как с переходом в онлайн Amazon начал работать как облачный феод, а традиционные бизнесы, выступая в качестве вассалов, платят Джеффу Безосу десятину за право им пользоваться. И мы видели, как облачные капиталисты из Большой цифры добились всего этого: оседлав потоки денег центральных банков, которые сделали прибыль необязательной. В конце предыдущей главы мы рассмотрели два непосредственных результата этого: постоянно растущая стоимость PropCom этого мира позволила частному капиталу выводить все активы, до которых они могут дотянуться, в то время как «Большая тройка» установила своего рода коллективную монопольную власть над целыми секторами промышленности. Так что же, по сути, изменилось? Что, если использовать самые простые термины, отличает этот мир от предыдущего, требуя, чтобы мы отказались от слова «капитализм» и заменили его на «технофеодализм»? Как я уже упоминал в конце предыдущей главы, всё очень просто: это торжество ренты над прибылью.

Что нужно сделать, чтобы капитализм умер? В юности у тебя был точный ответ: капитализм умрет, как доктор Франкенштейн, от своей собственной руки, закономерно став жертвой своего величайшего творения: пролетариата. Ты был убежден, что капитализм порождает две великие армии, обреченные на столкновение: капиталистов, которые физически не имели дела с теми революционными технологиями, которыми они владели; и пролетариев, которые проводили свои дни и ночи, работая в, на, под или с этими технологическими чудесами — от торговых судов и железных дорог до тракторов, конвейерных лент и промышленных роботов. Революционные технологии не представляли угрозы для капитализма, но ее представляли революционные рабочие, которые знали, как управлять этими невероятными машинами.

 Чем больше капитал доминировал в глобальной экономической и политической сфере, тем ближе две армии были к тому, чтобы схлестнуться друг с другом в решающей битве. Когда она завершится, впервые добро победит зло в планетарном масштабе. Таким образом, горькое разделение человечества на владеющих и невладеющих будет ликвидировано. Ценность больше не будет сводиться к цене. И человечество наконец примирится с самим собой, превратив технологию из своего хозяина в своего слугу.

На практике твое видение означало бы рождение настоящей, технологически продвинутой социалистической демократии. Общественный капитал и земля были бы задействованы в производстве товаров, необходимых обществу. Менеджеры отвечали бы перед сотрудниками, которые их избрали, перед клиентами и обществом в целом. Прибыль больше не действовала бы как движущая сила, потому что различие между прибылью и заработной платой больше не имело бы смысла: каждый сотрудник стал бы равноправным акционером, а его заработная плата вычиталась бы из чистой прибыли его предприятия. Одновременная смерть рынка акций и рынка труда превратила бы банковское дело из азартной игры в скучный, напоминающий коммунальные услуги сектор. Рынки и концентрированное богатство, следовательно, утратили бы свою зверскую власть над сообществами, что позволило бы коллективно решать, как обеспечивать всеобщее здравоохранение, образование и защиту окружающей среды.

В реальности всё сложилось совершенно иначе. Даже в таких западных странах, как Германия (и в течение некоторого времени Великобритания), где возникали сильные национальные профсоюзы, наемный труд не смог эффективно организоваться и в конечном счете смирился с идеей капитализма как «естественной» системы. Солидарность между рабочими Севера и Юга остается неосуществленной мечтой, а капитал продолжал набирать силу с каждым годом. При этом там, где революционеры, присягнувшие воплотить в жизнь твое видение, добились успеха, жизнь рано или поздно становилась похожей на нечто среднее между «Скотным двором» и «1984» Джорджа Оруэлла. Я никогда не забуду, как однажды, рассказывая ужасные истории о годах, проведенных в лагерях для греческих левых, ты признался, что больше всего тебя беспокоило ощущение, что, если бы наша сторона пришла к власти, ты, вероятно, оказался бы в той же тюрьме, только с другими охранниками. Это хорошо резонирует с разочарованием подлинных левых по всему миру: хорошие люди, искренне преданные идее справедливости, вроде тебя, оказываются либо в ГУЛАГе, охраняемом их бывшими товарищами, либо, что еще хуже, занимают высокие должности во власти такого рода, которая ненавистна их собственной идеологии.

Тем не менее твой прогноз почти сбылся, хотя и не так, как ты бы хотел. Капитализм действительно погибает от собственных рук, закономерно став жертвой своего величайшего творения: но не пролетариата, а облачных капиталистов. И мало-помалу два великих столпа, на которых держался капитализм — прибыль и рынки, заменяются. Увы, вместо посткапиталистической системы, которая должна была наконец-то примирить человеческие разногласия и положить конец эксплуатации людей и планеты, возникает другая, которая углубляет и универсализирует эксплуатацию такими способами, которые до сих пор могли вообразить себе разве что писатели-фантасты. Оглядываясь назад, хочется задать себе вопрос: папа, почему мы позволяли себе поддаться успокаивающему заблуждению, что смерть чего-то плохого обязательно принесет что-то лучшее? Сокрушительный вопрос Розы Люксембург «Социализм или варварство?»[45] не был риторическим. Ответом на него вполне могло бы стать варварство — или вымирание.

Значит, нам нужна новая история, которая сможет объяснить не то, что бы мы хотели, а то, что происходит на самом деле, и это будет история о том, как рента — определяющая экономическая черта феодализма — организовала свое победоносное возвращение.

Функционирование института ренты при феодализме понять достаточно легко: благодаря случайности рождения или по королевскому указу феодал получал определенные права на распоряжение участком земли, в том числе позволявшие ему предъявлять требование на часть урожая, произведенного крестьянами, которые родились и выросли на этой земле. При капитализме понимать значение ренты и отличать ее от прибыли гораздо сложнее, о чем свидетельствуют мои личные наблюдения, когда, будучи преподавателем университета, я пытался помочь своим студентам уяснить разницу между ними.

Арифметически разницы между ними нет: и рента, и прибыль исчисляются как деньги, оставшиеся после оплаты расходов. Разница более тонкая, качественная, почти абстрактная: прибыль зависима от рыночной конкуренции, а рента — нет. Причина в их различном происхождении. Рента вытекает из привилегированного доступа к дефицитным — то есть существующим в ограниченном количестве — ресурсам, таким как плодородная почва или участок, богатый ископаемыми; сколько бы денег вы ни вкладывали, вы не сможете произвести этих ресурсов больше, чем их существует. Прибыль, напротив, течет в карманы предприимчивых людей, которые инвестировали в создание вещей, которых иначе не существовало бы, — таких как лампочка Эдисона или iPhone Джобса. Именно этот факт — что эти товары были изобретены и созданы, и поэтому они могут быть переизобретены или улучшены кем-то другим, — делает прибыль уязвимой для конкуренции.

Когда Sony изобрела Walkman, первый мобильный и персональный Hi-Fi-плеер, она получила существенную прибыль. Затем конкуренция со стороны подражателей свела на нет прибыль Sony, пока, в конце концов, Apple не вышла на рынок со своим iPod, отправив всех конкурентов на свалку истории. Для рантье, напротив, рыночная конкуренция — лучший друг. Если Джек владеет зданием в районе, который делается более облагороженным в результате того, что другие владельцы вкладывают средства в его джентрификацию, собираемая им арендная плата увеличится, даже если сам он ничего предпринимать не будет — он буквально богатеет во сне. Чем предприимчивее соседи Джека и чем больше они инвестируют в этот район, тем выше он может поднимать арендную плату.

Капитализм победил, когда прибыль взяла верх над рентой, исторический триумф, совпавший с трансформацией производительного труда и собственности в товары, которые продавались через рынки труда и рынки акций соответственно. Это была не только экономическая победа. В то время как рента источала миазмы вульгарной эксплуатации, прибыль претендовала на моральное превосходство, выдавая себя за справедливую награду смелым предпринимателям, рискующим всем, прокладывая путь кораблю созидания через бурные течения конкурентных рынков. Тем не менее, несмотря на триумф прибыли, рента не исчезла окончательно, пережив Золотой век капитализма так же, как остатки ДНК наших древних предков, включая давно вымерших змей и микробов, продолжают прятаться в ДНК человека.

Капиталистические мегакорпорации, такие как Ford, Edison, General Electric, General Motors, ThyssenKrupp, Volkswagen, Toyota, Sony и все остальные, генерировали прибыль, которая многократно превышала ренту и помогала капитализму в его восхождении к мировому господству. Однако подобно рыбам-прилипалам, паразитирующим в тени больших акул, некоторые рантье не только выживали, но и неплохо процветали, питаясь щедрыми объедками, оставшимися после прибыли. Например, нефтяные компании получали гигантские земельные ренты за право на разработку определенных участков земли или дна океана — не говоря уже о незаслуженной привилегии наносить вред планете без каких-либо компенсаций.

Естественно, нефтяные компании пытаются легитимизировать свою добычу, представляя ее как капиталистическую прибыль и преувеличивая степень, в которой их доходы являются вознаграждением за инвестиции в интеллектуальные, недорогие технологии бурения, без которых (что, несомненно, правда) добытая нефть будет дороже нефти конкурентов. То же самое касается и девелоперов, земельная рента которых многократно превосходит прибыль от инновационной архитектуры. Или с приватизированными сетями электро- или водоснабжения, чьи доходы в основном обусловлены тарифными платежами, то есть рентой, которую им позволил извлекать политический класс. Всех этих мегарантье объединяет один мотив: они очень сильно хотели бы легитимизировать свою ренту, замаскировав ее под прибыль — что-то вроде отмывания прибыли от своей ренты.

После Второй мировой войны положение ренты улучшилось относительно простого выживания при раннем капитализме: она начала возрождаться благодаря связям в зарождающейся техноструктуре — по протекции сетей гигантских корпораций с огромными ресурсами, производительными мощностями и рыночным охватом, выросших из военной экономики. Прозорливые маркетологи и креативные рекламодатели, нанятые техноструктурой, помогли этому, изобретя нечто гениальное: лояльность к бренду.

Лояльность к бренду дает владельцу торговой марки возможность повышать цены, не теряя клиентов. Эта ценовая премия отражает более высокий статус покупателей Mercedes-Benz или компьютера Apple по сравнению с покупателями, скажем, более дешевого эквивалента, произведенного Ford или Sony. Эти премии составляют ренту бренда. К 1980-м брендинг достиг такой силы и изощренности в извлечении ренты «из воздуха», что молодые начинающие предприниматели меньше заботились о том, кто, где и как что-то производит, чем о владении правильными брендами.

Если в 1950-х идея лояльности бренду дала ренте шанс возродиться и расцвести, то облачный капитал, появившийся в нулевых, дал ей возможность отомстить прибыли и с триумфом вернуться. Ведущую роль в этом сыграла корпорация Apple. До появления iPhone гаджеты Стива Джобса были классическим примером товаров высшего класса, которые продавались по премиальным ценам, отражающим существенную ренту бренда, — так же, как Rolls-Royce и обувь Prada. Компания выдержала жесткую конкуренцию со стороны Microsoft, IBM, Sony и армии менее крупных конкурентов, продавая настольные компьютеры, ноутбуки и iPod, отличающиеся тщательно продуманным прекрасным дизайном и знаменитым удобством использования, что в конечном счете позволило Apple взимать значительную ценовую премию. Однако прорывом, превратившим Apple в компанию стоимостью в триллион долларов, стал iPhone — не только потому, что это был отличный и технически передовой мобильный телефон с большим экраном, но и потому, что он дал Apple ключ к совершенно новому сундуку с сокровищами: облачной ренте.

Гениальным ходом, который дал Стиву Джобсу возможность взимать ренту за доступ к облаку, стала его радикальная идея пригласить «сторонних разработчиков» использовать бесплатное программное обеспечение Apple для создания приложений, которые будут продаваться эксклюзивно через Apple Store. Одним махом Apple создала армию неоплачиваемых рабочих и вассальных капиталистов, чей упорный труд дал массу возможностей, доступных исключительно владельцам iPhone в виде тысяч желаемых приложений, которые инженеры Apple никогда не смогли бы создать сами в таком разнообразии или объеме.

Внезапно iPhone стал гораздо большим, нежели просто желанным телефоном. Это был билет в огромный Луна-парк возможностей, которые не могла предоставить ни одна другая компания по производству смартфонов. Даже если бы конкурент Apple, скажем, Nokia, Sony или Blackberry, сумел быстро отреагировать, выпустив более умный, быстрый, дешевый и красивый телефон, это не имело бы значения: только iPhone открывал ворота в Apple Store. Почему Nokia, Sony или Blackberry не сделали свой магазин? Потому что было слишком поздно: при таком количестве людей, подписанных на Apple Store, тысячи сторонних разработчиков не собирались тратить свое время и усилия на разработку приложений для десятка других, менее популярных платформ. Чтобы быть конкурентоспособными, неоплачиваемые сторонние разработчики Apple, в основном коллективы программистов или небольшие капиталистические фирмы, не имели другого выбора, кроме как работать через Apple Store. Чего им это стоило? Тридцатипроцентной феодальной ренты в пользу Apple от своих доходов. Таким образом, вассальный капиталистический класс вырос из плодородной почвы первого облачного феода: Apple Store.

Только одному конгломерату, помимо Apple, удалось убедить значительную часть этих разработчиков создавать приложения для собственного магазина: Google. Задолго до появления iPhone поисковая система Google стала центральным элементом облачной империи, которая включала электронную почту Gmail и видеохостинг YouTube, а позже к ним прибавились облачное хранилище Google Drive, навигация Google Maps и множество других онлайн-сервисов. Стремясь использовать преимущества своего доминирования с помощью облачного капитала, корпорация Google следовала другой стратегии, нежели Apple. Вместо того чтобы разрабатывать и производить физическое устройство — телефон — для конкуренции с iPhone она разработала Android — операционную систему, которую можно было бесплатно установить на смартфон любого производителя, включая Sony, Blackberry и Nokia, которые решили ее использовать. Идея заключалась в том, что если достаточное количество конкурентов Apple установят ее на свои телефоны, то пул смартфонов, работающих на программном обеспечении Android, будет достаточно большим, чтобы привлечь сторонних разработчиков для создания приложений не только для Apple Store, но и для магазина, работающего на программном обеспечении Android. Так Google создала Google Play, единственную серьезную альтернативу Apple Store.

Android был ни лучше ни хуже операционных систем, которые Sony, Blackberry, Nokia и другие создавали — или могли создать — самостоятельно. Но он обладал суперсилой: огромным облачным капиталом Google, действовавшим в качестве магнита для сторонних разработчиков, которых Sony, Blackberry, Nokia никогда не смогли бы привлечь самостоятельно. Могли ли они сопротивляться? Хотя и неохотно, но они были вынуждены принять роль вассальных капиталистических производителей телефонов, живущих на крохи прибыли от продажи своего оборудования, в то время как Google загребала облачную ренту, производимую другой толпой вассальных каперов и капиталистов: сторонние разработчики теперь выпускали приложения для продажи через Google Play.

В результате сформировалась мировая индустрия смартфонов с двумя доминирующими облачными корпорациями, Apple и Google, причем основная часть их богатства производилась неоплачиваемыми сторонними разработчиками, с продаж которых они оставляли себе фиксированную долю. Это не прибыль. Это облачная рента, цифровой эквивалент земельной ренты.

В течение этого же десятилетия Amazon усовершенствовала собственную формулу продажи физических товаров через глобальную цепочку поставок, проходящую по их облачной вотчине — amazon.com, динамику которой мы уже рассмотрели. Благодаря алгоритмически управляемой формуле электронной коммерции Amazon облачная рента больше не ограничивалась цифровым миром.

Финансируемые деньгами центральных банков, подкрепляемые средствами частного капитала, эти облачные феодалы расширили свои облачные вотчины на весь мир, извлекая гигантскую облачную ренту как из вассальных капиталистов, так и из облачных крепостных. Парадоксальным образом число капиталистов, полагающихся на добрую старую прибыль, росло, даже несмотря на то, что их норма прибыли снижалась, а власть исчезала. Аналогичным образом эти вассальные капиталисты продолжали пользоваться командной властью над большинством рабочей силы, зависящей от заработной платы, и продолжали владеть по крайней мере некоторыми из средств производства: своими компьютерами, своими автомобилями и фургонами, возможно, офисами, складами или фабриками. На самом деле далеко не все вассальные капиталисты являются мелкими ремесленниками, некоторые из них — крупные капиталистические корпорации. Но неважно, большие или маленькие, могущественные или нет, все вассальные капиталисты по определению в большей или меньшей степени зависят от продажи своих товаров через сайты электронной коммерции, будь то Amazon, eBay или Alibaba, при этом значительная часть их чистой прибыли отбирается облачными феодалами, от которых они зависят.

Тем временем пока Amazon заманивал производителей физических продуктов в свою облачную вотчину, другие облачные капиталисты сосредоточили свое внимание на прекариате. Такие компании, как Uber, Lyft, Grubhub, DoorDash, Instacart на Глобальном Севере, и их подражатели в Азии и Африке подключили к своим облачным вотчинам огромное количество водителей, курьеров, уборщиков, рестораторов, даже «специалистов по выгуливанию собак», взимая с этих сдельно оплачиваемых работников фиксированную долю их заработка. Облачную ренту.

Недавно я пересматривал немые домашние фильмы, снятые на кинопленку Super 8, коробку которых ты оставил мне в доме в Палеон-Фалироне, большинство снято во время твоих путешествий в 1960-х, когда по первому требованию сталелитейная компания, на которую ты работал, вручала тебе билет на самолет в Америку, Японию и Европу, чтобы ты закупил там самое современное оборудование, или в бывшие колонии Запада, чтобы ты помог агентам, обеспечивающим бесперебойные поставки высококачественной железной руды и коксующегося угля, подтвердить качество сырья. Одна из найденных мной кинопленок была помечена «1964 — Индонезия». Бόльшая часть отснятого материала посвящена автомобильной поездке из Джакарты. Рассматривая пейзажи, которые ты снимал, проезжая милю за милей по оживленным проселочным дорогам, я не мог не заметить придорожные варунги, вокруг которых собирались десятки местных жителей. Варунги, как ты объяснил, похожи на наши киоски в Греции, где дешево продают повседневные товары: от напитков, авторучек и газет до шампуня, аспирина и телефонных услуг.

Ты бы удивился, узнав, что Bukalapak, индонезийская фирма, занимающаяся облачными технологиями, скупила более трех с половиной миллионов варунгов, оцифровывая их услуги не только с целью перевода в облако местных небольших торговых точек, но и для финансиализации местных сообществ, которые от них зависят, с помощью ростовщических микрокредитов, дорогих цифровых денежных переводов и базовых банковских услуг. Джефф Безос, не теряя времени, отправил Jeff Bezos Expeditions в Индонезию и в 2021-м начал инвестировать в конкурента Bukalapak[46]. Valar Ventures Питера Тиля, сооснователя PayPal, раннего инвестора Facebook* и инициатора Palantir, делает то же самое. Так же поступил и крупный китайский технологический конгломерат Tencent.

От владельцев фабрик на Среднем Западе Америки до поэтов, пытающихся продать свою последнюю антологию, от водителей лондонского Uber до индонезийских уличных торговцев — все теперь зависят от какого-нибудь облачного феода, предоставляющего доступ к клиентам. Это своего рода прогресс. Прошли те времена, когда для сбора ренты феодалы нанимали головорезов, чтобы те ломали вассалам колени или проливали их кровь. Облачным капиталистам не нужно нанимать судебных приставов для конфискации имущества или выселения неплательщика. Ведь каждый вассальный капиталист знает, что с удалением ссылки с сайта своего облачного сюзерена он потеряет доступ к большинству своих клиентов. А с удалением одной-двух ссылок из выдачи поисковой системы Google или с нескольких сайтов электронной коммерции и из социальных сетей он может вообще исчезнуть из онлайн-мира. Отмытый и хорошо надушенный технотеррор — основа технофеодализма.

Если смотреть на эту картину в целом, становится очевидным, что мировая экономика всё меньше и меньше нуждается в смазке, которой раньше была прибыль, и всё больше зависит от облачной ренты. И поэтому восхитительная антиномия нашей эпохи становится очевидной: капиталистическая активность растет в рамках того же процесса энергичного накопления капитала, который ведет к деградации капиталистической прибыли и постепенно заменяет капиталистические рынки облачными феодами. Короче говоря, капитализм увядает в результате растущей капиталистической активности. Именно благодаря капиталистической активности зародился технофеодализм, который теперь стремительно набирает силу. В конце концов, разве могло быть иначе?

Я слышу твой голос: «Ты меня не убедил. Феодалы никогда не инвестировали ни во что, кроме интриг и насилия. Твои „облачники“, напротив, вкладывают огромные средства в самый высокотехнологичный капитал. Они являются олицетворением капитализма, инвестирующего гигантские суммы в исследования и разработки, чтобы выгоднее производить новые желанные товары, такие как персонифицированные результаты поиска, цифровые персональные помощники и приложения для телеконференций. Даже если им удается создать что-то похожее на феод, как это сделал Цукерберг с Facebook*, вскоре появляется конкурент, который сманивает миллионы пользователей в собственный многомиллиардный бизнес. Взгляни на внезапный рост TikTok, например!

Твои „облачники“ — полная противоположность ленивым графам и баронам и гораздо ближе к Томасу Эдисону, Генри Форду и Джорджу Вестингаузу, чем к любому феодалу. Если уж на то пошло, Янис, они капиталисты на стероидах — и, в конечном счете, даже если они всё больше и больше упиваются тем, что ты называешь облачной рентой, всё равно то, что они делают, является капитализмом. Называй это капитализмом рантье, если хочешь. Или облачным капитализмом. Или гиперкапитализмом. Но технофеодализм? Нет, я не вижу ничего подобного».

 Это правда, папа, что облачные капиталисты являются — или, по крайней мере, были в самом начале — капиталистами на стероидах. Это я никогда не буду оспаривать. В отличие от феодалов, которые получали право и возможность извлекать ренту из своих феодов с рождения, облачным капиталистам пришлось создавать свои феоды с нуля. И для этого, ты прав, они вложили гигантские суммы в свои технологии. Но остается вопрос: во что именно они инвестировали? И что получилось из их инвестиций?

Ты говоришь, что они инвестировали в создание новых товаров, но товар — это вещь или услуга, произведенная для продажи с целью получения прибыли. Мы не платим за результаты поиска, они не производятся для продажи. Alexa и Siri не берут плату за ответы на наши вопросы. Как и у Facebook*, Twitter, TikTok, Instagram*, YouTube, WhatsApp*, их цель совершенно иная: захватить наше внимание и изменить его фокус. И даже когда крупные технологические облачные корпорации заставляют нас платить за доступ к ИИ-ботам, как ChatGPT, или продают нам физические устройства, как Alexa, они не продают их как товары. Эти гаджеты сдаются в аренду или продаются по дешевке не ради незначительной (и часто отрицательной) прибыли, которую они на них получают, а для того, чтобы проникнуть в наши дома и, находясь в них, завладеть нашим вниманием. Именно эта власть над нашим вниманием позволяет им собирать облачную ренту с вассальных капиталистов, которые занимаются старомодным бизнесом по продаже своих товаров. В конечном счете инвестиции облачных капиталистов направлены не на конкуренцию на капиталистическом рынке, а на то, чтобы заставить нас вообще уйти с капиталистических рынков.

Я признаю, что у таких облачных капиталистов, как Стив Джобс, Джефф Безос, Марк Цукерберг, Сергей Брин, есть что-то общее с Эдисоном, Фордом и Вестингаузом: раздутое эго, огромные компании и готовность ломать всё старое, включая существующие рынки и государственные институты, чтобы укрепить свое господство. Но все капитаны Большого бизнеса начала ХХ века были сосредоточены исключительно на получении прибыли путем монополизации рынков и увеличении капитала путем строительства заводов и производственных линий. Они были бы первыми, кто увидел бы, что облачные капиталисты становятся сказочно богатыми без необходимости организовывать производство каких-либо товаров. Мало того, они свободны от давления рынка, требующего производить более дешевые, более качественные товары, или даже постоянного страха, что конкурент может придумать продукт, который полностью займет их долю на рынке.

«Но твои „облачники“ постоянно живут в таком страхе, — слышу я твое возражение. — Посмотри, как TikTok высосал пользователей и доходы у Facebook*. Или на экзистенциальную угрозу Netflix, которую представляет Disney Plus. Или на то, как сайт электронной коммерции Walmart отнимает долю рынка у Amazon. Разве это не та самая рыночная конкуренция, с которой столкнулись Ford, Edison и Westinghouse»?

Нет, папа, несмотря на сходство, это не так.

Подобные битвы и соперничества, приводящие к подъему и падению феодов, были неотъемлемой частью и при феодализме. Иногда требовались значительные усилия, чтобы феоды не пришли в упадок или не были завоеваны, особенно после 1350 года, когда эпидемия чумы, известная как «Черная смерть», привела к острой нехватке рабочей силы в Европе, и крепостные могли покидать свой феод и мигрировать в другой. Но мы не должны путать соперничество между феодами с рыночной конкуренцией.

Успех TikTok в переманивании внимания пользователей других социальных сетей обусловлен не более низкими ценами, которые он предлагает, или более высоким качеством «социальных связей» или ассоциаций, которые он обеспечивает. TikTok создал новый облачный феод для облачных крепостных, которые ищут другой онлайн-опыт. Disney Plus не предлагает зрителям те же фильмы и сериалы, что и Netflix, но по более низким ценам или в форматах с более высоким разрешением, — он предлагает фильмы и сериалы, недоступные на Netflix. Walmart не сбивал цены на товары на Amazon и не улучшал качество своих товаров — он использовал собственную базу данных, чтобы привлечь больше пользователей в свой недавно созданный облачный феод. Что касается корпорации Apple, пионера строительства облачных феодов, то она внедряет то, что она называет «правилами конфиденциальности» (например, не позволяет конкурентам, таким как Facebook* и Google, собирать данные владельцев iPhone), которые нацелены на то, чтобы не дать другим облачным феодалам изменять поведение любых пользователей, которых они разделяют, в результате чего Марк Цукерберг обвинил Apple во взимании «монопольной ренты» и «удушении инноваций».

Подобно Форду, Эдисону и Вестингаузу, облачные капиталисты, владеющие Amazon, Tencent, Alibaba, Facebook*, Apple и Google, инвестируют в исследования и разработки, в политику, маркетинг, борьбу с профсоюзами и картельные тактики, но опять же они делают это не для того, чтобы продавать товары с максимальной прибылью, а для того, чтобы извлечь максимальную ренту из своих вассальных капиталистов.

Великая трансформация от феодализма к капитализму была основана на узурпации капиталистической прибылью роли движущей силы нашей социально-экономической системы — у феодальной ренты. Вот почему слово «капитализм» оказалось гораздо более полезным и информативным, чем такой термин, как «рыночный феодализм». Именно этот фундаментальный факт — то, что мы вступили в социально-экономическую эпоху, движущей силой которой будет не прибыль, а рента, — требует от нас использования нового термина для ее описания. Думать о ней как о гиперкапитализме или капитализме рантье означало бы упустить этот существенный, определяющий принцип. И чтобы отразить возвращение центральной роли в ней ренты, я не могу придумать лучшего названия, чем технофеодализм.

Что еще важнее, определив и обозначив ее должным образом, я считаю, что теперь мы лучше подготовлены к пониманию смысла и важности этой системной трансформации и того, что поставлено на карту для всех нас.

Если бы мне пришлось выбирать кого-то одного, чтобы проиллюстрировать необходимость как слова, так и концепции технофеодализма для осознания нашего общего затруднительного положения, это был бы Илон Маск.

 Блестящий и неидеальный, сочетающий редкие инженерные таланты с нелепым и демонстративным публичным хвастовством, Маск является Томасом Эдисоном нашей эпохи — человеком, который, как вы помните, убил слона электрическим током, чтобы дискредитировать конкурента. Совершив революцию в отраслях, которые обычно являются кладбищем выскочек — от производства автомобилей до космических полетов и даже интерфейсов мозг–компьютер, Маск продолжил покупкой находящейся в кризисе социальной сети Twitter за десятки миллиардов долларов, рискуя в процессе всем, чего он достиг как производитель и инженер. Многие комментаторы высказали мнение, что Маск просто оказался очередным богатым ребенком, ищущим более впечатляющую игрушку, чем те, которые у него уже были. Но в его покупке была логика: технофеодальная логика, которая объясняет гораздо больше, чем образ мышления Маска.

Не стоит удивляться, если Маск действительно чувствовал себя неудовлетворенным. При всём своем успехе как производителя и несмотря на достижение статуса самого богатого человека в мире, ни его достижения, ни его богатство не дали ему возможности войти в новый правящий класс. Его автомобильная компания Tesla ловко использует облако, чтобы превратить свои автомобили в узлы цифровой сети, генерирующей Большие данные и привязывающей водителей к системам Маска. Его ракетная компания SpaceX и стая спутников, которыми она замусоривает низкоорбитальную периферию нашей планеты, вносят значительный вклад в развитие облачного капитала других магнатов. Но сам Маск? К сожалению для enfant terrible делового мира, у него нет шлюза к гигантской ренте, которую предоставляет облачный капитал. Но им может стать Twitter.

Сразу после того как Маск взял Twitter под свой контроль, он заявил о своей приверженности сохранению соцсети как «общественной площадки», где мы можем обсуждать всё и вся. Это была небольшая доза пропаганды, которая успешно отвлекла внимание общественности на бесконечные дебаты о том, должен ли мир доверять свой главный форум для кратких дебатов магнату, которого уже ловили на манипуляциях с правдой на этом же форуме. Пока либеральные комментаторы переживали из-за восстановления аккаунта Дональда Трампа, порядочные люди возмущались массовыми увольнениями сотрудников Twitter, а левые мучились из-за появления технически подкованной версии Руперта Мердока, Маск не спускал глаз с мяча. В откровенном твите он признался, что надеется превратить Twitter в «приложение для всего».

Что он имел в виду под «приложением для всего»? Он имел в виду не что иное, как шлюз к технофеодализму, который позволил бы ему привлекать внимание пользователей, изменять их потребительское поведение, превращать их в бесплатную рабочую силу в качестве облачных крепостных и, наконец, взимать облачную ренту с торговцев за право продажи ими своих товаров. В отличие от владельцев Amazon, Google, Alibaba, Facebook*, TikTok и Tencent, Маск не владел ничем способным развиться в «приложение для всего» и не имел ни возможности, ни времени, чтобы создать его с нуля. Только один такой интерфейс не принадлежал никакому другому магнату или гиперкорпорации и, следовательно, был доступен для покупки: Twitter.

Как частная вотчина, Twitter никогда не сможет стать свободной публичной площадкой. Вопрос на самом деле заключается в том, сможет ли Маск использовать его для создания крупного облачного феода и, таким образом, получить право на членство в новом технофеодальном правящем классе облачных капиталистов? Это будет зависеть от того, сможет ли он успешно увеличить облачный капитал Twitter, возможно подключив его к своей существующей сети Больших данных, которая постоянно пополняется его автомобилями и спутниками. Удачная или неудачная, покупка Маском Twitter показывает, как само понятие технофеодализма и перспектива, которую оно открывает, помогают нам лучше осознавать, что на самом деле происходит в нашем мире.

Это один конкретный пример, результат которого будет относительно ограниченным. Но технофеодализм также раскрывает более глобальную и насущную проблему, которая коснется нас всех.

Каждая Великая трансформация приносит с собой новый тип кризиса. Когда мы изобрели сельское хозяйство, неестественная концентрация одинаковых растений и животных в наших сообществах невольно привела к размножению болезнетворных бактерий, которые вызывали ужасные эпидемии. Приход капитализма породил экономические кризисы, такие как Великая депрессия. Сегодня технофеодализм усугубляет уже существующие источники нестабильности и превращает их в новые экзистенциальные угрозы. В частности, Великую инфляцию и кризис стоимости жизни, последовавшие за недавней пандемией, невозможно правильно понять вне контекста технофеодализма.

 В предыдущей главе я рассказал, как в течение двенадцати долгих лет после краха 2008-го центральные банки печатали триллионы, чтобы возместить убытки банкиров. Мы видели, как социализм для банкиров и режим жесткой экономии для всех остальных ослабили инвестиции, притупили динамику западного капитализма и подтолкнули его к состоянию позолоченной стагнации. Единственные серьезные инвестиции отравленных денег центральных банков в это время шли на накопление облачного капитала. К 2020-му облачная рента, начисляемая на облачный капитал, составляла большую часть совокупного чистого дохода развитого мира. Вот вкратце описание того, как облачная рента взяла верх, а прибыль отступила.

Не нужно быть левым, чтобы понимать, что победоносное возвращение ренты может означать только более глубокую и токсичную стагнацию[47]. Заработные платы тратятся огромным количеством людей, большинство из которых едва способны свести концы с концам. Прибыль инвестируется в средства производства, чтобы поддерживать способность капиталистов получать новую прибыль. Но рента обращается в собственность (особняки, яхты, произведения искусства, криптовалюты и т. д.) и упорно отказывается поступать в оборот, стимулировать инвестиции в полезные вещи и возрождать вялые капиталистические общества. Так начинается порочный круг: наступает более глубокая стагнация, заставляющая центральные банки печатать больше денег, что позволяет извлекать больше ренты и меньше инвестировать, и т. д.

Пандемия усугубила эту тенденцию. Единственным существенным отличием от периода до пандемии было то, что на этот раз — и впервые с 2008 года — часть новых триллионов, напечатанных центральными банками, была потрачена правительствами на раздачу денег населению, чтобы поддерживать жизнь своих граждан, пока они находились в изоляции. Тем не менее большая часть новых денег в конечном счете привела к росту цен акций крупных технологических корпораций. Этим объясняются цифры опубликованного в октябре 2020 года отчета швейцарского банка UBS о том, что миллиардеры увеличили свое богатство более чем на четверть (27,5 процента) в период с апреля по июль того же года, в то время как миллионы людей по всему миру потеряли работу или с трудом сводили концы с концами с помощью государственных программ[48].

В то же время закрылись порты, дороги и аэропорты, что привело к сокращению движения товаров в экономиках, которые в течение многих лет страдали от недостатка инвестиций, что истощило возможности местного производства. Что происходит, когда предложение внезапно сокращается? Особенно если сидящие на карантине массы получают некоторую финансовую поддержку с денежного дерева центральных банков? Цены на продукты, велотренажеры, хлебопечки, природный газ, бензин, жилье и множество других товаров взлетают до небес, и после дюжины лет стабильных цен наступает Великая инфляция.

Многие надеялись, что инфляция, вызванная блокадой цепочки поставок, будет умеренной. Ожидание того, что инфляция будет «временной», имело свою логику: переговорная сила рабочих в 2020-х была тенью их прежнего могущества, когда в 1970-х мощные профсоюзы могли добиваться повышения заработной платы выше уровня инфляции. Из этого следовало, что при отсутствии существенного повышения зарплат, после того как государственные программы отпусков и поддержки доходов закончатся, покупательная способность масс из-за роста цен быстро истощится, спрос на товары снизится, а цены упадут. Однако всё вышло иначе.

Инфляция никогда не бывает чисто денежным явлением, так же как деньги никогда не выступают лишь в качестве знака меновой стоимости. Когда по какой-либо причине цены на всё растут, начинается социальная силовая игра, в которой каждая сторона пытается оценить, насколько сильна ее переговорная позиция. Руководители предприятий пытаются выяснить, насколько они могут поднять цены — если не для сохранения уровня прибыли, то, по крайней мере, для возмещения растущих издержек. Рантье, как традиционные, так и облачные, прощупывают почву заявлениями о грядущем повышении арендных ставок. Работники оценивают, в какой степени им удастся настоять на повышении заработной платы, чтобы, по крайней мере частично, компенсировать более высокие счета, которые им приходится оплачивать. Правительства тоже играют в эту игру: вмешиваются ли они, используя более высокие доходы и поступления от налога на добавленную стоимость, чтобы помочь наиболее слабо защищенным слоям населения, прожиточный минимум которых уничтожает инфляция? Или они субсидируют Большой бизнес, поскольку на него давят высокие цены на энергоносители? Или ничего не делают, предпочитая наблюдать? Пока эти вопросы остаются без ответа, инфляция будет расти.

