Перевод на русский язык:

Maliya Lien (https://ficbook.net/authors/6400885);

Тыблоко. (https://ficbook.net/authors/7382838);

Deqost (https://ficbook.net/authors/01933f9a-d1c4-784c-8b84-0fe0adbcac3e), 2024.

КУДА БЫ Я НИ ПОВЕРНУЛСЯ, КУДА БЫ я ни пошёл, у каждого было что сказать о любви. Матери, отцы, учителя, певцы, музыканты, поэты, писатели, друзья. Это было словно воздух. Словно океан. Словно солнце. Словно листья на дереве летом. Это было словно дождь, что прервал засуху. Словно мягкий звук воды, текущей в ручье. И это было словно звук разбивающихся о берег волн во время шторма. Любовь была причиной, по которой мы сражались во всех наших битвах. Любовь — это то, ради чего мы жили и умирали. Любовь — это то, о чём мы мечтали, когда спали. Любовь была воздухом, которым мы хотели дышать, когда просыпались, чтобы встретить новый день. Любовь была факелом, который ты нёс, чтобы вывести себя из тьмы. Любовь забрала тебя из изгнания и перенесла в страну, называемую Принадлежностью.

Я задавался вопросом, разрешат ли нам с Данте когда-нибудь написать наши имена на карте мира. Другим людям дают письменный принадлежности, когда они идут в школу, их учат ими пользоваться. Но они не дают таким мальчикам, как я и Данте, карандаши, ручки или аэрозольную краску. Они хотят, чтобы мы читали, но не хотят, чтобы мы писали. Чем же мы напишем наши имена? И где на карте мы бы их написали?

И ВОТ ОН ЗДЕСЬ, ДАНТЕ, его голова покоится на моей груди. В тишине рассвета был слышен только звук его дыхания. Это было так, как если бы вся вселенная прекратила всё, что она делала, только для того, чтобы посмотреть сверху вниз на двух мальчиков, которые раскрыли её секреты.

Когда я почувствовал биение сердца Данте, я пожалел, что не могу каким-то образом дотянуться до своей груди, вырвать своё собственное сердце и показать ему всё, что в нём есть.

А потом было вот что: Любовь имела какое-то отношение не только к моему сердцу — она имела какое-то отношение к моему телу. И моё тело никогда не чувствовало себя таким живым. И тогда я понял, я наконец-то узнал об этой штуке, называемой желанием.

МНЕ УЖАСНО НЕ ХОТЕЛОСЬ ЕГО БУДИТЬ. Но этот момент должен был закончиться. Мы не могли вечно жить на заднем сиденье моего пикапа. Было поздно, уже наступил другой день, и нам нужно было возвращаться домой, чтобы наши родители не начали волноваться. Я поцеловал его в макушку.

— Данте? Данте? Просыпайся.

— Я хочу никогда не просыпаться, — прошептал он.

— Мы должны идти домой.

— Я уже дома. Я с тобой.

Это заставило меня улыбнуться. Такие Дантовские слова.

— Давай, пойдём. Похоже, идёт дождь. И твоя мама собирается убить нас.

Данте рассмеялся:

— Она не убьет нас. Мы просто воспользуемся одним из её взглядов.

Я поднял его на ноги, и мы оба стояли, глядя в небо.

Он взял меня за руку.

— Ты всегда будешь любить меня?

— Да.

— А ты любил меня с самого начала, так же, как я любил тебя?

— Да, я так думаю. Я думаю, что да. Это труднее для меня, Данте. Ты должен это понять. Мне всегда будет труднее.

— Не всё так сложно, Ари.

— Не всё так просто, как ты думаешь.

Он собирался что-то сказать, поэтому я просто поцеловал его. Думаю, чтобы заткнуть ему рот. Но также и потому, что мне нравилось целовать его.

Он улыбнулся.

— Ты наконец-то нашел способ выиграть у меня спор.

— Ага, — сказал я.

— Какое-то время это будет работать, — сказал он.

— Мы не всегда должны соглашаться, — ответил я.

— Это правда.

— Я рад, что ты не такой, как я, Данте. Если бы ты был таким, как я, я бы тебя не любил.

— Ты сказал, что любишь меня? — Он смеялся.

— Прекрати это.

— Прекратить что?

А потом он поцеловал меня.

— У тебя вкус дождя, — сказал он.

— Я люблю дождь больше всего на свете.

— Я знаю. Хочу быть дождем.

— Ты и есть дождь, Данте. — И я хотел сказать: — Ты — дождь, и ты — пустыня, и ты — ластик, который заставляет слово — одиночество исчезнуть. Но этого было слишком много, чтобы это сказать, а я всегда был тем парнем, который говорил слишком мало, а Данте был из тех парней, которые всегда говорили слишком много.

ПО ДОРОГЕ ДОМОЙ МЫ НИЧЕГО НЕ СКАЗАЛИ.

Данте был тихим. Может быть даже слишком тихим. Он, который всегда был так многословен, который знал, что и как сказать. И не боялся сказать это. Тогда мне пришла в голову мысль, что, возможно, Данте всегда боялся — так же, как и я. Это было так, как если бы мы оба вошли в комнату вместе и не знали, что делать в этой комнате.

Или, может быть, или, может быть, или, может быть…

Я просто не мог перестать думать о всяком разном. И я задавался вопросом, наступит ли когда-нибудь время, когда я перестану думать о таких вещах.

А потом я услышал голос Данте:

— Хотел бы я быть девочкой.

Я посмотрел на Данте.

— Что? Желание быть девушкой — это серьёзное дело. Ты действительно хотел бы быть девушкой?

— Нет. Мне нравится быть парнем. Я имею в виду мне нравится иметь пенис.

— Мне тоже это нравится.

А потом он сказал:

— Но, по крайней мере, если бы я был девушкой, тогда мы могли бы пожениться и, знаешь…

— Этого никогда не случится.

— Я знаю, Ари.

— Не грусти.

— Не буду.

Но я знал, что он будет.

А потом я включил радио, и Данте начал петь с Эриком Клэптоном. Он прошептал, что — My Father's Eyes, возможно, его новая любимая песня.

— Жду, когда придёт мой принц, — прошептал он и улыбнулся, а потом спросил. — Почему ты никогда не поешь?

— Пение означает, что ты счастлив.

— А ты несчастлив?

— Может быть только когда я с тобой.

Мне нравилось, когда я говорил что-то, что заставляло Данте улыбаться.

Когда мы остановились перед его домом, солнце было на грани того, чтобы показать своё лицо новому дню. И именно так это и ощущалось — как новый день. Но я думал о том, что, возможно, я никогда больше не узнаю — или не буду уверен в том, — что принесёт новый день. И я не хотел, чтобы Данте знал, что внутри меня живёт какой-то страх, потому что он может подумать, что я его не люблю.

Я бы никогда не показал ему, что боюсь. Это то, что я сказал себе. Но я знал, что не смогу сдержать это обещание.

— Я хочу поцеловать тебя, — сказал он.

— Я знаю.

Он закрыл глаза.

— Давай притворимся, что мы целуемся.

Я улыбнулся, а потом рассмеялся, когда он закрыл глаза.

— Ты смеешься надо мной.

— Нет, я не смеюсь. Я целую тебя.

Он улыбнулся и посмотрел на меня. Его глаза были полны надежды.

Он выпрыгнул из машины и захлопнул дверцу, а потом просунул голову в открытое окно.

— Я вижу в тебе желание, Аристотель Мендоса.

— Желание?

— Да. Страстное желание.

— Страстное желание?

Он рассмеялся.

— Эти слова живут в тебе. Прислушайся к ним.

Я наблюдал за ним, пока он поднимался по ступенькам. Он двигался с грацией пловца, которым и был. В его походке не было ни тяжести, ни беспокойства.

Он обернулся и помахал рукой со своей обычной улыбкой. А я задавался вопросом, будет ли этой его улыбки достаточно.

Боже, пусть его улыбки будет достаточно.

НЕ ДУМАЮ, ЧТО КОГДА-ЛИБО чувствовал такую усталость. Я рухнул на кровать, но сон так и не соизволил нанести мне визит.

Ножка запрыгнула рядом и лизнула меня в лицо. Она придвинулась ближе, когда услышала шум бури снаружи. Мне было интересно, какое представление сложилось в её голове о громе, и думают ли собаки вообще о таких вещах. Но я, я под шум грома был счастлив. В этом году такие чудесные штормы, самые чудесные штормы, которые я когда-либо знал. Должно быть, я задремал, потому что, когда я проснулся, на улице лил дождь.

Я решил выпить чашечку кофе. Моя мама сидела за кухонным столом с чашкой кофе в одной руке и письмом в другой.

— Привет, — прошептал я.

— Привет, — сказала она с той же улыбкой на лице. — Ты поздно.

— Или рано, если ты думаешь об этом.

— Для матери рано — это поздно.

— Ты волновалась?

— Это в моей натуре — волноваться.

— Значит, ты похожа на миссис Кинтану.

— Возможно, ты удивишься, узнав, что у нас много общего.

— Да, — сказал я, — вы обе думаете, что ваши сыновья — самые красивые мальчики в мире. Ты ведь не часто выходишь на улицу, правда, мам?

Она протянула руку и пальцами расчесала мои волосы. У неё был такой взгляд, словно она ждала объяснений.

— Мы с Данте заснули на заднем сиденье моего пикапа. Мы не… — Я замолчал, а потом просто пожал плечами. — Мы ничего не делали.

Она кивнула.

— Это тяжело, не так ли?

— Да, — сказал я. — Это должно быть тяжело, мам?

Она кивнула.

— Любовь — это и легко и сложно. Так было со мной и твоим отцом. Я очень хотела, чтобы он прикоснулся ко мне. И очень боялась.

Я кивнул.

— Но, по крайней мере…

— По крайней мере, я была девочкой, а он — мальчиком.

— Да.

Она просто посмотрела на меня так же, как смотрела всегда. И я задавался вопросом, смогу ли когда-нибудь смотреть на кого-нибудь так же. Таким же взглядом, в котором было всё хорошее, что существовало во вселенной.

— Почему, мам? Почему я должен быть таким? Может быть, я изменюсь и тогда буду нравиться девушкам так же, как они должны нравиться мне? Может быть, то, что мы с Данте чувствуем — это как фаза. Ведь я чувствую это только к Данте. И может мне на самом деле не нравятся парни — мне нравится Данте только потому, что он Данте.

Она почти улыбнулась.

— Не обманывай себя, Ари. Ты не можешь придумать, как выбраться из этого.

— Как ты можешь так непринуждённо относиться к этому, мам?

— Непринуждённо? Это совсем не так. Я прошла через много трудностей с самой собой из-за твоей тёти Офелии. Но я любила её. Любила её больше, чем кого-либо, кроме тебя, твоих сестёр и твоего отца. — Она сделала паузу. — И твоего брата.

— Моего брата тоже?

— Просто потому, что я не говорю о нём, это не значит, что я не думаю о нём. Моя любовь к нему безмолвна. В этой тишине живёт не одна тысяча вещей.

Я собирался немного подумать об этом. Я начинал видеть мир по-другому, просто слушая её. Слушать её голос означало слушать её любовь.

— Я полагаю, ты можешь сказать, что это не первый мой раз в этой битве, — У неё было свирепое и упрямое выражение лица. — Ты мой сын. И мы с твоим отцом решили, что молчание — не выход. Посмотри, что оно сделало с нами — не только с тобой, но и со всеми нами. Мы не собираемся повторять эту ошибку.

— Значит ли это, что я должен говорить обо всём?

Я видел слезы, навернувшиеся на её глаза, и слышал мягкость в голосе, когда она сказала:

— Не всё. Но я не хочу, чтобы ты чувствовал будто живёшь в изгнании. Существует мир, который заставит вас почувствовать, что вы не принадлежите этой или любой другой стране, если уж на то пошло. Но в этом доме, Ари, есть только принадлежность. Ты принадлежишь нам. И мы принадлежим тебе.

— Но разве это не неправильно — быть геем? Кажется, все так думают.

— Не все. Это дешёвая и подлая мораль. Твоя тётя Офелия взяла слова — Мне не место и написала их у себя на сердце. Ей потребовалось много времени, чтобы принять и выбросить их из своего тела. Она выкидывала по одной букве за раз. Она хотела знать почему. Она хотела измениться, но не могла. Она встретила мужчину. Он любил её. Кто бы не полюбил такую женщину, как Офелия? Но она не могла этого сделать, Ари. И в итоге причинила ему боль, потому что никогда не смогла бы полюбить его так, как полюбила Фрэнни. Её жизнь была чем-то вроде секрета. И это печально, Ари. Твоя тётя была прекрасным человеком. Она многому научила меня о том, что действительно важно.

— Что мне делать, мам?

— Ты знаешь, кто такой картограф?

— Конечно, знаю. Данте научил меня этому слову. Это тот, кто создает карты. Я имею в виду, он не создаёт то, что там есть, он просто намечает это и, ну, показывает людям.

— Тогда, — сказала она. — Вы с Данте составите карту нового мира.

— Но многое мы поймём неправильно, и нам придётся держать всё это в секрете, не так ли?

— Мне жаль, что мир такой, какой он есть. Но вы научитесь выживать — и вам придётся создать пространство, где вы будете в безопасности, научиться доверять правильным людям. И вы обретёте счастье. Даже сейчас, Ари, я вижу, что Данте делает тебя счастливым. И это делает счастливой меня. Потому что я ненавижу видеть как ты грустишь. А у вас с Данте есть мы, Соледад и Сэм. В вашей бейсбольной команде уже четыре человека.

— Ну, нам нужно девять.

Она рассмеялась.

Мне так хотелось прижаться к ней и заплакать. Не потому, что мне было стыдно. А потому, что я знал, что буду ужасным картографом.

А потом я услышал свой шёпот:

— Мама, почему никто не сказал мне, что любовь причиняет такую боль?

— Если бы я сказала тебе, это что-нибудь изменило бы?

ОТ ЛЕТА ОСТАЛОСЬ НЕ ТАК УЖ МНОГО. Казалось, впереди ещё несколько дождливых дней, прежде чем они уйдут и оставят нас в нашей обычной засухе. Пока я занимался в подвале, я думал о том, чтобы завести какое-нибудь хобби. Может быть, что-то, что сделает меня лучше или просто поможет выбросить мысли из головы. Но я ни в чём не был хорош по-настоящему. Не то что Данте, который был хорош во всём. Я понял, что у меня нет никаких увлечений. Моим хобби были размышления о Данте. Моим хобби было чувствовать, как все моё тело дрожит, когда я думаю о нём.

Может быть, моим настоящим хобби было бы держать всю свою жизнь в секрете. Это считается за хобби? Миллионы парней в мире хотели бы убить меня, убили бы меня, если бы знали, что живёт у меня внутри. Умение драться — это хобби. Это дар, который мне мог понадобиться, чтобы выжить.

Я принял душ и решил составить список вещей, которые я хотел бы сделать:

— Научиться играть на гитаре.

Я вычеркнул пункт научиться играть на гитаре, потому что знал, что никогда не буду хорош в этом. Я не был создан для роли Андреса Сеговии. Или Джими Хендрикса. Так что я просто продолжил свой список.

— Подать заявление в колледж

— Больше читать

— Слушать больше музыки

— Отправиться в путешествие (может быть, хотя бы в поход — с Данте?)

— Писать в дневник каждый день (хотя бы попробовать)

— Написать стихотворение (глупо)

— Заняться любовью с Данте

Я это вычеркнул. Но выкинуть из головы не мог.

Нельзя выкинуть желание, если оно живёт в твоём теле.

Я НАЧАЛ ДУМАТЬ О Данте и о том, как он, должно быть, был напуган, когда эти придурки набросились на него и оставили там, на земле, истекать кровью. Что, если бы он умер? Им было бы наплевать. И меня там не было, чтобы защитить его. Я должен был быть там. Я не мог простить себя за то, что меня там не было.

Я ЗАСНУЛ, ЧИТАЯ книгу. Ножка лежала рядом со мной, когда моя мать разбудила меня.

— Данте звонит.

— Что это за улыбка? — спросил я.

— Какая улыбка?

— Мам, просто прекрати это.

Она покачала головой и пожала плечами, как бы говоря: Что?

Я вошёл в гостиную и схватил трубку.

— Привет.

— Что делаешь?

— Заснул, пока читал книгу.

— Что за книга?

— The Sun Also Rises.

— На самом деле я так и не закончил её.

— Что?!

— Ты смеешься надо мной.

— Да. Но это такой вид подшучивания, который ты можешь делать только в том случае, если тебе кто-то нравится.

— О, так я тебе нравлюсь.

— Ты напрашиваешься.

— Ага, — я мог представить, как он улыбается. — Итак, ты не собираешься спросить меня, что я делаю?

— Я как раз к этому подходил.

— Ну, я просто тусовался со своим отцом. Он такой придурок. Он рассказывал мне обо всех знаменитых гомосексуалистах в истории.

— Что?

Да, мы оба были на взводе.

— Он пытается быть таким крутым по поводу всей этой гейской истории. Это, типа, очень мило.

— Это было бы подходящее слово, — сказал я.

— Он сказал, что я должен прочитать Оскара Уайльда.

— Кто это?

— Он был англичанином. Или ирландцем. Не знаю. Знаменитый писатель викторианской эпохи. Папа сказал, что он опередил своё время.

— И твой папа читает его?

— Конечно. Он увлекается литературой.

— Его это не беспокоит… это… ты знаешь… это…

— Я не думаю, что мысль о том, что кто-то может быть геем, беспокоит моего отца. Ему может быть немного грустно — потому что он знает, что для меня это будет не так просто. Но ему всё интересно, и он не боится идей. Идеи вас не убьют. Ему очень нравится это говорить.

Я задумался о своём собственном отце. Интересно, что он думает. Интересно, грустит ли он из-за меня. Интересно, смущен ли он.

— Мне нравится твой папа, — сказал я.

— Ты ему тоже нравишься. — На мгновение он замолчал. — Итак, ты хочешь потусоваться? С минуты на минуту занятия в школе снова начнутся.

— Ах, жизненный цикл.

— Ты ненавидишь школу, не так ли?

— Вроде того.

— Ты что, ничему не научился?

— Я не говорил, что я ничему не учусь. Просто, знаешь, я готов двигаться дальше. В коридоры, шкафчики и задницы я никогда не вписывался. А теперь, ну, я действительно не собираюсь вписываться в это. Черт!

Данте ничего не сказал на другом конце провода. И когда, наконец, он произнёс:

— Ты ненавидишь всё это, Ари? — Я слышал боль в его голосе.

— Слушай, я сейчас подойду. Будем тусоваться вместе.

Данте сидел на ступеньках своего дома. Босиком.

— Привет, — он помахал рукой. — Ты злишься?

— Почему? Потому что ты не носишь обувь? Мне всё равно.

— Никого это не волнует, кроме моей матери — ей нравится указывать мне, что делать.

— Это то, что делают матери. И почему? Потому что она любит тебя.

— Correcto. ^[1] Разве не так ты сказал бы это по-испански?

— Ну, вот так сказал бы это гринго.

Он закатил глаза.

— А как бы это сказал настоящий мексиканец? И не то чтобы ты им был.

— Мы уже обсуждали это раньше, не так ли?

— Мы всегда будем возвращаться к этой теме, потому что мы живём в этой теме. Гребаная ничейная земля американской идентичности.

— Ну, мы же американцы. Я имею в виду, ты совсем не похож на мексиканца.

— И ты. Но это тоже не делает тебя более мексиканцем. У нас обоих выдающиеся фамилии и имена, которые означают, что некоторые люди никогда не будут считать нас настоящими американцами.

— Ну, а кто хочет ими быть?

— Я с тобой в этом, детка, — Он вроде как улыбнулся.

— Ты пробуешь это, эту штуку с — детка?

— Я пытался вставить это в разговор, чтобы, ты знаешь, чтобы ты не заметил.

— Я заметил, — не то чтобы я закатил глаза. Просто одарил его таким взглядом, который говорил, что я закатываю глаза.

— А ты что думаешь?

— Я имею в виду, я ребёнок, — сказал я, — но — детка?

— Просто потому, что ты — детка, это не значит, что ты должен быть дерзким. — У него был такой тон, когда он был удивлен, но также и раздражён. — Итак, — детка тебе не подходит. Как я должен тебя называть?

— Как насчёт Ари?

— Как насчёт дорогой? — Я знал, что он просто шутит.

— О, черт возьми, нет.

— Как насчёт — mi amor[1]?

— Лучше, но это то, что моя мама говорит моему отцу.

— Да, то же самое с моей мамой.

— Мы действительно хотим звучать как наши матери?

— О, черт возьми, нет, — сказал Данте. Мне нравилось, что он принёс столько смеха в то, что когда-то было жизнью жалкого меланхоличного мальчика, каковым я раньше был. И я хотел поцеловать его.

— Знаешь, Ари, мы облажались.

— Да, мы облажались.

— Мы никогда не будем достаточно мексиканцами. Мы никогда не будем достаточно американцами. И мы никогда не будем достаточно честными.

— Ага, — сказал я, — и ты можешь поспорить на свою задницу, что где-то в будущем мы не будем достаточно весёлыми.

— Мы облажались.

— Да, это так, — сказал я. — Геи умирают от болезни, от которой нет лекарства. И я думаю, что это заставляет большинство людей бояться нас — бояться, что мы каким-то образом передадим им болезнь. И они обнаруживают, что нас так чертовски много. Они видят, как миллионы из нас маршируют по улицам Нью-Йорка, Сан-Франциско, Лондона, Парижа и любого другого города во всём мире. И есть очень много людей, которые не возражали бы, если бы мы все просто умерли. Это серьёзное дерьмо, Данте. И ты, и я, мы облажались. Я имею в виду. Мы. Реально. Облажались.

Данте кивнул.

— Мы действительно такие, не так ли?

Мы оба сидели там и грустили. Было слишком грустно.

Но Данте вывел нас обоих из печали, когда сказал:

— Итак, если мы облажаемся, как ты думаешь, когда-нибудь мы могли бы, типа, трахнуться?

— Есть одна мысль. Мы не можем забеременеть, — я сыграл эту реплику очень небрежно. Всё, о чём я мог думать, это каково будет заниматься с ним любовью. Но я не собирался говорить ему, что схожу с ума, черт возьми. Мы были мальчишками. И все мальчики были такими, независимо от того, были ли они геями или натуралами.

— Но если бы один из нас действительно забеременел, тогда они не только позволили бы нам пожениться — они бы заставили нас пожениться.

— Это самая умная глупость, которую ты когда-либо говорил.

И, блин, как же мне хотелось поцеловать этого парня. Я очень хотел поцеловать его.

Правильно — моя любовь

— ПОЙДЕМ ПОСМОТРИМ ФИЛЬМ.

— Конечно, — сказал я. — Какой?

— Есть один фильм, Stand by Me. Я хочу его посмотреть. Говорят, что он хороший.

— О чём он? — спросил я.

— Кучка детей, которые отправляются на поиски мёртвого тела.

— Звучит забавно, — сказал я.

— Ты говоришь с сарказмом.

— Да.

— Это хорошо.

— Ты даже не видел его.

— Но я обещаю, тебе он понравится.

— А если нет?

— Я верну тебе твои деньги.

Была середина недели, поздний вечер, и в театре было не так много людей. Мы сидели в самом верхнем ряду, и рядом с нами никого не было. Там была молодая пара, похожая на студентов колледжа, и они целовались. Мне было интересно, каково это — иметь возможность целовать того, кто тебе нравится, в любое время, когда ты захочешь. На глазах у всех. Я бы никогда не узнал, на что это было бы похоже. Никогда.

Но было действительно приятно сидеть в тёмном кинотеатре рядом с Данте. Я улыбнулся, когда мы сели, потому что первое, что он сделал, это снял свои теннисные туфли. Мы разделили большую порцию попкорна. Иногда мы оба тянулись за ним, и наши руки соприкасались.

Когда я смотрел фильм, я чувствовал на себе его взгляды. Мне было интересно, что он видел, кого он выдумывал, когда смотрел на меня.

— Я хочу поцеловать тебя, — прошептал он.

— Смотри фильм, — сказал я.

Он видел, как я улыбаюсь.

А потом поцеловал меня.

В тёмном кинотеатре, где нас никто не мог видеть, мальчик поцеловал меня. Мальчик, у которого был вкус попкорна. И я поцеловал его в ответ.

КОГДА МЫ ЕХАЛИ ОБРАТНО к дому Данте, он положил ноги на приборную панель моего грузовика.

Я покачал головой.

— Знаешь что?

— Что смешного?

— Ты забыл свои теннисные туфли в кинотеатре.

— Чёрт.

— Должен ли я развернуться?

— Кого это волнует?

— Может, твою маму.

— Она никогда и не узнает.

— Хочешь поспорить?

РОДИТЕЛИ ДАНТЕ СИДЕЛИ НА крыльце, когда мы вернулись из кино. Мы с Данте поднялись по лестнице.

— Где твои туфли, Данте?

— Ты не должен был сидеть на крыльце и ждать, когда я вернусь домой. Это называется ловушка.

Мистер Кинтана покачал головой.

— Может быть, тебе стоит бросить искусство и стать адвокатом. И если ты надеешься, что я забыл то, что ты не ответил на мой вопрос, подумай ещё раз.

— Почему тебе так нравится говорить — подумай ещё раз?

Миссис Кинтана только что бросила на него именно такой взгляд.

— Я снял их в кинотеатре. И забыл их.

Мистер Кинтана не засмеялся, но я мог с уверенностью сказать, что ему хотелось сделать это.

— Мы не добились здесь никакого прогресса, не так ли, Данте?

— Папа, кто здесь определяет — прогресс?

— Я. Я же отец.

— Знаешь, когда ты становишься таким взрослым, на меня это не действует.

Миссис Кинтана не собиралась смеяться.

И тогда Данте пришлось продолжать. Он ничего не мог с собой поделать.

— Посмотри на это с другой стороны. Какой-нибудь парень найдёт их, они ему понравятся, и он заберет их домой. И у него будет новая пара теннисных туфель. Ведь, возможно, его родители не могут позволить себе купить ему новую пару обуви. Так что всё складывается хорошо.

Я действительно хотел поцеловать этого парня. Данте не знал, что он смешной. Он говорил вещи не для того, чтобы рассмешить людей. Он был слишком чертовски искренен для этого.

Отец Данте только покачал головой.

— Данте, ты действительно веришь во все, что говоришь?

— Я думаю да. Да.

— Я этого и боялся.

Мистер Кинтана и Данте продолжали играть в свои словесные шахматы, а я просто стоял там и наблюдал за ними. Я не мог не заметить, что миссис Кинтана начала выглядеть очень беременной. Ну, может быть, и не очень. Но, знаете, беременной. Такое странное слово. Возможно, должно быть более красивое слово для женщины, которая собиралась родить ребёнка. Когда они уселись, миссис Кинтана посмотрела на меня и спросила:

— Как прошёл фильм?

— Он был очень хорошим. Я думаю, вам бы понравился.

Мистер Кинтана сжал руку миссис Кинтане.

— Соледад не любит ходить в кино. Она предпочла бы работать.

Она одарила мужа одной из своих ухмылок.

— Это неправда, — сказала она. — Просто я бы предпочла почитать книгу.

— Ага. Предпочтительно книгу о новейших теориях психологического развития человека — или о новейших теориях того, как на самом деле происходят изменения в поведении.

Она рассмеялась:

— Ты считаешь, что я критикую твои вкусы в постмодернистской поэзии?

Мне нравилось, как они ладили. У них был приятный лёгкий способ играть друг с другом, который был действительно милым. В доме Данте было так много любви. Может быть, миссис Кинтана была жёстче, чем мистер Кинтана. Но она была милой. Она была жёсткой и милой.

Данте посмотрел на свою мать.

— Ты уже придумала имя?

— Пока нет, Данте. — То, как она это сказала, было похоже на то, что её одновременно раздражало и забавляло новое хобби Данте. — У нас ещё есть четыре месяца, чтобы принять решение.

— Знаешь, это будет мальчик.

— Мне всё равно. Мальчик. Девочка. — Она посмотрела на мистера Кинтану. — Без обид, но я надеюсь, что ребёнок окажется больше похожим на мать.

Мистер Кинтана посмотрел на неё.

— Правда?

— Не надо мне этого говорить — Правда? Сэм. Я в меньшинстве. Данте похож на тебя. Я живу с двумя мальчиками. Нам нужен ещё один взрослый в этой семье.

Это заставило меня улыбнуться. Это действительно заставило меня улыбнуться.

— Ты хочешь услышать список, который у меня есть?

— Список?

— Ну, типа, имена, которые я выбрал для своего младшего брата. — Он лежал на своей кровати, а я сидел на стуле. Он изучал меня. — Ты смеешься надо мной.

— Нет, неправда. Ты слышишь, как я смеюсь?

— Ты смеешься внутри. Я уверен.

— Да, я смеюсь внутри. Ты неумолим.

— Я научил тебя этому слову.

— Да, ты.

— И теперь ты используешь его против меня.

— Похоже на то. — Я бросил на него взгляд. — Разве твои родители не имеют права голоса в этом?

— Нет, если я могу помочь с этим.

Он подошел к своему столу и достал жёлтый юридический блокнот. А потом бросился обратно на кровать.

— Это имена, которые у меня пока есть. Рафаэль…

— Мило.

— Микеланджело.

— Это безумие!

— Слышу это от мальчика по имени Аристотель.

— Заткнись.

— Я не собираюсь затыкаться.

— Я заметил.

— Ари, ты меня выслушаешь? Или ты собираешься разглагольствовать?

— Я думал, это был разговор. Ты всегда говоришь мне, что я не знаю, как говорить. Вот я и говорю. Но я заткнусь. В отличие от тебя, я знаю, как это сделать.

— Да, да, — сказал он.

— Да, да, — ответил я.

— Слушай, просто послушай список, а потом можешь добавить свою иронию и сарказм после того, как я закончу.

— Я не иронизирую.

— Черта с два ты это сделаешь.

Боже, я хотел поцеловать его. И целовать, и целовать, и целовать. Я, блядь, сходил с ума. Теряли ли люди рассудок, когда любили кого-то? Кем я был? Я больше не знал себя. Дерьмо.

— Хорошо, — сказал я. — Я заткнусь. Прочти список.

— Октавио. Хавьер. Хуан Карлос. Оливер. Фелипе или Филипп. Константин. Сезар. Николас. Бенджамин. Не Бен, а Бенджамин. Адам. Сантьяго. Хоакин. Фрэнсис. Ноэль. Эдгар. Это то, что у меня есть на данный момент. Я исключил все обычные имена.

— Обычные имена?

— Джон, Джо, Майкл, Эдвард и так далее. Ну, что ты об этом думаешь?

— Ты же знаешь, что многие из этих имён звучат очень по-мексикански.

— К чему ты клонишь?

— Я просто говорю.

— Послушай, Ари, я хочу, чтобы он был мексиканцем. Я хочу, чтобы он был всем тем, чем я не являюсь. Я хочу, чтобы он знал испанский. Я хочу, чтобы он был хорош в математике.

— И ты хочешь, чтобы он был натуралом.

— Да, — прошептал он. Я не мог смотреть, как слёзы текут по его лицу. — Да, Ари, я хочу, чтобы он был натуралом. — Он сел на своей кровати, закрыл лицо руками. И заплакал. Данте и слёзы.

Я сел рядом с ним и притянул его поближе к себе. Я ничего не сказал. Просто позволил ему рыдать мне в плечо.

ВСЮ НОЧЬ Я МЕЧТАЛ О Данте. О нём и обо мне.

Мне снились его губы. Мне снились его прикосновения. Мне снилось его тело.

Что это за штука, называемая желанием?

Я ДЕЛАЛ ДОМАШНЕЕ ЗАДАНИЕ за кухонным столом, когда вошёл мой папа, усталый и потный. Он одарил меня улыбкой — и в этот момент он снова выглядел молодым.

— Как прошла работа?

— Ни снег, ни дождь, ни жара, ни мрак ночи…

Я прервал его и закончил предложение:

— …Не удерживает этих курьеров от быстрого завершения назначенных ими обходов.

Мой отец посмотрел на меня.

— Так ты запомнил наш девиз?

— Конечно запомнил. Я выучил его наизусть, когда мне было семь.

Казалось, он был на грани слёз. Я был почти уверен, что моему отцу много раз в жизни хотелось плакать — просто он держал свои слёзы при себе. Я был очень похож на него. Иногда мы не видели то, что было прямо перед нами. Теперь между нами всё изменилось. Я думал, что ненавижу его, но это никогда не было правдой. Ещё я думал, что ему на меня наплевать. Но теперь я знал, что он думал обо мне, беспокоился обо мне, любил меня так, как я никогда полностью не пойму.

Может быть, он никогда не поцеловал бы меня в щеку, как это сделал отец Данте. Но это не означало, что он не любил меня.

— Я собираюсь принять душ.

Я улыбнулся ему и кивнул. Его ритуальный душ. Он делал это каждый день, когда возвращался с работы. А потом он наливал себе бокал вина, выходил на улицу и выкуривал пару сигарет.

Когда он вернулся на кухню, я уже налил ему бокал вина.

— Ничего, если я посижу с тобой на заднем дворе? Или это своего рода твоё личное время?

Он подошел к холодильнику и взял банку — Доктора Пеппера. Потом протянул его мне.

— Приходи и выпей со своим отцом.

Мой отец. Мой отец, мой отец, мой отец.

Утром мы с Ножкой отправились на пробежку. Потом я искупал её, а затем и сам принял душ. Я начал размышлять о телах. И в итоге совсем разволновался. Эта штука под названием — любовь касается не только сердца, но и тела. Комфорта и согласия у меня не было ни с тем, ни с другим. Так что я облажался.

Я думал о Данте все это чёртово время. И это сводило меня с ума. Я задавался вопросом, думал ли он обо мне тоже все это чёртово время. Не то чтобы я собирался его спрашивать. Я. НЕ. СОБИРАЮСЬ. СПРАШИВАТЬ. ЕГО.

— Хочешь поплавать?

— Конечно.

— Как ты спал, Ари?

— Забавный вопрос.

— Это не ответ.

— Я прекрасно спал, Данте.

— А я нет.

Я не хотел заводить этот разговор.

— Что ж, завтра будешь спать получше. Я приведу сюда Ножку. Ты можешь поспать с ней. Я всегда лучше сплю, когда она рядом со мной.

— Звучит заманчиво, — сказал он. В его голосе послышался намёк на разочарование. И я подумал, что, может быть, он предпочёл бы, чтобы я спал рядом с ним, а не с Ножкой. То есть, парни приходили и спали со своими подружками прямо под носом у своих родителей? Нет. Они этого не делали. Спать рядом с Данте в доме его родителей? Этого не произойдёт. В моём доме? Нет, чёрт возьми, нет. Дерьмо!

Люди говорят, что любовь подобна раю. Я начинал думать, что любовь — это своего рода ад.

Моя мама пила кофе и просматривала какие-то заметки.

— Пишешь новую программу?

— Мне не нравится преподавать в одном и том же классе одним и тем же способом снова и снова. — Она посмотрела прямо на меня. — Прошлой ночью тебе снился сон.

— Ну, типа того.

— Ты ведешь много сражений, Ари. — Она встала и налила мне чашку кофе. — Ты голоден?

— Не совсем.

— Ты действительно любишь этого мальчика, не так ли?

— Это был довольно прямолинейный вопрос.

— А с каких это пор ты думаешь, что я непрямолинейная?

Я отхлебнул кофе. Моя мама знала, как приготовить хороший кофе, но её вопросы были невыносимы. От неё и её вопросов никуда не деться.

— Да, мам, наверное, я действительно люблю этого мальчика. — Мне не нравились слёзы, которые текли по моему лицу. — Иногда я не знаю, кто я, мама, и я не знаю, что делать.

— Никто не является экспертом в жизни. Даже Иисус не знал всего. Ты когда-нибудь читал Библию?

— Ты же знаешь, что нет.

— Ты должен почитать. Существуют разные версии истории о его распятии. В одной версии он умирает, говоря: — Я жажду. В другой версии он умирает, говоря: — Боже мой, Боже мой, почему ты оставил меня? Это вселяет в меня надежду.

— Вселяет надежду?

— Да, Ари, именно так.

— Я подумаю об этом. — Я посмотрел на неё. — Неужели Бог ненавидит меня? Меня и Данте?

— Конечно, нет. Я никогда не читала в Библии ничего, что указывало бы на то, что Бог ненавидит. Ненависть не входит в его должностные обязанности.

— Ты говоришь так уверенно, мам. Может быть, ты не такой уж хороший католик.

— Может быть, некоторые люди сказали бы, что это так. Но мне не нужно, чтобы кто-то указывал мне, как жить по моей вере.

— Но я, я же грех, верно?

— Нет, ты не грех. Ты молодой человек. Ты — человеческое существо. — А потом она улыбнулась мне. — И ты мой сын.

Мы просто посидели там мгновение, тихие, как тихий утренний свет. Раньше я не осознавал, что у меня глаза моей матери. Я был похож на своего отца, но у меня были её глаза.

— Мы с твоим отцом разговаривали прошлой ночью, когда ты шептал имя Данте.

— Должно быть, это был громкий шёпот. Так о чём вы говорили?

— Просто мы не знаем, что делать. Мы не знаем, как вам помочь. Мы тоже должны научиться быть картографами, Ари. И мы очень сильно тебя любим.

— Я знаю это, мама.

— Ты больше не маленький мальчик, как раньше. Ты на пороге взросления.

— Такое чувство, что я нахожусь на краю обрыва.

— Мужественность — странная страна, Ари. И вы войдёте в эту страну. Очень, очень скоро. Но ты никогда не будешь одинок. Просто помни это.

Я улыбнулся ей.

— Данте ждёт.

Она кивнула.

Я направился к входной двери, но, потянувшись к дверной ручке, развернулся и пошёл обратно на кухню. Я поцеловал маму в щеку.

— Хорошего дня, — сказал я.

Я ХОТЕЛ УЕХАТЬ с ним. Может быть, мы могли бы отправиться в поход. Мы были бы одни, затерянные среди деревьев. Только я и Данте. Но разве наши родители не знали бы, чем бы мы занимались? Я не хотел стыдиться. И все же слово — стыд всё ещё бродило в моем теле. Это было слово, которое цеплялось за меня, слово, от которого нелегко было отделаться.

МИССИС КИНТАНА СИДЕЛА НА ступеньках крыльца, когда я шёл по тротуару.

— Привет, — сказал я.

— Привет, Ари, — ответила она.

— Сегодня нет работы?

— Я взяла отгул, — сказала она. — У меня назначена встреча с доктором.

— Всё в порядке?

— Дородовой уход.

Я кивнул.

— Ладно, — сказала она, — помоги мне подняться.

Было странно и прекрасно чувствовать, как её рука сжимает мою и помогает поднять её на ноги. Это заставляло меня чувствовать себя сильным и нужным. Чувствовать себя нужным, это было нечто такое, о чëм я никогда раньше не думал.

— Давай прогуляемся, — сказала она. — Мне нужно пройтись.

Мы перешли улицу и как только достигли парка, зелёной травы под нами, она сняла обувь.

— Теперь я знаю, откуда у Данте эта причуда насчёт обуви.

Она покачала головой.

— Мне не нравится ходить босиком. Но сейчас ноги распухают. Это из-за беременности.

— Вы с Данте проводите много времени в этом парке, верно?

Было странно прогуливаться по парку со взрослым человеком. Не совсем обычное явление в моей жизни. Я задал вопрос, который на самом деле не хотел задавать — особенно потому, что уже знал ответ.

— Как ты думаешь, мы с Данте изменимся? Я имею в виду…Ты знаешь, что я имею в виду. — Боже, я действительно был глуп.

— Нет, Ари, я так не думаю. Это не проблема ни для меня, ни для Сэма, ни для твоих родителей. Но вот одна проблема все же есть — большинство людей не понимают таких мальчиков, как ты и Данте. Не хотят понимать.

— Я рад, что ты не такая, как большинство людей.

Она улыбнулась мне.

— Я тоже, Ари. Я не хочу быть такой же, как большинство людей.

Я улыбнулся ей в ответ.

— Раньше я думал, что Данте больше похож на мистера Кинтану, чем на тебя. Думаю, я был неправ.

— Ты действительно милый ребёнок.

— Я не знаю тебя достаточно хорошо, чтобы спорить с тобой.

— И ты действительно умный парень.

— Да, это так.

— Полагаю, тебе интересно, было ли что-то, о чём я хотела с тобой поговорить?

Я кивнул.

— Когда мы вернулись из Чикаго, в тот первый день, когда ты пришёл, ты посмотрел на меня… Это было так, как будто что-то промелькнуло между нами. Мне показалось, что это было что-то очень интимное. И я не имею в виду, что в этом было что либо неуместное. Но ты кое-что заметил во мне.

— Заметил, — сказал я.

— Ты знал, что у меня будет ребёнок?

— Может быть. То есть, да. Я подумал об этом, и, в общем, да. Да, я действительно знал. В тебе было что-то другое.

— Что ты имеешь в виду?

— Не знаю. Ты как будто бы светилась. Знаю, это звучит глупо. Но это было так, как будто там, в тебе было очень много жизни… Не знаю, как это объяснить. Дело не в том, что у меня есть экстрасенсорика — ничего подобного. На самом деле глупо.

— Глупо? Это твое любимое слово?

— Полагаю, что сегодня это так.

Она ухмыльнулась.

— Это не звучит глупо, Ари, что ты что-то заметил во мне в тот день. Не обязательно владеть экстрасенсорикой, чтобы обладать очень острым чувством восприятия. Ты читаешь людей. Это дар. И я просто хотела, чтобы ты знал, что с тобой происходит гораздо большее, чем тот факт, что тебе нравятся мальчики.

Мы остановились в тени старого дерева.

— Люблю это дерево, — сказала она.

Я улыбнулся.

— Как и Данте.

— Не знаю почему, но меня это не удивляет. — Она прикоснулась к дереву и прошептала его имя.

Мы пошли обратно к её дому. Вдруг она схватила одну из своих туфель, которая болталась у неё в левой руке, и швырнула так сильно, как только могла. Она засмеялась, а затем взяла вторую туфлю, и она приземлилась рядом с первой.

— А эта игра, которую изобрёл Данте, не такая уж и плохая.

Всё, что я мог сделать, это улыбнуться.

Всё было таким новым. Мне казалось, что я только что родился. Та жизнь, которой я жил, была похожа на погружение в океан, когда всё, что я знал — это бассейн. И в бассейне не было штормов. Штормы, они рождались в океанах мира.

А потом эта история с картографом. Составление карты нового мира дело сложное. Потому что карта предназначалась не только для меня. В неё должны входить такие люди, как миссис Кинтана. И мистер Кинтана тоже. И мои мама, и папа, и Данте.

Данте.

Я СМОТРЕЛ НОВОСТИ с родителями. На экране появился ежедневный отчет о пандемии СПИДа. Тысячи людей маршировали по улицам Нью-Йорка. Море свечей в ночи. Камера сфокусировалась на женщине, в глазах которой стояли слёзы. А женщина помоложе несла табличку:

МОЕГО СЫНА ЗВАЛИ ДЖОШУА.

ОН УМЕР В КОРИДОРЕ БОЛЬНИЦЫ.

Мужчина, изо всех сил стараясь сохранить самообладание, говорил в микрофон репортера новостей. — Мы не нуждаемся в здравоохранении в этой стране. Зачем нужна медицинская помощь, если мы можем просто позволить людям умирать?

Группа людей несла плакат с надписью: — ОДНА СМЕРТЬ от СПИДа КАЖДЫЕ 12 МИНУТ.

А другой нёс плакат с надписью: — ДЕЛО НЕ В ТОМ, ЧТО МЫ НЕНАВИДИМ НАШУ СТРАНУ, А В ТОМ, ЧТО НАША СТРАНА НЕНАВИДИТ НАС.

Камера отъехала в сторону — и перешла к следующему сюжету.

— Мама, это когда-нибудь закончится?

— Думаю, большинство людей думают, что это исчезнет само собой. Просто удивительно, какой способностью мы обладаем лгать самим себе.

Я СМОТРЕЛ, КАК ДАНТЕ ПЛАВАЕТ. Я подумал о том дне, когда встретил его. Это была случайная встреча, незапланированная. Я был не из тех парней, которые строят планы. Всё просто произошло. Или, на самом деле, ничего никогда не происходило. Пока я не встретил Данте. Это был такой же летний день, как сегодня. Незнакомцы встречаются с незнакомцами каждый день — и, как правило, эти незнакомцы остаются незнакомцами. Я вспомнил звук его голоса, когда услышал его в первый раз. Я не знал, что этот голос изменит мою жизнь. Я думал, он всего лишь собирается научить меня плавать в водах этого бассейна. Вместо этого он научил меня, как нырять в воды жизни.

Я хочу сказать, что Вселенная свела нас вместе. И, возможно, так оно и было. Может быть, я просто хотел в это верить. Я мало что знал о вселенной или Боге. Но я знал одно: это было так, как будто я знал его всю свою жизнь. Данте сказал, что ждал меня. Он был романтиком, и я восхищался им за это. Как будто он отказывался расстаться со своей невинностью. Но я не был Данте.

Я наблюдал за ним — таким грациозным в воде. Как будто это было для него чем-то вроде дома. Может быть, он любил воду так же сильно, как я любил пустыню. Я был счастлив просто сидеть на краю бассейна и смотреть, как он проплывает круг за кругом. Для него всё это было так легко. Так много вещей далось ему без особых усилий. Как будто дом был везде, куда бы он ни пошёл… Но он любил меня. И это означало, что, возможно, у него никогда больше не будет дома.

Я почувствовал всплеск воды.

— Эй! Ты где?

— Здесь, — сказал я.

— Ты снова был в своей голове.

— Я всегда нахожусь в своей голове.

— Иногда я жалею, что не знаю всего, о чём ты думаешь.

— Не очень хорошая идея.

Он улыбнулся и потащил меня в бассейн. Мы подрались, брызгаясь, смеялись и играли, пытаясь утопить друг друга. Мы плавали, и он научил меня ещё кое-чему. Но пусть я и стал лучше плавать, настоящим пловцом мне никогда не стать. Не то чтобы это имело для меня такое уж большое значение. Просто быть с ним в воде было достаточно. Иногда я думал, что Данте — это вода.

Я наблюдал за ним, пока он взбирался по лестнице и шёл к краю трамплина для прыжков. Он помахал мне рукой. Затем твёрдо поставил ноги, поднялся на цыпочки… Потом сделал вдох и на его лице появилось невероятное выражение безмятежности. Он нёс в себе уверенность, которой у меня никогда не было. А после спокойно, бесстрашно подпрыгнул, как будто его руки тянулись к небесам, затем потянулся вниз, описав идеальную дугу, повернул своё тело, описав полный круг и почти без всплеска достиг воды. От его идеального погружения у меня перехватило дыхание.

Я не только любил его. Я восхищался им.

Когда мы шли домой, Данте посмотрел на меня и сказал:

— Я ушёл из команды по плаванию.

— Почему? Это безумие.

— Это отнимает слишком много времени. Они уже начали тренироваться, и я сказал тренеру, что просто больше не хочу быть в команде.

— Но почему?

— Как я уже сказал, это отнимает слишком много времени. В любом случае, я пропустил прошлый год, так что скучать по мне они не будут. И мне всё равно пришлось бы поступать туда ещё раз.

— Как будто ты не попал бы в команду. Правда ведь?

— И ещё есть одна маленькая деталь, которая мне не очень нравится во многих парнях в команде. Они придурки. Всегда говорят о девушках и мелят глупости об их сиськах. Что такого особенного в сиськах, которые есть у и многих парней? Не люблю глупых людей. Так что я просто ушёл.

— Нет, Данте, ты не должен был этого делать. Ты слишком хорош. Ты не можешь уйти.

— Могу.

— Не надо, Данте, — я думал, что он просто хотел проводить со мной больше времени, особенно потому, что мы не ходили в одну школу. Но мне не хотелось нести ответственность за то, что Данте зарывал свой талант. — Ты слишком чертовски хорош, чтобы бросить.

— Ну и что? Я же не собираюсь на Олимпийские игры или что-то в этом роде.

— Но ты же любишь плавать.

— Я не собираюсь бросать плавание. Я просто ухожу из команды по плаванию.

— Что сказали твои родители?

— Мой отец был не против этого. А мама… Ну, она была не очень рада. Были крики… Но посмотри на это с другой стороны — это даёт нам больше времени, чтобы побыть вместе.

— Данте, мы проводим много времени вместе.

Он ничего не ответил. Я мог сказать, что он был расстроен. Затем он прошептал:

— Я даже сказал своей маме, что хочу поступить в среднюю школу Остина. Просто чтобы мы могли проводить больше времени вместе. Но, думаю, ты не чувствуешь того же. — Он пытался сдержать слезы. Иногда мне хотелось, чтобы он не плакал так чертовски много.

— Дело не в этом. Просто…

— Тебе не кажется, что было бы намного веселее, если бы мы ходили в одну школу?

Я ничего не сказал.

— Ты согласен с моей матерью, да?

— Данте…

— Ари, ничего не говори. Просто молчи. Я слишком зол на тебя сейчас.

— Мы не можем быть вместе все время.

— Ари, я сказал: — Молчи.

Пока мы шли к его дому в тишине гнева Данте, тишине, которую мне не разрешалось нарушать, я задавался вопросом, почему Данте был таким неразумным. Но я уже знал ответ. Данте, возможно, и обладал блестящим умом, но им управляли эмоции. А ещё он был чертовски упрям. И я не знал, как с этим справиться. Думаю, мне придётся этому научиться.

Мы дошли до его дома и мы оба стояли там, ничего не говоря.

Данте не попрощался, он даже не повернулся ко мне лицом. Я наблюдал, как он вошёл в свой дом и захлопнул за собой дверь.

КОГДА Я ШЁЛ ДОМОЙ, я был так смущён, как никогда раньше. Я был по уши в отношениях с Данте. Отношения. Это был очень расплывчатый термин, если он вообще существовал. Им можно описать практически всё, что угодно. То есть, и у нас с Ножкой были отношения.

Я любил Данте. Но я действительно не знал, что это значит. Куда должна привести любовь?

И, кроме того, мы начинали наш последний год в средней школе. И что потом? Я знал, что мы с Данте не собирались учиться в одном колледже. Я не очень много думал о колледже, и так же знал, что Данте думал об этом всегда. Не то чтобы мы говорили об этом… Но была одна школа, о которой он говорил, когда я с ним познакомился. Оберлин. Это было в Огайо, и, по словам Данте, это был именно тот колледж, в который он хотел бы поступить.

А я? Я знал, что не собираюсь ходить в какую-либо частную школу. Это точно. Не для меня это. Я подумал, может быть, UT ^[1]. Мама сказала, что Остин был бы хорошим местом для поступления. Думаю, мои оценки были достаточно хорошими. Не то чтобы хорошие оценки давались легко. Чёрт возьми, нет. Мне пришлось бы много работать. У меня не было гигантского мозга Данте. Я был рабочей лошадкой. А Данте был чистокровным. Как будто я что-то понимал в лошадях.

Данте был моим единственным другом. Это было сложно — быть влюблённым в своего единственного друга. И теперь от него исходил гнев, которого я не ожидал и о котором даже не подозревал. Я всегда предполагал, что в нём не было гнева. Но я ошибался. Не то чтобы гнев был такой уж плохой вещью. Ну, то есть, это может быть и плохо… О чёрт, разговаривать с самим собой было бесполезно. Я просто ходил по кругу.

Что означали — Аристотель и Данте?

Я сам себя угнетал. У меня это прекрасно получалось. Всегда был хорош в этом.

Техасский университет в Остине

ВХОДНАЯ ДВЕРЬ БЫЛА ОТКРЫТА, КОГДА я вернулся домой. Отец установил новую сетчатую дверь, но маме всё равно нравилось держать её открытой. Даже при включённом кондиционере. — Это проветривает дом. Отец всегда качал головой и бормотал: — Да, мы же пытаемся охладить весь район. Мой отец, он любил бормотать. Может быть, именно от него мне это и досталось.

Когда я вошёл в дом, то услышал два голоса. Они доносились из кухни. Я остановился и понял, что слышу голос миссис Кинтаны. Я замер. Не знаю почему. А потом услышал, как моя мама сказала:

— Мне страшно за них. Я боюсь, что мир выбьет из них порядочность. Мне страшно, и я злюсь.

— Гнев не принесёт нам ничего хорошего.

— А ты не злишься, Соледад?

— Немного. Люди не понимают гомосексуальности. Да и я сомневаюсь, что понимаю. Но ты знаешь, мне не обязательно понимать кого-то, чтобы любить его, особенно если этот кто-то — мой сын. Я психотерапевт. У меня есть клиенты-геи и друзья-геи. Всё это для меня не ново. Но это для меня в новинку, потому что сейчас мы говорим о моём сыне. И я понятия не имею, что его ждёт. Его и Ари.

Потом наступила тишина, и я услышал мамин голос.

— Ари, он и так полон сомнений в себе. А теперь ещё и это.

— Разве не все мальчики его возраста полны сомнений в себе?

— Данте, кажется, не страдает от этого.

— Просто Данте — счастливый мальчик. Он всегда был таким. Унаследовал это от своего отца. Но поверь мне, Лилли, и у него бывают свои моменты сомнений — как и у каждого мальчика.

Последовала ещё одна пауза, а затем снова полышался голос моей матери.

— Как Сэм справляется с этим?

— Со своим обычным оптимизмом. Он говорит, что всё, что нам нужно делать — это любить его.

— Что ж, он прав.

— Это всё, что мы можем сделать, верно?

— Полагаю, что так.

Наступило долгое молчание, и миссис Кинтана спросила мою маму:

— Как Джейми справляется с этим?

— Он меня удивляет. Он сказал, что Ари сильнее, чем думает. Думаю, теперь Джейми чувствует себя ближе к Ари. Он долгое время носил в себе войну. Полагаю, что он отождествляет себя с внутренними битвами Ари.

— Может быть, мы все так делаем.

Потом я услышал, как они смеются.

— Ты умная женщина, Соледад.

Я чувствовал себя глупо, стоя там и подслушивая разговор, который не предназначался для моих ушей. Чувствовал, что делаю что-то очень неправильное. Не зная что ещё делать, я выскользнул обратно из дома.

Я решил пешком вернуться к дому Данте. Может, он успокоился и больше не злился.

Я думал о своём отце и маме, миссис Кинтане и мистере Кинтане. Мне было паршиво, потому что мы с Данте заставляли их волноваться. Мы заставляли их страдать, и я ненавидел это. Но потом я подумал, что это действительно прекрасно, что наши матери могут говорить обо всём этом. Они в этом нуждались.

Когда я шёл, мимо прошли двое парней, идущих в противоположном направлении. Я знал их со школы. И когда они проходили мимо меня, один из них сказал:

— Ты избил одного из моих друзей, ублюдок. Защищал какого-то педика. Кто он, твой грёбаный парень?

Прежде чем понял, что делаю, я схватил его за воротник и повалил на землю.

— Хочешь поссориться со мной? Здорово. Я тебя обломаю. Давай, испытай меня. Ты не доживёшь и до восемнадцати, — мне очень, очень хотелось плюнуть на него. Но я этого не сделал. Просто продолжил идти. Я был рад, что Данте не было рядом, чтобы наблюдать, как я веду себя как близкий родственник кроманьонца.

В квартале от дома Данте мне пришлось остановиться и присесть на бордюр. Меня трясло. Я сидел там, пока дрожь не прекратилась. Я задумался о сигаретах. Мой отец сказал, что они помогали унять его дрожь. Мама сказала, что это миф. — И не бери в голову таких идей. Было приятно сидеть там и думать о курении. Это лучше, чем думать о том, что я мог сделать с тем парнем.

Я добрался до дома Данте, и постучал в дверь. Мистер Кинтана окрыл с книгой в руке.

— Привет, Ари.

— Здравствуйте, мистер Кинтана.

— Почему бы тебе не называть меня Сэмом? Это моё имя.

— Я знаю, что это ваше имя. Но я никогда не смог бы так вас называть.

— О да, — сказал он. — Слишком неуважительно.

— Ага, — ответил я.

Он улыбнулся и покачал головой.

— Данте на меня злится, — сказал я.

— Знаю.

Я не знал, что сказать. Просто пожал плечами.

— Думаю, ты не знал, что у мальчика, который тебе так нравится, вспыльчивый характер.

— Да, думаю, не знал.

— Иди наверх. Уверен, он откроет дверь, если постучишь.

Когда я начал подниматься по лестнице, то услышал голос мистера Кинтаны.

— Вам позволительно злиться друг на друга.

Я обернулся, посмотрел на него и кивнул.

Дверь Данте была открыта. Он держал в руках кусок угля и смотрел в свой альбом для рисования.

— Привет, — сказал я.

— Привет, — сказал он.

— Всё ещё злишься на меня?

— Обычно я злюсь пару дней. Иногда даже дольше. Но ты, должно быть, особенный, потому что я больше не злюсь.

— Значит, теперь я могу говорить?

— Если поможешь мне убраться в комнате. А потом поцелуешь меня.

— А, понимаю. У действий есть последствия. — я осмотрел его комнату. Она действительно выглядела так, как будто там была буря.

— Как ты можешь жить в такой комнате?

— Не все живут как монах, Ари.

— Какое это имеет отношение к тому, что ты такой неряшливый?

— Мне нравится беспорядок.

— Твоя комната похожа на мой мозг.

Данте улыбнулся мне.

— Может быть, именно поэтому я люблю твой мозг.

— Не думаю, что тебе нравятся мои мозги.

— Откуда ты знаешь?

Мы провели вторую половину дня, убирая его комнату и слушая пластинки — Битлз. И когда комната была убрана, Данте бросился на кровать, а я сел в большое кожаное кресло. И Данте спросил меня, о чём я думаю. Поэтому я сказал:

— Наши родители, Данте. Они очень, очень любят нас.

— Я знаю. Но если мы будем думать о них слишком много, у нас никогда, никогда не будет секса. Потому что наши матери будут находиться в той же комнате, что и мы. И это действительно полный бардак. Так что давай не будем приводить их в спальню… Хотя Фрейд говорит, что они всё равно там есть. ^[1]

— Фрейд. Однажды я написал о нём статью. Спасибо, что напомнил мне.

— Да. В мире Фрейда, всякий раз, когда мы спим с кем-то, эта кровать переполненная.

Я заметил на его мольберте большой холст, накрытый простыней. Должно быть, это была картина, над которой он работал. Работал в течение долгого времени.

— Когда я смогу её увидеть?

— Это сюрприз. Ты увидишь её, когда придёт время.

— Когда это будет?

— Когда я скажу.

Я почувствовал руку Данте на своей спине.

Я обернулся. Медленно. Медленно. И позволил ему меня поцеловать. Да, наверное, можно сказать, что я поцеловал его в ответ.

Полагаю, что речь идёт о: Зигмунд Фрейд — австрийский психолог, психоаналитик, психиатр и невролог.

Я ПРОДОЛЖАЮ ДУМАТЬ О ДАНТЕ и о картографе. Составление карты нового мира. Разве это не было бы чем-то фантастически, удивительно красивым? Мир по Ари и Данте. Данте и я шли по миру, который никто никогда не видел, наносили на карту все реки и долины и прокладывали тропинки, чтобы тем, кто придёт после нас, не пришлось бояться и чтобы они не заблудились. Насколько это было бы красиво?

Да, Данте начал изматывать меня.

Всё, что у меня есть — это дневник, в который я собираюсь писать. Это примерно настолько фантастично и красиво, насколько это возможно для меня. Я могу жить с этим. Забавно, но у меня уже давно есть этот дневник в кожаном переплёте. Он просто лежал на книжной полке с запиской от тёти Офелии, в которой говорилось: Однажды ты наполнишь эти страницы словами, которые исходят от тебя. У меня такое чувство, что у вас со словами будут долгие отношения. Кто знает? Они могут даже спасти тебя.

И вот теперь я сижу на кухне, смотрю на чистую страницу, и думаю о записке тёти Офелии. Я долго смотрел на белый лист, как будто столкнулся лицом к лицу с врагом. Хочу что-то написать, хочу сказать что-то важное — не то, что имеет значение для всего грёбаного мира, потому что всему грёбаному миру наплевать на меня или на Данте. На самом деле, когда я думаю об истории мира, то думаю, что тот, кто написал эту историю, не включил бы нас в неё. Но я не хочу писать для всего мира — я просто хочу писать то, что я думаю, и то, что для меня важно.

Я думал об этом весь день: я целуюсь с Данте звёздной ночью в пустыне. Это было так, как будто кто-то зажёг меня, как петарду, и я чувствовал, что вот-вот взорвусь и осветлю всё небо пустыни. Как мои собственные слова могут спасти меня? Я бы хотел, чтобы моя тётя Офелия была сейчас со мной. Но её здесь нет. Зато я, Ари, он здесь. Я думаю, что начну так: Дорогой Данте. Собираюсь притвориться, что разговариваю с ним. Хотя на самом деле я делаю то, что делаю всегда… Да, разговариваю сам с собой. Разговаривать с собой — это единственное, в чём я хорош. Так что я просто притворюсь, что разговариваю с Данте, и заставлю себя поверить, что разговариваю с кем-то, с кем стоит поговорить.

Мама говорит, что я должен научиться любить себя. Это странная мысль. Любить себя кажется действительно странной целью. Но, черт возьми, что я знаю?

В прошлом году мистер Блокер сказал, что мы можем найти себя в нашем собственном творчестве. Всё, о чём я мог думать, было: похоже, это хорошее место, чтобы заблудиться. Да, полагаю, что могу заблудиться сто, тысячу раз, прежде чем узнаю, кто я и куда иду.

Но если я буду носить имя Данте с собой, он станет факелом, освещающим мой путь во тьме, которой является Аристотель Мендоса.

Дорогой Данте,

Мне не нравится, когда ты злишься на меня. Это заставляет меня чувствовать себя плохо. Я не знаю, что ещё сказать по этому поводу. Мне нужно ещё немного подумать об этом. То, что ты злишься — это не часть того, что я о тебе думал. Но ты не должен соответствовать моему определению тебя. Не хочу, чтобы ты жил в тюрьме моих мыслей. Я — единственный, кто должен там жить.

Проблема вот в чём: я все время думаю о тебе, о том, каково это — смотреть, как ты стоишь передо мной, раздеваешься и говоришь: — Это я. И я бы снял с себя одежду и сказал: это я.

И мы бы соприкоснулись. Мне кажется, что я никогда ни к кому и ни к чему не прикасался, как будто я никогда по-настоящему не знал, что такое прикосновение. Пока не почувствовал бы твои руки на своей коже.

Я продолжаю представлять, как мой палец снова и снова проводит по твоим губам.

Я стараюсь не думать об этих вещах. Не хочу о них думать.

Но эти мысли кажутся мне невероятно прекрасными. И я спрашиваю себя, почему весь мир считает, что они — мои мысли — такие уродливые. Знаю, что у тебя нет ответов на мои вопросы. Но я думаю, что ты тоже их задаёшь.

Я просто продолжаю представлять тебя в больничной палате, твою улыбку, почти скрытую синяками, которые оставили на тебе эти парни. Они думали, что ты просто животное, которое можно пнуть или даже убить. Но я думаю, что это были они — они были животными.

Когда мы все станем людьми, Данте?

НОЖКА И Я ОТПРАВИЛИСЬ НА пробежку. Я любил утро и воздух пустыни, и мне казалось, что Ножка и я были единственными живыми существами в мире.

Я никогда не знал, как далеко убежал. Я просто бежал. Я не увлекался измерением вещей. Просто бежал и прислушивался к дыханию и ритмам тела, точно так же, как Данте прислушивался к своему телу в воде.

Я всегда пробегал мимо дома Данте.

Он сидел на ступеньках своего дома, босиком, в потрёпанной футболке, которая была такой поношенной, что сквозь неё можно было видеть, и в его глазах все ещё был сон. Он помахал рукой. Я остановился, отвязал Ножку, которая подбежала к Данте и лизнула его в лицо. Я никогда не позволял Ножке лизать моё лицо, но Данте был всецело за то, чтобы получать от неё поцелуи.

Я наблюдал за ними. Мне нравилось наблюдать за ними. А потом я услышал голос Данте.

— Нравится наблюдать, да?

— Думаю, да, — сказал я. — Может быть, я похож на своего отца.

Я поднялся по ступенькам и сел рядом с ним. Они с Ножкой были заняты любовью друг к другу. Мне хотелось положить голову ему на плечо, но я этого не сделал. Я был слишком потным, и от меня плохо пахло.

— Хочешь пойти сегодня куда-нибудь?

— Конечно, — сказал я. — Мы могли бы долго кататься на грузовике, знаешь, перед началом занятий.

— Школа. Тьфу.

— Я думал, тебе нравится школа.

— Я знаю всё, чему когда-либо научусь в старшей школе.

Это заставило меня рассмеяться.

— Значит, больше нечему учиться?

— Ну, не целый год. Мы должны пойти прямо в колледж и жить вместе.

— Это и есть план?

— Конечно, таков план.

— Что, если мы убьем друг друга — как соседи по комнате?

— Мы не будем убивать друг друга. И мы будем больше, чем просто соседями по комнате.

— Понимаю, — сказал я. Мне не хотелось заводить этот разговор. — Я иду домой, чтобы принять душ.

— Сходи один раз у меня. И я приму душ вместе с тобой.

Это заставило меня рассмеяться.

— Не уверен, что твоя мать была бы в восторге от этой идеи.

— Ну да, родители иногда мешают всему веселью.

По дороге домой я представил, как мы с Данте вместе принимаем душ.

Часть меня хотела убежать от всех сложностей, связанных с любовью к Данте. Может быть, Ари плюс Данте равнялись любви, но это также равнялось сложности. Это было равносильно игре в прятки со всем миром. Но была разница между искусством бегать и искусством убегать.

Позже в тот же день МЫ С ДАНТЕ ПОШЛИ КУПАТЬСЯ. Мы ввязались в войну брызг, и я подумал, что единственная причина, по которой мы это сделали, заключалась в том, что мы случайно коснулись друг друга. На коротком пути обратно к своему дому Данте скорчил гримасу.

— Что это было? — спросил я.

— Думал о школе. Вся эта чушь — смотреть на учителей снизу вверх, как будто ты действительно веришь, что они умнее тебя — немного раздражающе.

— Раздражающе? — я рассмеялся. — Раздражение определенно было словом Данте.

— Это смешно?

— Нет. Просто тебе нравится произносить слово — раздражающе.

— Что? Ты не знаешь этого слова?

— Дело не в этом… просто я не использую его.

— Ну, а что ты говоришь, когда тебя что-то раздражает?

— Я говорю, что это выводит меня из себя.

Внезапно на лице Данте появилось это великолепное выражение.

— Это потрясающе, — сказал он. — Это чертовски круто. — Он наклонился ко мне и подтолкнул плечом.

— Ты интересный, Данте. Ты любишь такие слова, как — бесконечный, например, — мне бесконечно скучно, и такие слова, как — лиминальный…

— Ты искал это слово?

— Именно. Я даже могу использовать его в предложении: Аристотель и Данте живут в лиминальном пространстве.

— Чертовски круто.

— Видишь, вот почему ты такой интересный. Ты ходячий словарь, и ты любишь ругаться.

— Это то, что делает меня интересным?

— Да.

— Что лучше: быть интересным или быть красивым?

— Ты напрашиваешься на комплимент, Данте?

Он улыбнулся.

— Быть интересным и быть красивым не являются взаимоисключающими понятиями.

Я посмотрел на него, посмотрел прямо в его большие, ясные карие глаза и усмехнулся.

— Взаимоисключающие. Боже, я начинаю говорить, как ты.

— Говорить так, как будто у тебя есть мозги, не так уж плохо.

— Нет, не плохо. Но использовать свой словарный запас как инструмент, чтобы напомнить всем, что ты высшее существо, это…

— Ты начинаешь меня бесить.

— А теперь ты говоришь, как я. — Я рассмеялся. Он этого не сделал. — Ты — высшее существо, — сказал я. — И ты интересный, и ты красивый, и… — Я закатил глаза. — И ты очаровательный. — А потом мы оба расхохотались, потому что — очаровательный было словом его матери. Каждый раз, когда он попадал в беду, его мать говорила: — Данте Кинтана, ты далеко не так очарователен, как тебе кажется. Но он был тем самым словом: — очаровательный. Я думал, что Данте мог бы очаровать меня прямо сейчас. И моё нижнее белье тоже.

Боже, у меня были грязные мысли. Я отправлялся прямиком в ад.

Дорогой Данте,

Когда я помогал тебе убираться в твоей комнате, мне стало интересно, почему тебе нравится быть таким неряшливым, когда всё в твоем сознании кажется таким организованным. Эскиз виниловых пластинок, который ты сделал, и проигрывателя просто потрясающий. Когда ты достал его из-под кровати и показал мне, я даже говорить не мог. Я видел, что у тебя под кроватью куча набросков. Когда-нибудь я хотел бы прокрасться в твою комнату, вынуть их все и провести рукой по каждому наброску. Это было бы всё равно, что прикоснуться к тебе.

Я живу в смятении, называемом любовью. Я вижу, как ты совершаешь идеальное погружение, и я думаю о том, насколько ты совершенен. А потом ты злишься на меня, потому что я не хочу проводить с тобой всё своё время. Но часть меня действительно хочет проводить всё своё время с тобой. И я знаю, что это невозможно — и это даже не очень хорошая идея. Нелогично думать, что я не люблю тебя только потому, что считаю, что ходить в одну школу — плохая идея. А потом ты хочешь, чтобы я говорил больше, а потом вдруг говоришь мне не говорить. Ты такой нелогичный. Ты совсем не логичен. Я думаю, это одна из причин, по которой я люблю тебя. Но это также и причина, по которой ты сводишь меня с ума.

Прошлой ночью мне снова приснился сон о моём брате. Это один и тот же сон. Я действительно не понимаю своих снов, почему они внутри меня и что они делают. Он всегда стоит на другом берегу реки. Я нахожусь в Соединенных Штатах. Он в Мексике. Я имею в виду, что мы живём в разных странах — я думаю, это достаточно верно. Но я так хочу поговорить с ним. Он может быть более милым парнем, чем люди думают о нём — да, он облажался и всё такое, но, возможно, он не совсем испорченный. Никто не является полностью испорченным. Я прав насчёт этого? Или, может быть, он просто жалкий грёбаный мудак, и его жизнь — полная грёбаная трагедия. В любом случае, я хотел бы знать. Чтобы я не провел остаток своей жизни, размышляя о брате, чьи смутные воспоминания живут во мне, как заноза в твоей руке, которую невозможно удалить. Вот как это ощущается. Данте, если у твоей мамы будет мальчик — если у тебя будет брат, которого ты всегда хотел, — люби его. Будь добр к нему. Тогда, когда он вырастет, его не будут преследовать дурные сны.

Мать вошла в комнату, когда я делал записи в дневнике.

— Думаю, это отличная идея, — сказала она, — вести дневник. — А потом она узнала дневник, в котором я писал. — Офелия дала его тебе, верно?

Я кивнул. Думал, она сейчас заплачет. Она начала что-то говорить, но потом передумала и просто сказала:

— Почему бы вам с Данте не отправиться в поход на несколько дней до начала занятий? Раньше ты любил ходить в походы.

Теперь уже я собирался заплакать. Но не сделал этого. Не сделал. Мне хотелось обнять её. Обнять и прижать к себе.

Мы просто улыбнулись друг другу — и я хотел сказать ей, как сильно я её люблю, но просто не мог. Я просто… не знаю. Иногда у меня внутри жили красивые слова, и я просто не мог вытолкнуть их наружу, чтобы другие тоже увидели, что они там есть.

— Итак, что ты думаешь об идее кемпинга?

Я не хотел показывать ей, как чертовски взволнован, поэтому очень спокойно сказал:

— Мам, я думаю, ты великолепна. — Она знала. Она знала, как прочитать мою ухмылку.

— Я только что сделала твой день лучше, не так ли?

Я посмотрел на неё с тем умным выражением на лице, которое говорило, что я не собираюсь туда идти.

И она посмотрела на меня таким милым, но самодовольным взглядом, который говорил: — Я сделала это. Действительно сделала твой день лучше. А потом она рассмеялась. Мне нравилось, как мы иногда могли разговаривать друг с другом, не используя слов.

А потом она сбросила бомбу:

— О, кстати, чуть не забыла. Твои сестры хотят пригласить тебя на обед.

— Обед? Мама…

— Знаешь, ты уже не мальчик, и когда ты приближаешься к тому, чтобы стать взрослым, ты начинаешь делать то, что делают взрослые — ходить на обед с семьёй, с друзьями.

— Ты сказала им, верно?

— Я действительно сказала им, Ари.

— Чёрт! Мам, я…

— Они твои сестры, Ари, и они любят тебя. Они хотят быть благосклонными. Что в этом такого плохого?

— Но тебе обязательно было им говорить?

— Ну, ты же не собирался это делать. И они не должны быть последними, кто узнает; им будет больно.

— Ну, а мне больно, что ты рассказала им без моего разрешения.

— Я твоя мать. Мне не нужно твоё разрешение. Я могу рассказать своим детям то, что, по моему мнению, им нужно знать.

— Но они такие высокомерные. Даже человеком меня не считают. Когда я был маленьким, они одевали меня так, как будто я был какой-то куклой. И всегда говорили мне, что делать. — Не прикасайся к этому, и к тому тоже не прикасайся, потому что я убью тебя. Тьфу.

— Боже, как же ты страдал, Ангел Аристотель Мендоса.

— Это довольно язвительно, мам.

— Не злись на меня.

— Я злюсь на тебя.

— Уверена, что ты скоро это переживёшь.

— Ага, — сказал я. — Они собираются взять у меня интервью? Неужели они будут задавать мне всевозможные вопросы, на которые я не смогу ответить?

— Они не журналисты, Ари, они твои сёстры.

— Могу я пригласить Данте пойти с нами?

— Нет.

— Почему нет?

— Ты знаешь, почему нет. По той самой причине, по которой ты хочешь пригласить его с собой. Он будет вести все разговоры, а ты просто будешь сидеть и наблюдать, как всё это происходит. Я люблю Данте, и я не позволю тебе использовать его в качестве подставного лица только потому, что ты не хочешь говорить о вещах, которые вызывают у тебя дискомфорт.

— Как и большинство вещей.

— Да.

— Я разговариваю с тобой, мам, не так ли?

— С совсем недавних пор.

— Но это шаг в правильном направлении, — сказал я. На моём лице была глупая ухмылка.

Мама улыбнулась, а потом разразилась очень тихим смехом. Она провела пальцами по моим волосам.

— О, Ари, позволь своим сёстрам любить тебя. Позволь себе быть любимым. Насколько ты знаешь, есть целая длинная очередь людей, желающих, чтобы ты позволил им это.

ИТАК, Я СИДЕЛ В — Пиццерии, в кабинке напротив моих сестёр-близнецов: Эмилии, которая выглядела точь-в-точь как младшая версия матери, и Эльвиры, которая была младшей версией тёти Офелии. Эмми и Вера.

Эмми, ответственная мадам, заказала большую пиццу с пепперони, сосисками и грибами. И она заказала мне кока-колу.

— Я больше не пью так много кока-колы.

— Раньше ты любил колу.

— Всё меняется.

— Что ж, выпей по старой памяти.

— Ну, раз ты уже заказала её для меня.

Она улыбнулась мне. Боже, как бы я хотел, чтобы она не была так чертовски похожа на нашу мать.

Вера закатила глаза.

— Она напористая. Родилась на целых три минуты и тридцать три секунды раньше меня и с тех пор стала моей старшей сестрой. У тебя нет ни единого шанса, Ари.

Я поставил локти на стол и положил голову между ладонями.

— У меня никогда не было шансов ни с одной из вас. Я был младшим братом, которым можно помыкать.

Эмми одарила меня одной из своих знаменитых улыбок.

— Ты был милым, когда был маленьким. Мы подарили тебе маленького плюшевого мишку. Ты назвал его Тито. Раньше ты брал Тито с собой, куда бы ни пошёл. Ты был очарователен. А потом тебе стукнуло десять, и ты превратился в сопляка. Вот правда. Мама и папа баловали тебя как сумасшедшие.

— Ах, братские обиды.

Эмми потянулась и мягко взяла меня за руку. Она поцеловала меня в костяшку пальца.

— Ари, знаешь ты это или нет, я обожаю тебя.

Вера кивнула:

— Конечно, я всегда обожала тебя больше.

— И ты всегда просто сбивал нас с толку.

— Да, ну, я мудак. Но ты уже знаешь это.

— Ты не мудак, Ари, — Вера выглядела так, словно вот-вот заплачет. В нашей семье она была королевой слёз. — Ты слишком строг к себе.

И Эмми вмешалась как по команде.

— Именно. Ты был таким с тех пор, когда был ещё ребёнком. Однажды ты принёс домой свой табель успеваемости и, передавая его маме, всё время повторял: — Прости. Ты начал бить себя по голове костяшками пальцев. Мама нежно взяла тебя за руку и усадила. Ты терзал себя из-за одного паршивого С. Все как, один B и один C. И ты всегда говорил что-то вроде: — Это моя вина. Ты ни в чём не виноват.

Вера кивнула.

— Когда Бернардо ушёл, ты спросил маму: — Я разозлил его? Так вот почему он уехал? Это разбило мне сердце, Ари. Ты так сильно любил его. Когда Бернардо не вернулся, ты изменился. Ты стал тише и держался особняком. Всегда во всём винишь себя.

— Я ничего этого не помню.

— Это нормально — не помнить, — сказала Эмми.

Вера посмотрела на меня. У неё был такой взгляд, который был добрым, но твёрдым.

— Просто постарайся не брать на себя ответственность за то, за что ты её не несёшь.

— Ты имеешь в виду за то, что я гей?

— Именно.

И они обе сказали это одновременно, как будто практиковались или что-то типа того.

— Это нормально, если тебе нравятся парни.

Эмми рассмеялась.

— Я имею в виду, нам тоже нравятся парни, так что не вижу смысла таких разговоров.

— Вам и должны нравиться парни, — сказал я им. — Я не такой. Я собираюсь стать дядей-геем, о котором шепчутся ваши дети. Дядя, который не намного старше их.

— Не думаю, что им будет всё равно. Они боготворят тебя.

— Я провожу с ними не так много времени.

— Верно. Но когда ты проводишь с ними время, ты потрясающий. Ты заставляешь их смеяться и рассказываешь им глупые истории прямо из воздуха. Кстати, это редкий дар. И ты, бывало, пел им.

Я ненавидел слёзы, которые текли по моему лицу. Что, черт возьми, со мной происходит?

— Спасибо, — прошептал я. — Я не очень хорошо умею любить людей. И мама сказала, что я должен позволить себе быть любимым.

Вера щёлкнула меня по костяшке пальца.

— Она права. И ты знаешь, Ари, любить тебя не так уж трудно.

— Думаю, меня довольно сложно полюбить.

— Что ж, пришло время перестать верить всему, что думаешь.

— Где я слышал это раньше?

— Возможно, ты слышал это тысячу раз, но никогда по-настоящему не слушал. Пора начать слушать, чувак. — Эмми была полна жизненных уроков. Каким-то образом её совет прозвучал как приказ. Мне было интересно, находили ли её двое детей свою мать раздражающей.

— Ари, мы всегда любили тебя, даже когда ты этого не хотел, — В голосе Веры было много нежности. — Ты не можешь указывать другим людям, кого любить.

— Полагаю, я должен любить тебя в ответ.

— Это не обязательное условие, но было бы неплохо.

— Я поработаю над этим.

— Ты действительно молодец, Ари, знаешь это?

— Да, знаю. Данте говорит, что это часть моего обаяния.

На мгновение между нами повисло молчание. Я уставился в пол, а потом поднял глаза на них — и увидел тот взгляд, который был у моей мамы, такой взгляд, который просто убивал тебя, потому что он не просто говорил: — Я люблю тебя. Там было написано: — я всегда буду любить тебя.

— Думаю, это не убило бы меня, если бы я сказал вам обоим, что люблю вас.

— Ну, ты только что сказал это. И не умер. Ты же понимаешь, что никогда не говорил нам этого.

Эмми кивнула.

— Я действительно был придурком, не так ли?

Пицца прибыла прежде, чем Эмми или Вера успели ответить.

АРИ, МЫ ХОТИМ ДЛЯ ТЕБЯ ТОЛЬКО ОДНОГО — что бы ты был счастлив. Я все ещё слышал голоса своих сестёр в голове. Счастье. Что, чёрт возьми, это значит? Это должно было быть нечто большее, чем отсутствие печали. И это слово: — хочу. Оно было связано со словом — желание. Я мысленно повторил то, что они сказали мне. Наше единственное желание для тебя, Ари, — чтобы ты был счастлив.

Я услышал голос Данте в своей голове. Я вижу в тебе страстное желание… страстное желание… Эти слова живут в тебе.

Желание. Тело. Сердце. Тело и сердце.

Раньше я жил в мире, который состоял из того, о чём я думал. Я не знал, насколько мал этот мир. Я задыхался в своих собственных мыслях. Это было похоже на жизнь в мире выдумок. И мир, в котором я сейчас жил, становился все больше и больше.

Во-первых, в мире, в котором я сейчас жил, было небо. И оно было голубым, и оно было большим, и оно было красивым. Но где на моей карте я собирался поместить слово — счастье? Где на моей карте я собирался поставить — желание?

И тут мне в голову пришла такая мысль: — Счастье и — желание не сочетаются друг с другом. Эти слова совсем не сочетались друг с другом. Желание не делало тебя счастливым — оно делало тебя несчастным.

В МИРЕ, который я бы рисовал, были определённые дороги, которые вели в определённые места. Была бы дорога, которая вела в пустыню, и я бы назвал пустыню Аридной, потому что в ней было моё имя, и я бы пошёл по этой дороге, и я бы стоял там, в пустыне под названием Аридная, и я бы увидел надвигающуюся летнюю бурю, и я бы вдохнул и понял, что запах той бури был запахом Бога. И я бы наметил тропинку, которая вела к холму, где росло мескитовое дерево и огромный валун. Я бы сидел на этом валуне и смотрел, как буря надвигается прямо на то место, где я сидел, а гром и молния становились всё ближе и ближе. Но буря не угрожала мне, потому что буря существовала не как хулиган, а как нечто, что должно было приветствовать меня в этом мире и напомнить мне, что я часть пустыни и всего прекрасного. И когда начинался дождь, он лил на меня, и я становился его частью. Я представил, как Данте целует меня под дождём. Мы бы не боялись бури. Мы с ним сидели бы там, пока не выучили язык дождя.

И на моей карте я бы назвал это место Лугар-де-лос-Милагрос.

Место чудес.

ДАНТЕ ПОДНЯЛ ТРУБКУ после второго гудка.

— Есть ли в наличии некий мистер Данте Кинтана? Я отниму у него всего несколько минут времени.

— Да, это, должно быть, и есть мистер Кинтана. Могу спросить, с кем я разговариваю, какие продукты вы предлагаете сегодня и какую компанию вы представляете?

— Ну, конечно. Меня зовут мистер Арт Энджел, и я представляю небольшую туристическую компанию Jaime, Lilly & Ari Incorporated с офисами в Сан-Антонио, Хьюстоне, Далласе, Альбукерке и нашим новым офисом в Эль-Пасо. Мы специализируемся на недорогом отдыхе, потому что считаем, что каждый заслуживает отпуска.

— Я нахожу эту философию весьма похвальной.

— Похвальной?

— Да, да, похвальной. Вполне.

— Итак, как я уже говорил, мистер Кинтана, это ваш счастливый день. Вы были выбраны для того, чтобы воспользоваться нашим пакетом услуг на конец лета. Это предложение включает в себя два с половиной дня кемпинга в Клаудкрофте, штат Нью-Мексико, с остановкой в сказочном национальном парке Уайт-Сэндс. Белые дюны состоят из кристаллов гипса, которые никогда не нагреваются даже в самые жаркие летние дни и создают идеальные условия для пеших прогулок босиком, идеально подходящие для людей, испытывающих антипатию к обуви.

— Антипатия? Вас учат этим словам на конференциях по продажам?

— У вас, должно быть, сложилось ошибочное впечатление об образовательном уровне наших продавцов.

— Ну…

— Как я уже говорил, белые дюны предлагают прекрасную возможность побродить босиком. Начиная с дюн, пейзаж на всем пути до Клаудкрофта просто потрясающий, и вам не нужно иметь никакого опыта кемпинга, чтобы принять наше предложение. Транспортировка и все расходы будут полностью покрыты нашей компанией.

Внезапно на другом конце провода воцарилась тишина.

— Данте? Ты здесь?

А потом я услышал, как он прошептал:

— Ты серьёзно, Ари? По-настоящему?

Я кивнул в трубку.

— Не плачь.

— Я не собираюсь плакать.

— Нет, собираешься.

— Если я захочу плакать, я буду плакать. Ты не можешь указывать мне, что делать. — А потом я услышал, как он плачет. Но затем он взял себя в руки. — Разве мне не должен быть двадцать один год, чтобы принять более чем щедрое предложение вашей компании?

— Нет, — сказал я. — Всё, что нужно нашей компании — это подписанное заявление от родителя или законного опекуна.

На другом конце провода снова воцарилась тишина.

— И мы проведем всё это время одни?

— Да, — прошептал я.

— Ты самый невероятный человек, который когда-либо ходил по планете Земля.

Я улыбнулся в трубку.

— Возможно, ты будешь думать иначе, проведя со мной три дня. Может быть, это будет противоядием от влюблённости в такого парня, как я.

— Мне не нужно противоядие. Так получилось, что у меня нет никакой болезни.

— А мне нужно — подумал я. — Я настолько помешан на любви, насколько это вообще возможно.

Дорогой Данте,

Я спустился в подвал, чтобы проверить походное снаряжение. У моего отца это прекрасно организовано. После каждого похода он всё проветривает, прежде чем убрать. И он следит за тем, чтобы снаряжение было чистым и готовым к следующему походу — за исключением того, что мы уже давно не ходили в поход. Я внимательно осмотрел снаряжение: палатку, два керосиновых фонаря, спальные мешки, небольшую походную печь на пропане, пустой баллон с пропаном и пару брезентов. Всё аккуратно сложено на полке, которую он соорудил сам. Я помню, как помогал ему собирать полки, когда учился в пятом или шестом классе. На самом деле я не очень-то помогал. В основном я просто стоял там и наблюдал за ним. Единственное, что я действительно помню о создании полок — это тихая лекция моего отца об уважении к пилам. — Если тебе нравится иметь пальцы, тебе лучше быть внимательным и оставаться сосредоточенным. Конечно, на самом деле он не учил меня пользоваться пилой. Он никогда не подпускал меня слишком близко, когда рубил дрова. Я думаю, что, возможно, моя мать прочитала моему отцу собственную лекцию обо мне и пиле.

Когда я думаю об этом сейчас, мне кажется, что моя мать всегда слишком опекала меня. Раньше я думал, что она просто любит командовать. Но теперь я совсем не думаю, что она умеет командовать. Думаю, она всегда боялась потерять меня. И, наверное, этот страх проистекает из её опыта общения с моим старшим братом.

Помню, как ты говорил мне, что всегда анализируешь своих родителей. И теперь я начинаю анализировать своих. Когда мы получили дипломы по психологии?

Я закрыл свой дневник и посмотрел на Ножку, которая лежала у моих ног.

— Ножка, ты помнишь своих родителей? — Она посмотрела на меня и положила голову мне на колени. — Конечно, ты не помнишь. Я, я твой отец. И я тоже хороший отец, не так ли? — Какого чёрта мы разговариваем с собаками так, как будто они понимают те глупости, которые мы им говорим? Я приподнял её голову и поцеловал в собачий лоб.

Моя мать вошла в кухню и покачала головой.

— Это мило, что некоторые люди целуют своих собак. Но я проявляю любовь к собаке, когда кормлю её.

— Может быть, это потому, что ты любишь кошек больше, чем собак.

— Я правда люблю кошек. И так же люблю собак. Но мне не нравится, когда они в моей постели, и я не хожу вокруг и не целую их. — А потом она посмотрела прямо на Ножку. — И тебе повезло, что у тебя есть Ари в качестве твоего хозяина. Иначе ты бы спала во дворе, как любая добрая старомодная уважающая себя собака. — Она отрезала кусочек сыра, подошла к Ножке и скормила его ей.

— Вот так ты любишь собаку, — сказала она.

— Нет, мам, так можно собаку подкупить.

Мы с папой осмотрели походные принадлежности.

— Итак, вы с Данте собираетесь в поход?

— Что это за ухмылка у тебя на лице?

— Просто я пытаюсь представить Данте в походе.

Я не мог удержаться от смеха.

— У меня есть своя работа, предназначенная для меня. С ним все будет в порядке.

— Раньше мы все время ходили в походы.

— Почему перестали?

— Не знаю. Тебе нравилось ходить в походы. Ты всегда был серьёзным мальчиком. Но когда ты отправлялся в поход, ты, казалось, расслаблялся. Ты много смеялся и был в восторге от всего, что тебя окружало. Ты брал в руки всё, что мог, и снова и снова вертел это, как будто пытался докопаться до сути его тайны. Я помню, как впервые развел с тобой костёр. В твоих глазах было такое удивление. Тебе было, может быть, года четыре. И ты схватил свою мать за руку и закричал: — Мама! Смотри! Огонь! Папа разжёг огонь! Мне было легче, когда ты был маленьким мальчиком.

— Легче?

— Такой человек, как я, — он остановился. — Такой мужчина, как я, может показать ребёнку свою привязанность, но это сложнее… — Он снова замолчал. — Ты привыкаешь не разговаривать. Ты привыкаешь к тишине. Знаешь, трудно нарушить молчание, которое становится частью того, как ты видишь себя. Молчание становится образом жизни. Ари…

Он опустил взгляд в пол, потом снова посмотрел на меня.

Я знал, что по моему лицу текут слёзы. Я даже не пытался остановить их.

— Дело не в том, что я не любил тебя. Просто это, ну, ты знаешь.

— Знаю, папа.

Я понял, что пытался сказать мой отец. Я прижался к нему, и меня била дрожь. Дрожа и трепеща, я обнаружил, что плачу в плечо отца, как маленький мальчик. Он обнял меня и держал, пока я плакал. Я знал, что между мной и моим отцом что-то происходит, что-то важное. И не было никаких слов для того, что происходило, и хотя слова были важны, они не были всем. Многое происходило за пределами мира слов.

Я не знал, плачу ли я из-за того, что сказал мой отец. Думаю, что это было лишь одной из причин. Но, на самом деле, думаю, что я плакал о многих вещах, о себе и моём желании обладать телом другого мальчика, которое было таинственным, пугающим и сбивающим с толку. Я плакал о своём брате, чей призрак преследовал меня. Я плакал, потому что понял, как сильно я любил своего отца, который становился тем, кого я знал. Он больше не был незнакомцем. Я плакал, потому что потратил так много времени, думая о нём всякие дерьмовые вещи, вместо того, чтобы видеть в нём тихого, доброго человека, который прошёл через ад, называемый войной, и выжил.

Вот почему я плакал.

Моя мать сказала, что они были просто людьми, она и мой отец. И она была права. Может быть, это был признак того, что я начинаю взрослеть: знание того, что мои родители были людьми и что они чувствовали то же самое, что и я. Только они чувствовали это намного дольше, чем я, и научились, что делать с этими чувствами.

Я медленно отстранился от отца и кивнул. Он кивнул в ответ. Я хотел запомнить эту мягкую улыбку, которая была на его лице, и носить её с собой, куда бы я ни пошёл. Когда я повернулся, чтобы подняться обратно по ступенькам в подвал, я увидел мать, стоящую у подножия лестницы. Теперь я знал, о чём говорили люди, когда говорили, что кто-то плакал — слезами радости.

Дорогой Данте,

Раньше я удивлялся таким мальчикам, как ты, которые плачут, а теперь я, блядь, превратился в одного из таких мальчиков. Я не уверен, что мне это нравится. Я имею в виду, это не значит, что я плачу понапрасну, я имею в виду, чёрт возьми, я не знаю, что я имею в виду. Я меняюсь. И как будто все перемены обрушиваются на меня одновременно. И перемены, они не так уж плохи. Я имею в виду, они хороши. Это хорошие перемены.

Раньше мне не нравилось, кем я был.

А теперь я просто не знаю, кто я такой. Что ж, я так то знаю, кто я такой. Но я становлюсь кем-то, кого я не знаю. Я не знаю, кем я собираюсь стать.

Но мне лучше, Данте. Я стал лучше. Хотя, возможно, это мало о чём говорит.

Когда я встретил тебя, я помню, как ты говорил мне, что без ума от своих родителей. И я подумал, что это была самая странная вещь, которую я когда-либо слышал из уст другого парня. Знаешь, иногда я ни хрена не понимаю. Я думаю, что всегда любил своего отца и свою мать. Может быть, я просто не думал, что моя любовь к ним действительно так важна. Я имею в виду, они были моими родителями, верно? Мне всегда казалось, что я для них вроде как невидимка. Но всё было наоборот. Это они были невидимы для меня.

Потому что я не был способен их видеть.

Я думаю, что я был похож на этого котенка, родившегося с закрытыми глазами, который ходил вокруг и мяукал, потому что не видел, куда идёт.

Но, Данте, знаешь что? Котёнок, блядь, открыл глаза. Я вижу, Данте, я вижу.

ВЕЧЕРОМ ПЕРЕД ТЕМ, КАК МЫ отправились в поход, Кинтана пригласили меня на ужин. Моя мама испекла яблочный пирог.

— Невежливо приходить в чей-то дом с пустыми руками.

Отец ухмыльнулся ей и сказал:

— Твоя мать часто ведёт себя как иммигрант. Она ничего не может с собой поделать.

Я подумал, что это было довольно забавно. На самом деле, мама тоже так думала.

— Посылать пирог — это не поведение иммигранта.

— О да, это именно так, Лилли. Просто потому, что ты не отправляешь туда тамале и жареный чили, это не значит, что это не иммигрантское поведение. Ты просто облекаешь это в американский костюм. Яблочный пирог? Это всё равно не становится более американским.

Моя мама поцеловала его в щёку.

— Заткнись, Джейми. Estás hablando puras tonterías. ^[1]У тебя нет сигареты, чтобы пойти покурить или что-нибудь типа того?

Обычно я шёл к дому Данте пешком, но в этот раз решил взять грузовик. У меня было видение, как я роняю пирог на тротуар, и я просто не хотел быть в центре всей этой драмы. Я получил шрам на всю жизнь, когда в семь лет уронил фарфоровую тарелку с рождественским печеньем моей матери. До недавнего времени это был последний раз, когда я плакал. И дело было даже не в том, что моя мать была расстроена. На самом деле, она по какой-то причине утешала меня. И это делало всё ещё хуже.

Я мог сказать, что моя мама была полностью согласна с моим решением.

— Ты проявляешь признаки мудрости, — сказала она.

— Мам, может быть, я просто проявляю признаки практичности.

— Ну, быть мудрым и практичным не являются взаимоисключающими понятиями.

Я просто кивнул.

— У тебя неплохо получается не закатывать на меня глаза. Это свидетельствует о сдержанности.

Я слышал, как мой отец смеялся из другой комнаты.

— Мам, — сказал я, — не думаю, что из тебя когда-нибудь получится очень хороший болтун.

Она улыбнулась и протянула пирог.

— Желаю хорошо провести время. Передай от меня привет родителям Данте.

— Мам, им не нужна твоя любовь, — сказал я, направляясь к двери. — Что им нужно, так это твой яблочный пирог.

Я слышал смех матери, когда тихо закрыл дверь и направился к дому Данте.

Во время короткой поездки к дому Данте я улыбался. Я улыбался.

Миссис Кинтана открыла дверь. Я чувствовал себя немного застенчиво и немного глупо, стоя там с яблочным пирогом в руках.

— Привет, — сказал я. — Моя мама передаёт привет и этот яблочный пирог.

Боже, миссис Кинтана могла бы выиграть конкурс улыбок.

Она взяла пирог у меня из рук. И всё, о чём я мог думать, это о том, что я не уронил пирог, и он был в безопасности в руках опытного обработчика пирогов. Я последовал за ней в столовую, где мистер Кинтана расставлял большую тарелку с тако.

— Я приготовил свои знаменитые на весь мир тако. — Он ухмыльнулся мне.

Данте вошёл в комнату, одетый в розовую рубашку с маленьким крокодилом на ней. Я старался не замечать, как розовый цвет на фоне его светлой кожи почти заставлял его светиться. Боже, он был красив. Данте. Чёрт. Боже.

— И я приготовил рис.

— Ты готовишь? Кто же знал.

— Ну, я знаю только, как приготовить рис и разогреть остатки.

Какое же милое выражение было на его лице. Данте мог быть скромным.

Должен сказать, мистер Кинтана умеет готовить отличные тако. А за мексиканский рис Данте можно было умереть. Не такой пушистый, как у моей мамы, но всё же. Мы с Данте съели целых пять тако, мистер Кинтана съел четыре, а миссис Кинтана извинилась за то, что съела три.

— Обычно я съедаю только два, но сейчас я ем за двоих. И он устраивает погром.

Глаза Данте загорелись.

— Он сейчас брыкается?

— Да, — Она указала на него. — Потрогай.

Данте вскочил через полсекунды и встал рядом с мамой. Она взяла его руку и положила себе на живот.

— Чувствуешь?

Данте не произнёс ни слова, а потом, наконец, воскликнул:

— О, мама, это невероятно. Боже, это, это жизнь. У тебя внутри есть жизнь. О, мама. — Через некоторое время он медленно убрал руку и поцеловал мать в щеку. — Знаешь, мам, когда я ругаюсь с тобой, я на самом деле не это имею в виду.

— Я знаю. Ну, кроме случая с обувью.

— Да, — он улыбнулся, — кроме этого.

— Кстати говоря, Ари, я назначаю тебя обувной полицией. Данте разрешено ходить босиком только в Уайт Сэндс.

— Думаю, я смогу с этим справиться.

— Ты принимаешь её сторону?

— Не отвечай на этот вопрос, — сказал мистер Кинтана. — Правильного ответа не существует.

Данте бросил на отца язвительный взгляд.

— Папа думает, что он из Швейцарии. Всегда выступает за нейтралитет.

— Нет. Я борюсь за выживание.

Это заставило меня рассмеяться.

— Ну, я ждала достаточно долго, чтобы съесть кусочек яблочного пирога Лилли. Мы немного поедим и сможем поговорить о том, как вы оба собираетесь вести себя во время похода.

О Боже, я думал, что умру. Она не собиралась говорить о сексе. Правда была в том, что это было всё, о чём я думал, что просто показывает, что я был таким же, как и любой другой семнадцатилетний парень на планете. Я сидел как вкопанный. Хорошо, что миссис Кинтана была занята тем, что резала яблочный пирог и раскладывала его по тарелкам. В противном случае она могла бы заметить выражение моего лица: — Я хочу спрятаться под столом.

— Не курить травку и не пить пиво. Ты понял это?

Я кивнул.

— Да, мэм, я понимаю.

— О, я беспокоюсь не о тебе, Ари. Эта небольшая лекция в основном предназначена для Данте.

— Мам, я не могу заработать на травку в мгновение ока.

— Я не могу быть уверена в этом, Данте. Ты очень находчивый.

— О, мам, только не говори мне, что вы с папой никогда не курили травку и не пили пиво, когда были несовершеннолетними.

— То, что делал твой отец и что делала я, когда мы с ним были несовершеннолетними, во-первых, не твоё дело, а во-вторых, не имеет отношения к вашей ситуации. Я родитель, и вы, возможно, верите, что всё, чего я хочу — это контролировать вас, но вы ошибаетесь. Я просто не хочу, чтобы у вас двоих были какие-нибудь неприятности. У тебя и так достаточно забот. И ты знаешь, что я имею в виду, так что давай не будем настаивать. — Она поцеловала Данте в лоб и положила перед ним кусок пирога.

Мистер Кинтана послал воздушный поцелуй миссис Кинтане.

— Вот видишь, — сказал Данте. — Посмотри, как он послал ей воздушный поцелуй. Это значит, что он говорит: — Хорошая работа, дорогая. А потом ещё хочет верить, что он из Швейцарии.

Данте скорчил гримасу, затем воткнул вилку в свой кусок пирога, и когда попробовал его, даже прежде чем он закончил глотать, его глаза открылись так широко, как я никогда прежде не видел.

— Боже мой, это лучший, блядь, кусок яблочного пирога, который я когда-либо пробовал.

Миссис Кинтана опустила голову и покачала головой.

— Я собираюсь вымыть твой рот с мылом. Я знаю, ты любишь это слово, так же как ты знаешь, что я его ненавижу. У тебя обширный словарный запас, и я уверена, что ты сможешь найти другие слова, чтобы заменить это.

— Я искал их. Они бледнеют в сравнении.

— Ты видишь мой неодобрительный взгляд? Возможно, я не смогу помешать тебе использовать это слово, когда ты не в моем присутствии, но не используй его при мне. Никогда.

— Мне жаль, мам. Правда, — Он указал вилкой на свой кусок пирога. — Попробуй.

Она бросила на Данте один из своих знаменитых взглядов, а затем попробовала пирог.

— О боже, Ари, где твоя мама научилась печь?

— Не знаю. Она всегда была великолепна на кухне.

— Она так же хороша в классе, как и на кухне?

— Мне кажется, что так оно и есть.

Миссис Кинтана кивнула, берясь за ещё один кусочек.

— Мне тоже так кажется, — сказала она. — И я почти могу простить тебя за использование этого слова.

У Данте было победоносное выражение лица.

— Не будь самоуверенным. Я сказала — почти.

А потом я заметил, что мистер Кинтана накладывает себе второй кусок пирога.

— Сэм, ты хоть попробовал его? Или просто проглотил?

— О, я попробовал, всё в порядке. Продолжайте беседу. А я пока занят поглощением пирога Лилли.

Данте улыбнулся мне.

— Спасибо Богу за пирог твоей мамы. Это вывело мою маму из лекционного режима.

— Ты никогда не сможешь остановиться, не так ли, Данте? — Миссис Кинтана не смогла удержаться от смеха.

Мы получили ещё одну краткую лекцию от миссис Кинтаны, но я и не возражал. Ей было не всё равно. И это также помогло мне понять, откуда у Данте такое упрямство. От его матери, конечно. Закончив, она поцеловала нас обоих в щеку. Затем посмотрела на меня.

— Данте никогда не перестанет пытаться перехитрить меня. И он никогда не добьется успеха. Но это не остановит его от попыток. И скажи Лилли, что она гений. Завтра я верну ей тарелку с пирогом.

Это означало, что наши матери собирались обсудить своих сыновей, пока нас не будет.

Данте и я сидели на крыльце и смотрели в темноту. Он снял обувь.

— Когда мы шутили по телефону, ты не знал, что значит — похвально, не так ли?

Мне даже не нужно было смотреть на его лицо, чтобы понять, что у него выражение: — Я умнее тебя.

Я решил не обращать внимания на этот тон, к которому уже начал привыкать.

— Нет, не думаю, что когда-либо слышал его. Понятия не имел. Но теперь я добавил новое слово в свой лексикон.

— Лексикон?

— Лексикон, — повторил я. — Похвально. Это означает — достойно похвалы. От латинского — с отличием. Чтобы похвалить.

— Ну, ты только посмотри на себя, Аристотель Мендоса.

— Да, посмотри на меня.

— В мгновение ока ты будешь говорить как словарь.

— Ни за что, черт возьми, — сказал я. — Ни за что, блядь.

Данте проводил меня до грузовика.

— Я целую тебя прямо сейчас.

— Я целую тебя в ответ, — сказал я и уехал.

Дорогой Данте,

Всё, о чём я могу думать — это ты. Всё, о чём я могу думать, каково это — спать рядом с тобой. Мы оба голые. Что ты будешь чувствовать, когда я буду целовать, и целовать, и целовать, и целовать тебя. И мне очень страшно. Я не знаю, почему мне так страшно. Я никогда не был так взволнован, так счастлив или так напуган.

Тебе тоже страшно, Данте?

Пожалуйста, скажи, что тебе страшно.

Я НЕ СПАЛ ВСЮ НОЧЬ. Не мог уснуть. Данте. Данте. Данте.

Когда забрезжил рассвет, я вышел на пробежку. Я чувствовал солёный вкус собственного пота, стекавшего по лицу, и думал о собственном теле. Может быть, тело было похоже на страну, и если я собирался стать картографом, первое, что мне нужно было сделать, это нанести на карту своё собственное тело. И нанеси на карту тело Данте.

Когда я был в душе, я прошептал его имя. Данте.

Данте, Данте, Данте. Он был как сердце, которое билось в каждой клеточке моего тела. Его сердце билось в моём сердце. Его сердце билось у меня в голове. Его сердце билось у меня в животе. Его сердце билось у меня в ногах. Его сердце билось в моих руках, в моих ладонях, в моих пальцах. Его сердце билось на моем языке, на моих губах. Неудивительно, что я дрожал. Дрожь, дрожь, дрожь.

ГРУЗОВИК ОТЦА БЫЛ ПОЛНОСТЬЮ забит нашим походным снаряжением. Папа не собирался позволять мне брать мой собственный грузовик. У нас была дискуссия, когда я вернулся с ужина в доме Кинтан.

— Эта штука хороша для езды по городу, но тебе нужно что-то надёжное.

— Ты хочешь сказать, что мой грузовик ненадёжен, папа?

— Ты смотришь на меня так, как будто я только что оскорбил тебя.

— Может быть, так и есть.

— Не переоценивай свою личность в этом грузовике, — сказала мать.

— Ты говоришь так, как будто тусовалась с миссис Кинтаной.

— Я приму это как комплимент.

Я и Данте, ни одному из нас никогда не удалось бы перехитрить упрямство наших матерей.

Мама протянула мне бумажный пакет, наполненный буррито, которые она приготовила, пока я бегал. Я заглянул в пакет и уставился на буррито, завернутые в фольгу.

— Какие именно?

— Huevos con chorizo y papas. ^[1]

Я не мог удержаться от улыбки. Она знала, что они были моими любимыми.

— Лучшая мама на свете, — сказал я. Она расчесала мои волосы пальцами. — Вы с Данте будьте осторожны. Возвращайся ко мне целым и невредимым.

Я кивнул.

— Обещаю, мам, я буду осторожен.

Она поцеловала меня — и осенила крестным знамением мой лоб.

— И повеселись.

Мой отец вручил мне ключи от своего грузовика.

— Не разбивай мой грузовик, пока меня не будет, — сказал я ему.

— Умный парень, — Он протянул мне немного денег.

— У меня есть деньги, папа.

— Возьми их

Я кивнул. Мой отец давал мне что-то. И это были не деньги, которые он мне давал. Это была частичка его самого.

Они помахали мне с крыльца, когда я заводил грузовик. Ножка смотрела на меня так, как будто я предал её, не взяв с собой в поход. Да, ну, она не выглядела такой уж несчастной, когда сидела между моими родителями. Папа любил эту собаку почти так же сильно, как и я.

Я помахал в ответ своим родителям.

Они казались такими живыми, мои мама и папа. Они казались живыми, потому что были живыми, живыми в том смысле, в каком большинство людей ими не были.

Данте и его родители сидели на переднем крыльце, когда я подъехал к его дому. Как только я подъехал, Данте сбежал по ступенькам с рюкзаком и всем прочим. Его родители помахали мне рукой.

— Если возникнут какие-либо проблемы, просто подойдите к телефону и позвоните нам.

— Хорошо, обещаю, — крикнул я в ответ.

Я заметил, что мистер Кинтана обнимал миссис Кинтану и целовал её в щеку. Он что-то шептал ей.

Когда Данте забрался в грузовик, он крикнул в ответ своим родителям:

— Я люблю вас.

Мне понравилось, что родители Данте вели себя так, как будто они только что поженились. В них было что-то такое, что заставляло меня думать, что они будут вечно молоды. Данте был таким же, как они. Он тоже навсегда остался бы молодым. А я? Я уже вел себя как старик.

Я включил зажигание. Я улыбался или ухмылялся, не знаю, что именно. Данте скинул теннисные туфли и сказал:

— Я писал для тебя стихотворение. Я ещё не закончил его, но у меня есть концовка. — Ты — каждая улица, по которой я когда-либо ходил. Ты — дерево за моим окном, ты — воробей, когда он летит. Ты — книга, которую я читаю. Ты — каждое стихотворение, которое я когда-либо любил.

Я чувствовал себя так, словно был центром вселенной. Только Данте мог заставить меня чувствовать себя так. Но я знал лучше — я никогда не был бы центром вселенной.

Яйца с колбасой чоризо и картофелем

КАК ТОЛЬКО МЫ ВЫЕХАЛИ НА дорогу, я указал на сумку на сиденье.

— В пакете есть несколько буррито. Их приготовила мама.

— Твоя мама потрясающая.

Он протянул мне буррито и взял одно для себя. Потом снял фольгу и достал салфетку из пакета, откусил кусочек, потом ещё.

— Они чертовски великолепны.

— Да, это так, — сказал я. — Мама испекла тортильи прошлой ночью.

— Домашние тортильи? Вау. Она научит мою маму?

— А что, если она не захочет учиться?

— Почему бы ей не захотеть учиться?

— Потому что это работа. И как только люди узнают о том, что вы знаете, как их готовить, вам крышка. Мои сёстры, они сказали: — О, чёрт возьми, нет. Они покупают их.

Данте улыбнулся.

— Ну, может быть, твоя мама научит меня их готовить.

— По-моему, звучит здорово. Ты можешь испечь для меня столько тортилий, сколько захочешь.

— Ха ха ха ха ха. Ты думаешь, я всё время буду печь для тебя тортильи? О, чёрт возьми, нет. Ты можешь купить себе в магазине.

— В любом случае, ты, вероятно, не очень хорошо готовишь тортильи.

— Почему ты так говоришь?

— Потому что для того, чтобы научиться готовить тортильи, требуется терпение.

— Ты хочешь сказать, что я не терпеливый?

— Я говорю то, что говорю.

— Если продолжишь так говорить, тебе придётся снова поцеловать меня.

— Терпение, мой хороший, терпение.

Мы шутили всю дорогу до Уайт-Сэндс. Пребывание с Данте сделало меня игривым. И по какой-то причине мы оба были очень голодны. К тому времени, как мы добрались до Уайт-Сэндс, мы съели по три буррито. И всё ещё были голодны.

В ТУ СЕКУНДУ, когда я припарковал грузовик у подножия большой гипсовой дюны, Данте распахнул дверь и бросился к океану из белого песка, который раскинулся перед нами.

— Ари! Это потрясающе! Это чертовски потрясающе!

Он снял рубашку, когда взбирался на вершину дюны.

— О Боже мой!

Мне нравилось наблюдать за ним. Данте такой, какой он есть, Данте, не боящийся вести себя как маленький ребёнок, Данте, не боящийся вести себя как придурок, не боящийся быть самим собой, не боящийся быть частью всего, что его окружает. Я наблюдал, как он развернулся и вытянул руки. Он бы окинул взглядом весь пейзаж и держал его в своих объятиях, если бы это было возможно.

— Ари! Ари! Смотри! Пусть это продолжается вечно!

Я снял рубашку и достал солнцезащитный крем из бардачка, но не торопился взбираться на дюну. Ощущение песка под ногами было мягким и прохладным, суровые стихии не смогли украсть остатки невинности земли. Я вспомнил, как мама и папа впервые привели меня сюда. Сёстры закопали меня в песок, и я держал маму за руку, когда мы смотрели на закат. Мы остались на какую-то ночную программу, и я вспомнил, как папа нёс меня на плечах, пока мы шли к машине.

— Ари? Ты опять в своих мыслях?

— Прости.

— О чём ты думал?

— О тебе.

— Лжец.

— Ты поймал меня. Я думал о том, как впервые приехал сюда с мамой, папой и сёстрами. Мне, должно быть, было лет пять.

Данте взял у меня солнцезащитный крем, и я почувствовал прохладу и его руки на спине и плечах. Я подумал о том дне, когда он вымыл меня губкой после аварии, и о слезах на его лице, и о том, как я ненавидел его, потому что это у меня должны были быть слёзы. Его слёзы говорили: — ты спас мне жизнь, Ари, а я не хотел размышлять об этом. Я думал, что ненавидел его тогда, сам не зная почему, а ещё о том, как невозможно было его ненавидеть — особенно потому, что я так сильно любил его, даже не подозревая об этом.

— Повернись, — сказал он, и я сделал, как мне было сказано. Он втёр солнцезащитный крем мне в грудь, плечи и живот — и я засмеялся, потому что это было немного щекотно.

— Я люблю тебя, Аристотель Мендоса, — прошептал он.

Я ничего не сказал. Я просто посмотрел в его ясные карие глаза и, наверное, улыбнулся, потому что он сказал:

— Убийственная улыбка.

Он протянул мне крем. Когда я втирал его ему в грудь, руки и спину, всё, о чём я мог думать, это о том, каким совершенным он был, его тело пловца, его кожа. Пока мы стояли там, я чувствовал, как моё сердце билось так, словно хотело выпрыгнуть из моей груди, прыгнуть в его и остаться там навсегда.

— О чём ты думаешь, Ари? Скажи мне.

— Я думаю, что если бы я умер прямо сейчас, со мной всё было бы в порядке.

— Никто никогда раньше не говорил мне ничего подобного. Это прекрасная вещь, надо сказать. Действительно, это так. Вот только мне было бы не по себе, если бы мы умерли прямо здесь и сейчас.

— Почему?

— Потому что ты ещё не занимался со мной любовью.

Это заставило меня улыбнуться. Это действительно заставило меня улыбнуться.

— Ты знал, что раньше здесь был океан? Только представь себе всю эту воду.

— Я мог бы научить тебя плавать в том океане.

— И ты мог бы научить меня нырять в те воды.

Он кивнул и улыбнулся.

— С другой стороны, — сказал я, — мы могли бы утонуть.

— В самом деле? Тебе обязательно было бы туда идти? — Он взял меня за руку.

Мы вошли в вечно-белые песчаные дюны и вскоре оказались далеко от всех людей в мире. Все исчезли из вселенной, кроме молодого человека, чью руку я держал, и всё, что когда-либо рождалось, и всё, что когда-либо умирало, существовало там, где его рука касалась моей. Всё: синева неба, дождь в облаках, белизна песка, вода в океанах, все языки всех народов и все разбитые сердца, которые научились биться в своей разбитости.

Мы не разговаривали. Это был самый тихий момент, в котором я когда-либо был. Даже мой напряжённый мозг и то был тих. Было так тихо, и мне показалось, что я нахожусь в церкви. Мне пришла в голову мысль, что моя любовь к Данте была святой, не потому, что я был святой, а потому, что то, что я чувствовал к нему, было чистым.

Нет, мы не разговаривали. Нам не нужно было разговаривать. Потому что мы узнали, что сердце может создавать музыку. И мы слушали музыку сердца. Мы наблюдали за молнией вдалеке и слышали эхо раската грома. Данте наклонился ко мне — и тогда я поцеловал его. У него был вкус пота с оттенками маминых буррито. Времени не существовало, и что бы ни думал о нас мир, в тот самый момент мы жили не в чьём-либо мире, а в нашем собственном.

Казалось, что мы действительно стали картографами нового мира, нанесли на карту нашу собственную страну, и она была нашей и только нашей, хотя мы оба знали, что эта страна исчезнет почти сразу же, как появилась, у нас было законное гражданство в этой стране, и мы имели полное право любить друг друга. Ари любил Данте. Данте любил Ари.

Я не чувствовал себя потерянным, когда целовал Данте. Совсем не чувствовал. Я нашёл своё место.

Во вселенной есть голос, который говорит правду обо всех тех, кто ходит по земле. Я верю, что мы рождаемся по причинам, которых не понимаем, и только от нас зависит обнаружим ли мы эти причины. Это ваша единственная задача. Если вы достаточно храбры, чтобы сидеть и слушать голос вселенной в тишине, которая живёт внутри вас, тогда вы всегда будете знать, что имеет значение. И также будете знать, что вы значите для вселенной больше, чем когда-либо полагали.

ЦВЕТ земли менялся вместе со светом. Голос отца звучал в голове. Свет в пустыне очень сильно отличался от света в горах, который пробивался сквозь деревья. Косой свет заставлял всё вокруг казаться чистым, нетронутым и мягким. Свет в пустыне был резким, и ничто в нём не было мягким — всё было твёрдым, потому что всё должно было быть твёрдым, если оно хотело жить. Может быть, именно поэтому я был жёстким — потому что я был похож на пустыню, которую любил. А Данте жёстким не был, потому что он пришёл из более мягкого места, где была вода и нежные листья, которые фильтровали свет ровно настолько, чтобы твоё сердце не превратилось в камень.

— Сколько миль мы проехали?

Я улыбнулся.

— Это твоя версия: — мы уже на месте?

Данте бросил на меня один из тех взглядов, который говорил: — я не собираюсь закатывать глаза.

— Чуть больше восьмидесяти миль. Я бы сказал, что нам нужно проехать около двадцати пяти миль или около того, пока мы не доберёмся до места для лагеря.

— Лагерь. Ты знаешь происхождение этого слова?

— Почему тебе так нравиться знать, откуда берутся слова?

— Не знаю. Я влюбился в словари, когда мне было шесть. Мама подумала, что было бы лучше, если бы я поиграл с Лего. Но, так или иначе, родители знали, что на самом деле я не люблю игрушки. Поэтому они перестали пытаться превратить меня в того, кем я не был.

— Это то, что делает их хорошими родителями.

— Да, думаю, это правда. Когда мне было восемь, мне подарили компактное издание Оксфордского словаря английского языка. Лучший рождественский подарок на свете.

— Когда мне было восемь, у меня появился велосипед. Лучший рождественский подарок на свете.

Данте улыбнулся.

— Видишь, мы совершенно похожи.

— Итак, — сказал я, — ты собирался рассказать мне о слове — лагерь.

— Не то, чтобы тебя это действительно интересовало.

— Всё равно расскажи мне. Ты не можешь начать мысль, не закончив её.

— Это новое правило?

— Ага.

— Тебе будет гораздо труднее соблюдать его, чем мне.

— Я не сомневаюсь, что ты подловишь меня по этому

поводу.

— Ставлю свою задницу.

— Очень хороший ответ.

— Перенял от тебя.

— У тебя, блядь, большие неприятности.

— Может быть, ты как раз та неприятность, которую я искал.

Мне никогда не было так весело ни с кем, кроме Данте.

— Итак, слово — лагерь.

— Лагерь означает открытое поле. Это был термин для описания ровного географического места, используемого для военных учений. Но он также имеет жаргонное значение для обозначения безвкусного поведения гомосексуалов — в основном, когда они развлекаются.

Это заставило меня рассмеяться. Но я не был уверен, что понял до конца. Данте мог прочесть озадаченное выражение на моём лице.

— Знаешь, если парень нарочно ведёт себя, ну, знаешь, как супер-гей, или если кто-то… это как будто они устраивают лагерь. И любой, у кого действительно ужасный вкус — это… — а потом он остановился. Я мог бы сказать, что он о чём-то подумал. — Деревенские люди — они в лагере. Они все в лагере.

Я улыбался.

— Деревенские жители? Грёбаные деревенские жители?

А потом Данте начал петь — Мачо Мэн. Он полностью погрузился в это занятие. И смеялся над собой. А потом спросил:

— Ты думаешь, я веду себя как гей?

И внезапно, задав этот единственный вопрос, он перешёл от паясничанья к задумчивости и серьёзности.

— Что это значит? Я имею в виду, ты гей, не так ли? И я тоже гей. Вау, забавно это говорить. Помнишь, тот раз, когда я был у тебя дома, и ты сказал мне, что твоя мама была непостижимой? Я действительно не знал, что означает это слово, поэтому пошёл домой и поискал его. А потом узнал его значение, и оно поселилось внутри меня. Тогда это слово стало другим, потому что стало моим. Слово — гей похоже на него. Думаю, пройдет некоторое время, прежде чем оно поселится во мне.

Я мог сказать, что Данте думал. А потом он сказал:

— В английском языке нет слов, которые могли бы описать тебя, Ари Мендоса. Ни в одном языке нет таких слов.

— Так что теперь мы грёбаное общество взаимного восхищения.

— Не будь дерьмом. Я только что сказал о тебе кое-что действительно замечательное. Просто скажи — спасибо. — а потом он начал напевать — YMCA, песню, которую я ненавидел, но, похоже, всем остальным она нравилась. Его лицо озарилось улыбкой, которая напомнила мне о свете в пустыне перед заходом солнца.

— Знаешь, Ари, не похоже, что ты из тех парней, которым нравятся другие парни.

— Что бы, чёрт возьми, это значило?

— Ты знаешь, о чём я говорю.

— Я действительно знаю, о чём ты говоришь. И нет, я не думаю, что ты ведёшь себя как гей. То есть, если бы ты попробовал стать одним из деревенских жителей, я не думаю, что у тебя это получилось бы. И вообще, значит ли, что если тебе нравятся другие парни, то ты ведешь себя определённым образом?

— Для некоторых парней, думаю — да.

— Ты часто думаешь об этом, Данте?

— Полагаю, что да. А ты?

— Нет. В основном я думаю о тебе.

— Хороший ответ.

— Чертовски верно.

— Мы должны приучить себя избегать употребления этого слова, когда это возможно.

— Есть ли руководство для геев?

— Мы должны написать одно.

— Мы ни хрена не знаем о том, как быть геями.

— Есть ли курс, который мы можем пройти?

Я бросил на него взгляд.

Он провёл пальцами по волосам.

— Что, если бы весь мир узнал?

— К счастью для нас, грёбаному миру на нас наплевать. Не то чтобы мы были настолько важны, чтобы нас расследовало ФБР или что-то в этом роде.

— Да, думаю, ты прав. Может быть, это хорошая идея — отказаться от лагеря.

— Ну, на данный момент мы говорим о ровном месте, а не о том, чтобы иметь ужасный вкус.

— Ты никогда не будешь в лагере, Ари.

— Откуда ты это знаешь?

— В тебе этого нет.

— Я действительно не знаю, что во мне есть. Никто не знает, кем они собираются стать. Но ты? Ты, Данте, станешь известным художником. Ты — художник. Искусство — это не просто то, что ты делаешь, это то, кто ты есть.

У него было серьёзное и свирепое выражение лица.

— Это то, чего я действительно хочу. Я хочу быть художником. И мне всё равно, стану ли я знаменитым. И мне всё равно, заработаю ли я когда-нибудь деньги. Я всю свою жизнь мечтал стать художником. А как насчёт тебя, Ари?

Я подумал о списке, который составил, о том, что хотел сделать. Я подумал о двух вещах, которые вычеркнул: научиться играть на гитаре и заняться любовью с Данте. Если бы я не был хорош в музыке, может быть, я мог бы хорошо заниматься любовью с Данте. Но как я мог быть хорош в этом, если никогда не делал этого раньше? И в моём списке не было ничего, что было бы долгосрочным. У меня не было никаких планов на жизнь.

— Ну, я веду дневник. Думаю, это могло бы помочь мне в моем стремлении стать картографом. И, может быть, я никогда не найду такой большой страсти к чему-то, как у тебя. Но когда состарюсь, не хочу спрашивать себя, имела ли моя жизнь значение. Потому что, если бы я был просто порядочным парнем, если бы я просто был хорошим человеком, тогда моя жизнь была бы хорошей жизнью. Думаю, это звучит не очень амбициозно.

— У тебя есть то, чего у меня никогда не будет. У тебя есть смирение. И это слово живёт внутри тебя. А ты даже не знаешь этого.

Думаю, что его представление обо мне было немного великодушным.

— Я не скромный. Мне нравиться драться.

— Может, это твой способ защищать людей.

— Что на самом деле совсем не делает меня очень скромным, не так ли?

— Ты хочешь знать, что я думаю? Я думаю, что у меня безупречный вкус в отношении мужчин.

— Ну, я не совсем мужчина, но, эй, если я нужен тебе как предлог, чтобы сделать себе комплимент, ну, чего мне будет стоить подыграть?

Он покачал головой.

— Ари, думаю, ты знаешь, что я только что сделал тебе косвенный комплимент. Когда кто-то говорит о тебе что-то хорошее, скажи — спасибо.

— Но… — он не дал мне закончить.

— Спасибо — это всё, что ты должен сказать.

— Но… — он снова остановил меня.

— Только потому, что ты не считаешь себя чем-то особенным, это не значит, что я согласен с тобой.

— ДЕРЕВЬЯ! — ДАНТЕ ЗАКРИЧАЛ, КАК мальчик, который никогда не видел яблони или сосны. Он высунул голову из окна, ветер развевал его волосы. Закрыв глаза, он втянул свежий воздух, вдыхая и выдыхая его. Для него было естественным стать частью пейзажа. Может быть, именно поэтому ему не нравилась обувь. Я задавался вопросом, буду ли я когда-нибудь принадлежать земле так же, как Данте.

— Даже форма земли, — сказал он. — Как будто всё меняется.

Возможно, форма сердца изменилась вместе с формой земли. Я ничего не знал ни о физике, ни о геометрии, ни о географии, ни о форме вещей, ни о том, почему это так важно.

— Гравитация, — сказал он.

— Гравитация?

— Ты — гравитация, — сказал он.

Я понятия не имел, о чём он говорил.

Мы снова замолчали.

Мы уехали из города, построенного вокруг пустынной горы, и перешли к прогулкам по белым песчаным дюнам босиком. И теперь, когда я медленно вёл пикап отца и поднимался вверх по извилистой дороге, я понял, что мой грузовик никогда бы не смог совершить эту поездку. Я был рад, что послушал отца. Мне пришло в голову, что Данте всегда спрашивал меня, о чём я думаю, а я почти никогда не задавал ему этот вопрос, поэтому просто спросил:

— О чём ты думаешь?

— Я думал о том, что люди очень сложны. И они не ведут логичных бесед. Ну, потому что люди не логичны. То есть, люди не так уж последовательны, если вдуматься. Они перескакивают с одного на другое, потому что, ну, как я уже сказал, не мыслят прямолинейно. И это нормально. Это то, что делает людей интересными, и, возможно, это то, что заставляет мир вращаться. И — по кругу, и — по кругу, и — по кругу, никуда не уходя, никуда не попадая. Многие люди вообще не знают, как думать. Они просто знают, как чувствовать…

— Как ты.

— Это не то, куда я хотел привести разговор. Но да… так что, да, я чувствую. Может быть, я чувствую слишком много. Не то чтобы в этом было что-то плохое. Но я также знаю, как думать.

— Всегда интеллектуал.

— Ты тоже один из них, Ари, так что заткнись нахуй.

— Я никогда не претендовал на то, чтобы быть одним из них, — сказал я.

— Ты читаешь. И ты думаешь. И ты не покупаешься на всякую чушь.

— Ну, кроме твоей.

— Я собираюсь проигнорировать это.

Мне пришлось ухмыльнуться.

— Это не так уж хорошо — чувствовать, если ты не знаешь, как думать. Итак, мой вопрос в том, почему так много белых людей ненавидят чёрных, когда именно они привели их сюда в цепях?

— Потому что… Ну, потому что они чувствуют себя виноватыми, я думаю.

— Именно. И это не имеет ничего общего с мышлением. Видишь ли, они не позволяют себе чувствовать себя виноватыми, но они чувствуют себя виноватыми, потому что они и должны чувствовать себя виноватыми. Они просто хоронят всё это дерьмо внутри, но они хоронят его заживо, и оно крутится внутри, запутывается в их эмоциях и проявляется как ненависть. И это чертовски безумно.

— Ты сам пришёл к этой теории?

— Нет. Хотел бы я взять на себя эту ответственность. Это теория моей матери.

Я улыбнулся.

— А, терапевт.

— Ага. Она великолепна.

— Я тоже так думаю.

— Она твоя большая поклонница.

— Да, ну, это потому что… — Я удержался от того, чтобы сказать это. Даже не знаю, почему эта мысль пришла мне в голову.

— Это потому, что ты спас мне жизнь.

— Я этого не делал.

— Да, ты это сделал.

— Давай не будем говорить об этом.

Данте долго молчал.

— Ты прыгнул под машину, чтобы она не переехала меня. И потому, что ты это сделал, ты спас мне жизнь. Это. Факт. И, Ари, этот грёбаный факт никогда не исчезнет.

Я ничего не ответил. А потом просто сказал:

— Так вот почему ты любишь меня?

— Это то, что ты думаешь?

— Иногда.

— Ну, так получилось, что это неправда. Ари, я полюбил тебя с того самого момента, как впервые увидел, как ты плывешь по воде.

— Пустыня исчезла, — сказал Данте. — Или, может быть, это мы исчезли.

Иногда я задавался вопросом, что же такого было в нём, что заставляло меня хотеть сблизиться с ним и оставаться рядом. Не то чтобы он больше никогда не был далеко. Когда меня не было с ним, я носил его с собой и задавался вопросом, нормально ли это. Я на самом деле не знал, какой должна быть любовь. Только знал, каково это было для меня. И когда он говорил подобные вещи, я знал почему.

— Вещи, которые исчезают, всегда появляются снова, — сказал я, — как Сьюзи и Джина.

Данте одарил меня взглядом. В его глазах витал вопрос: — Почему они так сильно тебя достают? Они милые.

— Я знаю их с детского сада. Может быть, принимаю их как должное. Но они слишком стараются. Их не было большую часть лета. Иначе они бы издевались надо мной. И они бы уговорили тебя стать их другом. И я никогда не говорил, что они не были милыми. Они хорошие девочки, которые думают, что хотят быть плохими девочками, но в них нет того, что могло бы сделать их такими.

— Что в этом такого плохого? И что плохого в том, что они хотят быть моими друзьями? Я думаю, это потрясающе. И они обе действительно хорошенькие.

— Какое это имеет к этому отношение? — Я улыбнулся. Я знал, почему улыбался. — У меня есть подозрение, что хорошенькие мальчики нравятся мне больше, чем хорошенькие девочки. Не могу поверить, что только что это сказал.

— Я рад, что ты это сказал. Потому что это означает, что ты начинаешь понимать, кто ты такой.

— Не думаю, что когда-нибудь пойму, кто я такой.

— Ну, если ты когда-нибудь захочешь узнать больше, просто спроси меня.

Я покачал головой и продолжил ехать по горным дорогам, где сосны теснились и натыкались друг на друга на склонах. Я рассмеялся про себя, вспомнив тот день, когда мой отец повёз нас по этой же дороге в мой первый поход.

— Что тут смешного? — Данте, он всегда изучал меня, как будто каким-то образом возможно было узнать обо мне всё. Непознаваемый я.

МЫ ОСТАНОВИЛИСЬ В КЛАУДКРОФТЕ, маленьком городке, который был переполнен магазинами, несколькими галереями и парой салунов. Данте начал бродить вокруг, пока я заправлял грузовик.

Он помахал мне, подавая знак следовать за ним в одну из галерей. Там не было никого, кроме женщины, которая выглядела спокойной, дружелюбной и утончённой. Данте нравилось слово — утончённый. Я понял, что это слово означает богатого человека, который знал, как быть милым с людьми, которые не были так богаты, как он. Может быть, я ошибался на этот счёт. Но она действительно казалась богатой женщиной, которая к тому же оказалась милой.

Я стоял рядом с Данте, когда он смотрел на картину, и мне захотелось прикоснуться к нему, положить руку ему на плечо. Но я этого не сделал. Конечно, я этого не сделал.

Женщина улыбнулась нам.

— Симпатичные молодые люди, — тихо сказала она.

Данте улыбнулся ей.

— Ты что, флиртуешь с нами?

У неё был мягкий смех, а морщинки вокруг глаз почему-то делали её немного грустной. Мне нравились её чёрные глаза, которые казались ещё чернее на фоне бледно-белой кожи.

Я понял, что пялился на неё. И когда наши глаза встретились, я почувствовал, что меня поймали за чем-то неправильным. Я отвёл взгляд.

— Мне нравится эта, — сказал Данте. На картине не было ничего, кроме синевы, и трудно было сказать, было это небом или водоёмом. Или может быть, океаном. И там был один глаз, из которого выглядывало что-то похожее на слёзы, падающие из него, только слёзы были не слезами, а прямой линией маленьких стрелок, падающих вниз. А по краям картины была какая-то надпись, хотя разобрать слова было почти невозможно. — Это невероятно.

Я не думал, что картина была невероятной. Но мне она понравилась. И мне понравилось, что художник пытался что-то сказать, хотя я и не знал, что именно. Но это заставило меня захотеть остановиться и изучить её, так что, возможно, именно это Данте имел в виду под — невероятным.

— Тебе она нравится, Ари?

Я кивнул. Каким-то образом я понял, что он знает, что я не разделяю его энтузиазма. Я всегда думал, что он знает, о чём я думаю, даже когда я знал, что это не всегда так.

— Это одна из картин моего сына. Это все картины моего сына.

— Вау. Он очень одарённый.

— Да, он был таким.

— Был?

— Он недавно умер.

Мы оба кивнули.

— Мне жаль, — сказал я.

— Он был молод. Он был так молод. — А потом она отстранилась, как будто хотела прогнать печаль. Она улыбнулась Данте. — Я рада, что тебе нравится картина.

— О чём говорится в надписи? — спросил я.

— Это стихотворение, которое он написал. Оно приклеено скотчем к обратной стороне картины в конверте.

— Мы можем его прочитать?

— Да, конечно.

Она подошла к тому месту, где мы стояли, а затем сняла картину со стены.

— Возьми конверт, — сказала она.

Данте осторожно развернул конверт с обратной стороны картины.

Женщина повесила картину обратно на стену.

Данте держал конверт так, словно это было что-то очень хрупкое. Он уставился на него. Я мог видеть, что там было написано: — Что именно придает вещам значение? Он достал из конверта лист бумаги и развернул его. Уставился на почерк. Затем посмотрел на женщину, которая вернулась на своё место за антикварным столом, где сидела, когда мы вошли. Она казалась идеальной и в то же время сломленной.

— Меня зовут Данте.

— Какое прекрасное имя. Я Эмма.

Я думал, она похожа на Эмму. Не уверен, почему я так подумал.

— Я Ари, — сказал я.

— Ари?

— Это сокращение от Аристотель.

У неё была супер-красивая улыбка.

— Аристотель и Данте, — сказала она. — Как мило. Имена вам подходят. Данте — поэт и Аристотель — философ.

— Данте — поэт, это точно. Но не думаю, что меня можно назвать философом. Сейчас или когда-либо.

— Хм, — сказала она. — Ты не производишь на меня впечатления поверхностного молодого человека. Ты много думаешь?

— Он всегда думает. — Мне было интересно, когда Данте собирается вмешаться и высказать своё мнение. — Он всё время думает обо всём. То есть действительно обо всём.

— Я слишком много думаю, — сказал я.

— Нет такой вещи, как слишком много думать. Мир был бы лучше, если бы все больше думали и меньше говорили. Ненависти могло бы быть гораздо меньше, — Она посмотрела на нас обоих, как будто пыталась увидеть, кто мы на самом деле. — Итак, Ари, возможно, ты просто философ, которым, как ты думаешь, не являешься. Смирение — прекрасное качество. Держись за это.

Данте указал на стихотворение, которое держал в руке, а затем на неё.

— Ты прочтёшь его нам?

— Нет, не думаю, что смогу, — отказ был не совсем резким. Он был мягким, и мне показалось, что я слышу надломленность в её голосе. Я знал, что она жила с болью внутри себя. — Почему бы тебе не прочитать его нам, Данте?

Он уставился на стихотворение.

— Я не уверен, что смогу отдать ему должное.

— Поэт знает, как читать стихотворение.

— Что, если я всё испорчу?

— Уверена, ты этого не сделаешь, — сказала она. — Просто прочти его так, как если бы ты написал его. В этом весь фокус.

Данте кивнул. Он уставился на надпись и начал читать. Мягкий и уверенный голос заполнил пустую галерею:

Это не картина. И это не стихотворение. Это не океан. И это не небо. Словам не место на картине. Слова учителя рисования, который сказал мне, что я никогда не стану художником. Стихам не место на картине. И я не принадлежу этому миру. Это не картина. И это не мой глаз плачет по ночам о возлюбленном, которого я никогда не знал. Это не о моей боли и не об одиночестве ночей, которые я пережил в одиночестве своей собственной тюрьмы.

Я слепну, и скоро больше не смогу видеть. Но то, что я видел и что чувствовал, никогда не имело значения, и глаз, который смотрит на тебя, исчезнет. Мои глаза, мои стихи и моё искусство не имеют значения. По крайней мере, в мире, где ничто не может иметь значения.

Моя мать учила меня, что любовь — это единственное, что имеет значение, и её любовь живёт в моём сердце, и это не то, что можно купить или продать, и она здесь, в этой картине и в этом стихотворении, и именно поэтому то, что мы называем искусством, имеет значение.

Мужчина, который любит другого мужчину, не имеет значения, потому что он не мужчина. И его картины, и его стихи, и всё, что он думает, или говорит, или чувствует, не имеют значения. Это то, во что верят люди. Но это ложь, и я не верю в неё. Итак, я стал художником и поэтом, чтобы я мог рисовать и писать о вещах, которые имеют значение. Даже если они имеют значение только для меня. И это единственное, что имеет значение.

Я увидел тихие слёзы, текущие по лицу Эммы, и подумал о слове — достойная. Это было единственным словом, которое я мог подобрать, чтобы описать её. Мать была такой же на похоронах тёти Офелии. Эмма посмотрела на Данте и тихо сказала:

— Ты читаешь как поэт. Это было прекрасно.

Данте улыбнулся.

— Ну, возможно, не так прекрасно, как твой сын.

Данте — он всегда знал, что сказать.

И она сидела там, просто сидела, потому что ей больше нечего было сказать. И мы с Данте стояли там, просто стояли, потому что нам больше нечего было сказать. И, казалось, в этой маленькой галерее царил какой-то покой, окруженный работами человека, который был мёртв и которого мы не знали, а также окружённый материнской любовью. Я никогда раньше не думал об этих вещах, и теперь, когда я думал о них, я не знал, если мне нравилось думать о том, как сильно матери любят, потому что знать это было больно. И я не хотел жить с болью. Но это было намного лучше, чем ненависть к себе, которая была просто глупым способом жить.

Я улыбнулся Эмме. И она улыбнулась в ответ. Данте прислонился ко мне, и я позволил ему сделать это. Тишина в комнате была почти как песня. И Эмма, и Данте, и я, мы пели песню тишины. Иногда тишина была единственной песней, которую стоило петь.

В вашей жизни есть моменты, которые вы всегда будете помнить. Голос матери в голове. Я был счастлив, что её голос жил внутри меня. Я знал, что всегда буду помнить этот момент и эту женщину по имени Эмма, которую я знал и не знал. Но я знал одно: она была человеком, который имел значение. И это было всё, что мне нужно было знать.

Забавно, я никогда не обращал особого внимания на взрослых, потому что, ну, потому что я просто не думал о них и о том факте, что у них была такая же жизнь, как у меня. Наверное, я просто думал, что они здесь главные и им нравится указывать тебе, что делать. На самом деле я не думал ни о чём, кроме того, что чувствовал. Чёрт, я жил в довольно маленьком грёбаном мире.

И этот мир, в котором я жил сейчас, был сложным и сбивающим с толку. Мне было немного больно знать, что другим людям тоже больно. Взрослые. Им больно. И это было хорошо — знать это. Это был лучший мир, в котором я жил сейчас. Это было лучше. Теперь мне было лучше. Это было так, как будто я был болен и выздоравливал после болезни. Но, возможно, это было неправдой. Я просто был глупым ребёнком. И эгоистичным.

Может быть, это и есть то, что значит быть мужчиной. Ладно, так что, возможно, я ещё не был мужчиной. Но, может быть, я был уже ближе к тому, чтобы им быть.

Я больше не был мальчиком, это точно.

Я ЕХАЛ ПО лесной тропинке в поисках места для лагеря. Данте был погружён в свои мысли. В любом случае, я не очень полагался на него. На дороге была развилка, которая вела к небольшой поляне. Она была идеальной. Из-за теней казалось, что уже поздно. Но я знал, что у нас не так много времени, прежде чем действительно стемнеет.

— Давай приступим к работе.

— Просто скажи мне, что делать.

— Впервые такое слышу от тебя.

Мы ухмыльнулись друг другу.

Там, где был последний костёр, по кругу лежали камни. Мы достали журналы, захваченные мною из дома. Я положил несколько поленьев туда, где ещё оставалось немного золы, и где лежало наполовину сгоревшее потушенное полено. Потом принёс жестяное ведро, наполненное ветками и растопкой.

— Как получилось, что ты принёс всё это из дома, когда мы могли бы собрать всё это здесь?

Я схватил немного земли и сжал её в кулаке.

— Всё сырое. Папа сказал, что мы должны быть подготовленными. Потому что никогда не знаешь наверняка, — я улыбнулся и бросил пригоршню грязи так, что она попала Данте прямо в грудь.

— Эй! — но Данте не уступил мне, поэтому мы играли в снежки из влажной почвы и бегали вокруг пикапа, пока, наконец, не устали.

— Нам не потребовалось много времени, чтобы испачкаться, верно?

Я пожал плечами.

— Мы приехали веселиться.

Данте смахнул немного земли с моего лица. Затем потянулся и поцеловал меня.

Мы стояли там и долго целовались. Я почувствовал, как всё моё тело дрожит. Я притянул его ближе, и мы продолжали целоваться. Наконец, я сказал:

— Нам нужно закончить разбивать лагерь. Пока не стемнело.

Данте наклонил голову и стукнул меня по плечу. Мы оба смотрели на собирающиеся тучи и прислушивались к отдалённым раскатам грома.

— Давай приступим к делу.

Вот оно, то чувство энтузиазма, которое всегда присутствовало в его голосе. Но было в нём что-то ещё. Что-то настойчивое и живое.

Мы сидели вокруг костра. Мы были в пальто, и холодный бриз грозил перерасти в порывистый ветер.

— Похоже, собирается шторм, — сказал Данте. — Думаешь, палатка выдержит?

Я кивнул.

— О, Данте, ты недоверчивый. Она выдержит.

— У меня есть сюрприз.

— Сюрприз?

Он пошёл в палатку и вернулся с бутылкой ликёра в руках. Он улыбался и выглядел очень довольным собой.

— Я украл это из винного шкафа отца.

— Ты сумасшедший мальчишка. Сумасшедший, безумный мальчишка.

— Они не узнают.

— Очень надеюсь.

— Ну, я подумал, что если бы я спросил, они могли бы сказать — да.

— Действительно?

— Они могли бы это сделать.

Я недоверчиво взглянуд на него.

— И ты знаешь, что они говорят: лучше просить прощения, чем просить разрешения.

— Серьёзно? — я покачал головой и улыбнулся. — Как тебе удается выходить сухим из воды с…

— Со всеми вещами, которые мне сходят с рук? Я Данте.

— О, это и есть ответ?

Поговорим о дерзком.

— Ну, порой я немного дерзкий.

— Ты украл бурбон у своего отца.

— Мелкая кража не делает меня вором. Она делает меня бунтарем.

— Ты свергаешь правительство своего отца?

— Нет, я беру у богатых и даю бедным. Он богат бурбоном, а мы бедны им.

— Это потому, что мы несовершеннолетние. И твоя мать собирается расправиться с тобой.

— Расправа — это слишком сильное слово.

— Не могу поверить, что ты украл целую бутылку бурбона у своего отца. Это потому, что тебе нравится драма?

— Я не люблю драму. Просто хочу чувствовать себя живым, раздвигать границы и тянуться к небу.