В такой силовой игре важнее всего, у кого власть. Если капитал доминирует над трудом, инфляция заканчивается, когда рабочие вынуждены согласиться с постоянным сокращением доли их заработной платы в общем доходе. Если правительство имеет власть над капиталом, как, например, в Китае, инфляция замедляется, когда капиталисты и рантье соглашаются на то, чтобы часть их добычи использовалась для погашения дефицита бюджета, долгов или расходов государства. Тогда вопрос, который встает перед нами, звучит так: что происходит в обществах, где облачный капитал доминирует над «земным», а труд находится в самом низу этой иерархии?

Происходят две вещи — одна более, а другая менее очевидная. На первый взгляд супермаркеты, энергетические компании и любые другие конгломераты, способные взвинтить цены выше себестоимости, получат сверхприбыль[49]. Однако менее очевидные, но более интересные последствия Великой инфляции в мире, переживающем свою раннюю технофеодальную фазу, деликатнее и естественным образом встроены в производственную ткань общества: традиционный капитал еще быстрее вытесняется облачным, ускоряя и усиливая всеохватывающее влияние технофеодализма. Вот два примера того, как это происходит.

Великая инфляция нанесла немецким автопроизводителям двойной удар: рост цен на топливо не только отпугнул их клиентов, но и увеличил издержки на электричество для производства автомобилей. Немецкая пресса даже всерьез начала обсуждать неминуемую деиндустриализацию Германии. Несмотря на то что беспокойство аналитиков было оправданным, в своих поспешных выводах они упустили суть происходящего.

 Немецкие автопроизводители, вероятно, продолжат в будущем производить не меньше автомобилей, чем в прошлом, по той простой причине, что они относительно быстро инвестировали в переход от производства бензиновых автомобилей прошлого к электромобилям будущего. Тогда можно было бы предположить, что ускорение перехода на электромобили, вызванное инфляцией, разгоняющей цены на энергоносители, сработает в их пользу, однако это не совсем так.

Ядро силы и успеха немецкого капитала — высокоточное машиностроение и электротехника. Немецкие автопроизводители, в частности, получали прибыль, создавая высококачественные двигатели внутреннего сгорания и все детали, необходимые для передачи движения от таких двигателей к колесам автомобиля: коробки передач, оси, дифференциалы и т. д. С точки зрения механики электромобили устроены гораздо проще. Большая часть их прибавочной стоимости — и прибыли, которую они приносят, — возникает из продажи программного обеспечения, которое ими управляет и подключает автомобиль к облаку, и тех данных, которые, в свою очередь, они производят. Другими словами, Великая инфляция заставляет немецкую промышленность производить товары, которые в гораздо большей степени полагаются на облачный, а не на традиционный капитал.

Проблема, таким образом, заключается в следующем: по сравнению со своими американскими и китайскими коллегами немецкие капиталисты не смогли достаточно быстро осознать преимущества инвестирования в облачный капитал — стать облачными капиталистами — и сильно отстают в этой новой игре. На практике они сами вытесняют себя из конкурентной позиции. Не имея возможности собирать достаточную облачную ренту, Германия лишится профицита, а вместе с ней пострадает и экономика Европейского союза, и его граждане, зависящие от профицита Германии.

Похожую историю можно рассказать об энергетическом секторе. После того как пандемия отступила и цены на энергоносители резко выросли, крупные нефтяные и газовые компании сколотили состояния. У ископаемого топлива открылось второе дыхание, что было похоже на рост цен, которым наслаждались землевладельцы времен Наполеоновских войн из-за прекращения импорта пшеницы в Великобританию. Но бежать на втором дыхании долго не получится. Так же как капиталистическая прибыль взяла верх над краткосрочным возрождением феодализма, когда начала стираться память о Наполеоновских войнах, так и Великая инфляция уже расширяет доступ облачного капитала в энергетический сектор.

Индустрия ископаемого топлива — это нечестивый союз феодальных контрактов и «земного» капитала: она опирается на лицензии на бурение на определенных участках земли или морского дна, за которые правительства и частные землевладельцы получают старомодную земельную ренту. Она также опирается на старомодные товары капитала, включая нефтяные вышки, танкеры и трубопроводы для подачи ископаемого топлива на огромные, заполненные турбинами и электродвигателями электростанции, вертикально интегрированные в генерирующие и распределительные компании, которые и эстетически, и экономически не так уж сильно отличаются от «темных фабрик сатаны» XIX века.

Возобновляемые источники энергии, напротив, лучше всего развертывать децентрализованным образом, а солнечные панели, ветряные турбины, тепловые насосы, геотермальные установки и приливные электростанции горизонтально интегрируются в широкие одноранговые сети. Они практически не нуждаются в лицензиях, которые влекут за собой земельную ренту, а их производительность зависит от цифровой инфраструктуры, работающей на сложном программном обеспечении, использующем искусственный интеллект. Короче говоря, зеленая энергетика является облачно-капиталоемкой примерно так же, как и производство электромобилей.

Переход с ископаемого топлива на зеленую энергию — срочный вопрос, который нельзя больше откладывать. При этом рост стоимости энергии, который является неотъемлемой частью Великой инфляции, казалось бы, отвлекает от этой цели, предлагая индустрии ископаемого топлива неожиданную и незаслуженную прибыль. Но это не будет длиться вечно. Достижения в области возобновляемых источников быстро снижают стоимость производства зеленой электроэнергии. Несмотря на то что жизненный цикл ископаемого топлива губительным для планеты образом продлевается, зеленая энергетика на основе облачных технологий растет и развивается, а вместе с ней растет и укрепляется относительная власть облачных капиталистов.

Технофеодализм имеет встроенную тенденцию сдерживать инфляцию, поскольку по своей природе он сжимает заработные платы, цены и прибыль. Но как именно будет разворачиваться Великая инфляция в краткосрочной перспективе, невозможно предсказать наверняка, потому что, как мы уже видели, инфляция всегда является симптомом интенсификации никогда не кончающейся классовой войны; ее траектория будет определяться в первую очередь политическими столкновениями и борьбой за власть. И, несомненно, расширяя масштабы облачного капитала, Великая инфляция в конечном счете негативно скажется на политической власти трудящихся, поскольку она превращает всё большее число людей в облачных пролетариев.

Тем не менее над будущим технофеодализма висит большой вопросительный знак: теперь, когда Великая инфляция заставила центральные банки прекратить печатать деньги, что привело к падению облачных акций и сокращению десятков тысяч рабочих мест в компаниях Большой цифры; когда нефтяные компании и супермаркеты снова получают сказочные прибыли, не лопнет ли технофеодальный пузырь? Разве он уже не лопнул?

Твой первоначальный вопрос состоял в том, сделает ли появление интернета капитализм непобедимым или станет началом его конца, и теперь ты знаешь мой ответ. Но, учитывая экономические потрясения в годы после пандемии, было бы разумно задаться вопросом, сохранятся ли те тенденции, которые я проанализировал, и окажутся ли фундаментальными принципы, которые я определил. Разве Великая инфляция не возродила капитализм?

Большинство экономических аналитиков не увидели в Великой инфляции ничего загадочного и, уж конечно, не нашли признаков какой бы то ни было глубинной исторической трансформации — ни технофеодальной, ни какой-нибудь еще. Для них инфляция была естественным следствием того, что центральные банки напечатали слишком много денег, а правительства расходовали их направо и налево во время пандемии. Когда в 2022-м растерянные управляющие центральных банков начали вынужденно поднимать учетные ставки, чтобы подавить спрос и остановить рост цен, эти обычно хладнокровные комментаторы едва могли сдержать торжествующие возгласы, испытывая несказанное удовольствие от картины очевидного признания банкирами своей ошибки[50]. Великая инфляция 2022-го была для них тем же, чем Реставрация Стюартов 1660-го для британских роялистов, — возвращением к привычным и знакомым моделям власти.

 Мало того, поскольку занимать и хранить деньги стало дороже, безумные годы, когда цена денег колебалась около нуля, закончились. Здравый смысл победил. Конечно, за это пришлось заплатить определенную цену, но кому не знакомо похмелье наутро после бурной вечеринки. С ростом процентных ставок финансисты, полагавшиеся на заемные деньги для игры на фондовых биржах, были вынуждены уйти с рынка, и, что неудивительно, цены на акции упали даже быстрее, чем выросли процентные ставки. И поскольку чем выше подъем, тем сильнее падение, именно облачные конгломераты, чья биржевая стоимость взлетела во время пандемии, больше всего пострадали от Великой инфляции. В течение 2022 года общая стоимость Большой цифры — акций крупных американских технологических компаний — сократилась на впечатляющие четыре триллиона долларов, хотя еще более примечательным, пожалуй, был тот факт, что их биржевая оценка в среднем оставалась выше допандемийного уровня. В то же время акции компаний, удачно оседлавших потребности карантинных затворников, таких как Peleton, Zoom и Carvana, резко упали. То же самое произошло с «мемными акциями», такими как AMC и GameStop, так называемыми SPAC и NFT, не говоря уже о Bitcoin, Dogecoin и других криптовалютах, манивших инвесторов ложными надеждами. Аналитическое сообщество перевело дух: технофеодализм, даже если он и пытался захватить власть на короткий период, оказался просто очередным лопнувшим пузырем.

С их точки зрения в центре нашего внимания, пока мы боремся с постоянной инфляцией, должна быть связь между ценами на энергоносители и продукты питания и украинским конфликтом, санкциями США в отношении различных стран, решорингом производства из-за перспектив новой холодной войны между Америкой и Китаем, старением населения, более строгим контролем миграции. Другими словами, всё возвращается в орбиту обычного хода дел при капитализме. Интересно то, что и многие левые нашли схожее утешение в Великой инфляции. Они могут ненавидеть бремя, которое инфляция возлагает на бедных, но приветствуют возвращение чувства уверенности в том, что мир снова имеет для них смысл. С ростом цены денег значительно выше нуля и падением рыночной стоимости таких компаний, как Meta, Tesla и Amazon, на землю возвращается старый капиталистический порядок, который они хорошо знают и умеют его достойно ненавидеть. Я чувствую, что и ты, папа, мог бы лелеять подобные мысли.

Что ж, мне жаль, но возврата к старым добрым плохим временам не будет.

Во-первых, цунами денег центральных банков уже напитало облачный капитал до критической массы. Он уже здесь, и он пришел, чтобы остаться — и доминировать, потому что его колоссальная структурная мощь по извлечению огромной облачной ренты из каждого общества на земле остается совершенно не затронутой. Это не первый случай, когда в пузыре накапливается капитал, который сохраняется после того, как пузырь лопнет. Америка обязана своими железными дорогами именно этой модели: тот пузырь лопнул еще в XIX веке, но не раньше, чем были проложены рельсы от Бостона и Нью-Йорка до Лос-Анджелеса и Сан-Диего, которые всё еще на месте. Совсем недавно, когда в 2001-м лопнул пузырь «доткомов», обанкротивший ранние интернет-компании, чьи акции на фондовом рынке рухнули до смехотворных уровней, он оставил после себя сеть оптоволоконных кабелей и серверов, которые обеспечивали инфраструктуру, лежащую в основе Интернета 2.0 и Большой цифры.

Во-вторых, деньги центральных банков на самом деле не иссякли. Этот поток всё еще течет, хотя и более медленными темпами, но этого тем не менее достаточно, чтобы поддерживать технофеодализм на плаву. Центральные банки не могут позволить себе полностью остановить печать денег, даже если это единственный способ победить Великую инфляцию. Недавние банкротства крупных банков в США и Швейцарии напомнили американским и европейским центральным банкам, что, если они посмеют изъять триллионы, которые они влили в экономики Североатлантического союза, торнадо волатильности готово ударить по рынку государственного долга Соединенных Штатов стоимостью двадцать четыре триллиона долларов — то есть по самому фундаменту международного банковского дела и финансов . Европейский центральный банк знает, что он рискует столкнуть все немецкие банки и государство Италия в пучину банкротства и тем самым взорвать евро. Банк Японии, первый центральный банк, практиковавший энергичное печатание денег еще с 1990-х, отказывается даже представить себе прекращение этой практики. Что касается Банка Англии, то, после официального объявления 28 сентября 2022 года о прекращении «количественного смягчения», ему пришлось позорно отступить, напечатав дополнительно шестьдесят пять миллиардов фунтов стерлингов, чтобы успокоить рынок государственного долга Великобритании[51]. Короче говоря, деньги центральных банков не прекратят свое свободное течение, продолжая играть ту системную роль, которую когда-то играла капиталистическая прибыль.

В-третьих, облачный капитал к сегодняшнему дню настолько хорошо закрепился и окопался, что его поддерживает и увеличивает не только поток денег центральных банков и собственная способность накапливать облачную ренту, но и каждое новое достижение текущего технологического развития по мере их возникновения: от потребности в бо́льшем количестве возобновляемых источников энергии и беспилотных автомобилей до спроса на дешевые онлайн-курсы для молодежи, которая больше не может позволить себе неподъемные образовательные кредиты, облачный капитал расширяет свою сферу деятельности в геометрической прогрессии. Как ни парадоксально, но, как мы видели в случае с электромобилями и зеленой энергией, это даже включает в себя саму Великую инфляцию, которая делает большую часть тяжелой работы по великому перераспределению власти от «земного» капитала к облачному — одним словом, от капитализма к технофеодализму.

Цель этой главы состояла в том, чтобы убедить тебя, что термин «технофеодализм», в отличие от различных вариантов эпитетов к понятию «капитализм», может помочь нам, по словам Симоны Вейль, «понять некоторую конкретную реальность или конкретную цель, или метод деятельности». Я утверждаю, что технофеодализм качественно отличается от капитализма, и, таким образом, этот термин раскрывает важнейшие аспекты реального мира такими способами, которые не под силу названиям вроде «капитализм рантье», «капитализм платформ» или «гиперкапитализм». Настало время задействовать его объяснительную силу на полную мощность, поскольку я считаю, что это поможет понять не только наше социально-экономическое положение, но и титаническую борьбу за власть, которая, возможно, будет определять контуры этого столетия: новую холодную войну между Соединенными Штатами и Китаем.

Пятнадцатого мая 2019 года президент США Дональд Трамп издал указ, фактически запретивший Google лицензировать использование своей операционной системы Android на смартфонах, производимых китайским телекоммуникационным конгломератом Huawei. Трамп фактически изгонял Huawei из глобального облачного феода Google. Вашингтон также приказал европейским правительствам прекратить использование оборудования Huawei для планируемого развертывания мобильных сетей 5G на континенте. Это было гораздо больше, чем просто трампистская глупость. Когда Белый дом занял демократ Джо Байден, новая холодная война с Китаем, начатая Трампом, лишь набрала обороты — особенно в октябре 2022 года когда, как пишет New York Times, «Белый дом ввел масштабные ограничения на продажу Китаю полупроводников и оборудования для производства микросхем, пытаясь ограничить доступ страны к критически важным технологиям». По сути, Байден заявил Пекину: Соединенные Штаты разрушат ваши мечты о технологически развитой экономике[52].

Что это значит? Чтобы объяснить свои решения, и Трамп, и Байден ссылались на опасения по поводу угрозы национальной безопасности и разыгрывали карту многолетней напряженности вокруг независимости Тайваня и действий Китая в Южно-Китайском море. Но ни существование в Китае коммунистического режима, ни его позиция по Тайваню не были чем-то радикально новым, так же как и исходящая от Китая «угроза национальной безопасности Соединенных Штатов» не стала ни неотложной, ни неожиданной. Более того, где были эти «опасения», когда десанты менеджеров и инженеров Apple и многих других американских корпораций с середины 2000-х высаживались вдоль побережья коммунистического Китая и строили там свои заводы? Или когда Вашингтон изо всех сил пытался провести Китай во Всемирную торговую организацию в 1990-х? Или после 2008-го, когда Пекин нарастил долю внутренних инвестиций с примерно тридцати до более чем пятидесяти процентов ВВП, создав глобальный спрос на продукцию Европы и Америки и тем самым помогая спасти финансиализированный капитализм, лидерами которого являются США, от самого себя? Почему эти «опасения» внезапно и задолго до украинского конфликта привели к новой холодной войне?

Чтобы решить эту головоломку, мы должны ненадолго вернуться к притче о Минотавре.

Напомню, что до Шока Никсона 1971-го любой неамериканец с большим количеством долларов мог обменять их по своему желанию на золото, принадлежащее правительству США, по фиксированной цене тридцать пять долларов за унцию. Пока Америка экспортировала в Европу и Азию больше товаров, чем импортировала, как это было после окончания войны и вплоть до 1965 года, положительное сальдо торгового баланса означало, что каждый раз, когда Америка отправляла самолет или холодильник во Францию или Японию, иностранные доллары, которыми за них платили, возвращались домой, в США, а золотые запасы Америки оставались неприкосновенны. Однако к середине 1960-х торговый баланс Соединенных Штатов стал дефицитным, поскольку страна закупала за границей товары большей долларовой стоимости, чем продавала. Это привело к тому, что потоки долларов устремились из Америки в Европу и Азию и стали накапливаться там, не возвращаясь обратно. И чем больше был торговый дефицит США, тем больше у иностранцев было желания покупать американское золото. Со временем они стали беспокоиться, что у правительства США недостаточно золота, чтобы покрыть то количество долларов, которое оказалось у них на руках, и начался набег на подвалы ФРС. Чтобы не лишиться всего золотого запаса, 15 августа 1971 года Никсон объявил всему миру, что США больше не будут обменивать заграничные доллары на золото по этой фиксированной цене. Другими словами: больше никакого золота из наших хранилищ для иностранцев. Наши доллары теперь ваша проблема.

Неамериканские центральные банки внезапно оказались лишены иной альтернативы, кроме как использовать доллары вместо золота в качестве резервов для обеспечения стоимости своей валюты. Доллар начал напоминать… долговую расписку. После так называемого Шока Никсона мировая финансовая система фактически держалась на долговых расписках, выпущенных гегемоном, который мог указывать, что иностранные держатели долговых расписок могут с ними делать, а что им делать не разрешалось. Америка теперь была страной с дефицитом внешней торговли, но она не была похожа ни на одну другую страну с подобным дефицитом. «Обычные» страны, импортировавшие больше, чем экспортирующие, такие как Франция, Греция или Индия, должны были занимать доллары, чтобы укрепить свою валюту, и повышать процентные ставки внутри страны, чтобы остановить отток денег. Америке не нужно было делать ничего из этого. Другими словами, она нашла волшебную формулу, о которой каждая империя до тех пор только мечтала, — как убедить богатых иностранцев и иностранные центральные банки добровольно финансировать одновременно ее правительство и импорт!

Так возник Минотавр. Вместо того чтобы продавать миру свои товары, Америка предложила ему альтернативное использование своих долларов: инвестировать их в Уолл-стрит. Там был создан механизм, который мог перерабатывать азиатский и европейский профицит (в основном китайский и немецкий) в производственные инвестиции для США. И они платили эту дань Минотавру, и мир и процветание для всех продолжались — пока, конечно, всё это не рухнуло в 2008-м.

Как это связано с новой холодной войной между Америкой и Китаем? С 1971 года любой неамериканский капиталист, накопивший значительное богатство в долларах, сталкивался с одной и той же проблемой: что делать с долларами в стране, где невозможно ими платить? Единственным вариантом было вернуть их в Америку и инвестировать там. Однако иностранные капиталисты вскоре обнаружили, что правительство США не похоже на другие правительства. В Великобритании, Греции или Испании богатые иностранцы могли покупать всё, что им заблагорассудится. Вашингтон недвусмысленно дал понять немецким, японским и (позже) китайским капиталистам: в нашей стране, Соединенных Штатах Америки, вы можете покупать недвижимость. Вы можете покупать наши государственные долги. Вы можете покупать небольшие, незначительные компании, обанкротившиеся фабрики нашего «ржавого пояса» и, конечно, запутанные деривативы Уолл-стрит. Но держите свои грязные руки подальше от нашего Boeing, нашего General Electric, нашей Большой цифры, нашей Большой фармы и, конечно, наших банков.

Это возвращает нас к санкциям, наложенным Трампом на Huawei, и объявлению Байденом экономической войны китайским технологическим компаниям. Основная логика этих запретов была прямым продолжением того же мышления, адаптированного к технофеодальным реалиям после 2008 года: с облачным капиталом, доминирующим над «земным», поддержание гегемонии США требует больших усилий, чем просто мешать иностранным капиталистам скупать американские капиталистические конгломераты, такие как Boeing и General Electric. В мире, где глобальный облачный капитал не имеет границ и способен перекачивать облачную ренту из любой точки мира, поддержание гегемонии США требует прямой конфронтации с единственным классом облачных капиталистов, который стал угрозой, готовой бросить вызов их собственным, — с Китаем.

Истинные гегемоны побеждают не силой, а предлагая фаустовские сделки, от которых невозможно отказаться. Одной из таких была «Теневая сделка», как однажды описал мне ее китайский чиновник, которая лежала в основе экономических отношений США и Китая до начала новой холодной войны. По сути, это было неявное предложение правящего класса Америки правящему классу Китая — предложение, прямо эквивалентное предложению Минотавра: мы будем поддерживать высокий спрос на вашу продукцию, используя наш торговый дефицит. Мы также переместим наше промышленное производство на ваши заводы. Взамен вы добровольно инвестируете свою прибыль в наши финансовый сектор, страхование и недвижимость — любовно именуемые FIRE (Finance, Insurance and Real Estate).

Это был проверенный рецепт. С тех пор как Никсоновский шок превратил доллар в высоко востребованную долговую расписку, американцы скупали почти всё, что могли произвести японские заводы, расплачиваясь долларами, поэтому у японских капиталистов не было иного выбора, кроме как инвестировать в американский FIRE. После знаменитого визита Никсона в Пекин в 1972 году и установления дипломатических отношений с КНР после десятилетий отсутствия коммуникации и даже войны, визита, обозначившего стратегию Америки по вбиванию клина между Китаем и СССР, — американцы рассматривали Китай как еще одну Японию в широком смысле слова. Это видение Дэн Сяопин в конечном счете и воплотил в жизнь, открыв Китай для Запада.

 Японская электроника, китайская одежда и корейские телевизоры заполнили полки в Walmart, в то время как прибыль, полученная капиталистами Японии, Китая и Кореи, вкладывалась в казначейские облигации США, поля для гольфа, небоскребы и деривативы Уолл-стрит. Начиная с 1970-х глобализированный капитализм был основан на увлекательной переработке производственной прибыли — в основном азиатской — в американскую ренту, которая, в свою очередь, поддерживала американский импорт, обеспечивавший азиатские фабрики достаточным спросом.

Почему китайцы называют это «Теневой сделкой»? Потому что к этому пакту, подписанному правящими классами Америки и Восточной Азии, была сноска мелким шрифтом, в которой оговаривались страдания рабочих по обе стороны Тихого океана. Американские рабочие столкнулись с эксплуатацией и обнищанием, которые стали результатом недоинвестирования и превращения их промышленных центров в «ржавый пояс», поскольку производство переехало в Азию и развивающиеся страны Глобального Юга. Тем временем в быстро индустриализирующихся прибрежных городах Китая рабочие страдали от бешеной эксплуатации, связанной с чрезмерными инвестициями, — как будто разжиревшие от чрезмерных инвестиций заводы Глобального Севера мигрировали в китайские города, где местная рабочая сила должна была выживать на зарплаты и социальные пособия, характерные для Глобального Юга. Разные страдания, один и тот же глобальный процесс рециркуляции[53].

Это был тот аспект глобализации, в котором Восток сходился с Западом. Но кроме Китая был и Глобальный Юг — страны Азии, Африки и Латинской Америки с вечным дефицитом внешней торговли и слабой экономикой, постоянно страдающие от нехватки долларов, которые им приходилось занимать на Уолл-стрит, чтобы импортировать лекарства, энергию и сырье, необходимые для производства собственного экспорта, который был нужен, чтобы заработать необходимые для погашения кредита доллары. Неизбежно время от времени доллары у них заканчивались, и они больше не могли платить по кредиту. В этот момент Запад посылал к ним своих судебных приставов — Международный валютный фонд, которые одалживали недостающие доллары при условии, что правительство-должник передаст воду, землю, порты, аэропорты, электросети и телефонные сети страны, даже ее школы и больницы, местным и международным олигархам, которые, получив контроль над этими компаниями и активами, не имеют иного выбора, кроме как направлять свои доходы на Уолл-стрит. Это был неоколониальный аспект того же глобального механизма рециркуляции доллара, который обеспечил гегемонию США или, если использовать мою любимую аналогию, царство Минотавра.

Затем случился финансовый кризис 2008 года. Он привел к двум событиям, которые совместно дали старт сегодняшней новой холодной войне: кризис укрепил позицию Китая в глобальном механизме рециркуляции прибыли и дал толчок наращиванию облачного капитала как в Соединенных Штатах, так и в Китае. Чтобы увидеть, как это привело к разделению мира на два новых блока или, если быть точнее, на два облачных суперфеода, полезно немного углубиться в гиперэволюцию Китая после 2008 года.

Как упоминалось в начале главы, когда финансовая пирамида Уолл-стрит рухнула, Китай стабилизировал мировой капитализм, увеличив внутренние инвестиции до уровня более чем половины национального дохода. Это сработало, поскольку китайские инвестиции компенсировали большую часть мирового спада, вызванного переходом Запада к политике жесткой экономии[54]. Международный статус Китая вырос, а его накапливающийся долларовый профицит позволил Пекину в дополнение к подпитке Уолл-стрит стать крупным инвестором в Африке, Азии и даже в Европе через свою знаменитую инициативу «Один пояс, один путь». (Разумеется, за эту сияющую новую роль пришлось заплатить свою цену: чтобы поднять инвестиции на такие высоты, доля пирога китайских рабочих должна была сократиться, в то время как китайские рантье, работающие в секторе FIRE самого Китая, серьезно разбогатели. Инвестиции росли, в частности за счет кредитов, в качестве залогов по которым выступала земля, предоставленная местными властями застройщикам. Таким образом, инвестиционный рывок после 2008 года шел рука об руку с ростом цен на жилье и землю по всему Китаю.)

Точно так же, как облачный капитал вырос в США за счет денег ФРС, облачный капитал в Китае образовался за счет инвестиционного рывка Пекина. Крупные технологические компании — Большая цифра Кремниевой долины — вскоре обнаружили сильного конкурента: Большую цифру Китая. Запад недооценивает эти компании. Мы думаем о Baidu как о китайской копии Google. Об Alibaba — как о подражателе Amazon. На самом деле они представляют собой нечто гораздо большее. Чтобы понять масштаб и природу пяти крупнейших китайских облачных конгломератов — Alibaba, Tencent, Baidu, Ping An и JD.com, — проведем следующий мысленный эксперимент.

Представь, что мы на Западе объединили бы в один портал Google, Facebook*, Twitter, Instagram* и версию китайского TikTok, которая всё еще доступна американским пользователям. Затем добавили туда приложения, которые играют бывшую роль телефонных компаний: Skype, WhatsApp*, Viber, Snapchat. Добавим к этому облачные сервисы электронной коммерции, такие как Amazon, Spotify, Netflix, Disney Plus, Airbnb, Uber и Orbitz. Наконец, приправим PayPal, Charles Schwab и собственными приложениями всех остальных банков Уолл-стрит. Мы уже почти у цели. Но есть еще кое-что…

В отличие от крупных технологических компаний Кремниевой долины, китайская Большая цифра напрямую связана с государственными учреждениями, которые используют эту всепроникающую облачную агломерацию: регулируют городскую жизнь, оказывают финансовые услуги гражданам, не имеющим банковских счетов, связывают людей с государственными учреждениями здравоохранения, ведут наблюдение с помощью систем распознавания лиц, управляют беспилотными автомобилями на улицах — и, за пределами своих границ, соединяют африканцев и азиатов, участвующих в китайской инициативе «Один пояс, один путь», с их облачным суперсюзереном.

Ключевым моментом здесь является неразрывная интеграция коммуникации, развлечений, электронной коммерции, иностранных инвестиций и многого другого с цифровыми финансовыми услугами: портал в облачную ренту. Когда я писал это предложение[55], WeChat, мобильное приложение для обмена сообщениями, принадлежащее Tencent, отправило тридцать восемь миллиардов сообщений за один день. Его пользователям не нужно было выходить из приложения WeChat, чтобы совершить платеж. Слушая музыку, прокручивая социальные сети, отправляя сообщения своим семьям, они могут использовать одно и то же приложение для отправки денег любому человеку в Китае, а также любому из миллионов людей за пределами Китая, которые загрузили WeChat и открыли счета в юанях в любом китайском банке.

Совершив этот огромный скачок в сфере финансовых услуг, китайские облачные феодалы получили доступ к всеохватывающему наблюдению за социальной и финансовой жизнью своих пользователей. Если облачный капитал — это средство производства изменения поведения, китайские облачные феодалы накопили облачный капитал, превосходящий самые смелые мечты их конкурентов из Кремниевой долины, которые, по сравнению с ними, обладают гораздо меньшей мощностью на душу населения для накопления облачной ренты. Американская Большая цифра делает всё возможное, чтобы наверстать упущенное[56] . Но для правителей Америки становится пугающе очевидным, что китайские облачные феодалы уже обрели власть, которой американские облачные феодалы пока лишь пытаются подражать: власть, вытекающую из успешного слияния облачного капитала и финансов — или облачных финансов.

Это технофеодализм с китайским лицом. С момента его возникновения было лишь вопросом времени, когда геополитическая борьба за гегемонию между США и Китаем разделит мир на два конфликтующих облачных суперфеода.

Люди часто спрашивают, когда закончится господство доллара — и не заменит ли его китайский юань в качестве мировой резервной валюты. Но этот вопрос игнорирует важный факт: господство доллара вполне устраивало большинство стран, включая Китай.

Оно позволяло странам с большим торговым профицитом, таким как Китай и Германия, конвертировать свое избыточное производство — чистый экспорт — в собственность и ренту в Соединенных Штатах: недвижимость, государственные облигации США и любые компании, которыми Вашингтон разрешал им владеть. Без глобальной роли доллара китайские, японские, корейские или немецкие капиталисты никогда бы не смогли извлечь такую колоссальную прибавочную стоимость из своих рабочих, а затем спрятать ее в надежном месте. Как блестяще сформулировал профессор Майкл Петтис, американский экономист, много лет работающий и преподающий в Пекине:

Поэтому ошибочно полагать, будто единственным защитником доллара являются США. Любой, кто попытается положить конец гегемонии доллара, в равной степени встретит сопротивление со стороны немецких промышленников, саудовских шейхов и европейских банкиров. Последнее, что хотели бы видеть французские и голландские экспортеры, — это возвышение евро и занятие им трона доллара. Если кто-то когда-либо действительно желал падения доллара, это те, кому попытки Вашингтона сменить режим угрожали напрямую[58]. Что касается не государств, а людей, то единственные, кто может больше всего выиграть от отмены глобальной роли доллара, — это американские рабочие и средний класс.

Тот факт, что «Теневая сделка» между США и Китаем не имела бы смысла в отрыве от текущего статуса доллара, означает, что у Вашингтона не было причин чувствовать угрозу со стороны экономического роста Китая. Если уж на то пошло, американские чиновники считали это функциональным для гегемонии США. Пока китайским капиталистам был нужен доллар для извлечения прибавочной стоимости из китайских рабочих, даже Коммунистическая партия Китая считалась союзником, хотя и ненадежным. Однако всё изменилось с ростом облачного капитала.

Сравним тонну алюминия, доставленного из Шанхая в Лос-Анджелес, с таргетированной рекламой, которую видят американцы в принадлежащей китайцам социальной сети TikTok. И то и другое приносит доллары китайским компаниям. Разница в том, что первая пачка долларов зависит от куска металла, произведенного в Китае, который физически перемещается в Америку, тогда как доллары, заработанные TikTok на территории США, не требуют такой физической миграции. Давайте разберемся, почему это так и как эта разница демонстрирует суть геостратегического значения облачного капитала.

Чтобы произвести дополнительную тонну китайского алюминия для экспорта в Америку, китайским капиталистам нужно, чтобы американский клиент был готов заплатить сумму в долларах, которая покроет стоимость добычи необходимой энергии и бокситов плюс прибыль. Учитывая ограниченные продажи американских товаров в Китае, этот американский клиент не был бы готов платить в долларах, если бы у США не было торгового дефицита с Китаем. Кроме того, Америка не смогла бы поддерживать этот торговый дефицит без мирового доминирования доллара. Короче говоря, для того чтобы указанная тонна алюминия из Китая прибыла в какой-нибудь порт на западном побережье Америки, необходимы две вещи: бесспорная гегемония доллара и отрицательные числа на торговом балансе Америки с Китаем.

TikTok, напротив, не нуждается в поступлении долларов от американских клиентов для производства новых продуктов для рынка США. Его серверы уже установлены, оптоволоконные кабели проложены, алгоритмы написаны, и всё это было сделано и продолжает совершенствоваться и обслуживаться за счет внутренних китайских денег. Демонстрация еще одного вирусного видео его американской клиентской базе не требует дополнительных (или добавочных) затрат. Именно это имеет решающее значение: TikTok может, таким образом, перекачивать облачную ренту с рынка США в Китай, не полагаясь ни на торговый дефицит Америки, ни на превосходство доллара над юанем. Не нуждаясь в долларах для создания своего облачного капитала, TikTok использует их, чтобы напрямую, беспрепятственно и со скоростью света загребать свою облачную ренту, деноминированную в долларах. Фокус власти, таким образом, смещается в сторону Китая, что снижает ценность «Теневой сделки» для американского правящего класса и государства.

По мере того как китайский облачный капитал растет по отношению к «земному», богатые и могущественные люди Китая оказываются всё менее и менее подверженными влиянию властей США на регулирование потоков китайских товаров, проходящих через их порты. Поэтому было лишь вопросом времени, когда Вашингтон сделает попытку восстановить условия «Теневой сделки» и вытекающих из нее преимуществ для бизнеса и правительства США. Администрация Трампа перешла Рубикон, наложив на технологические компании Huawei и ZTE санкции, которые должны были почти полностью их уничтожить, а также предприняв шаги по американизации TikTok, запретив его загрузку из любых американских магазинов приложений[59]. Несмотря на обычную риторику по поводу «угрозы национальной безопасности», причины этих действий скрываются под весьма условной маской. Поскрести их, и выявится настоящая мотивация: серьезная — и вполне логичная — обеспокоенность угрозой для Уолл-стрит и Кремниевой долины, создаваемой ростом китайских облачных финансов, которые сдвигают баланс сравнительных преимуществ «Теневой сделки» от Америки в сторону правящего класса Китая. По сравнению с первой холодной войной, под новой почти нет политической подоплеки, только голые классовые интересы технофеодалов.

Тем не менее «Теневая сделка» не подвергалась непосредственной опасности, пока для всего мира доллар оставался незаменимой долговой распиской, позволяющей богатым неамериканцам получать доступ к американской собственности и ренте. В конце концов, что еще могут сделать китайские облачные капиталисты со всеми этими долларами, которые они получают в виде облачной ренты в Соединенных Штатах, Европе и остальном мире? Их зависимость от доступа к рынкам США давала администрации Трампа уверенность, что китайцы без особого сопротивления примут ограничения, наложенные на власть и влияние своего облачного капитала.