— Да, ну, если ты выпьешь достаточно бурбона, то будешь стоять на коленях на земле.

— Ладно, закончим с этим разговором. Мужчина, которого я люблю, не поддерживает меня.

— Что ты там говорил о том, что не любишь драмы?

Он проигнорировал мой вопрос.

— Я наливаю себе выпить. Если ты не хочешь принять участие в распитии краденого ликёра, тогда я с радостью выпью один.

Я потянулся за пластиковым стаканчиком и протянул его ему.

— Наливай.

Мы сидели на складных стульях рядом друг с другом. Мы целовались, а потом говорили. Мы, конечно, пили наш очень взрослый напиток из бурбона и колы. Хотя я не был уверен, действительно ли взрослые пьют бурбон с колой. И, на самом деле, мне было наплевать. Я был просто счастлив слушать, как Данте говорит, и чувствовать, как он наклоняется ко мне, а затем целует. Были только я, он, темнота вокруг нас, угроза шторма, и ещё был костёр. Казалось, что Данте появляется из темноты, его лицо сияет в свете огня. Я никогда не чувствовал себя таким живым и думал, что никогда никого и ничего не полюблю так сильно, как любил Данте в этот самый момент. Он был картой мира и всем, что имело значение.

А потом наши поцелуи стали серьёзными. То есть они были очень серьёзными. Настолько, что всё моё тело дрожало. Я не хотел останавливаться и обнаружил, что стону, и Данте тоже стонал. Это было так странно, так красиво, так необычно, и мне нравились эти стоны. А потом сверкнула молния, мы оба отскочили назад и рассмеялись. Тут начался дождь, и мы побежали в палатку.

Мы слышали, как дождь барабанит по палатке, но внутри было безопасно. Каким-то образом шторм заставил нас чувствовать себя в безопасности. Мы целовались и снимали друг с друга одежду. Ощущение кожи Данте на моей коже, шторм, молния, гром, казалось, исходили от меня, и я никогда не чувствовал себя таким живым. Всё моё тело тянулось к нему, к его вкусу и запаху. Я никогда не знал этого, этого ощущения тела, этой любви, этой вещи, называемой желанием, которая была голодом. Я не хотел, чтобы это заканчивалось. Потом было электричество, которое выстрелило сквозь меня, и я подумал, что, может быть, это было похоже на смерть. Я не мог дышать и упал обратно в объятия Данте, а он продолжал шептать моё имя: — Ари, Ари, Ари. Я тоже хотел прошептать его имя, но у меня не было слов.

И я обнял его.

И я прошептал его имя.

И я заснул, обнимая его.

Когда я проснулся, уже рассвело.

Я чувствовал спокойствие этого дня.

Я слышал ровное дыхание мальчика, спящего рядом со мной. Но в тот момент он казался мне больше похожим на мужчину. И моё собственное тело, казалось, не принадлежало мальчику. Больше нет. Я действительно думаю, что есть моменты, которые меняют тебя, моменты, которые говорят тебе, что ты никогда не сможешь вернуться к тому, с чего начал. Ты не хочешь возвращаться к тому, кем ты был раньше, потому что ты стал кем-то другим. Я уставился на Данте. Изучал его лицо, шею, плечи.

Я накрыл его и медленно отодвинулся. Не хотел его будить.

Я расстегнул молнию на палатке. Воздух был холодным, когда вышел на солнечный свет голым. Холодный ветерок коснулся тела, и я задрожал. Но я не возражал. Я никогда не замечал своего собственного тела, так, как сейчас. Это было так ново, я чувствовал себя как ребёнок, который издал звук, а потом внезапно понял, что у него есть голос. Это было так. Это был своего рода трепет, которого я никогда не испытывал, и я знал, что, возможно, никогда больше не испытаю. Я просто стоял там. Не улыбаясь, не смеясь, а просто стоя там так тихо, как только мог.

Я сделал вдох. Потом ещё один.

Тогда я почувствовал смех, раздающийся во мне, которого я никогда раньше не ощущал. Я почувствовал себя сильным. На мгновение я почувствовал, что никто в мире никогда не сможет причинить мне боль.

И да, я был счастлив. Но это было больше, чем просто счастье. Я подумал, что это, должно быть, то, что моя мать называла радостью.

Вот что это было. Радость.

Ещё одно слово, которое росло внутри меня.

Когда Данте проснулся, я лежал рядом с ним. Он улыбнулся мне, и я провёл большим пальцем по его лицу.

— Привет, — прошептал я.

— Привет, — прошептал он в ответ. Не знаю, как долго мы лежали так, уставившись друг на друга, не желая говорить, потому что все, что мы сказали бы, было бы неправильным. Неправильным, потому что любое слово, которое мы использовали бы, испортило бы тишину и её красоту. Да, это правда, что слова могут привести к пониманию. Но они тоже могут привести к недоразумениям. Слова были несовершенными.

Это молчание между мной и Данте было идеальным. Но молчание должно было когда-нибудь быть нарушено. И как раз в тот момент, когда я собирался что-то сказать, Данте произнёс:

— Пойдём прогуляемся.

Я смотрел, как он одевается в палатке, и мне было всё равно, что он заметил.

— Тебе нравится наблюдать за мной?

— Нет. Мне просто больше нечем заняться, — я одарил его улыбкой.

— Это было так мило с твоей стороны.

— Да?

Он закончил завязывать теннисные туфли, а затем наклонился и поцеловал меня.

Мы расправили спальные мешки, одеяла и подушку Данте.

— Мне нужна моя подушка.

Мне понравилась его подушка. Она пахла им.

Мы умылись, почистили зубы и причесались, используя боковые зеркала грузовика. Данте потратил много времени, расчёсывая волосы пальцами, хотя казалось, что он никогда этого не делал. Как будто ветерок всегда танцевал в его волосах.

Иногда мне казалось, что я долго спал, а когда я встретил Данте, то начал просыпаться, и видеть не только его, но и подлый, ужасный и удивительный мир, в котором я жил. Мир был страшным местом для жизни, и он всегда будет таким, но вы можете научиться не бояться его. Думаю, мне нужно было решить, что было более реальным: страшные вещи или… или Данте. Данте, он был самым реальным существом в мире.

Я стоял, прислонившись к грузовику, а Данте махал рукой у меня перед глазами.

— Эй, Ари, где ты?

Его вопрос был мягким и добрым, и я прижался своей головой к его.

— В своих мыслях.

— О чëм ты думал?

— На самом деле я думал о твоих родителях.

— Вау. Это в некотором роде мило.

— Ну, твои мама и папа в некотором роде милые.

Он улыбнулся. Он казался таким живым и ярким на солнце. Я подумал об одном из его виниловых альбомов. Я не запомнил название песни, но помнил чистый голос, полный меланхолии. Там была какая-то строчка о цветах и о том, как они тянутся к любви, и что они будут тянуться так вечно. Это был Данте. Он тянулся к любви. А я тянулся к нему. Но я не знал об этой вечной штуке.

Что было вечностью?

Данте взял меня за руку, мы пошли по тропинке. Было тихо, и мы могли слышать журчание ручья вдалеке.

— Мне здесь нравится, — сказал Данте. — Так безлюдно.

— Не думаю, что это подходящее слово.

— Я тоже. Но ты понял, что я имел ввиду.

— Да, — сказал я.

Не думаю, что мы действительно смотрели на пейзаж, и не думаю, что кого-то из нас заботило, куда мы направлялись. Это не имело значения. Мы просто шли по тихой, пустынной тропинке, по которой никогда раньше не ходили, и хотя она была пустынной, она не казалась одинокой. И, казалось, не имело значения, что в этой тропинке не было ничего знакомого, потому что я не боялся. Может быть, мне следовало бояться, но я не боялся. Но я подумал, что Данте, возможно, боится, поэтому спросил его:

— Ты боишься заблудиться?

— Нет, — сказал он.

— Я не знаю, куда, черт возьми, мы направляемся.

— Тебя это волнует?

— Не очень.

— Мне тоже, на самом деле, все равно. И, кроме того, невозможно потеряться, когда я с тобой.

— Нет. Это просто означает, что если я потеряюсь, ты тоже потеряешься.

— Итак, если я потерян с тобой, я не чувствую себя потерянным, а значит, я не потерян, — он рассмеялся. Его смех в тот момент напомнил мне шелест листьев, когда ветер проносился прямо мимо них. — Видишь ли, мы не должны бояться заблудиться, потому что заблудиться невозможно, ведь мы. Держимся. За. Руки.

Я только ухмыльнулся. Да, мы держались за руки, и он открывал для себя руки, мои руки, он открывал для себя страну по имени Ари, а я открывал для себя страну по имени Данте. И все казалось таким безмятежным. Это было то самое слово.

Я вспомнил Данте на его кровати и меня, сидящего на большом стуле, когда он читал определение этого слова из потрепанного словаря: — Спокойный, мирный, невозмутимый, беззаботный. — С нами всё понятно, Ари, — сказал он тогда. — Ни один из нас не является ни тем, ни другим.

Он был прав. Ни он, ни я не были безмятежны по натуре. Я, моя голова всегда была забита слишком многими вещами, а Данте, его голова всегда создавала какое-то искусство. Его глаза были похожи на фотоаппараты, которые делали снимки и запоминали всё.

Мы пошли вдоль ручья, который образовал небольшой пруд, оба посмотрели друг на друга, а потом рассмеялись. Это было так, как если бы мы устраивали соревнование, чтобы посмотреть, кто первым снимет с себя одежду. Данте прыгнул в воду и заорал:

— Чëрт! Здесь холодно.

Я прыгнул следом. Было холодно. Но я ничего не кричал.

— А, — сказал я. — Ты называешь это холодом?

Мы начали брызгать друг на друга, а потом я обнаружил, что держу его, пока он дрожал.

— Возможно, это была не такая уж хорошая идея, — сказал он.

Он наклонился ко мне.

Солнце освещало маленькую поляну, и я указал на большой камень на краю пруда.

— Давай обсохнем вон там.

Мы лежали на тёплом камне, пока не высохли. Данте перестал дрожать. Я лежал с закрытыми глазами. А потом услышал смех Данте.

— Ну, вот мы и здесь, два голых парня. Интересно, что бы сказала мать.

Я открыл глаза и посмотрел на него. А потом обнял и поцеловал.

— Ты думаешь о матери? Это было не то, о чём думал я, — а потом я снова поцеловал его.

Я целовал и целовал его. Я целовал его.

Мы не проронили ни слова, пока возвращались в наш палаточный лагерь. Я поймал себя на том, что задаюсь вопросом, о чëм он думает. И полагаю, ему было интересно, о чëм думаю я. Но иногда не обязательно знать эти вещи.

Думаю, Данте хотел знать обо мне всё. И я был рад, что сегодня он не хотел знать всего.

Он взял меня за руку и посмотрел на меня.

Я знал, о чëм он говорил. Он говорил:

— Я люблю твою руку.

Да, слова могут быть сильно переоценены.

Когда мы вернулись в лагерь, был ещё ранний полдень. И казалось, что, возможно, будет послеполуденная гроза. После того, как мы поели, Данте спросил меня, о чëм я думаю.

— Я подумал, может быть, нам стоит вздремнуть.

— Я думал о том же самом.

Когда я лежал, обнимая Данте, я поймал себя на том, что шепчу:

— Я скучаю по Ножке.

— Я тоже. Я бы хотел, чтобы она прибежала. Думаешь, с ней всё в порядке?

— Да. Она крепкая собака. Может быть, она научится мириться с кошками.

— Это не просто.

— Знаешь, иногда я думаю, что эта собака спасла мне жизнь.

— Как ты спас мою.

— Ты серьёзно?

— Прости.

— Я имею в виду, я чувствовал себя таким одиноким. То есть, более одиноким, чем я когда-либо. Я бежал перед твоим домом. И вот она была там, Ножка, и она последовала за мной домой. Мне нужна была эта собака. Я нуждался в ней. Она удивительная собака. Верная, умная и дружелюбная. Даже моя мама любит её.

— Твоя мама не любит собак?

— О, она любит собак. Ей просто не нравится, когда они в доме. Но каким-то образом она просто позволила всему этому случиться. Иногда мне кажется, что мама любит эту собаку больше, чем я. Просто не подает виду.

— Мамы могут быть такими, — пробормотал он. Я знал, что он засыпает. А потом я тоже задремал.

Не знаю, как долго я спал. Мне снился сон, и я, должно быть, кричал, потому что Данте тряс меня, чтобы разбудить.

— Это всего лишь сон, Ари. Всего лишь сон.

Я наклонился к нему.

— Он был о брате. Мне уже снился этот сон раньше. Как будто он не хочет оставлять меня в покое.

— Ты хочешь поговорить об этом?

— Нет. Я не… я не могу… я не могу говорить об этом.

Я позволил ему обнять меня. Даже несмотря на то, что я не хотел, чтобы меня держали.

— Уже темнеет, — сказал я.

— Я уже развел огонь.

Я посмотрел на него.

— Я быстро учусь.

— Посмотри на себя. Данте — бойскаут.

— Заткнись.

Мы жарили хот-доги на огне. Мы не говорили ни о чëм важном, что означало, что мы говорили о школе, о том, в какие школы мы, возможно, хотели бы пойти. Данте хотел поступить в Колумбийский университет или в тот колледж в Огайо, в Оберлине. А потом мы замолчали. Может быть, не хотели думать, что, вероятно, не будем жить в одном городе до конца наших жизней, и не будем вместе, и что бы ни значили Ари и Данте, Ари и Данте не означали — навсегда. Мы притихли. А потом Данте достал два пластиковых стаканчика и налил каждому из нас по напитку, бурбону и коле. Они были немного крепкими, и думаю, я чувствовал себя немного, ну, немного пьяным.

— Думаю, что пойду в UT, ^[1]— он улыбнулся мне, когда сказал это.

Я улыбнулся в ответ, и мы подняли тост.

— Выпьем за нас и UT, — сказал он.

— Я выпью за это.

Не думаю, что кто-то из нас верил, что Ари, Данте и UT когда-нибудь произойдут. Да, слова на ветер. Люди любили бросать слова на ветер.

Мы не обращали внимания на погоду. И вдруг раздался раскат грома, молния осветила темноту. Потом начался ливень. Мы побежали к палатке и засмеялись. Я зажег свечу, и мягкий свет сделал все мягким, но казалось, что вокруг нас были тени.

Данте потянулся ко мне. Он поцеловал меня.

— Не возражаешь, если я тебя раздену?

Это слишком сильно напомнило мне о том времени, когда он мыл меня губкой, когда я не мог пошевелить руками или ногами. Но я не хотел жить в том времени или в том моменте поэтому поймал себя на том, что говорю:

— Нет, не возражаю

Я почувствовал, как он расстегивает мою рубашку.

Я почувствовал его пальцы на своей коже.

Я чувствовал его поцелуи. И я отдался. Я просто отдался.

Техасский университет в Остине или The University of Texas at Austin (UT) — государственное высшее учебное заведение в США

ПО КАКОЙ-ТО ПРИЧИНЕ МЫ ОБА проснулись в игривом настроении. Может быть, нас разбудил звук поющего сердца. Мысль о поющем сердце никогда раньше не приходила мне в голову. Данте пытался пощекотать меня. Я ненавидел это, но мне почему-то было весело. А когда я взял верх и стал щекотать его, он смеялся и кричал:

— Остановись! Стоп!

А потом мы вроде как целовались, и я думал, что это не такое уж и плохое начало дня.

Мы смахнули с палатки как можно больше капель дождя и сложили её. Потом упаковали всё в кузов пикапа. Я медленно ехал по грязи, надеясь не застрять. Медленно-медленно мы вернулись на более широкую дорогу, которая уже не была такой грязной, а затем выехали и на главное шоссе.

— Хочешь заехать в Клаудкрофт позавтракать?

— Да, и тогда на обратном пути мы сможем увидеть Эмму.

Данте заказал клубничные блинчики. Я заказал яичницу с беконом, пшеничный тост и сальсу на гарнир. Он выпил стакан апельсинового сока, а я выпил две чашки кофе.

— Я не особо люблю кофе.

Это меня не удивило.

— А я люблю. Оно на самом деле мне нравится.

Данте скорчил гримасу.

— И ты пьешь чёрный? Фу. Он горький.

— Мне нравится горькое.

— Не думаю.

— Всё в мире не может быть сладким.

— Как я?

— Ты нарываешься.

Он одарил меня дурацкой улыбкой.

— Ты придурок.

— Это к чему ты клонишь?

Я потянулся за бумажником, когда пришёл чек.

— Убери деньги, — сказал Данте. — Это за мой счёт.

— Богатый человек. Откуда у тебя столько денег?

— Сэм.

— Сэм? Твой отец?

— Он сказал, что я должен за что-то заплатить, так как я ничего не добавлял.

— Ну, ты заплатил ликёром.

— Ха-ха, — он достал несколько купюр и расплатился с официанткой.

— Оставь сдачу себе, — сказал он, прям как богатый человек.

Я просто покачал головой и улыбнулся.

Мы вышли из ресторана и направились к галерее.

— Знаешь что, Ари? Мне трудно идти рядом с тобой и удерживаться от желания взять тебя за руку.

— Представь у себя в голове, что держишь меня за руку.

— Это нечестно. Смотри, — сказал он, указывая подбородком на мальчика и девочку, которые шли впереди нас, держась за руки. Мы наблюдали за ними, когда они остановились и поцеловались, улыбнулись друг другу, а затем продолжили идти, держась за руки. — Это, блядь, нечестно.

Я не знал, что сказать. Он был прав, но что с того? Большая часть остального мира смотрела на вещи не так, как мы. Мир смотрел бы на этого мальчика и ту девочку, улыбался и думал: — Как мило. Если бы мир увидел, что я и Данте делаем тоже самое, он поморщился бы и подумал: — Отвратительно.

Данте и я стояли в дверях галереи. Дверь была открыта, приглашая посетителей войти и взглянуть на произведения искусства. Эмма была погружена в свои мысли, читая — Нью-Йорк таймс. Я мог видеть заголовок: — Сталкиваясь с эмоциональными страданиями от СПИДа.

Она подняла глаза и улыбнулась.

— Аристотель и Данте, — сказала она. — Ну, теперь вы определенно выглядите так, как будто были в походе. Повеселились?

— Да, — сказал Данте. — Я никогда раньше не был в походе.

— Никогда?

— Я совсем не любитель гулять на свежем воздухе.

— Понимаю. Ты из тех, кто утыкается носом в книгу.

— Что-то в этом роде.

— Значит, Ари — любитель активного отдыха.

— Ну, думаю, можно и так сказать, — сказал я. — Когда я был ребёнком, мы ходили в поход два или три раза в год. Я действительно любил ходить в походы. Летом в Эль-Пасо так жарко. А, здесь, наверху, круто.

— Любишь ловить рыбу?

— Не очень. Но раньше я ходил с отцом. Думаю, мы оба больше читали, чем ловили рыбу. Настоящей рыбачкой в семье была моя мама.

В ней было что-то такое. Думаю, это была боль. Ей было больно из-за потери сына. Казалось, ей было больно, но это не делало её слабой. Почему-то я чувствовал, что она сильная. И упрямая. Она напомнила мне маму. И ту боль, которую она всё ещё переносила из-за моего брата. Он не был мертв, но она потеряла его.

— Я рада, что ты зашёл. У меня есть кое-что для тебя, — это была картина. Она завернула её. — Я хотела, чтобы это было у тебя, — Она протянула её Данте.

— Я не могу это принять. Это работа вашего сына. И…

— У меня дома есть работа, которой я больше всего дорожу. Остальное находится в галерее. Я хочу, чтобы это было у тебя. Но она для вас обоих.

— Как это?

— Ну, один из вас хранит её в течение года. А на следующий год она переходит к другому. Туда-сюда, вот так. — Она улыбнулась. — Вы можете делиться ею всю свою жизнь.

Данте улыбнулся.

— Мне нравится.

Мне это тоже понравилось.

Мы немного поговорили. Данте спросил, есть ли у неё муж.

— Однажды был. Я любила его. Не всем, кого ты любишь, суждено остаться в твоей жизни навсегда. Я ни о чём не жалею. Многие люди живут в своих ошибках. Я не из тех людей.

Я думал об этом. Я думал, что, возможно, я из тех парней, которые могут просто прожить свою жизнь на тех ошибках, которые совершили. Но, может быть, и нет. Думаю, я бы достаточно скоро это выяснил.

Они с Данте говорили о многих вещах, но я в основном слушал. Хотя на самом деле я не слушал, что они говорили. Не совсем. Я прислушивался к звуку их голосов. Я пытался услышать, что они чувствуют. Я пытался понять, что значит по-настоящему слушать, потому что я никогда не был хорошим слушателем. Я был слишком влюблён в то, о чём думал. Слишком влюблён в это.

Прежде чем мы ушли, она сказала нам всегда помнить о вещах, которые имеют значение, и что нам решать, что важно, а что нет. Она обняла нас обоих.

— И помните, что вы значите для вселенной больше, чем когда-либо узнаете.

КОГДА МЫ СПУСКАЛИСЬ с гор обратно в пустыню, у Данте на коленях лежал длинный жёлтый юридический блокнот. Он записывал ещё несколько предложений имени своего брата, чтобы дать его матери.

— Как думаешь, она вообще читает этот список?

— Конечно, читает.

— А как думаешь, насколько большим влиянием ты на самом деле обладаешь?

— Ну, уверен, что скоро узнаю. Что ты думаешь об этих именах: Родриго, Максимо, Себастьян, Серхио, Агустин или Сальвадор?

— Мне нравится Родриго.

— Мне тоже.

— Она может быть девочкой. Почему ты не хочешь сестру?

— Не знаю. Я просто хочу брата.

— Брат-гетеросексуал.

— Да. Именно.

— Думаешь, твои родители будут любить его больше, чем тебя?

— Конечно, нет. Но он подарит им внуков.

— Откуда ты знаешь, что он захочет детей? Откуда ты знаешь, что твои родители хотят внуков?

— Все хотят иметь детей. И все хотят иметь внуков.

— Не думаю, что это правда, — сказал я.

— В основном это правда, — у Данте было выражение лица, говорившее: — я уверен.

— Не уверен, что когда-нибудь захочу быть отцом.

— Почему нет?

— Не представляю себя отцом. Не то чтобы я действительно много думал об этом.

— Слишком занят, думая обо мне? — он ухмылялся.

— Да, должно быть, это так, Данте.

— Нет, я серьёзно, Ари. Ты бы не хотел быть отцом?

— Нет, я думаю, нет. Тебя это разочаровывает?

— Нет. Да. Нет, просто это…

— Просто ты думаешь, что с кем-то, кто не хочет иметь детей, что-то не так.

Данте ничего не сказал.

Я знал, что в этом нет ничего особенного. Но понял, что Данте может быть осуждающим. Раньше я этого за ним не замечал. Не то чтобы я был выше того, чтобы быть осуждающим. Все были такими. И особенно люди, которые утверждали, что это не так. Наверное, я думал, что Данте был выше этого. Но он был простым смертным, как и все остальные. Эй, он не был идеален. Ему и не нужно было быть таким. Я чертовски уверен, что он не был идеальным. Даже близко. И он любил меня. Несовершенного, испорченного меня. Милый. Сладкий. Вау.

Я ХОТЕЛ СПРОСИТЬ ДАНТЕ, что он знает о СПИДе. Я хотел спросить его, думал ли он об этом. Более четырех тысяч геев умерли от него. Я смотрел новости с родителями за два дня до того, как мы с ним отправились в поход. Мы видели изображения бдений при свечах в Сан-Франциско и Нью-Йорке, но потом мы не говорили об этом. Часть меня была рада, что не было какой-то дискуссии. И я знал, что Данте что-то знал об этом, потому что его родители постоянно говорили о вещах, которые происходили в мире.

Я задавался вопросом, может быть, мы с Данте просто не были готовы говорить о чём-то, что, вероятно, повлияет на наши жизни. И почему, чёрт возьми, я думал об этом именно тогда, когда мы были на окраине города?

Когда я заехал на подъездную дорожку, моя мама и Ножка сидели на ступеньках крыльца. Мама читала книгу.

Ножка села и залаяла. Я думал о том дне, когда нашел её. Я подумал о себе, о своих ногах в гипсе. Я сел рядом с ней и поцеловал её в макушку.

Данте наклонился и обнял мою маму.

— Мило, — сказала она. — От вас обоих пахнет дымом.

Данте улыбнулся.

— Ари превратил меня в настоящего туриста, — он сел на ступеньки крыльца и начал гладить Ножку.

Я закатил глаза.

— Да, я превратил Данте в обычного скаута.

Из дома вышел отец.

— Я вижу, ты вернулся целым и невредимым, — он посмотрел на Данте. — Он не был слишком строг с тобой?

— Нет, сэр. И я научился ставить палатку.

Умник во мне почти хотел сказать: — и мы также научились заниматься сексом. Внезапно мне стало немного стыдно за себя. Я почти почувствовал, что краснею. Стыд. Откуда взялось это слово? На какое-то мгновение я почувствовал себя грязным. Я чувствовал себя так, словно сделал что-то очень, очень грязное.

Было так легко просто быть с Данте. Когда мы соприкоснулись, казалось, что это было что-то чистое. Что было нелегко, так это научиться жить в этом мире со всеми его суждениями. Эти суждения сумели проникнуть в моё тело. Это было всё равно, что плавать в шторм на море. В любую минуту ты можешь утонуть. По крайней мере, мне так казалось. Одну минуту море было спокойным. А потом разразился шторм. И проблема, во всяком случае, со мной, заключалась в том, что буря жила внутри меня.

Было хорошо вернуться в свой собственный грузовик. Данте начал снимать обувь.

— Тебе не кажется, что было бы лучше, если бы ты появился в теннисных туфлях?

Данте улыбнулся. Затем завязал шнурки на ботинках.

Я взглянул на Данте, когда остановился перед его домом.

— Готов держать удар?

— Как я уже сказал, они, вероятно, даже не заметили.

Я пожал плечами.

— Я думаю, мы это выясним. Если только ты не хочешь пойти один.

Он бросил на меня взгляд.

— О, какого чёрта, заходи и поздоровайся с моими мамой и папой.

Мистер Кинтана сидел в кресле и читал книгу, а миссис Кинтана читала журнал. Они оба подняли головы и улыбнулись нам, когда мы вошли.

— Я чувствую запах дыма отсюда, — сказала миссис Кинтана.

— Как прошёл поход?

Я посмотрел на мистера Кинтану.

— Данте быстро учится.

— Он такой.

Выражение лица миссис Кинтаны сказало мне, что она вот-вот уронит молоток. Она не выглядела сердитой. У неё просто был такой взгляд, я не знаю, как у кошки, собирающейся поймать мышь.

— Разве ты не собираешься спросить нас о том, чем мы занимались с тех пор, как ты уехал?

— Ну, если честно, мам, нет, — Данте знал, что это произойдет. У него было это — О черт, меня раскусили выражение лица.

— Ну, пару ночей назад у нас были друзья.

— Да, именно, — сказал мистер Кинтана. — И я купил бутылку Maker's Mark специально для этого случая. Это любимый бурбон моего друга, — он взглянул на миссис Кинтану.

— И когда я подошла к бару с напитками… — Миссис Кинтана сделала паузу, — Нам действительно не нужно продолжать эту историю, не так ли, Данте?

Я должен был отдать Данте должное. Возможно, он чувствовал себя крысой, попавшей в ловушку, но не показывал этого.

— Ну, дело вот в чём, — начал Данте. Миссис Кинтана уже закатывала глаза, а мистер Кинтана ничего не мог с собой поделать: он всё улыбался и улыбался. — Я подумал, что было бы неплохо, если бы у нас было что-нибудь, чтобы согреться, потому что в горах становится холодно, и я действительно не думал, что ты будешь возражать…

— Остановись прямо здесь, — сказала миссис Кинтана. — Я точно знаю, к чему ты клонишь. Ты собирался сказать: — Что ж, и если ты возражаешь, лучше попросить прощения, чем спрашивать разрешения.

У Данте было дерьмовое выражение лица.

— Данте, я знаю тебя вдоль и поперек. Я знаю твои добродетели и я знаю твои пороки. И один из пороков, над которым тебе нужно поработать, заключается в том, что ты думаешь, что можешь отвертеться от чего угодно. Это ужасное качество, Данте, и ни от кого из нас ты его не унаследовал.

Данте уже собирался что-то сказать.

— Я ещё не закончила. Мы уже говорили об употреблении веществ, изменяющих настроение, включая алкоголь, и ты знаешь правила. Я знаю, что тебе не нравятся правила, и я не знаю мальчиков твоего возраста, которым они нравятся, но то, что тебе не нравятся правила, не является веской причиной для того, чтобы ты их нарушал.

Данте достал бутылку из своего рюкзака.

— Видишь, мы почти ничего не выпили.

— Ты хочешь похвалы за это, Данте? Ты украл бурбон отца. И ты несовершеннолетний. Итак, технически, вы нарушили два закона.

— Мам, ты шутишь, да?

Данте посмотрел на отца.

Затем мистер Кинтана сказал:

— Данте, ты бы видел выражение своего лица.

А потом он расхохотался. И миссис Кинтана расхохоталась, а потом и я расхохотался.

— Очень забавно. Ха-ха-ха. — а потом он посмотрел на меня. — Вот почему ты хотел зайти, не так ли? Чтобы посмотреть, будет ли какой-нибудь фейерверк. Ха! Ха! — Он подхватил свой рюкзак и направился наверх.

Я как раз собирался последовать за ним, но миссис Кинтана остановила меня.

— Оставь его в покое, Ари.

— Разве мы не были немного подлыми, когда смеялись?

— Нет, мы не были немного подлыми. Данте всё время разыгрывает нас. Он ожидает, что все будут хорошими спортсменами. И он, как правило, тоже хороший спортсмен, но не всегда. И иногда ему нравится приправлять нашу жизнь небольшой драмой. В этом нет ничего особенного, и я думаю, он это знает. И, говоря как его мать, Данте должен усвоить, что не он устанавливает правила. Данте нравится быть главным. Я не хочу, чтобы он превратился в человека, который думает, что может делать всё, что ему нравится. Я не хочу, чтобы он когда-нибудь поверил, что он центр вселенной.

Я кивнул.

— Поднимайся, если хочешь. Только не обижайся, если он не откроет дверь, если ты постучишь.

— Могу я положить записку под его дверь?

Миссис Кинтана кивнула:

— Это было бы просто замечательно.

Мистер Кинтана протянул мне ручку и желтый блокнот для заметок.

— Мы дадим тебе немного уединения.

— Вы хорошие люди, — сказал я. Это было не очень уместно с точки зрения Ари. Тем не менее, эти слова слетели с моих губ.

— Ты тоже хороший человек, Ари, — сказала миссис Кинтана. Да, она была какой-то особенной.

Я сидел в кабинете отца Данте, раздумывая, что написать. И вот, наконец, я просто написал: — Данте, ты подарил мне три лучших дня в моей жизни. Я не заслуживаю тебя. Не заслуживаю. С любовью, Ари. Я поднялся по лестнице, подсунул записку под его дверь, затем вышел сам. По дороге домой я думал о Данте, о том, как я чувствовал, словно гром и молния пронзали моё тело, когда я целовал его и прижимался к нему, и каким странным и прекрасным было моё тело, и как моё сердце казалось таким живым. Я слышал разговоры о чудесах, но никогда не знал, что это такое. Я подумал, что теперь мне кажется, я знаю о них всё. И я подумал о том, что жизнь подобна погоде, она может меняться, и что у Данте были настроения, чистые, как голубое небо, а иногда они были мрачными, как шторм, и что, возможно, в чем-то он был таким же, как я. Возможно, это было не так уж хорошо, но, может быть, это также было не так уж плохо. Люди были сложными существами. Я был сложным человеком. Данте тоже был сложным. Люди — они были приобщены к тайнам Вселенной. Что имело значение, так это то, что он был оригиналом. Что он был красивым, человечным и настоящим. Я любил его и не думал, что что-то когда-нибудь это изменит.

КОГДА Я ВОШЁЛ В дом, мать улыбнулась мне. Она держала телефон и направила его на меня. Я взял его. Я знал, что это был Данте.

— Привет, — сказал я.

— Я просто хотел сказать… я просто хотел сказать, что люблю тебя.

И никто из нас ничего не говорил, мы просто слушали тишину на другом конце провода. А потом он сказал:

— И я знаю, что ты тоже меня любишь. И хотя я не в таком уж хорошем настроении, это не имеет большого значения, потому что настроение — это всего лишь настроение, — затем он повесил трубку.

Я почувствовал на себе взгляд матери.

— Что? — спросил я.

— Ты выглядишь таким красивым прямо сейчас.

Я покачал головой.

— Мне нужно принять душ.

— Верно.

Я заметил, что мама выглядела немного задумчивой, почти грустной.

— Что-то не так, мам?

— Нет, ничего.

— Мама?

— Мне просто немного грустно.

— Что случилось?

— Твои сёстры переезжают.

— Что? Почему?

— Рикардо и Роберто работали над каким-то проектом. И их перевели в Тусон.

— Разве не странно, что сёстры вышли замуж за мужчин, которые работают вместе?

— В этом нет ничего странного. Я полагаю, это необычно тем, что нечто подобное случается не очень часто. Но они хорошие друзья, и это работает на твоих сестёр. Они неразделимы. Эта работа — большая возможность. Они химики, и то, что они делают, для них не просто работа.

Я кивнул.

— Значит, они такие же, как ты.

Она посмотрела на меня.

— Я имею в виду, что преподавание — это не просто работа для тебя.

— Конечно, нет. Преподавание — это профессия, но есть некоторые люди, которые с этим не согласны. Вот почему нам так хорошо платят.

Мне понравился сарказм матери. Но мне не очень понравилось то, что он был направлен в мою сторону.

— Когда они уезжают?

— Через три дня.

— Три дня? Довольно быстро.

— Иногда всё происходит быстро. Слишком быстро. Наверное, я просто не ожидала этого. Я буду скучать по ним. Я буду скучать по детям. Знаешь, жизнь часто подкидывает тебе кручёные мячи. Наверное, я не очень-то умею их отбивать. Так и не научилась до конца входить в поворот.

Я не знал, что сказать. Я не хотел говорить ничего глупого, вроде того, что они не будут очень далеко. Кроме того, не было ничего плохого в том, чтобы грустить. Это было нормально — грустить о некоторых вещах. И иногда мне было нечего сказать, но мне было невыносимо видеть её такой грустной. Грустила мама не очень часто. Я подумал о стихотворении, которое она вставила в рамку в ванной. И я поймал себя на том, что повторяю ей это стихотворение:

— Некоторые дети уходят, некоторые дети остаются. Некоторые дети никогда не находят свой путь.

Она посмотрела на меня, почти улыбаясь, почти на грани слёз.

— Ты нечто особенное, Ари.

— Мои сёстры — это те, кто уезжает. Мой брат, он единственный, кто так и не нашёл своего пути. И, мам, я думаю, я тот, кто остаётся.

Я видел, как слёзы матери текли по её лицу. Она положила руку мне на щёку.

— Ари, — прошептала она, — Я никогда не любила тебя больше, чем сейчас.

Я долго принимал горячий душ, и когда мыл своё тело, подумал о Данте. Я не думал о нём нарочно. Он просто был там, в моей голове. Ножка лежала в изножье кровати. Она больше не могла прыгать. Поэтому я поднял её и положил на кровать. Она положила голову мне на живот, и я сказал ей:

— Ты лучшая собака в мире, Ножка. Самая лучшая собака на свете, — она лизнула мою руку. И мы оба заснули.

Я видел сон о брате, о сёстрах и обо мне. Мы сидели за кухонным столом, разговаривали и смеялись, и все мы выглядели очень счастливыми. Когда я проснулся, я улыбался. Но я знал, что это был всего лишь сон, и также знал, что он никогда не сбудется. Жизнь не была кошмаром, но и хорошим сном не была тоже. Жизнь вовсе не была сном. Она была тем, в чём мы все должны были жить. Как я собирался прожить свою жизнь? И Данте, на что была бы похожа моя жизнь без него?

Я проснулся рано, и Ножка пошла на кухню, следуя за мной. Я сварил кофе, выпил немного апельсинового сока и достал дневник:

Дорогой Данте,

Я не знаю, почему я не хотел говорить об этом с тобой, хотя мы оба понимали, что сын Эммы умер от СПИДа. Я мало что знаю об этой болезни, но я знаю, что именно так умирают геи. Я смотрю новости по вечерам со своими родителями, и никто из нас никогда не разговаривает. Твоя мама, вероятно, много знает об этом. Я не знаю, видели ли вы заголовок в — Нью-Йорк таймс, который читала Эмма, в котором говорилось: — Сталкиваясь с эмоциональными страданиями от СПИДа. Я слышал, как папа сказал маме, что четыре тысячи мужчин умерли от этой болезни. Мать сказала, что это было нечто большее. Сорок тысяч геев, Данте. Я думаю, печаль Эммы и то, как грациозно она справилась со своим горем, действительно тронули меня. А вчера, когда мы вернулись и погрузились в наши маленькие драмы, то забыли о картине, которую она нам подарила. Я думаю, мы должны повесить её сегодня в твоей комнате.

Мир для нас небезопасен. Есть картографы, которые пришли и составили карту мира таким, каким они его видели. Они не оставили нам места, чтобы написать наши имена. Но вот мы здесь, мы в этом. В этом мире, который нас не хочет, в мире, который никогда нас не полюбит, в мире, который предпочел бы уничтожить нас, а не освободить для нас место, хотя места в нём более чем достаточно. Для нас нет места, потому что уже решено, что изгнание — наш единственный выбор. Я читал определение для этого мира, и я не хочу, чтобы это слово жило внутри меня. Мы появились на свет, потому что так хотели наши родители. Я думал об этом, и в глубине души я знаю, что родители привели нас в этот мир по самым чистым причинам. Но независимо от того, как сильно они любят нас, их любовь никогда не приблизит мир ни на дюйм к тому, чтобы приветствовать нас. Мир полон людей, которые глупы, подлы, жестоки, вспыльчивы и уродливы. Я думаю, что в мире, в котором мы живём, есть такая вещь, как истина, но я чертовски уверен, что не знаю, что это такое. И есть дохрена придурков, которые думают, что это нормально — ненавидеть того, кого они хотят ненавидеть.

Ты центр моего мира и это пугает меня, потому что я не хочу растворяться в тебе. Я знаю, что никогда не расскажу тебе ничего из этого, потому что, ну, потому что есть вещи, которые мне просто нужно сохранить. У мужчин, умирающих от СПИДа, есть плакат с надписью — молчание = смерть. Мне кажется, я знаю, что это значит. Но для такого парня, как я, тишина может быть местом, где я свободен от слов. Ты понимаешь это, Данте? До того, как я встретил тебя, я ничего не думал о словах. Они были невидимы для меня. Но теперь, когда слова видны, я думаю, что они слишком сильны для меня.

Теперь моя голова загромождена словами, загромождена любовью и загромождена слишком большим количеством мыслей. Интересно, узнают ли когда-нибудь такие люди, как я, на что похож мир?

Я закрыл дневник и допил кофе. Потом переоделся в спортивную одежду. На лице Ножки было печальное выражение.

Я поднял глаза и заметил, что мама наблюдала за мной.

— Снова разговариваешь с собакой?

— Да.

— Я читала, что люди, которые разговаривают с собаками, более сострадательные, — она расчесала мои волосы пальцами. — Удачной пробежки.

Мне хотелось поцеловать её в щеку. Но я этого не сделал.

Я побежал. Я бежал так, как никогда раньше не бегал. Я убежал, может быть, от гнева, а может быть, и от любви. Или, может быть, потому что бегать не всегда было плохо. Можно бежать и убегать до тех пор, пока ты снова не вернёшься домой.

Я СМОТРЕЛ НОВОСТИ с отцом.

Это был способ провести с ним время.

И то, что он смотрел в новостях, действительно вывело его из себя. Я никогда по-настоящему не видел его гнев, и был рад, что он сердился не на меня. Они взяли интервью у ветерана, который нападал на всех протестующих, маршировавших по улицам Сан-Франциско. Мужчина сказал, что он развязал войну не для того, чтобы все эти извращенцы могли получить свой шанс проявить неуважение к собственному правительству и разгромить улицы. — Пусть они переедут в Китай.

И отец сказал:

— Хотел бы я усадить этого засранца прямо здесь, в этой гостиной, и поговорить с ним как мужчина с мужчиной, ветеран с ветераном. Он бы не разговаривал как такой надменный засранец. Я заставлял бы его читать Конституцию и Билль о правах вслух, просто чтобы я знал, что он это понимает. Потому что, очевидно, он никогда не читал эти чёртовы штуки.

Он встал со своего стула и снова сел. Затем снова встал. И снова сел.

— Меня бесит, когда люди ведут себя как эксперты, только потому что они сражались на войне. Они назначают себя говорить от имени всех нас. И теперь этот мудак думает, что у него есть право приглашать людей переезжать в Китай. Я скажу вам кое-что о многих из нас, ветеранов: мы любим жаловаться на наше правительство. То, что только ветераны заслужили право делать это — чушь собачья.

Я и забыл, как сильно отец любил ругаться.

— Те люди, которые маршируют в Сан-Франциско, не извращенцы, они граждане, что умирают от эпидемии, которая унесла больше жизней, чем было убито на войне, в которой он и я сражались. А правительство и пальцем не пошевелит, чтобы помочь. Почему? Потому что они геи, и я думаю, для некоторых это означает, что они не люди. Но когда мы ввязались в войну, они сказали нам, что мы сражаемся, чтобы защитить свободы, которые у нас есть. Они не сказали нам, что мы боремся только за людей, которые согласны с какой бы, чёрт возьми, ни была наша политика.

— Знаешь, я видел, как много молодых людей погибло на той войне. Я держал на руках не одного умирающего молодого человека. И некоторые из них были ненамного старше тебя. Они умерли, их кровь пропитала мою форму, их губы беззвучно стучали под горячим дождем в джунглях. Им не довелось умереть в своей собственной стране. Они умерли на земле, которая им не принадлежала. И они умерли с вопросом в глазах. Они были мужчинами не более часа, и они умерли на руках другого солдата, который был единственной семьей, которая у них была. Чёрт возьми, они должны были быть дома, играть в баскетбол или целовать своих подруг или парней, целовать всех, кого они любили. Я знаю, что на многих из нас, участвовавших в войнах нашей страны, смотрят как на героев. Но я знаю, кто я такой и я не герой. Мне не нужно быть героем, чтобы быть мужчиной.

Мой отец плакал. Он говорил дрожащими губами.

— Знаешь, чему я научился, Ари?

Он посмотрел на меня. Я мог видеть всю его боль, и я знал, что он вспоминал всех людей, которые там погибли. Он носил их с собой, потому что таким человеком он был. И теперь я понял, что он жил с этой болью каждый день своей жизни.

— Я узнал, что жизнь священна, Ари. Жизнь, чья угодно жизнь, жизнь каждого священна. И этот мудак выступает по телевидению, рассказывая всему миру, что он не сражался за них, потому что они этого не заслуживали. Что ж, это именно то, за кого он боролся. Он боролся за их право быть услышанными. И его жизнь не более священна, чем их.

Всё, что я должен был сказать, прозвучало бы дёшево. Мне нечего было сказать, что могло бы исцелить его боль и разочарование. Я ничего ни о чём не знал.

Он вытер слёзы с лица рукавом рубашки.

— Полагаю, ты не думал, что твой отец может так много говорить.

— Мне нравится, когда ты говоришь.

— У твоей матери это получается лучше, чем у меня.

— Да, но в этом не хватает чего-то, что есть у тебя, а у неё нет.

— Чего?

— Она не любит ругаться.

Он расплылся в улыбке, которая была лучше, чем смех.

— Твоя мать считает, что мы должны быть более дисциплинированными в словах, которые используем. Она не верит в насилие ни в какой форме. Она считает, что ругань — это форма насилия. И она терпеть не может, когда люди лгут ей по какой-либо причине. Она думает, что ложь — худший вид насилия.

— Ты когда-нибудь лгал ей о чем-нибудь?

— Я никогда не лгал ей ни о чём, что имело значение. И кроме того, зачем кому-то понадобилось лгать такой женщине, как твоя мать? Она бы видела тебя насквозь.

— ЭТО ТЫ, АРИ?

Я поднял глаза и увидел миссис Алвидрез.

— Привет, — сказал я. — Это я.

— Ты вырос и стал таким же красивым, как твой отец.

Из всех подруг моей матери миссис Альвидрес была моей наименее любимой. Я всегда думал, что она какая-то ненастоящая. Она выдала много комплиментов, но я не думал, что она говорила их серьёзно. Она добавила что-то чересчур сладкое в свой голос, хотя не было никакой причины делать это. За исключением, конечно, того, что ты совсем не был милым. Наверное, я просто не думал, что она была очень искренним человеком, но что, чёрт возьми, я знал? Она была одной из церковных подруг мамы, и они делали хорошие вещи, такие как распродажи одежды, рождественских игрушек и продовольственного банка. Она не могла быть настолько плохой. Но иногда у тебя просто возникает плохое предчувствие по отношению к кому-то и ты не можешь от него избавиться.

— Мать дома?

— Да, мэм, — сказал я, поднимаясь с сидения на ступеньках. — Заходите. Я схожу за мамой. — Я придержал для неё дверь открытой.

— У тебя очень хорошие манеры.

— Спасибо, — сказал я. Но почему-то то, как она это сказала, не прозвучало как комплимент. Это больше походило на то, что она была удивлена.

— Ма-ам, — закричал я, — миссис Альвидрес пришла навестить тебя.

— Я в спальне, — крикнула она в ответ. — Сейчас выйду.

Я указал на диван и предложил миссис Алвидрез присесть. Потом извинился и пошёл на кухню, чтобы взять стакан воды.

Я слышал, как мама приветствовала миссис Алвидрез.

— Лола, это сюрприз. Я думала, ты расстроена из-за меня.

— Ну, это не имеет значения. Это была мелочь.

— Но это было, не так ли?

Между ними повисло короткое молчание. Я думаю, возможно, она хотела получить извинения от мамы за какую бы то ни было мелочь. Но мама не клюнула на наживку. А потом я услышал голос матери, нарушивший, как мне показалось, неловкую тишину.

— Не хочешь чашечку кофе?

Они вошли на кухню, где я как раз собирался начать делать записи в дневнике. Я улыбнулся им. Мама поставила новый кофейник, затем повернулась к миссис Алвидрез.

— Лола, я уверена, что ты пришла не только для того, чтобы выпить чашечку кофе.

Я мог бы сказать, что мать не считала миссис Альвидрес одной из своих самых близких подруг. В её голосе слышалось нетерпение, которое я редко слышал. Это был не тот голос, которым она разговаривала со мной, когда была раздражена. Таким тоном она разговаривала с моим отцом, потому что он отказывался бросить курить.

— Что ж, я бы предпочла поговорить с тобой наедине.

Это был мне сигнал покинуть комнату. Я начал вставать, но мама остановила меня.

— Нет ничего такого, что ты должна была бы сказать мне, и чего не могла бы сказать в присутствии моего сына.

Я мог бы сказать, что матери действительно не нравилась миссис Альвидрес, и по какой-то причине она была возмущена её присутствием в своём доме. Я никогда по-настоящему не видел, чтобы мать вела себя подобным образом. Когда кто-то неожиданно заходил к ней, она прекращала всё, что делала, и заставляла их чувствовать себя желанными гостями. Но я не чувствовал приветливости от неё.

— Я действительно не хочу вести эту дискуссию в присутствии детей. Это просто неуместно.

— Ари не ребёнок. Он почти мужчина. Я уверена, он справится с этим.

— Я думала, ты более сдержанная мать.

— Лола, за все годы, что я тебя знаю, это всего лишь второй раз, когда ты входишь в мою парадную дверь. В первый раз это было сделано для того, чтобы утешить меня, когда имя моего старшего сына появилось в газете. Только ты пришла не для того, чтобы утешить меня. Ты пришла, чтобы осудить меня за то, какой матерью я была. Ты сказала, и я помню каждое слово, что всего этого могло бы не случиться, если бы ты была такой матерью, какой ожидал от тебя Бог. Ты прости меня, если я скажу, что мне наплевать на твоё мнение о том, какая я мать.

— Я полагаю, некоторые люди просто не очень хорошо воспринимают конструктивную критику.

Моя мать кусала губу.

— Конструктивную? У нас с тобой разные взгляды на то, что означает это слово.

— Я тебе никогда не нравилась.

— Я никогда не относилась к тебе ни с чем, кроме уважения, даже если ты этого не заслужила. И было время, когда ты мне очень нравилась. Но прошло много времени с тех пор, как ты давала мне повод нравиться тебе.

Мне начинала нравиться эта небольшая дискуссия, которую затеяли моя мама и миссис Алвидрез. Если это должно было вылиться в драку, я уже знал, что миссис Альвидрес проиграет. У неё не было молитвы. Я держал голову опущенной. Не хотел, чтобы они заметили, что я улыбаюсь.

— Я высказываю то, что думаю. Когда я знаю, что что-то не так, моя вера требует, чтобы я говорила, независимо от того, что могут подумать другие.

— Ты действительно собираешься втянуть в это свою веру? Что бы ты ни хотела сказать, Лола, скажи это и постарайся оставить Бога в стороне.

— Бог сопровождает меня, куда бы я ни пошла.

— Он сопровождает всех нас, куда бы мы ни пошли, Лола. Это то, что делает его Богом.

— Да, но некоторые из нас больше осознают его присутствие, чем другие.

Я никогда не видел такого выражения на лице моей матери. И я знал её достаточно хорошо, чтобы понимать, что она не собиралась говорить большую часть того, о чём думала.

— Теперь, когда мы установили, что Бог на твоей стороне, Лола, переходи к делу.

Миссис Алвидрез посмотрела прямо в глаза моей матери и сказала:

— Сын Лины умер от этой болезни.

— Какой болезни?

— Той болезни, от которой умирают все эти мужчины в Нью-Йорке и Сан-Франциско.

— О чём ты говоришь?

— Я говорю, что Диего, который, очевидно, выбрал образ жизни, противоречащий всему, за что выступает наша вера, умер от СПИДа. И я понимаю, что в некрологе будет сказано, что он умер от рака. Я не одобряю эту ложь. И я не верю, что его должны отпевать в католической церкви. Я подумала, что группа из нас должна обратиться к отцу Армендаризу и попросить его поступить правильно.

Я мог бы сказать, что моя мать пыталась сделать пару вдохов, прежде чем что-нибудь сказать. Наконец, она сказала голосом, который был тихим, но твёрдым, как кулак, готовый вышибить ей мозги:

— Я хочу, чтобы ты выслушала меня, Лола, чтобы ты чётко поняла мою точку зрения. Тебе хотя бы приходило в голову, насколько болезненным все это должно быть для Лины? Есть ли у тебя какие-нибудь идеи или ты хотя бы задумывалась о том, через что она, должно быть, проходит прямо сейчас? Она хорошая и порядочная женщина. Она великодушна и добра. Одним словом, она обладает всеми достоинствами, которых тебе недостаёт. Я понятия не имею, почему ты думаешь, что наша вера сосредоточена на осуждении людей. Лине и её семье, должно быть, не только очень больно, я уверена, они также испытывают сильный стыд. Похороны её сына в церкви, которую она посещала всю свою жизнь — это утешение, в котором никто не имеет права отказать.

Она не закончила, но сделала паузу и посмотрела прямо в глаза миссис Алвидрез.

Миссис Алвидрез собиралась что-то сказать, но мать остановила её.

— Лола, убирайся из моего дома. Убирайся и никогда не думай о том, чтобы снова войти в него по какой-либо причине. За все годы моего хождения по доброй Божьей земле я никогда никому не отказывала в гостеприимстве ни по какой причине. Но всё когда-нибудь случается в первый раз. Так что убирайся из моего дома. И если ты думаешь, что, уходя, забираешь Бога с собой, тебе лучше подумать ещё раз.

Миссис Альвидрес, казалось, ничуть не обиделась на мою мать, хотя было ясно, что она разозлилась и умирает от желания оставить за собой последнее слово. Но свирепый взгляд на лице матери остановил её как вкопанную. Она тихо вышла из кухни и захлопнула за собой входную дверь.

Мать посмотрела на меня.

— Клянусь, я могла бы задушить эту женщину. Я могла бы задушить её, предстать перед судьей, и со всей честностью и искренностью я бы признала убийство оправданным. Я абсолютно уверена, что добилась бы оправдательного приговора, — она медленно подошла к одному из стульев у кухонного стола и села. По её лицу текли слёзы. — Мне жаль, Ари. Мне жаль. Я не совсем такой хороший человек, каким хотела быть, — она продолжала качать головой. Я протянул руку через стол, и она взяла её.

— Мам, хочешь знать, что я думаю? Я думаю, мне действительно повезло, что ты стала моей мамой. Серьёзно повезло. Я начинаю понимать, что ты, возможно, один из самых порядочных людей, которых я когда-либо встречал.

Мне понравилось, как она улыбалась мне в тот момент. Она прошептала:

— Ты действительно становишься мужчиной, — она встала из-за стола, подошла ко мне сзади и поцеловала в щеку. — Я собираюсь помочь твоим сёстрам собрать вещи. Когда я вернусь сегодня вечером, я собираюсь сесть и подумать о том, что я хотела бы подарить Лине и её семье, когда поеду их навестить. Я собираюсь послать Лине цветы. Не что-нибудь для похоронного бюро, а что-нибудь для неё.

Если бы слово — дерзкая ещё не было изобретено, оно было бы придумано только для описания моей матери.

Я услышал, как моя мать ушла, а потом почувствовал голову Ножки у себя на коленях. Я долго гладил её. А потом я заговорил с ней — хотя и знал, что она не понимает. — Почему люди не так искренни, как собаки? Скажите мне. В чём твой секрет? Она пристально посмотрела на меня своими тёмными, глубокими глазами, и я понял, что, хотя собаки и не понимают человеческого языка, они понимают язык любви.

Я достал дневник, но не был уверен, что писать. Не знаю, почему у меня вдруг возникла тяга к писательству. Я имею в виду, иногда я о чём-то думаю, и мне просто хочется это записать. Я хочу видеть, о чём я думаю. Может быть, потому, что если я вижу, о чём я думаю, в словах, тогда я могу знать, правда ли это или нет. Как вообще можно знать, что правда? Я думаю, люди могут заставить тебя поверить в то, что что-то является правдой, если они используют красивые слова. Это может красиво звучать, но не значит, что это действительно красиво. Я думаю, мне не нужно беспокоиться об этом, не думаю, что что-либо написанное мной когда-либо будет близко к тому, чтобы быть красивым или, как сказал бы Данте, — прелестным. Но почему, чёрт возьми, это должно меня останавливать? Я не писатель. Я не собираюсь заниматься искусством. Внутри меня есть вещи, которые я должен сказать, и это вещи, которые мне нужно сказать самому себе. Чтобы разобраться во всём самому. Если я не скажу то, что мне нужно сказать, это убьёт меня.

Дорогой Данте,

Моя мама — хороший человек. Я не имею в виду это так, как будто она моя мама. Я имею в виду, как будто она личность. Данте, раньше я думал, что я невидимка. Раньше я думал, что мама и папа ни черта не знали обо мне, о том, что я чувствовал и кем я был. Я думал, что им было всё равно, так или иначе. Особенно моему отцу. Я думал, он просто грустный парень, который не видит ничего и никого вокруг меня. Я хотел, чтобы он любил меня, и ненавидел его, потому что он не любил меня. Я злился на маму, потому что она всегда лезла в мои дела, и думал, что она просто хотела управлять моей жизнью и указывать мне, что я могу, а чего нет. Когда она хотела поговорить со мной, я думал, что она хочет прочитать мне лекцию или научить чему-то, что, по её мнению, мне нужно было знать, и я говорил себе: — да, да, моя мама школьная учительница, и я застрял в её классе на всю оставшуюся жизнь.

Я не такой, как ты, Данте. Ты всегда понимал, что твои родители любили тебя. И ты любил их в ответ. Ты никогда не думал, что это круто — смотреть на своих родителей свысока. Тебя никогда не заботило, что думают другие люди, потому что ты всегда знал, кто ты такой. Ты добрый и чувствительный (и да, немного капризный, и тебя, может быть, слишком легко ранить). Но ты чувствительный. Ты чувствительный и ты храбрый. Раньше я думал, что, может быть, я нужен тебе рядом, чтобы защитить тебя. Но ты не нуждаешься в защите. Потому что у тебя есть особый вид мужества, которого нет у большинства людей и никогда не будет. У меня никогда не будет такой доброты, которая живёт внутри тебя. Но ты многому меня научил. Все те вещи, которые я думал о своих родителях, ну, в основном, это была ложь, и я верил в свою собственную ложь. Мой отец заметил, даже раньше, чем я, что я люблю тебя. И не только это. Он не осуждал меня за это. Я начинаю понимать, что он действительно любит меня. И да, он любит меня, потому что я его сын, но он также не осуждал меня за то, что я люблю другого мальчика. И это потому, что он хороший человек. Боже, Данте, я никогда не видел в них людей. Не совсем. Ты знаешь, я долгое время был куском дерьма. Я больше не хочу быть куском дерьма.

И моя мама, она немного похожа на тебя. Она знает, кто она такая, и она знает, что она думает, потому что на самом деле она из тех людей, которые садятся наедине с собой и все хорошенько обдумывают.

И Данте, моя мама, она прекрасная, фантастическая, дерзкая леди. И если моя жизнь превратится в войну, потому что я люблю тебя, а это значит, что мне нравятся парни, тогда мне повезло, что моя мама сражается на этой войне рядом со мной.

Нам повезло, Данте. Не только потому, что наши родители любят нас, но и потому, что они хорошие люди.

Я никогда не думал об этом до сегодняшнего дня.

Я люблю тебя, Данте. И это изменило все в моей жизни, а это важно. Но на самом деле я не знаю, что это будет означать для той жизни, которой я собираюсь жить. Есть так много вещей, которых я не знаю. Так много вещей, о которых я никогда не узнаю.

Я УСЛЫШАЛ ГОЛОС ДАНТЕ ПО телефону.

— Привет, — сказал он.

— Привет, — сказал я.

— Я такой засранец. Я… я имею в виду… я имею в виду, прошлой ночью я вёл себя как пятилетняя девочка. Иногда я не знаю, что со мной не так. Иногда мне кажется, что я — не что иное, как множество эмоций, запутавшихся в моём теле, и я не знаю, как их распутать.

— Ты действительно поэт, — сказал я. — Ты говоришь как один из них. Ты мыслишь как один из них. И с тобой всё в порядке, Данте. Родители морочили тебе голову, и, возможно, они были правы, но они играли.

— Знаю, и просто… не знаю. Я знаю, они не хотели ранить мои чувства, и ты тоже. Я знаю, что у меня хорошее чувство юмора, но иногда оно покидает меня. И ты думаешь, что я какой-то святой. Но это не так, Ари. Я не святой.

— Я не думаю, что ты святой. Не думаю, что святые занимаются любовью с другими мальчиками. Но иногда я действительно думаю, что ты своего рода ангел.

— Ангелы тоже не занимаются любовью с другими мальчиками.

— Ну, может быть, некоторые из них так делают.

— Я не ангел и не святой. Я просто Данте.

— Для меня это так. Могу я прийти? Думаю, я посажу Ножку в грузовик и привезу её.

— Это блестящая идея.

— Живёт ли слово — блестящий внутри меня? Если это так, то я не получал памятку.

Я повесил трубку. Мне пришлось поднять Ножку и посадить её на переднее сиденье. Она продолжала лизать моё лицо, пока я ехал к дому Данте. Одна из загадок вселенной заключается в том, почему собаки всегда пытаются облизать ваши губы.

КОГДА Я ДОБРАЛСЯ ДО ДОМА ДАНТЕ, то снял Ножку с сиденья грузовика и поставил её на тротуар. Она без проблем взобралась по ступенькам и лизнула в лицо сидящего там Данте.

— Сегодня утром мать прочитала мне акт о беспорядках. Эта женщина может читать лекции так, как никто другой во всём Западном полушарии. — Моя работа — напоминать вам, что у того, что вы делаете, есть последствия, какими бы маленькими или значительными эти действия ни были. Я не позволю тебе очаровывать свой жизненный путь, потому что это обман. В жизни, ради которой стоит жить, нет коротких путей. Ты знаешь, Ари, она как пламя в ночи. Не имеет значения, налетит ли ветер или буря, потому что никакая буря не настолько сильна, чтобы погасить пламя, которым является мама.

Я хотел сказать ему что-то важное, но не знал как. Поэтому я просто прошептал:

— Данте, однажды ты станешь этим пламенем. Может быть, ты уже это пламя.

— Может быть, ты видишь то, что хочешь видеть.

— Разве это грех?

— Может быть, Аристотель Кинтана. Просто может быть.

КОГДА Я ВЕРНУЛСЯ ДОМОЙ, мама была на кухне и готовила запеканку с энчиладой. Две запеканки с энчиладой. Одну красную, другую зелёную.

— Мам, а по какому случаю вся эта еда?

— Я отнесу её в дом Ортегасов и принесу соболезнования Лине.

— Почему люди приносят еду, когда кто-то умирает? Откуда это взялось?

— Твой отец назвал бы это поведением иммигранта.

— Что это вообще значит?

— Большинство людей, которые приехали в эту страну, приехали сюда потому что не могли заработать на жизнь в своих странах. Люди были бедны. Когда кто-то умирал, приходило много людей, и семьям нечего было им предложить. У людей есть гордость, так что они заходили и приносили еду. Нет ничего лучше, чем делиться едой, есть с людьми. И это превращает похороны в своего рода праздник.

— Откуда ты всё это знаешь?

— Это называется — жизнь, Ари.

Я подумал, что мать всегда разговаривала со мной и рассказывала разные вещи. Не думаю, что я когда-либо слушал хоть что-то из того, что она говорила. В тот момент мне было стыдно за себя. Мне всегда хотелось сбежать от её присутствия, как будто я был каким-то пленником. Мне всегда хотелось уйти из дома, не потому что мне было куда идти, а потому, что я просто хотел уйти.

Наблюдая, как моя мама накрывает запеканки, которые приготовила, алюминиевой фольгой, я подумал, как легко теперь быть рядом с ней. Она была умной и интересной, у неё было чувство юмора, и вещи, которые не имели значения, не расстраивали её и не портили ей день. Раньше я думал, что она хотела, чтобы я был кем-то другим. Но это не она хотела, чтобы я был кем-то другим. Этого хотел я сам. Она подталкивала меня и бросала вызов. И мне это не нравилось. Но она это делала не потому что хотела испортить мне день. В чём-то она была похожа на мать Данте. Они оба ожидали, что их сыновья станут порядочными людьми, и собирались сделать всё, что в их силах, чтобы это произошло. И они, чёрт возьми, точно давали нам знать, когда у нас это не получалось.

Мне нужно было сделать домашнее задание, но я решил пойти с мамой, чтобы выразить Ортегам наши соболезнования.

— Почему именно сегодня, если похороны назначены на завтра?

— Потому что, — сказала она, — это наша традиция — окружать скорбящих нашей любовью. Наше присутствие дает им утешение, когда они чувствуют себя безутешными. Это важно.

Когда отец вёз нас к Ортегам, он сказал, что у него есть теория о важности посещения похорон.

— Похороны, — сказал он, — гораздо важнее свадеб. Люди не запомнят, были ли вы на свадьбе их сына, но они запомнят, если вас не было на похоронах их матери. В глубине души они будут чувствовать боль от того, что вы не были рядом с ними, когда они больше всего в вас нуждались. И хорошо помнить, что мы не только оплакиваем умерших, когда идём на похороны, мы празднуем их жизнь.

Я сидел на заднем сиденье, и мама повернула голову и подмигнула мне.

— У твоего отца плохой послужной список, когда дело доходит до свадеб. Но когда дело доходит до похорон, его присутствие безупречно.

Отец издал нечто, напоминающее смех.

— Лилиана, тебе кто-нибудь когда-нибудь говорил, что ты разговариваешь как школьная учительница?

— Может быть, это потому, что я одна из них. Мой муж, с другой стороны, уволился из армии восемнадцать лет назад, а всё ещё ругается так, словно он рядовой.

— Я не так уж часто ругаюсь, Лилли.

— Только потому что ты не так много говоришь.

Они были игривы. Точно так же, как мы с Данте иногда были игривы, когда разговаривали.

— Чего ты не понимаешь, так это того, что ругань доставляет мне такое же удовольствие, когда я становлюсь старше, как это было, когда я был в возрасте Ари. Это единственная часть меня, которая всё ещё остаётся ребёнком. Во мне слишком много взрослого. Вьетнам убил большую часть мальчика, который был у меня внутри. Но где-то во мне всё ещё живёт частичка того мальчика, и ему нравится ругаться.

— Это одно из самых трогательных оправданий ругани, которые я когда-либо слышала, — в её глазах стояли слёзы. — Ты никогда не говоришь о войне. Тебе следует делать это почаще. Если не для себя, то для меня.

— Я стараюсь, Лилли. Я очень стараюсь. И ты знаешь, что даже до войны я был не очень разговорчив. Но я умею слушать.

— Да, это так, — сказала она и вытерла слёзы с глаз. — Как раз в тот момент, когда я думаю, что знаю о тебе всё, что только можно знать, тебе удается меня удивить. И я думаю, что это очень манипулятивно. Ты заставляешь меня влюбляться в тебя снова и снова.

Я не мог видеть лица своего отца, но знал, что он ухмыляется.

Одна небольшая поездка на машине, и ты узнаёшь о своих родителях кое-что, что знал, но на самом деле не знал. Что им удавалось сохранять любовь друг к другу в течение тридцати пяти лет. Я часто слышал, что один человек в браке любит больше, чем другой. Откуда на самом деле можно это узнать? Думаю, во многих браках было очевидно, что одному не все равно, а другому наплевать. Но в случае с мамой и папой я бы назвал это жеребьевкой.

И что такого было в человеческих существах, которые хотели измерять любовь так, как если бы это было что-то, что можно было измерить?

Каждый человек, каждый из нас — подобен стране. Вы можете возвести вокруг себя стены, чтобы защититься, не впускать других, никогда никому не позволять навещать вас, никогда никого не впускать внутрь, никогда никому не позволять увидеть красоту сокровищ, которые вы носите внутри. Возведение стен может привести к печальному и одинокому существованию. Но также можно принять решение выдавать людям визы и впускать их, чтобы они могли сами увидеть всё богатство, которое вы можете предложить. Вы можете решить позволить тем, кто навещает вас, увидеть вашу боль и то мужество, которое потребовалось вам, чтобы выжить. Впускать других людей, позволять им увидеть вашу страну — вот ключ к счастью.

КОГДА Я БЫЛ МАЛЕНЬКИМ мальчиком и заходил в комнату полную людей, я считал их. Считал, пересчитывал — и никогда не понимал, зачем это делал. Я потратил уйму времени на подсчёт людей, и в этом подсчёте не было никакой цели. Может быть, я воспринимал людей не как людей, а просто как цифры. Я не понимал людей, и хотя тоже был человеком, я жил далеко от них. Без всякой причины я подумал об этом, когда мы подъехали к дому Ортегасов. Я знал, что дом будет полон людей, и эти люди были людьми, а не числами, и что у них есть сердца. Именно сердца привели их туда.

Я держал в руках одну из тарелок для запеканки, а отец другую. Думаю, у нас обоих было выражение на лицах, которое говорило: — Только не урони.

Когда миссис Ортега открыла входную дверь, было очевидно, что ей действительно нравилась мама. Она обняла её и разрыдалась у неё на плече.

— Мне жаль, — сказала она.

— За что тебе извиняться? — спросила моя мать. — Это не новогодняя вечеринка. Ты только что потеряла сына.

Она улыбнулась и попыталась взять себя в руки.

— Спасибо тебе за цветы, Лилли, это было очень заботливо. Ты всегда была заботливой. И я рада, что вы пришли.

Мы последовали за ней в гостиную, и миссис Ортега освободила место, чтобы мы могли поставить мамины запеканки на обеденный стол. Потом она посмотрела на меня и покачала головой.

— Я знаю, ты терпеть не можешь, когда друзья матери делают тебе комплименты. Но я должна сказать, что ты очень красивый молодой человек.

Многие взрослые что-то говорили о моей внешности, что я всегда находил интересным. Я не имел ничего общего с лицом, с которым родился. И это не означало, что я был хорошим парнем. Как и не означало, что я был плохим парнем.

— И я выгляжу точь-в-точь как мой отец, — сказал я.

— И ты выглядишь точь-в-точь как твой отец, — сказала она. — Только у тебя глаза матери.

Мне было неловко, и я не знал, что ответить, поэтому просто открыл рот и сказал:

— Мне жаль, что вам больно.

Она снова заплакала. И я почувствовал себя неловко, потому что из-за меня она снова начала плакать.

— Я не хотел… я имею в виду, я всегда говорю неправильные вещи.

Она перестала плакать и покачала головой, улыбнувшись мне.

— О, Ари, не будь так строг к себе. Ты не сказал ничего плохого, — она поцеловала меня в щеку. — Ты такой же заботливый, как и твоя мать.

Там не было никого моего возраста. Вокруг бегало много маленьких детей, и они заставили меня улыбнуться, потому что казалось, что они счастливы. Две девочки из семьи Ортега тоже были там, они были постарше. Не намного старше, но достаточно взрослые, чтобы проявлять ко мне незаинтересованность. Точно так же, как я был в них незаинтересован. Ещё была Кассандра, самая младшая из них. Она была моего возраста, и можно было бы сказать, что мы вместе ходили в школу, но — вместе было неподходящим словом в данном случае.

Кассандра почти возненавидела меня. И я в значительной степени возненавидел её в ответ. Это было общество взаимного неуважения, хотя не думаю, что — неуважение — подходящее слово. Я надеялся, что мне удастся избежать столкновения с ней и что я не увижу выражение откровенного презрения на её лице. Её внешность только усиливала её чувство превосходства. Я почувствовал облегчение от того, что Кассандры нигде не было видно.

Через некоторое время я устал от вопросов друзей матери: — Ари, когда ты успел превратиться в мужчину? Я был терпеливым, но примерно в пятый раз услышав этот вопрос, умник во мне захотел сказать: — Вчера. Да, я думаю, это было вчера. Я проснулся и посмотрел в зеркало, и там был я, мужчина! Мне стало скучно слушать разговоры людей, которые говорили о других людях — в хорошем смысле этого слова — которых я не знал. Я положил немного еды на бумажную тарелку и стал искать место, где можно было бы присесть и стать невидимым. Вот тогда-то миссис Ортега и подошла ко мне.

— Кассандра вышла во внутренний дворик. Может быть, ей не помешала бы компания.

Я подумал, что Кассандре, вероятно, не помешала бы компания, но также, что она предпочла бы общество крысы — даже действительно большой крысы, даже действительно большой крысы, зараженной болезнью, — моему присутствию. Я чувствовал себя так, словно шёл в бой с незаряженной винтовкой — что-то вроде самоубийственной миссии. Миссис Ортега не могла не заметить выражения моего лица.

— Ари, я знаю, что вы двое не очень-то любите друг друга. Но мне неприятно видеть её там совсем одну. И, может быть, ты отвлечёшь её от всей этой печали.

— Что, если она ударит меня? — сказал я. Боже, я действительно это сказал.

По крайней мере, я рассмешил миссис Ортегу.

— Если она тебя ударит, я оплачу твои медицинские счета, — она всё ещё смеялась, а заставить кого-то смеяться было лучше, чем заставить кого-то плакать. Она мягко указала мне в направлении задней двери.

Я вышел во внутренний дворик, который больше походил на гостиную на открытом воздухе, с растениями, мебелью и лампами. Я увидел сидящую там Кассандру. Она напоминала героиню трагического романа, одинокую фигуру, обреченную жить в море печали.

Рядом с уличным диваном, на котором сидела Кассандра, стояло кресло с подушками, выглядевшее довольно удобным. Она была пугающе красива. У неё были карие глаза, которые могли смерить взглядом сверху вниз и заставить почувствовать себя кукарачой, ползающим по её дому, и она собиралась наступить на вас и избавить от вашей жалкой жизни.

— Не возражаешь, если я присяду?

Она вынырнула из своих мыслей и одарила меня тем взглядом, который я только что описал.

— Какого. Чёрта. ТЫ. Здесь. Делаешь?

— Я увязался за своими родителями.

— Ну, когда у тебя так мало друзей, как сейчас, думаю, приходится довольствоваться общением с родителями.

— Мне нравится проводить время с ними. Они умные и интересные. Это больше, чем я могу сказать о большинстве придурков, которые учатся в средней школе Остина.

— Ну, разве ты не один из тех придурков? Думаю, не все придурки нравятся друг другу. — возможно, она была высшим существом, но это не было причиной заставлять других чувствовать, что они должны извиняться за то, что дышат. — Что это за самодовольное выражение у тебя на лице?

— Мне следовало просто признать тот факт, что ты меня ненавидишь, и оставить все как есть.

— Ты хочешь, чтобы я извинилась за то, что ненавидела тебя?

— Ты не должна передо мной извиняться. И я тоже тебе ничего не должен.

Она отвернулась от меня. Мне это показалось заученной позой. И я почувствовал, что она была чем-то вроде актрисы. Что не заставило меня поверить, что то, что она чувствовала ко мне, было ненастоящим. Это было чертовски реально.

— Ты маленький мальчик. Мне не нравятся такие. Я предпочитаю взрослых.

— Я забыл, что ты стала взрослой с двенадцати лет. Может быть, именно поэтому тебе не хватает сострадания. Ты просто не можешь понять этого.

— Спасибо вам, доктор Фрейд. Скажите мне, когда вы начали свою психиатрическую практику? У меня тоже есть несколько наблюдений. Ты ввязываешься в драки, потому что это заставляет тебя чувствовать себя мужчиной. И ты высокого мнения о своём собственном интеллекте.

— Не думаю, что я такой уж умный.

— Ну, тебя определенно нельзя назвать заботливым человеком. Ты причиняешь людям боль. Ты причинил боль Джине и Сьюзи, которым нравишься. Они пытаются подружиться с тобой, а тебе на это наплевать. У Сьюзи есть теория. Она говорит, что ты совсем не высокомерный. Ты просто ненавидишь себя.

— Ну, может быть, я и знаю это.

— Здесь есть что ненавидеть. Я могу назвать несколько причин, которые ты можешь включить в список.

— Не выставляй себя напоказ. Для того, кто меня не знает, кажется, что ты знаешь обо мне все.

— Не обязательно общаться с кем-то, чтобы узнать его. Ты знаешь, что ты никогда, ни разу не поздоровался со мной в холле?

— Ты не совсем мисс Конгениальность. Ты смотришь на меня так, словно в одной секунде от того, чтобы влепить мне пощечину и отправить отсюда в ад. Но, с другой стороны, ты на всех так смотришь.

— Ты думаешь, что можешь войти в мой дом и оскорблять меня? Пошёл ты.

Я сдержал желание сказать в ответ: — Пошла ты, Кассандра.

— Когда ты позволяешь людям унижать тебя, ты покойник. Ты знаешь, кто ты такая, Кассандра? Ты убийца. Ты используешь свою внешность как оружие. Ты заряженный пистолет, переодетый девушкой.

— Ты ничего обо мне не знаешь. Ты ничего не знаешь о том, что значит проиграть. Я только что потеряла брата, и он умер не от рака. Он умер от СПИДа, и многие люди уже знают об этом благодаря любезности миссис Алвидрез. В последний раз я видела его в больнице в Сан-Франциско. Я даже не поговорила с ним. Он был уже мертв. Он всегда заставлял меня чувствовать, что я чего-то стою, — она плакала, не просто плакала, а всхлипывала. И её слезы были слезами потери. Это были слёзы гнева, и это были слезы обиды, и это были слёзы, которые говорили: — Я никому не позволю снова причинить мне боль. Никогда.

— Ты знаешь, каково это — быть беспомощным перед лицом умирающего брата? Он был блестящим и храбрым. И он был геем, что означало, что он не был мужчиной. И даже не человеком. Пусть они умрут. Таким парням, как ты, все равно. Ты ничего не знаешь о том, через что прошел такой человек, как мой брат, только потому, что он родился. Ты никогда не узнаешь, какой он мужественный.

— Откуда ты знаешь?

— Потому что маленькие гетеросексуальные мальчики — чёрствые мудаки.

Я не знал, что собираюсь сказать то, что сказал, но это просто вырвалось само собой.

— Откуда ты знаешь, что я натурал?

Она изучающе посмотрела на меня с выражением замешательства на лице. Она ничего не сказала, не могла ничего сказать, но на её лице был этот вопрос.

— Откуда ты знаешь, что я не гей? — я сказал это, и часть меня была рада, но другая часть сожалела об этом. — Кассандра, я гей. Мне семнадцать лет, и я боюсь, — молчание между нами, казалось, длилось вечность. — Мне жаль, — сказал я. — Я не хотел тебе говорить. Это просто вырвалось наружу. Прости, я…

— Шшш, — прошептала она. Казалось, вся твердость, которая была в ней, просто исчезла. А потом она посмотрела на меня с такой мягкостью, какой я никогда в ней не видел, а потом прошептала:

— Ну, может быть, тебе не стоило мне этого говорить. Потому что ты говоришь подобные вещи только людям, которым доверяешь, а у тебя нет причин доверять мне. Но ты это сказал. И я это услышала, я не могу этого не услышать, — думаю, она пыталась найти правильные слова, но ничего подходящего не нашлось. — Я думаю, это многое объясняет, — сказала она. — О Боже, — проговорила она. — О Боже, я такая засранка, — и она снова заплакала. Она действительно, чёрт возьми, плакала. — Ари, я, о Боже, я такая засранка. Я…

— Эй, эй, послушай меня. Не говори так. Ты не засранка. Это не так. На самом деле не так. Есть только горстка людей, которые знают. Пять человек. С тобой получается шесть. И теперь, когда я рассказал тебе, я чувствую, что дал тебе ещё одно бремя, которое ты должна нести. А я этого не хочу. Не хочу. Я знаю, что все гей-активисты говорят, что молчание равносильно смерти, но моё молчание, по крайней мере прямо сейчас, равносильно моему выживанию.

Она просто продолжала смотреть на меня. Она изучала меня. Она больше не плакала и попыталась улыбнуться, а потом сказала:

— Встань.

— Что?

— Я сказала, встань.

Я посмотрел на неё с этим почти циничным вопросом на лице.

— Хорошо, если ты так хочешь.

Я встал, она обняла меня и заплакала мне в плечо. А я просто обнимал её и позволял ей плакать. Я не знаю, как долго она плакала, и, насколько я мог судить, она могла бы плакать у меня на плече вечно — если бы вечность была тем, что ей потребовалось, чтобы выплеснуть боль, которую она таила внутри.

Когда она перестала плакать, то поцеловала меня в щёку. Потом села, посмотрела на мою тарелку, полную еды, и спросила:

— Ты собираешься это есть?

— Можешь взять.

Она схватила тарелку.

— Я умираю с голоду, — сказала она.

И, должен сказать, она действительно вцепилась в еду. Я ничего не мог с собой поделать и просто начал смеяться.

— Что? Что тут смешного?

— Такая хорошенькая девушка, поглощает еду с жадностью, словно парень.

Она бросила на меня какой-то пренебрежительный взгляд, почти игривый.

— Я могу многое делать, как парень. Я могу бросать бейсбол не хуже любого мальчишки, и держу пари, что отбиваю лучше тебя.

— Ну, учитывая, что я не играю в бейсбол, это довольно низкая планка.

Она улыбнулась.

— У меня есть идея.

— Какая? — спросил я.

— Почему бы тебе не быть джентльменом и…

— Я думал, мы уже выяснили, что я не джентльмен, — да, я улыбался.

Она самодовольно улыбнулась в ответ:

— Точно. Но, очевидно, правила игры изменились, и теперь я вижу, что у тебя есть потенциал. Это требует новых стратегий.

— Новых стратегий? — это действительно заставило меня улыбнуться.

— Именно. Итак, как я уже говорила, почему бы тебе не быть джентльменом и не принести нам ещё пару тарелок еды?

Я покачал головой и направился к дому. Открывая заднюю дверь, я обернулся и спросил её:

— Ты всегда такая властная?

— Всегда, — сказала она. — Это одна из вещей, в которых я разбираюсь лучше всего.

— Ну, чем больше мы практикуем добродетель, тем лучше у нас это получается.

Войдя в дом, я услышал её смех.

Мы с Кассандрой долго разговаривали. Она рассказала о жестоком отце и о том, как он избил брата, когда тот признался ему во всём, и как это положило конец браку родителей. Ей было двенадцать лет, когда он ушёл.

Она рассмеялась, когда рассказала мне, что мать смогла отдать его в химчистку благодаря некоторой информации о том, что у него был роман. Эта информация поступила не от кого иного, как от миссис Алвидрез.

У неё была одинокая жизнь. Но в её словах не было ни намёка на жалость к себе. Она не тратила время впустую, жалея себя. Что касается меня, то это было всё, что я когда-либо делал.

— Итак, у тебя есть парень по имени Данте.

— Есть. Это слово: — парень до сих пор звучит так странно. Но я не знаю, как ещё его назвать.

— Ты любишь его?

— Я без ума от него. Я понял, что влюбляться в кого-то — это форма безумия. Ты когда-нибудь была влюблена?

— Почти. Я чуть не обожглась.

— Что случилось?

— Он был старше. Учился в колледже. Я думала о себе, как о женщине. Он думал обо мне, как о девушке. Он думал о себе, как о мужчине. Я думала о нём, как о мальчике. Я знала, что меня ждёт катастрофа, поэтому сказала ему, чтобы он удалил мой номер.

— Молодец, Кассандра Ортега. Молодец.

Когда мы выходили из дома Ортегасов, миссис Ортега и Кассандра проводили нас до машины. Родители обсуждали какие-то последние детали похорон, и я понял, что моя мать принимала в этом участие. Мы с Кассандрой последовали за ними.

— Кассандра, у тебя хорошая память?

— Почти фотографическая.

— Я должен был спросить, не так ли? Тогда я дам тебе свой номер, и ты сможешь записать его в своём фотографическом мозгу, — давая ей свой номер, я начертил его пальцем в воздухе. Она повторила номер.

— Поняла, — сказала она.

Я видел, что отец сел в машину, но мать и миссис Ортега всё ещё разговаривали.

— Я так понимаю, ты ничего не сказал Джине или Сьюзи.

— Нет, не сказал.

— Ари, ты должен сказать им, — в её голосе была настоящая мольба. — Они никогда бы не предали тебя. Они заботятся о тебе. Я понимаю, что ты закрытый человек и не считаешь, что нужно кому-то рассказывать — ради твоего собственного выживания. Но я обещаю, Сьюзи и Джина — и я тоже — мы поможем тебе. Извини, это прозвучало снисходительно. Это моя привычка. Джина и Сьюзи, ты же знаешь, они преданные люди. Ты должен им доверять.

Я кивнул.

— Так и сделаю. Я имею в виду, это как будто мы устроили игру, в которой они достают меня, а я раздражаюсь, и мы все вроде как привыкли играть в неё. Они всегда знали, что доставали меня и вполовину не так сильно, как я притворялся. Но я, честно говоря, не знаю, что делать или говорить, когда нахожусь рядом с ними.

— Время учиться, — она поцеловала меня в щёку. — Пришло время учиться, Аристотель Мендоса. — она продолжала качать головой. А потом отвернулась. Я смотрел, как она возвращается к тротуару, который вёл к входной двери. Я прошептал её имя. — Кассандра Ортега. Что бы ни значило для меня это имя, теперь оно означало нечто совершенно другое. Её имя означало что-то пугающее. Теперь это звучало как приглашение посетить новый мир.

ПРЕЖДЕ ЧЕМ ЛЕЧЬ СПАТЬ, я хотел кое-что записать в дневник. Поэтому я достал его, схватил ручку и на мгновение задумался. Я не был до конца уверен в том, что мне нужно записать, но знал, что нужно что-то написать. Может быть, это был способ стать картографом. Я планировал своё собственное путешествие.

Дорогой Данте,

Когда мать говорила мне, что сёстры переезжают, она сказала, что они переезжают через три дня. И она сказала, что иногда жизнь подбрасывает неожиданные сюрпризы. Я знаю, что означает это выражение, хотя не знаю, откуда оно взялось и не помню, когда и где узнал, что оно означает. Это означает внезапный поворот. В один момент ты идёшь в одном направлении, а в другой внезапно идёшь в другом. Происходит то, чего ты никогда не ожидал, внезапно всё меняется, и ты обнаруживаешь, что направляешься куда-то, куда никогда не собирался идти.

Данте, ты изменил мою жизнь и изменил её направление. Но эта перемена не была внезапной. Сегодня вечером у меня был разговор с Кассандрой Ортегой. Не помню, говорил ли я когда-нибудь о ней с тобой раньше. Потому что я ненавидел её почти чистой ненавистью. Но сегодня вечером часть моей жизни перевернулась с ног на голову. И внезапно девушка, которую я ненавидел, стала девушкой, которой я восхищаюсь. Девушка, которая была настоящим врагом, стала настоящим другом. Никто в моей жизни никогда не становился мгновенным другом. Но именно так она стала важна для меня.

И я чувствую, что я немного другой. Но не знаю, какой именно.

Когда-то я думал, что все секреты вселенной можно найти в чьих-то руках.

И думаю, что это правда. Я действительно нашел все секреты вселенной в твоих руках. В твоих руках, Данте.

Но я также думаю, что можно раскрыть все секреты вселенной, когда девушка, которая больше женщина, чем девчонка, выплакивает всю свою боль тебе в плечо. Можно также обнаружить всю боль, которая существует в мире, в своих собственных слезах — если послушать песню, которую поют слёзы.

Если нам повезёт. Если нам очень повезёт, Вселенная пошлёт нам людей, которые нам нужны для выживания.

НЕДЕЛЯ. ЗАНЯТИЯ В ШКОЛЕ НАЧИНАЛИСЬ через неделю. Это слово, — школа, витало над нами, как стервятники над мёртвой тушей. Была суббота. Не то чтобы субботы летом так уж много значили. Я отправился на пробежку. Мне всегда нравился пот, который лился с меня после неё.

Потом я сидел на ступеньках крыльца и размышлял. Я рассмеялся про себя. Ари, а ты думал, что у тебя нет никаких увлечений.

Мама вышла и села рядом со мной.

— Не подходи слишком близко, мам. Я довольно вонючий.

Она просто рассмеялась.

— Раньше я меняла тебе подгузники.

— Тьфу. Это отвратительно.

Это заставило её покачать головой.

— Есть определенные вещи, которые сыновья, возможно, никогда не поймут.

Я кивнул, и тут мне в голову пришла одна идея.

— Мам, у тебя есть планы на сегодня?

— Нет, — сказала она, — но мне хочется готовить.

— Это прекрасно.

— Почему? Тебе хочется есть?

— И ты удивляешься, откуда у меня такое умное отношение, — я просто ухватился за свою идею. — Мам, как ты думаешь, я могу пригласить друзей на ланч?

У мамы было потрясающее выражение лица.

— Я думаю, это было бы замечательно. Но кто ты такой? И что ты сделал с моим сыном?

— Ха! Ха! Ну, я думаю, мне нужно рассказать Сьюзи и Джине о себе. Я подумал пригласить их на ланч и, ты знаешь…

— Сьюзи и Джина, девочки, на которых ты всегда жалуешься, потому что они не оставляют тебя в покое? Девушки, которых ты всегда отталкивал за то, что у них хватало наглости хотеть тебя как друга?

— Ты высказала свою точку зрения, мам, — я чувствовал себя полным придурком. — Кажется, я начинаю понимать. Это может показаться странным. Но они самые близкие друзья, которые у меня были с тех пор, как я учился в первом классе. Я больше не хочу отгораживаться от них. И, как ты и сказала, мне понадобятся друзья. Мы с Данте не можем справиться в одиночку.

— Ари, — прошептала она. — Я почти потеряла надежду, что ты откроешь глаза и увидишь, как сильно эти девушки заботились о тебе. Я горжусь тобой.

— Мне потребовалось всего двенадцать лет.

— Лучше поздно, чем никогда, — она послала мне воздушный поцелуй. — Ты прав. От тебя довольно воняет. Прими душ. Я приготовлю что-нибудь особенное.

Я позвонил Данте и спросил, что он собирается делать в обед.

— Ничего. Ты планируешь пригласить меня на настоящее свидание?

— Мама готовит обед. Ей хочется готовить. А когда ей хочется готовить, это означает настоящий праздник.

— Звучит заманчиво! Ты все ещё любишь меня?

— Это глупый вопрос.

— Это не глупый вопрос. Глупый вопрос — это когда ты идёшь по улице с другом, на улице дождь, и друг спрашивает: — как думаешь, сегодня будет дождь? Глупый вопрос — это если мама войдёт в комнату с убедительным видом беременной, и я спрошу её: — Мам, тебе тридцать семь. Ты ведь на самом деле не беременна, не так ли? Это был бы глупый вопрос.

— Ладно, не глупый вопрос. Я должен был сказать: — продолжай задавать вопросы, на которые знаешь ответы, и я… Я понятия не имел, к чему клоню.

— Ты что?

— Поцелую тебя. Но я поцелую тебя так, будто я не это имел в виду.

— Не думаю, что у тебя получится.

— Почему ты так уверен?

— Потому что это я, — у него был надменный тон, который он использовал, когда шутил. — Потому что, как только ты прикоснёшься своими губами к моим, ты не сможешь контролировать страсть, которую я пробудил в тебе.

— Скажу тебе одну вещь, Данте: возможно, у тебя есть потенциал в написании дешёвых любовных романов.

— Ты действительно так думаешь? Я посвящу их тебе.

— Скоро увидимся. И, пожалуйста, захвати с собой умного Данте и оставь болвана, с которым я разговаривал по телефону, дома.

— Хорошо, я оставлю этого болвана здесь в полном одиночестве умирать от разбитого сердца.

Я повесил трубку. Он был настоящим бунтарем, этот Данте. И я восхищался его способностью высмеивать самого себя. Я ещё не овладел этим искусством.

И, возможно, я никогда его не приобрету.

Я ГЛУБОКО ВЗДОХНУЛ и решил позвонить. Страшный звонок — вот как я назвал его в голове. Было много вещей, которых я боялся. Прямо перед тем, как я встретил Данте, я боялся просыпаться по утрам. Это серьёзный страх. Кассандра была права. Я был обязан сказать Сьюзи и Джине, что я гей. Это было чертовски странно. Я практиковался говорить это перед зеркалом. Я посмотрел в зеркало, показал на себя пальцем и сказал: — Ари, ты гей. А теперь повторяй за мной: я гей. Это было глупо, знаю, но, может быть, это было настолько уж глупо. Обычно я был не из тех парней, которые совершают подобные глупости, потому что они мне не особо нравились. Мне даже не нравилось это слово. Данте сказал, что каждое слово заслуживает уважения. Я подумал, что это достойно восхищения. Иногда мы проявляем слишком большое уважение к определённым словам. Как к слову — трахаться. Мне не хотелось терять своё уважение к этому слову. Или, может быть, мне не нужно было уважать это слово, чтобы использовать его. Я знаю, какую сторону в этом споре принял бы мой отец. И мне не нужно было гадать, что подумала бы моя мать.

Я знал, что сижу и думаю обо всём этом, потому что откладываю страшный звонок. Ари, ты должен сказать им. Голос Кассандры в моей голове. Отлично, просто чертовски здорово. Ещё один голос, живущий в моей голове.

Я нашёл номер Сьюзи в телефонной книге. Потом услышал, как зазвонил телефон, а затем раздался голос Сьюзи на другом конце провода.

— Сьюзи? Это Ари.

— Ари? Аристотель Мендоса звонит Сьюзи Берд? Что ж, столкни меня в бассейн в свадебном платье.

— Прекрати. Это не такое уж великое событие. Я знаю тебя с первого класса.

— Что ж, это хороший довод. Ты знаешь меня с тех пор, как мы учились в первом классе. И ни разу я не слышала твоего голоса на другом конце телефонной линии.

— А что когда-либо мешало тебе поднять трубку?

— Ты, Ари. Вот что меня остановило. О, думаю, я позвоню Ари, узнаю, что он задумал?

— Ладно, ладно, я понял, — тут во мне проснулся умник, и я спросил. — Итак, Сьюзи, чем ты занималась?

— О, ничем. Я просто сидела и ждала телефонного звонка от моего друга Ари, вопреки всему надеясь, что сегодня именно тот день, когда он наконец позвонит, — а потом она начала смеяться, немного чересчур довольная собой.

— Сьюзи, ты начинаешь меня бесить.

— Хотела бы я, чтобы у меня было по пятицентовику за каждый раз, когда ты мне это говоришь.

— Ты хочешь, чтобы я извинился за то, что двенадцать лет ждал, прежде чем позвонить тебе по телефону? — О чёрт, подумал я. Я не очень-то старался быть хорошим. Я подумал, что, возможно, извинения были бы не такой уж плохой идеей.

На другом конце провода воцарилось короткое молчание.

— Ари, ты слышал, что ты мне только что сказал?

— К сожалению, после того, как я это сказал, я действительно это услышал, — и тогда я понял, что было правильно сказать. — Мне жаль, Сьюзи. Дружить с людьми — не моя сильная сторона. У меня было не так уж много практики. Я знал, что вы с Джиной не просто изводили меня ради забавы. Я не был невидимым для тебя и Джины, а мне нравилось быть невидимым. Я хотел, чтобы меня оставили в покое. А вы не приняли эти правила. И я был бы рад, что вы с Джиной нашли время повидаться со мной.

Я знал, что это произойдет. Она заплакала. Её слёзы были частью того, как она жила в этом мире. Я ждал, когда она перестанет плакать.

— Твоё одиночество опечалило меня, Ари. И в тебе что-то есть. Я имею в виду, что люди похожи на страны. И я, и Джина, и твой друг Данте, мы все страны. И, возможно, ты дал Данте визу. Но даже если и так, это всего лишь один человек. И одного человека недостаточно. Иметь друзей — это всё равно что путешествовать. Мы с Джиной предлагаем вам визу для поездок в наши страны, когда вы захотите. Итак, Ари, когда ты собираешься выдать нам визу? Мы очень хотим навестить вас. Мы хотим, чтобы вы показали нам вашу прекрасную страну, — она снова заплакала.

Её слёзы раньше раздражали меня. Но я подумал, что это очень мило — быть такой чувствительной.

И тогда я сказал:

— Ну, это именно то, по поводу чего я звонил. Я хотел сообщить вам, что все документы оформлены и ваша виза одобрена для въезда в страну Ари. Но вы входите на свой страх и риск.

Я знал, что она улыбается и был счастлив, что сделал этот телефонный звонок. Это было тяжело. Перемены были трудной вещью и я начинал понимать, что они произошли не просто так — я должен был заставить их произойти.

— Послушай, я собирался пригласить тебя и Джину прийти сегодня на ланч. Я знаю, что это как бы в последнюю минуту, и я знаю, что ты, вероятно, занята и…

Она тут же остановила меня.

— Мы придём, — сказала она. — Чёрт возьми, мы точно придём. — лучше бы она не употребляла этого слова.

— Но ты ещё не разговаривала с Джиной. Откуда ты знаешь, что она не занята?

— Поверь мне, она перестанет быть занятой, — потом она сделала паузу и сказала. — Не хочу подвергать сомнению твою искренность, Ари, но я чувствую, что ты что-то замышляешь.

— Ну, может быть, я что-то задумал. Но в этом нет ничего гнусного.

— Гнусно. Мне нравится это слово.

— Я знаю, что тебе нравится. Это ты познакомила меня с ним.

Она рассмеялась.

— В двенадцать часов. Ты знаешь, где я живу.

Я повесил трубку и заметил, что дрожу. Я не понимал, что делаю. Ари, которым я был раньше, никогда бы так себя не повёл. Но Ари, которым я был раньше, исчезал, хотя я знал, что он оставит часть себя позади. И Ари, которым я становился, ещё не совсем наступил. Я не мог унять дрожь. Я испугался. Я не знал, как ко всему этому подступиться. На мгновение мной овладело что-то вроде паники, и я не мог дышать. Меня затошнило, я побежал в ванную, и меня вырвало.

Я сделал глубокий вдох. А потом ещё один. А потом ещё. И просто продолжал говорить себе, что все будет хорошо.

Я поступал правильно. Мне не нравилось отдавать свою жизнь в руки других людей. Она не имела никакого отношения ни к Кассандре, ни к Сьюзи, ни к Джине. Но в глубине души я уже знал, что вся моя жизнь будет в руках других людей. И я почувствовал, как во мне закипает гнев, а потом я снова почувствовал, что дрожу. Мне стало интересно, не так ли чувствует себя земля во время землетрясения, но потом подумал: — нет, нет, это то, что чувствует вулкан, когда он вот-вот взорвется. Я почувствовал головокружение и тошноту, и обнаружил, что меня рвёт тем, что осталось в моем желудке, в унитаз. Не знаю почему, но я плакал и не мог остановиться, да и не хотел останавливаться.

А потом я ничего не чувствовал. Но мне хотелось что-нибудь почувствовать, поэтому я прошептал имя Данте и это помогло. На мгновение мне захотелось быть кем-то другим или какой-то другой версией себя, тем, кому нравятся девушки, и почувствовать, каково это — быть частью мира, а не просто жить в его уголках. Но если бы я был таким, я бы не любил Данте так, как я его любил. Эта любовь была самой болезненной и прекрасной вещью, которую я когда-либо испытывал, и я никогда не хотел жить без неё.

Мне было насрать, что я молод, и мне только что исполнилось семнадцать. Мне было насрать, если кто-то думал, что я слишком молод, чтобы чувствовать то, что чувствовал я. Слишком молод? Скажи это моему грёбаному сердцу.

МЫ С НОЖКОЙ СИДЕЛИ на ступеньках переднего крыльца. Она больше не была щенком. Когда Данте шёл по тротуару, она двинулась ему навстречу. Он опустился на колени и обнял её. Я улыбался, когда он продолжал говорить мне, как сильно любит её.

Он сел рядом со мной, посмотрел вверх и вниз по улице, и когда увидел, что она пуста, поцеловал меня в щёку.

— У меня есть история, которую я хочу тебе рассказать, — и я рассказал ему все, что произошло между мной и Кассандрой. Не упустил ничего важного. Сказал, что Кассандра была права, рассказав Джине и Сьюзи. Что я пригласил их на ланч, но я, чёрт возьми, понятия не имел, как собираюсь начать разговор, или откровение, или каминг-аут, или как бы, чёрт возьми, это не называется. Я наблюдал за ним, пока он слушал, не сводя с меня глаз.

Когда я закончил, он сказал:

— Иногда любовь к тебе делает меня несчастным. А иногда любовь к тебе делает меня очень, очень счастливым, — я был рад, что он сказал мне, что иногда любовь ко мне делает его несчастным, потому что иногда любовь к нему делает несчастным и меня. Осознание этого заставило меня почувствовать, что я не полный кусок дерьма. И также я знал, что только что сделал его счастливым.

— Знаешь, теперь ты можешь перестать любить и ненавидеть Кассандру. Всё время это была Кассандра такая и Кассандра сякая.

— Не помню, чтобы мы много говорили о ней.

— Ну, я преувеличил. Но я точно помню, что говорил тебе, что хотел бы познакомиться с этой Кассандрой, а ты сказал: — О, нет.

Как раз в этот момент перед домом остановился фольксваген Джины Наварро. Когда они со Сьюзи шли по тротуару, Данте встал и обнял их обоих. Так ли всё должно было повернуться? Дерьмо. Данте уже устанавливал планку для поведения, которое просто не подходило для того, чтобы я показывал свою привязанность. Но да, да, я встал и обнял их.

И тогда Джина спросила:

— Тебя похитил НЛО? Они испортили тебя и превратили в кого-то другого? В более приятную версию того, кем ты был раньше?

А потом она посмотрела на Данте и сказала:

— Данте, признайся, куда ты дел настоящего Ари, которого мы со Сьюзи любили ненавидеть?

Я посмотрел Джине прямо в глаза и сказал:

— Неправда. Ты никогда не ненавидела меня.

— Ты прав. Но я хотела. Разве это не считается?

— Нет, — сказал я.

— Ну, ты же ненавидел нас.

— Я хотел, но не делал этого.

Джина засмеялась и посмотрела на меня.

— А вот это считается.

— Нечестно. Как это работает? Что это за математика такая?

— Если ты ещё не понял, девочки занимаются математикой совсем не так, как мальчики. Мы взрослеем быстрее. Математика для мальчиков самая простая: один плюс один равно двум. Математика для девочек — это теоретическая математика, по которой можно получить докторскую степень.

Я наблюдал за Данте. Он ничего не сказал в мою защиту. Поэтому я подтолкнул его локтем.

— Ты не собираешься хотя бы прокомментировать довольно завышенные заявления Джины?

— Нет, — сказал он, — Сегодня я культурный антрополог, и я наблюдаю за поведением молодых мужчин и женщин, которые знают друг друга почти двенадцать лет и, застряв в своего рода эмоциональном застое, пытаются изучить своё поведение, чтобы углубить навыки межличностного общения, которые поддерживают и укрепляют эмоциональную стабильность. Для того чтобы я мог сохранить роль социолога, я должен сохранять объективность.

Джина и Сьюзи посмотрели друг на друга, и Джина сказала:

— Мне нравится этот парень.

Я посмотрел на Данте.

— Объективность? Ты подошёл к Джине и Сьюзи и поприветствовал их, обняв. Тем самым они настроились на то, что я тоже поприветствую их объятиями. И вот я тоже сделал это, обнял Сьюзи и Джину.

Сьюзи только покачала головой.

— Объятия тебя не убьют.

— Ну, не жди, что в будущем мы будем обниматься. Данте может обнять тебя, если захочет. Он неразборчивый в объятиях. Я приберегаю объятия для особых случаев, за исключением спонтанных вспышек гнева, которые могут случаться, а могут и не случаться время от времени.

— Что ты называешь особыми случаями? — Сьюзи скрестила руки на груди.

— Дни рождения, День благодарения, Рождество, Новый год, День Святого Валентина, который является поддельным праздником, но да, День Святого Валентина, и очень грустные дни (плохое настроение не в счёт), и очень счастливые дни, когда происходит что-то, что требует празднования. День труда, четвертое июля и День памяти — это не дни объятий.

— Понимаю, — у Джины был такой тон, который настаивал на том, что всё, что я только что сказал, было неправильным, и она не собиралась следовать ни одному из моих правил, потому что они были нелепыми.

— Ты действительно понимаешь, Джина? Ты не можешь заставить меня быть кем-то другим.

— То же самое и с нами, Ари.

— Мы что, ссоримся? — на лице Сьюзи было выражение: — Я недовольна. — Раз уж ты пригласил нас на ланч, думаю, следует быть более любезным. Мы будем радушными гостями, а ты — радушным хозяином.

— Объективно говоря, я должен согласиться со Сьюзи.

— Наблюдающие культурные антропологи не имеют права разговаривать.

— О, это неправда.

— И объективно говоря? Серьёзно? У тебя аллергия на объективность.

Он на мгновение задумался.

— Ты прав. Я всего лишь морочил тебе голову. Из меня получился бы ужасный культурный антрополог. Но из вас, сэр, получился бы очень хороший.

Мне хотелось поцеловать его. Мне всегда хотелось поцеловать этого парня.

В этот момент я услышал голос матери.

— Кто-нибудь голоден?

Конечно, мама обняла Джину и Сьюзи. Она знала их всегда, хотя на самом деле не знала их. Но они ей нравились, и иногда между женщинами была солидарность, которой не было у мужчин. Возможно, потому, что они нуждались в этом, а мужчины нет. Я наблюдал за ними, и мне показалось, что они питают друг к другу искреннюю и естественную привязанность. Может быть, дело было в том, что матери испытывали своего рода любовь ко всем детям по соседству. И мать знала родителей Джины и Сьюзи — по собраниям школьного совета, церкви и ассоциации соседей. На прогулках, которые она совершала с отцом, она останавливалась, разговаривала с ними и расспрашивала о жизни. Мать была хорошей соседкой, и думаю, что для неё это был способ любить людей.

Раньше я думал о любви только как о чём-то интимном, что происходит между двумя людьми. Я был неправ на этот счёт.

Мама наполнила наши тарелки тако, сопа де арроз и чили релленос. После того, как она обслужила всех нас, она сказала:

— Я не хочу мешать тому, о чём вам нужно поговорить, — она посмотрела на меня. — Поужинаю с отцом, когда он вернётся.

Сьюзи покачала головой.

— Вы должны остаться и поесть с нами. Мы хотим этого.

— Не хочу чувствовать, что стою у тебя на пути. Не хочу, чтобы ты чувствовал себя подвергнутым цензуре.

— Мама, я хочу, чтобы ты была здесь, — думаю, она что-то увидела по выражению моего лица и поняла, что я действительно хотел и нуждался в том, чтобы она осталась и поела с нами.

Она улыбнулась, налила себе тарелку и села на пустой стул прямо между Сьюзи и Данте.

— О Боже мой! — Джина только что отправила в рот вилку с чили реллено. — Это потрясающе! — к тому времени мы все уже вовсю жевали.

— Миссис Мендоса, вы должны отдать эти рецепты моей маме.

— Данте, я уверена, что у твоей мамы уже есть эти рецепты.

— Нет, она такое не делает. У её еды совсем другой вкус, — затем он посмотрел на неё. — Но не говорите ей, что я это сказал. Просто пригласите её в гости и начинайте готовить. Ну, знаете, чтобы она могла посмотреть.

— Я бы никогда не оскорбила твою мать такой очевидной тактикой. Уверена, что она прекрасно готовит.

— Есть разница между хорошим поваром и просто шеф-поваром, — Данте был очень горд тем, что сказал.

Мать не смогла удержаться и погладила его по волосам.

— Ты очаровашка, Данте. В этом нет места сомнениям.

Я подумал, что, поскольку все ели и сосредоточились на еде матери, то я просто вмешаюсь и, знаете ли, начну этот ужасный разговор о каминг-ауте и покончу с этим. Я повернулся к Сьюзи и Джине.

— Сьюзи, помнишь, как ты сказала мне, что, по-твоему, я что-то замышляю? Что ж, я кое-что задумал, — у меня появилось неприятное чувство где-то внизу живота, и какая-то часть меня боролась с другой. Одна часть хотела говорить, а другая — забыть все слова, которые я когда-либо знал, и жить в тишине, которую я не смог бы нарушить. Я прочистил горло. — Я должен сделать объявление, — моё сердцебиение замедлялось. — Сьюзи. Джина, — а потом слова застряли в горле.

Сьюзи продолжала смотреть на меня.

— Мне не нравится серьёзное выражение на твоём лице, Ари.

— Просто дай мне секунду, — я почувствовал мамину руку на плече. И просто от того, что её рука была там, мне стало легче.

У Сьюзи на лице был большой вопросительный знак.

— Ты уверен, что с тобой всё в порядке, Ари?

— Да, — сказал я. — У меня действительно были скрытые мотивы пригласить вас сегодня. То, что я должен сказать, может, и не имеет большого значения для вас, но, очевидно, для меня это важнее, чем я когда-либо думал, — и тогда я начал разговаривать сам с собой вслух. — Заткнись, Ари, и просто выкладывай.

Я увидел, как Сьюзи смеётся и качает головой.

— Сьюзи? Джина? Я хотел бы представить вам Данте Кинтану. Он мой парень, и я люблю его. Я знаю, что многого не знаю о любви, но тому, что знаю, меня научили моя мать и Данте.

Сьюзи Берд открыла кран со слезами. Я этого ожидал.

Но Джина не плакала, она сказала:

— Я хочу сказать две вещи. Во-первых, не думаю, что то, что ты сказал, имеет какое-то значение. Не думаю, что быть геем — это что-то особенное, но я знаю, что для тебя это очень важно, и я только что стала свидетелем того, как сильно ты страдаешь из-за этого, и поэтому на мой взгляд, ты очень храбрый. И второе, что я хочу сказать, это то, что у тебя вкус в мужчинах лучше, чем у меня.

Это заставило мать разразиться таким смехом, который я редко слышал, если вообще когда-либо слышал. А это заставило расхохотаться остальных.

Сьюзи посмотрела на маму.

— Что ж, похоже, вы восприняли это довольно спокойно, миссис Мендоса.

— Он мой сын, Сьюзи. Мы с Джейми всегда верили, что родитель занимает священную должность. И мы никогда не отречемся от престола и не уйдём в отставку с этого поста только потому, что ситуация осложнится.

Моя сестра Офелия была лесбиянкой. Моя семья бросила её. Но мы с Джейми любили её. Я знаю, что Джейми любил Офелию больше, чем кого-либо из своих братьев и сестёр. И, за исключением моего мужа и моих детей, я никогда никого не любила так сильно, как любила её.

Она улыбнулась. Я наблюдал, как она вела урок или два, и видел эту улыбку. Я знал, что она вот-вот вступит в роль учительницы. Полностью собранная, бдительная и ответственная, она сказала:

— Джина? Сьюзи? Я собираюсь рассказать вам кое-что, чего я никогда, никому не рассказывала. Я должна признаться: я ГЕТЕРОСЕКСУАЛЬНАЯ ЖЕНЩИНА.

Джина и Сьюзи посмотрели на мать, потом друг на друга — и расхохотались.

— Миссис Мендоса, вы просто умница.

Несмотря на то, что она сама смеялась, она сказала:

— Почему это смешно? Потому что то, что я только что сказала, звучит нелепо. Но то, что я вам сказала, абсолютно верно. Я никогда не произносила этих слов. И знаете ли вы почему? У меня никогда не было никаких причин произносить их. Потому что меня никто никогда не спрашивал. Но теперь, когда я сказала кое-что, чего никогда никому другому не рассказывала, что вы знаете обо мне?

— Ничего, — ответила Сьюзи.

Джина кивнула:

— Ничего.

— Это именно то, что вы знаете обо мне. Ничего. Но мир, в котором мы живём, играет нечестно. Если бы все знали, что Ари и Данте являются геями, тогда было бы очень много людей, которые чувствовали бы, что знают всё, что им нужно знать, чтобы ненавидеть их. Я мало что могу поделать с тем, что думает мир. Я уверена, что меня осудили бы за то, что я поощряю поведение, которое, по мнению некоторых, поощрять не следует. Но я никогда не жила в соответствии с тем, что другие люди думали обо мне. И я не собираюсь начинать сейчас.

Разговор переменился и принял более лёгкий тон, как будто всем нам просто нужно было расслабиться. Данте в основном молчал, но прошло совсем немного времени, прежде чем Сьюзи и Джина начали расспрашивать Данте о том, как начались наши отношения. Данте был более чем счастлив, что у него взяли интервью. Данте любил говорить о себе — и я не говорю об этом в плохом смысле.

Мне нравилось их слушать. Все трое могли быть чертовски забавными. Интервью переросли в настоящий разговор. В основном я наблюдал за своей матерью. По выражению её лица я понял, что внутри неё живёт много счастья — даже если это счастье длилось всего мгновение.

Отец появился у входа на кухню. Он был потным, и форма почтальона выглядела на нём немного поношенной. Он был нехарактерно словоохотлив.

— Ну, по-моему, я никогда не видел ничего подобного на кухне Лилли, — казалось, он получал удовольствие от увиденного. — Сьюзи, как поживают твои родители?

— С ними всё в порядке, мистер Мендоса. Они всё ещё восстанавливающиеся хиппи, но они продвигаются вперёд.

— Ну, думаю, быть восстанавливающимся хиппи гораздо проще, чем быть восстанавливающимся католиком.

Мать бросила на него взгляд. Поэтому он решил исправить то, что только что сказал.

— Но, знаете, нет ничего плохого в том, чтобы быть хиппи, точно так же, как нет ничего плохого в том, чтобы быть католиком. Так что, восстанавливаешься ты или нет — одинаково хорошо, — он посмотрел на мать, и я знал, что этот взгляд спрашивал: — искупил ли я вину?.

— О, Сьюзи, не могла бы ты оказать мне услугу и вернуть книги, которые я позаимствовал у твоего отца?

— Конечно. Он сказал, что хочет поговорить с вами о каком-то романе, который вы оба читали. Но я не помню, о каком именно.

— Мне кажется, я знаю, о чём он говорит.

Мать спросила его, не голоден ли он, но он сказал, что нет.

— Я собираюсь принять душ, переодеться и просто расслабиться на минутку.

Отец исчез в коридоре. Я посмотрел на Сьюзи.

— Твой отец обсуждает книги с моим отцом?

— Всё время.

— И ты никогда не говорила мне?

— Зачем мне рассказывать тебе то, что, как я думала, ты уже знаешь?

Я сидел там и спрашивал себя, скольких ещё вещей я не знаю. Не то чтобы мне было кого винить. Как однажды сказала мне мать: — Когда ты открываешь ежегодник и знаешь, что не пришёл фотографироваться, почему удивляешься, обнаружив вместо своей фотографии маленькую карикатуру с надписью — отправился на рыбалку? Наверное, я уже давно ходил на рыбалку.

Мама встала и начала убирать со стола.

— Мам, я разберусь с этим.

— Аристотель Мендоса, за семнадцать лет, что вы живёте в этом доме, я ни разу не слышала, чтобы вы предлагали помыть посуду.

Я услышал резкое осуждение Джины:

— Ты никогда не мыл посуду?

Суждение Сьюзи было ещё более суровым:

— Ты избалованный ребёнок.

И я подумал, что могу согласиться с этим.

— Кто-нибудь хочет добавить ещё какие-нибудь замечания или комментарии, прежде чем я продолжу?

— Не так уж сложно поставить посуду в посудомоечную машину.

— У нас нет посудомоечной машины, — пожала плечами моя мама. — Они мне никогда не нравились. Джейми и я — посудомойки.

Джина и Сьюзи посмотрели на маму с таким видом, словно говоря: — ого, ничего себе. Сьюзи была не очень убедительна, когда сказала:

— Ну, мыть посуду старомодным способом в любом случае лучше. Намного лучше.

Иногда то, как вы что-то говорите, никого не убеждает — даже того, кто это сказал. Сьюзи и Джина выдали себя взглядом, который говорил: — У вас действительно нет посудомоечной машины?.

Вмешалась мама:

— Ари, ты вообще знаешь, как мыть посуду?

— Насколько это может быть трудно?

— Это совсем не сложно, — сказал Данте. — Я знаю, как мыть посуду. Могу ввести Ари в курс дела.

На самом деле я не мог до конца поверить, что Данте хоть что-то смыслит в мытье посуды.

— Ты умеешь мыть посуду?

— Ага. Когда мне было восемь, мать сказала мне, что пора учиться. Она сказала, что ужин можно разделить на три части: приготовление пищи, приём пищи и уборка. И ещё, что теперь я несу ответственность за третью часть. Я ответил ей, что мне понравилась вторая часть. Потом спросил, будут ли мне платить, и через две секунды понял, что задал неправильный вопрос. Всё, что она сказала, это то, что ей не платили за приготовление пищи, как и отцу, и что я не получу ни пенни за уборку. Через некоторое время маме надоело видеть меня таким хмурым и надутым, пока я мыл посуду. Итак, однажды она включила какую-то музыку и заставила меня потанцевать с ней. Мы пели и мыли посуду вместе. Мы действительно хорошо провели время. После этого каждый раз, когда я мыл посуду, я включал музыку и танцевал. Вроде как всё получалось.

Мы с Данте разговаривали, собирая всю посуду. Мать сняла фартук.

— Твоя мать — блестящая женщина, Данте.

Когда мама выходила из кухни, я сказал:

— Мам, знаешь, мытьё посуды — не такая уж большая проблема.

— Хорошо, — сказала мать. — Тогда с этого момента ты можешь начинать мыть посуду после ужина.

Я слышал, как она смеялась всю дорогу по коридору. Мне нравилась моя мать, когда она вела себя как нечто среднее между хорошей школьной учительницей, которой она была, и маленькой девочкой, которая всё ещё жила в ней.

ПОСЛЕ ОБЕДА МЫ С НОЖКОЙ сидели на ступеньках парадного крыльца. Джина и Сьюзи увели Данте с собой. Они были готовы подвезти его до дома и получить как можно больше информации о том, как Ари и Данте стали Ари и Данте. Они, конечно, не собирались вытягивать из меня. Но на самом деле я и не возражал. Я уже знал, что Данте станет любимчиком Сьюзи и Джины. И обнаружил, что я не из тех, кто ревнует.

Ножка смотрела на меня снизу вверх, как это делают собаки.

— Я люблю тебя, Ножка, — прошептал я. Легко сказать собаке, что её любишь. Не так-то просто сказать эти слова окружающим.

ДАНТЕ СПРОСИЛ, ничего, если он пойдёт со мной на похороны брата Кассандры.

— Знаю, что на самом деле я не знаком с Кассандрой. И не был знаком с её братом. Но я чувствую, что должен проявить немного солидарности. Для тебя это имеет смысл?

— В этом есть смысл, Данте. В этом есть огромный смысл. Я уверен, Кассандра не стала бы возражать.

Мать сказала мне, что на похороны она будет в белом платье, что показалось мне странным. Она объяснила, что все дочери-католички собирались пройти процессией в белых платьях. — Для воскрешения, — сказала она. Мы с отцом были одеты в белые рубашки, чёрные галстуки и чёрные костюмы. Мы стояли на крыльце и ждали маму, а отец всё нетерпеливо поглядывал на часы.

Не знаю, почему отец становился нетерпеливым в подобные моменты. Католическая церковь Пресвятой Богородицы Гваделупской находилась неподалёку, и дорога туда заняла не более пяти минут.

— Я собираюсь зайти за Данте, — сказал я. — Встретимся в церкви.

Как раз в этот момент в парадную дверь вошла мать. На лице отца было выражение, которого я никогда раньше не видел. Или, может быть, этот взгляд присутствовал много раз раньше — просто я этого не замечал. От матери у отца до сих пор захватывало дух.

Мы с Данте сидели рядом с отцом. Священник собирался благословить гроб у входа в церковь. Сьюзи и Джина сидели рядом с нами. Мы кивнули друг другу. Я наклонился к Сьюзи и прошептал:

— Не думал, что ты католичка.

— Не говори глупостей. Не обязательно быть католичкой, чтобы пойти на католические похороны, — прошептала она в ответ.

— Ты прекрасно выглядишь, — прошептал я.

— По крайней мере, ты учишься исправлять свои глупости, — прошептала она в ответ.

— Ш-ш-ш, — сказала Джина.

Мой отец кивнул и прошептал:

— Согласен с Джиной.

Начался вступительный гимн, и голоса хора запели. Дочери-католички входили по двое, медленной и почтительной процессией. Их было около шестидесяти, возможно, немного больше. Эти женщины кое-что знали о солидарности. Я видел выражение горя на лицах многих из них, в том числе и на лице матери. Горе миссис Ортеги было их горем. Я всегда думал, что этим дамам немного наскучила их жизнь, и они сами были немного скучными — и это было причиной, по которой они стали дочерьми католиков. Ещё одна вещь, в которой я ошибался. У них были гораздо более веские причины. Мне всегда было легко держать рот на замке, но, возможно, мне следует подумать о том, чтобы держать на замке свой разум, когда дело доходит до оценки поступков других людей, которых я не понимаю.

Месса была типичной заупокойной, за исключением того, что она была дольше, чем большинство других. Там было много молодых людей примерно возраста Диего, мужчин лет двадцати с небольшим. Все они сидели в задней части церкви, и в их глазах было много печали. У них был такой вид, как будто они знали, что им здесь не рады, и это разозлило меня. Их заставили так себя чувствовать. Гнев, вот он снова появился, и я думаю, что начинал понимать, что он никогда не исчезнет и что мне лучше привыкнуть к нему.

Мы с Данте сели в мой грузовик и присоединились к процессии, ведущей на кладбище. Я думал о родителях. Я согласился с отцом, с его мыслями о религии, в которой они были воспитаны, и о религии, в которой был воспитан я. Я знал, что где-то в глубине души отец всё ещё считал себя католиком. А мать во всех отношениях была такой доброй католичкой, какой она себя изображала. Ей было нетрудно простить свою церковь за её недостатки.

МЫ С ДАНТЕ ПОЧТИ НЕ разговаривали, пока шли вдоль длинной вереницы машин к кладбищу. Я подумал об увеличенной фотографии Диего, которая стояла на мольберте перед церковью. Это был красивый мужчина с аккуратно подстриженной бородой и ясными тёмными глазами, почти такими же чёрными, как его волосы. Такими же глазами, какие были у Кассандры. Он смеялся, и, должно быть, это был искренний снимок, потому что ветер, казалось, играл с его густыми волосами. Я попытался представить себе тот день, когда он был сделан, до того, как вирус проник в его тело и украл его у всего мира. Я попытался представить себе тысячи погибших мужчин, у которых были имена и семьи, которые знали людей, которые их любили, и знали людей, которые их ненавидели.

Когда-то они были живы и кое-что знали о том, что значит любить и быть любимыми. Это были не просто цифры, которые кто-то подсчитывал. Данте спросил меня, о чём я думаю. И я сказал:

— Отец рассказывал, что во время войны во Вьетнаме было много убитых. Он сказал, что страна считает тела, в то время как им следовало бы изучать лица убитых молодых людей. Я думал, что то же самое происходит и с эпидемией СПИДа.

— Это именно то, что происходит, — сказал Данте. — Мы предпочли бы увидеть число, а не жизнь. Я спросил маму, почему так много газет и средств массовой информации называют СПИД эпидемией, когда на самом деле это пандемия, которая распространяется по всему миру. Она сказала, что мой вопрос был очень проницательным, и ещё, что она была счастлива узнать, что я смотрю на мир открытыми глазами. У неё было чувство, что, возможно, они не хотели придавать СПИДу такого значения. Что большинство людей хотели свести болезнь к минимуму. Что ты об этом думаешь, Ари?

— Я думаю, твоя мать права почти во всём.

Я лишь мельком видел Кассандру, когда она шла по проходу со своей матерью в конце мессы. Я искал её и, наконец, заметил, что она стоит на краю толпы, окружившей гроб её брата. На ней было чёрное платье, а на плечи она набросила мексиканский золотистый шёлковый шарф. Когда она стояла там, то была похожа на печальную, одинокую фигуру, которую я увидел, когда впервые ступил на её задний двор. Только это было по-другому.

Несмотря на её печаль, было что-то ещё, нечто большее. Она вовсе не опускала голову от стыда. Послеполуденный солнечный свет, казалось, освещал её и только её. И взгляд у неё был вызывающий. Она не была сломлена и не собиралась ломаться.

Я указал на Сьюзи и Джину. Они увидели её, и мы кивнули друг другу. Мы подошли к ней и встали рядом. Джина стояла прямо рядом с ней с одной стороны, а я — с другой. Она не сводила глаз с гроба, пока носильщики выносили его из катафалка. Казалось, она даже не подозревала о том, что мы там были. Но потом я почувствовал, как она взяла меня за руку и крепко сжала её. Я заметил, что она крепко держала Джину за руку.

— Когда ты стоишь совсем один, — прошептала она, — Люди, которые замечают это — это люди, которые стоят рядом с тобой. Это люди, которые любят тебя.

Она поцеловала каждого из нас в щёку — и сделала это с грацией женщины.

Дорогой Данте,

Перед началом каждого учебного года мне хочется заползти под кровать и оставаться там. Я не знаю, что такого есть во всей этой истории со школой, что заставляет меня чувствовать беспокойство. Мне всегда казалось, что я потратил своё лето впустую — ну, пока я не встретил тебя.

И это лето было потрясающим. Прикасаться к тебе и чувствовать твое прикосновение. Лето всегда будет сезоном Данте.

Я не знаю, что, черт возьми, я пытаюсь сказать. Не знаю.

Но одно можно сказать наверняка. Это будет последний год моего учебного сезона. А потом начнутся студенческие сезоны.

Наверное, я не хочу, чтобы мой сезон Данте заканчивался.

И я боюсь.

Может быть, этот сезон станет тем сезоном, который все изменит. Я почти взволнован. Но больше всего я боюсь.

Давай наметим год, Данте. Давайте напишем наши имена и наметим несколько путей. И пойдём посмотрим на то, чего мы никогда не видели. И станем такими, какими мы никогда не были.

Вечером, перед первым школьным днём, Данте позвонил мне по телефону. Он даже не поздоровался.

— Знаете ли вы, что наше слово — школа происходит от греческого слова, означающего — досуг?

— Нет, я этого не знал. И в этом нет никакого смысла, не так ли? И привет, Данте. Как твои дела? Нормально? Кстати, я тоже в порядке.

— Я как раз собирался спросить.

— Конечно, ты собирался. И я просто пошутил.

— Конечно. И досуг действительно имеет смысл, если вы жили в Древней Греции. Если у вас есть свободное время, чем вы занимаетесь в свободное время?

— Я думаю о тебе.

— Хороший ответ, Аристотель. Каков реальный ответ?

— Ну, кроме того, что я провожу время с тобой, я бегаю, читаю, пишу в дневнике.

— У меня нет свободного времени.

— Ты прав. С тобой много работы.

— Ошибаешься. К твоему сведению, я подпадаю под категорию удовольствия.

— Я так и знал.

— Конечно, ты это знал. Теперь вернёмся к вашему ответу. Вы бегаете, но это относится к категории физических упражнений — и это не свободное время. Но чтение и письмо действительно относятся к тем вещам, которыми вы занимаетесь в свободное время. Так что это именно то, о чём думали греки. Если у них было свободное время, они использовали его для размышлений и достижения того, что сегодня можно было бы назвать — образовательной целью. Итак, если бы мы смотрели на школу как на свободное время, то, возможно, у нас было бы другое отношение к этому. И мы были бы ещё счастливее.

И я сказал:

— Мир так полон разных вещей, что я уверен, мы все должны быть счастливы, как короли.

— Ты что, издеваешься надо мной? Ты издеваешься надо мной.

— Я не издеваюсь над тобой. Я просто вспоминаю. И так случилось, что я улыбаюсь, и это не та улыбка, с которой я издеваюсь над тобой.

— Тогда у меня есть ещё одна мысль, которая заставит тебя улыбнуться. Завтра, самый первый день в школе, это самый последний первый день в старшей школе, который у нас когда-либо будет. И после этого больше не будет первых школьных дней Аристотеля Мендосы в средней школе Остина и первых школьных дней Данте Кинтаны в средней школе Кафедрального собора. Это последний первый день в школе, и на каждом мероприятии, которое имеет какое-либо отношение к школе, теперь мы можем с улыбкой на лицах сказать, что это последний раз, когда мы делаем то, что, черт возьми, мы делаем на этом мероприятии. И это должно облегчить наше бремя.

Я начал смеяться.

— Я не так уж сильно ненавижу школу — и ты тоже.

— Что ж, мне нравится учиться, и ты, наконец, признался себе, что тебе тоже нравится учиться. Но все остальное — полный отстой.

— Ты забавный. В одну минуту ты говоришь так, как будто ты настолько чертовски искушен, что, если бы ты жил в Лондоне, ты бы говорил по-английски на Би-би-си. А в следующую минуту ты говоришь как девятиклассница.

— Что не так с девятиклассниками? Тебе не нравятся девятиклассницы?

— Ты что-то принимаешь?

— Да, совершенно определенно. Я под кайфом. Я под кайфом и на вершине мира, потому что я глубоко, беззаветно, экстатично, всецело и самым решительным образом влюблен в парня по имени Аристотель Мендоса. Ты его знаешь?

— Я так не думаю, нет. Я когда-то знал его. Но он превратился в кого-то другого. И я не думаю, что знаю его. Однако счастливчику повезло — я имею в виду, что вся эта любовь, глубокая, основательная, экстатическая, цельная и решительная, ну, это своего рода любовь, направленная на этого парня из Аристотеля.

— О, мне тоже повезло. У меня есть достоверные сведения, что этот Аристотель Мендоса, которого вы, по вашему утверждению, не знаете, питает ко мне самую чистую и искреннюю любовь. И, если вы увидите его, скажите ему — ну, нет, вы его не увидите, потому что, если вы его увидите, вы его не узнаете. Потому что раньше вы знали его, а теперь вы его не знаете — так что нет смысла просить вас передать ему сообщение.

— Ну, никогда не знаешь, я могу столкнуться с ним в школе, и есть шанс, что я узнаю его, и если это произойдет, я буду более чем счастлив передать ему ваше послание — только я не знаю, что это за послание.

— Что ж, если тебе случайно посчастливится столкнуться с ним, скажи ему, что Данте Кинтана был мальчиком, у которого не было настоящих друзей. Не то чтобы отсутствие настоящих друзей делало его несчастным, потому что он был счастлив. Он любил своих родителей, любил читать и слушать виниловые пластинки и произведения искусства. Он любил рисовать, и в школе его достаточно хорошо любили, так что да, он был счастлив. — а потом на другом конце провода воцарилась тишина. — Но, Ари, я не был счастлив… счастлив. Я был просто счастлив. Я по-настоящему не знал, что такое счастье, до того дня, когда ты поцеловал меня. Не в первый раз. В тот первый раз я не был счастлив — счастливым. Я даже не был счастлив. Я был несчастен. Но когда ты поцеловал меня во второй раз, я понял, что значит быть счастливым — счастливым. И, наверное, я просто хотел поблагодарить тебя за то, что ты добавил это дополнительное счастье к моему счастью.

— Ну, у меня завалялся лишнее счастье, поэтому я решил подарить его тебе.

В первый школьный день все рано пошли в школу. Просто чтобы было время все прочувствовать. Когда я уже собирался войти в парадные двери, кого я увидел? Кассандру. И Джину. И Сьюзи.

Я привлек их внимание старым свистком, которым больше никто не пользовался, но над которым смеялись мои мама и папа.

— Предполагается, что этот свисток сексуально объективирует нас?

— Я не занимаюсь сексуальным опредмечиванием. Я даже не уверен, что знаю, что это значит.

— Черта с два ты этого не сделаешь.

Конечно, я не подвергал их сексуальной объективации. Я был геем. Но это была хорошая игра, и люди могли нас подслушать. И мы вроде как спорили, потому что вся школа знала, что Сьюзи была феминисткой — хотя это и казалось таким устаревшим словом, но Сьюзи разъяснила мне это, когда мы были второкурсниками — и я действительно должен прекратить использовать это выражение, проясни меня, даже если я просто думаю об этом.

Я посмотрел на Кассандру.

— Ты почувствовала себя сексуальным объектом из-за моего свистка?

— Нет, не совсем. Больше всего на свете мне стыдно за тебя. — Боже, была ли у неё когда-нибудь убийственная улыбка?

— Спасибо тебе за то, что ты делаешь для меня то, на что я не способен сам.

— Ты не должен благодарить людей, когда ты не имеешь этого в виду.

— Откуда ты знаешь, что я не это имею в виду?

— Я распознаю неискренность, когда вижу её.

— И я узнаю красивую женщину, когда вижу её.

— Так вот, это было искренне.

— Так ли это было? Как тебе это?

— Искренность, облеченная в форму неискренности. Вот это искренне.

— Кассандра, ты сумасшедшая.

— Ты такой же сумасшедший, как и я. На самом деле, ты ещё более сумасшедший. Ты мужчина, и даже лучшие представители твоего пола более безумны, чем любая женщина.

— Потому что?

— Тебе нравится иметь пенис?

— Что это за безумный вопрос?

Джина не произнесла ни слова, но решила, что сейчас самое подходящее время присоединиться к разговору.

— Отвечай на вопрос. Тебе. Нравится. Иметь… Пенис?

— Так, так. Ну, да.

— Ну, да? — Сьюзи не осталась бы в стороне.

— Черт возьми, да! Да, мне нравится иметь пенис. Я должен извиниться за это?

— Ну, я не знаю насчёт Джины и Сьюзи, но я бы сказала — да. Я думаю, извинения за то, что мне нравится иметь пенис, были бы уместны.

— Ты думаешь, тебе следует извиниться за то, что тебе нравится иметь, я имею в виду, за то, что у тебя…

— Влагалище? Это то слово, которое ты ищешь? — мне понравилось это самодовольное выражение на лице Кассандры.

— Вот именно. Вот подходящее слово.

— Ты даже не можешь этого сказать. Видите ли, дело вот в чём: женщины не думают, что наличие влагалища дает им право распоряжаться миром. Фактически, это лишает нас права быть ответственными за мир. С нашей стороны, никаких извинений не требуется.

Я знал, к чему она клонит. Я был намного впереди неё. Я достал блокнот и карандаш и написал на них шесть слов, вырвал страницу и сложил её пополам, пока она говорила.

— Мужчины, с другой стороны, думают, что наличие пенисов дает им право управлять миром. И это действительно полный пиздец. Вот почему мир в полном дерьме. Вот почему у нас так много проклятых войн. Есть много женщин, которые шумят о том, что они хотят быть солдатами, как и мужчины. Только не я. Люди с пенисами начинают эти войны. И люди с пенисами могут умереть в них. Так что да, тебе следует извиниться за то, что тебе нравится иметь пенис.

Я протянул ей записку. Она развернула её и прочитала мои шесть слов. Ты права. Но я гей.

Она достала из сумочки ручку. Но у тебя все ещё есть пенис.

Она протянула мне записку. И я написал, пенис у меня или нет, я все равно лишён права управлять миром. Но, по крайней мере, это также лишает меня права вступить в армию и погибнуть на войне, развязанной людьми, у которых есть пенисы. Она улыбнулась, прочитав записку. Она показала записки Джине и Сьюзи, которые кивнули и продолжали смотреть друг на друга.

— Ну, — сказала Джина, — Кассандра не собирается этого говорить, но кто-то должен. Поздравляю, Ари! Вы только что выиграли первый раунд годичных дебатов, в которых бог знает сколько раундов, и мы со Сьюзи будем следить за ходом. И пусть победит лучший человек, с пенисом или без пениса. И чтобы было ясно, никаких дополнительных баллов за наличие пениса и…

Кассандра прервала её:

— Да, я знаю — и никаких дополнительных баллов за то, что у тебя есть вагина. И не должно быть так, чтобы победил лучший человек. Пусть победит величайший интеллект.

Девушки — или, правильнее сказать, две почти женщины и женщина, которая уже была женщиной, — улыбнулись друг другу, как будто вручали медали.

Кассандра поцеловала меня в щеку.

— Исход не вызывает сомнений. Я влюбилась в тебя, Аристотель Мендоса, но я собираюсь разорвать тебя на куски, как разорву эту записку.

Она положила её в свою сумочку.

— Эй, это моё.

Прозвенел первый звонок. У нас было десять минут, чтобы добраться до класса.

Кассандра схватила меня за руку.

— Если ты сохранишь эту записку, то потеряешь её. Кто-то может найти это и, возможно, выяснить что-то, в чём он не имеет права разбираться. В моем распоряжении она в безопасности. Как я уже сказал, я разорву это на куски, как собираюсь разорвать тебя.

— Чушь собачья. Ты не собираешься уничтожать его. Ты спасешь это.

— Да, я такой чертовски сентиментальный.

— Искренность, облаченная в неискренность. Вот это и есть искренность.

— Мне действительно следует стереть эту улыбку с твоего лица.

— Ты не должен говорить то, чего не имеешь в виду.

Она бросила на меня взгляд, который я не смог толком прочесть. Я действительно не знал, что она чувствовала и почему.

— Впервые за четыре года учебы в средней школе Остина я действительно верю, что этот год может стать отличным.

Она повернула налево, а Джина, Сьюзи и я повернули направо — и направились на урок английского мистера Блокера. Мои школьные дни начинались на хорошей ноте — записке, которую я написал, чтобы выиграть первый тур. Я собирался потерпеть поражение. Это дало бы мне хороший повод сбегать к Данте. Он утешал меня, целуя. По-моему, это звучало не так уж плохо. Совсем неплохо.

Я НЕ ВВЯЗЫВАЛСЯ В драку в первый день учебы. Я приберег это на второй день. Не я её начинал. И я говорю это не для того, чтобы заставить чувствовать себя лучше. Я лгал себе о многих вещах, но я никогда не лгал себе о драках, в которые ввязывался.

Когда я заехал на стоянку, там было пятеро парней, окружавших маленького парня. Я знал, кто был этот маленький парень. Да, он был женоподобным, этому слову меня научил Данте. Он был славным парнем, умным, занудливым, и в его манере говорить было много напевности. Но он никому не мешал. Он общался с толпой, каждый из которых так или иначе был неудачником. Он учился в том же классе, что и я, хотя на вид ему было не больше четырнадцати. Его звали Рико, и я слышал, как его друзья называли его Риком, но как будто это была шутка, и это была их шутка.

Парни окружили его и называли всеми предсказуемыми именами, которые использовали для обозначения таких парней, как Рико. Джото, марикон, пинче Вьеха, педик, пидор. Они думали, что все это было забавно. Да, забавно. Я не знал точно, что должно было произойти, но когда один из них ударил его ногой в пах, и он упал на землю, я оказался в центре событий ещё до того, как понял, что попал туда. Один из парней попытался ударить меня, и потребовалось всего пара ударов, прежде чем он начал целовать асфальт — затем другие парни набросились на меня. Откуда ни возьмись, какой-то крутой парень с татуировками встал на мою сторону. Этот парень был маленького роста, но у него были мускулы, и он знал как драться. Парень мог бы давать мне уроки. Он стоял прямо рядом со мной и смеялся.

— Два к одному, детка. Они, блядь, думают, что шансы в их пользу. Вот что делает их неудачниками.

И драка длилась не более пяти минут, когда мы с этим татуированным задирой столкнулись лицом к лицу с шинами припаркованных машин.

— Я Дэнни, — сказал он. Я не мог не заметить, что он был симпатичным парнем. — Дэнни Анчондо.

— Ари Мендоса.

— Ты, вероятно, не родственник Мендоз, которых я знаю. А Мендозы, которых я знаю, не связаны друг с другом. Но я должен сказать, Вато, я никогда не встречал парня с такой фамилией, который не умел бы драться. Эти ублюдки здесь затевают драки только с такими парнями, как Рико.

Один из парней, лежавших на земле, пытался подняться. Дэнни поставил ногу ему на спину.

— Даже не пытайся это сделать. Расслабься. Остынь.

— Но я, блядь, опоздаю на урок.

Дэнни бросил ему в ответ его же собственные слова.

— Опаздываю на урок. В следующий раз, когда я увижу тебя или мой друг Ари увидит, что ты придираешься к Рико или любому из его друзей, ты не сможешь найти свою собственную задницу, потому что она будет принадлежать мне.

Дэнни подошел и помог Рико подняться с того места, где он лежал.

— Ты в порядке, Рико?

— Да, я в порядке. — он плакал, хотя и пытался этого не делать.

Дэнни отругал его.

— Не показывай им этого. Никогда не показывай этим ублюдкам лучшую часть себя.

Рико вытер слезы и улыбнулся Дэнни.

— Молодец, мальчик. Это оно. Стряхни это.

Он кивнул и поднял свой рюкзак. Мальчик начал уходить, а потом обернулся и крикнул:

— Все говорят, что от вас, ребята, одни неприятности. Люди ни хрена не понимают.

Опустив голову, он развернулся и направился на свой первый урок.

Я повернулся к Дэнни и спросил:

— Откуда ты знаешь Рико?

— Моя сестра тусуется с ним. Ей не нравятся парни. У неё есть отношения. Ей нравится показывать миру пальцем. Но сестра всегда помогает людям. Она классная.

А потом он посмотрел на меня так, словно что-то знал обо мне.

— Я знаю, кто ты такой. Ты облажался с одним из моих приятелей.

— Прости.

— Прости? Для чего? Он и пара парней застукали одного из твоих приятелей целующимся с каким-то другим парнем. Они положили его в больницу. Он в порядке?

— Да, с ним всё хорошо.

— Ты поступил правильно. Друг, который не заступается за друга, никакой ни чертов друг. И, кроме того, это чертовски глупо — отправлять кого-то в больницу за то, что он целовался с другим чуваком. Если не хочешь целоваться с парнем, не целуй его. В чём, черт возьми, проблема? Люди всегда спрашивают меня, почему я хожу и выбиваю из людей все дерьмо. Это потому, что мир полон придурков, вот почему.

Это просто рассмешило меня. Я ничего не мог с собой поделать.

— Почему ты смеешься?

— Потому что иногда ты сталкиваешься с кем-то, кто знает, в чём заключается правда. Поэтому ты смеешься. Ты смеешься, потому что кто-то сделал тебя счастливым.

— Я чертовски уверен, что не делаю многих людей счастливыми.

— Ну, как ты и сказал, мир полон придурков. То, что ты сделал для Рико, Дэнни, это было прекрасно.

— Да, но Рико — мой друг. А ты его даже не знаешь. Ты, ублюдок, сделал это прекрасно.

Дэнни, ещё один человек, который мог бы разбить сердце миру своей улыбкой.

Мы пожали друг другу руки.

— Увидимся, Мендоса.

— Увидимся, Дэнни.

Это было забавно. Я даже не был знаком с Дэнни, но я знал о нём кое-что, что заставляло меня чувствовать, что я могу ему доверять. Мне было грустно думать, что люди не видели в нём самой очевидной вещи — у него благородное сердце. У меня было забавное чувство, что я всегда буду думать о нём как о друге. И ещё у меня было предчувствие, что это не последний раз, когда я вижу его.

То, как мир судил и недооценивал определенных людей — и выбрасывал их прочь, стирал их имена с карты мира, — так работала вся система. Возможно, сестра Дэнни точно знала, что делать перед лицом всех осуждений, направленных в её сторону, — помогать людям, когда можешь, и показывать миру пальцем.

Я не знал, почему я не знал этого о себе раньше. Во мне было что-то от бунтаря. В кои-то веки я обнаружил в себе черту, которую, по моему мнению, не нужно было менять.

МИСТЕР БЛОКЕР ЗАДЕРЖАЛ МЕНЯ ПОСЛЕ УРОКОВ.

— Что случилось с твоими костяшками пальцев? Они истекают кровью.

— Они столкнулись с парой парней.

— Почему ты делаешь с собой все это?

— Я ничего с собой не делал. Но я думаю, эти ребята думают, что я им что-то сделал.

Он бросил на меня взгляд.

— То, что мы делаем с другими…

Я закончил его фразу.

— Мы делаем сами с собой. Я уже слышал это раньше. Не думаю, что вы понимаете, что…

— Что, Ари?

— Что вы многое понимаете.

— Например, почему ты ввязываешься в драки, если у тебя есть ум и воображение, которые гораздо лучше, чем твои кулаки?

— Что заставляет вас думать, что я не использую свой интеллект и воображение, когда ввязываюсь в драку?

Мистер Блокер ничего не сказал. Затем он произнёс:

— Знаю, ты думаешь, что я ничего не понимаю в том, через что ты проходишь. Но в этом ты ошибаешься. — учитель что-то увидел на моем лице. — У тебя вид молодого человека, который хочет вышибить мне мозги, потому что ты на самом деле не веришь, что я что-то в тебе понимаю. И это выводит тебя из себя.

— Что-то в этом роде, — сказал я.

— Я вырос в Альбукерке. Жил в районе, в котором маленькому гринго было нелегко расти. Я не жалуюсь. Детям, с которыми я рос, приходилось труднее, чем мне когда-либо приходилось, и моя мать была достаточно умна, чтобы указать мне на это. Когда мне было тринадцать, я решил, что хочу быть боксером. Я присоединился к — Золотым перчаткам. Ты знаешь, что это такое?

— Конечно, я знаю, что это такое.