В некотором смысле Трамп пытался сделать с Китаем то, что Рейган сделал с Японией в 1985 году в рамках так называемого соглашения «Плаза», которое заставило японское правительство значительно ревальвировать иену и, таким образом, ограничить возможности японских экспортеров получать прибыль от американских продаж и, в более широком смысле, от торгового дефицита США. Добиться согласия японского правительства удалось быстро и без особого шума, в результате японская экономика впала в перманентную стагнацию, от которой японский капитализм так до сих пор и не оправился[60]. Но как отреагировал Китай?

К огромному удивлению Трампа, выяснилось, что Китай — это не Япония. Находясь вне зоны действия оборонного зонтика Америки, не обязанный содержать на своей территории гигантские военные базы США, вроде той, что расположена на Окинаве, Пекин не видел необходимости подчиняться Вашингтону, как это сделал Токио в 1985 году. Что особенно важно, у Китая также была собственная Большая цифра, при этом обладающая впечатляющими возможностями облачного финансирования, которая подкрепляла его независимую позицию. Неудивительно, что, столкнувшись с агрессивными действиями Трампа, Китай не стал уступать своей позиции в рамках «Теневой сделки» и продолжил перерабатывать китайские прибыли в американские активы. Пекин не только не поддался давлению и не стал ревальвировать юань (как согласилась сделать с иеной Япония), но и помог своей Большой цифре, такой как Huawei и ZET, зализать нанесенные ей тяжелые раны и приступить к созданию собственных операционных систем и программных платформ. Несмотря на огромные затраты, правители Китая понимали, что их будущее зависит от того, не заставят ли их сдать своих облачных капиталистов и, конечно же, свои облачные финансы на растерзание Америке. И поэтому в течение первого года пребывания Байдена в Белом доме «Теневая сделка» между китайскими капиталистами и американскими рантье продолжала худо-бедно исполняться.

Затем Владимир Путин отдал приказ о вводе войск на Украину, и в ответ Америка сделала нечто, радикально изменившее весь этот хрупкий баланс. В ответ на решение Путина Федеральная резервная система заморозила сотни миллиардов долларов, которые принадлежали российскому Центральному банку, но оставались в долларовой платежной системе, которую полностью контролируют США. Это был первый случай в истории капитализма, когда деньги крупного центрального банка были фактически конфискованы другим центральным банком[61]. Даже во время Крымской войны 1853–1856 годов, когда русские и британские солдаты убивали друг друга, Банк Англии продолжал выполнять финансовые обязательства перед царским центральным банком, а российские должники продолжали выплачивать кредиты английским банкирам.

Попробуйте поставить себя на место министра финансов Китая или китайских капиталистов, чьи сбережения находятся в форме долларовых активов стоимостью в триллионы: казначейские векселя США (то есть кредиты американскому правительству), недвижимость в Калифорнии, акции и деривативы на денежных рынках Нью-Йорка. Все знали, что правительство США может конфисковать всё это в любой момент, но никто не верил, что Вашингтон когдалибо осмелится это сделать, потому что такой шаг приведет к тому, что никто и никогда больше не захочет хранить свое богатство в контролируемой США долларовой платежной системе. Затем невообразимое случилось: через четыре дня после начала украинского конфликта Вашингтон конфисковал более трехсот миллиардов долларов, принадлежащих российскому Центральному банку, и отключил всех, кто проводил трансакции через российский Центральный банк, от всех международных платежных систем[62]. После этого вы бы всё еще чувствовали себя комфортно, если бы ваши активы на триллионы долларов находились в руках США? Но что можно было сделать?

Если вы Россия, или даже Германия, то вы ничего не сможете сделать, если Вашингтон решит отобрать ваши резервы и выкинуть вас из всех международных платежных систем. Как насчет продажи вашего экспорта в собственной валюте, в подражание Путину, который потребовал, чтобы оплата за российскую нефть и газ производилась в рублях? Это может выглядеть вариантом решения проблемы, но это не работает. Никто не захочет продавать свои компьютеры или автомобили россиянам за рубли, кроме очень маленькой горстки иностранных капиталистов, которые почему-то положили глаз на какой-то российский актив (например, дачу, завод или местный банк)? Даже немецкие экспортеры, которые зарабатывают огромные суммы в евро, продавая свою продукцию в Испании, Франции или Италии, испытывают проблемы с поиском активов, деноминированных в евро, которыми они хотели бы владеть.

Но что если вы Китай? Опять же, даже несмотря на то что размер и глубина вашей экономики означают, что многие иностранные капиталисты будут жаждать заполучить некоторые из ваших активов, поэтому согласятся принимать юани, у вас всё еще остается проблема: если вы китайский капиталист, отрезанный от доллара, вы не сможете извлечь выгоду из торгового дефицита Америки; использовать ее как пылесос, который всасывает на американские рынки ваш алюминий, цемент, электромобили и шикарную одежду. Однако, как вы помните, это проблема для китайских «земных» капиталистов, но не такая уж проблема для облачных (вроде TikTok), которые уже превратили облачные финансы в альтернативную глобальную платежную систему. При таком подходе то, что является серьезной проблемой для китайских «земных» капиталистов, а именно возможный конец царствия доллара, не представляет никакой угрозы для китайских капиталистов облачных.

Однако не одни лишь китайские облачные капиталисты готовили подкоп под «Теневую сделку». Четырнадцатого августа 2020 года в стенах Народного банка Китая произошла революция. После шести лет кропотливых исследований центральный банк Пекина выпустил цифровой юань — в экспериментальной форме, но с серьезными намерениями. Впервые в мире государство выпустило полностью цифровую валюту. «Ну и что? — слышу я от тебя. — Мы все постоянно пользуемся цифровыми деньгами». Конечно, но это было нечто совсем другое.

Когда вы платите за кофе или билет на поезд с помощью приложения для смартфона или дебетовой карты с микрочипом, эти обычные цифровые платежи проходят через инфраструктуру частных банков. Китай же создал цифровые деньги, выпущенные напрямую центральным банком, исключив посредников, частных банкиров. Чтобы понять глобальное значение этого, рассмотрим, к примеру, Юргена, владельца фабрики из Гамбурга, который использует сырье, поставляемое фабрикой Сю, находящейся в Гуанчжоу, для производства корабельных гребных винтов, которые Юрген затем продает на верфь, принадлежащую Аю недалеко от Шанхая.

Чтобы перевести оплату за сырье, Юрген заходит на сайт своего немецкого банка, заполняет необходимую цифровую форму и нажимает Enter. Указанное количество евро уходит из отделения банка в Гамбурге на корреспондентский счет в Бундесбанке, центральном банке Германии, прежде чем попасть в Европейский центральный банк во Франкфурте. Затем Европейский центральный банк конвертирует евро Юргена в доллары США, которые затем перечисляет в Народный банк Китая через контролируемую США международную сеть. Попавшие в Народный банк Китая доллары конвертируют в юани и перечисляют в банк Сю в Гуанчжоу. Наконец, банк Сю зачисляет юани на его счет.

Точно такой же долгий и неуклюжий процесс запускается в обратную сторону, когда Ай платит Юргену за винты, которые закупает в Германии его верфь. Есть ли причина, по которой такой громоздкий процесс почти без изменений пережил все чудеса цифровой эпохи? Конечно, есть: его неуклюжесть и ошеломляющая неэффективность являются источником ренты, поскольку каждый частный банкир и посредник, участвующий в таких переводах, получает небольшую долю. В совокупности эти небольшие доли составляют целое состояние.

Сравните это с тем, что произошло бы, если бы Юрген, Сю и Ай получили новые цифровые кошельки, которые сейчас предлагает Народный банк Китая: Юрген взял бы свой смартфон, открыл приложение цифрового юаня и отправил необходимое количество цифровых юаней Сю, который получил бы их мгновенно и без каких-либо затрат. Конец истории! Подумайте обо всех посредниках, которых исключает цифровой юань: немецкий банк Юргена, Бундесбанк, Европейский центральный банк и, что особенно важно, международные каналы денежных переводов, которые находятся под контролем властей США. Это не что иное, как худший кошмар Вашингтона и частных банкиров[63].

До 2022 года китайские облачные финансы и цифровой юань напоминали совершенно новую дорогу, по которой почти никто не ездит. Зачем сверхбогатым направлять свои деньги по дороге, вымощенной юанями, которую контролирует Народный банк Китая, когда они могут использовать существующую, хотя и ухабистую, построенную за доллары супермагистраль? Веская причина появилась вскоре после первых взрывов в Киеве, Харькове и Мариуполе: вышеупомянутый захват Америкой сотен миллиардов долларов, принадлежащих российскому Центральному банку.

Российские деньги, которым заблокировали въезд на долларовую супермагистраль, свернули на новую и блестящую, но малоиспользуемую китайскую альтернативу. Но этот новый маршрут стали выбирать не только российские деньги. Многие богатые граждане других стран также начали чувствовать опасения по поводу продолжения циркуляции их денег по долларовым автострадам. Они начали сомневаться в целесообразности полной зависимости от доброты вашингтонских финансовых «дорожных патрулей», которые, оказывается, могли в любой момент остановить их деньги. Мало-помалу они начали диверсифицировать свои финансовые потоки, как транспортные компании, перенаправляющие часть своих грузовиков со старого шоссе на новое. Таким образом, китайские облачные финансы начали мало-помалу утверждаться в качестве жизнеспособной альтернативы международной платежной системе на основе доллара.

Умные люди в администрации Байдена и их советники из финансового сектора разглядели зловещие предзнаменования. Впервые с 1971 года «Теневая сделка» перестала выглядеть надежной. Ни богатые мира сего, ни американские политики больше не могли воспринимать превосходство доллара как данность. Многие в Вашингтоне считали, что, если им не удастся быстро подрезать крылья китайской Большой цифре, прежде чем их облачные финансы и цифровые государственные деньги достигнут критической массы, власть американской ренты окажется под угрозой.

Поэтому седьмого октября 2022 года — под предлогом «угрозы национальной безопасности» из-за разработки Китаем передового оружия — президент Байден объявил полный запрет на экспорт всего, что может помочь Китаю разрабатывать современные микрочипы. Поскольку микрочипы являются строительными блоками любой развитой экономики, а запрет на продажу чипов Китаю, подкрепленный угрозой вторичных санкций, распространялся и на неамериканские компании, которые хотели продолжать вести бизнес с американскими, запрет Байдена был равносилен объявлению тотальной экономической войны.

Намерение было предельно ясным: доктрина «Шок и Трепет», внезапный массированный удар по китайским облачным финансам в надежде нанести им критический урон, прежде чем они успеют вырасти во взрослое чудовище, способное противостоять или даже победить объединенные силы Кремниевой долины и Уолл-стрит. Сработает ли это? В краткосрочной перспективе санкции администрации Байдена замедлят технологический прогресс Китая и помешают накоплению китайского облачного капитала. Однако у них также будут два непреднамеренных последствия, работающих в противоположном направлении, которые способны в долгосрочной перспективе укрепить китайский облачный капитал.

Первым непреднамеренным последствием санкций стало побуждение китайских чиновников полностью переориентировать экономику на китайский облачный финансовый сектор — то, чего они раньше делать не хотели. Почему? Потому что они делали ставку на экспортно ориентированный рост Китая, который опирался на прибыль, извлекаемую китайскими капиталистами из американского торгового дефицита в рамках «Теневой сделки». Всё, что угрожало этим прибылям, включая внутреннюю облачную ренту, вызывало подозрение. До тех пор, конечно, пока Байден бесцеремонно не поставил Пекин перед суровым выбором: отказаться от «Теневой сделки» или навсегда остаться в технологических Темных веках. Тут всё очевидно: чиновникам придется отказаться от «Теневой сделки», переключить свою поддержку с китайских капиталистов, зависящих от «сделки», на китайских облачных капиталистов, способных получать облачную ренту и без нее.

Вторым непреднамеренным последствием атаки Байдена стало то, что она вдохновила капиталистов и рантье со всего мира, включая Западную Европу, начать активно использовать китайские облачные финансы. Давайте снова вспомним Юргена, нашего друга из Гамбурга, чей бизнес неразрывно связан с китайским рынком. Он может быть лояльным гражданином Федеративной Республики, гордящимся союзом Берлина с Вашингтоном, и убежденным либералом, адептом свободного рынка, не испытывающим ни капли симпатии ни к Коммунистической партии Китая, ни к Народному банку. Тем не менее каждый раз, когда он читает в газетах об очередных санкциях Вашингтона и общем ужесточении позиции к Китаю, он всё больше склоняется к тому, чтобы открыть счет в цифровых юанях, на всякий случай, чтобы подготовиться к преодолению будущих препятствий при совершении и получении платежей, которые имеют решающее значение для его бизнеса по экспорту корабельных винтов.

Это не первый случай, когда военные конфликты не только ускоряли, но и изменяли исторические преобразования. Вторая мировая война проложила доллару путь к доминирующему положению в международных платежах, отобрав эту роль у британского фунта (например, арабская нефть была быстро деноминирована из фунтов в доллары). Украинский конфликт побудил Соединенные Штаты предпринять шаги, которые перенаправили значительные денежные потоки из долларовой платежной системы в юаневую, которой управляет китайский облачный капитал. Пока я пишу, китайская облачная рента накапливается, всё больше затмевая китайские капиталистические прибыли, ускоряет переход Китая к технофеодализму и, что особенно важно, ослабляет узы «Теневой сделки» между двумя мировыми сверхдержавами.

Последствия всего этого для войны и мира, международной напряженности и сотрудничества нельзя недооценивать. Если отвлечься на мгновение от нынешних обстоятельств, чтобы охватить более широкую картину, стоит вспомнить, как вскоре после своего рождения, несмотря на молодость и активность, капитализм продемонстрировал присущую ему неспособность создавать внутренние рынки, достаточно большие, чтобы поглотить все товары, которые производила местная капиталистическая промышленность[64]. Результатом стала агрессивная экспансия за рубеж — новый тип империализма, мотивированный стремлением не столько ограбить далекие земли, сколько захватить и монополизировать далекие рынки для товаров, произведенных внутри страны. Поскольку несколько капиталистических стран конкурировали за одну и ту же территорию в Африке, Азии и Америке, эти неоколониальные конфликты привели к отвратительным кровопролитным войнам конца XIX века в Европе и в конечном счете к двум мировым войнам в первой половине двадцатого. Короче говоря, подъем капитализма вызвал страшную бойню в планетарном масштабе.

Чего нам следует ожидать сегодня, на ранних этапах технофеодализма? У нас уже есть намеки на будущее. Под чарами украинского конфликта и Великой инфляции, которые усиливают бедность, изменения климата и атмосферу страха, мир разделяется на два взаимно антагонистических облачных суперфеода — один американский, другой китайский. Едва ли из этого разделения выйдет нечто хорошее и достойное.

Призрак технофеодализма над Европой, Глобальным Югом и всей планетой. Помните, как в 1971-м президент Никсон сказал своим европейским коллегам: «Наши доллары теперь ваша проблема»? История едва ли могла более убедительно доказать его правоту.

После 1971 года американский капитализм породил серию последовательных кризисов: нефтяные 1973 и 1979 годов, мировой долговой после того, как председатель ФРС Пол Волкер поднял процентные ставки в США выше двадцати процентов в 1981 году, кризис 1991 года, произошедший, когда лопнули несколько пузырей на финансовых рынках США, падение «доткомов» в 2001 году и, наконец, последний по счету, но не по масштабам — крах 2008 года[65]. Это в природе зверя — то есть Минотавра, который перенаправлял в Америку более семидесяти процентов прибылей европейских и азиатских капиталистов. Каждый такой кризис делал Европу более слабой, более разделенной, более реакционной.

Не то чтобы она не пыталась сопротивляться. В ответ на каждую ударную волну, пересекающую Атлантику, европейские лидеры делали всё возможное, чтобы защитить Европу от следующей. Их подход заключался в расширении европейских институтов и консолидации европейских ресурсов, что в конечном счете привело к созданию единой общей валюты[66] . Почему все эти проекты — направленные на освобождение Европы от уязвимости перед американской рентной экономикой, — в конечном счете потерпели неудачу? Ответ не такой уж сложный: причина в полной зависимости Европейского союза от его «Теневой сделки» с Америкой. Это та же причина, по которой самые умные из самых могущественных европейцев — немецкие, голландские и французские экспортеры — не заинтересованы в том, чтобы евро сбросил доллар с трона резервной валюты. Именно поэтому валютный союз Европы намеренно остается незавершенным[67]. Хотя они, возможно, были бы не прочь защитить себя от неожиданностей и потрясений, у них нет реального желания освободиться от пакта с США, который позволяет европейским капиталистам извлекать прибыль из спроса, создаваемого торговым дефицитом Америки, и превращать эту прибыль в долларовые активы.

Может ли поразить Европу, зависящую от «Теневой сделки», нечто худшее, чем ее крах? Да, есть кое-что еще хуже: постепенный всемирный переход денег и власти из капиталистической в облачную сферу. Если моя гипотеза о том, что облачный капитал побеждает «земной», высасывая, словно через трубочку, всё больше облачной ренты из глобальной цепочки создания стоимости, верна, то Европа в глубокой беде. Потому что Европа — не Китай. В ней нет собственной Большой цифры, ни одной крупной технологической компании, которая могла бы конкурировать с компаниями Кремниевой долины, а ее финансовые системы полностью зависят от Уолл-стрит. Отсутствие облачного капитала в Европе означает, что новая холодная война, наряду с энергетическим шоком из-за украинских событий[68], который уже нанес существенный ущерб ее производителям, сделала Европу геостратегически неактуальной[69].

Но Европа по крайней мере всё еще богата и теоретически способна сама позаботиться о своих наиболее слабых гражданах. Чего нельзя сказать о Шри-Ланке, Ливане, Пакистане, Индии, большей части Азии и всей Африке и Латинской Америке. Рост цен на продукты питания и топливо, вызванный Великой инфляцией, вверг Глобальный Юг в долговой кризис, такой же ужасный, как в 1970-х и 1980-х. Правительства Глобального Юга, которых десятилетиями поощряли занимать доллары для импорта сырья с целью производства товаров на экспорт (а также для содействия конвертации внутренних прибылей своих олигархов в активы США), теперь банкротятся из-за значительно возросшей стоимости обслуживания своих долларовых долгов[70].

Глобальный Юг сталкивается с ужасающим выбором: либо объявлять дефолт по своим долларовым долгам, что означает, что они не смогут покупать энергию, сырье и продовольствие, чтобы фабрики могли работать, поля — засеиваться, а люди — питаться, либо брать еще один долларовый кредит — например у Международного валютного фонда, с помощью которого они смогут делать вид, будто продолжают погашать существующие долларовые кредиты, но на двух бесчеловечных условиях: во-первых, передав контроль над ключевыми секторами экономики, такими как водо- и электроснабжение, олигархам, маскирующимся под «инвесторов»; во-вторых, повысив внутренние цены на топливо и продукты питания настолько, что их население будет голодать. В любом случае, эти так называемые развивающиеся страны будут вынуждены сдаться и еще глубже погрузиться в динамику отставания от остального мира.

Но это не единственный страшный выбор, который встает перед правительствами стран Глобального Юга. После разделения мира на два облачных суперфеода, один на основе доллара, а другой на основе юаня, они будут вынуждены выбирать, какому феодалу приносить вассальную присягу. Прошли те времена, когда их олигархи могли занимать у Китая или получать прибыль от продажи зерна в Шанхае и использовать эти деньги для покупки недвижимости в Калифорнии или деривативов на Уолл-стрит. Новый долговой кризис заставляет правящие классы Глобального Юга выбирать сторону. В какой облачный феод они будут вкладывать будущие доходы от продажи своих редкоземельных металлов и другого сырья? Будут ли они по-прежнему полагаться на Уолл-стрит? Или они будут направлять свою прибыль и ренту в облачные финансы Китая? В любом случае, Глобальный Юг разделится, что еще больше обострит новую холодную войну.

Это нечто гораздо большее, чем обычный неоколониальный ход событий. Китайский и американский капиталы противостоят друг другу уже много лет. За исключением того, что теперь это уже не ценовая конкуренция или переманивание покупателей различными предложениями по финансированию поставщиков[71]. Это титаническая битва за пока еще нетронутую технофеодализмом территорию, на которую в качестве сюзерена претендуют две враждующие системы извлечения облачной ренты. Потребуется чудо, чтобы этот недавно возникший вид империализма не привел к новым войнам и не преумножил количество несостоявшихся государств.

Кстати, о чудесах: учитывая присущую капитализму тенденцию паразитировать на общественном достоянии, нашему виду потребуется невиданное чудо, чтобы избежать климатической катастрофы. Становление технофеодализма делает это чудо еще более маловероятным. Эпоха облачного капитала воздвигает два препятствия на пути улучшения климата. Одно очевидное, на уровне политики. Важным условием для ограничения глобального потепления на уровне, соответствующем выживанию нашего вида, может быть только грандиозная сделка между Соединенными Штатами, Европейским союзом и Китаем (не говоря уже о необходимости участия Бразилии, России, Индии и ЮАР). В эпоху новой холодной войны лучшее, на что мы можем надеяться, — это два отдельных зеленых перехода, свой в каждом облачном суперфеоде — разделение глобальной зеленой повестки, что, я боюсь, сыграет на руку производителям ископаемого топлива, которые найдут способы натравить политиков друг на друга, что позволит им продолжать бурение.

Менее очевидным препятствием, которое технофеодализм ставит на пути любого зеленого перехода, являются так называемые рынки электроэнергии. Я говорю «так называемые», потому что они не являются и не могут быть реальными рынками. Просто посмотрите: в ваш дом или на фабрику подведен только один электрический кабель. Это по определению естественная монополия. Естественно, если бы правительства выступали за продажу таких монополий частным лицам, получающим таким образом монопольную власть над своими потребителями, люди бы восстали. Поэтому, следуя примеру Маргарет Тэтчер, правительства, намеревающиеся приватизировать энергетическую отрасль, пообещали волшебным образом создать конкурентные рынки электроэнергии вокруг единой сети и единственного кабеля, выходящего из вашей стены: горстка поставщиков энергии, как гласило обещание, будет ежедневно конкурировать на какой-то аукционной площадке за право поставлять вам максимально дешевую электроэнергию. Эти мнимые рыночные аукционы, на которых горстка фирм сговаривается, чтобы обирать потребителей и мелких капиталистов, представляют собой голубую мечту рентного капитала. (Пример тому их огромные прибыли во время энергетического кризиса после пандемии и начала украинского конфликта.) Но это еще не всё. Рантье, которые теперь владеют приватизированными электростанциями, ставят на кон в глобальном казино свои будущие прибыли, занимая под залог будущих доходов, чтобы хеджировать будущие потери[72]. Проще говоря, наши энергетические системы были переданы олигархам, имеющим корыстный интерес вплести энергетику в финансовую паутину. Поскольку эта сеть всё больше сливается с облачными финансами, мы теряем то, что осталось от нашей способности как демоса (сообщества, общества, вида) выбирать энергетические практики, которые могли бы предотвратить климатическую катастрофу.

Вот почему я стремлюсь донести, особенно до молодежи, тревожную новость, что чем больше власти получает класс облачных капиталистов и чем громче становится победный марш технофеодалов, тем меньше мы, демос, можем сделать для предотвращения климатической катастрофы. Молодежь, которая находится на переднем крае «забастовки за будущее», должна признать, что предотвращение перегрева нашей планеты идет рука об руку с сопротивлением технофеодализму.

В молодости ты надеялся, что, объединившись в планетарном масштабе, организованный труд победит капитализм. Став старше, ты стал свидетелем ровно противоположного процесса: беспрепятственной глобализации капитализма.

После 1991 года глобализировались две вещи: финансовый капитал, который мог пересекать океаны и континенты одним нажатием кнопки, и производственные цепочки, которые сделали возможным продажу в Филадельфии американских iPhone, спроектированных индийскими разработчиками в Сан-Франциско и собранных тайваньской компанией в Чжэнчжоу. Эти международные цепочки создания стоимости поглотили около двух с половиной миллиардов рабочих, в основном из Китая, Индии и бывших коммунистических стран, вытащив многих из них из нищеты. Но попадающий в заголовки газет рост регистрируемых доходов часто покупается ценой неизмеримых страданий[73]. Доходы китайских сезонных мигрантов, приезжающих из глухих деревень, чтобы по шестнадцать часов в душных потогонных цехах собирать iPhone, выросли вчетверо относительно того, что они могли заработать дома, но уровень самоубийств среди них не ниже, чем среди индийских фермеров, чьи возможности самостоятельно воспроизводить средства к существованию были уничтожены, когда их урожай стал зависеть от генетически модифицированных семян Bayer-Monsanto[74]. Даже в Америке, крупнейшем бенефициаре глобализации, миллионы людей от отчаяния выбрали смерть[75]. Эти противоречия были прямым следствием «Теневой сделки». Мобилизуя торговый дефицит Америки, чтобы превратить Китай в капиталистическую державу, обогащая капиталистов и рантье по всему миру, нищета, вызванная недоинвестированием, переместилась на Глобальный Север, в то время как богатство, вызванное чрезмерным инвестированием, — на Глобальный Юг.

 Спустя два года после распада Советского Союза, когда глобализация набирала обороты, ты задал вопрос, выдающий твою упрямую надежду на то, что капитализм не сможет длиться вечно, который и побудил меня начать писать эту книгу. Как я и утверждал, примерно тридцать лет спустя твое желание оказалось исполнено — появление интернета действительно вызвало гибель капитализма, хотя и не так, как ты мог бы ожидать. Если я прав, то теперь вопрос формулируется так: кто победил, а кто проиграл от этой трансформации капиталистической глобализации в мировой технофеодализм?

На протяжении всей капиталистической эпохи, во времена, когда рантье преуспевали в снятии сливок с увеличивающейся доли прибыли капиталистов, ничего хорошего не происходило. Превращение прибыли в ренту всегда снижало динамику капитализма, создавало пузыри, которые лопались, и загоняло слабых людей и государства в токсичные долги. Рост технофеодализма вывел этот процесс, порождающий кризисы, на новую высоту — в состояние поликризиса, если заимствовать состоящий из двух греческих слов неологизм экономического историка Адама Туза.

Подумай о тех миллиардах облачных крепостных, которые в этот самый момент тратят свое время и энергию на создание чужого облачного капитала. Их неоплачиваемый труд производит власть по извлечению доходов и облачную ренту — те деньги, которые уже не вернутся в широкий оборот, порождая новый доход, — для очень немногих облачных капиталистов, при этом не принося им самим никакого дохода. Позволь мне описать это как сокращение глобальной базы стоимости. Добавь к этому сжатие заработной платы наемных работников, которое провоцирует облачный капитал, всё больше превращающий их в облачных пролетариев. Результатом является существенное сокращение доходов, которые массы могут мобилизовать для покупки товаров. Это постоянное падение эффективного или совокупного спроса означает бо́льшую частоту и глубину экономических кризисов. Используя экологическую метафору, капиталисты и рабочие испытывают нечто похожее на сокращение своей среды обитания, подвергающее исчезающие виды всё большей опасности вымирания, в то же время страдая от более частых экстремальных погодных явлений.

Таково было положение дел до украинского конфликта. Поскольку Вашингтон принял решение объявить войну китайской Большой цифре и облачным финансам, что положит конец «Теневой сделке» и разделит мир на облачные феоды, основанные на долларе и на юане, китайские и американские рабочие наверняка пострадают еще больше, но могут многое потерять также американские рантье и китайские капиталисты. Если китайский профицит больше не будет мигрировать в Соединенные Штаты с той же скоростью, у американских рантье возникнут проблемы. Затем их проблемы рикошетом ударят по китайским капиталистам, которые сильно зависят от объемов американского импорта, который, в свою очередь, поддерживается номинированной в долларах рентой. Что касается американских облачных капиталистов, пока неизвестно, чего им ожидать: хотя они и приобретают относительную власть над капиталистами и остальной частью американского общества, как на них отразятся последствия краха «Теневой сделки», пока предсказать невозможно.

Наверняка пострадают такие компании, как Apple и Tesla, которые балансируют между «земным» и облачным капиталом. В отличие, скажем, от Google, Apple инвестировала миллиарды в физический капитал в Китае, где она производит iPhone и iPad. Это не те инвестиции, которые можно легко репатриировать в Соединенные Штаты. Apple производит в Китае не из-за дешевой и квалифицированной рабочей силы, а потому, что с 2007 года она построила целую экосистему производственных процессов, которые объединяют человеческий, «земной» и облачный капитал способами, которые невозможно воспроизвести на американской земле. Для компаний, которые более интенсивно используют облачный капитал, таких как Amazon и Google, всё будет зависеть от того, как сокращение глобальной базы стоимости и нарушение потока китайских прибылей и ренты в долларовый облачный суперфеод повлияют на их продажи.

Одно мы знаем наверняка. Технологический прогресс поможет облачному капиталу набирать силу. После объединения с крупномасштабной универсальной передовой 3D-печатью и промышленной робототехникой на основе искусственного интеллекта облачный капитал уничтожит смысл существования традиционных капиталистических конгломератов, в основе конкурентного преимущества которых лежит экономия на масштабе. Между тем деглобализация физического капитала, вызванная решением Вашингтона начать экономическую войну против Китая, ускорится. При этом будет усиливаться антагонизм между двумя облачными суперфеодами из-за конкуренции за право разграбления ресурсов — редкоземельных металлов, лития и, конечно же, наших данных — во всех уголках мира.

Пик глобализации, пришедшийся на период между 2005 и 2020 годами, привел к появлению мощных линий разлома, проходящих через основные торговые блоки планеты. Одна такая линия разлома всё больше разделяла дефицитные страны на юге Европейского союза от стран с профицитом на севере. Другая — прибрежные экономики Америки от «ржавых поясов» в ее середине. Процветающие прибрежные регионы Китая были отделены от внутренней части материка экономической Берлинской стеной. Исчезают ли эти линии разлома сейчас, когда глобализация идет на убыль? Совсем наоборот. Прежние линии разлома остаются, в то время как возникают новые, например, между Востоком и Западом Европы и между американцами, работающими на власть облачных капиталистов, и остальными. И, как следствие более широкой технофеодальной бифуркации, мир разделяется на континентальные сверхгосударства, мало чем отличающиеся от тех, которые постоянно воюют между собой в «1984» Джорджа Оруэлла[76].

Мирное сосуществование — очевидная, но не единственная жертва этого процесса: учитывая масштабы и характер власти, которой обладает очень маленькая группа облачных капиталистов по обе стороны Тихого океана, всё, что напоминает настоящую демократию, становится маловероятным. Действительно, великая ирония с западной точки зрения заключается в том, что единственной политической силой, которая может сделать что-либо, чтобы удержать облачных капиталистов под контролем и, таким образом, сохранить надежду на выживание демократии, является Коммунистическая партия Китая. Именно президент[77] Си наложил строгие ограничения на китайских облачных спекулянтов, таких как Джек Ма, в явной попытке удержать китайские облачные финансы в рамках того, что партия считает приемлемыми границами — своими собственными[78].

Однако большой проблемой для Си является то, что устойчивость партии опирается на экономический рост, который так долго создавался за счет обогащения китайских капиталистов посредством «Теневой сделки». Теоретически и очень окольным путем Си объявил классовую войну от имени китайских рабочих не только облачным спекулянтам, но и китайским капиталистам. В августе 2021 года он объявил об ограничении «чрезмерных доходов» и, что особенно важно, о новой политике сокращения совокупных инвестиций с пятидесяти процентов национального дохода Китая до тридцати, что может произойти только в том случае, если прибыль китайских капиталистов от чистого экспорта в Соединенные Штаты будет значительно сокращена, а внутренние зарплаты вырастут. Но является ли это реальной кампанией или просто пропагандистским ходом, специфической китайской формой популизма? Способен ли и готов ли политический класс Китая к длительной борьбе как с облачными, так и с «земными» капиталистами? Пока это неизвестно. Действительно, даже если Си имеет в виду то, что говорит, и преуспеет в повышении доходов рабочего класса, мы не можем знать, укрепит ли рост доходов большинства силу китайского народа. Тем не менее бесконечно любопытным является то, что единственный проблеск надежды для любого народа во всём мире исходит от общества, живущего под игом тоталитаризма.

 Либералы когда-то боялись таких, как ты и я, — левых, жаждущих социалистической трансформации. Когда левые потерпели поражение, либералы вздохнули с облегчением, но продолжали ругать власть государства: в их глазах могущественные государства, даже буржуазно-либеральные, — это то, что прокладывает дорогу к крепостному праву. Разве не восхитительным шоком для всех оказалось, что в конечном счете глобальная супермагистраль к крепостному праву была построена не потому, что западные государства были слишком могущественны, а потому, что они оказались слишком слабы? Слишком слабы, чтобы помешать порожденному ими облачному капиталу захватить власть, разрушить капитализм и способствовать развитию технофеодализма.

Казалось, прошло несколько часов, прежде чем художник наконец появился. На сцене его ждал блестящий, огромный, похожий на робота металлический экзоскелет, подвешенный на длинном тросе к высокому потолку арт-пространства — переоборудованной бывшей электростанции недалеко от Сиднея. Я был среди зрителей в тускло освещенном турбинном зале, всё больше захваченный доносящимся саундтреком и завороженный элегантно сверкающей машиной. На календаре было 19 августа 2000 года — оставалось еще долгих четыре года до того, как Марк Цукерберг запустит Facebook*, шесть лет до первого твита, и прошел всего год с момента первого поиска в Google. Интернет находился в своей Эпохе Невинности, и мечта о нем как об открытом цифровом форуме, коллективно управляемом его суверенными участниками, была всё еще жива.

Наконец появился Стеларк, мастер перформанса[79]. Находясь внутри экзоскелета, Стеларк мог свободно двигать ногами по своему желанию, но его руки управлялись удаленно анонимной толпой, наблюдающей и участвующей через интернет. Стеларк забрался в машину, которую он назвал Моватар, и система начала загружаться. Вскоре она подключилась к интернету, где уже ждали невидимые незнакомцы. В отличие от танцора, который очаровывает легкостью своих движений, Моватар привлекал своей неловкостью. Его верхняя часть двигалась рывками, как будто находилась в антагонизме с ногами внизу. Неуклюжие движения были странно трогательными, исполненными выразительности, но что именно они выражали? Я почувствовал, как мне открывается понимание отношений между людьми и их технологиями, а также тех самых противоречий, которые вдохновили Гесиода.

Я помню, как после этого перформанса снова задумался над твоим вопросом: будет ли интернет другом или врагом капитализма? Был ли Моватар частью ответа? И что это означало для положения человека? Тогда у меня не было ответа, но сегодня я ясно вижу, что Моватар Стеларка предсказал, что должно было случиться с нами, когда традиционный капитал эволюционирует в облачный, из «произведенного средства производства» в произведенное средство модификации поведения. Стеларк просто экспериментировал с идеей постчеловека, но его Моватар уловил суть будущей реальности человечества. Как я вижу это сейчас, Моватар был существом, находящимся во власти сверхвзаимосвязанного, алгоритмически управляемого облачного капитала. Другое его название — Homo technofeudalis.