— Конечно, знаешь. Когда мне было восемнадцать лет, я был боксером-чемпионом — Золотых перчаток. Просто чтобы ты знал, что ты не единственный парень в этом мире, который пускает в ход кулаки, чтобы помочь ему пережить трудные времена.

Как раз в тот момент, когда я возненавидел мистера Блокера, он сказал кое-что, что заставило меня снова полюбить его. Я ненавидел это.

Я ПЕРЕДАЛ ЗАПИСКУ МИСТЕРА БЛОКЕРА медсестре, миссис Ортис.

— Он хороший человек, не так ли, мистер Блокер? Держу пари, он хороший учитель. — она опустила мои кулаки в маленькую ванночку, которую наполнила льдом. Медсестра трудилась надо мной, пока говорила.

— Да, — сказал я, — Это так. Он был у меня и в прошлом году. Хотя иногда становится немного назойливым. Мне это не нравится.

Я знал, что у меня на лице было страдальческое выражение.

— Лёд причиняет боль. Но оставь свои кулаки в нём. Я скажу тебе, когда ты сможешь их вытащить.

Это действительно было больно.

— Не будь таким большим ребёнком. Ты можешь справиться с тем, чтобы ввязываться в драки, и можешь справиться с небольшим количеством льда.

Она искала какую-нибудь марлю, и я знал, что женщина собирается перевязать мои кулаки. И все собиралась спросить: — Что с тобой случилось, Ари?

— О Боже, — сказала она, — Я только что поняла, кто ты такой. Ты сын Лилианы. Как только я увидела тебя, мне показалось, в тебе есть что-то знакомое. Ты выглядишь точь-в-точь как твой отец.

И тогда я сказал себе: — Но у тебя глаза твоей матери. И это именно то, что она сказала.

— Но у тебя глаза твоей матери. Я была лучшей подругой твоей мамы в начальной школе. С тех пор мы друзья.

Ей нравилось разговаривать. Любила ли она когда-нибудь поговорить?

— Просто расслабьтесь, я приведу вас в порядок, и вы будете великолепны, мистер Аристотель Мендоса.

Она улыбалась от уха до уха.

— Лилиана Мендоса. Какая замечательная женщина.

Я СИДЕЛ ОДИН за обедом, а потом увидел, что они направляются ко мне: Кассандра, Сьюзи и Джина. Они сели, окружив меня. И я почему-то почувствовал себя в ловушке. Знал, что сейчас произойдет.

— Выкладывай, — сказала Сьюзи.

— Все спрашивают Джину: — Так что случилось с Ари? Он ввязался в очередную драку, не так ли?. И Джина подходит ко мне в коридоре и говорит: — Ари снова подрался. И вот я иду на следующий урок, а там парень по имени Кико, у которого синяк под глазом. Не то чтобы мы друзья, но ты меня знаешь, я должна была спросить, а он говорит: — Спроси своего друга Ари.

— И никто меня ни о чём не спрашивал. Никто ещё не знает, что мы друзья. Я бы хотел сказать, давайте оставим все как есть.

Я не мог сказать, была ли Кассандра раздражена.

— Но я действительно слышала, как группа vatos говорила, что какие-то парни подрались на парковке, и один из них попал в больницу с несколькими сломанными ребрами. Это твоих рук дело, Ари?

— Может быть. Или это может быть работа моего коллеги, некоего Дэнни Анчондо.

Кассандра сказала:

— Дэнни. Он отстает от нас на год. Один из немногих парней в этой школе, кто действительно разговаривает со мной. И он один из немногих парней, которых я уважаю. Очень милый парень.

— Мы согласны, — сказала Сьюзи. — Джина однажды встречалась с ним.

— Да, все прошло не очень хорошо. Но мы вроде как подружились. Его нелегко возненавидеть.

Я посмотрел на Кассандру.

— Мы взяли на себя пятерых парней. Этот, совершенно милый парень — прирожденный уличный боец.

— Ты справился с пятью парнями?

— Ну, я позаботился об одном из них до того, как Дэнни прибыл на место происшествия. Потом я взял двоих, и Дэнни взял двоих. Если ты собираешься затевать драку, то лучше знать, что, черт возьми, ты делаешь, иначе можешь оказаться в больнице с парой сломанных ребер.

Сьюзи смотрела на меня.

— Я знаю, тебе нравится драться. Но я не могу представить, как ты дерешься.

— На самом деле, — сказала Джина, — Я тоже не совсем могу себе это представить.

— Я могу, — сказала Кассандра. И она сказала это с убежденностью. — Кстати, об этом, — сказала Кассандра, — Прямо передо мной и слева Аманда Альвидрес. Она такая же плохая, как и её мать. И она только что заметила нас. Не смотри, Джина. Мы её не замечаем. Она невидима для нас, хотя с таким же успехом могла бы нас фотографировать. Итак, Ари, я хочу, чтобы ты показал мне свои завернутые руки, я собираюсь их поцеловать.

— Ты серьёзно, не так ли?

— Совершенно серьёзно.

— Я боялся, что ты это скажешь.

Я показал Кассандре свои завернутые руки, и она в порыве нежности поцеловала обе мои ладони. Конечно, на самом деле в этом моменте не было ничего нежного, но это не то, что видели все остальные вокруг нас. Ей удалось сохранить самообладание, но я знаю, что ей хотелось расхохотаться.

— Кассандра, ты ужасна.

— Я не ужасна, Сьюзи, я даю той обозревательнице светских хроник кое-что напечатать в её колонке. Мне нужно попрактиковаться в том, чтобы быть актрисой, которой я собираюсь стать.

Я не мог не улыбнуться в ответ на это.

— Ты уже такая актриса.

— Да, но я бы хотела, чтобы мне когда-нибудь за это заплатили.

— Что? Наша дружба — недостаточная плата?

— Ни в коем случае, мистер Мендоса. Но я уверена, ты найдёшь способ отплатить мне за то, что я сделала тебя центром внимания на ланче во время второго урока.

— Именно таким я и хотел быть — в центре внимания.

— О, ты всегда привлекал к себе внимание, — сказала Джина.

— Только потому, что тебе нравилось сидеть одной в углу, это не означало, что ты не привлекала внимания.

Сьюзи рассмеялась.

— Ари, ты действительно думал, что становишься невидимым?

— Ну, да, наверное, я так и думал.

Сьюзи покачала головой.

— Для такого умного мальчика, ты на самом деле можешь быть довольно глупым.

Я хотел сказать ей, что та же мысль приходила мне в голову — и не раз.

СТАРШАЯ ШКОЛА.

Учителя.

Студенты.

Некоторые студенты предпочли, чтобы у них не было учителей. Некоторые учителя предпочли, чтобы у них не было учеников. Но из этого ничего не вышло. Где-то на этом пути появились средние школы. Это было место, где встретились страна учителей и страна студентов, где две страны обнимались, сталкивались, конфликтовали, врезались друг в друга, сражались друг с другом, и, благодаря усилиям граждан обеих стран, произошло то, что называется обучением. Я много думал об этих вещах, может быть, потому что моя мать была учительницей.

Я думаю, из-за того, что моя мать была учительницей, я был лучшим учеником. Или, может быть, это было неправдой. Но я точно знаю, что, поскольку моя мать была учительницей, я смотрел на своих учителей с другой точки зрения. Я видел в них людей. И я не знаю, многие ли из моих одноклассников видели их такими.

Думаю, в основном то, что мы узнали в старшей школе, касалось людей, о том, кем они были и что заставляло их меняться, отказываться меняться или быть неспособными измениться. Это была лучшая часть старшей школы. Учителя тоже были людьми. И они были лучшими и худшими из людей. Лучшие учителя и худшие из них, потом учат о людях не меньше, чем ученики в коридоре.

Страна учителей.

Страна студентов.

Страна старшеклассников.

Страна обучения.

Просто потому что у всех были визы для въезда в эти страны, это не означало, что все будут ими пользоваться.

Одна из моих учительниц только что окончила колледж. Это было её первое преподавательское выступление. Её звали миссис Флорес, и она была удивительно умна. Некоторые учителя были полны своеобразной интеллектуальной энергии. Я думал, миссис Флорес была чем-то вроде ангела. Она была умной как в классе, так и вне его. Она взглянула на мои забинтованные руки и точно поняла, что видит. Но она не смогла удержаться и спросила:

— Ари, ты случайно не подвержен несчастным случаям? — у неё была таблица рассадки, и я не сомневался, что она уже запомнила все наши имена.

— Да, я думаю подвержен. Иногда мои руки сжимаются в кулаки, и кажется, что они принадлежат кому-то другому — и они случайно натыкаются на предметы.

— И даже когда твои руки сжимаются в кулаки и кажется, что они принадлежат кому-то другому, у тебя есть понимание, что твои руки принадлежат тебе и только тебе, верно? И что ты несешь ответственность за все, что они делают? Если ты будешь помнить об этом, то, возможно, твои руки не будут так подвержены несчастным случаям.

— Ну, у меня их не так уж много.

— Один несчастный случай — это уже слишком много, ты согласен, Ари?

— Вы же знаете, как говорят: несчастные случаи действительно случаются.

— Случаются. Вот почему так важно обращать на это внимание. Люди, склонные к несчастным случаям, не обращают на это внимания.

— Может быть, они обращают внимание на более важные вещи.

— Или менее важные вещи, — она улыбнулась. — Ари, позволь мне задать тебе вопрос. Твои кулаки натыкаются на вещи? Или на людей?

— Кто говорил о кулаках?

— Мы оба достаточно умны, чтобы знать, что такое сжатая рука. Твои кулаки, они натыкаются на предметы или на людей?

— Иногда эти два понятия неразличимы.

Все в классе начали смеяться, включая миссис Флорес.

— Ари, у тебя репутация самого умного парня в классе?

— Нет.

— Почему я тебе не верю?

Поднялась рука.

— Да? Елена, — она выучила наизусть схему рассадки учеников.

— Вы должны ему поверить. Последние три года я ходила с ним на одни занятия, и на большинстве из этих занятий он не произнёс ни слова.

Она оглядела комнату.

— Кто-нибудь ещё хочет присоединиться? — женщина увидела, как поднялась чья-то рука. — Маркос, ты хочешь что-то добавить к обсуждению?

— Ну, во-первых, меня пугает, откуда вы знаете наши имена.

На её лице была великолепная улыбка.

— Когда вы вошли, я усадила вас за стол с вашим именем на нём. У меня есть схема рассадки. И я запомнила её. Все просто.

— Значит, когда вы назвали меня по имени, то на самом деле не знали, кто я такой.

— Конечно, нет. Но поверь мне, Маркос, очень скоро я узнаю, кто ты такой, — то, как она это сказала, с весельем в голосе — это то, что Данте назвал бы искренней серьезностью, — мне должно было понравиться на этом занятии.

И тогда Маркос сказал:

— Вы должны поверить Ари, когда он сказал, что он не был умником в классе. Это был бы я. Я даже не знал, как звучит голос Ари.

— Что ж, по-видимому, в тебе произошли какие-то изменения, Ари. Давай выясним, к лучшему это или к плохому. И, Маркос, похоже, у тебя будет какая-то конкуренция. И я говорю не только об Ари. Я говорю о себе.

— Это что, соревнование? — парировал Маркос.

— Нет, Маркос. У вас с Ари нет общей цели. Веселье есть веселье, но не настаивай на этом, — она оглядела комнату. — Почему бы вам не помочь мне вложить немного человечности в ваши имена? Ивонна, давай начнём с тебя.

Мы ей понравились. Мы ей не нравились в том смысле, что она знала нас и мы были её друзьями. Мы ей нравились, потому что она наслаждалась своими учениками так же, как мистер Блокер наслаждался своими учениками. Они были одновременно игривыми и серьёзными — и всегда, словно повинуясь инстинкту, могли поддержать дискуссию, даже если она происходила спонтанно, и направить её в то русло, где начиналось настоящее обучение. На занятиях, подобных этому, мы не просто узнавали что-то о химии, английском языке, экономике или о том, как законопроект стал законом, мы узнавали что-то о себе.

После урока миссис Флорес, ко мне вместе подошли трое моих одноклассников. Один парень спросил:

— Эй, Ари, что с тобой случилось?

Я непонимающе посмотрел на него.

— Я имею в виду, что случилось со старым Ари? Тот, кто сидел там, социально отстраненный?

— Социально отстраненный? — я не помнил ни одного из их имен — я знал имя Елены, но только потому, что она давала показания от моего имени на уроке. И я понятия не имел, как они запомнили моё имя.

— Кстати, меня зовут Гектор, — он протянул руку для рукопожатия, что показалось мне немного странным. Он продолжил говорить.

— Социально отстраненный, например: Ари, который, казалось, всегда был связан с уроком, но понятия не имел, что классные комнаты — это социальная среда.

— Елена, почему у меня такое чувство, будто на меня нападают?

— Я понятия не имею, почему ты чувствуешь то, что чувствуешь.

— Ты морочишь мне голову.

— Это легкое искусство в общении с парнями.

Я так понял, что Елена была одним из тех милых людей, которым всегда приходилось говорить правду.

— Похоже, ты научился делать что-то непринужденное, — сказала она. — Или это неверное предположение? Старый Ари не знал, что существует такое выражение, как — расслабься.

— Новый Ари действительно умеет расслабляться. Но он не эксперт. Пока что.

Елена сказала мне, что на самом деле она не очень терпелива с парнями, потому что парни обычно ходят на ланч.

— Мы здесь, чтобы поприветствовать тебя в мире старшей школы. Заполненной студентами. Которые и есть люди.

— Значит, вы — комитет по приёму гостей?

— Вот именно! Самозванец. Добро пожаловать в среднюю школу Остина, Аристотель Мендоса, — она оглядела меня с ног до головы и сказала. — Даже в самые худшие дни ты, по крайней мере, радуешь глаз внешним видом. Но ты идиот.

— Елена, есть много причин, по которым кто-то может назвать меня идиотом.

— Тебе нужны мои доводы? Ты совершенно не обращал внимания на то, что нравишься людям, и тебе, казалось, было все равно. Ари, в прошлом году ты был избран принцем младшего класса на выпускном вечере. А ты даже не потрудился появиться.

— Я знаю, это звучит дерьмово, Елена, но я нахожу все это унизительным. Все всегда хотели, чтобы я был тем, кем я не был. Я бы просто умер, черт возьми, стоя у всех на глазах. Как я мог быть чьим-то другом, если я не знал, как им быть? Дело не в том, что я пытался сделать кого-то из вас невидимым. Я пытался сделать себя невидимым.

— Это душераздирающе. И в любом случае, сделать себя невидимым просто невозможно. У тебя есть сверхспособности или что?

Я посмотрел в глаза мальчику, который произнёс эти слова. Его глаза не так уж сильно отличались от моих.

— Ты был на некоторых моих занятиях в течение трех лет, — сказал я. — А я даже не знаю твоего имени, — я посмотрел на Елену и сказал. — Добавь ещё одну причину в свой список того, почему я идиот.

— Ты не идиот. Ну, по крайней мере, не больше, чем все мы, — он протянул руку. — Я Хулио.

Рукопожатие. Моё второе рукопожатие. И я вдруг испытал благоговейный трепет перед таким простым жестом. Мальчики не прибегали к таким жестам. Это делали только мужчины.

— Я Ари, — сказал я.

— Я знаю. Все знают, кто ты такой.

Наверное, вы могли бы сказать, что я потерпел неудачу в превращении в человека-невидимку.

Одна из наших учительниц, миссис Хендрикс, продвинулась в этом мире. Она была моей учительницей математики в девятом классе, а теперь вела курс биохимии для старших классов. Моя не совсем любимая тема. Я не был большим любителем науки. Однажды она отвела меня в кабинет директора, из-за того, что она назвала ссорой с другим парнем в коридоре после уроков. Я подумал, что — ссора — слишком громкое слово для того, чтобы сказать, что я ударил Серхио Аларкона прямо в лоб, потому что он назвал девушку, которая мне нравилась (или, по-видимому, девушку, которая, как мне казалось, мне нравилась) проституткой. На самом деле он использовал испанское слово — пута. Миссис Хендрикс сочувствовала ему, но она была из тех людей, которые не верили, что может быть какое-то оправдание тому, что другому парню разбили нос.

Когда я вошёл в её класс, она улыбнулась так, что это было наполовину естественно, наполовину принужденно.

— Что ж, мистер Мендоса, добро пожаловать в мой класс.

У неё была привычка называть всех учеников по фамилиям, добавляя мистер или мисс в качестве суффиксов. Она объяснила, что хотела почтить память своих учеников, обращаясь к ним так, как будто они уже стали взрослыми, или напомнить им, что взрослая жизнь — это цель. Если бы у неё была хоть капля наблюдательности, она бы поняла, что большинство из нас не считают взрослую жизнь целью, достойной достижения.

Не знаю, как некоторым учителям удается прилагать почти экстраординарные усилия, чтобы научить чему-то, и в то же время преуспевать в том, чтобы заставить своих учеников ненавидеть их. Для этого нужен настоящий талант. Ей бы хотелось, чтобы мы поверили, что мы никогда ни в чём не преуспеем без её помощи.

К нашей чести, мы никогда ей не верили.

Миссис Ардовино выглядела как пожилая богатая женщина прямо из кино. Казалось, у неё был большой класс, и в том, как она держалась, было что-то очень официальное. Её седые волосы были собраны в пучок, а платье выглядело так, словно стоило кучу денег, и она знала, как пользоваться косметикой. Когда она увидела мои забинтованные руки, то спросила, могу ли я делать заметки. Я пожал плечами.

— Не очень, — сказал я.

— Возможно, я позволю тебе пользоваться магнитофоном, пока ты не придёшь в себя.

Я не мог представить себя лежащим на своей кровати и слушающим этот голос с легким британским акцентом.

— Нет, все в порядке. Мне не понадобится диктофон, — сказал я.

— Это несерьезно. Бинты снимут к завтрашнему дню.

— Это ожог? Потому что, если это ожог, он может быть гораздо серьезнее, чем ты думаешь. — у неё не было никакого уличного опыта. Не годится ни для одного учителя. И для нас это тоже не сулило ничего хорошего. Несмотря на всю официальность её голоса, я уже думал, что она идиотка.

— Нет, это не ожог.

— Ты обращался к врачу? — спросил я.

— Я ходил к школьной медсестре. Она позаботилась об этом.

— Медсестры — не врачи, — действительно? Кто была эта гребаная леди? — И это медсестра сказала, что нет необходимости обращаться к врачу?

— Мы оба сошлись в этом вопросе.

— Некоторые школьные медсестры весьма компетентны. Другие — нет.

Может, эта учительница, если она являлась ею, использовала тактику отсрочки, потому что не была готова к занятию?

— Эта медсестра — настоящий профессионал, — сказал я.

— Как ты можешь быть так уверен в своих суждениях?

Я услышал, как парень позади меня прошептал:

— Иисус, блядь, Христос.

И миссис Ардовино, должно быть, услышала, что половина класса начала разражаться заразительным смехом, который угрожал охватить всю комнату. Или, может быть, она просто ничего не замечала.

— Миссис Ардовино, медсестра была в порядке. Я в порядке. Все в порядке.

— Ну, если ты совершенно уверен.

Она собиралась свести меня с ума, черт возьми.

— Я совершенно уверен, — я не хотел говорить это так громко.

Некоторые из моих одноклассников сочли весь этот обмен мнениями между мной и миссис Ардовино забавным. И хотя мне действительно хотелось рассмеяться, я не мог. Мне было стыдно за неё. Я почувствовал к ней сострадание, подобное состраданию Данте.

Парень позади меня прошептал так, что половина класса могла слышать:

— Вот на что похоже гребаное чистилище.

И ученики снова начали смеяться.

— Миссис Ардовино, — сказал я, — Я ввязался в драку. Кое-кого ударил. Несколько человек. И если бы там было больше людей, я бы тоже ударил их. Мои костяшки пальцев кровоточили, а руки распухли. И они все ещё пульсируют прямо сейчас. Но завтра со мной все будет в порядке.

— Я понимаю, — сказала она. — Я сожалею о пульсирующей боли. Возможно, ты понял, что, когда думаешь, что нашел решение проблемы, ударив кого-то, нескольких человек, ты не только не решил проблему, но и создал другую.

— Это именно то, чему я научился.

— Превосходно.

— Превосходно, — повторил я.

Парень позади меня хохотал до упаду.

А девушка, которая сидела за одной из парт в самом начале класса, пыталась смеяться так тихо, как только могла. И видел, что она прижимала руки ко рту, а её спина дрожала.

В комнате все ещё раздавался тихий смех, но когда миссис Ардовино, казалось, осознала это, смех полностью стих. Она сказала:

— Я не знаю, почему, когда учитель проявляет заботу о ученике, некоторые из его одноклассников считают это развлечением и реагируют не чувством сострадания, а вместо этого варварским смехом.

Честно говоря, мне было за неё стыдно. Она создавала комическую фигуру, которая была почти трагичной. И меня немного разозлило, что кто-то дал ей должность преподавателя, когда она не была приспособлена для этой работы.

— Что ж, — сказала она, — возможно, лучше отложить сегодняшний урок. Возможно, завтра у нас всех получится немного лучше.

Одноклассники потянулись к выходу, и по коридору был слышен их смех. И если миссис Ардовино не хотела плакать, то я плакал. Я был единственным, кто остался в классе.

— Простите, — сказал я, — Это все моя вина.

— Нет, это не так, мистер…

— Мендоса. Меня зовут Аристотель Мендоса. Друзья зовут меня Ари, — я сказал это, не солгав. У меня на самом деле было несколько друзей.

— Какое прелестное имя. И нет, это была не твоя вина. Я не очень хорошо разбираюсь в социальных ситуациях и в том, как на них реагировать.

А потом она начала хихикать. И хихиканье сменилось смехом. А потом она действительно завелась, и смех становился все громче и громче. Она смеялась, и смеялась, и смеялась. А потом сказала:

— И я продолжала копать все глубже и глубже и просто не могла остановиться. Ты выглядел таким раздражённым, а я просто продолжала идти вперёд.

И она смеялась так же сильно, как смеялись студенты. А потом она остановилась и попыталась взять себя в руки.

— И когда молодой человек позади тебя прошептал: — Вот на что похоже гребаное чистилище, что ж, я тоже чуть не сорвалась. И я увидела выражение твоего лица. Ты подумала, что я вот-вот расплачусь, но у меня есть небольшая дисциплина: я не собиралась плакать. Я как раз собиралась присоединиться к общему веселью. И мне жаль, что я проявила столько самоконтроля, когда должна была позволить себе сорваться, — она снова засмеялась.

— Вы очень интересная леди.

— Так и есть. Я интересная дама. Но мне не место в этом классе. По крайней мере, больше нет. Я вышла на пенсию два года назад. Учительница, которая на самом деле ведет этот класс, находится в отпуске по беременности и родам. Они спросили меня, почти в последнюю минуту, соглашусь ли я пойти на этот урок. И я сказала, что мне интересно, но я думала, что они, по крайней мере, возьмут у меня интервью. Если бы они это сделали, я бы здесь не сидела. Мой муж сказал: — Офелия, ты выставишь себя дурой. И я это сделала.

Я думал, она снова начнёт смеяться.

— Я не могу дождаться, когда вернусь домой этим вечером и расскажу ему о своём дне. Мы собираемся хорошенько посмеяться.

Я был потрясен. Полностью. Я никогда не встречал никого, похожего на эту леди. И мне понравилось, что она носила фамилию моей тёти.

— Почему вы не присоединились к веселью, мистер Аристотель Мендоса?

— Не знаю. Я подумал, что это было забавно, а потом передумал.

— Что ж, я знаю, почему ты не рассмеялся, даже если ты этого не знаешь. Ты не засмеялся не потому, что не находил всю сцену смешной, а потому, что тебе было бы стыдно за себя, если бы ты посмеялся над пожилой женщиной, сердце которой, как ты думал, могло бы разбиться, если бы ты присоединился ко всему этому веселью. Ты думал, что у меня неприятности — и тебе это не показалось смешным. Либо твоя мать, либо твой отец, один из них, либо оба, должно быть, милые, прелестные люди. Но, честно говоря, мне было неловко перед всеми вами. И я рада, что сегодня выставила себя дурой. Счастлива. Это более подходящее слово.

— Как вы можете радоваться этому?

— Мы должны быть честны в отношении наших собственных ограничений, Аристотель. С того момента, как я начала вести здесь свой первый урок, я знала, что совершила ошибку. У меня не хватило смелости сказать: — Тебе придётся найти кого-нибудь другого, потому что я не могу этого сделать. Я бы целый год жила во лжи, потому что не могла или не хотела поступать честно. Когда ты знаешь, что совершил ошибку, не живи с этим.

Она встала и взяла свою сумочку и свитер.

— Большинство молодых людей, которые так же поразительно красивы, как вы, вырастают мужчинами, которые используют окружающий мир как свой личный туалет. В тебе нет такой непристойности.

Она вышла за дверь, и я услышал, как она смеется в коридоре. Я сидел в тихом классе и думал.

Это был очень интересный день. Но если бы у меня было ещё несколько таких дней, как этот, я бы превратился в гребаный бардак.

Я ШЕЛ К СВОЕМУ грузовику — и хотя пульсирующая боль почти прошла, мои руки все ещё были опухшими. Должно быть, я чертовски сильно ударил этих парней. Я улыбнулся замечанию миссис Ардовино о том, что, решая одну проблему, вы создаете другую. Миссис Ардовино. Что за путешествие. Мне стало интересно, какой она была, когда была в возрасте миссис Ортис.

Этот год обещал быть непростым. В кои-то веки я был недоволен тем фактом, что мы с Данте учились в разных средних школах. Были моменты, когда я ловил себя на том, что думаю о нём — и скучаю по нему.

Я не должен был удивляться, обнаружив Сьюзи, Джину и Кассандру, стоящими рядом с грузовиком. Они говорили обо всём, что произошло в школе в тот день. Наконец я спросил:

— Что мы здесь делаем?

— Мы придираемся к нашим учителям.

— Нет, я имею в виду здесь, рядом с моим грузовиком.

Кассандра улыбнулась.

— Попробуй угадать.

— Ты думаешь, я не могу сам доехать домой?

— Слову — думать не место в этом предложении. Я отвезу тебя домой. Джина поедет за мной на своей машине. Я высажу тебя, а они заберут меня и отвезут домой. И мы все будем в целости и сохранности выполнять домашнюю работу. Дай мне ключи.

— Разве у меня нет права голоса?

— Ты уже сказал своё слово. Вот почему ты не можешь водить машину.

— Кассандра, почему ты…

— Заткнись, Ари. Это не подлежит обсуждению. Дай мне ключи.

— Ну, я…

— Ари, — сказала она, а потом склонила голову набок и изобразила что-то вроде — Я бык, который собирается забодать тебя.

— Я не могу достать ключи из кармана. Мои руки слишком распухли. Это то, что я пытался тебе сказать.

— Почему ты не сказал?

— Потому что ты помешала мне.

— Что ж, тебе нужно научиться быть более напористым.

Джина и Сьюзи, смеясь, ушли.

— Увидимся у Ари.

Она бросила на меня этот игриво-сексуальный взгляд.

— В каком кармане? Или ты хочешь, чтобы я поискала везде?

Я указал на свой карман с правой стороны.

Она потянулась за ними.

— Это щекотно.

— Серьёзно? Разве Данте никогда не трогал тебя?

— Прекрати.

— Тебя это смущает, не так ли? Тебя не должно это смущать.

Она рассмеялась.

— Просто помолчи, — сказал я. — Не разговаривай. Просто отвези меня домой.

КАССАНДРА ОСТАНОВИЛА ГРУЗОВИК НА подъездной дорожке.

— Как я тебе?

— Ты действительно собираешься заставить меня сказать, что ты хороший водитель?

— Только если это правда.

— Ты хороший водитель.

— Ты не думаешь, что девушки хорошие водители, не так ли?

— Это не то, о чём я когда-либо думал. Парни не ходят вокруг да около, думая о том, насколько хороши девушки в вождении или в чем-то ещё, если уж на то пошло.

— Они это делают.

— Ну, а я нет.

— Ну, это потому что ты…

— Позволь мне закончить твое предложение. Это потому, что я гей.

Я не знаю. Может быть, слишком много всего произошло за один день, но я просто сидел там, и чертовы слезы покатились по моему лицу.

— О, Ари. Мне жаль. Не надо… — а потом она тоже заплакала. — Я знаю, что я жесткая. Мне нужно быть немного мягче. Меня убивает мысль о том, что я причинила тебе боль.

— АРИ, ПОЧЕМУ ТЫ РЕШИЛ, что вернуться к подобному поведению — хорошая идея?

— Мам, почему ты не спрашиваешь меня, что случилось?

— Мне не нужно знать факты. Драка есть драка. И я никогда не сочту такое поведение приемлемым.

— Я знаю, — сказал я. — Но, мама, я не могу принимать все свои решения, основываясь на том, одобряешь ты это или нет. Я больше не ребёнок. Я заслужил право ошибаться.

— Никто не имеет права ошибаться намеренно.

— Мы можем поговорить о чем-нибудь другом?

— Солнце взошло сегодня в пять пятьдесят семь утра в Эль-Пасо, штат Техас.

— Мило, мам, мило.

— Я научилась у тебя этой хитроумной тактике.

— Я не учил тебя этой тактике намеренно.

— Ладно, нам не обязательно говорить об этом сейчас. Но мы собираемся закончить этот разговор.

— Ты имеешь в виду эту лекцию?

— Лекция. Есть такое слово. Ты можешь подумать, что этот термин имеет негативные коннотации, но обычно, когда кто-то посещает лекцию, он чему-то учится.

МЫ ТУСОВАЛИСЬ У Данте, и в кои-то веки в его комнате было чисто. Ну, более или менее.

— Ты думаешь, Кассандра слишком рано стала женщиной?

— Что значит — слишком рано, Данте? Я думаю, она решила не быть ничьей жертвой. Думаю, что эмоциональное насилие её отца отчасти объясняет это, но не полностью.

— Она тебе действительно нравится, не так ли?

— Нравится, Данте. Действительно нравится. У меня с ней такая связь, какой никогда ни с кем не было. И я думаю, она тоже это чувствует.

Данте молчал.

— Тебя это беспокоит, Данте?

— Нет, не очень. Хотя, это неправда. Это действительно беспокоит меня. У тебя с ней есть что-то, чего нет со мной.

— И чего же?

Данте ничего не сказал.

— Нет никаких причин чувствовать угрозу с её стороны, Данте.

— Могу я задать тебе вопрос?

— Да. Ты можешь спросить меня о чём угодно.

— Как думаешь, ты можешь быть бисексуалом?

— Я так не думаю.

— Я так не думаю — это не очень обнадеживает.

— То, что я чувствую к Кассандре, не является сексуальным. Меня не привлекают девушки в этом смысле. Но я обнаружил, что мне нравятся девушки. Что мне нравятся женщины. Они могут быть очень честными и ранимыми. И я думаю, что женщины чертовски приятнее парней.

Он кивнул.

— Думаю, ты прав. Просто дело в том, что… Ну… давай просто поговорим о чем-нибудь другом.

ИНОГДА Я ХОДИЛ К — Угольщику совсем один. Просто чтобы перекусить. Не знаю почему. Отчасти это была ностальгия по тому, что я там работал. И я по-прежнему там подрабатывал, когда они во мне нуждались. Но ностальгия была лишь одной из причин. Иногда у меня была глубокая потребность побыть одному. И у меня не всегда было время выезжать в пустыню. Поэтому я подошел к — Угольщику и купил бургер, несколько луковых колец и — Доктор Пеппер, а потом сидел в грузовике, ел и слушал радио.

В тот воскресный день, когда я подъехал к окошку, чтобы получить свой заказ, я заметил синий фольксваген Джины Наварро, припаркованный на стоянке. Поэтому я подъехал к ней и сказал:

— Эй, ты!

И она сказала:

— Ари! Что ты здесь делаешь?

— То же самое, что и ты. Пришёл съесть бургер.

— Ты один? — спросила она.

— О, да. Ну, я тоже точно не вижу у тебя полную машину людей.

Джина рассмеялась.

— На самом деле это одно из моих любимых занятий. Приезжать сюда, быть одной и слушать музыку. Я не всегда хочу быть рядом с другими людьми. Иногда я просто хочу быть собой. Просто быть. Понимаешь?

— Да, я действительно понимаю.

Мы оба улыбались.

— Я никому не скажу, — сказала она.

— Я тоже никому не скажу.

Мы замолчали. Я оставил её в покое. И она оставила меня в покое.

Я был погружен в свои мысли и наслаждался вкусом луковых колец, когда услышал гудок — Фольксвагена Джины. Отъезжая, она помахала мне рукой. Я помахал в ответ.

И мы оба улыбались.

Вот в чём фишка друзей. Каждый из них индивидуален. И каждый друг знает о вас что-то такое, чего не знают другие ваши друзья. Я думаю, часть того, чтобы быть друзьями, заключается в том, что ты делишься секретом с каждым из них. Секрет не обязательно должен быть большим секретом. Он может быть маленьким. Но делиться этим секретом — одна из тех вещей, которые делают вас друзьями. Я подумал, что это было довольно удивительно.

Я многое узнал о жизни в стране дружбы. Мне нравилось жить в этой стране. Мне это очень понравилось.

Никто не просит о том, чтобы родиться. И никто не хочет умирать. Мы не приносим себя в этот мир, и когда нам придёт время уходить, решение будем принимать не мы. Но то, что мы делаем между днём нашего рождения и днём нашей смерти — это то, что составляет человеческую жизнь. Вам придётся сделать выбор — и этот выбор определит форму и течение вашей жизни. Мы все картографы — все до единого. Мы все хотим вписать наши имена на карту мира.

МЫ С ДАНТЕ ЗАНОВО ОТКРЫВАЛИ ДЛЯ СЕБЯ слово — друг. Ты выучиваешь слово, знаешь его, оно твое — а потом ты снова выучиваешь это слово и узнаешь его снова, но по-другому. — Друг — это слово, в котором заключена целая вселенная, и мы с Данте только начинали исследовать её.

— Друг. Мы слишком небрежно употребляем это слово, — сказал Данте.

— Не знаю. Вот почему у меня их нет.

— Неправда. У тебя их столько, сколько ты сможешь выдержать. И я говорил не о тебе. Я говорю о большинстве людей.

— Ну, большинство людей не уважают слова так сильно, как ты. Точно так же, как большинство людей не уважают воду, в которой они плавают, так, как ты уважаешь её. Это что-то глубоко внутри тебя.

— Слова тоже глубоко внутри тебя, Ари.

— Недостаточно глубоко. Ни в коем случае. Это как когда ты читаешь мне стихотворение. Ты читаешь это так, будто сам его написал.

— Может быть, я просто несостоявшийся актер.

— Ты не притворяешься. Ты остаешься самим собой.

— Да, ну, я могу быть королем драмы.

Это заставило меня рассмеяться.

— В этом ты тоже очень искренен.

— Я не идеален, Ари. Ты всегда говоришь мне, что борешься со своими демонами. У меня есть свои собственные демоны. Я знаю, что тебе трудно любить — и все же ты любишь меня. Но любовь для меня тоже трудна — просто у нас разные трудности.

— Но я думаю, что у нас все отлично получается.

— Да, это так, Ари. Но на это требуется больше работы, чем я думал.

Я кивнул.

— Да, но я подумываю о походе — и ничто в этой поездке не казалось мне работой

Данте улыбнулся.

— Давай вернёмся туда, — в этот момент его глаза были безумными, живыми. А потом он сказал. — Когда ты собираешься снова заняться со мной любовью?

— Мы найдём способ.

Данте и я были студентами. Это то, что у нас было общим. Мы хотели учиться. Мы оба изучали слова и их значения, и мы узнавали, что слово — дружба не было полностью отделено от слова — любовь.

Мне было интересно, чем бы мы с Данте закончили. Я думаю, он тоже задавался этим вопросом. Станем ли мы друзьями? Станем ли мы любовниками? Или различия между нами превратили бы нас во врагов? Я хотел, чтобы мы были любовниками, потому что мне нравилось это слово. Это слово встречалось в некоторых книгах, которые я читал. Но у семнадцатилетних не было любовников — потому что мы не были взрослыми, а любовники есть только у взрослых. У семнадцатилетних был только секс, которым они не должны были заниматься, но это не имело никакого отношения к любви, потому что так нам говорили, потому что мы ничего не знали о любви. Но я в это не верил.

Никто не посмел бы говорить мне, что я не любил Данте. Никто.

Я никогда не знал, что могу чувствовать все то, что испытывал к Данте. Я и не знал, что во мне это есть. Но что, черт возьми, я должен был делать с этим знанием? Если бы Данте был девушкой, а я не был геем, я бы представлял себе наше будущее. Но невозможно было представить себе будущее. Потому что мир, в котором мы жили, подвергал цензуре наше воображение и ограничивал то, что было возможно, а что нет. У Ари и Данте не было будущего.

Представить будущее для Ари и Данте было сущей фантазией.

Я не хотел жить в фантазиях.

Мира, в котором я хотел жить, не существовало. И я изо всех сил старался полюбить мир, в котором я действительно жил. Я задавался вопросом, достаточно ли я силен или хорош, чтобы любить мир, который ненавидит меня.

Может быть, я просто слишком сильно волновался. То, что было у нас с Данте — это сейчас. Данте сказал, что наша любовь была вечной. Но что, если это было не навсегда? А что такое вечность? Ни у кого не было вечности. Моя мама говорит, что мы проживаем свою жизнь один день за раз, одно мгновение за раз. Сейчас — единственное, что реально. Завтрашний день — всего лишь идея. Голос моей мамы навсегда остался в моей голове.

Дорогой Данте,

В моем сне мы прогуливались по берегу реки. Мы шли, держась за руки, на небе были тёмные тучи, и ты сказал: — Я боюсь. А я не ответил, потому что не мог говорить. И тут я увидел своего брата на другой стороне реки. Он что-то кричал нам.

По какой-то причине я мог видеть его лицо так, как будто стоял рядом с ним. Он плюнул мне в лицо, а потом я снова стоял рядом с тобой, и мне было страшно, потому что ты боялся. Когда я повернулся, чтобы посмотреть на тебя, ты был изможденным, и я знал, что ты умираешь, и также знал, что ты умираешь от СПИДа.

Я услышал, что кричал мой брат: — Педики! Педики! Тысячи участников марша двигались к нам, а потом ты исчез. И когда участники марша проходили мимо меня, я увидел, что они поднимали твое мертвое тело и несли его с собой, куда бы они ни направлялись. И я кричал: — Данте! Данте!

Участники марша продолжали маршировать. Они забрали тебя с собой. Я знал, что не смогу последовать за ними.

Потом я остался один. Мне было холодно, а на небе не было ничего, кроме тёмных туч, и когда шёл дождь, капли ощущались на моем теле как пули. Я продолжал кричать: — Данте!

Я проснулся, выкрикивая твое имя, и был весь в поту.

Моя мать сидела на кровати. Она была похожа на ангела. Она прошептала: — Это всего лишь сон, Ари. Я здесь. Сны не могут причинить тебе вреда.

Данте, тебе когда-нибудь снились плохие сны?

Почему дурные сны преследуют тебя целыми днями? Что они пытаются сказать? Твоя мама знает, как толковать сны?

На следующий день, в школе, я шёл по коридору. Мне показалось, что я снова остался один — такой же одинокий, каким был до того, как встретил тебя. Я задавался вопросом, умрем ли мы с тобой однажды от СПИДа.

Может быть, все мы умрем от СПИДа. Все педики исчезнут.

Мир продолжал бы существовать и без нас. Наконец-то мир получит то, чего он хочет.

— ПОЧЕМУ ОНИ НАЗЫВАЮТ МИССИС ЛИВЕРМОР — Ещё печени?

— Джина сочинила о ней историю. Она сказала, что та была просто злой матерью, которая по особым случаям угощала своих детей печенью, потому что знала, что они её ненавидят. Она не верила в счастливых детей. Поэтому подавала им всем по тарелке с печенью и обжаренным луком, и когда им наконец удавалось все это проглотить, снова вставала перед их пустыми тарелками и спрашивала: — Ещё печенки? Как злая ведьма из — Белоснежки, предлагающая ей яблоко. А потом она подавала им вторую порцию, и их всех просто тошнило. Она позаботилась о том, чтобы они съели каждый кусочек второй порции. И если бы кто-то из детей расстроил её, она бы встала перед этим ребёнком в третий раз и улыбнулась: — Ещё печенки, дорогая? И она клала на тарелку ещё один кусочек печени. Она улыбалась и говорила себе: — Это их проучит.

— Вау, но она не такая уж злая. Я имею в виду, я уверен, что она хорошая мать.

— Я совсем не думаю, что она хорошая мать. Я не думаю, что она вообще какая-то милая. И если ты вдумаешься в это, — сказала Сьюзи, — то это то, что она делает с нами в классе. Каждый чертов день она подает нам все больше печенки. Я терпеть не могу эту женщину. Ари Мендоса, ты собираешься сказать мне, что Ливермор не действует тебе на нервы?

— Ну, она вроде как пытается, но послушай, нам нужно, чтобы класс закончил школу. Думаю, я просто собираюсь продолжать в том же духе и не позволю ей испортить мне день.

— Тебе не кажется, что в глубине души она ненавидит мексиканцев?

— Она не испытывает к нам ненависти. Она просто считает нас неполноценными, — я ухмыльнулся Сьюзи.

Она не рассмеялась.

— Предполагалось, что это была шутка.

Она буквально разорвала меня на части своим взглядом.

— Да, да, — сказал я. — Послушай, совершенно очевидно, что она расистка. Я имею в виду, она сказала Чуи, что счастлива, что у Иисуса есть прозвище, потому что неправильно, что кого-то можно называть в честь Господа. Она думает такую чушь, Сьюзи. Кого это волнует? Просто она не такая уж умная.

— Что ж, пусть она так думает, если хочет, но обязательно ли ей это говорить? Ты слишком спокойно относишься к этому, Ари. Я имею в виду, что это была за чушь, когда однажды она вошла в класс и спросила, почему латиноамериканцы не читают Библию? И она даже не поняла шутки, когда Чуй крикнул: — Католикам не нравится Библия. Мы просто поклоняемся Иисусу и Богоматери Гваделупской.

— Отдай ей должное, Сьюзи. Возможно, она действительно уловила его сарказм, когда ответила: — Библейская грамотность является основополагающей для любого человека, который утверждает, что он образованный.

— Как ей это сходит с рук? В тот день, когда она рассказывала о нашей судебной системе, ей просто нужно было сказать, — Сьюзи подражала ей, — Очень важно, чтобы вы внимательно слушали, потому что в Мексике, откуда вы родом, нет судебной системы. Какого черта ей нужно говорить подобную чушь? И тогда Чуй выпалил в ответ: — Ну, в Мексике действительно есть судебная система, хотя я и не оттуда. Я сам отсюда. В Мексике действительно есть судебная система — просто она коррумпирована. Знаете, как в Алабаме, откуда вы родом. Может показаться, что он выкурил слишком много марихуаны, но он не принимает никакого дерьма.

— Ну, ты должна признать, что урок может быть довольно интересным.

— Цитируя мистера Блокера, — Вы приходите в школу не для того, чтобы развлекаться — вы приходите учиться. И если ты не будешь осторожен, Ари Мендоса, ты вырастешь и станешь продажным человеком, — она одарила меня неодобрительным взглядом, который мог соперничать с взглядом Кассандры Ортеги. — На днях я собираюсь зайти к ней в класс, когда буду в плохом настроении. И весь ад вырвется на свободу.

МЫ С КАССАНДРОЙ СИДЕЛИ на ступеньках моего крыльца.

— Это либо музыка, либо актерское мастерство, — сказала она.

— Ты увлекаешься музыкой?

— Играю на пианино. У меня это хорошо получается. Не отлично. Не блестяще. Но хорошо. У меня есть время улучшить навыки. И я увлекаюсь пением. Ты поешь?

— Я хорошо пою, но это не то, что меня очень интересует.

— Тебя это не интересует?

— Я люблю музыку. Но я не музыкант.

— Понимаю, — она протянула мне руку и потянула вверх. Черт возьми, она была сильной.

— В какую сторону нам нужно идти? — спросил я.

— Туда, — сказала она. — Я умираю от желания съесть шоколадный батончик.

— Мне нравятся дни зарплаты.

— Я обожаю дни зарплаты.

Мы прошли мимо дома, где женщина подрезала свои розы. Кассандра поприветствовала её:

— Здравствуйте, миссис Рико.

— Кассандра, ты такая же хорошенькая, как всегда. А как поживаешь ты, Ари?

— Со мной все в порядке, миссис Рико.

— И разве вы двое не прелестная пара?

— Да, мы знаем, — сказала Кассандра.

Когда мы шли по улице, я посмотрел на неё.

— Прекрасная пара? Каждый раз, когда кто-то говорит что-то подобное, я чувствую себя полным мошенником. Я чувствую себя самозванцем.

— Ну, ты никому не лжешь. Не принимай во внимание предположения других людей. И мы действительно прекрасная пара.

Это заставило меня рассмеяться.

— Да, мы знаем. И кто была эта леди?

— Ты назвал её миссис Рико, и она знала твое имя. Я думала, ты её знаешь.

— Я назвал её миссис Рико, потому что ты её так назвала.

— Ну, она ещё одна дочь католички. Руководит собственной фирмой CPA.

— Эти дочери-католички — у них, черт возьми, наверняка есть связи. Такое впечатление, что они знают всех.

— Это точно. Одна из дам является одной из лучших продавщиц продукции Mary Kay в стране за все время — и она водит розовый — Кадиллак, чтобы доказать это. Ты должен это увидеть. Ей нравится притворяться, что она Джеки Кеннеди Онассис. Она получает большое удовольствие от того, что подшучивает над собой.

— Знаешь, нам нужно сделать то, что сделала мисс Мэри Кей. Она нашла себе место в мире бизнеса. Ей было насрать, если мужчины вокруг неё хихикали. Она зарабатывает больше денег, чем большинство придурков, вместе взятых. И она честно заработала эти деньги. Она нанесла своё имя на карту.

— Это потрясающе. И это то, что удалось сделать дочерям-католичкам — написать свои имена на карте мира. Им не нужно ничье разрешение. И ты кое-что знаешь, Ари, чего не знаем и мы.

Мы вошли в — 7–Eleven.

— Я угощаю, — сказала Кассандра, потянувшись за колой.

— Нет, я сам расплачусь.

— Нет, ты этого не сделаешь. Знаешь, почему парням нравится платить? Потому что они должны быть главными. И когда я говорю, что заплачу, ты не должен вступать со мной в спор, ты просто должен сказать — спасибо.

— Спасибо, — сказал я.

— Это только начало. В следующий раз говори это убежденно.

Мы сидели на обочине и улыбались друг другу.

— Мы слоняемся без дела, — сказал я.

— Ну, сегодня какой-то праздный день, — она отпила из своего бокала с колой.

— Знаешь, мы должны быть не только достаточно умны, чтобы быть картографами, но и достаточно храбры, чтобы нырять в воды, которые могут оказаться не очень дружелюбными.

Она посмотрела на меня, чтобы убедиться, что я слушаю.

— Мы можем это сделать. В один прекрасный день мир будет очень удивлен тем, чего мы достигнем. Но мы этого не сделаем. Мы нисколько не удивимся. Потому что к тому времени мы уже узнаем, что в нас есть.

Голос Кассандры Ортеги был именно тем, что мне было нужно в моей жизни.

Мы вернулись домой и сидели на крыльце. Ножка спала между нами.

— Я думаю, что пойду пробежусь. Тебя подвезти домой?

— Какая отличная идея, Ари. Какая. Отличная. Идея.

В тот день Кассандра Ортега стала моей партнершей по бегу.

Я скучал по Ножке, бегущей рядом со мной. Эта собака появилась в моей жизни в то время, когда я чувствовал, что более или менее одинок в этом мире. Каким-то образом она почувствовала мою печаль и отдала мне своё сердце. Люди не могли дать того, что могла дать собака — и у меня не было языка, чтобы перевести любовь, которая жила в ней, любовь, которую она подарила мне, любовь, которая заставила меня захотеть жить снова.

Я не совсем уверен, почему я впустил Кассандру в уединенный, безмолвный мир бега. Но с того первого утра казалось, что это правильно, что мы подходим друг другу. Она была от природы атлетичной. И она была похожа на меня — она не любила разговаривать, особенно когда бегала. Она просто хотела бежать. Каким-то образом молчание, которое мы хранили на пробежке, сблизило нас.

В каком-то смысле мы оба были потеряны. Забавно, было так много моментов, когда я чувствовал, что нашел себя или только начинал находить. А потом я снова почувствовал себя потерянным. Без всякой причины. Я просто чувствовал себя потерянным. Может быть, так было и с Кассандрой. И мы оба нашли то, что нам было нужно в беге.

Мне нравилось её безмолвное присутствие в те моменты. И они были священны для меня. Я начинал верить, что мы жили по-разному с каждым человеком, которого любили.

МОЯ ЖИЗНЬ ВОШЛА В некий ритм: хождение в школу, общение со школьными друзьями, которого у меня никогда раньше не было. Школьные друзья были хороши тем, что их можно было оставить в школе. Я знаю, это звучит подло, но для меня моя жизнь была действительно насыщенной. Не думаю, что смог бы справиться ещё с одним другом, которого можно забрать домой.

Я никогда по-настоящему не чувствовал себя частью места под названием школа. Теперь я действительно чувствовал себя частью этого. Но потом появилось то, чем я был, — то, что называлось геем. Когда мы начали употреблять это слово? — Гей — это слово, первоначальное значение которого ассоциировалось со словом — счастливый. Мне было интересно, сколько геев на самом деле счастливы. Я задавался вопросом, посмотрю ли я когда-нибудь в зеркало и скажу: — Ари, я счастлив, что я гей. Я не думал, что это когда-нибудь случится. Это может случиться с Данте, но не со мной. Это заставило меня почувствовать, что я никогда не смогу и не буду по-настоящему частью страны старшеклассников. Данте назвал это — изгнанием. Это было идеальное слово. Однажды, уходя из моего дома, он оставил мне записку. — О, я и забыл. Я носил её с собой повсюду, — сказал он. Он вложил сложенную записку мне в ладонь. Когда он ушёл, я развернул её:

Мама сказала, что мы всегда будем жить между изгнанием и принадлежностью. Иногда вы будете чувствовать одиночество изгнанников. Иногда вы будете чувствовать счастье сопричастности. Я не знаю, где мама научилась всему тому, что она знает. И когда я слышу слова твоей мамы и слушаю то, что она говорит, я клянусь, они ходили в одну и ту же школу для мам. Они поступили в аспирантуру при Университете Мамы — и как будто получили докторскую степень. P.S. Я написал эту заметку на уроке истории. Только брат Майкл мог заставить Гражданскую войну казаться скучной.

Наверное, я был счастлив. Или, по крайней мере, я был счастливее, чем когда-либо. И хотя внутри меня царило большое замешательство, по крайней мере, я не был несчастен. Я ходил в школу. Делал домашнюю работу. Большую часть времени Данте, Сьюзи, Джина и Кассандра приходили ко мне, и мы занимались за кухонным столом. Я знал, что это сделало мою маму счастливой, хотя мы учились вместе не из-за этого. Иногда мы занимались у Кассандры.

По вторникам вечером мы с Данте занимались вместе, только он и я. Он читал свои домашние задания или решал задачи по математике, а я читал и делал заметки или работал над рефератом. Каким-то образом, просто находясь в одной комнате с Данте, все казалось намного проще. Мне нравилось ощущать его присутствие в комнате. Мне нравилось слушать его голос, когда он разговаривал сам с собой.

Я заметил, что Данте часто делал перерыв в изучении своих книг — и изучал меня. Я думал, что был его любимой книгой. Это меня пугало. Иногда, когда он смотрел на меня, меня словно пронзал электрический разряд. И я хотел его. Были времена, когда моё желание к нему было ненасытным. Дело было не в том, что у нас было много секса. Мы им не занимались. Мы не могли. У нас не было ни времени, ни возможности, и мы оба отказались заниматься сексом в домах наших родителей, потому что считали это неуважением. Но моя потребность была выше всяких желаний. Потому что то, что я чувствовал, выходило за пределы моего собственного тела.

То, что у нас было, было в безопасности. Мы заставляли друг друга чувствовать себя в безопасности.

Но проблема заключалась в том, что любовь никогда не была безопасной. Любовь привела тебя туда, куда ты всегда боялся идти. Что, черт возьми, я знал о любви? Иногда, когда я находился в присутствии Данте, мне казалось, что я знаю о любви все, что только можно знать. Но для меня любить — это одно. Позволить себе быть любимым — что ж, это было самое трудное из всего.

Данте,

Я думал о своём брате. Когда мы с мамой ходили в продовольственный магазин, я подслушал разговор двух женщин. Они говорили обо мне приятные вещи. Одна из них сказала, что они рады за мою маму, потому что я был хорошим ребёнком, не таким, как мой брат, у которого была тяжелая и хроническая аллергия на добро. — Некоторые люди просто рождаются такими, — сказала она.

Я думаю, что брат был и остается очень жестоким человеком. Вот почему мама и папа так разозлились на меня, когда узнали, что я выбил дерьмо из парня, который отправил тебя в больницу. Мне не следовало этого делать. Я не сожалел тогда, но сожалею сейчас. Но, конечно, это не работает в обоих направлениях: он не жалел, что отправил тебя в больницу. И если бы у него была хоть малейшая возможность, он бы сделал это снова. Иногда я вижу его в коридоре, а однажды его друг оказался рядом со мной у писсуара в ванной и спросил: — Хочешь взглянуть? а я спросил: — Ты хотел, чтобы я засунул твои яйца тебе в глотку? Люди не оставляют людей в покое. Они не могут жить сами и не позволяют жить другим. Они просто хотят избавиться от тебя.

Знаешь, мне было интересно узнать о человеке, которого убил мой брат. Она была трансгендерной женщиной. Газетная статья была довольно расплывчатой. Они называли её проституткой-трансвеститом. И откуда они знают, что она была проституткой? У меня такое чувство, что они просто поместили эту статью в газете, как ещё один пример мексиканских подонков, живущих в городе, в том числе моего брата и женщину, которую он убил. Иногда у меня возникает ощущение, что, несмотря на то, что мы составляем большинство населения в этом городе, мексиканцы все равно никому не нужны.

МИССИС ЛИВЕРМОР ВЕРНУЛА НАМ НАШИ ТЕСТЫ.

— Я хочу, чтобы вы все знали, что я на вашей стороне. Я начала оценивать по кривой, потому что поняла, что латиноамериканцам некомфортно в образовательных учреждениях, и взяла это на заметку.

Сьюзи тут же подняла руку — и это было похоже на развевающийся на ветру флаг.

— Сьюзи, ты хотела что-то сказать?

— Да, я хотела узнать, откуда у вас информация о том, что латиноамериканцам некомфортно в образовательных учреждениях. Я имею в виду, вы где-нибудь это читали? Есть ли у КУ-клукс-клана^[1] образовательный информационный бюллетень?

— Какое отношение КУ-клукс-клан имеет к этому разговору? Я не имею никакого отношения к этой ужасной организации.

— Это не организация. Они внутренние террористы.

— Я не собираюсь спорить с кем-то, у кого такие экстремистские взгляды.

— Я экстремистка?

— Чтобы ответить на твой вопрос: я не читала ни одной статьи. Но у меня были беседы с умными людьми, которые поделились идеями, как лучше служить студентам. И я заметила, что ученики действительно чувствуют себя некомфортно в учебных заведениях. Это ответ на твой вопрос?

— Это так, — я знал Сьюзи Берд, и она только начинала. — Ну, используя мою собственную наблюдательность, я думаю, что ваши ученики чувствуют себя некомфортно только в учебных заведениях, где вы являетесь учителем.

— Я не знаю, почему ты решила напасть на меня вместо того, чтобы…

Сьюзи перебила её:

— Миссис Ливермор, вы же знаете, что вы расистка, не так ли?

— Это несправедливое обвинение. Я понятия не имею, откуда у тебя взялось представление о том, что ты имела право нападать на своих учителей с такой ядовитой клеветой. Если я хочу поддерживать порядок, я не могу позволить тебе оставаться в этом классе без извинений. Не знаю, почему ты могла как-то обидеться, поскольку ты не испаноязычный человек, и ничто из того, что я сказала, тебя ни в малейшей степени не касается.

Сьюзи то и дело скрещивала руки на груди, то прикусывала губу и играла со своим ожерельем. Я знал Сьюзи — и я знал, что она была в бешенстве. Я имею в виду, она была в ярости.

— Мне не нужно быть латиноамериканкой, чтобы заметить снисходительные и откровенно оскорбительные вещи, которые вы говорите. В первый день занятий вы сказали Хосе, — и тогда Сьюзи начала подражать её манере говорить, — В Айове есть марка тортильяс — Хэппи Хосе тортильяс, и он подбрасывает сомбреро в воздух. А потом, если этого было недостаточно, вы спросили его, если бы у него было сомбреро…

Миссис Ливермор прервала её:

— Я была дружелюбна, и не знаю, почему ты считаешь то, что я сказала, каким-то образом унизительным.

Сьюзи закатила глаза.

— И каждый раз, когда кто-то, кого вы считаете глупым, получает хорошую оценку на тесте, когда вы его выдаёте, вам всегда приходится говорить что-то вроде, — и снова Сьюзи имитировала её голос. — Ты, должно быть, очень усердно учился, или, возможно, тебе кто-то помог. Ты такая расистская сука!

Я не собирался позволять Сьюзи гореть в огне в одиночку и вмешался прежде, чем миссис Ливермор успела отреагировать.

— Я согласен, — и решил добавить. — И от имени всех ваших испаноязычных учеников, и от имени моей матери, которая работает школьной учительницей, я прошу извинений.

Все ученики подняли большие пальцы, но гнев и внимание миссис Ливермор были сосредоточены на Сьюзи и мне.

— Боюсь, я недооценила тебя, Ари Мендоса. Я думала, ты на голову выше…

Я остановил её:

— На голову выше остальных мексиканцев?

— Не вкладывай слов в мои уста. Но самозваного представителя целой группы людей не следует воспринимать всерьез, — а потом она добавила в свой голос рычание. — А теперь, вы оба, следуйте за мной в кабинет директора прямо сейчас.

Когда она направилась к двери, Чуи Гомес не удержался и крикнул:

— Эй, миссис Ливермор! — она обернулась и увидела, что Чуй показывает ей средний палец.

— И ты тоже! Присоединяетесь к повстанцам без всякой причины. Вы показываете поведение людей, которых воспитали волки. И вас троих вот-вот вышвырнут из этого учебного заведения.

— Из учебного заведения, в котором нам так неуютно? — Чуй направился к двери. Сьюзи расхохоталась, а я просто старался держать себя в руках. Миссис Ливермор шла впереди нас, а мы следовали за ней.

— Они не вышвырнут нас вон, — сказал Чуй.

Сьюзи закатила глаза.

— Мои мама и папа вцепятся кому-нибудь в глотку через минуту в Нью-Йорке. Мои родители — бывшие хиппи. Они не мирятся с таким дерьмом.

— Мой отец — активист, — сказал Чуй. — Это чушь

собачья.

— Ну, — сказал я, — сомневаюсь, что моя мама оставит нас на произол судьбы.

Сьюзи улыбнулась:

— Что-то подсказывает мне, что твоя мать съела бы миссис Ливермор на обед.

Итак, мы оказались в кабинете директора. У мистера Робертсона был такой вид, который не позволял ему казаться профессионалом, несмотря на пиджак и галстук. На самом деле он не был таким уж крутым парнем, но когда чувствовал, что загнан в угол, он мог быть крутым. Миссис Ливермор теребила своё жемчужное ожерелье, каждую жемчужину, как будто перебирала четки. Все мы сели, но миссис Ливермор решила остаться стоять, нависая над остальными. Она вела всю беседу, и ей более или менее удавалось казаться разумной и тем самым выставлять себя жертвой жестоких учеников, у которых не было дисциплины и которые вели себя как варвары.

— Самое справедливое, что можно было бы сделать — это отстранить этих студентов от занятий. Я не карательный человек и не буду настаивать на том, чтобы им не разрешали окончить школу. В конце концов, это их последний шанс.

Мы со Сьюзи посмотрели друг на друга. Миссис Ливермор явно предполагала, что мы не будем посещать колледж.

— Но я не могу позволить этим ученикам вернуться в класс. Они не только проявили неуважение ко мне, но и к моей профессии.

Сьюзи перебила её:

— Никто так не неуважает вашу профессию, как вы сами, миссис Ливермор.

Она указала на Сьюзи.

— Вот так. Посмотрите сами, как они дают себе свободу говорить все, что им хочется. Они не понимают последствий своих действий. Эти три варвара, очевидно, не уважают моё положение учителя, и я никогда не приму то, что говорит эта, — она указала на Сьюзи, — этот человек, этот, этот… я никогда не приму её клевету. Скажи ему, скажи ему, что ты сказала мне.

Сьюзи ни капельки не раскаивалась. Она посмотрела на мистера Робертсона и сказала:

— Я назвала её расистской сукой.

Мистер Робертсон поморщился.

— И это не клевета, если это правда. Я не знаю, какая часть правдивее — расистская или стервозная.

— Я мог бы вышвырнуть тебя из этой школы за это.

— Вы могли бы, — Сьюзи все ещё была зла. — Но я бы хотела посмотреть, как вы попытаетесь выгнать ученика с моим средним баллом и идеальной посещаемостью.

— С меня хватит. Я оставляю этих людей вам, мистер Робертсон. Мне все равно, что вы с ними сделаете, лишь бы вы не вернули их в мой класс, — потом она посмотрела на меня. — Я действительно думала, что ты сможешь чего-то добиться, — она перевела взгляд на Сьюзи. — А ты самая худшая.

Сьюзи одарила её ухмылкой:

— Я, должно быть, живое доказательство того, что белые люди не являются высшими существами.

Её стремительный уход казался чересчур резким, но это произвело свой эффект на мистера Робертсона.

Чуй хохотал до упаду.

— Сьюзи Берд, ты это слышала? Ты самая худшая. Даже хуже нас, мексиканцев.

— О господи, — сказал мистер Робертсон. — Я не думаю, что кто-нибудь из вас осознает, в какие неприятности вы попали. И, мисс Берд, вам обязательно было называть её словом на букву — с?

— Мистер Робертсон, вы не можете сказать мне, что не знаете, что она расистка. И не можете сказать, что у вас никогда не было никаких жалоб на неё. И, насколько я понимаю, если ты женщина и ты расистка, что ж, тогда ты ещё и сука. С этим ничего не поделаешь.

— Можем ли мы, пожалуйста, проявить немного уважения? Если я услышу ещё хоть одно нехорошее слово из твоих уст, я отстраняю тебя от занятий.

Он продолжал кусать губу и потирать руки. Ему нужна была сигарета. Я чувствовал исходящий от него запах.

— Вы все хорошие ученики, и у вас безупречные послужные списки. И у всех вас, как отметила мисс Берд, почти идеальная посещаемость. Что не оправдывает вашего поведения. Ари, что ты такого сказал миссис Ливермор, что вызвало её гнев?

— Я только озвучил своё согласие со Сьюзи. И вслед за этим я выступил от имени всех испаноязычных студентов и попросил извинений.

Он закрыл лицо рукой и рассмеялся, хотя это больше походило на то, что он хотел заплакать.

— А ты, Иисус?

— Чуй, — сказал он.

— Да, да, Чуй, каков был твой вклад в эту маленькую драму?

— Когда они выходили из класса, я выкрикнул имя миссис Ливермор. И показал ей средний палец.

Мистер Робертсон расхохотался, но на самом деле это был невеселый смех, больше похожий на: — Я испытываю отвращение и не могу удержаться от смеха, потому что если я не буду смеяться, то заплачу.

— Я собираюсь позвонить вашим родителям и обсудить с ними этот вопрос. И вы должны посещать учебный зал. Я достану копию учебного плана миссис Ливермор. Вы будете продолжать заниматься в школе и сдавать все свои задания мне. Я буду отвечать за их оценку. Вы выходите налегке — и не за что. И, мисс Берд, следите за своими выражениями. Это просто неприемлемо.

— А учителя-расисты приемлемы?

— Я даю тебе передышку. Не настаивай, — он посмотрел на Чуи. — Убери этот палец. Используй его, чтобы играть на гитаре или ещё что-нибудь в этом роде. И, мистер Мендоса, у вас, возможно, есть будущее в политике. Но не отрабатывай свои маленькие речи на моих учителях.

Ку-клукс-клан (англ. Ku Klux Klan), сокращённо KKK (на английском звучит как Кей-Кей-Кей) — ультраправая расистская террористическая организация в США, отстаивавшая такие идеи, как превосходство белых и белый национализм.

— МНЕ ПОЗВОНИЛ мистер Робертсон. У нас была дружеская беседа.

— Дружеская?

— Раньше я преподавала через коридор от него.

— Почему ты не директор вместо него?

— Не думай, что меня не спрашивали. Но я именно там, где мне и место — в классе, — мама посмотрела на меня. Это был не тот взгляд, как когда она злилась. Это было больше похоже на взгляд типа: — Я решаю, что сказать.

— Я собираюсь выслушать лекцию?

— Не совсем лекцию. Давай назовем это разговором. Ты, Сьюзи и другой твой друг…

— Чуй.

— Чуй. Ты, Сьюзи и Чуй очень храбрые. Но…

— Я знал, что будет — но.

— Но ты не должен был так реагировать. Я познакомилась с миссис Ливермор на родительском вечере. Я о ней невысокого мнения. Но она твоя учительница. И ваши учителя заслуживают уважения. Работа учителем — это не прогулка в парке. Ты мог бы поступить по-другому.

— Например, как?

— Вы могли бы обратиться со своими опасениями к мистеру Робертсону.

— Он в некотором роде придурок.

— Дай мне закончить. Ты мог бы сказать ему, что отказался сидеть в её классе, и объяснить почему. Если бы ты чувствовал, что тебя не слушают, ты мог бы прийти ко мне и отцу, и мы могли бы вмешаться.

Я знал, что у меня был отсутствующий взгляд.

— Ари, я не могу не согласиться с твоим мнением о миссис Ливермор. И когда я сказала, что вы трое были очень храбрыми, я не шутила. Но тебя могли выгнать из школы. И вы все должны взять под контроль слова, которые используете. Это поможет вашему делу.

— Может быть, ты и права. Мы должны были составить план, а не просто взрываться в её классе. Мы разобрались с ситуацией так, как только могли. Но бежать к родителям и просить их вмешаться — не думаю, что это выход. Вот так мы растем, мама.

Я думал, что мама собирается дать отпор. Но она этого не сделала.

— Я допускаю возможность того, что ты прав. Но ты увернулся от пули. И я собираюсь сказать кое-что, что ты, возможно, не захочешь слышать. Одной из причин, по которой мистер Робертсон не отстранил никого из вас на неделю или две, было то, что мы с ним друзья. Поэтому, сама того не желая, я всё-таки вмешалась.

— Это тот, кого ты знаешь, не так ли, мам?

— Я не устанавливаю неписаных правил, Ари. Как и вы, я живу в мире с правилами, которые не имеют ничего общего со справедливостью. Просто помни, что я сказала, что это была только одна из причин. Другая причина заключается в том, что вы все трое очень хорошие ученики. У нас должны быть правила, Ари. В противном случае не будет ничего, кроме хаоса. Но мы всегда должны быть в состоянии нарушать правила, если они не служат людям, которых они должны были защищать.

Я знаю, ты чувствуешь, что тебе не следует мириться с учителями-расистами. Но в том, как мы думаем, у всех нас есть доля расизма. Это то, чему мир, в котором мы живём, учит нас с детства. Если миссис Ливермор расистка, то это потому, что её учили быть расисткой. Очень трудно забыть такие ужасные уроки, особенно если вы не осознаете, что то, чему вы научились, было неправильным. Многие белые люди — и я не говорю, что все белые люди — думают, что они немного лучше, немного больше американцы — и многие из этих людей неплохие люди. Они даже не осознают того факта, что являются частью целой системы, которая сосредоточена вокруг них. Это сложно, Ари. Я не думаю, что я очень хорошо это объясняю.

— Я думаю, ты все прекрасно объясняешь. Ты действительно очень умная. И мне так нравится, что ты думаешь об этих вещах. Потому что эти вещи действительно имеют значение. Мне нравится, что ты так усердно работаешь, чтобы понять, что происходит на самом деле. И ты ещё больше стараешься не судить людей. Это нормально, если парень хочет вырасти таким, как его мать?

ОДНАЖДЫ НОЧЬЮ, КОГДА я читал главу из учебника истории, я поднял глаза, и весь мир был расплывчатым. Мама вошла на кухню и, должно быть, заметила странное выражение на моем лице.

— Что-то не так, Ари?

— Я не знаю. Я читал, а когда поднял глаза, все было расплывчатым. Я не уверен, что это значит.

Она улыбнулась мне.

— Это значит, что тебе нужны очки. Я запишу тебя на приём к моему окулисту.

— Очки? Я не любитель очков.

— Ну, теперь придётся полюбить их.

— Я не вижу себя в очках.

— Ты не можешь видеть без них.

— Черт.

Она расчесала мои волосы пальцами.

— Ари, в очках ты будешь выглядеть ещё красивее.

— А нельзя мне взять контактные линзы?

— Нет.

— Почему нет?

— Потому что я так сказала. От них много неприятностей. Они дорогие. И тебе не следует носить контактные линзы, пока ты не привыкнешь носить обычные очки.

— Потому что я так сказала? Серьёзно?

— Ты слышал какие-нибудь слова, которые последовали за — потому что я так сказала?

— Аристотель Мендоса не был рожден для того, чтобы носить очки.

— Очевидно, глаза Аристотеля Мендосы с этим не согласны.

Я смотрел на себя в зеркало. Очки были довольно классными. Но все же это были очки. И я почувствовал себя кем-то другим. Однако я должен был признать, что, когда я надел их в первый раз, я был чертовски поражен. Мир стал острее. Как будто я мог читать уличные указатели и слова, которые учитель написал на доске. И я мог видеть лицо Данте, когда он шёл ко мне. Я и не подозревал, что узнавал его не потому, что отчетливо видел его лицо, а из-за его походки. Я не знал, как долго я видел все не в фокусе. Это то, чем я занимался: смотрел на мир расфокусированными глазами.

Мне нравилось, что теперь я могу видеть. Это было хорошо. На самом деле, красиво.

— Это новый ты, Ари, — я оторвался от зеркала.

Когда Данте открыл дверь, он пристально посмотрел на меня.

— Это Ари моей мечты, — сказал он.

— О, прекрати это, — сказал я.

— Я хочу поцеловать тебя.

— Ты издеваешься надо мной.

— Это не так. Теперь я буду хотеть целовать тебя постоянно.

— Ты всегда хочешь поцеловать меня, все время.

— Да, но теперь мне все время хочется сорвать с тебя одежду.

— Я не могу поверить, что ты только что это сказал.

— Ну что ж, я думал, что честность — лучшая политика.

— Честность не обязательно должна выражаться устно.

— Молчание равно смерти.

Я не мог удержаться, чтобы не покачать головой и не ухмыльнуться.

Он взял меня за руку и потянул внутрь.

— Мама! Папа! Посмотрите, как Ари наденет свои новые очки.

Я чувствовал себя животным в зоопарке. Я обнаружил, что стою перед мистером и миссис Кинтана.

— Тебе идет вид интеллектуала, Ари.

Миссис Кинтана одобрительно кивнула.

— Красив, как всегда. И каким-то образом это отражает интеллект, который ты так любишь скрывать.

— Думаете, мне нравится скрывать свой интеллект?

— Конечно, Ари. Это не соответствует твоему представлению о себе.

Я кивнул, мол, понимаю.

— Трое против одного. Трудно спорить с единым фронтом.

Миссис Кинтана улыбнулась, а затем внезапно наклонилась ко мне. Она дотронулась до своего бока, села и глубоко вздохнула.

— О, этот парень будет настоящим бойцом. И я думаю, что он или она хочет уйти.

Она потянулась к руке мистера Кинтаны и положила её прямо на то место, где брыкался ребёнок.

Я думал, мистер Кинтана сейчас заплачет.

— Данте, положи свою руку вот сюда.

Когда Данте пощупал живот матери, на его лице появилось невероятное выражение — как будто он превратился в предложение, заканчивающееся восклицательным знаком.

— Это потрясающе, мам!

— Ари, — сказала миссис Кинтана, — Вот. Положи свою руку вот сюда.

Я посмотрел на неё.

— Я не…

— Не стесняйся. Все в порядке.

Она взяла мою руку и положила её себе на живот. И я почувствовал это, малыша. Может быть, именно отсюда пошло выражение — жив и здоров.

— Жизнь, Ари. Такова жизнь.

ХЭЛЛОУИН. ДА, Я БЫЛ занудой. Я отказался приходить на вечеринку Джины в костюме. Сьюзи сказала, что я должен прийти в образе мокрого полотенца. Ха, ха.

— Я передумаю тебя приглашать, — сказала Джина.

— Окей, ладно. Передумай. Я просто испорчу вечеринку.

— Иногда я ненавижу тебя.

— Ты ненавидишь то, что твоё давление не работает на такого, как я. И, между прочим, я приду в новых очках.

— Это не считается.

— Тогда без них. И приду в образе Ари, ДО.

— Ари, ДО?

— Ари, до очков.

— Ты слишком преувеличиваешь, в курсе? Почему ты просто не дашь себе волю сыграть? «Сыграть» типа как «повеселиться». «Сыграть» типа как «ты в игре и ты можешь быть кем угодно всего на одну ночь».

— Я в игре. Она называется жизнь, и я уже играю роль, Джина. Я гей, который играет натурала. И это меня пиздец как изматывает. И это не игра, это работа. Так что, если ты не возражаешь, я просто надену то лживое лицо, которое я ношу каждый день, то, которое заставляет меня чувствовать себя так, как будто я фальшивка.

— Знаешь, Ари, те вещи, которые я в тебе ненавижу — вещи, которые я в тебе люблю.

— Спасибо, наверное.

— Тебя невозможно ненавидеть.

— Тебя тоже.

— Ты упрямее меня.

— А вот насчёт этого я не уверен, Джина. Я бы назвал это жеребьёвкой.

— Ты реально чувствуешь себя фальшивкой?

— Я она и есть.

— Это не так. Ты пытаешься выбраться из старшей школы живым. Ты никому ничего не должен. Повторяй за мной: я не фальшивка. — Она подождала. — Я тебя не слышу.

— Я не фальшивка, прошептал я.

— Для начала неплохо, Ари. Нам нужно будет повторять этот урок чаще. — Да, да, мы оба рассмеялись.

Иногда все шутковали. А иногда все были учителями. А иногда я слишком много болтал. У меня были проблемы с этим тишина = смерть.

Кассандра пришла в образе богини Афины. Данте — Уильяма Шекспира. У них были однозначно самые лучшие костюмы. Никто даже близко не стоял. Конечно, они были самыми проработанными. Но костюм Сьюзи был самым смешным, и, может быть, самым оригинальным. Она была одета как призрак, который был довольно клишированным — но на голове призрака была подарочная коробка. И когда её спрашивали, в кого она нарядилась, она говорила, — Я призрак Рождественского подарка. И люди смеялись до упаду.

Сьюзи Берд была невероятна.

Вы наверняка подумали, что Данте пришёл в школу со всеми нами. Он умел вливаться в общество. Многие люди бы забились в уголке, говоря себе, я никого здесь не знаю. Именно это я бы и сделал. Но не Данте. Не Данте Кинтана.

Я улыбнулся себе, когда он разговаривал с девочкой, которая очень явно с ним флиртовала.

Джина знала половину мира. Ну или по крайней мере так казалось. Большинство было в костюмах — но не все. И на тех, кто был без костюма, смотрели неодобрительно — особенно на меня. Я знаю, ты изменился, Ари. Но ты не изменился очень сильно. Слишком хорош, чтобы надеть костюм, а? Ты без костюма. Конечно. На мне он был всю ночь. Он был в стиле Посмотри на себя, Ари, ты выглядишь прямо как твой батя. Я улыбнулся, отнесясь к этому с юмором.

Кассандра и вправду выглядела как богиня. И я сказал ей об этом.

— Это был комплимент?

— Ну типа того.

— Что-то не похоже.

— Ну, может тебе не удастся завести новых друзей, если продолжишь отпугивать людей своей внешностью.

— Будто бы я заинтересована в новых друзьях. У меня их достаточно. Зачем хватать всё, что не попадя? Она поцеловала меня в щёку.

Я раскусил её. Каждый раз, когда она думала, что выиграла очередной раунд нашего спора, она целует меня в щёку.

Она указала на одного из наших одноклассников. — Мне бы больше подошёл образ Злой Ведьмы или Уэст?

— Ну, наверное Глинда Хорошая Ведьма.

— Когда-нибудь я наряжусь злой ведьмой. Или, — сказала она, — что насчёт неё? Она кивнула в сторону девочки в костюме снеговика.

— Почему-то я не представляю, как ты поёшь — Someday My Prince Will Come. Ты могла бы одеться как парень.

— Лучше уж одеться проституткой.

— Лучше быть проституткой, чем парнем?

Кто-то включил музыку. — Зачем задаёшь вопрос, когда знаешь ответ? Заткнись и потанцуй со мной.

Я не умел танцевать. Но всё равно танцевал. Хотя я не уверен, что качание головой вверх-вниз можно посчитать за танец. Кассандра, она умела танцевать — и когда она танцевала, никто не замечал, был ли у неё партнёр или нет. Меня это вообще не волновало — но я был счастлив, когда Данте вмешался. Я уединился в углу комнаты. Как только я устроился покомфортнее, Сьюзи нашла меня. — Давай, — сказала она, — мы будем танцевать всю ночь напролёт.

И именно так мы и сделали. Мы танцевали всю ночь напролёт. Между Сьюзи и Кассандрой и Джиной, они начали учить меня делать что-то напоминающее танец.

Пока я пытался двигать своим телом под музыку, я смотрел, как танцуют Данте и Кассандра. Я понятия не имею, где Данте научился так танцевать. Чёрт, он был хорош. Он многое схватывал на лету. Я думаю, все парни в комнате завидовали Данте. Если бы они только знали.

Когда вечер подходил к концу, ДиДжей включил медляк, старенькую — Hold Me, Thrill Me, Kiss Me. Кассандра подхватила меня. — Ты не танцевал со мной всю ночь. Что-то было особенное в объятиях с ней. Не что-то вроде любви, нет. Просто было очень комфортно и интимно. Что ж, это была любовь — не как та любовь, что я испытывал к Данте, а та любовь, которой я не могу дать определения.

Я чувствовал глаза Данте на нас. Как-то я понял, что что-то пронеслось в его голове — и я знал, что это не было чем-то хорошим. Но когда песня закончилась — Village People спасли момент. Кассандра подхватила Данте и они взяли главенство в свои руки. И вот мы все уже двигались под Y и M, и C, и A[2]. Даже я принимал участие.

Сьюзи сбросила свою одежду призрака, и теперь они с Джиной выглядели такими живыми. Интересно, чего бы мне стоило быть таким же живым, как они.

В ПЕРВУЮ ПЯТНИЦУ ноября, Данте и я отправились в пустыню на моём пикапе. Это было несколько расслабляюще. Я думаю, я устал от людей. Мне была необходима тишина. И мне необходимо было быть с Данте. Только я и он. Прошло довольно много времени с тех пор, как мы выходили сюда, в это место, где я поцеловал его в первый раз. Я загрузил спальные мешки в багажник. Данте пел, пока мы ехали, Рождественские песни, которые он практиковал для концерта. У него был хороший голос. Сильный.

— Мне нравится слушать твоё пение, — сказал я, — но что мне по-настоящему нравится, так это целоваться.

— Правда? Где ты научился? Кто тебя научил?

— Какой-то парень. Было не очень-то сложно научиться.

— Какой-то случайный парень?

— Да.

— Где ты его встретил?

— Я встретил его в бассейне одним летним днём. Он научил меня физике воды. Он объяснил мне, что наши тела в основном состоят из воды и что Земля на семьдесят один процент — вода. Он сказал, что если я не понял красот и опасностей воды, тогда я никогда не пойму планету, на которой живу. Он однажды сказал мне, что плавание — это нечто интимное и что это то же самое, что заниматься любовью с Землёй.

— Это сказал твой случайный друг?

— Да.

— Как ты запомнил всё, что я тебе сказал, Ари?

— Потому что ты научил меня слушать людей, которым есть что сказать.

— Я тебя этому не учил. Ты сам этому научился. Он поцеловал меня. — Проплыви все воды мира со мной.

Я кивнул. И единственное, что я подумал было, Боже, Данте, я бы очень хотел. Если бы только это было возможно. Если бы только мы могли стать картографами водоёмов мира.

Только чтобы держать его.

Только чтобы целовать его.

Только чтобы чувствовать его тело рядом с моим.

И чувствовать, как вещь, которую мы зовём жизнь, проходит сквозь меня — это мы зовём любовью. Это то, что мы зовём — желание или — жажда или — страсть. И я взглянул на небеса, когда моё дыхание нормализовалось. И звёзды этой ночью были такими бриллиантовыми, какими я их никогда не видел.

Я слышал, как Данте шептал поэму: — Любимый, так будем же верны друг другу…[3]

Иногда было совсем необязательно шептать слова — Я люблю тебя.

Я ПРОСНУЛСЯ ПОСРЕДИ ночи. Я бежал по тёмной улице, а Бернардо преследовал меня. И мне было страшно. Мне было так страшно. Я не знаю, почему — но я думал, что если он поймает меня, произойдёт что-то плохое. Будто бы он намеревался мне навредить.

Я лежал в кровати, пытаясь перевести дух. Легс лизала меня, так что я должно быть разговаривал или кричал во сне.

Когда эти сны прекратятся? Когда они прекратятся?

МОИ МАМА, ПАПА И Я ужинали — я просто ковырялся в своей еде. Мои мама и папа разговаривали — но я был где-то не здесь. Если у меня был сон о моём брате, то я весь день не мог выбросить его из головы. Я снял свои очки и рассмотрел их.

— Всё ещё не можешь к ним привыкнуть?

— Они не так уж плохи. В смысле, я не знал, что моё зрение упало. И я знал, что не смогу больше ждать, потому что я хотел спросить об этом очень долгое, долгое, долгое, долгое время. — Пап, можно попросить тебя об одолжении?

— Что такое, Ари?

— Я хочу увидеться с Бернардо. Я хочу сходить повидаться с ним.

Моя Мама ничего не сказала. И я видел, что мои родители смотрят друг на друга, не зная что сказать.

— Мне просто нужно открыть эту огромную завесу тайны, которая была со мной всю мою жизнь. Я больше не хочу жить с этой завесой.

— Мы не хотим, чтобы тебя ранили, Ари.

— Мама, меня это ранит уже долгое время. Ты и Папа, вы нашли свой покой. Вы отошли от своих жизней. И я знаю, что это не было легко. Но как же я? В моей жизни как будто дыра — и я больше не хочу, чтобы эта дыра более существовала.

— Я однажды навещал его.

— Я знаю, Папа.

— Это не было милой встречей, Ари.

— Я представляю. Но ведь это помогло всё уладить? Для тебя и Мамы?

Он кивнул. — Сначала я думал, что это было ошибкой. Очень большой ошибкой. Это вскрыло старые раны. Но да, в конце концов, я думаю, это помогло уладить некоторые очень важные проблемы.

И я расплакался. И я не мог остановиться. И я говорил сквозь рыдания. И я не хотел рыдать, но иногда открытая рана чертовски сильно болела. — В моей жизни так много дерьма, с которым я ничего не могу поделать. Я ничего не могу поделать с тем, что я гей. И я не хочу ненавидеть себя за это — потому что это я. Я не знаю, мне просто нужно забить на это. Я любил его. И я по нему скучал. А потом я перестал по нему скучать. Но он мне до сих пор снится. Я больше не хочу этих снов. Я больше не хочу их, Мам.

Я почувствовал, как моя мать села рядом со мной. — Иногда, прошептала она, — когда мы хотим защитить людей, которых мы любим, мы в итоге причиняем им ещё больше боли. Я почувствовал, как она расчёсывает мои волосы своими пальцами.

— Прости, Мама. Папа? Прости.

Мои мама и папа снова посмотрели друг на друга. И я знал, что они разговаривали друг с другом на языке тишины, которому они смогли научиться.

— Я думаю, я могу организовать визит. Почему бы нам не устроить поездку на Рождественские каникулы? Как тебе такое?

Я кивнул. — Я знаю, тебя это ранит, Мама. Я знаю —

— Шшш, прошептала она. — Шшш. Я не могу защитить тебя от твоей собственной боли, Ари. А ты не можешь защитить меня от моей. Я думаю, у каждого родителя бывают моменты, когда они говорят сами себе, если бы я мог забрать всю боль своего дитя и сделать её своей, я бы так и поступил. Но у меня нет права забирать твою боль, потому что она твоя.

Я услышал голос своего отца. — Ты перестал ребячиться, Ари. Ты встречаешься с тем, с чем ты должен лицом к лицу. Это то, что делают взрослые.

Он протянул свою руку через стол.

И я взял его руку — и я держался за неё. Иногда тебе открываются все секреты вселенной в чьей-то руке. Иногда эта рука принадлежит твоему отцу.

БЫЛ КОНЕЦ НОЯБРЯ, И Я думаю, семестр нас выматывал. Мы все начали немного бунтовать. Так, одним утром понедельника, эта супер-нестандартная девочка, которую звали Саммер, пришла в школу с очень необычными серьгами. Мы были в классе, ожидая звонка, ознаменовавшего бы начало урока, и какая-то девочка сказала Саммер, — Крутые серёжки. И Саммер сказала, — Это позолоченные ВМС[4]. Девочки около неё начали смеяться.

Я не имел понятия что такое ВМС. Но Миссис Хэндрикс знала, и она слушала обсуждение. — Саммер, немедленно в кабинет директора.

— Почему?

— Ты спрашиваешь почему?

— Именно это я и спрашиваю.

— Ты думаешь это смешно? Сексуальная жизнь людей это не шутка. Публичные высказывания о противозачаточных неприемлемы для школьниц. И если ты объявляешь миру, что ты вовлекаешься в сексуальную деятельность и публично поддерживаешь противозачаточные, то это наша работа, как учителей, вмешаться. Теперь иди в кабинет директора.

— Я ничего такого не делаю. И я могу публично поддерживать противозачаточные, если хочу. Это свободная страна. И я не пойду в кабинет директора.

— Иди со мной, — сказала она.

Саммер закатила глаза.

— Ари, — сказала Миссис Хэндрикс. — Следи, чтобы все читали следующий раздел учебника, и если в классе будет хаос, когда я вернусь, это будет на твоей совести.

Я просто посмотрел на неё.

— Ты понял меня, молодой человек?

— Почему я?

— Ты образец ответственности.

— Но —

Она посмотрела на меня взглядом типа у меня нет времени на это дерьмо. Она была в бешенстве. Я не стал говорить ни слова. — Саммер, иди со мной. Сейчас же.

После того, как они ушли на встречу с мистером Робертсоном, Шейла посмотрела на меня и сказала, — Давай, давай. Иди присядь за учительский стол, ты, образец ответственности. Шейла заняла место Кассандры как девочка, которую я любил ненавидеть. Она однажды дала мне пощёчину в восьмом классе, и у меня всегда было ощущение, что она выжидает очередной возможности.

— Дай мне передохнуть.

— Ты такая подлиза.

— Подлиза?

— Как ещё назвать того, кто всегда является на урок подготовленным?

— Ученик, — сказал я.

— Ты маленький педик.

— Это уродливое слово, которое используют уродливые люди. Я думаю, выражение моего лица говорило ей что-то, чего она не ожидала.

Она закатила глаза. Но больше ничего не сказала.

Остальные ввалились в класс, как только звонок прозвенел. Я прошёл к доске и написал, Миссис Хэндрикс повела Саммер в кабинет директора за преступление против нации. Мы должны читать следующий раздел учебника и вести себя тихо.

И, конечно же, Шейла должна была прокричать — Почему бы тебе не рассказать нам, каково это — быть образцом ответственности?

Все засмеялись.

Я развернулся и убедился в том, что она могла прочитать гнев, написанный на моём лице. — Почему бы тебе не засунуть своё отношение ко мне в унитаз и не смыть?

— «Образец» это ещё одно слово, обозначающее «педик»? Мы должны втянуть наш образец в проблему. Миссис Хэндрикс сказала ему, что если в классе будет хаос, когда она вернётся, она хрен его снова оставит за главного. Давайте устроим ад.

И один из ребят прокричал, — Шейла, завали своё ебало.

— Вы все стадо овечек.

В нашем классе была девочка-чоло[5]. Она одевалась как мальчик. Её звали Глория, и она никогда не принимала ни от кого никакого дерьма. — Если я услышу ещё хоть одно слово из твоего рта, Шейла, я выведу тебя и запихаю твой лифчик тебе в глотку. И в комнате стало по-настоящему тихо. И все просто достали свои учебники и начали читать.

Дорогой Данте

Сегодня был неприятный случай в школе. Не буду в это вникать. Но учительница, Миссис Хэндрикс, сказала, что сексуальная жизнь людей — это не шутка. Не думаю, что она говорила про гомосексуализм. Я уверен в этом. Она говорила о старой доброй гетеросексуальности.

Шейла, девочка из моего класса, назвала меня педиком. Она назвала меня так не потому что она подумала, что я гей. Она так назвала меня, потому что хотела обидеть. Как будто бы самая ужасная вещь, которой можно назвать человека — это слово педик. Вау.

Началась неделя Благодарения — и я начал размышлять, за что я благодарен. Первое, о чём я подумал это то, за что я не благодарен. Я не благодарен за свою сексуальную ориентацию. Таким образом очень странно объяснять свои прискорбные обстоятельства. Ладно, я смеюсь над собой. Я услышал эту фразу из какого-то старого фильма, который я однажды смотрел с родителями. И какой-то злой парень сказал той беспомощной молодой женщине: Возможно, я могу помочь тебе освободиться от твоих прискорбных обстоятельств. Да, я думаю, я в прискорбных обстоятельствах.

Я не рад, что я гей.

Может, это значит, что я ненавижу себя.

И мне интересно, говорил ли я тебе об этом, мне интересно, что ты думаешь об этом? Как я могу не хотеть быть геем и любить тебя одновременно? То, за что я действительно благодарен, так это ты. Как это работает? Единственное, что я знаю о сексуальности это ты. Я и ты. Это всё, что я знаю. И единственное слово, которое приходит на ум это — красиво. Данте, я не понимаю очень многого,

Но то, что я тебя люблю, я понимаю. Я не педик. И ты тоже. Я не стану весить на себя бирку с этим уродливым словом, когда то, что я чувствую к тебе так чертовски красиво.

О, ещё я хотел кое о чём тебя спросить. Как ты думаешь, я образец ответственности? Просто интересуюсь.

ДАНТЕ ПОЗВОНИЛ МНЕ ПО телефону и сделал заявление. Данте любил делать заявления. — Мы будем праздновать день Благодарения у меня.

— Да? Кто «мы»?

— Ты, твоя мама, твой папа, Кассандра и её мама.

— И как оно будет проходить?

— Моя мама занималась готовкой. Она называет это гнездовье.

— Гнездовье?

— Да, она говорит, многие женщины гнездятся, когда они беременны. У них появляется желание готовить и убираться — знаешь, как у птиц вить гнездо. Наш дом сияет от чистоты. Типа, даже моя комната теперь сияет. И из-за этого у меня мурашки по телу, когда я в ней нахожусь. Гнездование моей мамы — очень серьёзное дело. Так что она взяла на себя индейку и фарш, и пюре, и подливу, и клюкву. А мой папа испечёт хлеб. Мама Кассандры принесёт тарелки, а твоя мама испечёт пироги.

— И я ничего об этом не знаю, потому что?

— Потому что ты Ари, и ты не обращаешь ни на что внимания. Типа, даже учитывая то, что ты очень близок к тому, чтобы социализироваться —

— Очень близок к тому, чтобы социализироваться?

— Ну знаешь, ты всё ещё довольно отстранённый, Ари.

— Отстранённый? Это что, новое понятие от Данте? Ладно, неважно.

Я слышал, как он рассмеялся, когда я повесил трубку. Я не был зол. Скорее раздражён. Даже те, кого ты любишь могут тебя раздражать.

Я решил сделать свой вклад в день Благодарения. Я позвонил в цветочный магазин и сказал, что хочу заказать что-нибудь подходящее для Благодарственного ужина. — То, что хотите поставить на центр стола? — сказала леди.

— Да, — сказал я.

— Мы можем это устроить. Только вам придётся самим за ними заехать. Все доставщики перегружены другими заказами.

— Я смогу забрать. сказал я.

Так, в среду после школы, я поехал в магазин цветов и отдал деньги приятной леди, а один из её работников открыл дверь для меня — она даже держала дверцу грузовика для меня, пока я загружал цветы на сидение.

— Я бы лучше положила их на пол, — сказала она. — Так они не опрокинутся в случае резкого торможения.

Эти люди знали своё дело.

Я поехал к дому Кинтана, и я должен сказать, что гордился собой. Может быть, даже слишком гордился собой.

Я вытащил цветы из грузовика и захлопнул дверцу, ступал я очень аккуратно. Всё, о чём я мог думать это печенюшки, которые я однажды вывалял бы на полу. Я позвонил в дверной звонок и, внезапно, почувствовал себя идиотом.

Мистер Кинтана открыл дверь.

— Я вам кое-что купил. Я и не знал, что вся стеснительность, которая всё это время жила внутри меня захочет проявиться прямо сейчас.

— Я вижу, — сказал Мистер Кинтана. — А ты ещё и удивляешься, почему я говорю всегда говорю тебе и Данте, какой ты очаровательный.

— Нам ведь не обязательно входить, Мистер Кинтана?

Он ухмылялся от уха до уха. — Знаешь, Ари, ты поступаешь ужасно по-взрослому.

— Ну, это происходит с лучшими из нас.

Он склонил голову на бок. — Правильно говоришь. Он провёл меня к обеденному столу, которым они никогда не пользовались. Я поместил на его середину цветы. — Соледад, иди посмотри на это.

Миссис Кинтана была в фартуке и, видимо, долгое время была на кухне. — От тебя, Ари?

Я вроде как просто пожал плечами.

Она поцеловала меня в щёку. — Когда-нибудь, — сказала она, а затем подмигнула, — ты осчастливишь какого-то мужчину.

Я не знал, стоило ли мне смеяться — но я посмеялся. И потом я сказал, как идиот, — Это, наверное, шутка, да?

Её улыбка. Я думаю, подходящим словом было бы слово — сияющая. Может быть, вокруг женщин, которые ждут ребёнка, образуется гало. Каким-то образом беременность Миссис Кинтана превратила её в девочку. Это было мило. Но я надеялся, что прежняя Миссис Кинтана однажды вернётся.

Я наблюдал, как моя мать пекла пироги. Пироги с яблоками и орехами пекан уже были в духовке. Она всегда делала вишнёвый пирог для моего отца — потому что он был равнодушен к тыквенному. И все любили пирог с орехами пекан. Я был просто помешан на тыквенном пироге. Я его обожал.

— Почему ты просто не закажешь их в пекарне?

— Когда это я вообще хоть что-то заказывала в пекарне? Я даже торты на дни рождения не заказываю.

— Но ведь это много работы.

— Но только если ты не любишь печь. Это часть всего праздника.

— Правда?

— Да. Абсолютная. А знаешь, кто научил меня печь лучшие пироги?

— Кто? Твоя мама?

— Не-а.

— Тётя Офелия?

— Твоя тётя Офелия однажды спалила замороженный яблочный пирог. Но на самом деле это был единичный случай.

— Ну, тогда кто?

— Миссис Альвидрес.

— Миссис Альвидрес? Она?

— Да, она.

— Не шутишь?

— Не шучу.

Ужин не очень-то был похож на ужин. Мы все в один день собрались у Кинтана. Когда мы подошли к их входной двери, Миссис Кинтана сказала, — У меня были схватки.

— О, нет, — сказала моя мама. — Мы должны отменить ужин.

— Не глупи — это наверняка просто ложные схватки. Она не выглядела особо взволнованной. Затем на её лице отразилась боль, она немного нагнулась и глубоко вдохнула, затем ещё раз. Моя мама взяла её за руку и помогла ей дойти до гостинной и присесть. И потом Миссис Кинтана улыбнулась. — Всё прошло. Мне намного лучше.

— Как давно у тебя эти схватки?

— Периодически сейчас и почти всю ночь. Но они непостоянные. И я думаю сейчас ещё не время. Мистер Кинтана налил моим родителям по бокалу вина. Он и Миссис Ортега уже во всю наслаждались своим красным вином.

— Мне кажется, у тебя сегодня начнутся роды. Миссис Ортега выглядела обеспокоенной.

— Давайте хорошо проведём день Благодарения. сказала Миссис Кинтана.

— Она полностью настоит на том, чтобы поесть, прежде чем отправиться в больницу. Нам с Данте уже надоело её уговаривать. Мистер Кинтана помотал головой. — Иногда Данте любит пытаться сделать что-то безнадёжное.

Миссис Кинтана простонала от боли, пока делала вдохи, затем ещё, и ещё. Потом с ней, похоже, снова всё стало нормально. — Ну, возможно, я и вообще не успею к ужину. Она рассмеялась. — Мне было двадцать два, когда у меня родился Данте. И вот снова то же самое, спустя семнадцать лет.

И вдруг её глаза широко раскрылись и она схватилась за живот. Сквозь тяжёлое дыхание она прошептала, — Сэм, думаю, сейчас подходящее время, чтобы поехать в больницу. И она рассмеялась. — О, Сэм. У тебя то же самое выражение паники на лице, как и тогда, когда Данте должен был появиться на свет.

— Я поведу. сказал мой отец.

В ЧЕТВЕРГ, 24 НОЯБРЯ, 1988 ГОДА, в 10:43 вечера, появился на свет Софокл Бартоломью Квинтана в Мемориальном Госпитале Провиденса в Эль Пасо, Техас. Следующим утром я смотрел на то, как его старший брат держит его на руках со слезами на глазах. — Это мальчик, Ари. Это мальчик. И я знал, о чём он думал. И он будет натуралом. Он подарит моим родителям внуков, которых я никогда не смогу им дать.

Влияет ли то, что мы геи на наши головы и наши сердца?

— Ари, — сказал Данте. — Софокл хочет, чтобы ты его подержал.

— О, правда? — сказал я.

Данте передал мне своего брата-младенца — осторожно. Миссис Квинтана сказала, — Так мило, что ты с ним так осторожен. Но, знаешь ли, он ведь не сломается. Просто расслабься.

Данте закатил глаза на свою мать. — Теперь у нас появилась новая тема для разногласий, Мама.

— Дождись, когда я научу тебя менять подгузники.

— Я на это не подписывался.

— А тебе и не нужно подписываться. Тебя уже завербовали.

Мне очень нравилось, как Данте и его мама ладили друг с другом. Пока я держал Софокла на руках, я смотрел в его тёмные глаза. Он выглядел таким же мудрым, как и его имя.

— У тебя талант, Ари, — сказала Миссис Квинтана.

Я улыбнулся, а потом рассмеялся.

— Что в этом смешного?

— Я просто думал о поэме, которую я знаю от Данте. «В мире столько вещей на просторах Земли. Нам бы всем быть счастливыми как короли.»[6]

— Данте знает эту поэму от меня.

— Да?

— Ну конечно. Держу пари, ты думал, что он знает её от своего отца.

— Наверное, да.

— Ты знал, что я сама когда-то писала поэмы?

— Мам? Серьёзно? — сказал Данте.

— Когда я была в старшей школе. Они были ужасны. Даже хуже, чем ужасны. Я их сохранила — и однажды, я убиралась в шкафах и нашла коробку из-под обуви, перевязанную бантиком. Я собиралась их выбросить. Вообще, я их выбросила. Но твой отец их спас. Он их куда-то убрал. Я не имею ни малейшего понятия, зачем они ему были нужны.

— Потому что их написали вы, — сказал я.

Она улыбнулась. — Думаю, ты прав.

— Моя мама — поэт. Можно я их почитаю?

— Спроси у своего отца. Я не знаю, куда он их положил.

— Почему вы назвали его именно Софокл Бартоломью?

— Бартоломью был нашим лучшим другом в старшей школе. Он не так давно умер от СПИДа. Мы хотели сохранить память о нём. А имя Софокл выбрал твой отец. Это был один из величайших греческих драматургов. Он был знаменит своим музыкальным талантом, энтузиазмом и очарованием.

— Правда?

— Всё, что я знаю о Софокле, я узнала от твоего отца. Однажды, когда он был пьян, они с Бартоломью начали читать одну из его пьес вслух: Царь Эдип. Но это не продолжалось долго. Я положила этому конец.

— Почему, Мама?

— Я не верю, что пьяные старшеклассники, какими бы искренними они ни были, могли бы отдавать честь великому драматургу. Она рассмеялась. — Плюс, мне это показалось скучным.

Я передал Софокла Миссис Кинтана. — Софокл, прошептала она и поцеловала его в лоб.

— Что ж, это отличное имя. Не очень-то мексиканское, но отличное имя. Софокл Бартоломью Кинтана. Поистине отличное имя. Его, конечно, не было в моём списке, но всё же.

— Мы думали, оно тебе понравится, Данте.

— Это слишком большое имя для такого мелкого пацана.

— Он ещё вырастет для него.

Я ПЯЛИЛСЯ НА картину, которую нам подарила Эмма. Это была странная и завораживающая картина. Я сегодня попросил Данте снова почитать мне поэму, и я потерялся в его голосе, не очень-то вслушиваясь в то, что он читал, слушая только упрямую нежность в его голосе. Когда он закончил читать, он посмотрел на меня с грустью в глазах. — Она такая печальная, эта поэма. Мы что, все впадаем в печаль, Ари? Это произойдёт со всеми нами?

Я ничего не ответил, не мог.

Он положил поэму обратно в конверт, а конверт — в ящик своего письменного стола. Я заметил заявления на принятие в колледж на его столе. — Сколько колледжей ты рассматриваешь?

— Ну, — сказал он — около четырёх или пяти. Но я очень заинтересован в одном из них. Это небольшой колледж свободного искусства в Оберлине, Огайо. А ещё я подал заявку на летнюю программу по искусству в Париже. Он не выглядел так, будто был полон энтузиазма. Я думаю, он не очень-то хотел разговаривать о заявлениях в колледж и Париже. — А ты?

— Я поступаю в TU[7]. В общем, как-то так.

Он кивнул

Мы оба были опечалены.

Не будет никакого Ари в Оберлине, Огайо.

Не будет никакого Данте в Остине, Техас.

Не думаю, что хоть кому-то из нас нравилась эта тихая грусть, царящая в комнате. Но Данте не хотел грустить, поэтому сменил тему. — Я как-то разговаривал со Сьюзи об искусстве и она меня проинформировала, что Плот «Медузы» тебе понравилась больше всего.

— Это моя любимая картина, и ты об этом знаешь. Он попытался начать со мной поссориться — но он просто дурачился. Я всегда знал, когда он дурачится. — Боюсь, тебе придётся выбрать другую любимую картину.

— Не-а, не буду.

— Видимо, ты не такой уж оригинальный, как я думал.

— Я никогда не говорил, что я оригинальный.

И потом он рассмеялся.

А за ним и я.

А потом он поцеловал меня. И нам больше не было грустно.

ПАРУ ДНЕЙ СПУСТЯ школа закончилась, мы с Кассандрой пошли на похороны Рико. Мы сели рядом с Дэнни в конце церквушки. Она была маленькой и простенькой.

Моя мама сказала, что похороны это воскрешение.

Но было не похоже, что воскрешение имело место здесь. Была только печаль над телом Рико в гробу. И тихие всхлипы его матери.

После этого, мы с Кассандрой и Дэнни пошли в Угольщик. Не знаю, распробовал ли Дэнни вообще вкус его еды — он просто проглотил её. — Наверное, я просто был голоден, — сказал он.

Мы сели на одну из уличных скамеек и слушали музыку, которая исходила из радио моего грузовика. Началась — Everybody Wants to Rule the World и Дэнни с Кассандрой улыбнулись друг другу. — Дэнни, это наша песня, детка. Она взяла его за руку, и они долго танцевали на парковке. На мгновение Дэнни почувствовал себя счастливым.

Это была лишь маленькая, тихая сцена среди множества других сцен в истории моей жизни. И я полагаю, этот момент не казался мне очень важным.

Но он был важным. Он был важен для Кассандры. И для Дэнни. И для меня.

— ТЕБЕ СТРАШНО, АРИ? Повидаться со своим братом?

— Не страшно. У меня будто бы бабочки в животе. Мои внутренности — полный бардак.

— Надеюсь, это не слишком больно.

— Слишком — это сколько?

— Я знаю, тебе нужно самому с этим справляться. И это очень круто, что ты проведёшь время со своим отцом. Но я бы очень хотел поехать с тобой.

— Ты будешь со своими родителями и навестишь семью в Калифорнии. Это же очень хорошо.

— Да, но я не чувствую себя с ними в своей тарелке. Они все будут разговаривать по-испански и снова будут меня ненавидеть за то, что я на нём не говорю — и они все будут считать, что я думаю, что я слишком хорош для того, чтобы говорить по-испански, а это неправда — в общем, к чёрту эту дрянь.

— Мы оба делаем то, что должны, Данте. Это от нас не зависит.

— Да, да. Иногда ты слишком много болтаешь.

— Я чего-то не договариваю — а потом говорю слишком много. Понятно. Это будет не очень долгая поездка.

— Думаю, иногда нам необходимо идти своими, раздельными путями.

— Но потом мы оба вернёмся назад. И я буду тут. И ты будешь тут. Мы оба снова будем сидеть там, где сидим сейчас.

— И ты поцелуешь меня, Ари?

— Может быть.

— Если нет, то я тебя убью.

— Нет, не убьёшь.

— Почему ты так уверен?

— Ну, начнём с того, что мёртвые мальчики не могут целоваться.

Мы улыбнулись друг другу.

— Иногда, Ари, моменты, когда мы не вместе, кажутся вечностью.

— Почему мы так часто говорим слово «вечность»?

— Потому что когда мы кого-то любим, именно это слово и приходит на ум.

— Когда я думаю о слове «любовь» — я думаю об имени Данте.

— Серьёзно?

— Нет, я сказал это просто так.

Мы сидели в долгом моменте тишины, которая была не очень комфортной. — Счастливого Рождества, Ари.

— Счастливого Рождества, Данте.

— Когда-нибудь мы проведём Рождество вместе.

— Когда-нибудь.

ДАНТЕ, ДО ТОГО КАК УЙТИ, ПОВЕСИЛ картину, которую нам подарила Эмма на стену в моей спальне.

— Он будто бы говорил за меня, когда рисовал эту картину. И когда он написал свою поэму.

— Он говорил за тебя, Данте. Он говорил за всех нас.

Данте кивнул. — Иногда нам необходимо говорить за тех, кто не может говорить за себя. На это нужно много мужества. Не думаю, что во мне его достаточно. Но вот у тебя — да. Я завидую твоему мужеству, Ари.

— С чего ты взял, что во мне есть мужество?

— Потому что ты достаточно смелый для того, чтобы встретиться со своим братом, хотя тебе может не понравится то, что ты обнаружишь.

— Может, я и не смелый вовсе. Может, я просто пытаюсь не бояться. И может я просто эгоистичный. Я не думаю, что я более нуждаюсь в своём брате. Может, я вообще никогда и не нуждался. Я думаю, я просто пытаюсь найти частичку себя. которой мне недостаёт.

ДАНТЕ УЕХАЛ ЗА ЧЕТЫРЕ ДНЯ ДО Рождества. Джина и Сьюзи будто бы знали, что я был расстроен, потому что они привезли для меня Рождественский подарок. Мы с Кассандрой были на пробежке, так что меня не было дома. Они передали подарок моей маме.

— Я уговорила их остаться, и они поели моих бискочо[8] с горячим шоколадом. Моя мама была очень горда своим гостеприимством. — И я дала им тамале[9] с собой. Мама обожала кормить людей.

В Рождественское утро, я открыл подарок Джины и Сьюзи. Это был серебряный крестик на серебряной цепочке. Они написали для меня открытку:

Дорогой Ари,

Мы знаем, ты не очень религиозный. Иногда ты веришь в Бога, иногда нет. Ты

говорил, ты ещё не определился. Мы знаем, что ты считаешь, что Бог тебя

ненавидит, но мы в это не верим. И мы знаем, что ты считаешь, что у Бога есть

дела поважнее, чем крутиться около тебя и защищать. Но мы купили тебе это,

просто чтобы напомнить, что ты не одинок. И ты не должен винить Бога в

идиотских и злых словах, которые тебе говорят люди. И мы почти уверены, что

Бог — не гомофоб.

С любовью, Сьюзи и Джина.

Я надел серебряную цепочку и посмотрелся в зеркало. Было непривычно носить что-то на шее. Я бы никогда не стал носить никакой бижутерии или что-нибудь в этом духе. Я смотрел на обычный серебряный крест, висящий на моей груди. Я подумал о Сьюзи и Джине. Они очень стремились любить и быть любимыми. Они полюбили мои душу и сердце, которые не были полны стремления быть любимыми. И они дали мне понять, насколько девочки классные.

Я знал, что больше никогда не сниму эту серебряную цепочку с крестиком на ней. Что я буду носить их теперь всегда. Может, тогда Бог будет защищать меня. Может, и не будет. Но память о том, что его подарили мне Джина и Сьюзи будет защищать меня. И мне было этого достаточно.

Дорогой Данте,

Я скучаю по тебе. Знаю, что это хорошо, что ты поехал навестить семьи своих

родителей в ЛА[10]. И я уверен, что они все в восторге от Софокла. Как и я.

Младенцы заставляют тебя хотеть быть осторожнее. Я всё ещё пытаюсь

представить всех твоих кузенов, твоих дядь и тёть. Я знаю, что ты не

чувствуешь с ними связи. Но, может, что-то произойдёт, и ты больше не будешь

чувствовать себя таким аутсайдером.

Хотя что я вообще могу знать.

Сегодня Рождество, и я чувствую себя таким же набитым, как индейка мамы.

Солнце садится, дома тихо. Мои сёстры, их мужья, мои племянники и племянницы

разошлись по домам, и мне очень нравится то, как стало тихо. Я не против

одиночества. Я привык быть один и я чувствовал, что внутри меня живёт

одиночество, о котором я не подозревал, то одиночество, которое сделало меня

таким несчастным.

Я больше не чувствую этого одиночества, когда я один. Мне гораздо больше

нравится проводить время с Ари, которым я стал. Он не так уж и плох. Не так уж

и хорош. Но он не так уж и плох.

Я всегда узнаю о себе что-то новое. Всегда внутри меня есть часть, которая

мною не изведана. Всегда будут дни, когда я буду подходить к зеркалу и

спрашивать себя, — Ари, кто ты?

Я думал о Дэнни и Рико. Рико было не суждено жить долгую жизнь. Он был геем, и

он не был как ты и я — он бы не справился. А ещё он родился в бедной семье. Дэнни

мне говорил, что мир не хочет, чтобы такие как Рико существовали. В том числе

и такие как я тоже. Я так и сказал. И я продолжаю думать о том, как бы я хотел,

чтобы мир понял таких людей как ты и я.

Но мы не единственные, кого мир не понимает. Я хочу, чтобы людям было не всё

равно на меня и тебя. Но разве мы не должны так же относиться к другим? Разве

нам не должно быть не всё равно на Рико и Дэнни? Разве нам не должно

не быть всё равно на людей, с которыми обращаются не по-человечески? Мне

ещё многому предстоит научиться. Я слышал, как парень в коридоре назвал

какого-то другого парня словом на букву н. Парень, которого он пытался обидеть

был белым, и всё выглядело немного непонятно, но меня это разозлило. Я

ненавижу это слово. Но я не пошёл за этим парнем, который это сказал и не

предъявил, Слушай ты, мелкое уёбище. Я должен был пойти за ним по коридору. Я

должен был сказать ему, что он ведёт себя неуважительно — ни по отношению к

другим, ни по отношению к себе. Я должен был сказать хоть что-нибудь, но я

ничего не сделал. И это именно то, что движение по правам геев говорит по

поводу пандемии СПИДа, да, Молчать = Умереть.

Данте, иногда ко мне в голову приходит столько мыслей. Как будто бы весь мир —

хаос, и он живёт внутри меня. Как будто бы все бунты в Сан Франциско,

Нью-Йорке, Лондоне и Чикаго — все те бунты, все разбитые стёкла и разбитые

сердца режут моё сердце. И я не могу дышать. Я просто не могу дышать. А я

хочу жить и быть счастливым. И иногда я счастлив. Я запишу имя Рико в этом

дневнике.

Рико Рубио. Рико Рубио.

Рико Рубио был здесь. Он был жив. А теперь он мёртв. И его убили не наркотики.

Слово — ненависть убило его. И это слово поубивает всех нас, если мы не

научимся бороться с ним. Любовь к тебе, Данте, помогает мне бороться с этим

словом.

На следующей неделе наступит новый год. И, может быть, в новом году нам

будет лучше. Мне будет лучше. На следующей неделе, может, мир снова станет

новым. Как Софокл. Он делает мир новым, не так ли, Данте?

Новый год. Новый мир. Шанс всё начать с чистого листа. Мы с отцом поедем

повидаться с моим братом. Что ж, вроде, мой отец берёт меня с собой, но на

самом деле это я еду навестить его. Мои мама и папа, они со всем смирились. Но

я нет. Я люблю своих родителей за то, что они уважают то, что по моему

ощущению, я должен сделать. Чего я ожидаю от встречи с ним? Я не знаю, Данте.

Я просто не знаю. Может, что-нибудь важное. Может, что-то, имеющее смысл.

Может, меня дополнит кусочек. — Кусочек — это не то слово, что живёт внутри

меня. Год закончится со мной и с моим братом.

Потом вернёшься ты, и когда настанет новый год, я поцелую тебя. Это все

делают, когда наступает новый год. Мы, может, и далеки от глаз наблюдающего

мира, который осуждает, но меня это не волнует. Я хочу поцеловать тебя, когда

наступит новый год. Мы должны будем сделать то, что делают все — даже если

нам придётся делать это тайно.

Я почувствовал изменение во мне, которое началось, когда я тебя встретил. И я

даже не думаю, что смогу изложить словами или распланировать по пунктам все

те изменения во мне с этого дня. То, как я думаю, как я вижу мир, даже то, как я

говорю, изменилось. Будто бы я ходил в очень тесной для моей ноги обуви, потому

что моя нога выросла. И тогда до меня дошло, что мне нужна новая обувь — обувь,

которая будет мне как раз. Как только я начал ходить в этой обуви, я понял, как

больно было от прошлой, в какой боли я находился, когда всего лишь ходил. Мне

больше не больно ходить. Именно так я чувствую себя, Данте, когда хожу с

изменениями, которые произошли, когда я повстречал тебя. Может, я и не

соответствую определению счастливого человека. Но по крайней мере мне

больше не больно быть собой.

И всё это потому, что однажды ты увидел меня в бассейне и сказал себе, Держу

пари, я смогу научить этого парня плавать. Ты заметил меня, и я больше не был

невидимым. Ты научил меня плавать. И мне больше не приходится бояться воды.

И ты дал мне достаточно слов, чтобы переименовать вселенную, в которой я

жил.

Дорогой Данте,

Прошло два дня после Рождества и-

Я остановился на этом месте. Мне просто было нечего сказать. На самом деле, я думаю, я был как-то эмоционально неустойчив. Я смотрел в свой дневник. Моя мама зашла на кухню и посмотрела на меня на секунду. — Нервничаешь? спросила она меня.

— Да, ну, наверное немного беспокоюсь.

— Скажи своему брату… Она помотала головой. — Нет. У неё был невыносимо грустный вид. — Это уже бесполезно. Что было, того больше нет. Я знаю это. Я проходила через это раньше. Я знаю, ты думаешь, что я всегда пытаюсь всё исправить. Ты этого не говоришь, но ты так считаешь. И ты будешь прав. Но многие вещи просто невозможно исправить. Я больше не виню себя. На это ушло много времени. Мне больше нечего сказать.

Я кивнул. Я хотел сказать, что я понимаю. Но не сказал. Я никогда не стану матерью и никогда не пойму каково это, потерять сына — потерять сына, который всё ещё жив.

— Надеюсь, ты найдёшь, что ищешь.

— Я тоже на это надеюсь, мама. Я не очень многого ожидаю от этой поездки. А может и ожидаю. Может я просто издеваюсь над собой. Я просто знаю, что должен сделать это.

— Я знаю.

Я кивнул. — Пора. «Какой-то ребёнок останется, какой-то бросит тебя. А какой-то навсегда потерял себя.»

Мне всегда было интересно, почему иногда, когда мы улыбаемся, улыбка не развевает тоску.

Моя мама обняла меня. — Я поеду в Туксон на несколько дней, навещу твоих сестёр. Я передам им от тебя привет.

— Скажи им, что Тито всё ещё у меня. Он в коробке в подвале.

— Тито. Моя мама рассмеялась. — Ты обожал этого медведя.

— Я всегда с ним разговаривал. Он мне никогда не отвечал. Наверное, поэтому я его и обожал.

КОГДА Я ПРОСНУЛСЯ, МАМА сидела на моей кровати. — Я уезжаю в Туксон. Я хотела благословить тебя.

Я сел на край кровати.

Я почувствовал, как она приложила большой палец к моему лбу, делая знак креста. И она прошептала своё благословение. — Отец всех наций, взгляни на моего сына Ари. Присматривай и защищай его, наполняй его сердце покоем, какой только ты способен дать.

Она перекрестилась.

И я тоже перекрестился — и пытался вспомнить, когда я в последний раз это делал.

Она поцеловала меня в лоб.

И после момента тишины, она покинула мою комнату.

Я завидовал вере своей матери.

Я снова уснул.

Когда я снова проснулся, я не мог понять, во сне я или нет.

Я потянулся, чтобы погладить Легс — но я забыл, что мама забрала её с собой в Туксон. Я вспомнил день, когда она увязалась за мной домой. Когда я сел у крыльца, чтобы отдышаться, она лизала меня не прекращая. А потом она положила голову мне на колени. Как будто бы она полюбила меня в тот самый момент, как только увидела меня. И я её тоже полюбил. Я полюбил её, потому что она, как и я, была потеряна, а потерянный мальчик и потерянная собака — равно любовь.

Когда я принял душ, я взглянул на крест на моей шее. Я подумал о Боге. Мне было интересно, почему все так много думают о Боге, а я старался не думать о нём вообще. Потому что многие люди решили, что он не любит меня. Интересно, почему люди решили, что они могут говорить за Бога.

Мой брат любил меня так же, как и я его? Но какое это имеет значение? Может, это и неправда, что у меня нет ожиданий. Может, я хотел узнать, осталось ли в моём брате то, что было священно. Мой отец говорил, что каждая человеческая жизнь священна — это то, чему его научила война во Вьетнаме. Я хотел его об этом спросить. Я хотел узнать, что именно он имел в виду.

А потом я подумал, — Что ж, если Иисус ладит с миссис Альвидрес, он поладит с кем угодно.

В Боге сокрыты все тайны вселенной. Любил ли он мир и людей, живущих в нём?

Я подумал о Данте. Мы с ним были похожи тем, что задавали вопросы, на которые никто не может ответить. Но это не мешает нам и дальше их задавать.

У моего отца было интересное выражение лица, когда я пришёл на кухню. — Мне сегодня позвонили из Хантсвиллской тюрьмы. Тебе назначена встреча с твоим братом на завтрашний вечер. Видимо, твой брат не типичный заключённый, и они не собирались допускать никаких визитов. Но так как его никто не навещает, тебе разрешат увидеться с ним на час и не в открытую, а за стеклянным барьером и через разговорный аппарат.

Я ничего не ответил. Что я мог сказать?

— Думаешь, проехать сорок одну милю стоит того, чтобы увидеться с братом на час? Это одиннадцать с половиной часов езды.

— Да сказал я. — Это стоит того.

Отец улыбнулся мне. — Я тоже так считаю. Это примерно три часа от Остина. Мы можем переночевать в Остине, а потом отправиться в Хантсвилл. Ты увидишься с братом в час.

— Что-то не так. Это всё звучит очень странно, да, папа?

— Ну, думаю, ты научился чувствовать подвох. Есть один парень, который работает в Техасском Бюро Тюрем. Его зовут Майкл Джастис. Отец рассмеялся. — Я не шучу — это реально его имя. Я воевал с ним во Вьетнаме. Если хочешь знать правду, то они взяли и отменили всю встречу. Я попросил поговорить с Майком. Они спросили, зачем мне с ним говорить. И я сказал им то, что сказал тебе — что я воевал с ним во Вьетнаме. Это всё, что требовалось сказать. Он всё устроил.

Люди всегда пользуются связями. И это не всегда плохо.

Я не видел своего брата с шести лет. Прошло одиннадцать лет, и он стал не более чем воспоминанием. Но он всегда был чем-то большим. Конечно, он был чем-то большим. Люди — не воспоминания.

Я всё думал: Что ты можешь такого сказать за один час? Может, это всё не имеет ничего общего с тем, что ты скажешь. Или что он скажет. Или кто угодно скажет.

Данте влюбил меня в слова. Но иногда я их ненавидел. Иногда я не мог найти им применения.

Иногда слова просто заполняли пустоту. Мне было интересно, истощали ли они мировой запас кислорода.

Вы невольно начинаете обсуждать многие вещи, когда вам предстоит проехать семьсот сорок одну милю. Я не знаю почему, но я начал расспрашивать папу был ли он согласен с мамой — о том, что Сьюзи, Чуй и я упомянули о Ливерморском инциденте. — И я считаю, что мистер Робертсон — мудак.

Отец рассмеялся. — Тебе семнадцать. Это твоя работа так считать. Было видно, что папа хотел сказать что-то ещё и что он взвешивал свои слова. — Знаешь, Ари, расизм — это то, о чём почти невозможно говорить. Поэтому многие о нём и не говорят. Я думаю, что мы все каким-то образом знаем, что мы все виноваты. Расизм это палец, который указывает на нас всех, и каждые несколько лет происходит взрыв — и мы все начинаем ненадолго его обсуждать. Все поднимают руки и говорят «Расизм? Я против такого.» Мы все против такого. И мы чувствуем солидарность. Мы вносим пару изменений тут и там — но никаких серьёзных изменений не происходит. Будто мы покупаем новую машину, но ездим по прежнему маршруту.

— Но почему?

— Потому что мы не знаем как разговаривать о важных вещах. И за всё время мы так и не научились. Не научились, потому что мы не собираемся меняться, потому что мы боимся того, что можем потерять. Не думаю, что мы хотим, чтобы у чёрных людей было то, что есть у нас. А когда речь заходит о мексиканцах, эта страна любит нас и ненавидит нас. Мы страна иммигрантов, которая ненавидит иммигрантов. Мы только притворяемся, что не ненавидим иммигрантов. Он рассмеялся. — Я знаю нескольких ребят, которые считают, что коренные американцы — иммигранты. Он помотал головой. — Американцы на самом деле не очень хорошие люди. И я говорю это как американец.

— Но, папа, как нам это изменить?

— Именно это и предстоит выяснить твоему поколению.

— Так не честно.

Отец посмотрел на меня так, будто я сказал самую тупую вещь, которую только можно было сказать. Потом он сказал, — Иногда погода к нам лояльна. У нас будет хороший день. А где-то торнадо убивает сотни людей. На планете существуют места, где погода не лояльна.

Я знал о чём он мне говорит. Говоря — Это не честно, значит сказать ничего и сделать ничего. А ещё может быть он хотел сказать, что только дети, ссорящиеся на игровой площадке говорят так.

Какое-то время мы не разговаривали, я был погружён в размышления. Я наконец спросил, — В скольких боях тебе пришлось принять участие, папа?

— Значение имеет только один. Я это читал у писателя по имени Уильям Фолкнер. Я перефразирую. Бой моего собственного человеческого сердца против себя.

— Я когда-нибудь рассказывал тебе историю о том, как кто-то однажды запустил кучу ящериц в класс твоей мамы?

— Что случилось? Мама испугалась?

— Конечно же нет. Оказалось, твоей маме нравятся ящерицы.

— Серьёзно?

— О, да. Она говорила, что если в доме держать ящериц, то у тебя никогда не будет проблем с комарами, потому что они их едят. Она рассказывала, что в маленьких деревнях люди с радостью запускают ящериц в свои дома, потому что они съедают всех нежелательных вредителей. Она когда-то держала ящериц в аквариуме, пока её мама не заставила её от них избавиться.

— Мама? Моя мама?

— С чего ты взял, что твоя мама пугливая маленькая девочка? Почему она должна бояться ящериц? Они безвредны. Так вот, у твоей мамы ужасно проходил урок и она была очень зла. А какой-то ребёнок на этом уроке выпустил около двадцати ящериц. Первым делом твоя мама прибежала к двери и закрыла все щели половыми тряпками, чтобы ящерицы не могли сбежать, а девочки кричали, некоторые парни тоже не очень-то веселились. Твоя мама взяла одну из ящериц в руки, дала ей заползти на себя и сказала, «Кто-нибудь знает, чей это малыш?»

— Она уже поняла, кто устроил этот розыгрыш. «Джексон, давай посадим их обратно в коробку, в которой ты их принёс и отпустим их в пустыню, где им место. Они не заинтересованы в американском правительстве.»

— Твоя мама не побежала к директору. Она не стала предпринимать карательных мер к своим ученикам — даже несмотря на то, что она знала, что они все были в этом замешаны. И твоя мама получила двадцать семь благодарностей в тот день. Её худший урок стал её лучшим уроком. Джексон был афроамериканцем. Он жил со своей бабушкой. Она не могла ходить на родительские собрания, поэтому Лилиана начала сама ходить к ней, чтобы обсуждать успеваемость Джексона. Это было много лет назад. Знаешь, что произошло с Джексоном? Он адвокат, который работает на Министерство юстиции. Он каждое Рождество присылает твоей маме открытку, каждый год. Он всегда пишет небольшую записку. И он подписывает открытку, «Ящерица».

— Почему мама не рассказывала мне эти истории?

— Потому что она не тот человек, который любит напоминать о своих подвигах и пытается попасть в газеты каждый раз, когда делает что-то, что изменило жизнь ребёнка.

Вау, подумал я. Вау.

Папа припарковал машину на обочине дороги. Совсем недалеко находился маленький городок, но папа любил парковаться на обочине дороги. Всё из-за его натуры одиночки. — Мне нужна сигарета.

Мы оба вышли и вытянули ноги. Отец любил издавать звуки, когда тянулся. Мне это очень нравилось. Он зажёг сигарету и прислонился спиной к машине. Я не знаю, почему слова начали вырываться именно в этот момент. — Я ненавижу быть геем.

— Ну, существуют школы, где проводят разговорные терапии.

— Они работают?

— Мы однажды обсуждали это с Соледад и Сэмом, когда мы пришли пришли к ним на ужин. И ответ — нет. Нет, они не работают. Но люди всё равно их посещают.

— Тогда почему они посещают?

— Ну, в основном потому что их туда отправляют родители. Не так я представляю любовь, но… А некоторые ходят сами. Надеясь, что это может сработать. И тогда они смогут жить нормальной жизнью. Кто в здравом уме хочет жить нормальной жизнью?

— Но ты живёшь нормальной жизнью.

Он кивнул. А потом постучал себе по голове. — Но прямо сейчас я не живу своей нормальной жизнью. И он снова постучал указательным пальцем по виску. — Однажды ты будешь благодарить вселенную за то, что ты родился тем, кем ты являешься.

Я наблюдал как отец докуривал сигарету.

Когда ты едешь по Техасу, ты можешь смотреть вокруг вечно. Небо даёт тебе видеть то, что было впереди. Было важно видеть. Но когда-то я мог увидеть, кем был мой отец.

А сейчас я мог его видеть. Я мог видеть, кем он был.

И я подумал, что он был красивее, чем техасское небо.

ОТЕЦ ГОВОРИЛ, ЧТО ЕДИНСТВЕННАЯ вещь, которую ты оставляешь после себя на земле и которая имеет значение — твоё имя. Я хотел, чтобы мой папа жил вечно. Но это было невозможно. И каждый раз, когда я приходил в библиотеку, я брал книгу и записывал туда его имя. Так я могу сохранить его имя в этом мире.

МЫ ЗАСЕЛИЛИСЬ В ОТЕЛЬ в Остине. Было достаточно прохладно, чтобы носить куртки, но на самом деле не было настолько холодно. Мы гуляли по столице штата, и отец читал исторические указатели. — Техас, — сказал он. Он тряхнул головой. — Ты знал, что в 1856 в Техасе был округ, который сделал всех мексиканцев вне закона?

— Как они могли это сделать?

— Ну, просто сделали для них преступлением нахождение в округе. Округ Матагорда, Техас.

— То есть, для мексиканцев было нелегально там жить? Все мексиканцы, которые жили в том округе должны были уехать?

— Или сесть за решётку. Но, знаешь, есть и хорошие моменты в истории Техаса. В 1893 какая-то неукротимая женщина, которая, вероятно, хотела развода, и когда она не смогла его добиться, организовала Ассоциацию женщин Юга за предотвращение линчевания.[11]

Я уж было хотел рассмеяться. Но это было не смешно. — Откуда ты всё это знаешь, папа?

Он посмотрел на меня, улыбнулся и помотал головой. — Есть такая штука, называется библиотека. И в этих библиотеках есть книги. И —

— Ты вечно умничаешь, папа. Теперь понятно откуда во мне это.

— О, я не знал. Я думаю, твоя мама тоже внесла в это свой вклад.

— Они линчевали гомосексуалов, папа?

— Я не в курсе этого. Но в старой доброй Англии не вешали гомосексуалов — они их сжигали. Заживо.

Мне нужно было придержать этот вопрос при себе.

— Ари, люди любят. Кого они любят и почему они любят, кто знает, как это происходит? И люди ненавидят. Кого и почему они ненавидят, кто знает, как это происходит? Я нашёл смысл жизни, когда встретил твою маму. Это не значит, что не осталось сотен неотвеченных вопросов. Я пытался сам найти на них ответы. Но очень часто у меня не получалось. Я научился не ругать себя за свои неудачи. И я пытаюсь — но не всегда удачно — встречать день с благодарностью.

Он потрепал мои волосы рукой. Он не делал этого с тех пор, когда я был мальчишкой.

— Не позволяй ненависти лишить тебя жизни, которая была тебе дана.

Я лежал на кровати в комнате отеля. Я думал о своём брате. Самые разные мысли приходили мне в голову. Отец лежал рядом со мной. Он читал книгу, Все люди короля.[12] Потом он захлопнул книгу и выключил свет.

— Ты в порядке, Ари?

— Да, я в порядке.

— Ты смелый парень.

— Я в этом не уверен.

— Не знаю, что ты думаешь о своём брате, но он жил здесь очень много лет без арендной платы. Я должен сказать тебе о нём кое-что — в его теле нет ни единой невинной косточки.

— Но он твой сын.

— Да. И иногда сына приходится отпустить. Потому что из-за причин, которых я не до конца понимаю, твой брат потерял свою человечность. Такие люди бывают.

— Ты злишься из-за того, что я должен с ним встретиться?

— Ты делаешь то, что ты должен делать. Ты изучаешь жизнь — которая имеет в себе твоего брата — сам. Никто не должен тебя от этого отговаривать.

Мы долго молчали. И потом в мою голову пришла мысль и заставила меня улыбнуться. — Пап?

— Что?

— Ты мне нравишься, пап. То есть, реально нравишься.

Мой отец разразился смехом. — Иногда говорить кому-то, что они тебе нравятся гораздо лучше, чем говорить, что ты их любишь.

МЕНЯ ВСТРЕТИЛ охранник, который впустил меня в тюрьму. Я не боялся, и я думал, что стоило бы. Я не нервничал, и думал, что стоило бы. Один из охранников тюрьмы, который выглядел так, будто он родился скучным, проводил меня в комнату с рядом окон. Там никого не было. — Первый в конце. Он указал на место. — Когда закончишь, можешь просто выйти и пройти к стойке регистрации. Я на стойке регистрации, — сказал он. И он полуусмехнулся. Скучный мужик с сомнительным чувством юмора.

Я ждал в кабинке не более чем минуту. Мужчину, который был моим братом, привели в комнату, и вот, я был лицом к лицу с братом, которого я лишь рисовал в воображении годами, тонкий кусок стекла разделял нас. У него были тонкие чёрные вьющиеся волосы и усы. Он выглядел старше своих двадцати с лишним лет. Его с натяжкой можно было назвать красивым, и в его чёрных глазах не было дружелюбия или доброты.

Мы пялились друг на друга, не говоря ни слова.

— Так ты маленький Ари. Посмотри на себя. Наверняка считаешь себя чем-то особенным.

Я проигнорировал то, что он сказал. — Я давно хотел с тобой повидаться, Бернардо.

— Для чего?

— Ты мой брат. Когда я был ребёнком я тебя по-настоящему любил. Я скучал по тебе, когда ты ушёл. Никто не говорил о тебе.

— Это очень трогательно. Я, должно быть, тогда был такой же чувствительной плаксой как ты. Таким я себе нравлюсь больше.

— Я так понимаю, ты не очень-то хотел со мной увидеться. Ты не обязан был соглашаться.

— Нет, нет. Я хотел с тобой повидаться. Мне было любопытно. Типа, какого хуя. Если ты ожидал ёбаную открытку от Холлмарк[13], это не ко мне. Прости, что разочаровал тебя.

— Я не разочарован. У меня не было никаких ожиданий. Я просто хотел с тобой встретиться.

— Хотел поглазеть для себя.

— Почему нет?

— О, тогда ты хотел пойти в зоопарк.

— Я никогда не считал тебя животным. И я очень много о тебе думал.

— Пустая трата времени. Я вот например о тебе вообще не думал.

— Меня это должно ранить?

— Разве это не то, ради чего живут чувствительные мальчики — чтобы ранить свои чувства?

— Нет.

— Не будешь плакать? Я разочарован.

— Ты должен был снизить свои ожидания.

И он начал смеяться. Я имею в виду, он реально смеялся. — Что ты знаешь — мой малыш-братик может тусить с большими мальчиками. Он знает, что сказать. У него была ужасная ухмылка. — Ты выглядишь скорее как старик. Это пиздец как плохо. Но это не твоя вина. Он изучал меня. Но выглядело это так, будто он что-то искал. — Так ты хотел встретиться со своим старшим братом? Чтобы узнать что? Чтобы взять у него интервью? Чтобы написать сочинение к уроку английского «Мой визит к моему брату»? Чтобы почувствовать, что ты лучше меня? Чтобы почувствовать себя крутым — Смотрите все, я такой хороший парень, я пришёл повидаться со своим братом, который кого-то убил? Посмотрите на меня, я такой порядочный парень?

А потом, похоже, он решил вести себя приличнее или попытаться завести разговор. — Так ты в младших классах? Или старших?

— В старших.

— Президент своего старшего класса?

— Нет, даже не близко.

— Держу пари, ты хороший ученик.

— Нормальный.

— Маме это наверняка нравится. Ей нравилось, когда её дети хорошо учились. Так она казалась хорошей. Я имею в виду, учитель, дети которого получают плохие оценки — это просто не круто.

— Она не такая.

— Не пизди. Ты наверняка любишь её задницу.

— Не говори так про мою маму.

— Ну, так-то она и моя мать тоже. И я могу говорить о ней так, как сам того захочу. О, ты, наверное, её маленький принц. Маменькин сыночек.

— Ты правда такой придурок или просто притворяешься таковым передо мной?

— Я не притворяюсь для хорошеньких маленьких мальчиков. Знаешь, что происходит с хорошенькими мальчиками в таких местах? Хорошенькие маленькие мальчики превращаются в хорошеньких маленьких девочек. Но ты никогда не поймёшь. Потому что ты хороший мальчик, который водит хороших девочек домой к маме. Она наверняка обожает всех твоих маленьких девушек.

Я посмотрел на него. Я мог сказать ему, а мог не говорить. Но у меня был для него другой вопрос. — Почему ты её убил?

— Точнее, его.

— Ну, «он» тебя знатно одурачил. Тебе так сложно было поверить, что она была женщиной?

Я видел ярость, нарисовавшуюся на его лице. — Пошёл ты нахуй. Он заслуживал смерти.

— Она, — сказал я.

— Пошёл нахуй.

— В любом случае, — сказал я. — Она была человеком. Она была человеческим существом.

— О, так ты сукин сын высоких моральных принципов, который пришёл сюда, чтобы дать мне знать, что он не одобряет моих действий. Иди беги в руки одной из своих девушек и дай ей себя понянчить.

Может, потому, что мне уже не было дела до того, что такой человек, как он, обо мне подумает, я решил ему рассказать. — У меня нет девушек — я гей.

Он рассмеялся. Он смеялся. И он смеялся. — Мелкий педик. Вот что, оказывается, из себя представляет мой брат. Так что, ты даёшь в зад или что?

Я начал подниматься с места.

— Что? Уже уходишь? У нас есть целый час, чтобы поразвлечься. Не можешь этого вынести?

— Я могу. Но не вижу причины, по которой должен.

— Иди нахуй! Я ничто. Ты ничто. Все в этом целом ёбаном мире ничто. Но мелкие педики хуже, чем просто ничто.

— Что с тобой случилось?

— Что со мной случилось? Присмотрись получше. Я — отражение реального мира.

Я стоял и смотрел на него. — Я так не думаю. Удачного дня. Может быть, это я отражение реального мира.

— Мечтай. Мир не выглядит как педик.

Я смотрел прямо на него. — Я счастлив, что пришёл. И я даже счастливее, что я ухожу.

Я уже уходил, пока он бросал мне в след ругательства, словно они были гранатами.

Я расписался на выходе там же, где подписывался на входе. Я точно не знаю, что я чувствовал. Но было кое-что, что я точно не чувствовал — я не чувствовал, что хотел плакать. И мне не было больно. Не чувствовал ненависти. Часть меня улыбалась. Иногда воспоминание из прошлого держит нас в тюрьме, а мы даже не знаем, что это тюрьма. У меня было воспоминание обо мне и моём брате и это представлялось мне любовью, которая была ненастоящей. И мне нужно было навестить тюрьму, чтобы раскрыть мою собственную тюрьму.

Мой брат, он исчез. Он не был человеком, которого я хотел бы знать. Я не знаю, как всё это произошло. И мне не нужно было знать.

Какой-то ребёнок останется, какой-то бросит тебя.

А какой-то навсегда потерял себя.

У моего брата своя жизнь.

У меня своя.

Пока я покидал тюрьму, я почувствовал себя свободным.

Я был свободен. Свободен от памяти. Свободен.

МЫ ЕХАЛИ В СТОРОНУ ФОРТ-Дэйвис, Техас. Мы планировали остановиться здесь на ночь. Было довольно, блин, холодно, и папа сказал, что нам не нужно разбивать лагерь. Но я хотел. — А как же холодный ночной воздух?

Он, бывало, проводил здесь время со своим дядей, когда был мальчишкой. Он говорил, что он любил своего дядю больше, чем собственного отца.

Мы не проронили ни слова с момента, когда покинули Хантсвилл. Двести миль и ни одного слова. Отец не навязывался. Он не задавал никаких вопросов. Наконец, я сказал, — Спасибо, пап. Спасибо тебе за всё.

— Ты в порядке?

— Я лучше, чем в порядке.

Мне понравилось выражение его лица. Мы вернулись к нашей комфортной тишине. Спустя некоторое время, мой отец решил добавить немного музыки в нашу поездку и включил радио. Заиграла старая песня Beatles. Это напомнило мне о Данте — это была песня, которую мы часто слушали: — The Long and Winding Road. И я заметил, что начал подпевать. Я и забыл, как же это приятно — петь. А потом отец тоже начал петь.

Как странно и как красиво, сидеть в машине и петь со своим отцом.

МЫ УЖИНАЛИ В какой-то дайв-закусочной. — Кажется, прошла вечность. Мой дядя прислал мне фотографию, на которой он был у входа в это место. Он сказал мне сохранить её, чтобы не забыть. Тут был знак, на котором было написано ВХОД ЗАПРЕЩЁН МЕКСИКАНЦАМ, ЛЮДЯМ С СОБАКАМИ, БОСЫМ ЛЮДЯМ. Мой отец рассмеялся. — По крайней мере, с первым пунктом мы разобрались. А что они имели против собак?

Не знаю, как он мог смеяться над всеми этими вещами. Он мог очень разозлиться на испорченный мир, в котором мы жили. Но в то же время он мог быть очень терпелив к этому миру. В нём была приличная доля цинизма. Но он не был злым человеком.

Мы не разбили лагерь или что-то вроде того. Мы нашли хорошее место и просто развалились на земле в спальных мешках. Мой папа развёл огонь, взял пинту бурбона и зажёг сигарету. — Тебе не холодно?

— Мне нравится.

— Вот, — сказал он, — сделай глоток. Мы не расскажем маме. Я сделал глоток и произошёл маленький взрыв. Я, должно быть, состроил лицо.

— Ты не пьющий, да?

— Я ещё старшеклассник.

— Это не останавливает многих детей от выпивки. Ты хороший ребёнок. Я не должен называть тебя ребёнком. Ты больше не ребёнок. Он курил сигарету и благодаря свету от огня он сделался моложе. Мы были такими незнакомцами друг для друга, отец и мальчик, которые жили в разных странах в одном доме. Он был нераскрываемой тайной. И хотя в нём были некоторые тайны, которые мне никогда не разгадать, теперь было нечто сокровенное между нами. И я чувствовал себя как дома.

В небе были миллиарды звёзд. Миллиарды. Часть меня желала, чтобы Данте был здесь, тогда я бы мог обнимать его под этими звёздами. Может, мы с ним когда-нибудь придём сюда. Мы лежали в спальных мешках, в тишине, в зачарованности звёздами.

— Я привёл твою маму сюда, когда я вернулся из Вьетнама. Мы с ней думали, что это ночь, когда мы запланировали тебя.

— Правда? Мне нравилась мысль об этом. — Это правда?

— Очень высока вероятность. Может, и нет. Но мы с твоей мамой хотим так считать. Из-за звёзд над головой.

Была очень долгая тишина, но я знал, что мой отец сейчас был рад поговорить — а я хотел слушать. — Твоя мама — единственная женщина, которую я когда-либо любил. Я встретил её в первый учебный день у университета. Она была самой красивой девушкой, которую я когда-либо видел. Она шла и разговаривала с подругой, и она выглядела такой невероятно живой. Я пошёл за ней в кабинет. У нас был урок литературы. Я пошёл в кабинет искусств и отметился на занятии.

— Я сел сзади. Так было удобнее наблюдать. Она была такой умной. Мне кажется, профессор всегда спрашивал её потому, что она всегда могла рассказать что-нибудь интересное и это помогало обсуждению. Профессор любил проводить среди студентов обсуждения. Иногда я видел её в кампусе и ходил за ней следом издалека, чтобы она не заметила.

— Я пошёл на Рождественскую вечеринку с другом в конце семестра. И она там была. Какой-то парень, красивый парень, приставал к ней. Я просто наблюдал, как она держалась. Она не была заинтересована. Но, казалось, ей было вполне комфортно и нескучно. Кто-то протянул мне пиво, и я пошёл на задний двор, чтобы покурить. На заднем дворе было много людей, и это, кажется, был декабрь, но на улице было не очень холодно. Я просто стоял там и наблюдал. И твоя мама стояла рядом со мной. «Итак,» сказала она, «ты когда-нибудь заговоришь со мной или тебе просто нравится меня преследовать?»