По сей день я завидую тому, как ты жил, папа. Ты был олицетворением свободной или либеральной личности. Конечно, чтобы зарабатывать на жизнь, тебе приходилось неохотно сдавать себя в аренду твоему боссу на сталелитейном заводе в Элефсисе. Но во время обеденного перерыва ты блаженно бродил по открытому заднему двору Элевсинского археологического музея, где наслаждался изучением древних камней, полных подсказок о том, что технологи античности были более продвинутыми, чем считалось ранее. Вернувшись домой чуть позже пяти, после поздней сиесты ты появлялся из своей комнаты готовый к участию в нашей семейной жизни, а в те вечера, когда мы не возились с различными металлами у камина, ты мог писать свои книги и статьи. Короче говоря, твоя жизнь на заводе была аккуратно отгорожена от твоей личной жизни.

Это было время, когда мы полагали, что капитализм по крайней мере предоставил нам суверенитет над собой, хотя бы в определенных ограниченных параметрах. Как бы тяжело ни приходилось работать, мы могли, по крайней мере, отгородить часть своей жизни, какой бы маленькой она ни была, непроницаемым забором и внутри этого забора оставаться автономным, самоопределяющимся, свободным. Левые, такие как мы с тобой, знали, что в действительности свободны в своем выборе только богатые, что бедные в основном свободны лишь проигрывать и что худшее рабство — это рабство тех, кто научился любить свои оковы[80]. И тем не менее даже мы, самые суровые критики капитализма, ценили ограниченную собственность на себя, которую он нам предоставил.

У молодых людей в современном мире отняли даже эту маленькую милость. Курирование своей идентичности в сети больше не является необязательным, и поэтому их личная жизнь стала одним из самых важных занятий. С того момента, как они делают свои первые шаги в сети, они страдают, как Моватар, от двух затруднительно противоречивых требований: их негласно учат рассматривать себя как бренд, который при этом будет оцениваться в соответствии с убедительностью его подлинности (это касается и потенциальных работодателей: «Никто не предложит мне работу, — сказал мне однажды старшекурсник, — пока я не найду свое истинное я»). И поэтому, прежде чем опубликовать любое изображение, загрузить видео, написать о своих впечатлениях о фильме, поделиться любой фотографией или сообщением, они должны постоянно анализировать, кого их выбор порадует, а кого оттолкнет. Они должны каким-то образом выяснить, какое из их потенциальных «истинных я» будет сочтено наиболее привлекательным, постоянно сверяя собственные мнения с тем, каково общепринятое мнение, сформированное влиятельными инфлюенсерами в сети[81]. Каждый опыт можно запечатлеть и поделиться им, и поэтому они постоянно поглощены вопросом, стоит ли это делать в данном случае. И даже если на самом деле у них нет возможности поделиться реальным опытом, такую возможность можно легко вообразить, и она появится. Каждый подобный выбор, сделанный публично или приватно, становится актом кураторства идентичности.

Не нужно быть радикальным критиком нашего общества, чтобы увидеть, что право на наличие небольшого количества персонального времени каждый день, которое ты не продаешь, практически исчезло. Ирония в том, что либеральную личность не уничтожили ни фашистские коричневорубашечники, ни сталинские лагерные надзиратели. Ее убили, когда новая форма капитала начала обучать молодежь заниматься самой либеральной из вещей: быть собой! (И преуспевать в этом!) Из всех поведенческих изменений, которые облачный капитал спроектировал и монетизировал, это, безусловно, является самым всеобъемлющим и может быть названо венцом его достижений.

Собственнический индивидуализм всегда был губителен для психического здоровья. Технофеодализм сделал всё бесконечно хуже, когда разрушил ограничения, которые раньше предоставляли либеральной личности убежище от рынка. Облачный капитал разбил личность на фрагменты данных, которыми его алгоритмы способны манипулировать, на идентичность, состоящую из массива сделанных выборов, представленных кликами мышки или тапами по экрану. Он породил людей, которые не столько владельцы, сколько владеемые, или, скорее, людей, неспособных владеть собой. Он уменьшил нашу способность сосредотачиваться, кооптировав наше внимание. Мы не стали слабовольными. Нет, наше внимание было украдено[82]. И поскольку алгоритмы технофеодализма, как известно, усиливают патриархат, стереотипы и уже существующие угнетения, те, кто наиболее уязвим — девочки, психически больные, маргинализированные и, да, бедные, — страдают больше всего.

Если фашизм чему-то нас и научил, так это нашей восприимчивости к демонизации стереотипов и уродливой притягательности таких эмоций, как чувство праведности, а также страх, зависть и отвращение, которые они в нас разжигают. В нашем технофеодальном мире интернет приближает вас вплотную к внушающему страх и отвращение «другому», сует его вам прямо в лицо. И поскольку онлайн-насилие кажется бескровным и безобидным, мы с большей вероятностью ответим этому «другому» в сети насмешками, обсценной лексикой и сарказмом. Фанатизм — это эмоциональная компенсация технофеодализма за разочарования и тревоги, которые мы испытываем в связи с утратой идентичности и способности фокусироваться. Модерация комментариев и запрещение использования языка ненависти не остановят это, потому что это неотъемлемая часть облачного капитала, алгоритмы которого оптимизируются для облачной ренты, которая течет обильнее из ненависти и недовольства.

Однажды ты сказал мне, что найти что-то вечно прекрасное, на чем можно сосредоточиться, как делаешь ты, бродя среди реликвий Древней Греции, — наша единственная защита от демонов, кружащих в нашей душе. Годами я по-своему пытался практиковать это, следуя твоему совету. Но перед лицом технофеодализма, действуя в одиночку, изолированно, мы не сможем уйти далеко как отдельные либеральные личности. Можно уйти из интернета, отключить мобильные, платить наличными вместо карт — это поможет на какое-то время, но это не решение. Если мы не объединимся, мы никогда не цивилизуем или не социализируем облачный капитал, и поэтому мы никогда не вырвем наши собственные разумы из его хватки.

И в этом заключается величайшее противоречие: чтобы спасти эту основополагающую либеральную идею — свободу как право собственности на себя, — потребуется всеобъемлющая реконфигурация прав собственности на средства производства, распределения, сотрудничества и коммуникации, всё больше уходящие в облако. Чтобы воскресить либеральную личность, нам нужно сделать то, что либералы ненавидят: спланировать новую революцию.

Почему технофеодализм не может быть обуздан политиками так же, по крайней мере на некоторое время, как в свое время социал-демократические правительства сдерживали капитализм?

Социал-демократы смогли изменить ситуацию в те времена, когда власть принадлежала старомодному промышленному капиталу. Они выступали в качестве арбитров между организованным трудом и лидерами обрабатывающей промышленности, метафорически (а иногда и буквально) усаживая их за стол переговоров, заставляя идти на компромисс. Результатом стал, с одной стороны, рост реальной заработной платы и улучшение условий труда для рабочих, а с другой стороны, перенаправление части прибыли промышленности на пенсии, больницы, школы, страхование по безработице и искусство. Но когда после смерти Бреттон-Вудской системы в 1971 году власть перешла от промышленности к финансам, европейские социал-демократы и американские демократы оказались вовлечены в фаустовскую сделку с банкирами Уолл-стрит, лондонского Сити, Франкфурта и Парижа. Условия сделки были просты. Социал-демократические правительства освободили банкиров от оков государственного регулирования. «Вы свободны! Регулируйте себя сами», — сказали они им. Взамен финансисты согласились отдавать крохи со своего обильного стола — в виде небольшой части гигантских прибылей от бешеной финансиализации всего и вся — на финансирование программ государства всеобщего благосостояния[83].

Выражаясь гомеровскими терминами, социал-демократы стали лотофагами нашей эпохи. По мере того как они насыщались плодами финансиализации, их интеллект размягчался, и они морально деградировали до роли соучастников ее практик. Ее медовый сок убаюкивал их, заставляя поверить, что бывшее некогда рискованным теперь стало безопасным, что эта волшебная курочка всегда будет нести золотые яйца, и если эти яйца можно будет использовать для финансирования государства всеобщего благосостояния, то всё, что она сделает, будет оправданно. И поэтому, когда в 2008-м финансовый капитал рухнул, у них не осталось ни умственных механизмов, ни моральных ценностей, чтобы сказать банкирам: «Хватит! Мы можем спасать банки, но не вашу шкуру». Отсюда и смертоносное сочетание социализма для банкиров и жесткой экономии для всех остальных, описанное в главе 4, которое затормозило экономику, одновременно финансируя рост облачного капитала.

В старые времена социал-демократы имели определенную степень власти над промышленниками, потому что они поддерживались профсоюзами и могли угрожать болезненным регулированием. Сегодня облачные капиталисты не боятся могущественных профсоюзов, потому что облачные пролетарии слишком слабы, чтобы их создать, а облачные крепостные даже не считают себя трудящимися. Что касается регулирования, то оно работало как ограничение цен или разделение картелей. В эпоху облачного капитала его владельцы чувствуют себя в безопасности, полагая, что ни то ни другое не имеет смысла. Регулирование цен не имеет значения, когда услуги, потребители которых должны быть защищены, либо бесплатны, либо уже являются самыми дешевыми на рынке[84]. Что касается разделения, как президент Теодор Рузвельт поступил с империей Рокфеллера, разделив Standard Oil и другие картели, это было возможно только в старые времена «земного» капитала. Standard Oil включала в себя заправочные станции, нефтеперерабатывающие заводы и нефтепроводы, разбросанные по всей Северной Америке. Разделить ее на региональные нефтяные компании и побудить их конкурировать друг с другом было политически сложно, но технически очень легко. Но как сегодня разделить Amazon, Facebook*, PayPal и, конечно, Tesla?

Облачные капиталисты знают, что могут уничтожить любого стороннего разработчика (то есть вассального капиталиста), зарабатывающего на жизнь в их облачном феоде, который осмелится напрямую связаться с одним из их пользователей (то есть облачным крепостным), не заплатив предварительно арендную плату за облако[85]. Они знают, что могут обращаться со своими пользователями так, как им заблагорассудится — когда кто-нибудь в последний раз отвечал «нет», не соглашаясь с условиями обновления программного обеспечения? — из-за того, что они держат в заложниках наши контакты, списки друзей, истории чатов, фотографии, музыку, видео, которые мы теряем, если переходим в конкурирующий облачный феод. И они знают, что правительство ничего не может сделать, чтобы запретить им так поступать. В отличие от национальных телефонных компаний, которые национальным правительствам удалось заставить установить одинаковые тарифы при звонках клиентам конкурирующих компаний, как они могут заставить Twitter поделиться накопившимися твитами, фотографиями и видео, скажем, с Mastodon?[86].

Хуже того, они видят, что идеологическая волна благоприятствует им. Когда ты был молод, политические левые верили в существование объективной истины и были привержены построению новых институтов для перераспределения доходов, богатства и власти ради высшей цели улучшения условий жизни человека. Марксисты, такие как ты, шли еще дальше, выступая за революцию, потому что они были убеждены в правильности своего этического кодекса и в том, что их социальная теория базируется на научной основе, не говоря уже о вере, что их деятельность ведет к достижению желанного конца истории — роскошного либерального коммунизма, в котором исчезнут системная эксплуатация и конфликты. Несмотря на то что социал-демократы всё больше дистанцировались от марксизма и даже очерняли его, многое из того, чего они достигли, черпало силу из этих марксистских убеждений. Социал-демократическая повестка представлялась способом достижения того же самого, за что выступали марксисты, вроде всеобщего бесплатного здравоохранения и образования, но без отказа от рынка, капитализма и, что важно, без серой уравниловки советского коммунизма, без тайной полиции КГБ и без ГУЛАГа.

С точки зрения сегодняшнего дня любопытно вспомнить, что для противодействия левым убеждениям именно правые тогда обратились к политическому релятивизму, предостерегая об опасности морального абсолютизма социал-демократов, демонстрантов против войны во Вьетнаме, борцов за гражданские права и феминисток и утверждая, что в жизни всё сложнее, всё менее черно-белое, чем предполагали немытые хиппи и их старые попутчики-коммунисты. Но как только в 1991-м над Кремлем был спущен красный флаг, ознаменовавший поражение глобальных левых, ситуация развернулась на сто восемьдесят градусов. Внезапно именно правые оказались проповедниками абсолютных истин и защитниками не подлежащих обсуждению добродетелей: те же самые реакционеры, которые ставили под сомнение универсальное право всех народов на собственную государственность или демократию, стали яростными адептами их навязывания (хотя и выборочно) под дулом пистолета[87]. Правые представили свой новый взгляд на «конец истории»: не социализм, подразумевающий общественную собственность и радикальное равенство, а либеральная демократия, свободные рынки и собственнический индивидуализм. Тем временем левые уступили правым, отказавшись от всякой определенности и приняв релятивизм, от которого только что избавились правые: принцип, согласно которому мы все имеем право быть свободными от эксплуатации другими, трансформировался в принцип, согласно которому ни одна точка зрения не стоит больше, чем любая другая.

В основе этой трансформации левых, конечно, лежала деиндустриализация Запада, которая фрагментировала трудящиеся классы, процесс, который технофеодализм продолжает и по сей день. Когда рабочий класс был еще более или менее однородным, относительно прочное классовое сознание позволяло ему, по крайней мере, оказывать определенное давление на социал-демократические правительства. Сегодня классовая борьба заменена так называемой политикой идентичности. К сожалению, стремление защитить расовые, сексуальные, этнические и религиозные меньшинства и добиться для них репаративного правосудия вполне устраивает людей у власти, которым нравится казаться социально либеральными. Они с энтузиазмом встраивают эти термины в свой язык, пока от них не требуют поддерживать меньшинства иначе, чем только на словах, и мало что делают по существу для их защиты от системных причин угнетения. Более того, эта дискурсивная поддержка политики идентичности позволяет людям у власти ничего не делать с силами экономической и политической эксплуатации, которая всё больше переплетается с облачным капиталом. Что касается альт-райтов, то ничто не могло бы порадовать их больше. Они видят в политике идентичности бесценную возможность извлечь выгоду из внутригрупповых, оборонительных, племенных и расистских чувств, которые она пробуждает у белых избирателей.

На этой новой политической сцене социальная демократия невозможна. У нас больше нет противостояния труда и капитала, позволявшего социал-демократическому правительству играть роль арбитра и принуждать обе стороны к компромиссу. Вместо этого у нас есть центр и альт-райты, и те и другие на поводке у нового правящего класса, облачных капиталистов, чьему приходу к власти они способствовали, в то время как левые заняты гражданской войной по поводу определения понятия «женщина», иерархии угнетения и прочей бессмыслицы. Между тем никто не говорит от имени облачных пролетариев, облачных крепостных, вассальных капиталистов, того, что осталось от традиционного пролетариата — прекариата, жертв изменения климата, масс, которых душит технофеодализм и загоняет в свои облачные феоды.

Чтобы возродить изначальную идею социал-демократии и, конечно, либеральной личности, необходимы две вещи. Во-первых, мы должны отказаться от мифа о том, что исходное различие между левыми и правыми устарело. Пока мы живем в Империи капитала, которая правит и безжалостно эксплуатирует людей и планету, не может быть демократической политики, которая не укоренена в левой программе ее свержения. Во-вторых, мы должны фундаментально переосмыслить, что значит свержение и как его можно достичь в мире технофеодализма, где Империя построена на облачном капитале, со всеми новыми, дьявольски сложными классовыми структурами и конфликтами, которые он порождает.

Если это звучит сложно и запутанно, позвольте мне предложить более простую формулировку. После войны марксизм уверенно продвигал угрожающую Истину, охваченные тревогой правые стали релятивистами, а социал-демократия получила свой шанс. После великого поражения марксизма в 1991-м марксистская Истина погибла, вернулась Истина либералов, а социал-демократия умерла. После случившегося в 2008-м Ватерлоо капитализма и подъема технофеодализма либералы, социал-демократы и альтернативные правые борются между собой за любые объедки власти, которые им изволят бросить со своего стола облачные капиталисты. Сегодня наше будущее зависит от восстановления уверенности в том, что мы способны раскрыть Истину, соответствующую нашему технофеодальному состоянию. Одного этого будет недостаточно, но это необходимое условие.

Томас Мор написал свою «Утопию» в XVI веке в качестве мысленного эксперимента по излечению зла, приносимого феодальным правлением (в котором, надо сказать, он сам играл видную роль). Полвека спустя Томмазо Кампанелла опубликовал свою собственную утопию, «Город Солнца», как полемику против доминирующего аристотелевского убеждения, будто любой, кто занимается физическим трудом, должен быть лишен полного гражданства. Он утверждал, что именно ремесленники и строители, а не паразитические феодальные классы, должны иметь политическую власть. Крипто-евангелисты, адепты новых технологий — с их верой в то, что Уолл-стрит, облачные капиталисты, правительства, глубинное государство и весь технофеодальный порядок могут быть разрушены умным компьютерным кодом и невзламываемыми алгоритмами Proof of Work («доказательства работы»), — являются сегодняшними экономическими утопистами, а их вера в могущество криптотехнологий — такая же реакция на технофеодализм, как изначальная «Утопия» была реакцией на феодализм.

По правде говоря, когда я впервые наткнулся на оригинальный текст, возвещающий о появлении блокчейна — запись в блоге 2008 года, подписанную ныне всемирно известным и неуловимым Сатоси Накамото[88], я был заворожен. Она начиналась с предложения: «Интернет-коммерция в большинстве случаев опирается на финансовые учреждения, выступающие в роли доверенных посредников для проведения электронных платежей». Затем он излагал алгоритм, который позволил бы нам совершать трансакции непосредственно друг с другом в режиме онлайн, минуя все когда-либо созданные финансовые учреждения. Нетрудно было разглядеть амбициозность претензии и предполагаемый свет потенциального освобождения от паразитов финансового сектора — частного и государственного.

Чтобы оценить привлекательность идеи криптовалюты, давайте рассмотрим, что происходит, когда вы используете свою дебетовую карту для покупки билета на поезд из Лондона в Брайтон с помощью сервиса вроде trainline.com, который взимает с вас небольшую мзду за использование, скажем, семьдесят пять пенсов[89]. Куда они идут? Из приложения trainline ваши семьдесят пять пенсов загружаются в другую компанию, Trainline Holdings Limited, которая владеет приложением trainline. Но эта компания принадлежит другой, которая принадлежит еще одной, и еще одной, и еще одной. Когда ваши семьдесят пять пенсов переходят от одной подставной компании к другой, они путешествуют из Лондона в Джерси и Люксембург, они проверяются рядом центральных банков, пока не попадут в какую-нибудь тихую налоговую гавань. В конце концов они присоединяются к мировому потоку долларизированного финансового капитала, в котором ни правительство, ни парламент, ни народ, ни человеческий разум не смогут их отследить, не говоря уже о регулировании.

Теперь сравните это с криптотрансакцией того типа, который был описан в статье Накамото. Вы сидите перед своим компьютером. Вам не нужен ни банковский счет, ни пластиковая карта, ни номер социального страхования, чтобы идентифицировать себя, не нужна даже учетная запись электронной почты. Вам нужен только закрытый ключ в виде последовательности, казалось бы, случайных символов, которую вы сгенерировали ранее с помощью нескольких простых автоматизированных криптографических шагов. Этот закрытый ключ — всё, что вам нужно, чтобы сделать платеж, отправить деньги на благое дело, даже проголосовать в онлайн-опросе или референдуме[90]. По сути, ваш закрытый ключ — это ваш адрес, банковский счет, паспорт и номер социального страхования, объединенные в одну строку символов, которая существует только на вашем компьютере и известна исключительно вам. Однако в тот момент, когда вы используете его для совершения трансакции, он передается в глобальную сеть компьютеров, принадлежащих таким же людям, как вы. Чтобы трансакция сработала, ее необходимо проверить и записать — так же, как ваш банк проверяет, что у вас есть наличные и что, как только вы их потратили, вы не можете потратить их снова. Разница в том, что вместо того, чтобы доверять проверку вашей трансакции банку или какому-либо другому паразитическому капиталистическому учреждению, проверка выполняется автоматически, такими же компьютерами, как ваш, составляющими эту общую сеть. Эти машины работают совместно, чтобы проверить вашу трансакцию. Они делают это, соревнуясь друг с другом в решении произвольных математических головоломок, цель которых — предложить стимулы владельцам самых быстрых компьютеров, чтобы помочь проверить вашу трансакцию. Машина, которая выигрывает этот конкурс, выигрывает привилегию добавления или записи вашей трансакции в качестве «блока» в длинной записи — известной как блокчейн, — каждой трансакции, совершенной в этой сети. В обмен на эту привилегию победившая машина — и ее владелец — вознаграждаются токеном доказательства работы, небольшим платежом, который может быть использован в сети для будущих трансакций[91].

Привлекательность криптовалюты очевидна: в отличие от безумия, которое начинается в тот момент, когда вы платите за что-либо с помощью банковской карты, трансакция на основе блокчейна кажется демократией в действии. Никто не требует отдать ему его долю. Ни один банк или корпорация не принимают в ней участия. Ни одно государство не отслеживает вашу трансакцию. Ни один облачный капиталист не сохраняет записи о том, что вы купили, когда и у кого. Ваши деньги не проходят безумным маршрутом через десятки посредников, на каждом этапе способствуя накоплению капитала финансистами. Более того, никто не владеет сетью машин, которые помогли завершить вашу трансакцию, и, следовательно, никакие инвесторы не наблюдают за ней, судорожно проверяя, растет ли их пирог и доля облачной ренты вместе с ним, готовые мгновенно изъять свои средства в тот момент, когда доверие к предприятию начнет ослабевать, — не в последнюю очередь потому, что эта облачная сеть не генерирует облачную ренту.

Рождение криптовалюты в 2008 году едва ли могло быть более своевременным. В год, когда капиталистические финансы чуть не погибли от собственной спеси, биткойн стал вдохновением для широкого круга людей, ищущих альтернативы: убежденных либертарианцев, анархистов и социалистов, которые создали движение «Оккупай Уолл-стрит», так называемых киберпанков — адской смеси программистов и специалистов по криптографии, которые были помешаны на вопросах анонимности и конфиденциальности еще с 1980-х. Но вскоре между ними начали появляться трещины, и в конечном счете верх одержала либертарианская фракция криптодвижения. Для них врагом номер один всегда были центральные банки, которые они изображали как своего рода католическую церковь, настаивающую на том, чтобы выступать в качестве посредника между людьми и их священной прибылью, а себя они видели в роли современного Мартина Лютера, провозглашающего протестантскую Реформацию. Таким образом, криптодвижение, изначально привлекавшее и анархистов, и социалистов, превратилось в чрезвычайно нестабильный валютный рынок, на котором любой достаточно разбирающийся в новой технологии блокчейна выпускал свои собственные «монеты», пытаясь раздуть их долларовую стоимость, перед тем как обналичить. Их идеологическое презрение к фиатным или созданным государством деньгам оказалось уловкой для выпуска собственных фиатных денег. К тому времени, как в 2017 году один биткойн торговался более чем за двадцать тысяч долларов, ранний освободительный флер криптовалюты испарился.

Используя похожие методы блокчейна, модель Кейт Мосс продала свою цифровую фотографию в виде биткойн-подобной строки символов более чем за семнадцать тысяч долларов. Джек Дорси, тогдашний глава Twitter, поднял ставки, продав код, сгенерированный из изображения первого в истории твита, за 2,9 миллиона долларов. На пике всего этого безумия Майк Винкельманн, художник, известный под псевдонимом Бипл (Beeple), умудрился продать на аукционе Christie’s в Нью-Йорке «уникальные токены» (non-fungible token, NFT) — строчки кода, сгенерированные на основе фотоколлажей его ранних работ, за ошеломляющие 69,3 миллиона долларов. Передразнивая этот NFT-хайп, кинорежиссер из Бруклина получил восемьдесят пять долларов за блокчейн-код, сгенерированный из аудиофайла, на котором записано, как он пускает газы, надеюсь, из-за потрясения всей этой криптоглупостью.

Но иначе и быть не могло. Предательство исходного освободительного потенциала было заложено в самой природе криптовалюты. Амбиции Накамото состояли в том, чтобы биткойн стал параллельной валютой. Чтобы добиться успеха, люди должны были захотеть использовать биткойн для покупки билетов на поезд, напитков и даже домов. Но чтобы искусственно создать дефицит, который, по его мнению, был необходим для придания биткойну ценности, Накамото встроил в код фиксированный верхний предел общего количества биткойнов — двадцать один миллион, если быть точным. Ограниченное предложение означало, что как только спрос на биткойн вырастет, вырастет и его обменный курс по отношению к доллару. В какой-то момент, когда долларовая стоимость биткойна поднимается выше определенного порога, имеет смысл не тратить свой биткойн, а для покупки билетов на поезд, напитков и домов использовать доллары, и за доллары же покупать биткойны в надежде, что их стоимость вырастет еще больше. Так что было лишь вопросом времени, когда наступит момент, в который криптовалюта, начавшая успешно исполнять роль денег, перестанет работать как валюта и превратится в финансовую пирамиду, а ее ранние последователи будут становиться всё богаче по мере того, как всё больше и больше людей будут покупать ее.

Помимо этой криптоаристократии, единственными истинными бенефициарами криптотехнологий оказались те самые институты, которые криптоевангелисты якобы стремились свергнуть: Уолл-стрит и Большая цифра. Например, JPMorgan и Microsoft недавно объединили усилия для запуска «консорциума блокчейна» на основе центров обработки данных Microsoft, чтобы укрепить свое совместное доминирование в сфере финансовых услуг. Аналогичные проекты блокчейна были анонсированы Goldman Sachs и Центральным банком Гонконга, Всемирным банком, а также самими Mastercard и Visa![92] Вместо того чтобы постепенно привести нас к утопии, криптовалюта стала еще одним инструментом облачных финансов и двигателем накопления облачного капитала.

Блокчейн, без сомнения, увлекательный инструмент. Когда я впервые столкнулся с ним, я написал, что это блестящий ответ на вопрос, который мы еще не сформулировали. Но если вопрос в том, как исправить капитализм или свергнуть технофеодализм, то это не тот инструмент. Обе системы являются всеобъемлющими и эксплуататорскими и по своей природе обладают способностью кооптировать технические инновации в своих целях. При капитализме криптовалюта служит финансовому капиталу. При технофеодализме она еще и поощряет логику накопления облачного капитала и помогает в этом. Это не значит, что криптотехнологии в какой-то момент не окажутся полезными для прогрессистов. Если и когда нам удастся социализировать облачный капитал и демократизировать нашу экономику, технологии блокчейна пригодятся[93]. Но, прежде чем что-либо из этого станет хотя бы отдаленно возможным, нам нужно ответить на самый насущный вопрос: какова альтернатива технофеодализму? И если социал-демократия невозможна, а криптовалюта — ложное обещание, как нам строить эту альтернативу?

Одной из причин, по которой мы, левые, барахтаемся в болоте вечного поражения, является наша неспособность ответить на ключевой вопрос, который мне довелось однажды получить в пабе от самопровозглашенного «кокни-тори», услышавшего, что в помещении находится социалист: «Если тебе не нравится то, что у нас есть, чем бы ты это заменил? Как бы это работало? Я весь внимание. Убеди меня!» Я даже не пытался. Не только из-за шума в переполненном пабе, из-за которого я едва мог слышать собственные мысли, но в первую очередь потому, что у меня не было убедительного ответа.

Моим утешением было то, что я оказался в отличной компании. Карл Маркс, который отнюдь не был человеком, лишенным воображения или уверенности в себе, отказался идти дальше туманных ссылок на предсказанные им социализм и коммунизм, которыми он хотел заменить Империю капитала. Почему? Сам Маркс придумал умное оправдание тому, почему он не предложил подробного плана построения социалистического общества: это выходит за рамки возможностей интеллектуала среднего класса, работающего в читальном зале Британской библиотеки или дискутирующего с товарищами в богато обставленных гостиных. Скорее, пролетариат, преследующий свои коллективные интересы, должен будет создавать социализм по мере продвижения вперед — по крайней мере так сказал Маркс. Сегодня мы знаем из советского и западноевропейского опыта социал-демократии, что он выдавал желаемое за действительное: социалистический план снизу так нигде и не реализовался. Но что могло служить моим оправданием? Пытаться составить план реалистичной утопии чертовски сложно, не говоря уже о риске. Тем не менее без убедительного ответа на этот вопрос перспектива привлечения людей к делу возвращения нам права на наш разум, наши тела и нашу окружающую среду будет оставаться безнадежным предприятием.

Через несколько недель после той встречи в пабе мне попалась рецензия на мою книгу о том, как работает капитализм, адресованную твоей внучке[94]. Эта рецензия была написана моим политическим оппонентом, на тот момент министром финансов Ирландии. Он удивил меня тем, что нашел несколько добрых слов в адрес книги, но, как и ожидалось, был язвителен по отношению к моим призывам к смене системы: «Призыв к созданию „подлинной демократии“ и коллективной собственности на технологии и средства производства, — писал он, — очень плохо сочетается с его преклонением перед духом предпринимательства и индивидуальной инициативы». Упс, подумал я, этот человек прав. Пришло время перестать откладывать ответ в долгий ящик и разработать проект убедительной альтернативной системы — той, которая сочетает коллективную собственность на средства производства, личную свободу, пространство для инновационного мышления и технологического прогресса и, да, подлинную демократию.

Задача была и ясной, и сложной: мне нужно было объяснить, как производство, распределение, инновации, землепользование, жилье, деньги, цены и множество других вещей будут работать в обществе, которое социализировало землю и капитал, включая его алгоритмическую, основанную на искусственном интеллекте облачную разновидность. Мне нужно было объяснить, как будет работать международная торговля и денежные потоки. Что будет означать демократия, и как она будет функционировать. Между нами говоря, мое состояние ума, когда я сел писать книгу, которая казалась мне обязанностью, граничащей с чистилищем, лучше всего описывает слово «паника».

Мне потребовался всего один или два дня, чтобы упереться в стену. Все мои идеи о том, как будут управляться компании или как будут выпускаться деньги, немедленно разбились о скалы моих же возражений. Прогресс казался невозможен. Затем меня постигло озарение. Что делает автор, если он не согласен со всем, что пишет? Моя идея заключалась в том, чтобы написать роман, населенный персонажами, каждый из которых представлял бы одну из точек зрения, боровшихся за влияние в моем сознании.

В конце концов, мне удалось свести всё к трем персонажам: Ева, бывший банкир с Уолл-стрит, будет следить за моим проектом с либеральной, технократической точки зрения (той, которую должен был оценить вышеупомянутый ирландский министр финансов). Айрис, антрополог на пенсии, привнесет в роман марксистско-феминистскую точку зрения, которая тебе понравится. А Коста, блестящий технолог, разочарованный своим опытом работы в Большой цифре, прольет свет на роль облачного капитала. Но еще одна проблема всё еще требовала решения.

Парень из того паба хотел узнать, как выглядела бы его жизнь в моей системе здесь и сейчас, со всеми имеющимися у нас технологиями и с теми людьми, которые нас окружают, со всеми их человеческими недостатками. Другими словами, мне не разрешалось переносить мой проект в технологически более продвинутое будущее. И нельзя было заселять мою альтернативную систему новыми людьми, которые будут лучше, умнее или приятнее тех, кого мы встречаем в пабе вечером или перед зеркалом в ванной по утрам. Короче говоря, мой план должен был быть написан так, как будто он уже был реализован. Однако, поскольку история имеет значение, а всё, что мы делаем, зависит от пути, по которому мы следуем, было бы глупо описывать мою систему так, как будто она существовала в 2020 году — в год публикации книги, — не объясняя, как она возникла. Другими словами, мне нужна была правдоподобная альтернативная история политической и социальной революции, которая произошла в какой-то момент в прошлом. С этой целью я выбрал 2008-й как точку, когда эта альтернативная история расходится с нашей. В своей истории я представлял, что могло бы произойти, если бы протесты и восстания, возникшие в результате экономического кризиса — вроде движения «Оккупай Уолл-стрит», испанских indignados и протестов в Афинах на площади Синтагма, — в альтернативной реальности увенчались успехом.

И всё же мне казалось важным, чтобы три моих персонажа каким-то образом стояли одной ногой на той ветке истории, в которой живет читатель — нашей запутанной технофеодальной реальности, — и чтобы и с этой позиции можно было оценивать и критиковать альтернативную систему, которую я создавал. Как подобное могло бы работать? Те, кто с презрением относится к научной фантастике, могут счесть это нелепым, но, потратив — как тебе хорошо известно — часть своей юности на глубокое погружение в научную фантастику, где параллельные вселенные и червоточины являются обычным явлением, я решил, что форма будет такова: я буду описывать две параллельные реальности. Одна наша, в которой живет читатель, я, Ева, Айрис и Коста. И другая, в которой альтернативные версии нас самих обитают в мире, где технофеодализм был заменен основанным на технологических достижениях социализмом. (В книге это называется анархо-синдикализмом, но более простым термином было бы слово технодемократия.) Течение драмы ускоряется, когда изобретение Косты открывает портал для обмена письменными сообщениями между мирами, позволяя персонажам предлагать друг другу описания их альтернативных миров.

Мой ответ парню в пабе, ирландскому министру финансов, любому, кто хочет знать, какую альтернативу технофеодализму я предлагаю, можно найти на страницах книги, которая у меня получилась: «Другое Сейчас: Репортажи из альтернативного настоящего»[95]. Далее следует краткое изложение сути, без описания различных точек зрения, возражений и споров трех моих персонажей, упакованное в краткие тезисы моей альтернативы технофеодализму. Готов ли ты к путешествию в Другое Сейчас?

Представь себе корпорацию, в которой каждый сотрудник имеет одну акцию, которую он получает при приеме на работу, как студент получает библиотечную карточку при поступлении в университет. Эта акция, которую нельзя продать или сдать в аренду, дает каждому сотруднику один голос. Все решения — найм, продвижение по службе, исследования, разработка продукта, ценообразование, стратегия — принимаются коллективно, и каждый сотрудник использует свой голос через интранет-компании, который, таким образом, функционирует как постоянное собрание акционеров. При этом равное владение ни в коем случае не означает равную оплату.

Оплата определяется демократическим процессом, который делит доходы компании после уплаты налогов на четыре части: одна для покрытия постоянных расходов компании (таких как оборудование, лицензии, счета за коммунальные услуги, аренда и процентные платежи), вторая откладывается на НИОКР, из третьей части производится основная оплата труда персонала и, наконец, четвертая часть предназначена для выплаты премий и бонусов. Опять же, решение о распределении между этими четырьмя фондами принимается коллективно, по принципу один человек — один голос.

Любое предложение об увеличении одного из них должно сопровождаться предложением о сокращении расходов на один или несколько других. Конкурирующие предложения выносятся на голосование, где сотрудники-акционеры ранжируют каждое предложение в порядке предпочтения с помощью электронной формы голосования. Если ни один план не получает абсолютного большинства отданных ему первых предпочтений в первом туре, происходит процесс исключения. План с наименьшим количеством предпочтений выбывает, и отданные за него предпочтения перераспределяются по планам, которым было отдано второе предпочтение этих голосовавших. Этот простой алгоритмический процесс повторяется до тех пор, пока один бизнес-план не наберет более половины поданных голосов.

После определения суммы денег, которую компания потратит на каждую статью расходов, фонд базовой заработной платы делится поровну между всеми сотрудниками — от недавно принятых на должность секретарей или уборщиков до звездных дизайнеров или инженеров фирмы. Отсюда возникает один важный вопрос, который пока остается без ответа: как будет приниматься решение о распределении стимулирующего фонда оплаты? Ответ заключается в применении схемы голосования, ставшей знаменитой благодаря конкурсу песни «Евровидение», в которой каждой участвующей стране дается определенное количество баллов, которые она может распределить между песнями любой другой страны. В этом духе раз в год каждому сотруднику выдается сто цифровых токенов для вознаграждения своих коллег. Идея проста: вы распределяете эти токены между теми коллегами, которые, по вашему мнению, внесли наибольший вклад в предыдущем году. После распределения токенов общая премиальная часть распределяется пропорционально количеству токенов, которые получил каждый сотрудник.

Влияние законодательного закрепления такой системы корпоративного управления было бы эквивалентно попаданию большого метеорита прямо в главную несущую колонну фундамента технофеодализма. На самом поверхностном уровне это освободило бы сотрудников от тирании корыстных менеджеров, но на структурном уровне эффект был бы гораздо более существенным. Во-первых, это устранило бы различие между оплатой труда и прибылью; таким образом, мы имеем коллективную собственность и устраняем фундаментальное классовое разделение между теми, кто владеет и получает прибыль или ренту, и теми, кто сдает свое время в аренду за зарплату. Мы также отменяем рынок акций — только работник может владеть долей компании, и его единственная акция не может быть продана или сдана в аренду, — и тем самым перерезаем пуповину, которая связывает финансы и спекуляции на рынке акций. Одним ударом мы покончили с финансиализацией и уничтожили частный капитал. Мы также, скорее всего, устранили необходимость в регуляторах, чья работа заключается в принятии мер против крупных корпораций, вплоть до их разделения, чтобы они не превращались в монополии. Поскольку в компаниях, превышающих определенный размер — скажем, пятьсот человек, — коллективное принятие решений становится избыточно громоздким, представляется вполне вероятным, что работники-акционеры будут против дальнейшего укрупнения, а в случае уже сформированных конгломератов проголосуют за их разделение на более мелкие компании.

Большинство людей, которых я знаю, включая несколько поколений моих студентов, полагают, будто капитализм равен рынку, а социализм должен подразумевать ликвидацию функции цены как сигнала для производителей и потребителей. Это очень далеко от истины. Капиталистические фирмы — это зоны, свободные от рынка, в которых нерыночный процесс извлекает прибавочную стоимость из сотрудников, которая затем принимает форму ренты, прибыли и процентов. Чем крупнее фирма и чем больше облачного капитала она использует, тем большую ренту она извлекает из общества, рынки которого в результате этого дают сбой.

Напротив, демократизированные компании, которые я предлагаю в этой главе и в книге «Другое Сейчас», больше соответствуют хорошо функционирующим, конкурентным рынкам, на которых формируются цены, свободные от бремени ренты и концентрированной рыночной власти. Иными словами, устранение капиталистических фирм путем ликвидации рынков труда и акций прокладывает путь для действительно конкурентных рынков продуктов и процесса ценообразования, приводящего в действие великий двигатель предпринимательства и инноваций, который традиционное мышление ошибочно связывает с капитализмом[96].

Что всё это будет означать для облачных капиталистов? Различные Безосы, Цукерберги и Маски проснутся и обнаружат, что они владеют одной акцией в «своей» компании, что дает им один голос. По каждому пункту непрерывного процесса принятия решений в компаниях Amazon, Facebook*, Twitter или Tesla им придется склонять на свою сторону большинство коллег, наделенных равными полномочиями, сотрудников-акционеров. Контроль над облачным капиталом фирмы, включая всемогущие алгоритмы, на котором он основан, будет демократизирован, по крайней мере в пределах компании. Тем не менее потенциал облачного капитала никуда не исчезнет — его природа как средства производства поведенческой модификации останется неизменной, — и поэтому справедливому обществу понадобятся дополнительные меры защиты от него.

Одной из таких мер будет закон о социальной ответственности, предусматривающий, что каждая корпорация оценивается в соответствии с индексом социальной ценности, который составляется комитетами случайно выбранных граждан, так же как набирают присяжных в суде, из разнообразного пула заинтересованных сторон: клиентов компании, членов сообществ, на которые она влияет, и т. д. Если рейтинг компании на длительное время опускается ниже определенного порога, публичное расследование может привести к отмене регистрации компании. Вторым, даже более уместным способом социальной защиты будет прекращение предоставления «бесплатных» услуг.

Мы на собственном горьком опыте узнали, что происходит, когда услуги финансируются за счет продажи внимания пользователей третьим лицам. Это превращает пользователей в облачных крепостных, чей труд воспроизводит и наращивает облачный капитал, еще больше укрепляя его власть над нашим разумом и поведением. На замену иллюзии бесплатных услуг наша альтернативная реальность предлагает платформу микроплатежей, назовем ее «Пенни за ваши мысли». Это немного похоже на модель подписки Netflix, но в сочетании с принципом запрета отказа в обслуживании, как в Британской национальной службе здравоохранения. Разработчики приложений, которым нужны наши данные, должны заплатить, чтобы получить их у согласных поделиться ими пользователей, защищенных Биллем о цифровых правах, гарантирующим каждому право выбирать, какие из наших данных продавать и кому. Сочетание платформы микроплатежей и Билля о цифровых правах на практике ликвидирует текущую рыночную модель, основанную на принципе привлечения внимания. В то же время любой, кто использует приложение, платит разработчику за доступ к нему. Суммы, о которых идет речь, невелики для отдельного человека, но для приложения с большим количеством пользователей они будут составлять солидную выручку. Не отсечет ли такая модель доступ к необходимым цифровым услугам некоторым категориям людей, которые не могут позволить себе оплачивать их? Нет, этого не произойдет из-за того, как будут работать деньги в этой альтернативной системе.

Представь, что центральный банк предоставил каждому бесплатный цифровой кошелек, по сути, бесплатный банковский счет. Чтобы стимулировать людей использовать его, ежемесячно на каждый счет зачисляется стипендия (или базовый дивиденд), делая реальностью всеобщий базовый доход. На следующем шаге центральный банк выплачивает проценты тем, кто переводит свои сбережения со счетов в коммерческих банках на свой новый цифровой кошелек. Со временем последует массовый, если не полный исход из частных банков, поскольку люди переведут свои сбережения в эту новую государственную цифровую платежную и сберегательную систему. Не потребует ли это от центрального банка печатать огромные суммы необеспеченных денег?

Да, деньги на стипендии придется печатать, хотя и не с той скоростью и не в тех объемах, в которых центральные банки заливали рынок деньгами начиная с 2008-го, чтобы не допустить краха постоянно находящихся на грани банкротства частных банков[97]. Что касается остальных денег, то они уже были выпущены в оборот частными банками. Все, что при этом произойдет, это их перемещение из бухгалтерских записей (небезопасных) частных банков в бухгалтерские записи центрального банка. Когда люди и компании начинают рассчитываться друг с другом, используя эту систему, все деньги будут оставаться бухгалтерскими записями баланса центрального банка, перемещаясь из одной его части в другую с каждой трансакцией, и при этом не будут доступны банкам и их акционерам для использования в азартных играх.

Это превращает центральные банки из послушных слуг частных банкиров в нечто вроде общественных денежных касс. Для контроля над операциями, включая количество денег в системе и конфиденциальность трансакций каждого человека, центральный банк несет ответственность перед Монетарным надзорным жюри, состоящим из случайно выбранных граждан и привлеченных экспертов, представляющих широкий спектр профессиональных компетенций.

А как насчет инвестиций? В этой системе можно одолжить свои сбережения стартапу или уже существующей фирме, но нельзя купить часть какой-либо компании, поскольку акции распределяются исключительно по принципу один сотрудник — одна акция. Вместо этого одолжить сбережения можно напрямую, используя либо цифровой кошелек вашего центрального банка, либо через посредника, но с одним важным условием: посредник не может создавать деньги из воздуха, как это делают банки сегодня, когда выдают кредит, а должен оперировать существующими средствами от реально существующих вкладчиков.

А как насчет налогообложения? Вспомним, что существует три типа доходов. Во-первых, основные дивиденды (стипендии), зачисляемые на цифровые кошельки граждан центральным банком. Во-вторых, доходы от работы в демократизированных компаниях, включающие базовую зарплату плюс бонусы. В-третьих, проценты, выплачиваемые вкладчикам центральным банком или частными посредниками. Ни один из этих доходов не облагается налогом. Также нет никаких налогов с продаж, НДС или чего-либо подобного. Но кто же тогда финансирует государство? Это делает каждая компания через фиксированный налог на все ее доходы в размере, например, пяти процентов. Обратите внимание, что это фиксированная часть ее валового дохода, а не прибыли, что исключает возможность применения бесконечной череды бухгалтерских трюков, выдающих расходы за издержки, чтобы сократить налогооблагаемый доход. Кроме этого налога существуют только платежи за коммерческую землю и здания, которые обсуждаются ниже.

Когда дело доходит до торговли и платежей между странами, новая международная финансовая система гарантирует непрерывный переток благосостояния в сторону Глобального Юга, а также ограничивает торговые и финансовые дисбалансы того типа, которые раздувают пузыри и вызывают финансовые крахи. Идея заключается в том, что вся торговля и все движения денег между различными денежными юрисдикциями — такими как Великобритания, Германия, Китай и США — деноминированы в новой цифровой международной учетной единице, которую я назвал Kosmos. Если стоимость импорта страны в Kosmos превышает ее экспорт, со страны взимается плата за дисбаланс пропорционально ее торговому дефициту. Аналогично, если экспорт страны превышает ее импорт, с нее также взимается тот же налог пропорционально ее торговому профициту. Это устраняет меркантилистский мотив для одной страны настойчиво извлекать выгоды из слабости другой страны, продавая ей товары большей стоимости, чем те, которые она импортирует из нее, и впоследствии одалживая ей деньги, чтобы она могла продолжать покупать, — форма финансирования поставок, которая ввергает более слабую страну в постоянную долговую кабалу.

Между тем вводится еще один международный фискальный сбор: плата за пиковый рост. Он взимается со счета страны в Kosmos в том случае, если слишком много денег слишком быстро уходит из страны или, наоборот, поступает в нее. В течение десятилетий развивающиеся страны (например, Южная Корея, Таиланд, некоторые африканские страны) всякий раз страдали, когда «умные» инвесторы, обнаружив признаки будущего экономического роста, бросались покупать землю и компании до того, как их цена вырастет. Приток денег резко возрастал, цены на землю и компании взлетали, возникали ложные ожидания относительно уровня роста, тем самым раздувая необеспеченные пузыри. В тот момент, когда пузыри лопались, как это неизбежно происходит, «умные» деньги утекали из страны еще быстрее, чем они устремлялись в нее, не оставляя после себя ничего, кроме разрушенных жизней и экономик. Таким образом, цель платежа за пиковый рост заключается в том, чтобы, обложив налогом спекулятивные денежные потоки, остановить нанесение ущерба экономикам слабых стран[98]. Доходы от этих двух сборов используются для прямого финансирования зеленых инвестиций на Глобальном Юге.

Система «один работник — одна акция — один голос» оказывает революционное воздействие на экономику: она ликвидирует рынки акций и труда, вместе с которыми приходит конец и Империи капитала; она демократизирует рабочие места и органически уменьшает размер конгломератов. Реконфигурация бухгалтерских записей центральных банков, превращающая их в общественные платежно-сберегательные кассы, вызывает аналогичные революционные последствия: фактически не запрещая существование частных банков, она выбивает почву из-под их ног, поскольку мы можем больше не зависеть от них при совершении платежей и не обращаться к ним для хранения наших сбережений. Более того, положение о дивидендах — то есть безусловный базовый доход — революционизирует наше отношение к работе, времени и ценности, освобождая нас от необходимости постоянно решать гнетущее моральное уравнение баланса между оплачиваемой тяжелой работой и добродетелью (virtue). Наконец, система, основанная на международной расчетной единице Kosmos, уравновешивает международные приливы и отливы товаров и денег, предотвращая эксплуатацию более слабых экономик более сильными и финансируя зеленые инвестиции в тех частях мира, где они больше всего нужны.

Эти фундаментальные строительные блоки экономики, освобожденной от тирании капитала, лишают технофеодализм плацдарма, необходимого ему для того, чтобы захватить нас. Теперь возникает вопрос: как именно мы освободим наши общества от тирании ренты — новой разновидности древней земельной ренты, которая пережила победу капитализма над феодализмом, и от облачной ренты, на которую опирается технофеодализм?

Кофе почти готов. Твой ноутбук загружается. Вскоре, потягивая горячий кофе, ты начинаешь просматривать утреннюю новостную ленту с медиасайта, принадлежащего местной библиотеке. Первая новость касается предстоящего муниципального референдума, вторая транслируется из Бразилии, где идет политическая борьба (о выплатах компенсации коренным народам за десятилетия незаконной вырубки леса), третья — стенограмма дебатов между членами нынешнего состава Монетарного надзорного жюри о том, должен ли центральный банк снизить процентную ставку, которую получают вкладчики, или, в качестве альтернативы, увеличить базовые дивиденды для всех. Всё это на твой вкус немного скучновато, поэтому, стараясь не попасть на новости спорта, ты кликаешь на свой любимый раздел, посвященный археологии, который постоянно обновляется исследователями со всего мира. Ах, вот новости, которые заставят твой пульс учащенно биться!

Лента новостей и сопутствующие разделы составляются с помощью алгоритма, откалиброванного и поддерживаемого местным общественным медиацентром, который, в свою очередь, принадлежит муниципалитету, но контролируется местными жителями, выбранными с помощью комбинации лотереи и голосования. Иногда, когда составленная ими лента новостей надоедает, можно обратиться к цифровой карте мира, где полно точек, каждая из которых представляет другие местные общественные медиацентры, к новостным лентам которых можно получить доступ одним щелчком мыши.

Но каждый раз, когда ты посещаешь медиацентр за пределами своего муниципального района, с твоего счета в центральном банке списывается крошечный платеж, который помогает финансировать хороших людей, предлагающих вам заглянуть в мир через их окно. Никакой рекламы, никаких алгоритмов модификации поведения. Что касается этих крошечных платежей, то они незначительны по сравнению с базовыми дивидендами, ежемесячно начисляемыми вам центральным банком. Кроме того, поддерживая их, ты каждый раз чувствуешь удовлетворение. Эти деньги оплачивают тебе — и всем остальным — существование цивилизации. Они предлагают заглянуть в любой иллюминатор в мире через кооперативные медиацентры, разбросанные по всей планете, которые конкурируют между собой, стараясь предоставить «хорошую, разнообразную, захватывающую информацию, знания и немного мудрости» — как рекламирует свою информационную продукцию твое местное СМИ.

Кружка кофе пуста, пора на работу. Ты запускаешь на своем телефоне транспортное приложение, также предоставленное твоим муниципалитетом, а затем нажимаешь на пункт «работа». Появляется список тарифов, предлагаемых различными кооперативами водителей такси, а также информация о том, где и когда вы можете сесть на ближайший автобус или поезд. Ты с содроганием вспоминаешь дни Uber и Lyft, тех облачных феодалов, которые эксплуатировали труд водителей, превращая их в облачных пролетариев, и собирали данные пассажиров, превращая вас в облачных крепостных. Плохие воспоминания рассеиваются, когда ты напоминаешь себе, что в наши дни частные водители и сотрудники общественного транспорта контролируют алгоритмы, а не наоборот. И ты отправляешься в путь пружинящей походкой, поскольку теперь ты больше не работаешь в капиталистической фирме, принадлежащей непрозрачным компаниям-пустышкам, которые обращались с тобой как с чем-то средним между роботом и человеческим мясом. Жизнь по-прежнему состоит из минного поля забот, особенно с учетом того, что мы, возможно, непоправимо испортили климат, но, по крайней мере, работа не является систематическим разрушителем твоей души.

На работе у тебя есть приложение на телефоне, которое дает доступ ко всем видам голосований акционеров и сотрудников, в некоторых из которых ты участвуешь, а некоторые предпочитаешь пропускать. Если у тебя возникла идея нового способа сделать что-то или нового продукта, ты размещаешь ее на виртуальной доске объявлений компании и ждешь, кто из ваших коллег захочет помочь тебе в работе над ней. Если никто не захочет, ты всё равно можешь повторно опубликовать идею, когда она будет лучше проработана. Конечно, всё это работает далеко не идеально. Человеческая природа всегда найдет способ испортить даже самую лучшую из систем. Твои коллеги, если соберут большинство, могут, например, проголосовать за твое увольнение. Но теперь на работе тебя окружает атмосфера коллективной ответственности, что снижает стресс и создает среду, в которой взаимное уважение имеет больше шансов на процветание, чем интриги и заговоры.

По дороге домой, когда твое такси выезжает из коммерческой зоны, вы вспоминаете Печальные эпохи, когда, чтобы иметь крышу над головой, людям приходилось выбирать между кабалой ипотеки и оковами аренды; между жизнью в рабстве у банкира или арендодателя; между алчными ипотечными ставками и грабительской арендной платой. Теперь каждым регионом управляет Окружная ассоциация, которая контролирует раздел земли между коммерческой и социальной зонами, так что арендная плата, собранная с первой, финансирует предоставление социального жилья во второй. Как это теперь принято, люди, которые исполняют обязанности экспертов ассоциации, выбираются случайным образом — с помощью алгоритма, который гарантирует справедливое представительство различных групп и сообществ в округе. Дом больше не является постоянным источником переживаний и становится местом, где ты чувствуешь себя способным пустить корни на долгие годы.

Я оставлю тебе возможность вообразить себе остальные аспекты твоей жизни в этом альтернативном настоящем, а сам пока немного расскажу о наиболее важном из этих аспектов: о механизме владения землей и имуществом, который издревле был основой как феодальной, так и капиталистической систем и источником власти.

Ключом к системе взимания арендной платы в коммерческой зоне является Постоянная схема сдачи в субаренду на аукционе (Permanent Auction Subletting Scheme, PASS), специально разработанный механизм, гарантирующий, что сообщества могут извлекать максимальную арендную плату из своих коммерческих зон, с помощью которой они могут инвестировать в свои социальные зоны. PASS работает примерно по тому же принципу, как известный трюк, используемый для справедливого деления торта между двумя людьми: один человек режет, другой выбирает. В том же духе PASS проводит постоянный аукцион, на котором текущие арендаторы коммерческого помещения соревнуются с потенциальными.

Раз в год, как текущий арендатор в коммерческой зоне, ты должен предоставлять PASS оценку своей собственности, учитывая два правила. Во-первых, PASS рассчитает ежемесячную арендную плату, которую будет с тебя брать, как фиксированную часть твоей самостоятельно заявленной рыночной стоимости — без аудита, без бюрократии, без торга, без агентов по недвижимости. Отлично, правда? Но есть второе правило: в любой момент в будущем кто-нибудь может предложить PASS более высокую оценку, в этом случае ты в течение шести месяцев обязан освободить для них помещение. Это второе правило гарантирует, что у тебя есть стимул предлагать как можно более правдивую и точную оценку. Если ты завысишь свою оценку, то в конечном счете заплатишь более высокую арендную плату, чем стоит твое помещение. А если занизишь, ты увеличишь шансы на то, что об этом придется пожалеть — в тот момент, когда кто-то предложит более высокую стоимость, которая ближе к истинной оценке, и тем самым выселит тебя.

Прелесть PASS в том, что в задачи Окружной ассоциации не входит установление арендной платы в коммерческой зоне. Их первая задача заключается в том, чтобы решить, какую землю и какие здания отвести под коммерческие зоны, а какие — под социальные. Если они выделят слишком много земли под социальные зоны, у них будет меньше денег для их обслуживания и инвестиций. И наоборот, расширение коммерческих зон оставляет меньше места для социального жилья и социальных предприятий. Как только ассоциация найдет решение этого компромисса, их ждет вторая, более сложная задача: определение критериев, в соответствии с которыми распределяется социальное жилье — особенно наиболее востребованные дома. Это самый крепкий орешек. Поэтому решающее значение имеет то, кто будет работать в окружных ассоциациях.

Выборные ассоциации заменят тиранию землевладения тиранией электоральных систем, которые имеют врожденную склонность порождать мощные иерархии. Зная это, древние афинские демократы выступали против выборов и заменили их лотереями — идеей, на которой основана западная система присяжных. Если что-то и может возродить идею общинных земель в технологически развитом обществе, то это, безусловно, ваша Окружная ассоциация, состоящая из случайно выбранных местных жителей.

Тот же принцип распространяется за пределы районов и регионов — на управление вашей страной в целом, которое осуществляется с помощью общенациональной Гражданской ассамблеи. Состоящая из случайно выбранных граждан, представляющих все регионы страны, она функционирует как испытательный полигон для идей, политики и законодательства. Обсуждение этих тем ее членами-присяжными помогает формировать законопроекты, которые позже обсуждает и принимает парламент[99]. «Демос» наконец вернулся в «демократию».

В этой книге я описал систему, которая, согласно выработанному мной убеждению, заменяет, а во многих контекстах уже заменила капитализм: систему, которую я называю технофеодализмом. Всякий раз, когда я пытался аргументированно доказать это, мои слова неизменно вызывали смятение и даже гнев в левой среде. Мне понятна такая реакция: любой находящий утешение в предсказании Маркса, что капитализм обязательно будет заменен социализмом, как, например, ты, папа, будет чувствовать себя обескураженным и встревоженным, когда осознает, что посткапитализм наступил, а социализм — нет. И что на самом деле система, которая пришла ему на смену, еще хуже. Но есть и другая, более тревожная причина их реакции.

 Как однажды великолепно сформулировал один марксист: «Янис, если окажется, что ты прав, и эксплуатация теперь происходит вне пределов капиталистического предприятия, — сказал он с обезоруживающей честностью, — тогда получится, что организованный пролетариат сам по себе теперь бесполезен!» Именно это я и имею в виду. Я не утверждаю, что организация фабричных рабочих, машинистов поездов, учителей и медсестер больше не нужна. Я говорю о том, что этого теперь недостаточно. В мире, где всё больше доминирует облачный капитал, который производится в основном бесплатным трудом неоплачиваемых облачных крепостных, организация пролетариата — и, конечно, прекариата — не решит проблему. Чтобы иметь хоть какой-то шанс свергнуть технофеодализм и вернуть демократию демосу, нам нужно собрать вместе не только традиционный пролетариат и облачных пролетариев, но и облачных крепостных, и, несомненно, вассальных капиталистов, или по крайней мере некоторых из них. Ни одна меньшая сила не сможет быть в достаточной степени мощной, чтобы выбить почву из-под технофеодализма, только такая большая коалиция, включающая всех.

Это может показаться неподъемной задачей — и это действительно так. Но сопротивление непомерной власти капитала всегда было сложной задачей. Когда я думаю о том, через что приходилось пройти организаторам профсоюзов в XIX веке, я содрогаюсь. Рабочих, шахтеров, докеров, стригальщиков и швей избивала конная полиция и нанятые капиталистами головорезы. Их выгоняли с работы в те времена, когда лишение дневной зарплаты означало голод для их семей. Даже если им удавалось организовать успешную забастовку, любое повышение заработной платы, которого они добивались, распространялось и на тех, кто не бастовал вместе с ними, что демотивировало колеблющихся, которые и так сильно мешали мобилизации трудящихся. И всё же они продолжали поднимать людей на борьбу. Они делали это вопреки всему, заранее смирившись с огромными личными потерями в обмен на небольшие и неопределенные общие выгоды.

Технофеодализм воздвигает новый высокий барьер на пути мобилизации, направленной против его власти. Но при этом он наделяет новой силой тех, кто осмеливается мечтать о коалиции, которая должна его свергнуть. Новый барьер — это физическая изоляция облачных крепостных и облачных пролетариев друг от друга. Мы взаимодействуем с облачным капиталом и подчиняемся ему через наши индивидуальные экраны, через наши персональные мобильные телефоны, через цифровые устройства, которые отслеживают и координируют работников склада Amazon. Коллективные действия усложняются, когда у людей меньше возможностей для физического объединения. Но в этом и заключается великая сила, которую облачный капитал представляет своим потенциальным могильщикам: они обретают способность создавать коалиции, организовываться и предпринимать действия посредством облака.

Вспомните, как в ранние дни Twitter это было одной из его многообещающих способностей: с его помощью можно обеспечить мобилизацию масс. Мы все видели, насколько это обещание оказалось реализовано во время революций Арабской весны и выступлений Black Lives Matter, и насколько нет. Но я говорю не только о физической мобилизации с помощью облака, но и об акциях, которые могли бы проводиться с использованием систем и технологий непосредственно самого облака. В «Другом Сейчас» я описал глобальные акции, одномоментно направленные на одну облачную компанию — начиная с Amazon. Представьте международную коалицию профсоюзов, призывающую работающих на складах Amazon по всему миру организовать забастовку, не выйдя на работу всего на один день[100]. Взятая сама по себе такая забастовка даст слишком незначительный эффект. Но представьте, что коалиция проведет более глобальную кампанию, убедив достаточное количество пользователей и клиентов по всему миру не посещать сайт Amazon в этот же день, чтобы выразить протест против своего статуса облачных крепостных и вассалов в течение этого короткого окна. Персональные неудобства, связанные с этим, будут незначительными, но их кумулятивный эффект будет огромным. Даже если подобная акция будет лишь умеренно успешной, вызвав, скажем, десятипроцентное падение обычных доходов Amazon, в то время как забастовка на складах Amazon остановит отгрузки на двадцать четыре часа, таких действий может оказаться достаточно, чтобы снизить цену акций Amazon так, как не смогли бы никакие традиционные трудовые действия. Так облачные пролетарии и облачные крепостные могут эффективно объединяться. Это то, что я называю «облачной мобилизацией».

Прелесть облачной мобилизации в том, что она ставит с ног на голову персональный баланс участия в коллективных действиях. Вместо максимальной личной жертвы ради минимальной коллективной выгоды мы имеем полную противоположность: минимальную личную жертву, приносящую большую коллективную и личную выгоду[101]. Этот переворот потенциально может проложить путь к созданию коалиции облачных крепостных и облачных пролетариев, которая будет достаточно большой, чтобы уничтожить контроль облачного капитала над миллиардами людей.

Естественно, что действий такого рода против одной или даже нескольких крупных облачных корпораций будет недостаточно. Облачная революция, которую я себе представляю, должна вовлечь в свою орбиту множество различных социальных групп — включая, например, тех, кто теряет сон, когда приходят счета за воду и электроэнергию. Грамотно рассчитанные, целенаправленные платежные забастовки могут быть использованы для того, чтобы вызвать эквивалентное падение цен на акции и деривативы частных коммунальных компаний. При правильном раскладе эти ненасильственные партизанские действия могут нанести большой ущерб политическому и экономическому влиянию конгломератов, судьбы которых всё больше переплетаются с судьбой облачных финансов. Акция также может получить международную поддержку, если она использует, скажем, целенаправленный потребительский бойкот компании из Соединенных Штатов, которая притесняет рабочих в Нигерии или хищнически эксплуатирует природные резервы в Конго.

Другим способом борьбы может быть приглашение участников со всего мира для атаки на компании, имеющие наибольшие доли «нулевых» контрактов[102], или с низкой заработной платой и большим углеродным следом, или с плохими условиями труда, или те, которые имеют привычку заниматься «даунсайзингом» для стимулирования роста акций, а затем организовать массовый временный отказ от перечисления пенсионных взносов в пенсионные фонды, владеющие акциями этих компаний. Широковещательного объявления о планирующейся акции против пенсионного фонда будет достаточно, чтобы привести к падению его акций и вызвать бегство обеспокоенных инвесторов из связанных с ним фондов взаимных инвестиций.

Вдохновленный Wikileaks, я описал в «Другом Сейчас» группу цифровых мятежников, пишущих компьютерные вирусы, целью которых было бы исключительно раскрытие информации: они отслеживают и вытаскивают на свет тайные цифровые связи между облачными капиталистами, правительственными агентствами и плохими игроками, такими как компании по добыче ископаемого топлива. Как это делать и возможно ли это вообще, я не знаю, но я убежден, что если бы каким-либо образом эти учреждения узнали, что за их действиями следят миллиарды глаз, они были бы парализованы; и по мере того как пелена спадала бы с миллиардов глаз, революционная коалиция приобретала бы всё больше дополнительных союзников и всё более массовую поддержку.

 Делать всё описанное вовсе не просто, и такое развитие событий не неизбежно. Но разве описанное сложнее, чем то, для достижения чего шахтеры, швеи и докеры жертвовали своими жизнями в XIX веке, и разве реализация моих идей менее вероятна? Облачные технологии многое отбирают у нас, но они также многое дают в руки тем, кто хочет вернуть себе свободу и демократию. И им, то есть нам, предстоит решить, что делать, и доказать, кто из нас сильнее.

В молодости ты был на верном пути. Частный капитал, как ты и предполагал еще в 1940-х, может принадлежать лишь ограниченному числу людей. Находясь в частной собственности, он, следуя своей природе, концентрируется. Но концентрированный капитал означает концентрированную власть. А это, в свою очередь, означает, что, если общество не возьмет на себя управление капиталом, свобода, автономия, социальная демократия, либеральная демократия — всё это будет бесполезно, это будут пустые слова, предназначенные для обеления и украшения неизбежной тирании капитала.

Когда в 1981-м в Греции социалисты одержали сокрушительную победу на всеобщих выборах, ты был рад, что нам больше не нужно бояться тайной полиции. Тем не менее, пока все вокруг испытывали опьянение духом момента, ты продолжал оставаться демонстративно пессимистичным. Без демократизации труда, настаивал ты, социальная демократия невозможна, независимо от того, насколько благонамеренны или умны социал-демократы в правительстве. История оказалась на твоей стороне, но едва ли это тебя обрадовало.

Нашим величайшим поражением, конечно, был не провал социал-демократов в Греции или где-либо еще, а крах советского эксперимента, единственной крупномасштабной попытки взять капитал под контроль общества. Он привел к значительным инновациям как в науке, так и в технике, но советская система централизованного планирования не смогла поставить их на службу обществу. Советские ученые, за десятилетия до Google или Amazon, изобрели кибернетику, потенциально способную автоматически координировать предпочтения и усилия людей. Проблема была в том, что советская командная система не могла использовать их изобретение на благо общества, которому она должна была служить. И поэтому ужасающий авторитаризм элиты и ежедневное тяжелое и унылое существование масс привели к поражению социализма в 1991 году.

 После этого у частного капитала оказались окончательно развязаны руки для глобального буйства, на пике которого его постиг крах 2008 года и началось возвышение самой грозной мутации — облачного капитала, обладающего чудовищной силой узурпации умов и рынков. Благодаря бесконечным деньгам центральных банков, за счет которых строили свои империи облачные капиталисты, мы все теперь, как Моватар Стеларка, включены в глобальную цифровую сеть технофеодализма.

Итак, вот ответ на твой вопрос, папа. Он содержит хорошую и плохую новости. Плохая новость состоит в том, что интернет породил форму капитала, которая убила капитализм, но заменила его чем-то гораздо худшим. Хорошая новость в том, что теперь в нашем распоряжении есть инструменты, которых никогда не было ни у Советов, ни у проводивших реформы социал-демократов, инструменты, с помощью которых мы можем восстановить институт общественной собственности. Короче говоря, мы живем в новой форме крепостного права, но у нас в руках доселе не существовавшая уникальная возможность реализовать твою мечту о максимально свободном коммунистическом обществе без эксплуатации, построенном снизу вверх.

Насколько вероятно, что мы сумеем воспользоваться этим? Я бы отдал всё за возможность ответить на этот вопрос. Но опять же, могли ли люди, такие как мы с тобой, скажем, в 1776 году представить себе всеобщее избирательное право или отмену рабства? Но что я знаю точно, так это то, чему научили меня ты и Гесиод: наша замечательная способность к технологическим революциям не позволяет нам стоять на месте. Она яростно толкает нас в объятия противоречий — и выбора, который им сопутствует. Мы быстро приближаемся к развилке, где нам предстоит выбрать дальнейший путь: либо к миру, похожему на «Звездный путь», где машины помогают нам совершенствоваться, либо к антиутопии вроде «Матрицы», в которой люди — всего лишь топливо, питающее империю машин.

Большинству людей, я уверен, поворот к варварству, климатическому Армагеддону и «Матрице» кажется гораздо более вероятным, чем любой хороший исход. Вместе с тем всякий раз, когда люди думали, что хороший исход гарантирован — я имею в виду твоих товарищей по заключению, которые верили, что искупительный коммунизм не за горами, — результатом был либо новый тип тирании, либо поражение. Опять же, ты вынес все тяготы этого лагерного заключения, несмотря на то что лелеял глубокие сомнения, не разделяя уверенности своих товарищей. Сегодня мы должны сделать то же самое. Пока есть хотя бы малейший шанс на успешную облачную революцию, наш единственный шанс достичь хорошей жизни — эвдемонии, или процветания, которое Аристотель считал главной целью, — это надеяться и действовать без малейших гарантий. В конце концов, у нас не меньше причин упорствовать, чем было у тебя в той адской лагерной дыре.

Маркс дал знаменитое определение нашему состоянию при капитализме как «отчуждению», возникающему из-за того, что мы не владеем продуктами нашего труда, не имеем права голоса в том, как всё делается. При технофеодализме мы больше не владеем своим разумом. Каждый пролетарий в рабочее время превращается в облачного пролетария, а в остальное время — в облачного крепостного. Каждый самозанятый предприниматель мутирует в облачного вассала, в то время как каждый самозанятый работник становится облачным крепостным. Пока приватизация и частный акционерный капитал выкачивают из нас всё физическое богатство, облачный капитал занимается изъятием активов из наших мозгов. Чтобы владеть собственным разумом индивидуально, мы должны владеть облачным капиталом коллективно. Это единственный способ превратить наши облачные артефакты из средства производства изменения поведения в средство производства человеческого сотрудничества и освобождения.

Облачные крепостные, облачные пролетарии и облачные вассалы всего мира, соединяйтесь! Нам нечего терять, кроме опутывающих наш разум оков!

При феодализме власть правящего класса происходила из владения землей, которой большинство владеть не могло, но к которой было привязано. При капитализме власть проистекала из владения капиталом, которым большинство не владело, но на который приходилось работать, чтобы зарабатывать на жизнь. При технофеодализме новый правящий класс черпает власть из владения облачным капиталом, щупальца которого опутывают всех. В этом приложении, после краткого описания того, как капитализм производил стоимость, излишки и власть, я обрисую производство и распределение излишков и власти в наших технофеодальных обществах.

ПРЕДУПРЕЖДЕНИЕ. Мои теоретические доводы ниже не являются объективным научным изложением. Такое изложение в принципе невозможно, потому что ни один экономист не может утверждать, что он объективен или научен (особенно те, кто это утверждает). В отличие от лауреатов Нобелевской премии по физике, которые всегда относятся с уважением друг к другу (даже если не питают добрых чувств), лауреаты такой же премии по экономике (премия Банка Швеции по экономическим наукам памяти Альфреда Нобеля) зачастую считают друг друга шарлатанами. Это не удивительно, потому что экономика больше похожа на философию (или религию), декорированную сложной математикой и объемной статистикой, предлагающей тем, кто говорит на ее языке, огромную власть над теми, кто его не знает. Экономику лучше всего рассматривать как спорную территорию, на которой идет беспощадная битва между армиями политически мотивированных идей (некоторые из них благоприятствуют правящему классу, другие — эксплуатируемым классам) за наши умы и сердца. Для справки, приведенный ниже анализ соответствует традициям классических экономистов, то есть Адама Смита, Давида Рикардо, Карла Маркса — с вкраплениями Джона Мейнарда Кейнса, Джона Кеннета Гэлбрейта и Хаймана Мински[103].

Ключ к пониманию того, как капитализм производит и распределяет богатство, заключается в обладающих двойственной природой стоимости, труде и капитале. Эта двойственность является источником больших излишков, из которых возникают капиталистические прибыли. Эти прибыли наряду с кредитами финансировали создание капитала, накопление которого сформировало современный мир.