— Мне было так чертовски неловко. Я просто не знал, что сказать. Поэтому, я сказал это: «Я никогда не находил слов.»

— «Давай я тебе помогу. Я Лилиана.» Она протянула мне руку.

— Я пожал её руку и сказал, — Я Джейми.»

— Она просто смотрела на меня. И она улыбнулась. «В один из этих дней тебе придётся набраться мужества, чтобы поцеловать меня.» Потом она ушла. Я почувствовал себя идиотом. И я просто стоял там — и до меня дошло, что я должен пойти за ней. Но когда я начал её искать, она уже ушла. Я спрашивал людей вокруг, видел ли кто-нибудь девушку Лилиану. Некоторые знали её, но они не знали её номер телефона. А потом та девушка подошла ко мне и протянула сложенный листок бумаги. «Вот её номер телефона. А если ты ей не позвонишь, я найду тебя и надеру тебе задницу.» Эта девушка оказалась лучшей подругой твоей мамы, Кармелой Ортиз.

— Медсестра в моей школе.

— Да. Заноза в заднице. Но она привязалась ко мне за все эти годы. В итоге я наконец позвонил твоей маме. И в канун Нового Года, мы пошли на свидание. И той ночью я её поцеловал. И я знал, что женюсь на ней и никогда не поцелую другую женщину. Не то чтобы я так часто целовался.

— Я всегда был наблюдателем. Всегда наблюдал. Если бы твоя мама и Кармела не подтолкнули бы меня, я бы никогда не женился на ней. И не только потому, что я был наблюдателем. Я был не её уровня.

— Знаешь, во Вьетнаме меня звали Трутья. Это слово означает «форель», но в сленге это тот, кто всегда наблюдает, всегда начеку. Я никогда не забуду того еврейского парня. Ему было почти двадцать. Он получил пулевое ранение, сильно истекал кровью, я взял полотенце, которое я взял с собой и приложил его к нему, чтобы помочь остановить кровотечение, я позвонил по рации медику, и они уже были в пути — но я знал, что этот парень не выживет. Поэтому я просто держал его в руках, он был холодным, он дрожал и сказал, — Скажи моим маме и папе. Скажи им, что мы с ними увидимся в следующем году в Иерусалиме. И он умер, этот отсутствующий взгляд, присущий мертвецам, появился на его лице, когда жизнь покинула его. Я опустил его веки. Он был хорошим человеком. Он был хорошим солдатом. Когда я вернулся, я лично доставил это сообщение. Потому что он этого заслуживал. Потому что его родители этого заслуживали. Я никогда не забуду благодарность и боль написанные на их лицах.

— Никогда не позволяй кому-нибудь говорить, что война это нечто прекрасное и героическое. Когда люди говорят война — это ад, война — это ад. Трусы развязывают войны, а храбрые борются с ними.

Отец замолчал.

Я был рад узнать, что мои родители влюбились друг в друга. Я был рад, что моя мать нашла способ зашевелить тихого парня, который не стремился действовать. Я был рад, что мой отец смог поговорить о войне — хоть он и сказал очень мало о том, что там происходило. Я понимал, что война оставила его с болью, которая нашла себе пристанище в его сердце, та боль, которую никто не в состоянии вылечить и которая никогда не уйдёт.

КОГДА МЫ ДОБРАЛИСЬ ДО ГРАНИЦ ЭЛЬ Пасо, я спросил своего отца, — Если бы ты мог дать мне часть совета, который помог бы мне в жизни, папа, что бы это было?

— И почему это сыновья спрашивают у своих отцов такие амбициозные вопросы? Он взглянул на меня, пока я был за рулём. — Дай-ка подумать.

Моя мать прибыла из Туксона примерно через час после того, как мы вернулись домой. Она посмотрела на меня. — Ты нашёл то, что искал?

— Да, — сказал я. — Я не искал своего брата. Я искал часть себя, которой недоставало. Я нашёл её. Мне понравилась её улыбка. — И знаешь что ещё? Я узнал, что твой муж может быть болтуном. Но он не знает, как завязать светскую беседу.

— Нет, не умеет.

— Мама, — сказал я, — я никогда не был так счастлив.

Зазвонил телефон. Я надеялся, это был Данте. Я услышал его голос. — Мы вернулись рано утром. Папа был за рулём всю ночь. Я только что проснулся после дрёмы.

— Мы с папой приехали пару часов назад.

— И ты в порядке?

— Ага. Я тебе обо всём расскажу.

Было ощущение радости в последующей тишине. Да, радости.

Мои родители взяли меня с моими друзьями за пиццей — Данте, Джину, Сьюзи и Кассандру. Мы хорошо проводили время. Джина и Сьюзи заметили, что на мне был их рождественский подарок.

— Что это за цепочка у тебя на шее? Спросила Джина.

— Иисус.

— Иисус?

— Ага, — сказал я. Я вытащил цепочку и показал её ей. — Эти девчонки, которых я знаю, подарили мне её на Рождество. Я предполагаю, они подумали, что мне нужно, чтобы Иисус меня защищал.

— Как мило с их стороны, — сказала Сьюзи.

— Ну, они милые девочки — когда они не никого нравоучают.

Мой папа имел огромное удовольствие, наблюдая за нами.

Все хорошо проводили время, подшучивая друг над другом. И у Сьюзи появилась новая теория. У неё был мозг, который всегда пытался разобраться в любых делах — особенно в делах, касающихся гендерных дел. — Так вот, я иду на свидание с этим парнем. Я не знаю, почему я сказала да. Что-то в нём не так. А когда он видит свою бывшую, он начинает рассказывать мне, какой С — вы знаете слово — она была. И он болтал и болтал обо всех своих бывших и о том, какой кучей С они все были. И я подумала, Этот парень — мизогин.[14]

— Он пытался ко мне подкатить. Ну а я дала ему пощёчину. Не то чтобы он вынуждал меня обратить на него внимание — но всё же. Но я кое-что поняла. Большинство мизогинов женятся на женщинах. Они думают, что раз они женаты на женщинах, значит, они не мизогины. Ложь. Подумайте обо всех тех женщинах, которые бунтовали ради того, чтобы получить право голоса. Где были их мужья? Они боролись с правами женщин, желающих получить право голоса. Мизогины, все они.

Кассандра кивнула. — Ну, ты наконец это поняла.

А Джина сказала, — Ты дала мне пищу для размышлений.

— Я не мизогин, — сказал Данте.

— Ну, Ари тоже нет. Но вы ребята не считаетесь.

— Почему? Потому что мы геи?

— Типа того, — сказала Кассандра.

Данте посмотрел на неё взглядом, подобным стреле. — Это заслуживает дальнейшего обсуждения. Он указал на моих родителей. — Но не при детях. Я никогда не видел, чтобы мой отец так сильно смеялся.

— Вы явно от души посмеялись, мистер Мендоса. Он осмотрел комнату. — Итак, у кого-нибудь есть новогодние обещания?

Я закатил глаза. — Я ненавижу новогодние обещания. Никто их не сдерживает.

— Ну и что?

— У меня есть одно, — сказала Сьюзи. — Я начну встречаться с кем-нибудь до конца нового года. С кем-нибудь классным.

— О, — сказала Кассандра, — так ты будешь встречаться с парнем-геем?

— Хватит. Есть классные парни-натуралы.

— Дай мне знать, когда найдёшь такого.

— Я даю тебе обещание, Кассандра. Ты перестанешь быть такой циничной.

— У меня есть получше, — сказала Кассандра. — Я стану лучше.

— Ты уже хороший человек.

— Да, но я дам людям об этом знать.

— Я буду следить за тобой, — сказал я.

— А я перестану доставлять такие неприятности своей маме, — сказал Данте.

— Это продлиться до дня после Нового Года, — сказал я. — И зачем прекращать? Вы таким образом ладите.

— Люди могут измениться.

— Не надо, от греха подальше, — сказала Сьюзи.

Моя мама получала огромное удовольствие, слушая нас. — Ну, я перестану так много работать. Она сказала это с убеждением.

Мой папа помотал головой. — Лилли, это обещание не продержиться более часа.

Моя мать посмотрела на моего отца и сказала, — Ты не имеешь малейшего понятия, на что способна решительная женщина.

— Имею. И я всё ещё уверен, что твоё обещание продлится не более часа.

Она пронзила моего отца взглядом и решила сменить тему. Она посмотрела на нас всех и сказала, — Вы знали, что Джейми и я пошли на наше первое свидание в канун Нового Года? Он поцеловал меня. Я сделала ошибку, начав целовать его в ответ. Мне понравился вид на лицах обоих моих родителей. Это была правда. Мои родители всё ещё были влюблены.

Мы с Данте сидели на его крыльце и разговаривали. И разговаривали. И разговаривали. Я рассказал ему всё о поездке и обо всём, что произошло. Он задавал мне вопросы и я отвечал на них — я не мог удержаться. Я не знаю, как долго мы сидели на его ступеньках. Иногда, когда я с Данте, время не существует — и мне это нравилось.

Он поцеловал меня. Иногда было странно было осознавать, что ты целуешься с другим мужчиной. Но поцелуй Данте сделал меня счастливым.

— Счастливый было словом, живущим во мне теперь.

— Ари, это будет лучший год в наших жизнях.

— Ты так думаешь?

— Да, я абсолютно уверен в этом.

ЭТО БЫЛ ПРЕДПОСЛЕДНИЙ день в этом году, и в этом была его красота. И несмотря на то, что ветер был холодным, солнце было тёплым, и пока я был на пробежке, я подумал, что весь мир пылал жизнью. Год подходил к концу, и некий порядок заполнял хаос в моей жизни. Словно всё хорошее сходилось и всё стало иметь смысл. Мой брат ушёл из моих мыслей и, если он когда-нибудь вернётся, я никогда больше не буду страдать от боли от того, что я любил его, когда был маленьким. Он больше никогда не будет преследовать меня в жизни или во снах.

Я чувствовал, словно новый год был полон надежды и обещания, что что-то необычное и красивое ждало меня.

Я был счастлив.

Я принял душ после того как вернулся с пробежки и поговорил с Легс. Она старела. Но её глаза всё ещё горели жизнью, и она всё ещё виляла своим хвостом как щенок.

Мы с мамой пили кофе, а Легс лежала рядом, положив голову мне на колени, — Твои друзья очень забавные. Забавные и замечательные. Они хорошие люди. За всем этим смехом и юмором скрываются серьёзные молодые умы. Мне нравится их компания.

Мы с мамой разговаривали какое-то время. Она не спросила меня о брате. У нас было полно времени, чтобы поговорить об этом. Не сегодня.

— Я схожу за продуктами. Я хочу сделать хорошее новогоднее жаркое. И, конечно же, менудо[15] на канун Нового Года.

— Почему бы вам с папой не сходить на танцы?

— Твой отец это худший кошмар. Я не помню, когда мы в последний раз танцевали. Когда дело доходит до танцев, твой отец любит смотреть. Я люблю сидеть дома. Не знаю почему, но я чувствую сильную близость с твоим отцом в канун Нового Года. Думаю, он чувствует то же самое. Звучит скучно, но мы любим канун Нового Года. Мы пьём вино, слушаем музыку и разговариваем о музыке, которую слушаем и какое значение она для нас имеет. Когда часы бьют двенадцать, он целует меня. И я снова чувствую себя молодой.

И она выглядела снова молодой.

Я подумал о моих целующихся матери и отце, когда пробивает полночь и старый год кончается, а новый начинается. Я представил их как двух молодых людей, обнимающих друг друга, и как все беспокойства в мире уходят. Только они вдвоём. У них впереди ещё целые жизни.

Дома было тихо.

Моя мать ушла в магазин, а отец спал допоздна. Я писал в свой дневник за кухонным столом.

— Папа, что такое?

Он стоял в дверном проёме, ведущем на кухню и держался за сердце, ему было трудно дышать и он смотрел на меня, вид паники на его лице, а потом он упал на пол.

— Папа! Папа!

Я держал его, а он смотрел на меня, и я не знал, что делать. И он прошептал, — Ари, но не мог сказать больше ни слова, и я хотел, чтобы мама была здесь, я не знал, что делать, я хотел позвонить 911, но я не хотел его отпускать, пока держал его, а он цеплялся за меня, а потом он просто улыбнулся мне, посмотрел на меня с таким спокойствием и прошептал, — Лилиана. И он прошептал её имя ещё раз. — Лилиана.

И я видел, как жизнь покинула его и он был неподвижен, а его глаза, которые были такими живыми, потускнели и смотрели куда-то вдаль. А я качал его у себя в руках, качал и качал его, и я знаю, я рыдал — но мне показалось, что это был кто-то другой. — Нет. Нет. Нет, нет, нет, нет, нет. Папа. Папа. Этого не может быть. Этого не может быть. Нет, папа! Папа!

Я НЕ ПОМНЮ, КАК МОЯ МАТЬ зашла в дом, опустилась на колени, чтобы поцеловать моего отца в последний раз. Я не помню, как она перекрестила его лоб. Я не помню, как она нежно оттащила отца от меня. Я не помню, как она взяла его в свои руки и прошептала, — Amor, adios. Adios, amor de mi vida.[16] Я не помню, как прибыл коронер и объявил моего отца мёртвым. И я не помню, как катафалк из похоронного бюро вынес тело моего отца из дома на носилках, пока я стоял рядом с мамой на крыльце и смотрел, как они уезжают. Я помню, что думал, что мир перестал существовать и думал, почему я всё ещё здесь, на этой земле, в этом мире, который больше не существует. Я не помню, как упал. Я не помню, как в глазах потемнело. Мама перечислила мне всё это позже. И она сказала, — Твой отец умер у тебя на руках. Это было слишком сложно вынести. И твой организм просто отключился.

Что я помню, так это как я проснулся в кровати и мужчина, который выглядел как доктор, осматривал меня, мои жизненно важные органы, доктор, как я позже узнал, был сыном одной из католических дочерей[17]. Всё взаимосвязано. И все видимо были связаны через женщин, которые были членами католических дочерей. У него был добрый голос и он сказал, — С тобой всё будет в порядке. Ты потерял сознание. Это называется обморок — это происходит, когда в твой мозг поступает недостаточно кислорода. Травма может к этому привести. В какой-то момент ты просто не смог дышать. Твой отец умер у тебя на руках. Твоё тело будет в порядке. Он коснулся моего сердца. — Но вот твоё сердце — другой вопрос.

— Вы знали моего отца?

— Да. Мы с ним и твоим старшим братом ездили на рыбалки.

— Вы дружили с моим братом?

— Когда он был маленьким. Это было до того, как твой отец ушёл в армию. Твой брат был хорошим. А потом он вполне мог стать злым.

— Но что произошло?

— Я точно не уверен, но я думаю, что внутри твоего брата есть боль, которую он вымещает на других людей. Прости.

— Всё нормально. Вы не виноваты.

Он кивнул. Он посмотрел на часы.

— Знаю, Вам нужно идти. Вам не нужно было приходить.

— Ну, твоя мама позвонила моей маме. Она не знала, нужно ли было вести тебя в больницу. И она позвонила мне — знаешь, как это бывает с женщинами.

Мы оба улыбнулись. — Да, я знаю.

— Они злят, раздражают, но они прекрасны. Я взял перерыв только чтобы проверить тебя.

— Так Вы доктор?

— Ещё нет. Я прохожу практику.

— Как Вас зовут?

— О, прости. Я не представился. Я Джейми.

— Моего отца так звали.

— Я знаю. Отличное имя, да? — Он рассмеялся. Он был добрым. Он был таким добрым. Я знал, я чувствовал себя уязвимым, будто бы мои эмоции сочились из моей кожи. И почему-то меня это даже не волновало. Я просто дал волю слезам.

На нём было то же выражение, что и у моей матери, это выражение, будто бы он видел твою боль и уважал это. Он улыбнулся. — Но я должен сказать, что у тебя самое лучшее имя из всех. Аристотель. Ты такой же мудрый, как твоё имя?

— О, чёрт, нет.

— Когда-нибудь ты станешь, я думаю. — Он пожал мне руку. Он встал, чтобы уйти. А потом он сказал, — Твой отец может больше не существовать как человек, но он не мёртв, Ари.

— Хотите сказать, он отправился в рай?

— О, не знаю, отправился он туда или нет. Я не верующий в общепринятом смысле. Я был выращен католиком, как ты. Но я называю Бога Великим Создателем. Как говорят учёные, мы все энергия и что мы все связаны. И если энергия возникает во вселенной, она так просто не исчезает. Жизнь переходит из одной формы энергии в другую. Твой отец всё ещё часть вселенной.

Я подумал о том, что Эмма рассказала нам в галерее. Для вселенной ты значишь больше, чем ты думаешь.

— Спасибо, Джейми. Ты хороший человек. И ты станешь охуенным врачом.

Он рассмеялся. — Обожаю это слово.

Мы кивнули друг другу. Когда он вышел за дверь, я не мог не почувствовать, что его ко мне привела вселенная. Потому что мне нужно было услышать то, что он мне сказал.

Как только Джейми вышел из комнаты, в дверном проёме появился Данте — стоял там, как какой-то ангел. Я всегда думал, что он был наполовину ангелом. Слёзы текли по его лицу, словно моя боль была его болью. Я бросился к нему в объятия, и я перешёл из почти спокойного состояния в истерику меньше чем за секунду. Я хотел сказать, чтобы он избавил меня от всего этого. Но всё, что я мог сказать сквозь слёзы было, — Мой папа. Мой папа.

И я почувствовал его тело, каким сильным оно было, и каким нежным был его голос, когда он сказал, — Если бы я мог вернуть его ради тебя, я бы вернул. Если бы я мог стать сейчас кем угодно, я бы стал Иисусом Христом и вернул его в твою жизнь.

Это было так красиво сказано, что я перестал плакать.

— Мама? Как мама?

— Она на кухне с моими мамой и папой.

Я поцеловал Данте в щёку. Я был таким онемевшим. И в моём разуме сейчас творился полный кавардак. Везде был хаос.

Мама и миссис Кинтана сидели за кухонным столом, а мистер Кинтана качал на руках Софокла. Я посмотрел на свою мать и сказал, — Я не помню, как ты вошла в дом. Когда я держал папу, на его лице была тревога, а потом такое спокойствие. Он был спокоен, мама, как будто он знал и был не против освободиться. И он смотрел на меня и шептал моё имя. А потом он почти улыбнулся. Это была улыбка — и он прошептал, «Лилиана.» А потом прошептал твоё имя ещё раз — «Лилиана.» Ему не было страшно. Он отпустил. А я нет. Я не отпустил — и я всё ещё не могу.

— Я не знаю, как тебя за это благодарить, Ари. Знать, что он покинул этот мир в покое. Знать, что ему не было страшно, когда он умирал, знать, что он умер в руках своего сына, сына, которого он любил всем своим повреждённым сердцем, знать, что он умер с улыбкой и моим именем на его устах.

— Он был единственным мужчиной, которого я когда-либо любила. У меня всегда было чувство, словно наша свадьба была чудом — может, потому что это казалось чудом, по крайней мере для меня.

Моя мать всегда имела в себе чувство достоинства. И хотя она всегда носила это достоинство с собой, сейчас его присутствие особенно чувствовалось. Её слёзы были тихими, не было драмы, не было самобичевания, не было вопросов Почему? Почему он умер таким молодым? Ему было пятьдесят семь. На четыре года старше моей матери — хотя моя мать казалась нестареющей. Война состарила моего отца, даже если она не затронула мою мать. Но достоинство моей матери не могло стереть того факта, что горе в нашем доме будет жить ещё очень долго.

Рука Данте была у меня на плече. Казалось, эта рука меня поддерживала.

Миссис Кинтана молчала.

— Спасибо, что взяли с собой Данте, — сказал я.

Она улыбнулась. — Я и себя привела, — сказала она. — Я привела свою семью, чтобы погоревать с вашей. Я в этом плане старомодна.

Миссис Кинтана взяла руку моей матери, слёзы текли по её лицу. Везде слёзы, слёзы печали, горя, неверия. Реки, потоки и откуда брались слёзы, и почему люди смеются, плачут и чувствуют боль и почему эмоции существуют вместе с разумом и телом? Это всё была такая загадка, нерешаемая и жестокая с капелькой доброты, брошенной в эту смесь. Боль, радость, злость, жизнь и смерть — всё это вместе — всё это отражалось на лицах людей в комнате, людей, которых я любил, даже вообще не понимая, что такое любовь. Я вспомнил, как читал письмо, которое тётя Офелия написала моей матери, и она написала: У Бога нет лица, кроме твоего. У Бога нет лица, кроме моего. Были ли мы все лицом Бога? Я подумал, что это красиво сказанная вещь — хотя я не очень-то верил, что кто-нибудь видел Бога, когда смотрел на меня. В лицо Данте — да. В моё лицо — не очень.

И Софокл, его лицо было лицом невинного Бога. Я улыбнулся мистеру Кинтане. — Вы определённо умеете держать детей, Сэм.

Он протянул Софокла мне. — Он уснул. Держать детей — хорошая терапия. Он взъерошил волосы Данте. — Один только Данте так не думает.

Данте тоже решил взъерошить волосы отца. Это было безумно мило.

— Кстати, Ари, ты заметил, что ты обратился ко мне Сэм?

— Вот дерьмо! Прос—

— Нет, не стоит. Это прозвучало вполне себе естественно. Совсем не неуважительно. Так что теперь, зови меня Сэмом. Иначе —

— Иначе что? пошутил я. — Вы меня побьёте?

— О, нет, — сказал он. — Я бы никогда с тобой не вышел. Я бы пришёл к тебе на обед.

Они были такими хорошими людьми, родители Данте. Добрыми по своей натуре и у них было чувство юмора — а их сердца были такими же бриллиантовыми, как их разумы. Данте так был на них похож.

— Ты можешь называть меня Соледад, Ари. Я не буду против.

— О, этого я не смогу. Ни за что. Но как насчёт «миссис Ки»?

— Миссис Ки. — Она рассмеялась. — Это восхитительно. Просто восхитительно.

Моя мама и миссис Ки пошли в морг, чтобы подписать документы. Сэм ходил взад-вперёд, пытаясь усыпить Софокла. Мы с Данте сидели на диване и держались за руки. Это было как-то странно, но в то же время как-то приятно.

Конечно, Данте не мог успокоиться. — Для тебя странно смотреть, как мы держимся за руки, пап?

— Многое из того, что вы делаете странно, Данте. Он посмотрел на нас, потом наклонил голову вправо, потом влево, и я знал, что он собирается пошутить на эту тему. — Хм-м. Я не уверен, что вы делаете это правильно. Мне нужно будет дать вам пару уроков?

Он не посмеялся, но на его лице было это выражение маленького мальчика.

— Итак, профессор Кинтана, если бы Вам нужно было дать мне оценку, какую бы Вы дали?

— Что ж, если бы мне нужно было дать каждому из вас оценку, то я бы дал тебе C, Данте. Ты просто слишком сильно стараешься. Вообще не расслаблен. Ари получает D[18]. Он выглядит так, будто сейчас умрёт от смущения. И он был прав.

— Я иногда шучу. Мне нравится дурачиться. Но я не хочу, чтобы вы стыдились того, кем вы являетесь. Иногда бывают неловкие и некомфортные ситуации, да, ну и что? Два мальчика держаться за руки. Один из них мой сын. Это преступление? Где эти копы, когда они так нужны?

— Подержишь малыша, Данте? Мне нужно выйти подышать свежим воздухом. Данте взял Софокла на руки и мы оба души в нём не чаяли.

Сэм вышел на улицу.

— Твой папа в порядке? Он выглядит грустным.

— Он очень любил твоего папу.

— Я об этом не думал.

Я решил выйти на улицу, чтобы проверить, в порядке ли Сэм. Он сидел на ступеньках и всхлипывал. Я сел рядом с ним. — Прости, — сказал он. — Я просто потерял сегодня хорошего друга. Очень пылкого, мудрого, хорошего друга. Я не хочу горевать перед тобой. Это выглядит неуважительно. Что моё горе в сравнении с твоим?

— Знаете, что бы сказал мой отец?

— Да, наверное. Он бы сказал что-то вроде, Сэм, у нас не конкурс.

— Да, именно это он и сказал бы. Мы сидели так какое-то время.

— Мир кажется таким тихим.

— Да, не правда ли? — сказал я. — Сэм, я не знаю как это сказать. Наверное, я хочу поблагодарить Вас за Ваше горе. Наверное, это я и хочу сказать. Потому что это значит, что Вы его любили. У меня его больше нет. Но у меня есть Вы.

— Ты становишься чёртовым мужчиной прямо у меня перед глазами.

— Я всего лишь ребёнок.

— Нет, ты не ребёнок.

Я не знаю, сколько мы так сидели. — Это чувство, это горе, эта печаль. Это что-то новое. Кажется, оно мной завладело.

— Оно завладело тобой, Ари. Но оно не завладело тобой навсегда.

— Приятно осознавать.

Когда мы вернулись внутрь, мы услышали голос Данте. — Софокл! Ты только что обосрал всю карту мира.

Сэм и я разразились хохотом. — Вот зачем нам нужен Данте. Он идеально подходит для комической паузы.

— Да, что ж, теперь мне нужно поменять ему подгузник.

— Жизнь сурова, Данте.

— Не заходи туда, пап, — сказал он, хотя он улыбался.

Я смотрел, как Данте менял подгузник своего маленького брата. Миссис Ки заказала доставку, которая привезла подгузники. Данте пел ему, — Колёса автобуса всё крутятся.[19] Мелкий, ты в этот раз устроил настоящий беспорядок. Данте взял маленькую пластиковую ванночку — и мы вдвоём купал Софокла в раковине. Он визжал, булькал и издавал другие звуки. — Вот, — сказал Данте, — вытри его.

— Ты прямо как командир.

— У меня это от матери. Обсуди это с ней. Он поцеловал меня в щёку и взял Софокла из моих рук. Он положил его на мягко постеленное полотенце на кухонном столе. Он знал, что делал. Уверен, миссис Ки была строгим учителем.

Он взял Софокла из моих рук. — Посмотри на себя, весь чистый, мистер Софокл. Мне так понравилось, как Софокл посмотрел на него. Он достал чистый подгузник. — Спой ему, Ари. Он любит, когда ему что-нибудь поют.

— Ну-ка, — сказал я. — Месяц над нашею крышею светит. Вечер стоит у двора[20] — а потом Данте тоже начал петь. И мы пели — Данте держал Софокла на руках, и мы пели. И у него был прекрасный вид на лице. И я правда хотел спросить его, Софокл, ты пришёл в этот мир, чтобы подарить над комфорт? Чтобы дать нам надежду?

Я заметил Сэма, стоящего в дверном проёме, и он тоже пел. Я подумал о своём папе, когда мы вместе подпевали песням Пола Маккартни.

Так странно просыпаться и понимать, что в доме печаль. И эта печаль заполняет и тебя самого. Я знал, что Джейми-почти-доктор был прав. Когда энергия чего бы то ни было входит в мир, она никогда не умирает, и что мы, и всегда будем, связаны. Но мой отец больше не жил в этом доме. И я почувствовал себя обманутым. Прямо тогда, когда мой отец научился быть моим отцом, а я научился быть его сыном, он покинул этот мир.

И я больше никогда не услышу его голос.

И я больше никогда не застану его читающего книгу на его стуле, никогда не увижу этот задумчивый вид на его лице, больше никогда.

И я больше никогда не увижу как он входит в дверь в его униформе почтового водителя, этот вид, который говорил, я закончил с работой на сегодня.

И я больше никогда снова не почувствую стойкого запаха сигарет в комнате.

И я больше никогда не увижу те взгляды, которые он и моя мать бросали друг на друга.

Я встал и принял душ. Я знал, что мои сёстры должны будут приехать из Туксона и что в доме будет не протолкнуться, и я не имел ни малейшего понятия, когда они приедут. По какой-то причине я чувствовал себя так одиноко пока принимал душ, и мне очень хотелось, чтобы Данте был здесь. Я никогда не принимал с ним душ, и мне было интересно, как бы это было. Мне казалось, мужчины и женщины делали так постоянно. А потом я просто сказал, Хватит, хватит, прекрати об этом думать.

Моя мама сидела за кухонным столом, разговаривала с кем-то по телефону и пила кофе. Я налил себе чашку и поцеловал её в макушку. Когда она повесила трубку, она сказала, — Я знаю, для тебя это будет слишком тяжело морально, но не мог бы ты написать некролог для публикации в газете к часу? И не мог бы ты передать его людям в приёмном отделении? Они его оттуда заберут.

Я собирался сказать нет. Я никогда раньше не писал некрологов.

Моя мама написала какие-то заметки на ноутбуке. — Ты, может, захочешь включить туда эту информацию. И она вырезала несколько образцов некрологов из кучи газет, которые она продолжала пересматривать.

— Мама, ты типичный учитель.

— Спасибо, наверное.

— И ещё кое-что, — сказала она. Я понял, что то, что она собиралась попросить меня сделать, будет гораздо сложнее, чем написать некролог. — Ты сможешь отдать своему отцу честь, прочитав панегирик?

Думаю, нам обоим снова захотелось плакать, но мы воздержались из-за завесы упрямства.

— О, твой отец иногда делал записи в дневнике. Я убрала другие. Иногда он записывал туда каждый день, иногда он целыми неделями обходился без записей. Но я хочу, чтобы ты прочитал последнюю запись. Она протянула мне дневник. Я перелистнул на последнюю страницу, на которой она была написана.

Ари попросил меня дать ему совет, который помог бы ему в жизни. Я

подумал, что это был очень амбициозный вопрос, но у меня очень амбициозный

сын. Мы были так далеки друг от друга, что я думал, что никогда не услышу,

чтобы мой сын просил у меня совета. Но, я думаю, мы постигли любовь, которая

есть между нами. Я смотрю на него и думаю, Как такой необычный, такой

чувствительный и красивый молодой человек мог произойти от меня? Ответ

прост: Он произошёл от Лилианы. Какой совет, который помог бы в жизни я бы

дал Ари? Я бы сказал ему это: Никогда не делай ничего, чтобы доказать

кому-нибудь, или даже самому себе, что ты мужчина. Потому что ты мужчина.

Я пялился на его слова на его рукописи. — Можно я это заберу себе, мама?

Она кивнула. Никто из нас не хотел что-либо говорить. Но я пообещал себе, что я буду проживать свою жизнь, следуя этим словам, потому что если я буду жить её так, то я всегда смогу смотреть на себя в зеркало и называть себя его сыном.

Моя мать делала список, а я составлял проект некролога своего отца на поверхности официального документа. Я услышал звонок в дверь. — Я открою. И я когда я открыл дверь, я увидел миссис Альвидрес с яблочным пирогом в руках.

— Привет, — сказал я.

— Я была очень опечалена новостью о смерти твоего отца. Он был достойным человеком.

— Спасибо, — сказал я.

Моя мама подошла к двери и вышла на улицу.

— Я знаю, мне не рады в твоём доме, Лилиана. У тебя есть на то свои причины, и я здесь не для того, чтобы проявлять к тебе неуважение в твоём собственном доме. Я не видел, но слышал, что происходило и мне показалось, что миссис Альвидрес сдерживала слёзы. — Джейми был хорошим мужчиной. И я знаю, что твоё горе сильно на тебя давит. Он обожал мои яблочные пироги, поэтому я подумала, что мне стоило… И тут она оборвалась на середине предложения. И я знал, что она едва сдерживала слёзы. Как бы её можно было назвать, так это крайне гордой женщиной.

— Перестань, Лола. Пойдём, попьём кофе, поедим яблочного пирога и ты сможешь рассказать мне, что ты помнишь о Джейми, тогда я запомню эту часть его. Я была зла, когда ты в последний раз приходила. Но тебе всегда рады в этом доме.

Я сидел на диване в гостиной. Мама взяла пирог у миссис Альвидрес и передала его мне. Затем она обняла миссис Альвидрес и две женщины плакали, уткнувшись в плечо друг друга. — Спасибо, что пришла, Лола. Спасибо тебе.

Когда со слезами было покончено, моя мама забрала у меня пирог и они обе прошли на кухню. Я всё ещё работал над проектом некролога, а затем вздёрнул голову. Я услышал смех из кухни.

Мама и миссис Альвидрес — их связь была ценной. И они уважали эту связь. Это была правда, взрослые — учителя. Они учили тебя по примеру своего поведения. И прямо сейчас моя мама и миссис Альвидрес научили меня слову, которому Кассандра начала учить меня: — прощение. Это слово должно было быть при мне. Мне казалось, что если этого слова при мне не будет, слова — счастье тоже никогда не будет.

Моя мама и миссис Альвидрес были на кухне — и они смеялись. Они потеряли что-то ценное. И это что-то, имеющее огромную ценность, вновь вернулось. Прощение.

ДОМ БЫЛ ПОЛОН людей. Живые приходили, чтобы отдать дать уважения мёртвому. Я уже устал от слёз и грусти — несмотря на то, что я ушёл на задний двор, чтобы снова и снова поплакать. Легс ходила за мной и слизывала мои слёзы, и я сказал ей, что ей лучше никогда не умирать. Потеря отца была адом, в котором я не хотел жить. Но не то чтобы у меня был выбор.

Я знал, что не я один столкнулся со смертью. Я знал, что сотни, если не тысячи людей сегодня умерли, некоторые в результате несчастного случая, некоторых убили без причины, некоторые от рака.

Я вспомнил баннер протестующих: КАЖДЫЕ 12 МИНУТ КТО-ТО В МИРЕ УМИРАЕТ ОТ СПИДА. Кто пойдёт на их похороны? Кто произнесёт для них панегирики? Кто будет восхвалять их жизни? Кто будет петь их имена?

Я думал, что, где-то, мужчина со СПИДом умер в тот же час, что и мой отец.

И, может быть, ребёнок какой-то женщины умер в лондонской больнице, и, может быть, здоровый мужчина, который однажды был нацистом, теперь прячущийся в Боготе сделал последний вздох.

И, может быть, семь человек погибло при ужасном взрыве в стране, которую мы знаем как Сирия.[21]

И произошло убийство в Гранд-Рапидс, Мичиган.[22]

И мужчина со своей женой моментально погибли в автокатастрофе.

Где-то была весна и маленькие воробьи в гнезде пищали, прося еды. Легс сидела рядом со мной в моём фургоне, пока я ехал к Данте, чтобы написать панегирик на похороны моего отца, который всего несколько дней назад рассказывал мне историю своего знакомства и любви к моей матери.

А Софокл, которому не исполнилось ещё даже месяца, был уже связан с землёй жизни и смерти.

КАНУН НОВОГО ГОДА. МОЯ МАТЬ не будет целовать моего отца. Мы с Данте не пойдём на вечеринку, на которую нас пригласила Джина — хотя это не была её вечеринка, чтобы приглашать людей. Я больше не был так полон надежд по поводу нового года. Мама разговаривала с моими сёстрами, и, похоже, они занимались планированием. Все трое были практичны. Может, это то, что делало их всех такими хорошими школьными учителями.

Я попялился пустым взглядом на ёлку и ушёл наверх, чтобы найти Тито, медведя, которого сёстры подарили мне, когда я был младенцем, и с которым я спал до того, как мне исполнилось шесть.

Я всё смотрел на него, а затем взял этого медвежонка и не чувствовал себя глупо. С Тито мне, кажется, было комфортно даже несмотря на то, что его прежде пушистый мех был поношен и больше не был таким мягким.

Я услышал звонок в дверь. Я открыл дверь и увидел миссис Ортегу и Кассандру, стоящих на нашем крыльце. Миссис Ортега несла большую кастрюлю, и я знал, что это, судя по запаху, был менудо. — Ари, не мог бы ты занести это сам? Мне слишком тяжело. Я взял кастрюлю с менудо, пока Кассандра протянула своей матери сумку болильо, которую она несла, и придерживала дверь. Они прошли со мной на кухню. — Мама, миссис Ортега принесла менудо. Моя мама потрясла головой, и из её глаз снова хлынули слёзы. Две женщины обнялись.

— Ay, Liliana, como me puede. Era tan lindo, tu esposo.[23]

Кассандра обняла мою мать, и она тихо сказала, — Мне так жаль, миссис Мендоса. Он был хорошим человеком.

Она знала, как вести себя как женщина, и она казалась полностью спокойной в ситуации, которую я бы посчитал неловкой. Кассандра взяла меня за руку и мы ушли в гостиную. — Данте, Сьюзи и Джина скоро придут. Мы хотели провести Канун Нового Года с тобой.

— Я не в настроении для компании. Прости, это было грубо. Я просто устал — чёрт, Кассандра, мне просто грустно. Мне никогда не было так грустно и я просто хочу спрятаться где-нибудь и не выходить, пока боль не уйдёт.

— Ари, не проходит и дня без того, чтобы я не думала о своём брате. Должно пройти много времени, прежде чем боль уйдёт. Но ты не опоссум. Ты не можешь притворяться мёртвым.

В этот момент мне казалось, что у меня не осталось больше слёз. Я просто сидел и мечтал стать стулом или креслом или цементным покрытием — чем-то неодушевлённым — чем угодно, что не способно испытывать эмоции.

— Мы твои друзья. Нас не нужно развлекать. И мы здесь не для того, чтобы тебя ободрить. Мы здесь, чтобы дать тебе знать, что мы любим тебя. Так дай нам любить тебя, Ари. Прекрасно дать людям, которых ты любишь, лицезреть твою боль.

— Это не мило.

— Ты не слушаешь. Я сказала это прекрасно.

— У меня есть выбор?

— Вообще-то, есть.

Именно тогда послышался звонок в дверь — не то чтобы они ждали, когда я открою дверь. Эти трое просто вошли. Когда я их увидел, я не был зол. Я думал, что буду, но я не злился. Как выразился Данте, они были такими хорошими людьми. Я просто встал и начал плакать. Как оказалось, во мне ещё остались слёзы. И каждый из них просто обнял меня и они не говорили тупых слов по типу Не плачь или Будь мужчиной и они не произносили такое клише как Он в лучшем месте. Они просто обнимали меня. Они просто обнимали меня и уважали моё горе.

Мы сели вокруг рождественской ёлки, большинство из нас лежало на полу. Я использовал живот Данте как подушку. Мы слушали женские голоса из другой комнаты и иногда их разговоры становились серьёзными, а иногда мы слышали смех. Кассандра увидела Тито, лежащего на кресле. — Кто это?

— Это Тито, — сказал я. — Он был моим медвежонком, когда я был маленьким, и я спал с ним до шести лет.

— Кто бы мог подумать?

— Ты собираешься надо мной поприкалываться? Типа, у всех был Тито или кто-то вроде него.

— Я думаю это ужасно мило. Но вот я никогда не любила плюшевые игрушки.

— Я тоже, — сказал Данте.

— Ты тоже? Я был удивлён. — Вау. Слишком сильно для мистера Чувствительность.

— Что же ты обнимал, Данте? Словарь? На лице Сьюзи была её фирменная самодовольная улыбка.

Все рассмеялись. Даже Данте.

— У меня была кукла, — сказала Джина, — но, знаете, я не очень-то была к ней привязана. Однажды, когда я была зла, я оторвала ей голову.

Мне было это необходимо. Хорошенько посмеяться.

— У меня была тряпичная кукла по имени Лиззи. Я пыталась научить её называть меня Сьюзи. Она так и не научилась. Я часто вырывала ей волосы. Однажды я на неё разозлилась и заставила её спать под кроватью.

— Серьёзно? Из всех людей, сидящих в этой комнате, я самый неприятный, и я тот, кто сентиментален по поводу плюшевого медведя?

— Извини, — сказала Кассандра, — но это я самый неприятный человек в этой комнате. Не пытайся отобрать у меня это звание.

— Ты вполне приятна.

— Ну, да, мы все об этом знаем. Но я имею репутацию, с которой мне приходиться жить — и мы не смеем сказать по этому поводу ни слова.

Данте держал Тито за плечи. — Прости, чувак, но теперь я Тито Ари.

— И я твой Тито, — сказала Сьюзи.

— И я, — сказала Джина.

— Я тоже, — сказала Кассандра. — Мы все твои Тито. И мы присмотрим за тобой в этот период. Мы обещаем.

И именно тогда я понял, что они останутся моими друзьями навсегда. Я знал, что они всегда будут в моей жизни. Я знал, что всегда буду их любить. До самой смерти.

Мы все собрались на кухне в полночь, ели менудо. Даже Данте ел менудо. — Когда-нибудь ты станешь настоящим мексиканцем.

— Но буду ли я когда-нибудь настоящим американцем? Вот в чём вопрос. Преградой всегда была моя фамилия. Но теперь я думаю, что на самом деле быть полноценным американцем со всеми предоставленными гражданам правами мне мешает факт того, что я гей. Видишь ли, мужчина-гей — ненастоящий мужчина, а если я ненастоящий мужчина, тогда я не могу быть настоящим американцем. Я думаю, некоторые люди из этой нации ссылаются на имя Скотти.

— Скотти?

— Ага, Скотти из Стартрека.[24] Они просят, чтобы Скотти похитил меня, похитил меня и отправил на планету Клингон.

— Им придётся похитить меня с тобой.

— Я надеялся, что ты это скажешь. Ты понадобишься, если нам придётся отбиваться от одного из клингонов.

Данте посмотрел на свои часы — затем его взгляд встретился с глазами Сьюзи.

— Сегодня я Дик Кларк, и настало время для новогоднего отсчёта… десять, девять, восемь, семь, шесть, пять, четыре, три, два, один, С НОВЫМ ГОДОМ!

Сьюзи нашла радио и заиграла — Auld Lang Syne.[25] Сначала я обнял маму и прошептал, — Я знаю, я не особо подходящая замена папе.

— Мне не нужна замена, прошептала она. — У меня есть то, что мне нужно, чтобы жить дальше — и я имею в виду тебя. Она поцеловала меня в щёку и расчесала мои волосы пальцами. — С Новым Годом, Ари.

Даже её горе не могло лишить её улыбки.

Данте поцеловал меня. Мы ничего не сказали друг другу. Мы просто смотрели в глаза друг друга с неким изумлением.

Мои сёстры обняли меня, они обе говорили мне, как они были рады, что я похож на нашего отца.

Может, той ночью на кухне и не было много счастья. Но было много любви.

И, может, это было даже лучше.

НОВЫЙ 1989 ГОД. ВОСКРЕСЕНЬЕ.

Я пошёл на Мессу[26] вместе с мамой, сёстрами, их мужьями, моими племянниками и племянницами.

Я был словно онемевший. Во мне было что-то мёртвое. Мне было сложно разговаривать. После Мессы, священник разговаривал с моей матерью. Так много людей знали мою мать. Люди обнимали её, и была некая прелесть в словах, которые они ей говорили.

Я хотел быть где угодно, но не здесь.

Я хотел пойти домой и обнаружить своего отца, ожидающего нашего возвращения на крыльце.

Я просто хотел, чтобы день закончился.

И затем наступит понедельник.

А затем наступит вторник и последний семестр моей учёбы в двенадцатом классе — но я не пойду в школу. Я пойду на похороны своего отца.

Дорогой Данте,

Я всё продолжаю повторять, мой отец мёртв мой отец мёртв мой отец мёртв. Я пишу и переписываю панегирик — мой отец мёртв мой отец мёртв мой отец мёртв. Я смотрю в окно, чтобы проверить, не курит ли он на заднем дворе — мой отец мёртв мой отец мёртв мой отец мёртв. Он сидит напротив меня за обеденным столом и я слышу, как он говорит мне то, что я знаю, но не хочу признавать: — Проблема не в том, что Данте влюблён в тебя. Проблема в том, что ты влюблён в Данте. Мой отец мёртв мой отец мёртв мой отец мёртв.

Данте, мне так грустно. У меня болит сердце. Я не знаю, что делать.

ДАНТЕ ПРИХОДИТ КО МНЕ после обеда. Он говорит мне, что я выгляжу так, будто я плакал. Я говорю ему, что устал. Мы перебираемся в мою комнату, ложимся на мою кровать и я засыпаю в его объятиях. Я продолжаю повторять, Мой отец мёртв мой отец мёртв мой отец мёртв.

Я ПРИКРЕПИЛ ДОГ-ТЭГИ[27] ОТЦА к крестику, который мне подарили Джина и Сьюзи. Когда я вышел из душа, я надел их. Я смотрел на себя. Я побрился. Отец научил меня, как это делается. Когда я был маленьким, я наблюдал за ним с восторгом. Я оделся и смотрел на себя в зеркало, пока завязывал галстук. Отец научил меня как завязывать галстук за день до моего Первого Причастия. Я зашнуровал свои ботинки. И этому меня тоже научил отец. Я был окружён им, моим отцом.

Странное чувство преследовало меня, когда я следовал за гробом своего отца, пока восемь носильщиков шли рядом с ним, с каждой стороны по четверо. Сэм Кинтана был одним из них, и отец Сьюзи тоже. На протяжении многих лет они обсуждали книги, факт, который только недавно начал меня пугать, потому что я уделял очень мало внимания жизни своего отца. Остальные носильщики были почтальонами. Мы с мамой шли между рядов, рука под руку. Мои сёстры и их мужья следовали сзади.

Я пытался переключиться на Мессу, но я был слишком рассеянным. Я нервничал перед тем как прочитать панегирик, церковь была полна людей, все Католические Дочери были одеты в белое и сидели вместе — включая миссис Альвидрес.

Данте, миссис Ки и Софокл сидели позади нас. Я не обратил внимания на священника, когда он начал свою проповедь. Я видел, что губы священника шевелятся — но, казалось, я потерял слух.

После причастия, священник обратился ко мне. Мама сжала мою руку. Я ощутил руку Данте у себя на плече. Я поднялся со скамьи и прошёл к гробу. Я сунул руку в карман и вытащил панегирик, который написал. Моё сердце колотилось. Я никогда не говорил перед церковью, полной людей. Я замер. Я закрыл глаза и подумал о своём отце. Я хотел, чтобы он мной гордился. Я открыл глаза. Я оглядел море людей. Я видел, что моя мать и сёстры погружены в их личное горе. Я посмотрел на слова, которые написал — и начал:

— Мой отец работал на почтовую службу США. Он был почтальоном, и он гордился тем, чем занимался. Он гордился званием общественного служителя, и он гораздо больше гордился исполнением своей должности почтальона, чем исполнением своей должности солдата.

— Мой отец воевал, и он принёс частичку этой войны с собой, когда вернулся домой. Он был молчаливым человеком многие годы, но иногда понемногу он нарушал эту тишину. Он сказал мне, что получил один урок во Вьетнаме — что жизнь каждого человека священна. Но потом он сказал мне, что люди говорят, что каждая жизнь священна, но они лгут себе. Мой отец ненавидел многие вещи; расизм был одним из них. Он сказал, что он долго работал над собой, чтобы самому избавиться от своего внутреннего расизма. И это то, что делало моего отца прекрасным человеком. Он не винил других людей в мировых проблемах. Он замечал мировые проблемы в себе и боролся, чтобы избавить себя от них.

— Моя мама дала мне дневник, который вёл мой отец. На протяжении многих лет отец заполнял страницы дневников, и я вчитывался в них, пока пытался сформулировать то, что я хотел сказать. Читать эти отрывки было всё равно что сидеть в его мозгу. Когда мне было тринадцать, четырнадцать, пятнадцать, я жаждал узнать, о чём думал мой отец, этот тихий мужик, который словно жил в воспоминаниях о войне, которая оставила рану на его сердце и разуме. Но он жил в настоящем. Я не имел понятия, кем был мой отец. И вот так я его себе представил. Вот что он написал, когда мне было четырнадцать:

— «Америка — страна изобретений. Мы люди, которые постоянно создают и воссоздают себя. Большая часть наших преобразований — это просто фикция. Мы выдумываем для себя тип чёрных людей и выставляем их жестокими преступниками. Но наше воображение — проблема наша, а не их. Мы выдумываем для себя тип мексиканцев и приходим к выводу, что это никто иные, как люди, которые едят тако и разбивают пиньяты. Мы придумываем причины воевать, потому что война — это то, о чём мы знаем, и мы превращаем эти войны в героические марши во имя мира, когда нет ничего героического в войне. На войне убивают мужчин. Молодых мужчин. Мы говорим себе, что они погибли, защищая нашу свободу — даже когда знаем, что это ложь. Я считаю это трагедией, что такие изобретательные люди не могут изобрести покой.

— «Мы с моим сыном Ари воюем. Мы воюем с собой и между собой. Мы прибегли к изобретению типов друг друга. Я не нравлюсь своему сыну — но ему также не нравится его собственное воображение. И со мной то же самое. Интересно, сможем ли мы когда-нибудь прекратить эту войну. Интересно, наберёмся ли мы когда-нибудь смелости, чтобы объявить перемирие, изобрести мир, и наконец увидеть друг друга такими, какие мы есть и прекратить этот бред с изобретениями.»

— Мы с моим отцом наконец смогли перестать воевать. Я прекратил строить у себя в голове его образ и наконец увидел его таким, какой он есть. А он увидел меня.

— Моего отца волновала судьба мира, в котором мы живём. Он думал, что всё может стать намного лучше, и я думаю, он был прав, и мне так нравилось, что его волновали вещи, которые были гораздо больше, чем маленький мир, в котором он жил. В одной из записи дневника он пишет: «Нет причин ненавидеть других — особенно тех, кто на тебя не похож. Мы воображаем причины, почему другие люди менее человечны, чем мы. Мы их воображаем, а потом верим им, а потом эти причины становятся истинными, а истинны они, потому что теперь мы верим, что это факты, и мы даже забываем, с чего это всё началось — с причины, которую мы себе придумали.»

— Мой отец был не просто моим отцом. Он был мужчиной. Он был мужчиной, который сознавал больший мир вокруг себя. Он обожал искусство и читал книги об искусстве. У него оказалось несколько книг об архитектуре, и он их прочитал. Он был любопытным, и он хотел узнать больше чего-то нового, он не считал себя центром вселенной, и он не считал, что то, что он думает и то, что он чувствует — единственное, что имеет значение. И это делало это простым мужчиной. И я процитирую его. Он говорил, «Скромность в этой стране в дефиците, и было бы хорошо, если бы мы начали её поиски.»

— Мой отец не просто начал поиски скромности, он нашёл её. Когда он умер, он умер от сердечного приступа — и он умер у меня на руках, шепча моё имя и имя моей матери. Я думал об истории, которую он мне рассказал — о том, как солдат умер у него на руках. Молодой солдат попросил моего отца обнять его. Он едва ли всего час как выбрался из родительского гнезда, — сказал отец. И молодой солдат, который был евреем, попросил моего отца, прежде чем умереть, «Скажи моим маме и папе. Скажи им, что мы увидимся с ними в следующем году в Иерусалиме.»

— Мой отец отправился в Лос Анджелес с целью доставить это сообщение его родителям. Сейчас, кто-то подумает, что только особый тип человека сделал бы это. Но он бы процитировал мою мать, школьного учителя, которая так же горда за то, что она делает, как и мой отец гордился своим делом, сказав, «Ты не получаешь дополнительную галочку за то, что ты должен был сделать.»

— Однажды летом я с мамой и папой ездил в Вашингтон, DC. Мне было около девяти или десяти. Мой отец хотел увидеть Вьетнамский мемориал. Во Вьетнаме погибло более чем пятьдесят восемь тысяч солдат. Он говорил, «Теперь они не просто числа. Они живые существа, у которых есть имена. И теперь, по крайней мере, мы написали их имена на карте мира.» Он нашёл имена людей, которые погибли во Вьетнаме, с которыми он вместе воевал. Он прорисовал каждое имя пальцем. Это был первый раз, когда я увидел, как отец плачет.

— Мой отец прорисовал своё имя в моём сердце. И его имя останется здесь. И, потому что его имя живёт во мне, я буду лучшим мужчиной. Моё имя Аристотель Мендоса, и если сегодня вы спросите, кто я, я посмотрю вам в глаза и скажу: Я сын своего отца.

Я посмотрел в глаза мамы, когда закончил. По её лицу катились слёзы, и она стояла, и она хлопала, аплодировала, гордилась. И я увидел сестёр и Данте, стоящих, аплодирующих. И я осознал, что все люди, собравшиеся в этой церкви стояли, аплодировали, и я знал, что не мне. Они аплодировали человеку, которого они пришли почтить. И я был горд.

ВОЕННЫЕ ПОХОРОНЫ. Исполнение трубача, одинокие ноты исчезают в чистом пустынном голубом небе, семеро солдат направили пушки в это самое голубое небо и выстрелили очередь — и те выстрелы отзывались эхом у меня в ушах. Затем ещё одна очередь и затем ещё. Солдаты сложили флаг таким осторожным церемониальным образом какому их учили — и один из солдат передал флаг моей матери и прошептал, — От благодарной нации, но я не думаю, что эти слова были правдой, и я не думаю, что мой отец принял бы эти слова за правду. Мой отец любил свою страну. Иногда я думал, что его любовь к ней была настолько велика, что ему даже было сложно её нести в себе. Но он был человеком, который искал правду, и я знал, что он не верил, что эти слова были правдой.

Священник дал моей матери распятие, затем обнял её, потом он встал передо мной и сказал мне шёпотом, пожимая мою руку: — Слова, которые ты произнёс сегодня — это были не слова мальчика — это были слова мужчины. Я знал, что он сказал это искренне — но мне было виднее. Я не был мужчиной.

Сёстры и мама вернулись к похоронным чёрным лимузинам. Но я остался на месте. И я стоял здесь один, хотел сказать прощай, даже несмотря на то, что я уже попрощался — но нет, это было не так. Я знал, что буду прощаться ещё очень долго. Я не хотел в это верить, и я не знал, как с этим смириться. Я смотрел на его гроб, и я подумал о его слезах, когда он опустился на колени перед Вьетнамским мемориалом. Я подумал о том, когда мы в холоде смотрели на звёзды и как та история об их знакомстве с мамой и как он любил её с самого начала привносила уют.

— Папа, прошептал я, — в следующем году в Иерусалиме. То, что я почувствовал — ужасную боль. Я не знал, что я упал на колени. Казалось, вокруг не было ничего, кроме темноты.

Потом я оказался окружён Данте, Сьюзи, Джиной и Кассандрой, и я почувствовал, как Данте поддерживал меня. И мои друзья, они все молчали как и я, но я знал, что они говорят, что любят меня и они напоминали, что мы вместе. Они встали со мной. Затем я услышал, как Кассандра пела — Bridge Over Troubled Water, а затем Данте присоединился к ней, затем Сьюзи и Джина. И в этот момент они были похожи на хор ангелов — и я никогда не думал, что могу испытывать столько любви и столько боли.

И даже несмотря на то, что, казалось, часть меня умерла, другая часть меня всё ещё была жива.

Данте проводил меня до моей машины и прошептал, — Увидимся в приёмной. Когда я подошёл к лимузину, я увидел, что моя мама стояла снаружи и разговаривала с каким-то мужчиной. Когда я подошёл ближе, я увидел, кем был этот мужчина. — Мистер Блокер?

— Ари, — сказал он.

— Разве вы не должны быть на работе?

— У меня сегодня есть более важные дела.

— Вы пришли. Вы пришли на похороны моего отца.

— Да. Он посмотрел на меня и кивнул. — Я просто сказал твоей матери, что я был очень тронут тем, что ты написал. Отличная работа, Ари. Я сидел рядом с женщиной и её мужем, и после того, как аплодисменты утихли, я сказал им, «Он мой ученик.» Я был горд. Я гордился, и я горжусь, очень горжусь тобой. Он пожал мою руку. Он посмотрел мне в глаза и кивнул. Он повернулся к моей матери, обнял её и сказал, — Он может быть сыном своего отца. Но он также и твой сын тоже, Лилиана. Он развернулся и медленно ушёл.

— Он хороший человек, — сказала мама.

— Да, — сказал я.

— Это кое-что говорит о его характере, раз он пришёл на похороны Джейми. И о твоём тоже. Я открыл для неё дверь машины. — И я хочу копию панегирика, который ты написал.

— Я просто отдам его тебе.

— Я верну его, когда умру.

— Я надеюсь, ты никогда не умрёшь.

— Мы не можем жить вечно.

— Я знаю. Я подумал, что мир не будет горевать по таким парням как я и Данте, когда мы умрём. Мир не хочет, чтобы мы в нём существовали.

— Мне плевать, что думает мир и чего хочет, — сказала она. — Я не хочу жить в этом мире без тебя и Данте.

КОГДА Я ПРИЕХАЛ ДОМОЙ, я переоделся в какие-то старые джинсы и футболку. Я сидел в гостиной и пытался разговаривать с сёстрами. Но я, казалось, ничего не слышал. И я ничего не мог говорить. Наверное, мама наблюдала за мной. Она взяла меня за руку и провела меня в мою комнату. — Поспи. Всё, что тебе сейчас нужно — это поспать.

— Нет, — сказал я, — всё, что мне сейчас нужно — это папа.

Она расчесала мои волосы пальцами. — Отдохни.

— «Но обещался быть я в срок.»

— «Мой долог путь и сон далёк.»[28]

Мы улыбнулись друг другу, и наши улыбки были печальными. А потом я сказал, — Какой-то ребёнок останется, какой-то бросит тебя, но, мама, я никогда не покину тебя.

— Однажды покинешь.

— Нет. Никогда.

— Спи.

КОГДА Я ПРОСНУЛСЯ, БЫЛО поздно, почти полдень. Легс ещё спала. Она спала всё больше и больше. Она старела. Но с ней всё ещё было комфортно спать. Я погладил её. — Давай вставать. Она тихо тявкнула. — Мама сделает нам завтрак. Мне было интересно, когда эта странная тоска проявится.

Я надел джинсы, натянул футболку и направился на кухню попить кофе.

Дома было тихо — слышались только голоса мамы и сестёр.

— Доброе утро, — сказал я.

— Уже день.

— Какая разница? Я криво улыбнулся Эмми. — Мне нужен кофе.

Вера продолжала смотреть на меня. — Ты и правда выглядишь как взрослый.

— Не суди книгу по обложке. — Я налил себе чашку кофе. Я сел рядом с мамой. — Почему так тихо?

— Мужья забрали детей навестить их бабушку и дедушку. Мои были в восторге от тебя, Ари.

— Они хорошие люди.

— Всё ещё не научился принимать комплименты. — Эмми всё больше и больше походила на маму.

— Комплименты это хорошо. Но что я должен был сказать? Мне не нравится принимать всё это внимание.

— Ты прямо как папа, — сказала Вера.

— Мне бы очень хотелось таким быть.

— Ари, мы очень счастливы, что вы с папой перестали ссориться.

— Я тоже, Эмми. Но прямо когда мы стали так близки — это нечестно. — Я вроде как рассмеялся. — Папа ненавидел фразу Это нечестно.

— Я не знала об этом.

— Я точно знаю, что твой отец думал, когда люди говорили Это нечестно. Но я отказываюсь влезать в этот твой разговор с твоими сёстрами.

— Почему? Потому что этих разговоров не бывает?

Обе мои сестры кивнули.

Я посмотрел на них. — С тех пор как я начал делать шаги к тому чтобы перестать себя ненавидеть, я не буду винить себя за отсутствие общения между нами тремя. Я возьму на себя только одну треть вины.

— Ну, мы старше, — сказала Вера. — Может быть тебе стоит взять только одну четверть вины. Я могу взять одну четверть вины — а Эмми возьмёт половину. Она самая старшая, и ей нравиться быть главной.

— Потому что я больше вас — начала Эмми, чем заставила нас всех рассмеяться, что даже заставило её присоединиться к смеху. — Ладно, раз уж я такая главная, то эта вина делиться на каждого поровну за то, что мы не очень старались тянуться к тебе, Ари. Давайте стараться лучше.

— Ну, — сказал я, — в папиной вселенной, когда люди говорят это нечестно, они говорят не совсем о честности.

— А о чём тогда?

— Он говорил, что всё, что мы делаем — даём миру знать, какие мы эгоистичные. Мы делаем допущение, но также делаем обвинение. Это всё в одной из его записей в дневнике. Хотите почитать? Когда я закончу их читать, вы тоже сможете. И если вы мне их не вернёте, мне придётся поехать в Туксон и украсть их.

— Мне бы хотелось, — сказала Вера.

— Ну вы только посмотрите, — сказала Эмми. — Маленький Ари научился делиться.

Я посмотрел на Эмми и кивнул. — Круто. И у тебя тоже почти получилось. Но надо же было тебе облажаться.

— Мне нравится эта притворная ссора больше, чем какая-либо другая.

Вера всегда была добросердечным миротворцем. Она была такой хорошей. Обе мои сестры были хорошими.

— Я хочу сказать, я немного завидую, — сказала Вера, — тому, что было между тобой и папой. А у меня не было. Я правда очень счастлива, что вы смогли прорубить путь друг к другу. Вся эта тишина, живущая внутри папы и всё это упрямство, живущее в тебе, Ари — но благодаря тебе у вас получилось.

— У вас получилось. Эмми кивала и улыбалась. — Это похоже на отрывок из папиного дневника, который ты прочитал в своём панегирике. Мы придумываем для себя образы других людей. И мы придумываем себя. И у нас могут быть очень неприятные и неблагодарные фантазии.

Мама рассмеялась. — Это правда. Она приблизилась и взяла меня за руку. — Я так же грустна из-за смерти вашего отца, сейчас, в этот момент, как счастлива. И все мои дети здесь.

И Эмми прошептала, — Кроме Бернардо.

— О, он здесь, — сказала мама. Она прикоснулась к своему сердцу. — Он никогда не уходил. Он всегда будет здесь.

Я понятия не имел, как моя мать научилась выносить все свои потери.

Счастье. Печаль. Эмоции были переменными. Грусть, радость, злость, любовь. Как вселенная смогла придумать эмоции и внедрить их в людей? Мой отец, наверное, назвал бы их дарами. Но может быть наши эмоции были частью проблемы. Может быть наша любовь спасёт нас. Или может наша ненависть уничтожит землю и всех, кто на ней живёт. Ари, Ари, Ари, Ари, ты не можешь просто отдохнуть от своих раздумий?

Что я сейчас чувствовал? Я не знал. Я просто не знал. Как я мог объяснить, что не знал, что я чувствовал?

Когда сёстры ушли проведать своих родственников, я ушёл в свою комнату. Я читал один из дневников отца, и я мог слышать его голос в них — и не казалось, что он мёртв. Казалось, он был в комнате, сидел в моём кресле-качалке и читал мне.

Я решил взять дневник, который читал и пойти на крыльцо. На улице было холодно, но солнце словно пробивалось сквозь необычно холодный день. Я направился на крыльцо. Не знаю почему, но это было одно из моих любимых мест. И это также было любимым местом моей матери.

Я нашёл место, чтобы сесть и прямо когда я начал читать, мама вышла и села рядом со мной. — Прочитай мне часть, которую читаешь.

— Он переписал свой любимый отрывок из Библии.

— Прочитай мне его.

— «Всему есть своё время, и для каждого дела под небом есть свой час: время рождаться и время умирать…»

— Затем папа пишет: «Я воздержался от слишком долгих объятий — теперь настало моё время обнимать. Моё время молчания прошло — теперь настало моё время говорить. У меня было достаточно времени поныть — теперь настало моё время смеяться. Моё время ненависти прошло. И теперь настало моё время любить. Я попрошу Лилиану выйти за меня замуж.»

Она прислонилась к моему плечу. — Он никогда не давал мне их читать.

— Теперь мы можем читать их вместе, мама. Как он сделал тебе предложение?

— Я тогда выбралась с вечерних занятий. Мы пошли на прогулку. «Замечаешь во мне какие-нибудь изменения?» спросил он. Я всё смотрела на него. «Ты сегодня выглядишь лучше, чем вчера?» Он помотал головой. «Ты подстригся.» Он помотал головой. И тогда на перекрёстке Орегон и Бостон, твой отец приложил мою руку к своему сердцу. «Чувствуешь, как бьётся моё сердце?» Я кивнула. «Вот изменение. Сегодня, когда я проснулся, моё сердце стало сильнее.» Он приложил руку к моей щеке. «Ты будешь жить со мной в бедности?» И я сказала, «Я никогда не буду бедной, пока ты любишь меня.» И потом я поцеловала его и сказала, «Да.»

Я вспомнил, как Данте говорил, что никогда не сможет попрощаться с домом. Я с ума схожу по моим родителям. Мне понадобилось гораздо больше времени, чтобы начать сходить с ума по своим.

Мама и я сидели в тишине какое-то время, холодный ветер обдувал наши лица и это заставило меня почувствовать себя живым. Вдалеке виднелись облака, и чувствовался запах дождя. Как будто мой отец посылал мне то, что я любил больше всего. Или, может, это вселенная посылала мне дождь. Или, может, Бог. Может, это было неважно. Всё взаимосвязано.

Живые связаны с мёртвыми. А мёртвые связаны с живыми. И и живые, и мёртвые связаны со вселенной.

Миллиарды лет во вселенной происходили взрывы — взрывы, которые даровали рождение миру, дышащему новой жизнью. Вселенная создаёт.

Мы живём на планете, которая является частью этой вселенной. И хотя мы всего лишь пятнышко, малюсенькая крупица, мы тоже часть вселенной. Всё взаимосвязано и привязано. Всё живое носит в себе дыхание вселенной. Когда что-то рождается — собака, дерево, ящерица, человек — оно становится неотделимым от вселенной и никогда не умрёт.

Земля не знает слова — изгнание. Жестокость начинается во тьме и в упрямых бунтах человеческого сердца. Человеческое сердце — источник всей нашей ненависти — и всей нашей любви. Мы должны усмирить наши дикие сердца — или мы никогда не поймём искру вселенной, которая живёт внутри нас всех.

Прожить жизнь и не понять странность и красоту тайн человеческого сердца — значит привнести в наши жизни трагедию.

ПРИШЁЛ ДАНТЕ. Я пялился в свой дневник. Но тогда во мне не было ни единого живого слова. Иногда слова сбегали, именно когда тебе нужно, чтобы они остались.

— Я завтра снова пойду в школу.

Он кивнул. — Ари, ты выглядишь грустным. И вся моя любовь к тебе не способна избавить тебя от грусти. Я бы хотел забрать всю твою боль.

— Но боль моя, Данте. И ты не можешь её получить. Если ты её заберёшь, я буду по ней скучать.

Я по холоду проводил Данте домой. Мы пошли по закоулкам, я держал его за руку и между нами была тишина, которая казалась лучше разговора. Я поцеловал его перед его домом, и он расчесал мои волосы своими пальцами, как моя мама. И это заставило меня улыбнуться.

Пока я шёл домой, я взглянул на звёзды и прошептал, — Которая из них ты, пап?

Я СНОВА ПОШЁЛ В ШКОЛУ в четверг. Мой последний семестр старшей школы. Я чувствовал себя так, словно был где-то далеко. Немного пустым. Немного онемевшим. Как будто плачу. Но я знал, что не собираюсь плакать. Мистер Блокер спросил, как у меня дела. Я пожал плечами. — Я не уверен.

— Сейчас я скажу кое-что глупое. Это пройдёт со временем.

— Наверное.

— Сейчас я перестану говорить.

Он заставил меня улыбнуться.

Ученики словно вливались в класс.

Сьюзи и Джина подошли ко мне и сели за мою парту. Они обе поцеловали меня в щёку.

— Круто, прокричал Чуи сзади.

Мистер Блокер помотал головой и улыбнулся.

— Следующие три недели мы будем разбираться в поэзии.

Послышались стоны.

— Даже лучше, — сказал он. — У вас будет возможность написать поэму.

Было приятно снова быть в школе. Я собирался сделать попытку — вернуться назад к нормальной жизни.

Я не помню, как проходил урок.

Честно говоря, я ничего не помню о том дне — за исключением голоса Кассандры, пока она давала Сьюзи и Джине лекцию по поводу её теорий и привилегии мужчин. И я помню, как сказал, — Хватит! Мои яйца сжимаются.

У меня было чувство, словно я живу на землях мёртвых. Но я знал, что мне нужно было вернуться на землю живых — туда, где мне место.

Мой отец был мёртв. Но я — нет.

Я ПРОСНУЛСЯ ОТ ТОГО, что услышал, как моя мать всхлипывает. Я знал, что её грусть была сильнее моей. Она так долго любила моего отца, очень долго. Они спали в одной кровати, выслушивали проблемы друг друга, заботились друг о друге. А теперь его нет. И я лежал здесь, в своей кровати, грустный и парализованный. О, мама, мне жаль. Что я могу сделать? Но я знал, что ничего не могу сделать. Её боль принадлежала ей одной. Прямо как и моя принадлежала лишь мне. Никто не мог её исцелить. Рана должна зажить сама.

Я не знал, стоит ли мне пойти к ней или просто дать ей погоревать. А затем наступила тишина. Я ждал, когда её всхлипы начнутся снова.

Она, должно быть, снова уснула. И затем мои всхлипы наполнили комнату. Я не помню, сколько я плакал до того, как уснул.

Я ПИЛ КОФЕ С мамой. — Я слышал твою боль ночью.

— Я слышала твою, — сказала она.

Я не знаю почему, но мы улыбнулись друг другу.

ДАНТЕ ПОЗВОНИЛ МНЕ. И он всё говорил и говорил. Иногда он говорил слишком много и это немного надоедало. Но иногда я обожал, когда мы так много разговаривали. — Мы почти сделали это, Ари. Мы почти надрали всем там задницы.

— Это что, Данте притворяется Ари?

— Знаешь, я иногда разговариваю как все, с кем ты пересекаешься в коридоре.

— Что ж, это очень плохо.

— Просто помолчи. Я говорю о том, что мы почти справились с фигнёй, которая называется старшая школа, и я так чертовски взволнован. Прощай, Католическая школа для мальчиков.

— И я слышу это от парня, которому нравятся парни.

— Не парни из собора. Мне нравится парень, который ходит в старшую школу Остина.

— Расскажи мне о нём.

— Не-а. Я не рассказываю о своих похождениях.

— Я сейчас повешу трубку.

— Я схожу с ума по тебе.

— Да, да, ты просто сумасшедший.

На самом деле, это я был сумасшедшим. Я сходил с ума по нему. Или как какая-нибудь женщина в кино. Они без ума от парня, в которого влюблены. По уши влюблены. Да. Это было выражение, которое, я думаю, я понимал. Видите ли, любовь неподвластна разуму, это состояние, которое наполняет всё тело штукой, которая зовётся желание. Или хотение. Или ещё чёрт знает как вы хотите это называть. И она сводит тебя с ума от желания. Или просто сводит с ума. Или ты становишься простым сумасшедшим. Я был сумасшедшим. Я был. Я признаю.

И ещё кое-что, я сходил с ума от горя. Я знаю, это прозвучало как плохо написанная фраза из мыльной оперы. Но это была херова правда. Да. Я каждый день просыпался с мыслями о моём отце. Так что стабильность во мне была благодаря моей сумасшедшей влюблённости. Вот это правда безумие.

ПОСЛЕ ШКОЛЫ, ПОКА Я подходил к своему грузовичку на парковке, я увидел, что Сьюзи, Джина и Кассандра ждут меня.

— Не слоняйтесь без дела, — сказал я.

— Позвони копам, — сказала Сьюзи.

— Легко.

— Что за повод?

— Ты опять от нас уходишь, — сказала Джина.

— Нет. Честно. Мне просто грустно.

— Ладно, — сказала Кассандра, — Мы понимаем. Но изолируя себя от мира ты не залечишь боль.

— Я знаю.

— Хорошо. Сегодня пятница, как насчёт сходить на пастбища и купить по бургеру в Чаркоэлере?

— Конечно, — сказал я.

— Ты даже не попытался изобразить энтузиазм.

— Живём один раз, — сказал я.

— Так точно.

— Так мы в деле?

— Да, я готов.

А затем они сделали то, что я ожидал. Они поцеловали меня в щёку и обняли меня. Одна за другой.

— Я умру от такого количества поцелуев и объятий.

— Ну, если бы мы собирались тебя убить, то просто придушили бы.