1. ПРОИЗВОДСТВО ТОВАРОВ

Товары — это предметы или услуги, производимые исключительно для продажи, а не для того, чтобы производители сами использовали их или отдавали без оплаты. При капитализме (но также и во всех докапиталистических системах) купля-продажа происходила в пределах рынков.

1.0. Рынки. Рынок — это любая децентрализованная торговая площадка, где покупатели и продавцы встречаются и взаимодействуют свободно и спонтанно.

Примечание: они могут быть менее или более конкурентными, олигополистическими (мало продавцов, много покупателей) или олигопсонистическими (много продавцов, мало покупателей); стремящимися в пределе к монополии (один продавец и много покупателей) или монопсонии (один покупатель). Рынки деградируют, когда число покупателей и число продавцов сокращается, стремясь к одному с каждой стороны (в этом случае мы имеем случай индивидуального торга или двусторонней монополии/монопсонии).

Примечание: при технофеодализме торговля централизована и происходит не на рынках, а в облачных феодах (например, на платформах компаний Большой цифры), созданных и управляемых алгоритмами облачного капитала, которые организуют взаимодействие каждого покупателя и продавца (см. 11.2.3 ниже).

1.1. Две природы стоимости

1.1.1. Опытная ценность

1.1.2. Меновая (или товарная) ценность

Опытная ценность вытекает из любого опыта, который ценят люди: от утоления жажды стаканом холодной воды до наслаждения красивым закатом, от решения уравнения или напевания мелодии до удовольствия от покупок и ощущения, что человека ценят. Таким образом, опытная ценность — это неосязаемая, не поддающаяся количественному измерению, субъективная, текучая ценность[104] . Она существовала всегда и будет существовать, пока люди разумны, независимо от того, как мы организуем производство.

Меновая ценность — это количественно определяемая стоимость товара при капитализме. Точнее, меновая ценность единицы некоторого товара измеряется тем, на сколько единиц других товаров ее можно обменять. Она отражается в цене товара или услуги, которые были произведены для продажи, а не для того, чтобы их использовали или бесплатно отдавали те, кто их произвел (то есть товар нацелен на конечных покупателей, готовых платить за опытную ценность, которую они из него извлекут), но не сводится к ней (см. примечание ниже).

Примечание: чем выше конкуренция между несколькими продавцами, тем ближе цена товара отражает его меновую ценность, которая, в свою очередь, определяется (или отражает) количеством общего опытного труда (смотри 1.2.1 ниже), затраченного на его производство каждым человеком, вовлеченным прямо или косвенно в его изготовление.

1.2. Две природы труда

1.2.1. Опытный труд

1.2.2. Товарный труд

Опытный труд — это неуловимый, не поддающийся количественной оценке, текучий и иногда магический аспект человеческого труда, который в процессе производства вдыхает в вещь или услугу способность передавать опытную ценность (см. 1.1.1) тому, кто получает возможность потребить конечный продукт или получить услугу[105]. Если говорить о товарах (которые были произведены для продажи), опытный труд — это тот человеческий вклад, который наделяет их меновой ценностью в процессе производства (см. 1.1.2).

Товарный труд — это совокупность рабочего времени и навыков, которые работник сдает в аренду работодателю. Меновая ценность товарного труда равна сумме опытного труда, который другие работники вложили в набор товаров, который можно купить на заработную плату наемного работника. Точно так же, как цена является (редко идеальным) отражением меновой стоимости товара, заработная плата является (редко идеальным) отражением меновой стоимости товарного труда.

1.3. Две природы капитала

1.3.1. Произведенные средства товарного производства

1.3.2. Социальное отношение, которое предоставляет его владельцам власть извлекать выгоду из не-владельцев

Произведенные средства товарного производства принимают знакомую форму физического капитала, например машин, фабричных или офисных зданий, тракторов и т. д. Поскольку они являются товарами (или, как их часто называют, капитальными товарами или товарами производственного назначения), произведенными исключительно для содействия производству других товаров, их можно рассматривать как физические артефакты, покупаемые для повышения производительности труда. Более абстрактно их также можно рассматривать как ранее израсходованный или «омертвленный» опытный труд, который теперь кристаллизовался в физических средствах производства.

Социальное отношение, которое предоставляет владельцам капитала власть извлекать прибавочную стоимость из не-владельцев — помимо своего физического присутствия и функции, капитал предоставляет своим владельцам социальную власть, необходимую для извлечения прибавочной стоимости (см. 1.4 ниже) из рабочих, которые не владеют капиталом.

Примечание: нет ничего мистического или загадочного в физической природе и функции удочек, тракторов или промышленных роботов (то есть капитальных товаров). Однако природа капитала как артефакта, наделяющего властью извлекать прибавочную стоимость, менее очевидна. Власть, которую он предоставляет, вытекает из социальных отношений между людьми (капиталисты, землевладельцы), имеющими права собственности на средства производства (и, следовательно, автономный доступ к ним), и остальными. Асимметрия в собственности на капитал не оставляет тем, кто не владеет капиталом, альтернативы, кроме как продавать капиталистам свой товарный труд (см. 1.2.2 выше) за заработную плату и в процессе производить для них прибавочную стоимость (см. 1.4 ниже). Чтобы проиллюстрировать это, вспомните, как (глава 3, стр. 74) мистер Пиль утратил свою власть извлекать стоимость из английских рабочих, которых он перевез в Западную Австралию, как только они получили автономный доступ к средствам производства (то есть к плодородным землям в близлежащих районах) независимо от мистера Пиля. Вторая природа капитала, его власть, возникает из такого асимметричного доступа к произведенным средствам товарного производства.

1.4. Прибавочная стоимость — это разница, которую работодатель сохраняет после производства и продажи единицы товара X. Точнее, это разница между a) стоимостью, вложенной в единицу X опытным трудом, необходимым для ее производства, и б) стоимостью количества товарного труда, которое работодатель должен был купить для производства той же единицы X[106].

2. РАСПРЕДЕЛЕНИЕ

Выручка от производства и продажи товаров превращается в четыре основных вида дохода: заработная плата, процент, рента и прибыль.

 2.1. Заработная плата

Точно так же, как цены отражают стоимость товаров (но не сводятся к ней), заработная плата отражает меновую ценность товарного труда (но не сводится к ней) (см. 1.2.2 выше).

Примечание: чем выше конкуренция между несколькими работодателями, тем точнее заработная плата отражает меновую ценность товарного труда рабочего. Таким образом, на рынках труда, где доминируют один или несколько работодателей, заработная плата не достигает меновой стоимости товарного труда рабочего, что приводит к возникновению ренты монопсонического типа (см. 2.3.3 ниже), получаемой работодателем[107].

2.2. Процент

Капиталисты должны брать кредит (иногда у себя самих, то есть из своей накопленной прибыли) для покупки труда, земли и средств производства до начала производства. Чтобы достичь безубыточности, их доходы должны покрывать — в дополнение ко всем прочим расходам — проценты, которые с них взимают финансисты (или которые они бы получили, оставив эти деньги на депозите, если бы не занялись производством).

2.3. Рента

Рента — это любая цена, уплачиваемая покупателем сверх той цены, что наиболее точно отражает меновую ценность товара (1.1.2). Эквивалентное определение ренты — это деньги, уплачиваемые за товар сверх минимальной цены, необходимой для производства этого товара. При капитализме распространены четыре типа ренты:

2.3.1. Финансовая рента

2.3.2. Земельная рента

2.3.3. Монопольная рента

2.3.4. Рента бренда

Финансовая рента относится к платежам финансистам (например, банкирам) сверх минимального процента, необходимого для того, чтобы мотивировать их предоставить кредит. Финансовая рента также включает доходы от спекуляций на рынках акций, недвижимости и рынков деривативов, приватных инвестиций и т. д.

Земельная рента предшествовала капитализму и близка к повседневному использованию слова «рента» (хотя и не совпадает с ним): любая плата за аренду земли сверх минимума (который может стремиться к нулю), который был бы необходим для мотивирования ее владельца сдать ее в аренду.

Монопольная рента возникает из-за низкой или отсутствующей конкуренции (олигополия или монополия), которая позволяет продавцу извлекать из потребителей платеж, превышающий меновую ценность товара. В просторечии денежный эквивалент монопольной ренты известен как «наценка» (или «маржинальная разница между ценой и себестоимостью»), которую продавец может взимать с покупателя сверх меновой стоимости товара[108].

Рента бренда — это форма монопольной ренты, которую продавец может извлекать из потребителей, мотивированных платить за брендированный товар или услугу больше его меновой стоимости, например в погоне за статусом и престижем или из желания обладать «демонстративными» товарами (то есть товарами, желаемыми не столько для себя, сколько из-за того, что другие не могут ими владеть, например, выходящими ограниченным тиражом или антикварными).

2.4. Прибыль

Прибыль — это часть дохода, которую капиталисты сохраняют после выплаты заработной платы рабочим, земельной ренты землевладельцам, процентов и финансовой ренты финансистам, а также гонораров профессионалам (например, маркетологам, рекламодателям), помогающим им наращивать ренту бренда.

3. ДЕНЬГИ и ОБРАЩЕНИЕ

Меновые стоимости, которые производит капитализм (рис. 1), преобразуются в цены, заработную плату, проценты и прибыль на различных рынках, где товары обмениваются на деньги.

Для начала производства частные деньги (состоящие из предыдущей прибыли и новых банковских кредитов) тратятся фирмами на такие ресурсы, как товарный труд (см. 1.2.2), физический капитал (см. 1.3.2), здания и землю, а также другие товары, необходимые в качестве сырья.

Внутри фирмы из-за двойственной природы труда и капитала генерируется прибавочная стоимость, которую владельцы фирмы оставляют себе (то есть природа капитала как власти, извлекающей прибавочную стоимость, позволяет фирме извлекать — без оплаты — опытный труд, который наделяет ее продукцию меновой ценностью, превышающей стоимость ее вложений).

После продажи товарной продукции фирма оказывается с бо́льшим количеством денег (благодаря прибавочной стоимости, созданной в процессе производства), чем когда она начала этот цикл. Затем эти деньги превращаются в доходы (заработную плату, налоги и различные виды ренты — см. 2.2). Увеличившиеся частные доходы (за вычетом налогов и всех расходов на погашение долгов финансистам или землевладельцам) плюс государственные расходы и новый потребительский долг возвращаются на рынки в форме потребительского и государственного (частного и общественного) потребления. Наконец, неизрасходованная капиталистическая прибыль плюс новый корпоративный долг финансируют новый цикл производственного процесса. И процесс повторяется снова.

Два стержня, удерживающие процесс обращения капитализма вместе (рис. 2):

3.1. Прибыль и частный долг как основное топливо капитализма

3.2. Рынки как децентрализованный механизм распределения стоимости

Прибыль подпитывает накопление капитала, мотивирует капиталистов и смазывает шестерни капитализма[109], в то время как частный долг (созданный финансистами из воздуха)[110] позволяет капиталистам

финансировать большие фиксированные издержки, связанные с созданием новых заводов и сетей физического капитала[111].

Рынки — это децентрализованные механизмы ценообразования, в которых меновые стоимости реализуются в форме денежных цен, заработной платы, номинальных процентных ставок, арендных ставок и т. д. (см. также 1.0 выше).

4. НАКОПЛЕНИЕ КАПИТАЛА

Средства производства, как и все товары, производятся в капиталистических фирмах с использованием наемного труда и ранее произведенных средств производства. Таким образом, накопление капитала происходит на микроуровне (то есть на уровне фирмы, предприятия, корпорации или конгломерата — см. 4.1 ниже). Однако скорость, с которой капитал накапливается в фирмах, зависит от макроэкономических сил, которые несводимы к микроэкономическому уровню (см. 4.2 ниже).

4.1. Микро (внутренние по отношению к фирме) детерминанты накопления капитала

Эти детерминанты включают уровень производственных инвестиций (финансируемых прошлыми прибылями и новыми кредитами), инвестиций в НИОКР, инновационные разработки, управленческие стратегии и т. д.

4.2. Макро (внешние по отношению к фирме) детерминанты накопления капитала

Мотивация капиталиста накапливать капитал зависит от ожидаемого уровня спроса на его продукцию, который, в свою очередь, во многом определяется уровнем совокупного (или общеэкономического) спроса. Последний зависит от:

■ ожидаемых инвестиционных расходов всех других капиталистов (поскольку чем выше общие инвестиции класса капиталистов, тем выше общеэкономические доходы, которые тратятся на товары) — что, в свою очередь, зависит от жизненной энергии[112] класса капиталистов, и

■ расходов правительства (то есть фискальной политики).

5. КРИЗИСЫ

Две основные силы приводят к кризису при капитализме.

5.1. Падающая норма прибыли

Падение прибыли снижает способность фирм инвестировать в новый капитал, ограничивая, таким образом, будущую прибавочную стоимость. В какой-то момент самые слабые фирмы оказываются банкротами. Уволенные в результате рабочие сокращают свое потребление, что влечет за собой еще большее снижение прибыли фирм, которым удалось удержаться на плаву, — некоторые из них также становятся банкротами, тем самым приводя к порочному кругу и запуская эффект домино, который, в свою очередь, вызывает и усиливает сопутствующий спад в финансовом секторе и секторе недвижимости[113].

5.2. Долговые кризисы

В хорошие времена рента финансистов растет геометрически, если не экспоненциально. Поддавшись иллюзии, которая сродни золотой лихорадке, что это будет продолжаться бесконечно, они ссужают капиталистам постоянно растущие объемы денег, которые те берут в долг у будущего. В какой-то момент оказывается, что настоящее не может производить достаточно ценности, чтобы погасить долги будущего, пузырь лопается, и психологический маятник летит в противоположную сторону, заставляя финансистов объявлять кредитную забастовку. Результатом является эффект домино, когда происходит нарастающий кризис неплатежей по корпоративным и FIRE (финансы, страхование и недвижимость) кредитам и зачастую дефолт по государственному долгу[114].

Примечание: рецессии часто являются самокорректирующимися, то есть во время спада заработная плата и цены на исходное сырье и производственные ресурсы падают так сильно, что выжившие фирмы (которые теперь сталкиваются с меньшей конкуренцией, поскольку многие из их конкурентов закрылись) видят, что их норма прибыли снова растет. Однако, когда кризис достаточно глубок, чтобы обрушить банки и подавить жизненную энергию капиталистов, только государственное вмешательство может спасти капитализм — посредством налогового стимулирования (фискальной политики), мягкой денежно-кредитной политики и прямого спасения банков и корпораций с помощью денег центрального банка.

6. СОЦИАЛЬНЫЕ КЛАССЫ

 6.1. Класс — группа людей в обществе, определяемая их местоположением в системе общественного производства, в которой некоторый класс (или классы) преуспевают в присвоении части продукта опытного труда членов другого класса (или классов).

6.2. Классовая система — коллективное социальное выражение способа, которым эксплуатация воплощается в социальной структуре.

6.3. Классовое общество — любое общество, построенное вокруг классовой системы, является классовым обществом. В природе каждого классового общества заложено то, что один или несколько численно меньших классов, владея доминирующим фактором производства и контролируя доступ к нему, могут извлекать выгоду из других классов и, таким образом, накапливать богатство и власть.

6.4. Классовая система капитализма — капиталистическая классовая система включает капиталистов и пролетариев (наемных работников), а также средний класс (лавочников, наемных квалифицированных работников и т. д.), который сжимается с каждым капиталистическим кризисом или технологической революцией.

Примечание: при феодализме доминирующим фактором производства была земля, а земельная рента (выплачиваемая землевладельцам крестьянами и вассалами) была основным источником дохода, на котором строилась политическая и социальная власть. Феодальные классовые общества состояли из множества подчиненных классов (ремесленники, крестьяне, вассалы и т. д.), но только один доминирующий фактор производства (земля) обеспечивал единственному правящему классу (землевладельцам) уникально мощный поток дохода (земельную ренту). При капитализме земля как доминирующий фактор производства была заменена капиталом, феод сменился рынком, а земельная рента — прибылью.

7. ТИПЫ ВЛАСТИ, ПОЗВОЛЯЮЩИЕ ИЗВЛЕКАТЬ ВЫГОДУ

До капитализма каждая система власти опиралась на три типа власти, позволяющие извлекать выгоду.

7.1. Грубая сила: власть посредством осуществления (или убедительной угрозы осуществления) различных форм физического насилия.

7.2. Политическая (или устанавливающая повестку дня) власть: способность определять a) кто представлен на форумах, где принимаются коллективные решения б) что дискутируется, обсуждается и решается на этих форумах и в) какие вопросы остаются невысказанными, запрещенными, похороненными вне повестки общества.

 7.3. Мягкая (или пропагандистская) власть: власть формировать то, что думают другие, что готовы терпеть, чего желать и в конечном счете — что делать.

Капитализм ввел четвертый тип, позволяющий извлекать выгоду власти, который помог ему изменить мир:

7.4. Капиталистическая власть: командная власть, которой наделены владельцы капитала (то есть капиталисты), способность принуждать тех, у кого нет капитала, добровольно создавать прибавочную стоимость для капиталистов, работая на их предприятиях.

Примечание: капиталистическая власть (7.4) вышла за пределы капиталистического предприятия и инфицировала три уже существовавших типа власти, позволяющие извлекать выгоду. То есть класс капиталистов практически взял под контроль монополию государства на применение силы (7.1), совещательные процессы в обществе (7.2) и через средства массовой информации — систему образования, аппарат пропаганды и т. д. (7.3).

8. КАК ТЕХНОСТРУКТУРА УСИЛИЛА ВТОРУЮ ПРИРОДУ КАПИТАЛА

Техноструктура (см. главу 2) создала два новых экономических сектора, целью которых было изменение поведения трудящихся и потребителей соответственно. Эти высокопрофессиональные секторы изменения поведения значительно усилили власть капитала (точнее, его вторую природу).

8.1. Сектор сервисного управления рабочей силой — сосредоточенные на оптимизации рабочего места и того, что его окружает, эти специалисты применяли научные процедуры управления, специально разработанные для интенсификации самого процесса труда и получения большего количества опытного труда из заданного количества товарного труда. Их методы включали организацию заводского цеха по Тейлору, изощренные системы наблюдения и контроля поведения сотрудника на рабочем месте, фордистские методы организации производственных линий, японские корпоративные практики (индоктринация рабочих идеологией компании) и т. д.

 8.2. Сектор сервисного управления потребительским поведением — работающие в этом секторе рекламщики, маркетологи, копирайтеры и другие креативные профессионалы (воплощенные в главе 3 в образе вымышленного рекламщика Дона Дрейпера), помогают максимизировать ренту бренда, производя в промышленных масштабах потребительские желания для брендированных продуктов крупных компаний — тем самым подкрепляя их власть как над потребителями, так и над более мелкими конкурентами, не имеющими доступа к этому сектору.

Развитие этих двух секторов нашло отражение в появлении двух совершенно новых рынков.

■ Рынок профессиональных инфлюенсеров — новый тип менеджеров (влиятельных персон) начал доминировать в конгломератах, оттесняя инженеров, которые раньше поднимались по служебной лестнице компании. Рынок для их услуг и для их обучения (например, культ MBA), существовавший ранее в основном в традиционных промышленных секторах, расширился, захватив Уолл-стрит и даже отчасти государственное управление.

■ Рынок человеческого внимания — сектор сервисного управления потребительским поведением был предназначен для создания определенного объема постоянного внимания аудитории телевидения и радиовещания, которое затем продается рекламодателям (см. главу 2. Рынки внимания и месть Советов).

Имея доступ к этим двум секторам сервисного управления и двум рынкам влияния, техноструктура обеспечила себе диспропорциональную двойную привилегию: асимметричную (мягкую) власть манипулировать и изменять поведение как работников, так и потребителей.

Технофеодализм

Подобно тому как капитализм вытеснил феодализм, заменив землю капиталом в качестве доминирующего фактора производства, так и технофеодализм пришел на смену капитализму, опираясь на облачный капитал — мутацию (стандартного, земного) капитала.

9. ОБЛАЧНЫЙ КАПИТАЛ

С физической точки зрения облачный капитал определяется как совокупность объединенных в сеть компьютеров, программного обеспечения, алгоритмов на основе искусственного интеллекта и коммуникационного оборудования, обеспечивающих доступ в любой точке планеты и выполняющих широкий спектр новых и старых задач, таких как:

■ Побуждать миллиарды людей, не являющихся работниками (облачных крепостных), работать бесплатно (и часто неосознанно) над созданием и пополнением запаса собственноручно созданного облачного капитала (например, загружать фотографии и видео в Instagram* или TikTok или оставлять отзывы на фильмы, рестораны и книги).

■ Помогая нам выключать свет, ненавязчиво рекомендуя при этом книги, фильмы, развлечения и т. д., настолько впечатляюще точно попадая в наши интересы, что мы становимся более предрасположенными к приобретению других товаров, продаваемых на облачных платформах — или феодах (например, Amazon.com), — которые работают в той же самой цифровой сети, помогающей нам выключать свет, рекомендующей нам книги, фильмы, развлечения и т. д.

■ Использовать искусственный интеллект и большие данные для организации труда работников (облачных пролетариев) на физическом производстве, управляя энергетическими сетями, роботами, беспилотными грузовиками, автоматизированными производственными линиями и 3D-принтерами, которые исключают необходимость традиционного машинного производства.

Автоматизируя два сектора управления поведением, принадлежащих техноструктуре (см. 8.1 и 8.2), облачный капитал удалил их из экономики услуг, управляемой человеком, и полностью включил их в свою цифровую сеть. Работа, которую в рамках техноструктуры выполняли руководители производства, рекламодатели, маркетологи и т. д., теперь, в условиях технофеодализма, отдается алгоритмам, управляемым нейронными сетями (которые называют «искусственным интеллектом»), полностью инкорпорированными в физический облачный капитал.

В терминах анализа, проведенного в пункте 1.3, который относился к двум природам капитала (см. 1.3.1 и 1.3.2), облачный капитал отличается от более ранних форм капитала, добавляя третью природу к изначальной двойной природе капитала:

1.3.3. Третья природа облачного капитала: произведенное средство модификации поведения и индивидуализированного управления

В третьей природе облачного капитала переплетены три типа алгоритмической модификации поведения. Один приказывает потребителю воспроизводить облачный капитал (то есть превращает потребителей в облачных крепостных). Второй приказывает наемному работнику работать усерднее (то есть превращает пролетариат и прекариат в облачных пролетариев). А третий подменяет рынки облачными феодами. В некотором смысле третья природа облачного капитала предоставляет его владельцам (облачным капиталистам) огромную и совершенно новую власть для извлечения прибавочной стоимости, произведенной в традиционном капиталистическом секторе, как показано на рис. 3.

Выражаясь более аналитически, третья природа облачного капитала наделяет его тремя функциями или формами.

9.1. Производимые средства управления трудом (то есть автоматизация сектора 8.1)

9.1.1. Облачные пролетарии — «подключенные» или облачные устройства задействованы в трудовых процессах (на фабриках, складах, в офисах, кол-центрах и т. д.), заменив менеджеров среднего звена, которые до сих пор, руководствуясь методами Тейлора, обеспечивали прирост производительности и прибавочной стоимости на рабочем месте. Пролетариат, таким образом, всё более заменяется нестабильным прекариатом и всё больше подгоняется облачным кнутом.

9.1.2. Облачные крепостные — пользователи, не имеющие отношения ни к одной корпорации (то есть не-рабочие), которые готовы долго и зачастую усердно трудиться бесплатно, чтобы воспроизводить запасы облачного капитала, например, с помощью постов, видео, фотографий, обзоров и большого количества кликов, что делает цифровые платформы более привлекательными для других пользователей.

Примечание: впервые в истории капитал стал (вос)производиться неоплачиваемыми работниками. Облачные платформы облегчают перемещение работы с рынка труда в экономику, которая замаскирована атрибутикой игр, розыгрышей и лотерей, когда на самом деле речь идет о механической, повторяющейся, фордистской конвейерной работе. Цифровые пространства, которые кажутся современными, красивыми, дружелюбными и нейтральными, на самом деле являются хорошо продуманными проектами по исключению большей части оплачиваемого труда с рынка труда, делая заработную плату необязательной и даже полностью заменяя ее последовательностью игровых ставок[115].

9.2. Произведенные средства извлечения облачной ренты из капиталистов за доступ к облачным феодам (достигнутые, частично, посредством автоматизации сектора 8.2 выше)

Как я объяснял в главе 3 (Рынки закрываются, привет облачным феодам), платформы электронной коммерции, такие как amazon.com или alibaba.com, не являются рынками (определенными в 1.0 и 3.4 выше). Причина, по которой их нельзя рассматривать как рынки, заключается в том, что алгоритмы облачных капиталистов успешно изолируют каждого покупателя от любого другого покупателя и продавцов друг от друга. В результате только алгоритм наделяется концентрированной властью сводить между собой покупателей и продавцов, что является полной противоположностью тому, каким должен быть рынок: свободным и децентрализованным. Подобная сила, заложенная в облачном алгоритме, предоставляет его владельцу возможность взимать с продавцов (то есть обычных капиталистов) большие суммы арендной платы (облачную ренту) за доступ к потребителям.

9.2.1. Облачные феоды — это цифровые торговые платформы, на которых покупателей и продавцов сводят между собой алгоритмы облачного капитала. Хотя они выглядят как рынки, их идеальная централизация (достигаемая способностью алгоритма к сопоставлению и определению полного набора информации для каждого покупателя и каждого продавца) делает их формой облачного феода, принадлежащего тому, кто владеет алгоритмом или облачным капиталом, который а) создал платформу и б) привлекает облачных крепостных на роль покупателей (а также стимулирует их делать добровольный вклад в ее облачный капитал), а вассальных капиталистов на роль продавцов.

9.2.2. Вассальные капиталисты — это капиталистические производители, которые для продажи своих товаров должны платить облачную ренту за доступ к облачным феодам.

9.2.3. Облачная рента — это платеж, который облачные капиталисты извлекают из вассальных капиталистов за доступ к облачным феодам.

Подводя итог, можно сказать, что величайшим достижением облачного капитала стало всё большее поглощение его ИИ-алгоритмически-цифровой сетью не только процессов изменения поведения работников и потребителей в интересах облачных капиталистов, но и самого рынка, превращающее целые сегменты капиталистического класса в его вассалов.

10. РАСПРЕДЕЛЕНИЕ ПРИ ТЕХНОФЕОДАЛИЗМЕ

Рисунок 1 иллюстрирует распределение меновой стоимости при капитализме. При технофеодализме капиталистический сектор продолжает (как и при капитализме) производить всю меновую ценность экономики. Однако капиталистический сектор теперь встроен внутрь сферы владения облачных феодалов, построенной на облачном капитале, и подчиняется ей. По мере накопления облачного капитала, состоящего из неоплачиваемого труда облачных крепостных и облачной ренты, взимаемой с вассальных капиталистов, всё больше и больше прибавочной стоимости, произведенной в капиталистическом секторе, перекачивается облачным капиталистам в форме нарастающей облачной ренты. Рисунок 3 иллюстрирует это.

10.1. Всеобщая эксплуатация — в то время как капиталисты могут эксплуатировать только своих работников, облачные капиталисты извлекают выгоду из всеобщей эксплуатации, то есть облачные крепостные работают бесплатно, увеличивая запас облачного капитала, что позволяет облачным капиталистам присваивать всё большую часть прибавочной стоимости, которую «земные» капиталисты извлекают из работников, уже превращенных в облачных пролетариев, чья работа регулируется и ускоряется облачным капиталом.

11. ИТОГ: ОСНОВНЫЕ РАЗЛИЧИЯ МЕЖДУ КАПИТАЛИЗМОМ И ТЕХНОФЕОДАЛИЗМОМ

11.1 Облачный капитал — третья природа облачного капитала (см. 1.3.3) сделала возможной полную автоматизацию сервисных секторов техноструктуры (8.1 и 8.2), целью которых было изменение поведения рабочих и потребителей в интересах капитала. Результатом стал новый тип капитала (облачный капитал), который стал средством производства, с одной стороны, управления трудом, а с другой стороны, извлечения облачной ренты из капиталистов за доступ к потребителям (9.1 и 9.2).

11.2 Прибыль и рынки низложены — технофеодализм заменил два столпа капитализма — прибыль (2.4 и 3.3) и рынки (1.0 и 3.4) — двумя собственными столпами — облачной рентой (9.2.3) и облачными феодами (9.2.1).

11.3 Технофеодальная классовая система — при технофеодализме облачные капиталисты (часть класса капиталистов, которая сумела накопить значительный облачный капитал) стали нашим новым правящим классом, ограничив остальных капиталистов (не имеющих достаточного доступа к облачному капиталу) статусом вассального класса (9.2.2). Между тем наемные рабочие превращаются во всё более прекаризованных облачных пролетариев (9.1.1), и почти каждый житель земли добровольно исполняет роль облачного крепостного (9.1.2), помогая облачному капиталу накапливаться и создавать облачные феоды (9.2.1), которые заменяют рынки.

11.4 Накопление капитала — в отличие от стандартного или «земного» капитала, который накапливался строго внутри капиталистических предприятий (4.1), хотя и темпами, которые диктовались на макроэкономическом уровне (4.2), облачный капитал наиболее интенсивно накапливается на двух других уровнях: с помощью облачного рабского труда (9.1.2), предоставляемого почти каждым пользователем интернета, и с помощью огромных денег, поступающих практически напрямую от основных центральных банков Запада (см. главу 4).

11.5 Пятый тип власти, извлекающей выгоду, — облачный капитал добавляет новую власть к четырем уже существующим: силовой (7.1), политической (7.2), мягкой (7.3) и капиталистической (7.4) — владельцы облачного капитала наделены облачной властью, с помощью которой можно изменять поведение тех, кто не владеет облачным капиталом, таким образом, чтобы огромная прибавочная стоимость, произведенная в капиталистическом секторе, направлялась облачным капиталистам в качестве облачной ренты.

11.6 Кризисы — накопление облачного капитала усиливает два фактора, которые порождают серьезные капиталистические кризисы: падение нормы прибыли (5.1) и накопление неплатежей (лопающиеся пузыри) частного и государственного долга (5.2). При технофеодализме декоммодификация труда (снижение товарной составляющей труда за счет частичной замены неоплачиваемым трудом облачных крепостных) объединяется с депрессией доли дохода облачных пролетариев, что снижает совокупную покупательную способность общества (или сжимает совокупный спрос). При этом направление всё бо́льшего количества прибавочной стоимости от вассальных капиталистов к облачным сокращает инвестиции в «земной» капитал, также оказывая негативное влияние на совокупный спрос.

Примечание: технофеодализм является синонимом универсализации эксплуатации (см. 10.1) и сокращения базы стоимости (пропорционально росту доли облачной ренты во всех доходах — см. рис. 3). Эта динамика подчеркивает склонность системы к более глубоким и частым кризисам. В результате центральные банки, финансировавшие первоначальное накопление облачного капитала (см. главу 4), будут вынуждены постоянно печатать всё больше и больше денег, исполняя ту роль, которую при капитализме играли прибыль и заработная плата. Но это только помогает облачному капиталу накапливаться дальше (поскольку облачные капиталисты всегда будут обладать большей, чем любой другой класс, способностью присваивать напечатанные деньги центральных банков). Короче говоря, технофеодализм обречен на то, чтобы показать динамическую петлю гибели, еще более неустойчивую и взрывоопасную, чем даже у капитализма.

Всё началось со старой безобидной идеи. Десятилетиями фермеры страховали себя от падения цен, покупая право (иначе называемое «опционом») на продажу урожая следующего года по заранее согласованной фиксированной цене. Фактически это был простой договор страхования: фермер, выращивающий пшеницу, платил премию по опциону, чтобы застраховаться от катастрофического падения цен на зерно.

Первая мутация этой идеи во что-то более зловещее произошла, когда «вещь», которая страховалась, перестала быть вещью (например, пшеницей) и стала ставкой, пари, азартной игрой. Представьте себе Джека, который собирается купить акции на сумму миллион долларов. Подобно фермеру, который покупает страховку, чтобы защитить себя от резкого падения цены на зерно, Джек мог купить у Джилл опцион «вытащи меня отсюда» (get-me-out-of-here), согласно которому Джилл обязана (при предъявлении опциона) выкупить эти акции, скажем, за восемьсот тысяч долларов (то есть Джек ограничивает свои потенциальные потери суммой двести тысяч долларов). Как и в случае с любой формой страхования, если катастрофа не произойдет (то есть цена акций не упадет более чем на двадцать процентов, ниже восьмисот тысяч долларов), страховой полис (или опцион) Джека не принесет ему ничего. Но если, скажем, акции Джека потеряют сорок процентов своей стоимости, Джек покроет половину этих потерь. Не то чтобы замечательно, но и не ужасно.

 Так опционы (или деривативы) работали в рамках Бреттон-Вудской системы. Однако, чтобы они мутировали во что-то действительно опасное, сначала должна была умереть Бреттон-Вудская система. Ее смерть означала, что банкирам, освобожденным от оков Нового курса, было разрешено делать ставки на фондовой бирже — сначала деньгами их клиентов, а затем деньгами, которые они брали из воздуха. Вскоре дела на Уолл-стрит резко пошли в гору, особенно после 1982 года. Золотая молодежь финансового мира безо всякой причины начала воображать себя непобедимыми хозяевами вселенной. Под влиянием этого чувства у них возникла идея: вместо того чтобы покупать опцион на продажу акций (в качестве страховки на случай, если покупаемые акции упадут в цене), почему бы не купить опцион на покупку еще большего количества акций? Звучит безумно? Возможно. Но безумие осталось незамеченным в какофонии всевозможных обещаний еще большего количества денег.

Вот что сделал бы Джек: в дополнение к тратам в миллион долларов, скажем, на пакет акций Microsoft, он заплатил бы Джилл еще сто тысяч долларов за гарантию того, что через год она продаст ему еще один такой же пакет акций Microsoft по той же цене, которую он заплатил сегодня (миллион долларов). На их языке Джек купил бы у Джилл опцион на покупку большего количества акций Microsoft через год, но по сегодняшней цене. Зачем это делать? Потому что если в течение следующих двенадцати месяцев акции Microsoft вырастут, скажем, на сорок процентов, доход Джека удвоится: он получит четыреста тысяч долларов от повышения стоимости пакета акций Microsoft, которым он обладает, плюс еще четыреста тысяч долларов от опциона на покупку второго такого пакета акций Microsoft по более низкой цене прошлого года — опциона, который он теперь может продать кому-нибудь за четыреста тысяч долларов, даже не выкупая этот второй пакет акций. Общая чистая прибыль Джека, учитывая, что он заплатил Джилл сто тысяч долларов за опцион, составит семьсот тысяч долларов: доход (шестьдесят четыре процента) от вложения в размере 1,1 миллиона долларов лучше, чем доход (сорок процентов) от покупки только акций Microsoft на миллион долларов.

На Уолл-стрит, где «быки» доминировали над «медведями» много лет подряд[116], и всё шло вверх, вверх и еще быстрее вверх, зараза необузданной алчности (так хорошо схваченная кинематографом, например фильмом Оливера Стоуна «Уолл-стрит»[117]) привела Джилл и Джеков к еще более радикальной идее: зачем вообще покупать акции? Почему бы не покупать только опционы? Вот как развивалась их мысль: если Джек потратит свои 1,1 миллиона долларов только на опционы на покупку акций Microsoft в следующем году по сегодняшней цене, а цена акций вырастет на сорок процентов, его чистая прибыль составит ошеломляющие 3,3 миллиона долларов — непомерная норма прибыли в триста процентов! Джек, увидев это, решил пойти ва-банк: занять как можно больше миллионов, чтобы купить такие опционы у Джилл. Джилл, увидев, сколько Джек заработал на опционах на покупку, которые она ему продала, решила последовать его примеру. Используя все деньги, полученные от Джека, и заняв гораздо больше, она купила аналогичные опционы на покупку у других трейдеров.

Вы можете спросить: неужели на Уолл-стрит не нашлось умных людей, забивших тревогу? Конечно, такие были. Но их предупреждения никто не слушал. Месяц за месяцем Джилл и Джеки загребали гигантские прибыли. Трейдеров, выступавших против подобной практики, сторонились, считая их нытиками и неудачниками. Менеджеров, которые едва разбирались в сложностях деривативов, успешно наполнявших их сундуки деньгами, пугали доводы инакомыслящих, и они предпочитали не слушать их или заставить замолчать. У несогласных был выбор: уйти с рынка, что некоторые и сделали, или присоединиться к этому рэкету с использованием левериджа[118] — техноэвфемизм для обозначения огромного долга, подпитывающего нелепые ставки. Пока дела шли хорошо, всё выглядело так, словно дельцы с Уолл-стрит обнаружили в своем офисе банкомат, который продолжал выдавать неограниченное количество наличных денег, не списывая их ни с одного банковского счета. Всё, что им нужно было делать, это занимать всё новые и новые деньги, будто завтра никогда не наступит. Неудивительно, что к 2007 году на эти рулетки, в основном на Уолл-стрит и в лондонском Сити, было поставлено в десять раз больше денег, чем валовый доход человечества.

В этот новый Позолоченный век, ставший закономерным результатом Шока Никсона, техноструктура столкнулась с жесткой конкуренцией за лучшие и самые яркие умы. На Уолл-стрит стекались доктора наук из лучших университетов, блестящие математики, даже художники и историки. Власть быстро переходила от производителей Ford, Hilton и Drapers к финансистам Goldman Sachs, Bear Stearns и Lehman’s. Чтобы не отставать, большая часть техноструктуры адаптировалась, присоединившись к банкирам. Когда в 2009 году, после того как этот пузырь финансиализации лопнул, аудиторы пришли в обанкротившуюся корпорацию General Motors, они обнаружили, что некогда славившаяся производством легковых и грузовых автомобилей компания была преобразована в хедж-фонд, покупающий и продающий опционы и сохраняющий — чтобы поддерживать видимость — небольшое побочное производство автомобилей.

Одним из первых кирпичиков, легших в основу идеи о технофеодализме — и подсказавших мне этот термин, — стала книга Джона Кеннета Гэлбрейта 1967 года «Новое индустриальное государство». В ней Гэлбрейт ввел термин «техноструктура» для описания фактического слияния правительственной и корпоративной бюрократии в США, выделяя группу циркулирующих между государственными и коммерческими управленческими позициями профессиональных менеджеров, маркетологов, аналитиков, финансистов и инженеров в отдельный класс, совершенно отличный как от капиталистов, так и от трудящихся. Хотя техноструктура Гэлбрейта не несла угрозы существованию капитализма (на самом деле она, наоборот, укрепила его — смотрите главу 2), есть четкие траектории, ведущие от нее к нашему технофеодальному порядку полвека спустя (смотрите главы 3 и 4).

 К 2018 году я со своей технофеодальной гипотезой уже начал прощупывать почву в различных статьях и выступлениях. Между тем в дискуссиях о влиянии Большой цифры появилось понятие «надзорный капитализм», ставшее популярным благодаря книге Шошаны Зубофф «Эпоха надзорного капитализма: борьба за будущее человечества и новые рубежи власти». Два года спустя Седрик Дюран оживил дебаты своей книгой «Технофеодализм: критика цифровой экономики»[119].

И Зубофф, и Дюран видят в корпорациях Большой цифры монополистических капиталистов, чьи цифровые платформы (например, Facebook* и Amazon) функционируют на тех же принципах, что и коммунальные службы (как поставщики электроэнергии, компании водоснабжения и канализации, железнодорожные сети или телефонные провайдеры), за исключением того, что Большая цифра использует облако для сбора наших данных, чтобы усилить свою монопольную власть над нами. Хотя мне были симпатичны их тезисы, я был убежден, что за Большой цифрой стоит нечто гораздо большее, чем простое усиление капиталистами Кремниевой долины своей рыночной власти над нами с помощью облачного надзора.

Но была одна книга, которая придала мне смелости поверить в то, что я не ошибся, предполагая, что за всем этим стоит нечто более фундаментальное и что под вопросом само существование капитализма, — это замечательная книга Маккензи Уорк 2019 года «Капитал мертв: это что-то хуже?»[120]. Я не могу слишком настоятельно рекомендовать ее. Многие из моих идей резонировали с ее предположениями, за исключением, пожалуй, главной: Уорк пишет о новом «векторальном» классе, контролирующем информационные каналы, — векторы, по которым распространяется информация, связывающая все этапы производства от поставщиков материалов до распределения товаров таким образом, что это узурпирует власть капитала. Я представлял себе это не так. То, что она называет вектором, душащим капитал, показалось мне новой мутацией капитала, настолько заразной, что она создала новый правящий класс со способностью к извлечению выгоды, схожей с феодальной властью, — облачный капитал.

Читатели, которые уже немного знакомы со мной, не удивятся отсылке к сериалу «Звездный путь», которую я собираюсь сделать. Хотите верьте, хотите нет, но мой термин «облачный капитал» восходит к двадцать первому эпизоду третьего сезона (первоначально показанному 28 февраля 1969 года) под названием «Витающие в облаках» (The Cloud Minders). В сценарии, написанном Маргарет Армен (и основанном на рассказе Дэвида Герролда и Оливера Кроуфорда), действие разворачивается на Ардане, планете, где правящий класс ведет роскошную жизнь в Стратосе — городе, неподвижно парящем над облаками, окутывающими планету. При этом вся физическая работа выполняется на поверхности планеты и в подземных туннелях троглитами, чей мозг постоянно травится ядовитым газом, который успокаивает и притупляет их разум и чувства. Искушение совершить прыжок от облачных надзирателей «Звездного пути» к облачным капиталистам технофеодализма оказалось непреодолимым. Затем, в 2022 году, я почувствовал себя реабилитированным, когда Бретт Скотт опубликовал замечательную неолуддитскую книгу с критикой пластиковых и цифровых денег под названием «Облачные деньги: наличные, карты, криптовалюты и война за наши кошельки»[121].

Кори Доктороу — еще один автор, помимо Маккензи Уорк, чьи аргументы и идеи наиболее близки моим. Я настоятельно рекомендую всё, что он пишет в своем блоге и в различных журналах (например, Wired), а также, конечно, книгу 2022 года, которую он выпустил в соавторстве с Ребеккой Гиблин, под названием «Капитализм бутылочного горлышка: как Большая цифра и Клика правообладателей захватили рынки творческой рабочей силы и как мы вернем их себе»[122].

И последнее, но не менее важное: я должен поблагодарить моего редактора Уилла Хэммонда, работать с которым — одно удовольствие, и Джудит Мейер, друга и товарища, которой я обязан многим из того немногого, что я знаю о современных алгоритмах, программировании, облачных технологиях и т. д.

Задумывался ли ты когда-нибудь, читатель, как наиболее точно охарактеризовать мир, в котором ты живешь? Не в смысле эпитета — «ужасный» или «прекрасный», а в смысле какого-то специфического термина или словосочетания, которым можно было бы обозначить всемирно-исторический период. Если ты никогда об этом не задумывался, то сообщу тебе, что сегодня, буквально прямо сейчас кто-то живет в эпоху метамодернизма (вытеснившего, как заверяют сторонники тезиса, эпоху постмодернизма), кто-то — в эпоху постправды, кто-то — в эпоху надзорного капитализма (популярной ныне концепции). Да, когда ты ходишь в магазин или смотришь телевизор, кто-то искренне плачет (метамодерн), активно не доверяет новостям (постправда) или старается не заходить в Google, чтобы сохранить свои «поведенческие излишки» (надзорный капитализм). Скорее всего, читатель, раз уж ты читаешь книгу под названием «Технофеодализм», ты слышал все эти термины и, может быть, догадываешься, что они означают. Возможно, ты даже выбрал для себя один, чтобы определять «эпоху» именно им. И вот, ты получаешь еще один «эпохальный» термин. Технофеодализм. Зачем он нужен, что значит и что описывает, ведь мы вроде бы живем при капитализме, как бы его ни понимали?

Ученые и мыслители самых разных направлений придумали достаточно терминов, которые могут быть использованы в объяснении нынешних социально-экономических процессов, характерных практически для всего мира. Далеко не полный список капитализмов приведен в книге 2024 года с говорящим заголовком «Трансформации современного капитализма»[123]. Во введении к данному сборнику статей редактор — независимый исследователь Дэвид Дж. Эванс — перечисляет следующие капитализмы: «интегрированный мировой капитализм», «ризоматический капитализм», «гиперкапитализм», «технокапитализм», «каннибальский капитализм», «когнитивный капитализм», «цифровой капитализм», «информационный капитализм», «интеллектуальный монополистический капитализм», «семио-капитализм», «капиталоцен» (не капитализм, но все же), «связующий капитализм», «нематериальный капитализм», «некрокапитализм», «капитализм нажатия клавиши» («keystroke capitalism», не путать с «кликбейт-капитализмом»[124]), «надзорный капитализм», «абсолютный капитализм», «патримониальный капитализм», «платформенный капитализм», «некрокапитализм», «террор-капитализм», «нейрокапитализм», «зомби-капитализм». Я выбрал слова или словосочетания, в которых есть термин «капитализм», и опустил концепции типа «рантье-экономика», «гиг-экономика» (гигономика), «экономика знаний» и т. д. Подчеркну, читатель, это не все известные нам капитализмы. Эванс забыл «коммуникативный капитализм»[125], «аффективный капитализм»[126] и многие другие. Некоторые термины, как отмечает Эванс, еще даже не придуманы. Совсем недавно, уже после возникновения всех этих новых концепций «префикс-капитализма», Дилан Райли остроумно заметил, что мы живем в эпоху «прилагательного капитализма» (adjectival capitalism)[127]. Эванс обращает внимание на эту ремарку Райли, а также вскользь отмечает возвращение в дискурс социальной теории феодализма с его аватарами[128], правда, эту мысль не развивает.

 Ты спросишь, читатель, зачем нужны все эти капитализмы? Исходя из списка так или иначе очевидно, что с усложнением мира нам становится все тяжелее подбирать подходящие языки для его описания. Каждый из этих капитализмов в любом случае привносит что-то свое в осмысление происходящего и каким-то образом подсвечивает те стороны нынешней системы, которые не были на виду. Возможно, прилагательные для капитализма заканчиваются, и нам пора искать новые слова, которые бы помогали лучше понимать наш мир. Что если настала пора заменить само слово «капитализм»? Пусть бы даже и на «феодализм». То, что слово старое, не означает, что с новой приставкой — не важно, будет это прилагательное «цифровой» или префикс «нео» или «техно» — оно непременно должно соотноситься с классическим «феодализмом». Впрочем, сам «феодализм», как и «капитализм», разными учеными трактуется по-разному. Как бы то ни было, к феодализму как понятию, описывающему наш мир, мы уже вернулись. Поздравляю тебя, читатель. Помимо прочего, у тебя появилась опция пожить не только в мире «какого-нибудь капитализма» или метамодернизма, но также и «какого-нибудь феодализма».

Во всяком случае, греческий экономист, политик и социальный мыслитель Янис Варуфакис убежден в том, что именно феодализм — наиболее точный термин для описания мировой экономики сегодня. Ты уже хорошо знаешь Варуфакиса, читатель. Это не кабинетный ученый. Он министр экономики Греции в прошлом, профессор экономики в Афинском университете и автор популярных книг — в настоящем. Одна из них — «Беседы с дочерью об экономике» — была переведена на русский в издательстве «Ад Маргинем»[129] и выдержала, между прочим, три издания. Да, это не вполне академические работы — в них он беседует, как мы видим, с дочерью или с покойным отцом, — но это книги, которые активно читают. В них есть не только стиль, но и живая мысль. Иногда опережающая научные исследования. В своей новой книге — той, которую ты держишь в руках, Варуфакис прозорливо утверждает, что само слово для эпохального анализа имеет критически важное значение. В конце концов, Карл Маркс не называл то, что последовало за феодализмом, «рыночным феодализмом», но определил это как «буржуазная общественно-экономическая формация». Да, читатель, если ты не знал, то Маркс практически не использовал слово «капитализм». Все это я говорю тебе лишь потому, что «технофеодализм» — важное слово, а Янис Варуфакис — важный автор, который использует его для того, чтобы обозначить нечто, пришедшее на место капитализма, а точнее — убившее капитализм, как утверждает сам Варуфакис. Однако у важных терминов своя история, и Варуфакис не единственный, кто использует это слово и, конечно, не первый. Сам Варуфакис признает это в конце «Технофеодализма». Так, он называет книги Шошаны Зубофф «Надзорный капитализм»[130] и Седрика Дюрана «Технофеодализм: Критика цифровой экономики»[131]. Но его список очень неполный.

Публицист Евгений Морозов в апреле 2022 года опубликовал статью «Критика технофеодального разума». На тот момент книга Варуфакиса еще не вышла, но в медиа он активно рассуждал о технофеодализме[132]. В любом случае к моменту публикации текста Морозова — не то что книги Варуфакиса — тема была настолько горячо обсуждаемой, что Морозов уже мог типологизировать авторов, разделив тех, кто применяет этот термин, на правых (Джоел Коткин, Глен Вейл и Эрик Познер, Кертис Ярвин и др.), радостно принимавших проект, и на левых (Янис Варуфакис, Мариана Маццукато, Джоди Дин, Роберт Каттнер, Вольфганг Штрик, Майкл Хадсон, Роберт Бреннер и др.), использующих понятие для критики современного status quo. Морозов писал: «Многие сторонники неофеодального тезиса утверждают, что его подъем связан с возвышением Силиконовой долины. Поэтому часто используются такие термины, как „технофеодализм”, „цифровой феодализм” и „информационный феодализм”»[133]. Да, за всеми этим именами стоят книги, академические статьи, короткие колонки или высказывания в иных медиа, но Морозов может немного запутать тебя, читатель. Тебе следует знать, что термин «информационный феодализм» (Питер Дрэйхос, Джон Брейтуэйт) прозвучал в 2002 году и означал переход интеллектуальной собственности в руки немногих выгодоприобретателей[134]; понятие «цифровой феодализм» (Саша Д. Мейнрат, Джеймс У. Лоузи, Виктор У. Пикард) прогремело в 2011 году во влиятельной статье[135]; слово «неофеодализм» в связке с цифровизацией (Джоди Дин) используется относительно недавно, но весьма активно. Так, Джоди Дин, возвестившая в 2019 году о приходе неофеодализма, упразднившего (коммуникативный) капитализм[136], попала под прицел критики Морозова и дала ему ответ[137].

Надеюсь, ты не запутался, читатель. Думаю, ты прекрасно осознаешь, зачем все это нужно. Эта кавалькада капитализмов поможет мне ответить на твой вопрос — зачем технофеодализм? Почему не цифровой феодализм? Надо сказать, читатель, «цифровой феодализм» — удачный термин. Упоминаемые выше авторы, использующие термин, в 2011 году предсказывали превращение интернета в феодальное пространство, которое ограничит демократические свободы, одновременно обогатив олигополию нескольких могущественных игроков, одним из которых можно смело назвать Facebook*. Авторы не упоминали этой социальной сети, но она определенно была в числе главных бенефициаров цифрового феодализма. В 2020 году Джейкоб Линаа Дженсен в книге «Средневековый интернет» посвятил «цифровому феодализму» целую главу. Он провел аналогию между социальными отношениями и властью в платформенной экономике и тем, как феодализм связывал воедино средневековую экономическую и политическую системы, в пользу неофеодального цифрового порядка, так как непосредственное физическое принуждение теперь было смягчено тем, что подчинение основывалось на логике участия и убеждения[138]. Про Facebook* Линаа Дженсен писал так: «…все больше и больше СМИ зависят от Facebook*. Даже общественные вещатели, такие как Радио Дании и BBC, перенесли большую часть своей онлайн-активности на страницы или в группы Facebook*, потому что хотят встречаться со своими пользователями там, где те находятся. При этом им также приходится склоняться перед ярмом Facebook*, ослабляя свой исключительный контроль над данными и контентом и позволяя им быть в одном ряду со всем мусором и хламом, который генерирует Facebook*. Правила принадлежат Facebook*, они основаны на американском законодательстве и логике публичной компании: информация не должна оскорблять акционеров и пользователей во всем глобализованном мире»[139].

Итак, читатель, мы уже близки к окончательному ответу на вопрос: зачем технофеодализм? То, что некоторые авторы называют «цифровым феодализмом», Варуфакис считает «технофеодализмом». Чаще всего фактически это синонимы. Но, вероятно, технофеодализм в каком-то смысле звучит громче. Так, видео, в котором Варуфакис объясняет Славою Жижеку, почему капитализм превратился в нечто более плохое, чем был до того, с момента публикации 1 ноября 2023 года набрало 652 тысячи просмотров[140]. Для недавней философской беседы не так уж и мало. Евгений Морозов снисходительно прокомментировал это видео, отметив, что «технофеодализм», по крайней мере, можно считать удачным мемом. Вступаясь за Варуфакиса, Мариану Маццукато, Роберта Каттнера, Майкла Хадсона и, разумеется, саму себя, Джоди Дин обиженно заметила, что Морозов, отвергая феодальные аналогии как жадный до мемов интеллектуальный поиск внимания, не осознает, что цифровой капитализм мог превратиться во что-то такое, что уже нельзя назвать капиталистическим[141]. А как ты думаешь, читатель? Например, я думаю, что даже если Евгений Морозов в данном споре был прав — а, признаем, аргументы у него сильные, — это не означает, что концепция технофеодализма не должна существовать. То, что сразу несколько ведущих мыслителей нашего времени обратились к «технофеодальному тезису», говорит о том, что в термине что-то есть. Или даже есть что-то в нашей реальности, что требует отказа от многочисленных вариантов «прилагательного капитализма», чтобы лучше понять происходящее, заглянуть дальше завтрашнего дня. Впрочем, у каждого, кто заигрывает с концепцией, свои нюансы. Ты же, читатель, держишь в руках книгу Яниса Варуфакиса. Поэтому познакомимся наконец с тем технофеодализмом, про который говорит он.

Все началось в 2008 году — с мирового экономического кризиса. Варуфакис подробно объясняет истоки и причины кризиса, связанного с извращенными макроэкономическими последствиями количественного смягчения. Он пишет про перегретый рынок кредитования и про то, что случилось после — возвышение цифровых гигантов, криптовалюту и усиление роли Китая в цифровой экономике. Движущей экономической силой новой эпохи стала не прибыль, как то было при капитализме, а рента, как предполагал феодализм. Однако речь не об обычной, а об облачной ренте. Первым облачным феодом, эксплуатирующим облачную ренту, по мнению Варуфакиса, стал Apple Store. Теперь облачный капитал — основа технофеодализма — превосходит земной капитал, высасывая все больше облачной ренты из глобальной цепочки создания стоимости. Но лицом технофеодализма, с точки зрения Варуфакиса, является не Стив Джобс, а Илон Маск. Маск, который купил убыточный Twitter (ныне «Х», да, читатель, я согласен, что переназвать Twitter таким образом было одним из самых амбициозных и глупых решений во всей истории неверных решений, принятых человеком) за огромные деньги, понимая, что ему необходим собственный облачный феод. Криптовалюта же вместо того, чтобы стать альтернативой капиталу, как провозглашали ее создатели, стала еще одним инструментом облачных финансов и накопления облачного капитала. Обрушиваясь на США, грек Варуфакис видит в Китае прямого могучего соперника западному технофеодализму. Дело не только в том, что такие конгломераты, как Alibaba, Tencent, Baidu, Ping An и JD.com, — не аналоги Google и проч. Дело в том, что китайские облачные финансы утверждаются в качестве жизнеспособной альтернативы долларовой международной платежной системе. В Европе, например, нет ни одной крупной технологической компании, которая могла бы конкурировать с компаниями Кремниевой долины, а финансовые системы Евросоюза всецело зависят от Уолл-стрит, в то время как Китай обладает огромным потенциалом в сфере цифровой экономики.

Ничего удивительного в том, что книга Яниса Варуфакиса мгновенно была переведена на китайский язык и уже давно продается вовсю китайцам, которые, внимательно прочитав «Технофеодализм», смогут еще больше понять ответственность Китая в ситуации «невиданных за последние сто лет колоссальных перемен в мире», как говорит председатель КПК Си Цзиньпин. Электронная версия китайского перевода «Технофеодализма» в китайском интернет-магазине в пересчете с юаней стоит 4100 рублей, а аналоговая книга в мягкой обложке — всего 5300[142]. Я бы мог пошутить, читатель, и закончить нашу беседу здесь, просто сказав: «Вот зачем технофеодализм». Но, конечно, я так не сделаю. В целом, кажется, сказано достаточно. Нам нужны термины, которые помогают понять усложняющийся мир. Они необязательно оказываются лучше прежних. Но как мы узнаем, что прежние слова лучше новых, если не познакомимся с новыми? Хотя «Технофеодализм» — книга в жанре нон-фикшн, она легко и интересно читается. В ней содержатся ответы на многие вопросы, которыми, ты, читатель, возможно, задавался. В конце концов, технофеодализм нужен затем, чтобы понимать, как мыслят наш мир современные интеллектуалы. И в качестве бонуса, читатель: «Ад Маргинем» будет продавать «Технофеодализм» значительно дешевле, чем китайцы. Это вклад издательства в борьбу с облачным капиталом. И немного мой, раз уж я причастен.

Varoufakis Y. Talking to My Daughter About the Economy: A Brief History of Capitalism. London: The Bodley Head, 2017. Рус. пер.: Варуфакис Я. Беседы с дочерью об экономике. М.: Ад Маргинем Пресс, 2023. — Примеч. пер.

Гомер. Одиссея. Песнь девятая. Строфы 391—394 (пер. В. А. Жуковского). — Здесь и далее цифрами — примеч. автора.

Софокл. Аякс. Эписодий второй. Строфы 651—653. — Примеч. пер.

Гесиод. Труды и дни. Строфы 174—200 (пер. В. В. Вересаева).

Маркс К. Речь на юбилее «The People's Paper», произнесенная в Лондоне 14 апреля 1856 года // К. Маркс, Ф. Энгельс. Сочинения. Издание второе. М.: Государственное издательство политической литературы, 1958. С. 4.

В оригинале автор отсылает к фразе: «Всё твердое растворяется в воздухе, все святое оскверняется, и человек, наконец, вынужден трезво взглянуть в лицо своим реальным условиям жизни и отношениям с себе подобными». Однако канонический перевод на русский (см. ниже) сделан с немецкого оригинала: Alle festen, eingerosteten Verhältnisse mit ihrem Gefolge von altehrwürdigen Vorstellungen und Anschauungen werden aufgelöst, alle neugebildeten veralten, ehe sie verknöchern können. Alles Ständische und Stehende verdampft, alles Heilige wird entweiht, und die Menschen sind endlich gezwungen, ihre Lebensstellung, ihre gegenseitigen Beziehungen mit nüchternen Augen anzusehen. — Примеч. пер.

Маркс К., Энгельс Ф. Манифест Коммунистической партии. М.: Государственное издательство политической литературы, 1950. С. 36.

Маркс К. Заработная плата, цена и прибыль (Доклад К. Маркса на заседаниях Генерального совета I Интернационала 20 и 27 июня 1865 года) // К. Маркс, Ф. Энгельс. Избр. соч. В 9 т. Т. 4. С. 200.

Под Большой цифрой здесь и далее автор понимает Big Tech, также известные как Tech Giants или Tech Titans, которые являются крупнейшими ИТ-компаниями в мире. Обычно это относится к Большой пятерке технологических компаний США: Alphabet (Google), Amazon, Apple, Meta (Facebook) [Компания Meta Platforms Inc., владеющая социальными сетями Facebook и Instargam, по решению суда от 21.03.2022 года признана экстремистской организацией, ее деятельность на территории России запрещена] и Microsoft; в настоящее время к ним добавляют Nvidia и Tesla. — Примеч. пер.

Маркс К. Экономическо-философские рукописи 1844 года // К. Маркс, Ф. Энгельс. Из ранних произведений. М.: Политиздат, 1956. С. 216.

Маркс К., Энгельс Ф. Манифест Коммунистической партии. С. 38

The History of Mad Men by James Poniewozik: How Mad Men rode the carousel of the past into television history // The Time. URL:https://time.com/mad-men-history/

Индийская слониха, выступавшая в цирке в нью-йоркском Луна-парке. В течение трех лет убила трех человек, после чего была сочтена опасной для людей и приговорена к смертной казни. В качестве способа казни первоначально было избрано повешение, но после протеста, заявленного Обществом защиты животных, хозяева Топси были вынуждены прибегнуть к другому способу. Ради черного пиара, направленного против использования переменного тока, изобретатель Томас Эдисон предложил умертвить слониху при помощи этого типа электричества. Свидетелями казни Топси стали около полутора тысяч человек. Сотрудники компании Edison Manufacturing Co. сняли процесс умертвления на кинопленку, озаглавив фильм «Электрическая казнь слона».— Примеч. пер.

Бреттон-Вудское соглашение было названо в честь курортного города в Нью-Гэмпшире, где в июле 1944 года состоялась международная конференция, на которой и было подписано данное соглашение.

Говоря точнее, Никсон объявил об отмене обязательства Соединенных Штатов (в рамках Бреттон-Вудской системы) выкупать любое количество долларов США за золото по фиксированной цене тридцать пять долларов за унцию. Однако, по сути, он отменил фиксированный обменный курс между долларом и валютами Европы и Японии. Его министр финансов Джон Конналли заявил ошеломленным европейским лидерам с неподражаемым техасским акцентом: «Доллар — наша валюта, но ваша проблема».

Подробное объяснение того, как работают эти производные инструменты, см. в приложении 9.

На самом деле в фильме к Брюсу Уэйну в машину садится Флэш. Он гораздо моложе и беднее как Аквамена, так и Бэтмена. — Примеч. ред.

Это мир богатых людей (англ.) — Примеч. пер.

Карл Маркс, рассказывающий историю Пиля в первом томе «Капитала», выразился так: «Несчастный господин Пиль! Он все предусмотрел, но забыл только экспортировать английские производственные отношения на Лебяжий берег!» Маркс К. Капитал. Том 1. М.: Государственное издательство политической литературы, 1951. С. 770.

До бесконечности (лат.) — Примеч. ред.

Маркс К., Энгельс Ф. Манифест Коммунистической партии. С. 38

См. шестую главу английского издания книги «Беседы с дочерью об экономике».

Имеется в виду ARPANET (от англ. Advanced Research Projects Agency Network) — компьютерная сеть, созданная в 1969 году Управлением перспективных исследовательских проектов Министерства обороны США и ставшая прототипом сети Интернет. Прекратила свое существование в июне 1990 года. — Прим. пер.

Компания Meta Platforms Inc., владеющая социальными сетями Facebook и Instargam, по решению суда от 21.03.2022 признана экстремистской организацией, ее деятельность на территории России запрещена. Далее эти социальные сети будут помечены *. — Примеч. ред.

Имеется в виду NSFNET (National Science Foundation Network) — компьютерная сеть Национального фонда науки США, образованная в 1984 году, на ее основе в начале 1990-х стал развиваться интернет. — Прим. пер.

Нейронные сети были созданы Фрэнком Розенблаттом в Корнеллской авиационной лаборатории. Совсем недавно такие сети научились синтезировать антибиотики (например, халицин), обрабатывая огромные наборы данных, связывающие молекулы и их потенциальную способность препятствовать размножению бактерий, — и всё это с помощью алгоритма, который ничего не знает ни о механизме действия химических соединений, ни о биохимии бактерий, которые антибиотик должен уничтожить!

Соответствующие истории можно найти в статье Lecher C. How Amazon automatically tracks and fires warehouse workers for ‘productivity’ // The Verge, 25 April 2019. URL:https://www.theverge.com/2019/4/25/18516004/amazon-warehouse-fulfillment-centers-productivity-firing-terminations

Partington R. Covid-19: UK economy plunges into deepest recession since records began // The Guardian. 12 Aug 2020. URL:https://www.theguardian.com/business/2020/aug/12/uk-economy-covid-19-plunges-into-deepest-slump-in-history

URL:https://markets.ft.com/data/indices/tearsheet/historical?s=FTSE:FSI (доступен только по подписке); URL:https://investprofit.info/ftse-100/

Интересно, что первые активные цифровые рынки, возникшие в сообществах видеоигр, были в некотором роде идеалом либертарианства. Производители свободно производили свой продукт и свободно взаимодействовали с покупателями, которые также свободно общались друг с другом, в то время как владелец торговой площадки не вмешивался в их взаимодействие, не продвигал ни один из продаваемых продуктов и просто получал долю с каждой продажи (единственный аспект этой системы, который возненавидел бы пурист-либертарианец, отвергающий идею ренты). В резком контрасте с этим на торговых сайтах, таких как Amazon или Alibaba, покупатели и продавцы не пользуются ни одной из этих свобод и даже не могут видеть одни и те же вещи, находясь в сети, — вместо этого алгоритм запрещает покупателям и продавцам автономно общаться друг с другом и сам выбирает, что каждый из них может, а что не может видеть или делать.

Европейский союз оказался самым ярым сторонником политики жесткой экономии, за которым с некоторым отрывом последовала Великобритания, правительство которой, особенно кабинеты Кэмерона и Осборна после 2010 года, проводило эту бессмысленную и саморазрушительную политику. Тем временем в Соединенных Штатах, где президент Обама превозносил свою программу стимулирования, реальность оказалась несколько иной: не только федеральное стимулирование оказалось слишком незначительным по сравнению с падением спроса на товары, услуги и рабочую силу, но и, что более важно, оно было сведено на нет масштабным сокращением расходов на уровне штатов, чьи доходы резко упали (в первую очередь из-за масштабного падения цен на недвижимость).

И надо отметить, что это не было временной аберрацией. В период с 2009 по 2022 год официальные процентные ставки оставались отрицательными в еврозоне, Скандинавии, Швейцарии, Норвегии и Японии. И отрицательной была не только официальная учетная ставка. В течение этого периода кредиты на сумму более 18 трлн долларов (что больше совокупного годового ВВП Европы и Японии) выдавались центральными банками под отрицательные процентные ставки.

Само по себе спасение банка от банкротства не обязательно является признаком коррумпированной связи финансов и государства, как это было после краха 2008 года. В 1990—1994 годах обанкротилось несколько скандинавских банков, и государства вмешивались, чтобы спасти их. Но они не спасали банкиров. Они национализировали банки, назначили новых управляющих и спустя несколько лет продали их новым владельцам. Аналогичный процесс происходил в Южной Корее после банковского кризиса в Юго-Восточной Азии 1998 года. Напротив, после 2008-го в Соединенных Штатах и Европе центральные банки спасли всех обанкротившихся банкиров, за исключением Lehman Brothers, что побудило меня ввести термин «банкротствократия», отражающий возникшую после 2008 года новую реальность, когда власть западного банкира аналогична размеру убытков его банка! См. мою книгу «Глобальный Минотавр» (Varoufakis Y. The Global Minotaur: America, Europe and the Future of the Global Economy (3rd ed.). London: Zed Books, 2015).

Как центральный банк делает это на практике? Мы с вами не можем иметь счет в нашем центральном банке, только другие банки. Все, что нужно сделать центральному банку (например, Банку Англии или ФРС), это разрешить овердрафт, написав сумму, которой может пользоваться частный банк (например, Barclays или Bank of America) на счете, который он держит в своем центральном банке. Юридически, чтобы ему был открыт подобный кредит, частный банк должен предоставить обеспечение в виде денег, которые ему должны правительство (облигации) или частные лица (ипотека, долги по кредитным картам, частные облигации). Но во времена финансового стресса, когда все должны друг другу и никто не может заплатить, центральный банк принимает обеспечение, которое не стоит даже бумаги, на которой оно написано.

Номинально независимые от своих правительств центральные банки, естественно, нуждались в оправданиях операций по спасению обанкротившихся частных банков, то есть в доказательствах, что они действовали в общественных интересах. И они объясняли это так, что у них не было иного выбора, кроме как направить потоки наличных в закрома банкиров, чтобы «восстановить доверие» и «стимулировать инвестиции». Ситуация была настолько плохой, говорили они общественности, что центральный банк был вынужден напечатать деньги и передать их банкам, чтобы они могли выдать бизнесам кредиты для инвестирования.

Приведу еще один пример: во время пандемии на день или около того цена на нефть также упала ниже нуля. Это было странно, но понятно: поскольку большинство из нас были заперты по домам, спрос на бензин и дизельное топливо упал. Внезапно нефтяные резервуары переполнились, и их владельцы, имевшие долгосрочные обязательства покупать определенные объемы нефти каждую неделю независимо от спроса на нефть, были вынуждены платить людям, чтобы они вывозили эту излишнюю нефть.

Смит А. Исследование о природе и причинах богатства народов. Книга IV. Глава 2 / пер. В. С. Афанасьева. М.: Эксмо, 2007. — Примеч. пер.

Общая стоимость акций и деривативов, контролируемых «Большой тройкой», составляет 22 трлн долларов, что представляет собой более половины совокупной стоимости всех акций компаний, котирующихся на Нью-Йоркской фондовой бирже (около 38 трлн долларов). Аналитики, пишущие в Boston University Law Review, предсказали, что «Большая тройка» вскоре будет контролировать до 40 процентов голосов акционеров в США. Williamson C. BlackRock AUM recedes from $10 trillion high // Pensions & Investments. 2022. URL:https://www.pionline.com/money-management/blackrock-aum-recedes-10-trillion-high; Vanguard at a glance. Facts and figures // Vanguard. URL:https://corporate.vanguard.com/content/corporatesite/us/en/corp/who-we-are/sets-us-apart/facts-and-figures.html; State Street Reports Fourth-Quarter and Full-Year 2022 Financial Results. Press Releases // State Street. 2023. URL:https://investors.statestreet.com/investor-news-events/press-releases/news-details/2023/State-Street-Reports-Fourth-Quarter-and-Full-Year-2022-Financial-Results/default.aspx

Объемом приблизительно с годовой валовый национальный продукт США, если принять во внимание способность Уолл-стрит мультиплицировать фактические кредиты центральных банков (то есть ФРС, ЕЦБ и т. д.).

Например, Vanguard является крупнейшим акционером одновременно Ford и General Motors. Какую выгоду получит Vanguard, если позволит им конкурировать друг с другом?

Пер. В. В. Вересаева. — Примеч. ред.

Взято из эссе «Сила слов», вдохновленного опытом участия Вейль в гражданской войне в Испании.

Пер. В. В. Вересаева. — Примеч. ред.

Наполеоновские войны заблокировали импорт зерна в Британию, что привело к росту цен и усилению влияния землевладельцев, которые, естественно, стремились продлить эту непредвиденную удачу и после окончания войн. Для этого они приняли Хлебные законы, запрещавшие импорт зерна после снятия военной блокады.

В памфлете 1915 года, написанном в тюремной камере, Роза Люксембург предупреждала нас, что наступление социализма не является неизбежностью и что столь же вероятно наступление эпохи варварства.Озаглавленный «Кризис немецкой социал-демократии», он более известен как «Памфлет Юниуса» — мощная критика позорной капитуляции немецкой социал-демократии перед милитаризмом и империализмом.

Gilchrist K. Why Jeff Bezos is backing this millennial founder’s Indonesian start-up // CNBC. 2021. URL:https://www.cnbc.com/2021/10/31/ula-inside-jeff-bezos-first-investment-in-indonesian-e-commerce-.html

Классик политэкономии и сторонник свободного рынка Давид Рикардо, лондонский банкир начала XIX века, ясно выразился по этому поводу: любое повышение ренты как доли всех доходов неизбежно приведет к сокращению инвестиций, снижению спроса на товары и остановке роста. См. его работу «О принципах политической экономии и налогообложения», 1817 г. (Рикардо Д. Начала политической экономии и налогового обложения / Сочинения. Т. 1. М.: Государственное издательство политической литературы, 1955.)

Neate R. Billionaires' wealth rises to $10.2 trillion amid Covid crisis // The Guardian. 2020. URL:https://www.theguardian.com/business/2020/oct/07/covid-19-crisis-boosts-the-fortunes-of-worlds-billionaires

См. приложение 30.

В предыдущих главах я тоже говорил о том, что руководители центральных банков отравляют деньги, печатая их в огромных количествах и направляя их финансистам. Однако я при этом указывал на то, что отравило деньги именно сочетание выдачи их неограниченного количества банкирам и жесткой экономии для всех остальных, а не сам факт «количественного смягчения». Мне удивительно, что основные комментаторы делают вид, что никакой политики жесткой экономии нет (очевидно, потому что они с ней согласны), и концентрируют стрелы своей критики на руководителях центральных банков и политике «количественного смягчения». Они также не нисходят до того, чтобы рассказать нам, что бы они сделали по-другому после 2008-го. Согласились бы они с единственной альтернативой тому, что фактически сделали центральные банки, то есть со списанием просроченных (государственных и частных) кредитов, национализацией обанкротившихся банков и печатанием денег для финансирования базового дохода, который поднимает одновременно все лодки во время Великой рецессии? Конечно нет. Таким образом, их филиппики против центральных банков являются воплощением лицемерия.

Этот быстрый и острый кризис ознаменовал конец самого короткого срока полномочий премьер-министра за всю историю Великобритании — Лиз Трасс, которая только что объявила о намерении значительно увеличить государственный долг в интересах самых богатых людей Британии. Причиной того, что обрушение рынка государственных облигаций (или первоклассных ценных бумаг) достигло дна в ответ на заявление Трасс, стала мина, зарытая в Сити в годы социализма для банкиров: деривативы, в которые пенсионные фонды Великобритании вложили огромные средства, чтобы застраховаться от инфляции и высоких процентных ставок, — деривативы, которые они не могли себе позволить, кроме как заимствуя под облигации госдолга. Поэтому, когда пришло известие о том, что Трасс планирует дополнительный выпуск облигаций для оплаты крупных налоговых льгот без предварительного введения мер жесткой экономии, цена облигаций упала, и пенсионным фондам внезапно потребовалось резервировать больше наличных, чтобы сохранить залоги по кредитам, которые они брали на покупку деривативов. В состоянии паники они начали распродавать единственный ликвидный актив, который у них был, — облигации! Это запустило финансовый водоворот, пока не вмешался Банк Англии, и Лиз Трасс с позором не покинула Даунинг-стрит. Milliken D. Bank of England to buy 65 billion pounds of UK bonds to stem rout // Reuters. 2022. URL:https://www.reuters.com/markets/europe/bank-england-buy-long-dated-bonds-suspends-gilt-sales-2022—09—28/

Swanson A. Biden Administration Clamps Down on China’s Access to Chip Technology // The New York Times. 2022. URL:https://www.nytimes.com/2022/10/07/business/economy/biden-chip-technology.

У этого процесса были и вторичные негативные последствия для американских и китайских рабочих: по мере того как китайские капиталисты массово вкладывали свою прибыль в американскую недвижимость, цены на жилье в США росли, еще больше усиливая страдания американских рабочих и делая их более уязвимыми для ядовитой рекламы, внушающей им мечту об ипотеке, которая позволяла фантазировать, что они «владеют собственным домом». Между тем чем выше была долларовая прибыль китайских капиталистов, которую превышение американского импорта над экспортом заставляло реэкспортировать обратно в США, тем меньше общего дохода оставалось в китайской экономике для масс, которые ее производили.

Не только экономика США выиграла от огромных китайских инвестиций. Когда слабые экономики еврозоны начали рушиться как домино (сначала Греция, затем Ирландия, Португалия, Испания, Италия, Кипр и т. д.), экспорт немецкой промышленной продукции был перенаправлен со сжимающихся европейских рынков в Китай, где спрос поддерживался на высоком уровне за счет огромных инвестиционных расходов Китая, например, тысяч миль сверхскоростных железных дорог, которые были построены менее чем за три года.

Я написал это предложение 10 января 2023 года.

Американская Большая цифра как может догоняет своего китайского коллегу. Поскольку ей приходится сталкиваться с уже сформировавшейся суперсилой Уолл-стрит (чьей монополии на операции с деньгами она не может бросить вызов напрямую), Кремниевая долина заводит романы с финансистами. Например, Microsoft заключила сделку с London Stock Exchange Group, что стало ее третьим подобным альянсом. Ранее Google инвестировала один миллиард долларов в десятилетнее соглашение об облачных вычислениях с базирующейся в Чикаго CME. Чтобы не отставать, Amazon Web Services (AWS) начала сотрудничать с нью-йоркской Nasdaq, которая согласилась перевести одну из своих американских бирж опционов на AWS.

Pettis M. ‘Will the Chinese renminbi replace the US dollar?’ // Review of Keynesian Economics. Vol. 10. No. 4. 2022. Рp. 499–512. См. также его книгу Pettis M., Klein M. C. Trade Wars Are Class Wars: How Rising Inequality Distorts the Global Economy and Threatens International Peace. New Haven: Yale University Press, 2020.

Например, Саддам Хусейн, после того как он поссорился с Вашингтоном, а также Иран, Венесуэла, конечно, Куба и, после начала украинского конфликта, Россия.

Kastrenakes J. Trump signs bill banning government use of Huawei and ZTE tech // The Verge. 2018. URL:https://www.theverge.com/2018/8/13/17686310/huawei-zte-us-government-contractor-ban-trump; What's the real impact of Trump's action against TikTok? // Reuters. 2020. URL:https://www.reuters.com/article/us-usa-tiktok-ban-q-a-idINKBN2692UO

Соединенные Штаты, Япония, Западная Германия, Франция и Великобритания 22 сентября 1985 года в отеле «Плаза» в Нью-Йорке подписали соглашение, заявленной целью которого была девальвация доллара США в попытке обуздать Минотавра: остановить рост торгового дефицита Америки.

Хотя в рамках соглашения удалось девальвировать доллар по отношению к иене более чем на пятьдесят процентов (в течение двух лет после его подписания), его настоящая цель была гораздо более изощренной: она состояла, по крайней мере частично, в том, чтобы не допустить превращения капитализма Японии в нацию-рантье в противовес американскому капитализму-рантье. По мере роста иены в японской экономике начался устойчивый спад. В ответ на это Центральный банк Японии закачал много новых денег в банки Японии, что привело к образованию огромных пузырей на рынке недвижимости. Когда в начале 1990-х власти попытались сдуть этот пузырь, увеличив процентные ставки, цены на жилье и офисы рухнули. Перед банками страны встал вопрос переоценки огромных непогашенных кредитов на их счетах. Впервые с середины 1930-х развитая капиталистическая экономика попала в рецессионную ловушку ликвидности — предвестник того, что произошло после 2008 года на Западе. Затем Центральный банк Японии начал политику промышленного печатания денег (эвфемистически названную «количественным смягчением»), которая после 2008-го была принята всеми центральными банками Запада

Западные центральные банки в прошлом замораживали средства центральных банков, например, Венесуэлы и Афганистана. Но арест денег российского Центрального банка был первым случаем, когда деньги, принадлежащие крупному центральному банку, были фактически конфискованы.

Таких как SWIFT — международная система обмена сообщениями, делающая возможными мгновенные трансграничные перемещения денег. Хотя она принадлежит бельгийской компании, Вашингтон имеет последнее слово в вопросе о том, кому разрешено использовать SWIFT, а кому запрещено.

Федеральная резервная система США и Европейский центральный банк, естественно, очень хотят создать свои собственные цифровые валюты, чтобы конкурировать с цифровым юанем Китая. Но они сталкиваются с серьезным препятствием, которого не было у Народного банка Китая: яростным сопротивлением со стороны Уолл-стрит и франкфуртских банков, которые, как и следовало ожидать, считают цифровой доллар или евро воплощением дьявола (поскольку он положит конец их монополии на проведение платежей). Частным банкирам Китая цифровой юань их центрального банка тоже не понравился. Но в отличие от Соединенных Штатов или Европы, где банкиры диктуют законы политикам и бюрократам, в Китае банкирам диктует Коммунистическая партия. Как только партия решила, что цифровой юань — это правильный путь, вопрос был закрыт.

Местное население, естественно, очень хотело заполучить продукцию, произведенную внутри страны. Проблема была в том, что оно не могло себе этого позволить, учитывая, насколько низкие зарплаты устанавливали капиталисты. Говоря языком Джона Мейнарда Кейнса, проблема была не в отсутствии спроса, а в отсутствии эффективного (платежеспособного) спроса.

Речь о создании Европейской валютной системы в 1970-х, единого рынка в 1980-х, собственно новой валюты — евро в 1990-х, Европейского механизма стабильности в 2010-х, Фонда восстановления после пандемии в 2020-х и т. д. Любопытно, что самые грандиозные провалы Европы произошли не вопреки, а благодаря этим грандиозным проектам: мое описание этого длинного перечня эпических провалов см. в книгах And the Weak Suffer What They Must? The Bodley Head, 2017, и Adults in the Room. The Bodley Head, 2018 (Варуфакис Я. Взрослые в доме. Неравная борьба с европейским «глубинным государством». М.: АСТ, Neoclassic, 2018).

См. мою книгу «Глобальный Минотавр».

Для полноценного валютного союза требуется не только общий центральный банк, но и общее казначейство — с возможностью выпускать существенные общие долги (то есть еврооблигации, европейский эквивалент казначейских векселей США). Действительно, если бы ЕС создал общее казначейство, выпускающее надлежащие еврооблигации, то китайские капиталисты, экспортирующие в ЕС, смогли бы инвестировать свою прибыль в евро в еврооблигации, а не в активы, номинированные в долларах, такие как казначейские векселя США. Это превратило бы евро в резервную валюту, бросающую вызов превосходству доллара. Но тогда США было бы сложнее финансировать свой торговый дефицит, который является источником спроса на чистый экспорт — и капиталистическую прибыль — профицитных европейских экономик, таких как Германия и Голландия. Стоит ли удивляться, что капиталисты и правительства Северной Европы выступают против завершения создания полноценного валютного союза?

Цены на энергоносители в Европе — не единственная проблема. Отключив себя от российского природного газа, она стала зависеть от сжиженного природного газа, поступающего из Соединенных Штатов. Это означает, что большая часть прибылей европейских капиталистов должна будет перетекать в Соединенные Штаты, причем не как американские активы, принадлежащие европейским капиталистам, а как американские активы, принадлежащие компаниям из США. «Теневая сделка», которая делала европейских капиталистов счастливыми, получила еще один удар из-за необходимости Европы перейти с российского на американский природный газ.

Стратегическое бессилие Европейского союза можно осознать, задав простой вопрос: когда, в конце концов, начнутся мирные переговоры по Украине, и Соединенные Штаты будут настаивать на том, чтобы ЕС заплатил огромные суммы, необходимые для восстановления страны, кто будет представлять ЕС на этих переговорах? Правительства стран Балтики, Восточной и Северной Европы не доверяют Парижу или Берлину, считая, что они слишком мягки по отношению к Путину. Но Берлин и Париж контролируют фонды ЕС. ЕС, конечно, сделает так, как скажет Вашингтон, и заплатит за Украину. Но без серьезного представительства ЕС на переговорах. Налогообложение без представительства в континентальном масштабе!

Разница с 1970-ми и 1980-ми заключается в том, что тогда проблемы Глобального Юга были вызваны в основном ростом учетной ставки в США с четырех до двадцати процентов. Сегодня процентные ставки в США выросли гораздо меньше. Однако боль Глобального Юга так же сильна, как и в 1970-х и 1980-х, потому что доллар вырос на пятнадцать процентов. Взятые вместе, рост доллара и рост процентных ставок в США выводят текущую боль на тот же уровень, что и в 1970-х и 1980-х годах.

Финансирование поставщиков означает, что продавец предоставляет покупателю кредит на покупку того, что он продает, например, когда Volkswagen или General Motors предлагают кредит, с помощью которого вы можете позволить себе купить их автомобиль. То же самое часто применяется на уровне национальных экономик, например, когда банки в Лондоне или Нью-Йорке предоставляют правительству или импортерам Ливана, Египта, Шри-Ланки деньги на покупку западных военных кораблей, сырья или даже обычных потребительских товаров.

Вот что они делают: чтобы сократить свои потери от завтрашнего падения цен на электроэнергию, они ставят серьезные деньги на то, что завтра цена упадет. Но поскольку они не хотят использовать имеющиеся у них деньги, они занимают деньги, чтобы сделать эти ставки, используя в качестве залога электроэнергию, которая еще не была произведена. Если цены падают, их ставка выигрывает, и они получают компенсацию за потерю дохода в тот момент, когда цены на электроэнергию падают. Но когда в 2022-м цены на электроэнергию взлетели до небес, финансисты, против которых они делали ставку на падение цен, потребовали гораздо больше залога в обмен на сохранение своих ставок. Поэтому электроэнергетическим компаниям пришлось продать гораздо больше своей будущей электроэнергии, чтобы собрать больше залога. Это снизило цену будущей электроэнергии, что, в свою очередь, привело к падению их акций до такого уровня, что им пришлось внести больше залога для поддержания своих ставок. Начался порочный, демонический цикл, из которого они могли выбраться только с помощью государственной помощи.

Однако следует отметить, что основной вклад в рост доходов под влиянием глобализации сделали Китай, Южная Корея и в меньшей степени остальная часть Юго-Восточной Азии. Если мы уберем Китай и Южную Корею из статистики положительного влияния глобализации на мировую бедность, то останется не так уж много фактуры для доказательства гипотезы о том, что глобализация победила бедность. Причем в этом есть как некая ирония, так и неприятность для адептов свободного рынка (которые, естественно, хотят демонстрировать успехи глобализации в качестве доказательства превосходства рыночного капитализма), поскольку превращение Китая в экономическую сверхдержаву произошло из-за того, что Пекин сопротивлялся рекомендациям неолибералов дерегулировать финансовые рынки и воздержаться от государственного инвестиционного планирования.

См.: Hille K. ‘Foxconn to raise salaries 20% after suicides’ // Financial Times, 2010; а также Saloni J., Sukhwani K. ‘Farmer Suicides in India: A Case of Globalisation Compromising on Human Rights’ // Defending Human Rights and Democracy in the Era of Globalization. IGI Global, 2017.

См.: Кейс Э., Дитон А. Смерти от безысходности и будущее капитализма. М.: Издательство Института Гайдара, 2025.

В романе «1984» Джордж Оруэлл изобразил три сверхдержавы, борющиеся за мировое господство, но не способные его достичь: Океанию, Евразию и Остазию.

Так у Варуфакиса; в действительности официально — председатель Китайской Народной Республики. — Примеч. научн. ред.

Джек Ма — китайский эквивалент Джеффа Безоса с небольшой добавкой Уоррена Баффета. Он основал и возглавлял — помимо многих других компаний — Alibaba, китайского конкурента Amazon, и Ant Group, компанию облачных финансов. Когда президент Си захотел подать китайским облачным капиталистам сигнал о том, что их власть вот-вот будет ограничена, он выбрал Джека Ма, чтобы на его примере донести до них свою точку зрения. В 2018-м Ма «побудили» уйти из Alibaba, а в 2021-м он был вынужден отказаться от контроля над Ant Group. Тем временем китайское правительство позволило просочиться в прессу слухам, что Джек Ма не был изолированной целью, а, напротив, примером, призванным продемонстрировать решимость властей обуздать облачный капитал.

Перформанс Стеларка под названием Movatar был частью фестиваля 2000 CYBERCULTURES и проходил в Casula Powerhouse, Касула, Австралия. URL:http://stelarc.org/_activity-20218.php

Подробнее об этом написано в моей книге «Беседы с дочерью об экономике».

Джон Мейнард Кейнс однажды привел знаменитый пример, сравнив фондовый рынок с конкурсом красоты, чтобы объяснить невозможность выяснить «истинную» стоимость акций. Участники фондового рынка не заинтересованы в том, чтобы выяснить, кто из участниц самая красивая. Их выбор основан на прогнозе того, кого считает самой красивой среднее мнение и что среднее мнение считает средним мнением, — таким образом, они оказываются кошками, гоняющимися за собственным хвостом. Пример Кейнса проливает свет на трагедию сегодняшней молодежи.

См.: Hari J. Stolen Focus: Why You Can’t Pay Attention. London: Bloomsbury, 2022.

Хорошим примером является правительство Тони Блэра, при котором финансирование Национальной службы здравоохранения увеличилось за счет небольшой части растущих прибылей лондонского Сити — по крайней мере до тех пор, пока все это не сгорело в пламени краха лондонского Сити в 2007–2008 годах, что привело к огромным выплатам из денег налогоплательщиков в качестве помощи банкам и банкирам.

В мире, где предельные издержки (то есть стоимость предоставления еще одной единицы чего-либо, например, еще одной минуты широкополосного доступа, еще одного видео для потоковой передачи, еще одной электронной книги) стремятся к нулю, цены исчезают, и серьезные деньги можно заработать, только взимая арендную плату за облачные сервисы (например, деньги за продвижение поста на Facebook* или тридцать пять процентов от выручки, которые Amazon взимает с продавцов за продажу своих товаров).

Писатель и критик Большой цифры Кори Доктороу хорошо сформулировал это: «Работа на платформу похожа на работу на босса, который штрафует вас с каждой зарплаты за все нарушенные правила, но который не говорит вам, в чем заключаются эти правила, потому что, если бы он вам это сказал, вы бы придумали, как нарушать их так, чтобы он этого не заметил и не лишил вас зарплаты. Модерация контента — единственная область, где лучшей практикой считается безопасность через неясность».

В 1990-х и 2000-х компании мобильной связи активно сопротивлялись попыткам регуляторов навязывать им интероперабельность — предоставление клиентам права звонить без дополнительной платы по номерам в сети конкурирующей компании — или переходить к конкурентам с сохранением своего абонентского номера. Обеспечивая интероперабельность, регуляторы преуспели в создании гораздо большей конкуренции между телекоммуникационными компаниями и снижении цен. Единственное, чего боятся облачные капиталисты, — это облачная интероперабельность, то есть возможность для их пользователей переходить в другой облачный феод без потери собственных данных, электронных книг, истории чатов, фотографий, музыки и т. д. Однако, учитывая сложность и объем персональных данных, которые пользователи хотели бы переносить (в отличие от одного телефонного номера и списка контактов), легко понять, почему пока облачные феодалы об этом не беспокоятся.

В 1950-х и 1960-х требования палестинцев, курдов и жителей Западной Сахары были встречены консервативными диатрибами, оспаривающими моральную основу их права на самоопределение. Аналогичным образом требования демократии со стороны народов Латинской Америки, Египта, Южной Кореи и т. д. были отвергнуты на основе аргументов Берка о том, что их общества еще не выработали социальные соглашения и институты, готовые действовать как опоры демократии. Однако после 1991 года эти консервативные сомнения относительно государственности и демократии исчезли — выборочно, конечно, в бывшей Югославии, с вторжением в Афганистан и Ирак, осуществленным во имя демократизации Ближнего Востока, и все это с помощью войск НАТО.

Пост, опубликованный 31 октября 2008 года, назывался «Биткойн: пиринговая электронная денежная система». (Bitcoin: A Peer-to-Peer Electronic Cash System // The Cryptography Mailing list. 2008. URL:https://bitcoin.org/files/bitcoin-paper/bitcoin_ru.pdf)

Я позаимствовал этот пример из книги Николаса Шэксона «Проклятие финансов: как мировые финансы делают нас всех бедными» (Shaxson N. The Curse of Finance: How global finance is making us all poor. London: The Bodley Head, 2018.)

Здесь я имею в виду криптовалюту Ethereum, которая, в отличие от оригинального Bitcoin, позволяет участникам не только совершать платежи, но и передавать другие типы сообщений, например, организовывать голосования, подписывать цифровые контракты и т. д.

Вот как Накамото подытожил процесс одноранговой проверки в своей оригинальной статье 2008 года: «Все узлы работают самостоятельно, иногда обмениваясь информацией. Нет необходимости в идентификации, поскольку сообщения не идут по какому-то определенному маршруту, а на основе принципа „наименьших затрат“. Узлы могут покидать сеть и вновь подключаться, принимая самую длинную цепочку блоков как подтверждение пропущенной истории трансакций. Они выражают свое согласие принять корректный блок в цепочку, используя свои вычислительные мощности для удлинения этой цепи, или несогласие (если блок содержит неверные данные), не продолжая эту цепочку. Любые необходимые правила протокола могут быть реализованы через данный механизм голосования». (Накамото С. Биткойн: система цифровой пиринговой наличности. С. 9)

По данным Financial Times, Goldman Sachs объединил усилия с Гонконгским валютным управлением, Банком международных расчетов и другими финансовыми институтами. Их совместный проект называется «Genesis» и направлен на развертывание технологии блокчейна, чтобы помочь покупателям зеленых облигаций отслеживать колебания стоимости связанных углеродных кредитов. Всемирный банк также делает нечто подобное, используя систему блокчейна под названием «Chia».

Еще в 2014 году, готовя инструменты, которые помогли бы будущему прогрессивному греческому правительству создать платежную систему, неподконтрольную Европейскому ЦБ и системным банкам, я выдвинул проект платежной системы на основе блокчейна, которую я называл фискальными деньгами. Год спустя я стал министром финансов Греции и работал, под прикрытием, над реализацией этого проекта. К сожалению, тогдашний премьер-министр наложил вето на его реализацию, сдал Грецию на разграбление международным финансовым учреждениям и, таким образом, не оставил мне иного выбора, кроме как уйти в отставку. См. мою книгу «Взрослые в доме».

См.: Paschal Donohoe’s review of Talking to My Daughter (Donohoe P. Lucid but flawed: Paschal Donohoe reviews Yanis Varoufakis’s economics primer. An accessible history of capitalism and bank debt reaches disappointing conclusions // The Irish Times. 2017. URL:https://www.irishtimes.com/culture/books/lucid-but-flawed-paschal-donohoe-reviews-yanis-varoufakis-s-economics-primer-1.3274074; полный текст наhttps://www.yanisvaroufakis.eu/2017/11/25/my-talking-to-my-daughter-about-the-economy-a-brief-history-of-capitalism-reviewed-by-irelands-finance-minister/).

Varoufakis Y. Another Now: Dispatches from an alternative present. London: The Bodley Head, 2020.

И это мой ответ вышеупомянутому министру финансов Ирландии, который предположил, что мое намерение положить конец фондовым рынкам и запрет на владение капиталом для частных инвесторов противоречит предпринимательской инициативе и инновациям.

На момент написания этой главы, апрель 2023 года, хотя центральные банки заявили, что не будут печатать новые деньги из-за необходимости бороться с Великой инфляцией, череда банковских крахов вынудила их печатать новые миллиарды для поддержки мер по их спасению. Как объяснялось в главе 5, после 2008 года деньги центральных банков заменили прибыль в качестве топлива капиталистической системы.

Обратите внимание, что эти два платежа соответствуют духу Международного клирингового союза (основанного на валюте под названием Bancor, а не мой Kosmos), предложенного Джоном Мейнардом Кейнсом на Бреттон-Вудской конференции 1944 года, которая создала послевоенную финансовую систему, — предложение, которое было бесцеремонно отвергнуто представителем Соединенных Штатов, который, как и ожидалось, поставил в центр мировых финансов доллар США.

Идея Гражданской ассамблеи, которая работает параллельно с парламентом, принадлежит, конечно же, не мне. Такую ассамблею (она называется An Tionól Saoránach, или «Мы, граждане») создала Ирландия. Она сыграла решающую роль в обсуждении абортов и формулировании вопроса референдума, который с одобрения парламента был вынесен на рассмотрение народа Ирландии. См. также Van Reybrouck D. Against Elections: The Case for Democracy. London: The Bodley Head, 2016. Рус. пер.: Ван Рейбрук Д. Против выборов. М.: Ад Маргинем Пресс, 2013, где подробно описывается, как гражданские ассамблеи могут использоваться для национального управления в целом.

После публикации книги «Другое Сейчас» ряд людей, создавших Прогрессивный интернационал, организовали именно такую международную кампанию под лозунгом #MakeAmazonPay.

Или, говоря псевдонаучными терминами, переход от стратегии максимина (максимизация личных жертв ради минимальной личной выгоды) к стратегии минимакса (минимизация личных жертв ради максимальной личной выгоды).

Трудовой договор, по которому работодатель не гарантирует работнику ежедневную занятость и оплачивает только фактически отработанные часы. — Примеч. пер.

За кратким (и не слишком технически заумным) введением в такую спорную область знаний, как экономика, читатель может обратиться к моей книге 1998 года под названием «Основы экономики для начинающих» (Varoufakis Y. Foundations of Economics: A beginner’s companion. London: Routledge, 1998). Читатели с более мазохистскими наклонностями могут насладиться более увесистым и заумным томом, который я написал в соавторстве с Джозефом Халеви и Николасом Теокаракисом под названием «Современная политическая экономика: понимание мира после 2008 года» (Halevi J., Theocarakis N., Varoufakis Y. Modern Political Economics: Making sense of the post-2008 world. London: Routledge, 2011).

Традиционно в кругах политэкономистов опытная ценность была известна как потребительная стоимость; сбивающий с толку термин, потому что мудрые люди могут — и на самом деле должны — приписывать большую субъективную ценность вещам, которые являются ценными сами по себе, которые — другими словами — не имеют никакой пользы или полезности, таким, например, как великое искусство и красота, знание ради него самого, волнение от восхождения на гору просто потому, что она там есть. Таким образом, я предпочитаю термин «опытная ценность» — то есть стоимость, которую человек извлекает из любого положительного, полезного, приятного, удовлетворяющего опыта вне зависимости, имеет он материальную полезность или нет. (Примечание: неоклассические экономисты называют опытную ценность полезностью, следуя примеру Иеремии Бентама.)

В классической политической экономии (то есть Адам Смит, Давид Рикардо, Карл Маркс) то, что я называю опытным трудом, фигурирует как просто труд. Я добавляю прилагательное опытный, чтобы отличить его (труд-как-опытную-деятельность) от труда-как-товара. См. товарный труд, который классические экономисты называли рабочей силой. Короче говоря, в то время как классические политические экономисты проводили различие между трудом и рабочей силой, я нахожу менее запутанным (и более поучительным) определение двух видов труда как опытного труда и товарного труда.

Под прибавочной стоимостью мы подразумеваем меновую прибавочную стоимость, поскольку опытная ценность является чисто субъективной и персональной и, следовательно, не может быть прибавочной к чему-либо.

Если быть немного точнее, то это следует называть рентой монопсонии (поскольку работодатель покупает товарный труд как монопсонист).

Продавцы избегают наказания за взимание наценок (то есть монопольной ренты) пропорционально их способности «монополизировать рынок» (или «выжимать» потребителя). На высококонкурентных рынках монопольная рента стремится к нулю. Иными словами, чем более монополизирован рынок товара, тем больше его цена превышает эквивалент стоимости общего опытного труда, вложенного в его производство, поскольку меновая ценность любого товара (1.1.2) равна общему опытному труду (1.2.1), вложенному в его производство.

Прибыль стала основным экономическим двигателем только после того, как капитализм сверг феодализм. При феодализме именно земельная рента функционировала как экономический двигатель общества. Прибыль, конечно, всегда присутствовала и всегда приветствовалась, за исключением того, что она не была основным двигателем общества, пока землю в качестве основного источника власти не сменил капитал. Подробнее см. в главе 4 книги «Беседы с дочерью об экономике».

Банкиры и другие подобные им типы финансистов создают кредиты из воздуха, дерзко перенося будущие ценности в настоящее, чтобы инвестировать их в капиталистические предприятия, которые, как они надеются, произведут достаточно ценности, чтобы расплатиться… за будущее, да еще и с процентами!

В отличие от феодализма, который следовал схеме «производство распределение финансиализация» (то есть крестьяне производили зерно, помещики собирали свою долю, и только потом излишки продавались на рынках, чтобы накопить деньги, которые можно было ссудить), капитализм изменил эту временную последовательность: сначала возникает долг (то есть финансиализация) (в том смысле, что бизнес должен сначала обеспечить финансирование), затем следует распределение (то есть капиталист подписывает трудовые и арендные договоры и финансовые контракты) и только потом начинается производство. Подробнее см. в главе 3 книги «Беседы с дочерью…».

Фраза Джона Мейнарда Кейнса, отражающая коллективное настроение (или массовую психологию) капиталистов, чьи коллективные инвестиционные расходы определяют общий уровень спроса.

Карл Маркс утверждал, что при прочих равных условиях накопление капитала в долгосрочной перспективе приводит к падению нормы прибыли, поскольку по мере того, как производство становится более капиталоемким, каждая единица продукции содержит в себе меньше человеческого опытного труда. Следовательно, меновая ценность каждой единицы продукции неизбежно следует тенденции на снижение. Норма прибыли, что неизбежно, должна следовать за ней — вниз!

Хайман Мински, опираясь на работы Джона Мейнарда Кейнса, продемонстрировал, как периоды финансовой нестабильности могут быть вызваны финансовой стабильностью (которая со временем побуждает даже осторожных финансистов, доселе не склонных к риску, принимать глупые решения).

Действительно, появилась категория работников, которые попадают в серую зону, где оплата за работу, приносящую доход облачным капиталистам, считается необязательной. Ее истоки можно найти в популярных многопользовательских видеоиграх, где появились системы игровых квазиплатежей, которые позже были доработаны и распространились на многие цифровые платформы или облачные феоды. Первоначально собственное поведение геймеров спонтанно наделяло обменной стоимостью определенные относительно редкие цифровые артефакты в их игровой среде (например, конкретный меч или шлем). Вскоре корпорации, разрабатывавшие игры, начали вознаграждать игроков желанными цифровыми предметами — первыми намеками на те самые NFT, которые внезапно стали безумно модными за пределами игровых сообществ в 2020 году. Позже корпорации начали искать способы «геймифицировать» работу, что увеличивало их облачный капитал. Подобно Amazon, предпочитающей называть своих работников «партнерами», эти работники называются не работниками, а «игроками», «пользователями», «исполнителями задач» и т. д. Чтобы заставить их усердно работать на его благо, облачный капитал (например, Mechanical Turk, облачная потогонная система Amazon, где работники в 2020 году зарабатывали менее двух долларов в час, а девяносто процентов задач приносили менее 0,10 доллара за задачу) использует множество неденежных платежей на основе токенов и, что особенно важно, виртуальные рейтинги, чтобы мотивировать работников на почти стахановское соревнование друг с другом.

Два типа поведения на бирже. «Быки» полагают, что активы, то есть акции, облигации, валюта и другие финансовые инструменты, будут только дорожать. Они их покупают и ждут роста цены. Такие инвесторы делают ставку на перспективу, и их сделки называют длинными позициями. Рост всего рынка или отдельных активов называют «бычьим» трендом. «Медведи» уверены в падении цен на активы. «Медвежьим» трендом называют падение всего рынка или отдельных активов. Мнемонически «бык» поддевает на рога снизу вверх, а «медведь» бьет лапами сверху вниз. — Примеч. пер.

Так, персонаж Гордона Гекко произносит целую речь во славу жадности, суть которой сводится к цитате «Жадность — это хорошо». — Примеч. пер.

То есть финансового рычага заемных средств, позволяющего делать ставки, в несколько раз превышающие количество наличных средств у трейдера. — Примеч. пер.

Durand C. Technoféodalisme: Critique de l’Économie Numérique. Paris: Zones, 2020. — Примеч. ред.

Wark McK. Capital Is Dead: Is This Something Worse? London, New York: Verso, 2019. — Примеч. ред.

Scott B. Cloudmoney: Cash, Cards, Crypto and the War for our Wallets. London: The Bodley Head, 2022. — Примеч. ред.

Giblin R., Doctorow C. Chokepoint Capitalism: How Big Tech and Big Content Captured Creative Labour Markets and How We’ll Win Them Back. Boston: Beacon Press, 2022. — Примеч. ред.

Transformations of Contemporary Capitalism. The Second Industrial Divide and Flexible Specialisation. London, New York: Routledge, 2024.

Clickbait capitalism. Economies of desire in the twenty-first century / eds. Samman Amin, Gammon E. Manchester: Manchester University Press, 2023.

Dean J. Communicative Capitalism: Circulation and the Foreclosure of Politics // Cultural Politics. 2005. Vol. 1. № 1. P. 51–74.

Lee H. Affective Capitalism. For a Critique of the Political Economy of Affect. Singapore: Palgrave Macmillan, 2023.

Riley D. Microverses: Observations from a Shattered Present. London: Verso, 2022.

Evans D. J. Transformations of Contemporary Capitalism. The Second Industrial Divide and Flexible Specialisation. London, New York: Routledge, 2024. P. 1.

Варуфакис Я. Беседы с дочерью об экономике. М.: Ад Маргинем, 2023.

Зубофф Ш. Эпоха надзорного капитализма. Битва за человеческое будущее на новых рубежах власти. М.: Издательство Института Гайдара, 2022.

Durand C. Techno-féodalisme: Critique de l’économie numérique. Paris: Zones, 2020.

Varoufakis Y. Techno-Feudalism Is Taking Over //https://www.project-syndicate.org/commentary/techno-feudalism-replacing-market-capitalism-by-yanis-varoufakis-2021-06 (Проверено 23.12.2024).

Morozov E. Сritique of Techno-feudal Reason //https://newleftreview.org/issues/ii133/articles/evgeny-morozov-critique-of-techno-feudal-reason (проверено 23.12.2024)

Drahos P., Braithwaite J. Information feudalism. Who owns the knowledge economy. London: Earthscan Publications, 2002.

Meinrath S. D., Losey J. W., Pickard V. W. Digital Feudalism: Enclosures and Erasures from Digital Rights Management to the Digital Divide // Advances in Computers. 2011. Vol. 81. P. 237–287.

Дин Д. Коммунизм или неофеодализм? // Логос. 2019. Т. 29. № 6. С. 85–114.

Dean J. Same As It Ever Was? //https://newleftreview.org/sidecar/posts/same-as-it-ever-was (Проверено 23.12.2024).

Linaa Jensen J. The Medieval Internet: Power, Politics and Participation in the Digital Age. Bingley Emerald Publishing Limited, 2020. Р. 95–109.

Ibid. Р. 109.

Yanis Varoufakis: Technofeudalism: Explaining to Slavoj Zizek why I think capitalism has evolved into something worse //https://www.youtube.com/watch?v=Ghx0sq_gXK4 (Проверено 23.12.2024).

Dean J. Same As It Ever Was? //https://newleftreview.org/sidecar/posts/same-as-it-ever-was (Проверено 23.12.2024).

https://www.books.com.tw/products/0010990170?srsltid=AfmBOopLui4Xb6r3R4JPk_9VE727PkKoxRNxP6dqk7X6ESN6YqLzQG6i (Проверено 23.12.2024).