— Вот это уже откровеннее, — сказал я.

— Любовь ещё никого не убила.

— Вам виднее. Я видел, что они не дадут мне барахтаться в горе. Тогда я почти ненавидел их за это. Я запрыгнул в свой грузовичок. — Увидимся вечером, — сказал я. И я помахал. А как только я отъехал, я почувствовал слёзы и я подумал, Может кто-нибудь, пожалуйста, закрыть вентиль?

КАК ТОЛЬКО ТРИ МОИ ПОДРУГИ оставили меня в покое, я включил зажигание и поехал. Я обнаружил, что еду в пустыню. Казалось, не я веду грузовик. Больше было похоже на то, словно грузовик вёл меня туда.

Я припарковал грузовичок в том же месте, где всегда парковал его. Я просто сел здесь. Я представлял моего папу, курящего сигарету. Я представлял его голос, когда он говорил мне прекратить наказывать себя. Я представлял его взгляд, когда он умер. Так много любви в тех глазах, которые я больше никогда не увижу. Я не знаю, сколько я там просидел. Но было уже темно. Солнце давно зашло.

— Папа, папа. Почему Бог забрал тебя, когда ты был мне так нужен? Скажи, почему. Я не понимаю. Я ненавижу, ненавижу ёбаную вселенную. И вселенная ненавидит меня. Ненавидит меня, ненавидит меня, ненавидит меня.

Я слышал, как говорил те слова и говорил другие слова.

Словно я покинул своё тело и в нём жил кто-то другой, в моём теле. Но потом я вернулся — и потом снова покинул. Я вышел из грузовика и сел на пустынную землю и прислонился спиной к бамперу.

В небе пустыни сверкали молнии и начался дождь. Он лил, как из ведра. Дождь смешался с моими солёными слезами. Я поднялся, чтобы вернуться в грузовик — но я почувствовал, как упал на колени. Папа, папа.

Я был абсолютно один в мире.

Ничего, только я и пустынный дождь.

И моё разбитое сердце.

— Ари! Ари! — Я узнал этот голос. Я узнал этот голос. Этот голос был лучше моего.

— Данте? — прошептал я.

— Ари!

Я почувствовал, как он поднял меня на руки.

Я слышал знакомые голоса. Девчачьи голоса. Женские голоса. И они всё повторяли моё имя снова и снова и повсюду была любовь. Везде была любовь. И я хотел потянуться и взять её. Но я не мог двигаться.

Я ЧУВСТВОВАЛ, ДАНТЕ ОБНИМАЛ МЕНЯ, пока горячая душевая вода ударялась о мою кожу. Я посмотрел на него. Я не знаю, какой у меня был вид. Он просто шептал моё имя. И я знаю, что я улыбался.

Я ПРОСНУЛСЯ И УВИДЕЛ, как солнечный свет льётся в комнату через окно. Я подумал о том утре, том летнем утре, когда я встретил Данте. Солнечный свет сквозил в это же окно и я ощупал ногой деревянный пол, пока я слушал — La Bamba. Казалось, тот день произошёл в другой жизни. С другим мальчиком, у которого было такое же имя. И точно так же, это произошло с другим мальчиком. Теперь я был другим. Я оставил того мальчика в прошлом. Я попрощался с ним. И я всё ещё приветствовал молодого мужчину, которым я стал.

Но у молодого мужчины, которым я стал, не было отца. Нет, это была неправда. У меня всегда был отец. Мне просто нужно искать его там, где он жил теперь. В моём сердце.

МАМА ВОШЛА В мою комнату. Она села на мою кровать. — Я знаю, ты грустишь. Но бывают моменты, когда тебе нужно думать о других, Ари. Тебе нужно перебороть свои собственные боли и думать о других. Ты можешь утопать в своих горьких слезах или можешь смотреть в небо. Данте и девочки — ты их напугал. Они так боятся тебя потерять. И я тоже, Ари. Представляешь, что со мной случиться, если я потеряю тебя, если ты сдашься своему горю? Ты любил своего отца? Тогда научись жить заново.

Она расчесала мои волосы пальцами.

Она встала и вышла из моей комнаты.

Я ЗАСТАЛ МАМУ В её спальне. Она перебирала вещи моего отца. Она взглянула на меня, когда я зашёл. — Я отдаю некоторые его вещи людям, которые его любили. Ты первый, кому выдаётся эта возможность.

Она села на кровать и старалась не заплакать. Я сел рядом с ней и обнял её. Затем я сказал, — Хочешь мерзкую шутку?

И мы оба рассмеялись. Она легонько шлёпнула меня по руке. — Да что с тобой такое?

Мы провели весь день за рассмотрением собственностей моего отца. Это вещи, которые я выбрал:

— Его форма почтальона;

— Его обручальное кольцо;

— Его армейская форма;

— Флаг, который мы получили на похоронах;

— Фото мамы, которое он сделал на уроке фотографии;

— Письма, которые мама и папа отправляли друг другу, когда он был во Вьетнаме (но я должен был пообещать, что дам сёстрам их почитать);

— Его любимая рубашка;

— Пара его парадных туфель (мы носили один размер);

— Его последняя пачка сигарет;

— Его часы;

— Фото, где отец держит меня на руках, когда они привезли меня домой;

— Фото улыбающегося в камеру меня, у меня нет переднего зуба, в руках держу Тито.

После того, как всё было собрано и рассортировано, мама осмотрела комнату. — Я подумывала над тем чтобы купить новую кровать. Я подумывала над тем чтобы перебраться в другую спальню. Но потом я подумала, Ну, тогда получается, я просто сбегаю. Я не хочу сбегать от воспоминаний о мужчине, который любил меня. Так что я останусь тут. Но я всё равно куплю новую кровать. На мой вкус, она чересчур мужская.

Я кивал. — У нас всё будет хорошо, да, мам?

— Да, Ари, всё будет хорошо. Твой отец однажды сказал мне, «Если со мной что-нибудь случится, пожалуйста, не становись моей вдовой. Стань собой. Влюбись снова.» Хмм. Да чёрта с два я влюблюсь снова. Единственный, кто был мне нужен — твой отец. Без остальных мужчин, живущих на всей планете я могу прожить.

— Но я тоже мужчина, мама.

— Ты не считаешься.

— Почему? Потому что я гей?

— Несмотря на свой ум, ты всё равно иногда можешь быть таким ужасно глупеньким. Нет. Не потому что ты гей. Потому что ты мой сын.

Я ПОЗВОНИЛ ДАНТЕ. — ХЕЙ, извини за то, что напугал тебя.

— Всё нормально, Ари.

— И спасибо. Блин, мне наконец выдалась возможность принять душ с тобой, и мне кажется, я потерял голову.

— Ну, мы можем попробовать это снова.

— Ты всегда заставляешь меня улыбнуться.

На том конце трубки повисла тишина.

А затем тихий голос Данте. — Ты уверен, что с тобой всё будет нормально?

— Да, я уверен. Ещё мы сегодня идём в Чаркоэлер потусоваться. Я позову девчонок.

Данте сидел на крыльце своего дома, когда я приехал подбросить его. Он соскочил с крыльца и улыбнулся, когда увидел мою маму. — Миссис Мендоса! Вы будете тусить с нами? Иногда Данте возвращался к разговорчикам в стиле хипстера, которым ему никогда не стать.

Моя мама улыбнулась ему. — Надеюсь, ты не против.

— Почему я должен быть против? Типа, вы иногда гораздо веселее, чем Ари.

— Продолжай, Данте. Просто продолжай.

Когда мы поехали к Чаркоэлеру и сделали заказ, я увидел, как Кассандра, Джина и Сьюзи едят луковые кольца, опираясь на машину Джины. Когда наш заказ был готов, я припарковался рядом с ними — и они все закричали, — Миссис Мендоса! Офигенно!

Иногда я так сильно их любил. В девушках было что-то такое, чего не было в парнях — и никогда не будет. Они были офигенными. Может быть однажды, вместо того, чтобы доказывать, что они настоящие мужчины, парни начнут учиться поведению женщин и начнут вести себя немного похоже на них. Тогда, это было бы офигенно.

УТРО ВОСКРЕСЕНЬЯ, МЫ С КАССАНДРОЙ отправились на пробежку. Я чувствовал себя живым. Будто бы Кассандра умела читать мои мысли. — Я тоже чувствую себя живой.

Мы с Данте поехали в пустыню. Пустыня была здесь всегда. Ждала меня. У нас была долгая прогулка. Иногда мы останавливались и Данте обнимал меня. Это был день без слов. Было хорошо воздержаться от слов.

Когда солнце почти зашло, оставляя небо без своего света, мы с Данте прильнули к моему грузовику. Я посмотрел на Данте. — Хей, — сказал я, — мы живы. Так давай жить.

— Давай жить.

И мы занялись любовью.

— Давай жить, прошептал я.

ЗА ОБЕДОМ Я РАССКАЗАЛ ДЖИНЕ, Сьюзи и Кассандре историю, рассказанную моим отцом о маме и ящерицах. Я плакал. Я слышал голос отца, рассказывающий мне историю. И, думаю, я был расстроен. Но я также был немного счастлив. Он оставил мне истории, которые я могу рассказать. У всех есть истории, которые можно рассказать. У моего папы они были. У моей мамы они были. И у меня они были. Истории жили внутри нас. Думаю, мы были рождены, чтобы рассказывать наши истории. В то время как мы умираем, наши истории выживут. Может быть, именно наши истории дают вселенной энергию, которая ей нужна, чтобы дарить жизнь.

Может, всё, что мы должны делать на земле — продолжать рассказывать истории. Наши истории и истории людей, которых мы любили.

НА СЛЕДУЮЩЕЙ НЕДЕЛЕ У НАС БЫЛИ пожарные учения на втором уроке. Хотя они были немного странными. Это не было похоже на нормальные пожарные учения. Это не была обычная десятиминутная фигня. Я видел как некоторые учителя разговаривали друг с другом и я увидел мистера Блокера, который смеялся как чокнутый — и некоторые из других учителей тоже, а затем другой учитель их отчитал, но я был слишком далеко, чтобы расслышать, о чём они говорят. Кто-то сказал что-то о сверчках. И я подумал, что это странно. Какие-то люди допрашивали Хавьера Доминикеса, который был умным и модным парнем, который всем нравился. Но если бы Хавьер знал что-нибудь, он бы не проговорился.

Прошло около двадцати пяти минут, когда нас наконец отвели обратно в класс. И потом я подумал, может быть, этот день будет хорошим и отвлечёт меня от боли, которую я с собой носил.

На обеде новость была замята. И у нашего личного следственного репортёра, Сьюзи, была сенсация. — Кто-то выпустил кучу сверчков в классе миссис Ливермор.

— Что?

— Сотни. Везде сверчки. Видимо, миссис Ливермор с криками сбежала оттуда и она была на грани нервного срыва.

— Сверчки?

— Сотни.

— Вот кого я зову гением, — сказала Кассандра. — Я уверена, миссис Ливермор перепутала их с тараканами. Вот ей и снесло крышу. А это были просто сверчки. Это охрененно, правда.

— Но откуда можно было взять столько сверчков?

— Заказать.

— Типа через каталог?

— Ага. Или можно заказать в зоомагазине.

— Но зачем кому-то заказывать сверчков?

— Они еда — для ящериц, для змей.

— Фу, мерзость.

— Её ученики чокнулись что ли?

— Я бы не стала так делать, — сказала Джина. — У меня мурашки по коже.

Я улыбнулся, когда представил, как миссис Ливермор убегает из класса. Было приятно улыбнуться.

— О, боже сказала Сьюзи, — Я бы душу продала, чтобы посмотреть на это.

КОГДА Я ПРИЕХАЛ В ШКОЛУ утром в понедельник, я пел. Ага, я пел.

Я сидел в коридоре и услышал голос мистера Робертсона через интерком. — Прошу немедленно зайти ко мне в кабинет следующих учеников: Сьюзи Берд, Хесус Гомез и Аристотель Мендоса. Мы переглянулись. — Думаете, он считает, что мы причастны к ситуации со сверчками? Сьюзи посмотрела на меня. — Я бы призналась в этом преступлении, даже если и не делала этого. Я бы была героем.

Мы смеялись, пока шли по коридору. — Это так волнительно.

— Сьюзи, меня это вообще не волнует.

— А вот и волнует, — сказал Чуй. — Это классно. Мы знамениты.

Мои друзья были чокнутыми — типа, реально чокнутыми.

Как только мы прибыли к офису мистера Робертсона, дверь распахнулась, и оттуда вылетели два ученика. Мистер Робертсон взглянул на своего секретаря. — Убедись, что эти двое отбывают своё наказание с сегодняшнего дня.

Она достала блокнот. — Какой срок?

— Две недели.

— У нас давно не было двухнедельников.

— Это что, английский, Эстелла?

— Моя версия его, — сказала она. Она говорила по-английски с мексиканским акцентом — в остальном, её английский был идеален. Она явно была в плохом настроении. Я думал, мистер Робертсон что-нибудь скажет, но Эстелла ещё не закончила. — Я не думаю, что у вас есть право поправлять мой английский, раз уж мне приходиться поправлять вашу грамматику, прежде чем я дам вам подписать все письма, которые вы отправляете.

Она всегда была его секретарём, и она не мирилась с дерьмом в свою сторону. Она знала как управляться с учениками, и она знала как управляться со своим боссом. Она знала цену своей работы. Мистер Робертсон вообще не говорил по-испански, и ей приходилось быть переводчиком, когда было нужно — а нужно было каждый день.

— За это я тебе и плачу, Эстелла.

— За это мне платит школьный округ.

— Эстелла, не сегодня. Я не в настроении.

— Я понимаю, — сказала она, но если миссис Ливермор хоть ещё раз сегодня позвонит, я перенаправлю вызов вам. Она звонила четыре раза, и в последний раз она сказала, что, похоже, мы столкнулись с языковым барьером. Если она позвонит снова, я просто буду говорить на испанском и разбирайтесь с этим сами. И миссис Робертсон привезла ваши таблетки от давления. Она протянула ему таблетки. — Я думаю, сейчас отличное время, чтобы принять одну. Я принесу вам стакан воды.

Сьюзи, Чуй и я просто переглядывались всё это время.

Мистер Робертсон жестом пригласил нас войти в кабинет. — Вы наверняка находите это всё забавным.

— Забавным, — сказала Сьюзи. — Мне нравится это слово.

— Тебе всегда нужно вставить свои пять копеек?

Он определённо был в плохом настроении.

Мы все сели. Зашла Эстелла со стаканом воды и поставила его на стол мистера Робертсона. Он достал таблетку и опустил её в воду. Он выглядел старым и пережившим многое, и мне стало интересно, почему все хотят быть на его должности. Он немного посидел, и он очевидно пытался успокоиться.

— Итак, — сказал Чуй, — Мы выиграли какой-то приз?

Мистер Робертсон закрыл лицо руками и начал смеяться. Но больше казалось, что он хочет плакать. У Чуя на лице появилась та невероятная самодовольная ухмылка. Я обожал этого парня.

— На какую награду ты надеялся, Хесус?

— Чуй. Я Чуй. На какую награду? Как насчёт награды говори-правду-властям?

— Какую правду?

— Мы обвинили миссис Ливермор в расизме.

— Она не расистка, — сказал он твёрдо. — Она просто тупая. Он приложил ладонь ко лбу, прикрывая своё лицо. — Я этого не говорил.

— А мы этого не слышали, — сказала Сьюзи. — Но расизм и тупость ничем не отличаются. Они идут рука об руку друг с другом.

— Я преподаватель. Знаю, сейчас я на должности администратора, но это всё ещё не отрицает того факта, что я преподаватель. И это моя ответственность сказать всем вам, что такими словами как «расизм» нельзя просто так разбрасываться. Вам нужно два, нет, три раза подумать, прежде чем вы предъявите человеку такие обвинения. Это ясно?

Потом мне пришлось вскочить. — Вы правы, — сказал я. — Нам нужно трижды подумать, прежде чем предъявлять деструктивные обвинения. Но мне кажется, вы думаете, что мы недостаточно умны или что недостаточно знаем о мире, чтобы понять смысл слова «расизм». Вы думаете, что она нам просто не нравится. Вы думаете, мы вообще не должны использовать слово «расизм», потому что у нас ещё нет права его использовать. Так что мы должны дать вам и другим просвящённым взрослым решать, когда нам можно его использовать. Но этим вы не уважаете и принижаете нас. И вы не уважаете многих других наших учителей, которые даже и не подумали бы обращаться с нами так, как она обращается с нами. И вы знаете, и я знаю, что вы слышите эту жалобу не в первый раз. Вы не выполняете свою работу. Вы даже не проверили наши работы. Вы взрослый. А мы дети. И это ваша работа заботиться о нас. И вы не очень-то хорошо с этим справляетесь.

— Единственная причина, по которой я сижу и слушаю это всё — я знаю твою мать, которая профессионал в своём деле.

— Думаю, я уже понял это. Я собирался сказать что-то ещё, но остановил себя.

Он указал на дверь. — Идите. И я не хочу видеть вас в этом офисе по какой бы то ни было причине до конца учебного года.

— Вы забыли сказать, зачем вы нас позвали.

С ни с того ни с сего, стало видно, что ему стыдно за себя. — А, да, это. Кто-то из вас знает что-нибудь о тех сверчках?

— Сверчках?

— Я не удивлюсь, если в этом замешан ты, Чуй.

— Вообще, если бы я был причастен, я бы признался.

— Я тоже, — сказала Сьюзи.

Затем он посмотрел на меня. — У меня голова забита совсем другим.

— О, ну конечно. Он говорил очень тихо. — Мне было очень жаль услышать новость о твоём отце. Он был хорошим человеком.

Я кивнул. — Спасибо, сэр. Я это ценю.

Он посмотрел на нас всех. — Знаете, я не какой-то там монстр.

— Мы знаем, — сказала Сьюзи. — Вы пытаетесь делать свою работу. А мы свою.

Он улыбнулся. — Миссис Берд. Ты изменишь часть мира. Знаю, люди вроде меня иногда встают на твоём пути. Я попытаюсь не принимать это слишком близко к сердцу. Теперь проваливайте, все трое.

Я вспомнил, что сказал мой отец, что бывали люди похуже, и директора похуже. Но меня всё ещё злили слова мистера Робертсона: что он слушал меня только потому, что он знает мою мать. Когда я услышал, что мистер Робертсон это сказал, я почувствовал себя невидимым. И это меня разозлило. Он просто не видел нас. Он думал о нас просто как о хулиганах. Поэтому он нас и вызвал. Как только он услышал, что произошло в классе миссис Ливермор, он подумал на нас. Он просто не видел нас.

До конца урока оставалось всего десять минут. Я пошёл к ближайшему выходу. Мне нужен был свежий воздух. Сьюзи и Чуй пошли за мной. Я закрыл глаза и сделал глубокий вдох.

— Ари, ты был потрясным.

— Неужели? Он не услышал ни единого нашего слова.

— Неправда, — сказал Чуй. — Он тебя услышал. Услышал чётко и ясно.

— Знаешь, мне жаль миссис Ливермор. Правда. Но как мы должны учиться видеть правду? Где нам научиться отличать, что правильно, а что нет? Может, дело вот в чём. Они не хотят, чтобы мы умели отличать правильное от неправильного. Они просто хотят, чтобы мы хорошо себя вели.

Сьюзи посмотрела на меня. — Мне нравится, когда ты такой.

— Почему? Потому что я веду себя как Сьюзи Берд?

Чуй рассмеялся. А потом рассмеялась Сьюзи. А потом рассмеялся я. Но мы все знали, что на самом деле мы хотим плакать. Мы были так разочарованы. Может, мы ожидали слишком многого.

Прозвенел звонок.

ОСТАВИМ СЬЮЗИ ЗАДАЧУ докопаться до истины в деле о сверчках в классе. — Это был Дэвид Браун. Я могла догадаться. Он говорил, что хочет стать энтомологом[29], когда мы были в пятом классе.

— Да, — сказал я, — я помню. Нужно было всё время иметь это в виду.

Мы прошли по коридору и она оставила записку на его шкафчике. Дорогой Сверчок, ты мой герой. И не волнуйся, я не сдам тебя. Мы все тебя любим. Сьюзи Берд.

На следующий день, он проходил мимо нас на обеденном перерыве. — Дэвид, — сказала Сьюзи, — садись с нами.

Он был ошарашен. Он просто посмотрел на Сьюзи пустым взглядом. — Я не очень общительный.

— Ну и что? Мы не собираемся оценивать твои навыки общения.

— Ты смешная, — сказал он.

Он сел с нами, ему было неловко и некомфортно, и мне стало его жаль. Почему Сьюзи вечно пристаёт к одиночкам, когда они хотят, чтобы их оставили в покое?

— Зачем ты это сделал, Дэвид? Выпустил сверчков?

— Как ты узнала, что это сделал я? Он пытался не повышать голос.

— Не важно. Твой секрет в безопасности. Так зачем ты это сделал?

— Ты типа её большой фанат?

— Все её ненавидели. Включая меня.

— Её ненавидели не все. Но я сильно ненавидел её. И на самом деле, я в каком-то смысле позаимствовал идею у Ари.

Я посмотрел на него вопросительно. — Ну я сидел за вон тем столом. И я услышал, как ты рассказывал историю о твоей маме и ящерицах, которых выпустил в её классе какой-то парень. И у меня появилась идея. В один момент я подумал О, вау. И я знал, что я сделаю.

— Но почему сверчки? спросила Сьюзи.

— Ну, мне нравятся сверчки. Сверчки не такие и страшные. Они приносят удачу. Они не как тараканы. Когда я выпустил сверчков, у миссис Ливермор был самый испуганный вид, который я когда-либо видел на человеческом лице — и вы должны были видеть, как она, визжа, выбежала за дверь. Все смеялись, но некоторым было её жаль. Я не чувствовал ничего.

Он пялился на свою тарелку.

— Может, это делает меня плохим человеком. Мне не жаль. Он начал вставать из-за стола.

— Останься и съешь свой обед, — сказала Сьюзи. — Думай об этом так. Те сверчки были армией марширующих демонстраторов, которые требовали справедливости.

— Ты пытаешься меня в себя влюбить или что?

Я НЕ ЗНАЮ, ЗАЧЕМ я смотрел новости.

Показывали оратора из ACT UP[30]. Репортёр спросил его, — Вы не боитесь, что ваши стратегии пугают людей, на аудиторию которых направлена ваша организация? И мужчина сказал, — У нас нет аудитории. Нам нечего терять. Мы умираем. Хотите, чтобы мы не паясничали? Думаете, мы хотим понравится людям? Они нас ненавидят.

Я был один дома. Я выключил телевизор.

МЫ СИДЕЛИ В МОЁМ грузовичке после школы. У Данте был отгул, по милости какого-то известного священника, и он ждал меня на парковке.

Он помахал мне, эта улыбка на его лице. — Я хочу поцеловать тебя, Ари.

— Плохая идея.

— Ты прав. Мы окружены привилегированными натуралами, которые думают, что они главные. Они будут в бешенстве. Почему натуралы такие гиперчувствительные? Боже, да они сраные неженки.

— Это не полностью их вина. Их учили так думать.

— Ну нас тоже учили думать так. Но мы же всё осознали.

— Может, это потому что мы геи.

— Это тут ни при чём. И ты только что закатил глаза на меня.

— Мне что-то в глаз попало.

— Я люблю тебя.

— Тебя люди услышат. Я открыл дверцу пикапа и забрался внутрь. Данте запрыгнул на пассажирское место.

— Меня люди услышат? Серьёзно? Старшеклассники не люди. Они были людьми ровно до того, как пошли в старшую школу. И они снова станут людьми, когда выпустятся. А пока они просто заполняют пространство.

— Не то что ты и я. Мы не просто заполняем пространство.

— Конечно нет. Геи не просто заполняют пространство. Мы выше этого. А ещё мы лучше в сексе.

Да, да, это Данте, он был бунтарём.

Прогулка в пустыне в тишине. Иногда тишина пустыни это какого-то рода музыка. Данте и я, мы разделяли между собой тишину, которая тоже в каком-то роде была музыкой. Пустыня не осуждала нас за то, что мы держимся за руки. Это казалось такой простой вещью, гулять и держать человека за руку. Мужскую руку. Но это совсем не было так просто.

Мы остановились и выпили немного воды, которая была у меня в рюкзаке. — Ты как вода, Ари. Я не могу жить без воды.

— Ты как воздух, Данте. Я не могу жить без воздуха.

— Ты как небо.

— Ты как дождь. — Мы улыбались. Мы играли в игру. И мы оба выиграем. В этой игре не бывает проигравших.

— Ты как ночь.

— Ты как солнце.

— Ты как океан.

— Ты как закат.

— Я люблю тебя, Аристотель Мендоса. Ты можешь подумать, что я говорю это слишком часто. Но мне нравится говорить это. Он прильнул к моему плечу.

Мы стояли здесь, в тишине пустыни — и он поцеловал меня. И в этот момент я подумал, что мы были центром вселенной. Могла ли вселенная видеть нас?

Он поцеловал меня, и я поцеловал его в ответ. Пускай вселенная видит. Пускай небо видит. Пускай плывущие мимо облака видят. Он поцеловал меня. Пускай растения пустыни видят. Пускай пустынные ивы, пускай далёкие горы, пускай ящерицы и змеи и пустынные птицы и дорожные бегуны[31] видят. Я поцеловал его в ответ. Пускай пески пустыни видят. Пускай наступит ночь — и пускай звёзды видят двух целующихся молодых людей.

МИССИС ЛОЗАНО НАПИСАЛА НА ДОСКЕ своё имя. Миссис Сесилия Лозано. — Я буду вашим учителем до конца семестра. Мы немного отстаём, но я уверена, что сможем нагнать. Жаль слышать, что в этом классе были какие-то проблемы. На её лице была игривая улыбка. — Ещё мне сообщили, что некоторым из вас не нравится быть в учебных заведениях. Может быть, дело в партах. Она нам подмигнула.

И мы все влюбились в неё.

— Почему бы нам не начать с того, что вы расскажете мне что-нибудь о себе. Когда я назову ваше имя, расскажите нам кем вы хотите быть, когда вырастите. Миссис Сьюзи Берд, вы выбрали профессию?

— Я хочу пойти в Конгресс.

— Молодец. У тебя есть какой-то девиз?

— Делаю богатых бедными и делаю бедных богатыми.

— Эта работа создана для тебя.

Но было видно, что миссис Лозано понравился ответ Сьюзи. Миссис Ливермор начала бы читать ей лекцию.

Люсия Сиснерос сказала, что она не хочет взрослеть.

Миссис Лозано мотнула головой и улыбнулась. — Мне жаль тебе сообщать, но у тебя нет выбора.

— Тогда я хочу работать в Chico»s Tacos[32].

Все засмеялись.

— Почему ты хочешь работать в Chico»s Tacos?

— Моя семья владеет этим рестораном. Я бы могла им управлять.

— Я бы лучше управлял L&J. Старый добрый Чуй.

— Твоя семья владеет этим магазином?

— Нет, мэм.

— Что ж, тогда у тебя будут некоторые сложности.

Все засмеялись.

Учителя были важны. Они могли дать тебе возможность почувствовать, что ты нужен школе, что ты можешь учиться, что ты можешь достичь успеха в жизни — или же могли дать тебе ощущение, что ты тратишь своё время впустую. Пока мы продвигались по комнате, я пытался придумать свой ответ. А потом я услышал, как она назвала моё имя, и я услышал, как я сказал, — Я хочу быть писателем.

Миссис Лозано выглядела очень счастливой, когда я это сказал. — Это очень сложная профессия.

— Мне всё равно, что она тяжёлая. Это тот, кем я хочу быть. Писателем.

— О чём бы ты хотел писать? я хотел сказать, Я хочу написать историю о двух мальчиках, которые влюблены друг в друга. Вместо этого я сказал, — Я хочу писать истории о людях, которые живут на границе.

Она кивнула. — Я буду первой в очереди на твою книгу.

— Ари, я бы никогда не подумала, что ты хочешь быть писателем.

Я посмотрел на Сьюзи. — Я тоже.

— Без шуток. Ты серьёзно?

— Думаю, что-то внутри подсказывает, что я стану писателем.

— Я думаю ты бы стал отличным писателем.

— Сделай мне одолжение, Сьюзи. Никому не рассказывай — даже Джине.

На её лице была улыбка, которая могла бы соперничать с рассветом. — О, вау! Я никогда не думала, что Ари Мендоса попросит меня сохранить его секрет. Ты только что сделал мой год.

Начались весенние каникулы. Дети из нашей школы не ездили в отпуска на курорты или Лас-Вегас или места как Лос-Анджелес и Сан-Диего. На это нужны были деньги, а у большинства их не было. Но мы всё равно любили весенние каникулы. Мы тусили — это было неплохо. Нам нравилось тусоваться.

Все были взволнованы. Весенние каникулы — потом выпускной. Вручение дипломов. Конец. И начало. Начало чего? Для меня это начало жизни, в которой я пойму, кому доверять, а кому не доверять.

У меня был сон. Думаю, всё же хороший сон. Мы с Данте бежали. За нами гналась толпа людей. И я знал, что они хотят сделать нам больно. Данте не был бегуном, он стал отставать. Я побежал назад и сказал, — Хватай мою руку — и так он стал бегуном. Рука в руку мы бежали. Но толпа всё ещё была позади нас. Потом мы достигли края утёса, а внизу волны обрушивались о каменный берег.

— Нам придётся нырять, — сказал Данте.

— Я не могу. Я не думал, что кто-то может выжить, прыгнув в эту воду. И я подумал, что мы с Данте погибнем.

Данте не боялся. Он улыбнулся. — Нам придётся нырнуть. Просто нырни, когда я нырну. Я доверился ему — поэтому нырнул, когда нырнул он. Потом я почувствовал, что выбираюсь на свободу. Вода была тёплой, и мы с Данте улыбнулись друг другу. Потом он указал на песчаный берег. И я увидел отца, машущего нам с улыбкой на лице.

Тогда я проснулся. Я почувствовал себя живым. И я знал, что одна из причин этому — Данте.

Это был хороший сон. Красивый сон.

После того, как я проснулся, я встал с кровати и пошёл на кухню, чтобы сделать кофе. Я улыбнулся маме. — Почему не готова идти в школу?

Она помотала головой. — Не знаю, как у тебя, но у меня отпуск.

— Я знаю. Просто хотел убедиться, что ты помнишь, типа, в контакте с реальностью.

— Ари, просто пей кофе и молчи. Иногда лучше не говорить.

Мы с Данте тусовались у него дома и играли с Софоклом. Этот маленький парень любил двигаться. У него прорезался голос. Он издавал звуки, и он знал, что это он их издаёт. Мне нравилось, как он восторженно кричал. Подходящее слово, — восторг. Он был в восторге от жизни. Однажды он прокричит своё имя миру. Надеюсь, мир его услышит.

В ВОСКРЕСНЫЙ ВЕЧЕР Я СОБИРАЛ всё, чтобы начать свои последние два месяца школы. Что я понял? Понял, что мои учителя — люди, и что некоторые — экстраординарные. Понял, что во мне было что-то, называющееся писателем.

И я понял, что иногда нужно отпускать людей, которых любишь.

Потому что если не отпустишь, ты всю жизнь проживёшь в печали. Ты наполнишь своё сердце прошлым. И не останется ни малейшего местечка для настоящего. И для будущего. Отпустить — это было сложно. И было необходимо. Необходимо — верное слово.

Ещё я понял, что любить кого-то и влюбиться в кого-то — разные вещи.

И понял, что в мире множество людей, как я, которые не могут понять, кто они. И не важно натуралы они или геи.

И, да, мы все связаны. И мы все хотели жить жизнь, которая достойна того, чтобы её жить. Может, некоторые люди и умерли, спрашивая себя, зачем они родились или почему они так и не нашли своё счастье. Но я не собирался умирать, задавая себе эти вопросы.

СЬЮЗИ, ДЖИНА, КАССАНДРА и я по вечерам делали уроки у меня дома. Данте тоже присоединялся к нам. Иногда под столом мы держались за руки.

— Вам не нужно скрываться, — сказала Кассандра. — Мы знаем, что вы делаете.

— Мы и не скрываемся, — сказал Данте. — Мы просто очень замкнутые люди.

Кассандра указала на меня. — Он замкнутый. А у тебя, наоборот, эмоции всегда напоказ.

— Правда?

— Правда, — сказала она. — И это то, что делает тебя таким красивым. У тебя есть сердце, и ты не прячешь его. Ари этому ещё стоит учиться.

— Кто бы говорил, — сказала Джина, — Мисс Не Хочу Чтобы Мои Слёзы Кто-нибудь Видел.

— Женщинам нужно учиться защищать себя.

— Ты можешь организовать курсы, — сказала Сьюзи. — И я бы их посещала.

— Почему мы вдруг начали говорить обо мне? Мне не нравится, к чему это ведёт. Кассандра взяла свои заметки и начала просматривать их. — У меня завтра тест.

Мы все вернулись к урокам.

Так мы жили до конца семестра. По пятницам и субботам мы все ходили в кино или в пустыню и разговаривали. Мы много разговаривали. Иногда Сьюзи брала с собой парня, с которым встречалась, — Сверчка. Мы все так его называли, и ему это начало нравиться.

Одной ночью, мы пошли в пустыню, и Кассандра принесла две бутылки шампанского. — Вообще, они были куплены на Новый Год, но обстоятельства изменились.

— Незаконно пить алкоголь в нашем возрасте. Мы нарушаем закон.

Сьюзи просто посмотрела на меня. — И что?

— Мы криминальные элементы, от которых мир хочет избавиться.

— Может, мы не совершаем преступление.

— Вообще-то, совершаем, — сказал Данте, — но я сомневаюсь, что суд будет тратить своё время на разбирательства с нами.

— Ну, я скажу, что мы совершаем это преступление намеренно — и чёрт с ним. Джина издала этот классный злобный смех.

Кассандра открыла шампанское и достала пластиковые стаканы. Кассандра произнесла тост: — За Ари и Данте. Потому что мы любим вашу любовь.

Мило. Так чертовски мило.

Мы веселились. Алкоголя было недостаточно, чтобы опьянеть. Даже на немного, на самом деле. Большую часть своего шампанского я отдал Данте. Я всегда знал, что не вырасту любителем шампанского.

Я наблюдал, как Сьюзи поцеловала Сверчка в щёку, — Мой бунтарь во имя цели.

— Я бы тоже поцеловал тебя, но, может, это не так круто, как мне кажется сказал я, — так что считай себя поцелованной.

У Сверчка на лице появилась эта дурацкая улыбка. — Хорошо сказано.

Второй тост произнёс Сверчок. Перед тем, как мы вознесли стаканы, он сказал, — Что ж, наверное, мы должны произнести тост в честь мамы Ари. Она подала мне идею. Ну, через Ари.

— За мою маму, — сказал я, и все вознесли свои стаканы.

Но потом мы произнесли очередной тост, касающийся Сверчка. Я надеялся, что когда он вырастет, он изменит мир. Если останется со Сьюзи, они смогут изменить мир вдвоём. Я хотел жить в этом мире.

Мы с Данте уединились, чтобы немного пососаться. Кто, чёрт возьми, ввёл в обиход слово — сосаться? — Обжиматься? — Лизаться? Всё это заставляло меня чувствовать себя незрелым и глупым. Я ненавидел слово — глупый. И я ненавидел считать себя глупым.

— Это так по-старшекласснецки, — сказал Данте.

— Ну да, но я слишком замкнутый, чтобы выставлять себя напоказ.

— Натуралы сосутся перед своими друзьями, и мы не считаем их показушниками.

— Заткнись и поцелуй меня, Данте. Как мы по-твоему должны сосаться, если ты болтаешь, не затыкаясь?

— Хей! Ты в курсе, что мы никогда не занимались любовью в твоём грузовике? В кабине.

— Так, это уже супер-по-старшекласснецки.

— Все парни в соборе говорят о сексе в машине.

— Ты прикалываешься. Все эти мальчики-католики?

— В основном там умные мальчики-католики. Не знаю, насколько они нормальные. Как бы, мальчики в католической школе — просто парни, они не служители алтаря.

Потом мы услышали, как наши друзья зовут нас.

— Мы идём, прокричал я, — мы идём! Я вывернул руку Данте. — У нас даже пососаться не получилось.

— Нам не нужно всё время пытаться получить сексуальное удовольствие.

— Ты ещё пожалеешь об этих словах, мистер Кинтана.

Мы вернулись к ним, держась за руки.

— И чем вы там занимались? На лице Джины была ухмылка.

— Наблюдали за ящерицами.

Я попал прямо в точку — Кассандра никогда не упускала возможности сказать хороший каламбур. — Скорее за ящерицами друг друга. И, да, они смеялись и смеялись, а когда перестали, я сказал, — Повадки старшеклассников меня не привлекает. Сдаёшь обороты, Кассандра.

— Я всю свою жизнь потратила на то, чтобы быть женщиной. Дай мне побыть девочкой.

Я любил Кассандру. Было что-то в её речи — не то, что она говорила, а как она говорила. Мне было интересно, сколько сердец она разобьёт.

— Ты думаешь большая часть старшеклассников занимаются сексом?

— Некоторые — да, — сказала Сьюзи. — Большинство — нет. Девушки, которые занимаются сексом, отрицают это. А большая часть парней, которые говорят, что занимались сексом, просто кучка врунов.

— Тогда, — сказала Джина, — когда, с моральной точки зрения, приемлемо заниматься сексом?

— Никогда, — сказала Кассандра. — Может, это зависит от религии. Если ты католик, тогда с моральной точки зрения это никогда не будет приемлемо — только если, конечно, вы не пытаетесь завести детей.

— В Америке извратили понятие секса, — сказала Сьюзи. — Если ты занимаешься сексом вне брака, просто не говори никому. Никто не будет спрашивать. И, вот правда, никто не хочет этого знать. И всё будет нормально. Просто не говори об этом. Каждый раз, когда я вижу беременную женщину, я хочу подойти к ней и сказать, «вижу, у вас был секс. Вы молодец.»

Сверчку очень понравились слова Сьюзи.

Затем вскочила Джина. — Если парень встречается с девушкой, люди и не предполагают, что они занимаются сексом. Но если парень встречается с другим парнем, ну, тогда все предполагают, что они, совершенно точно, занимаются сексом. Потому что все знают, что парни-геи сексуально озабоченные.

— Это нечестно.

— Ну, будучи гомосексуалами, придётся с этим смириться.

Мы с Данте подумали, что это очень смешно. Но почему люди постоянно говорят о нашем сексуальном выборе? Выборе? Это не как выбирать между двумя кандидатами, выдвигающимися в президенты. Это совсем не так.

ВЕЧЕР ПЯТНИЦЫ, И Я ТОЛЬКО ЧТО вернулся с пробежки. Иногда было хорошо пробежаться в одиночестве. Очень хорошо. Я сидел на крыльце, позволяя сердцебиению замедлиться, с меня ручьём тёк пот. Мама вышла из дома. Она села рядом со мной.

— Хорошо выглядишь, мам.

— Я еду встретиться с друзьями, поужинать и выпить. Мне не очень хочется уходить, но мне нужно научиться жить без твоего отца. И я уверена, что хорошо проведу время. У меня замечательные друзья. И они всегда знают, как рассмешить меня. Мне бы не мешало немного посмеяться.

— Правильно, мама.

— Данте скоро приедет. Мы, наверное, потусуемся в Чаркоэлере. Веселись, мама. Если сильно напьёшься, позвони мне, я заберу тебя. И даже не буду требовать объяснений.

Она засмеялась. — Комендантский час для меня случаем не установлен?

Я смотрел, как она уезжает. Я услышал, что Легс скребётся о входную дверь. Я открыл для неё дверь, и она плюхнулась рядом со мной.

В тот же момент, я увидел, как Данте выпрыгивает из машины своего отца.

— Привет, — сказал он.

— Привет. Хочешь потусоваться в Чаркоэлере и послушать радио?

— Не отказался бы. Мы улыбались друг другу. — Ты когда-нибудь снимаешь свою футболку на пробежке?

— Не-а. Я знаю, какая игривая улыбка была на моём лице. — Моя мама уехала на весь вечер, а мне нужно принять душ — и я хотел спросить, не хотел бы ты присоединиться ко мне. Или, может, такие развлечения не для тебя.

— Увидимся в душе. Он, вместе со следующей за ним Легс, уже открывал сетчатую дверь.

Я рассмеялся. Думаю, это значит да.

НАША ЖИЗНЬ ВЕРНУЛАСЬ к некоему подобию нормальности. Нормальность. Интересное слово. Как вообще гею такое слово использовать? Мы с Данте начинали понимать, что наша любовь друг к другу — это непросто. И никогда не будет простой. — Любовь больше не была новым словом. Это мы должны были делать это слово новым — даже когда оно казалось старым.

Однажды вечером Сьюзи объявила:

— Меня приняли в Университет Эмори в Атланте.

Данте сжал кулак в воздухе:

— Я знал, что тебя примут. Ари уже знает, но меня тоже приняли в Оберлин — со стипендией.

Я смотрел на Данте. Мне так нравилось видеть его счастливым.

— Меня приняли в UT, — сказал я.

— Ура! — Джина немного потанцевала, сидя за моим кухонным столом. — Меня тоже.

— Хочешь быть соседями по комнате?

— Чёрт возьми, нет! Я не буду жить с невозможным красавчиком. Ты отпугнёшь всех моих потенциальных женихов.

— Приятно знать, что ты всё продумала наперёд.

Мы с Данте обменялись взглядами. Мы были счастливы. И нам было грустно.

ОДНАЖДЫ В ЧЕТВЕРГ ВЕЧЕРОМ ЗАЗВОНИЛ телефон. Мама ответила. Звонили ей, а не мне. Я надеялся, что это Данте. Каждый раз, когда звонил телефон, я всегда надеялся, что это Данте.

Я вышел на крыльцо, и Легс последовала за мной, и почему-то я почувствовал странное спокойствие… Я просто сидел там, пока начинало садиться солнце. Я хотел вдохнуть всё это спокойствие и закатное солнце и сохранить это в себе навсегда. Я закрыл глаза.

Я почувствовал, как мама села рядом.

— Угадай что?

— Сколько попыток у меня есть? — Я посмотрел на неё, и она посмотрела, посмотрела… — Мам, что-то случилось? Что-то плохое?

— Нет, ничего плохого. Просто случилось что-то очень хорошее с твоей мамой.

— Что именно?

Её губы задрожали, и слёзы потекли по её лицу.

— Меня назвали учителем года.

Я не смог сдержаться. Я издал самый громкий в своей жизни «Ajúaaaaaa![33]» Я обнимал и обнимал её.

— Ах, мам, я так горжусь тобой!

Она не могла перестать улыбаться.

— Но ты знаешь, что бы сказал твой отец.

— Да, думаю, знаю. Он бы сказал: «Давно пора».

— Именно это он бы и сказал.

— Ну, я только что сказал это за него. — Я был так счастлив, что захотел сделать что-нибудь безумное, поэтому выбежал на пустую улицу и закричал: — Моя мама — учитель года! Да, сэр, Лилиана Мендоса — учитель года!

— Ари, соседи подумают, что ты сошёл с ума.

— Я и схожу с ума, мам. Я схожу с ума от любви к тебе.

Некоторые соседи действительно вышли. — Всё в порядке, — сказал я. — Я не сумасшедший. Я просто праздную. Мою маму назвали учителем года.

Наша соседка, миссис Родригес, очень милая старушка, просто покачала головой и улыбнулась. — О, это замечательно. Ты так много работала, Лилиана. Просто замечательно. — А соседи, которые вышли посмотреть, что происходит, подошли и сказали невероятно добрые вещи вроде: «Мы так тобой гордимся». А моя мама выглядела такой же сияющей, как закатное солнце.

Когда соседи ушли, мы с мамой просто сидели на крыльце. Я понял, что мы оба плакали. — Боже, как я хочу, чтобы твой отец был здесь.

— И я, мам. Я скучаю по нему больше всего на свете.

Знаешь, я не думаю, что когда-либо чувствовал себя настолько близко к маме, как в тот момент. Забавно, как столько разных чувств могут одновременно нахлынуть на тебя.

В пятницу утром я чувствовал себя каким-то героем — и при этом ничегошеньки не сделал. Фотография моей мамы была на первой полосе Эль-Пасо Таймс. Там цитировали одного из её бывших учеников, молодого юриста, окончившего Гарвардскую юридическую школу.

— Всю мою учёбу в колледже и в юридической школе я часто думал о ней. Она была лучшим учителем, который у меня когда-либо был.

Мистер Блокер весь лучился.

— Передай своей маме, что она мой образец для подражания.

Все мои учителя поздравляли меня, как будто я сам приложил руку к награде мамы.

После школы мы шли к моему пикапу на парковке. Сьюзи, Джина и Кассандра всё смотрели на меня.

— Ари, ты такой молчаливый.

Я пытался дышать. Будто я не мог отдышаться. Мне просто хотелось дойти до своего пикапа. Я должен был дойти до своего пикапа. И вот я увидел его в нескольких метрах от себя.

— Ари, ты в порядке? — Я услышал голос Кассандры. Я оперся о свой пикап, как будто собирался отжаться, и посмотрел на небо.

— Какое синее небо, — прошептал я.

— Ари?

— Сьюзи, тебе когда-нибудь говорили, что у тебя такой голос, что он мог бы исцелить весь мир?

— Ой, Ари…

— Я скучаю по отцу. Он никогда не вернётся. Я это знаю. Я всё время думаю, что он войдёт в дверь и скажет маме, как он гордится ею. Я рад за маму. Она так много работала. А мне так грустно. Бывают дни, когда я ничего не хочу чувствовать. Я знаю, что всему своё время. Но почему каждое время года должно причинять боль? В Библии не сказано, чего стоит каждое время года. В Библии не написано, какую цену тебе придётся заплатить, когда придёт время воздержаться от объятий.

Я уткнулся в плечо Кассандры и заплакал.

— «Сеющие в слезах будут пожинать с радостью[34]», — шепнула она.

ДАНТЕ ПРИШЕЛ ПОСЛЕ ШКОЛЫ, неся вазу с двумя дюжинами жёлтых роз. Он протянул вазу моей матери. — Семья Кинтана очень гордится. Это от всех нас — от мамы, папы, Софокла и меня. Но в основном от меня.

— Твоя цель в жизни — заставлять всех улыбаться?

Он кивнул. — Миссис Мендоса, это лучше, чем работать ради денег.

Мы стояли близко друг к другу, и она сказала: — Останьтесь здесь. Она вернулась на кухню с фотоаппаратом. Сделала несколько снимков. — Идеально, — сказала она.

Данте и я лежали на спальных мешках, которые мы разложили на полу моей комнаты. Легс лежала рядом с нами. Внутри меня, казалось, не было ни одного слова. Я держал Данте, а потом он поцеловал меня и сказал:

— Я хочу, чтобы у нас всё было иначе.

— И я тоже.

— Думаешь, мы когда-нибудь будем жить вместе?

— Этим можно утешаться, правда?

— Это последняя строчка из «И восходит солнце» — и она имеет иронический смысл. Это трагическая строчка.

— Я думал, ты сказал, что никогда не дочитаешь её.

— Ну, раз ты её читаешь, я тоже должен дочитать до конца.

— Я не Джейк, а ты не леди Брет — может, у нас есть шанс.

— Этим можно утешаться, правда? — сказал он.

И мы тихонько посмеялись в темноте.

Загремел гром. Потом пошёл дождь. Сначала тихо — потом это был настоящий ливень, бьющий по крыше.

— Пошли, — сказал я, потянув его на себя. — Пойдём на улицу.

— На улицу?

— Я хочу поцеловать тебя под дождём.

Мы выбежали перед домом в одних трусах. Дождь был ледяной, и мы оба дрожали. Но когда я поцеловал его, он перестал дрожать, и я тоже перестал. — Ты красивый, безумный мальчик, — прошептал Данте, когда я обнимал его. Я мог стоять там вечно. Целуя его под дождём.

ВОКРУГ НАГРАЖДЕНИЯ моей матери званием «Учитель года» было много суматохи. Католические дочери организовали уличный праздник перед нашим домом — с полным комплектом мариачи[35]. Наш дом был завален цветами. У моей матери было много поклонников. Некоторые цветы оказались в моей комнате. Я ненавидел цветы.

И я даже познакомился с женщиной на розовом «Кадиллаке», которая пришла поздравить мою мать и подарила ей продукцию Mary Kay. Она была в восторге. Она любила Данте. — Если бы мне было на сорок лет меньше, я бы увезла тебя и забрала с собой в Лас-Вегас.

Мы с Данте просто переглянулись.

В школьном округе прошла церемония награждения, где моей матери вручили очень красивую табличку и большой толстый чек. Моя мать сказала, что это очень щедро со стороны школьного округа. Я сказал ей: — Папа бы сказал, что этого недостаточно после всей работы, которую ты проделала.

Моя мама просто улыбнулась. — Так ты будешь поступать, Ари? Всегда напоминать мне, что сказал бы твой отец?

— Думаю, да, мам. Это тяжелая работа — но кто-то должен это делать.

Я считал, что самой лучшей наградой для моей матери стало письмо, которое она получила от Ящерицы, её бывшей ученицы. Мама разрешила мне его прочитать:

Дорогая миссис Мендоса,

Я получил новости от одного из моих старых одноклассников из средней школы Джефферсона. Он сказал, что вы наконец-то получили признание за свою работу в классе. Учитель года. Я знаю, что вы должны гордиться этой наградой — но вы не можете быть так горды, как я.

Возможно, я упоминал это вам в одной из моих ежегодных рождественских открыток, но я храню фотографию вас и меня, сделанную на моём выпускном вечере, на своём столе. Я всегда держу эту фотографию в руках, прежде чем приступить к делу в зале суда — и разговариваю с ней. Ну, я разговариваю с вами. И я говорю: — Ладно, миссис Мендоса, давайте мы с вами пойдём в этот зал суда и покажем им, как это делается. Я всегда представляю вас в этом зале суда. И я никогда не делаю ничего такого, чем бы вы не гордились. Вы установили для меня стандарт совершенства, которому я всегда стремился соответствовать.

Мне часто говорят, что я очень преданный адвокат — этим моя жена восхищается во мне. Я узнал, что значит быть преданным своей профессии, от вас. Я не думаю, что я когда-либо говорил вам, что женился на учительнице. Она в полной мере педагог, как и вы. Я очень горжусь её преданностью — и её любовью к ученикам.

Я узнал от вас, что нельзя быть хорошим учителем, если ты не хороший человек. Вы также научили меня тому, что женщин следует уважать и что учителя недооценены обществом, в котором мы живём. Я старался не повторять ту же ошибку, что и наше общество, считая, что моя работа важнее её.

Я никогда не устаю рассказывать людям, как я получил своё прозвище. Даже мои племянники и племянницы называют меня дядей Ящерицей. Оглядываясь назад, я пришёл к выводу, что выпустить тех ящериц в вашем классе было самым умным поступком в моей жизни.

Я знаю, что говорил вам это раньше — но я никогда не перестану благодарить вас за то, что вы спасли мне жизнь. Я испытываю к вам только уважение и привязанность. Я чувствую, что всегда буду вашим учеником. Я всегда буду чувствовать связь с вами. Позвольте мне ещё раз сказать, как я горд, как я счастлив, как я благословен, что сидел в вашем классе.

С любовью,

Джексон (он же Ящерица)

В письме был приложен золотой кулон в виде ящерицы на золотой цепочке. Моя мать надела его. — Думаю, я буду носить это до самой смерти.

— МАМ, ЗНАЕШЬ, С ТЕХ ПОР как я вернулся из поездки к Бернардо, у меня не было времени подумать об этом.

— Ты хочешь поговорить об этом?

— Хочу. Но думаю, ты, возможно, нет.

— Это неправда. Уже нет. — Моя мать посмотрела на меня. — О чём ты думаешь?

— Ты знаешь имя человека, которого убил Бернардо?

— Да, — сказала она. — Этого человека звали Солитарио Мендес.

— Ты знаешь, где он — где она похоронена?

— Кладбище Маунт Кармел.

— Откуда ты это знаешь?

— Страница некрологов. Это был худший период в моей жизни. Знать, что я родила сына, который убил другого человека.

— Ты ничего плохого не сделала.

— Я знаю. Но это было больно. И мне было так стыдно. Часть меня умерла. Мне потребовалось много времени, чтобы снова почувствовать себя живой. Жизнь, Ари, может быть ужасной вещью. Но жизнь может быть невероятно прекрасной. Это и то, и другое. И мы должны научиться удерживать эти противоречия внутри себя, не отчаиваясь, не теряя надежды.

СУББОТНЕЕ УТРО, И Я УЖЕ РЕШИЛ, что собираюсь делать в этот день. Я взял лист бумаги и написал короткую записку. Я писал медленно и обдуманно. Взял конверт и написал имя, которое выбрал.

Я поехал в цветочный магазин и купил букет жёлтых и белых цветов.

Я поехал на кладбище Маунт-Кармел. Оказалось, что это самое большое католическое кладбище в округе. Мне стало страшно. Я подумал, что никогда не найду могилу. Я поехал в офис и спросил, где похоронен Солитарио Мендес. Милая женщина дала мне карту и показала, где находится могила.

Мне не потребовалось много времени, чтобы её найти. Это был простой камень с датами рождения и смерти. Её смерти. Двадцать четыре года. Там не было ничего, что указывало бы на жизнь или ужасную смерть. Я старался не представлять её последние секунды.

Я стоял и смотрел на имя. Я положил цветы перед могилой. Достал записку, которую написал, и прочитал её вслух. Это было не совсем молитва:

«Моё имя Аристотель Мендес. Мы никогда не встречались. Но мы связаны. Всё связано. И не все эти связи похожи на что-то хорошее, человечное или достойное. На вашей могильной плите написано СОЛИТАРИО МЕНДЕС. Но я хотел дать вам другое имя. Надеюсь, это вас не оскорбит. Мне бы не хотелось думать, что я причиняю вам ещё одну жестокость. Я знаю, что это немного высокомерно — давать вам имя, которое вы никогда не выбирали — но я намерен этот жест как проявление доброты. Я думаю о вас как о Камиле. Я думаю о вас как о красивой, и Камила — прекрасное имя. Я буду носить это имя повсюду. Я не могу исправить то, что мой брат сделал с вами — но это единственный способ, который я могу придумать, чтобы почтить вашу жизнь. Почитая вашу жизнь, возможно, я смогу почтить и свою собственную».

Я положил записку обратно в конверт, который я подписал «Камила». Запечатал его и привязал к цветам ниткой, которую я прихватил с собой.

Я уже решил, что никогда никому не расскажу о своём визите к могиле Камилы — не потому, что мне было стыдно, а потому, что это было что-то между мной и ею.

Я долго сидел в своём пикапе. А потом поехал домой.

ШКОЛА ПОДХОДИЛА К КОНЦУ. Мы с Данте разговаривали по телефону.

— Я не знаю, счастлив я или огорчён. Я рад, что ухожу из старшей школы. Я рад, что уезжаю в колледж. Но мне грустно. Мне очень грустно. Куда бы я ни поехал, тебя там не будет. Что станет с Ари и Данте?

— Я не знаю ответа.

— Нам стоило составить план.

— Мы можем просто порадоваться сейчас? — Как будто мы поменялись местами.

— Да, — тихо сказал он. — Но, может быть, ты не понимаешь, как сильно я тебя люблю.

Это разозлило меня. Как будто я его не любил. — Я думал, ты знаешь, что я тоже тебя люблю. — Я повесил трубку.

Он сразу же перезвонил. И я просто сказал: — Может быть, ты любишь меня больше, чем я тебя. Я не знал, что это соревнование. Я не могу точно знать, что ты чувствуешь. Но ты не знаешь, что чувствую я. Меня злит, что мы играем в эту игру.

Данте молчал на другом конце линии. — Извини, Ари. Я плохо с этим справляюсь.

— Данте, с нами всё будет хорошо. С нами, с тобой и мной, всё будет хорошо.

Я ЕХАЛ ДОМОЙ СО ШКОЛЫ и увидел, как Сьюзи и Джина идут по улице. Я бы узнал их где угодно. У меня всегда были открыты окна, потому что у меня не было кондиционера. Я остановился. — Девушки, хотите подвезу? Клянусь, я не маньяк-убийца.

— Даже если ты на него похож, мы поверим тебе на слово. — Мне понравились ямочки на щеках Джины, когда она улыбнулась.

Они запрыгнули в пикап. В моей голове крутился один вопрос. — Можете ответить на один вопрос? Почему вы всегда были ко мне так добры всё это время, когда я был к вам не очень добр?

— Ты не помнишь?

— Что не помню?

— Первый класс? Качели?

— О чём вы говорите?

Они просто продолжали смотреть друг на друга.

Джина сказала: — Ты правда не помнишь, да?

Я посмотрел на неё ничего не понимая.

— Это было после школы. Мы были в первом классе. Мы с Сьюзи качались на качелях, и мы соревновались, кто сможет качаться выше. И Эмилио Дуранго, школьный задира — ты его помнишь?

Его я помнил. Он почти не обращал на меня внимания. Не уверен почему. И мне было всё равно. Потому что мне нравилось, когда меня оставляли в покое.

— Ну, он и ещё два мальчика сказали нам слезть с качелей. Мы с Сьюзи перестали качаться. И он сказал: «Эти качели для мальчиков. Девочкам качаться на качелях нельзя». И мы с Сьюзи испугались, и мы собирались слезть с качелей, и вдруг ты стоял там, прямо перед Эмилио. И ты сказал: «А кто сказал, что качели только для мальчиков?» И он сказал: «Я». А ты сказал: «Ты не устанавливаешь правила». И он толкнул тебя, и ты упал на землю. И ты поднялся, и он снова собрался тебя толкнуть. Вот тогда ты ударил его в живот изо всех сил, а он катался по земле как плакса. «Я расскажу учительнице», — сказал он. А ты просто посмотрел на него, как бы говоря: «И что с того?» И они ушли. И ты наблюдал, как они уходят, и стоял там, чтобы убедиться, что они ушли. А потом просто улыбнулся нам и ушёл.

— Забавно. Я этого не помню.

— Ну, а мы помним. С тех пор мы с Сьюзи полюбили тебя. Потому что мы милые девушки, и мы помним хорошие вещи, которые люди для нас сделали.

— Ударить парня в живот — это не совсем хорошее дело.

— Это было хорошо. Это было очень хорошо.

Я припарковал машину перед домом Сьюзи. Сьюзи открыла дверь, и они обе выскочили. Я знал, что у Сьюзи уже есть редактура обо мне, которую она уже написала у себя в голове. — Иногда, Ари Мендоса, когда ты пишешь историю о том, кто ты есть, ты склонен вырезать множество сцен, которые заставляют тебя выглядеть хорошо. У меня есть для тебя предложение. Перестань это делать. Просто перестань. Спасибо, что подвёз.

МИСТЕР РОБЕРТСОН ОБРАТИЛСЯ К НАМ ПО ВНУТРЕННЕЙ СВЯЗИ, пока мы были в своих классных комнатах. — Доброе утро всем вам. Я хотел бы поздравить всех вас, поскольку мы быстро приближаемся к завершению ещё одного учебного года. И это был прекрасный год. Поздравляю, выпускники! Вы много работали, и мы с нетерпением ждём возможности отпраздновать это на церемонии вручения дипломов. Но сначала, согласно нашей традиции, я хотел бы объявить имя лучшего выпускника этого года и поздравить её. Мы все очень гордимся её стремлением к совершенству. Я рад объявить, что лучшим выпускником этого года является Кассандра Ортега. Присоединяйтесь ко мне, чтобы поздравить её от всей души. И, как напоминание всем вам, мы не хотим повторения прошлого года, когда некоторые чрезмерно восторженные представители старшего класса посчитали, что уничтожение школьного имущества — это подходящий способ отпраздновать. Постарайтесь не следовать этому примеру. Будут последствия.

Теперь я понял, что люди имеют в виду, когда говорят: «Я так рад за тебя». Я всегда думал, что это просто куча вздора или что люди слишком стараются быть вежливыми. Но в тот момент я хотел бежать, найти Кассандру, обнять её, сказать, насколько она блестяща, что она этого заслуживает, что я рад, что мы перестали ненавидеть друг друга, и что тот факт, что она в моей жизни, что-то значит. Она имела для меня значение.

Мы с Сьюзи и Джиной бросились бежать по коридору, чтобы найти Кассандру. Не знаю, что это такое с девушками и их дружбой, но они все знали расписание друг друга. Мы добрались до класса Кассандры, первого урока, и Сьюзи заглянула внутрь — она сидела там. — Нам нужно с тобой поговорить.

Учителя Кассандры улыбнулись. — Не торопитесь. — Иногда учителя были потрясающими.

Когда Кассандра вышла в коридор, мы набросились на неё с объятиями. — Ты сделала это! Ты сделала это! — Кассандра Ортега не плакала. Она определённо не плакала в школе. Ни перед кем. Но она заплакала.

— О мой Бог, — сказала она. — О мой Бог, у меня есть друзья, которые любят меня.

— Конечно, мы тебя любим, — сказала Сьюзи.

— Кассандра, — сказала Джина, — почему бы нам тебя не любить? Ты блестящая и чудесная.

Когда я обнял её, я сказал: — Ты сделала всё, что могла.

— О, Ари, я каждый день благодарю вселенную за то, что она подарила мне тебя.

МИСТЕР БЛОКЕР ПЕРЕДАЛ МНЕ ЗАПИСКУ, в которой говорилось, что он хочет встретиться со мной после школы.

Я вошёл в его класс. — Привет, Ари, — сказал он. Он открыл один из ящиков своего стола и достал мой дневник. — Ты оставил это на своём столе.

— Я, должно быть, перекладывал вещи в сумке, вытащил его и оставил там. — И я думал: Дерьмо, вот дерьмо, потому что он, должно быть, прочитал часть из него, чтобы убедиться, что он мой.

Я не мог смотреть ему в глаза. — Так теперь вы знаете, кто я.

— Мне не нужен этот дневник, чтобы сказать, кто ты. Я знаю, кто ты. И мне нравится то, каков ты. Но, Ари, будь осторожен с этим. Есть люди, которые больше всего на свете хотят причинить тебе боль. Я не хочу, чтобы кто-то причинил тебе боль. Посмотри на меня.

Я поднял голову и посмотрел на него.

— Никогда не позволяй никому стыдиться тебя за то, кто ты есть. Никому. — Он вернул мне мой дневник.

ДАНТЕ КИНТАНА ТОЖЕ БЫЛ НАЗВАН лучшим выпускником в Кафедральной средней школе. — речь. Меня просто вызывают, вручают табличку, и я говорю «спасибо».

— Ну и что? Кому какое дело до речи? Ты должен гордиться собой.

— Я горжусь. Но я хотел произнести речь.

— О чём?

— Я хотел поговорить о том, что я гей.

— Что ты хотел сказать?

— Что их нетерпимость — их проблема, а не моя.

— У меня почему-то такое чувство, что такая речь не очень понравилась бы в католической школе.

— Вероятно, нет. Почему всё всегда сводится к тому, что они хотят услышать? Им всё равно, что мы хотим услышать.

— Что мы хотим услышать?

— Что они отойдут в сторону и позволят нам захватить мир.

— Я не хочу захватывать мир. Я не хочу это слышать.

— Что ты хочешь услышать?

— Я хочу, чтобы они признали, что они не лучше нас.

— Как будто это произойдёт.

— О, как будто нам позволят управлять миром?

— Как мы можем заставить их измениться, если нам не разрешают говорить?

— Почему мы должны делать всю работу? Как ты только что сказал, мы не гомофобы — они гомофобы.

— Да, но, Ари, они не считают гомофобию чем-то плохим.

— В этом ты прав. А гетерофобия — это плохо?

— Нет такого понятия, как гетерофобия, Ари. И кроме того, мы не гетерофобы.

— Полагаю, что нет. Но я держу пари, что твои мама и папа счастливы. Данте Кинтана, лучший выпускник.

— Звучит важно, не так ли?

Я кивнул.

— Ага. Мои мама и папа безумно счастливы.

— Это единственное, что имеет значение.

Я лежал в постели в темноте. Я не мог заснуть. Я вспомнил разговор, который мы с Данте вели в начале семестра. В каком-то институте в Париже существовала стипендия для подающих надежды молодых художников, у которых была летняя программа. Он сказал мне, что подумывает подать заявку. Я сказал ему, что, по-моему, ему стоит это сделать. Но он замял тему и больше никогда её не поднимал. Мне стало интересно, подал ли он заявку. Мне стало интересно, получил ли он от них ответ. Я не собирался спрашивать. Если бы он хотел мне рассказать, он бы рассказал.

В ПОСЛЕДНИЙ ДЕНЬ школы, когда прозвенел последний звонок, я направился в кабинет мистера Блокера. Он сидел там, облокотившись на стул, и на его лице было спокойное и задумчивое выражение. Он заметил меня, стоящего в дверях.

— Ари, заходи. Тебе что-то нужно?

— Я просто зашёл… вы были… ну, когда я думаю об обучении, я буду думать о вас.

— Это очень трогательно.

— Да, может быть.

Мы оба просто кивали.

— Я просто пришёл, чтобы принести вам кое-что. Это подарок. Я знаю, что мы не должны дарить подарки учителям — никакого подкупа за оценки. Но даже если вы больше не мой учитель — и даже если вы всегда будете моим учителем — а, чёрт, я всё порчу. Я хотел дать вам это. — Я протянул ему маленькую коробочку, которую сам упаковал. Что было очень важным, потому что я ненавидел упаковывать подарки.

— Можно открыть?

Я кивнул.

Он осторожно развернул её и открыл коробку. Он продолжал кивать. Он вынул маленькие боксёрские перчатки. Он поднял их и засмеялся. И засмеялся. — Ты вешаешь перчатки на гвоздь.

— Ага, я вешаю перчатки на гвоздь.

Думаю, мы оба хотели что-то сказать, но на самом деле сказать было нечего. Не всё говорится словами. Я благодарил его. Я знал, что он благодарит меня. Я понимал, что он любил меня так, как учителя любят своих учеников. Некоторых из них, во всяком случае. Он знал, что я знаю. Я посмотрел на него. Взгляд, который говорил: Спасибо — и до свидания.

И ВОТ МЫ все выстроились в шеренгу для торжественного шествия. Я смотрел на свою бордовую шаль — лучшие 5 процентов моего класса. Должно быть, много учеников спали на уроках, чтобы я попал в этот список. Никакого негативного самобичевания. Теперь в моей голове звучал и голос Кассандры. Я услышал настоящий голос Данте. — Ари! — Он весь улыбался. Он обнял меня. — Я нашёл тебя! — Да, я хотел сказать: ты нашёл меня однажды в бассейне и изменил мою жизнь.

— Мы с папой здесь. Мы сидим с твоей мамой и миссис Ортегой. Мама грустила, потому что не смогла прийти. Она шлёт тебе любовь, и Софокл тоже. — И он исчез в толпе.

Там было так много людей, а я ненавидел толпы. И всё же я был счастлив, и у меня порхали бабочки в животе — но я не знал почему. Мне просто должны были вручить диплом. Я должен был взять эту эстафетную палочку и начать свою гонку к чёрту знает куда.

Всё как в тумане, в какой-то степени. Я всегда как бы отключаюсь, когда вокруг много людей. Джина сидела в том же ряду — но всё равно слишком далеко. Девушка, сидевшая рядом со мной, всё болтала и болтала с девушкой, сидевшей рядом с ней. А потом она сказала мне: — Ты избил моего брата.

— Он, должно быть, очень хороший парень.

— Я не хочу об этом говорить.

— Тогда зачем ты заговорила об этом?

— Потому что.

Ну, она действительно научилась мыслить.

— Я буду добра к тебе, потому что это выпускной.

— Я тоже буду добр к тебе. Я Ари.

— Я знаю, кто ты. Я Сара.

— Поздравляю, Сара. Ты сделала это.

— Не пытайся говорить со мной сладкими словами.

Вот и всё о доброте. Если что-то и было в прошлом, оно не оставляло тебя в покое. Оно любило преследовать тебя.

Мистер Робертсон произносил несколько слов, пока мы с Сарой вели наш шёпотом разговор — если это можно так назвать. Он представил преподавательский состав как группу, и они встали. И мы устроили нашим учителям овацию стоя. Они заслужили это. Они более чем заслужили это.

А потом он представил Кассандру. В заключение он сказал: — Во всех отношениях она была блестящей и необыкновенной студенткой. Для меня большая честь представить лучшего выпускника этого года, Кассандру Ортегу. Когда она подошла к трибуне, аплодисменты были вежливыми — но отнюдь не восторженными. Мне стало неловко.

— Единственная причина, — начала она, — по которой меня выбрали лучшим выпускником этого года, заключается в том, что студенты не участвовали в голосовании.

И все засмеялись. То есть все, абсолютно все, засмеялись. Блестяще. Она держала нас в своих руках.

Кассандра рассказала о том, как она всегда стремилась к знаниям.

— Но не всё, чему нам нужно учиться, можно найти в книге. Или, вернее, я узнала, что люди тоже книги. И в этих книгах содержится много мудрых вещей. У меня есть друзья. Да, кто бы мог подумать? У Кассандры Ортеги есть друзья.

Раздался смех. И это был дружелюбный смех.

— У меня есть друзья, которые научили меня — знаете, хорошие друзья тоже учителя — что вы не можете считать себя образованным человеком, если не будете относиться к другим с уважением. Хотя мои оценки были отличными, я часто терпела неудачу, когда дело доходило до признания достоинства других — и об этом я сожалею. Ничего нельзя поделать с прошлым, но все мы можем изменить то, что мы делаем и кем мы являемся в будущем. Будущее начинается сегодня вечером. Прямо сейчас.

— Мой старший брат, которого я любила, умер от СПИДа в прошлом году. О СПИДе мы не говорим на уроках. И многие из нас — дома тоже. Думаю, мы надеемся, что это просто пройдёт. Или, может быть, нам всё равно, потому что большинство людей, умерших от этой эпидемии, — это геи. И нам всё равно на геев, потому что мы думаем о них ужасные вещи, и считаем, что они получают по заслугам. Мы не воспринимаем мужчин, умерших или умирающих от СПИДа, как настоящих мужчин, или как настоящих людей. Но это настоящие мужчины. И все они — люди. У них есть братья и сёстры, матери и отцы, которые оплакивают их, ненавидят их или любят их.

— Легко ненавидеть кого-то, когда ты не видишь в нём настоящего человека. Но игнорирование наших различий тоже не выход. Я не думаю, что женщин в этой стране рассматривают как равных, но чтобы меня рассматривали как равную, я не хочу, чтобы мужчины игнорировали тот факт, что я женщина. Мне нравится быть женщиной. И мужчинам слишком нравится быть мужчинами.

Её прервали смехом и аплодисментами. Думаю, смеялись парни, а хлопали женщины.

— У меня есть друг. Он другого пола. Мне не нужно называть его имя, но прежде чем мы стали друзьями, я ненавидела его. Я чувствовала себя оправданной в своей ненависти к нему, потому что он ненавидел меня в ответ. Для меня он не был человеком. А потом однажды мы поссорились, и эта ссора переросла в разговор — и я обнаружила, что он слушает меня, а я слушаю его. И он стал одним из самых близких друзей, которые у меня когда-либо были. Я научилась видеть его. Я узнала о его проблемах, о его пути, о его боли, и я узнала о его способности любить. И я узнала о своей собственной способности любить.

— Очень долгое время я мечтала быть актрисой. Потом поняла, что всю жизнь была актрисой. Но вопрос «Кем ты хочешь стать, когда вырастешь?» — это не только о профессии. Настоящий вопрос — какой человек ты хочешь быть? Хочешь ли ты любить? Или ты хочешь продолжать ненавидеть? Ненависть — это выбор. Ненависть — это эмоциональная пандемия, от которой мы до сих пор не нашли лекарства. Выберите любовь.

— Выпускной класс 1989 года, встаньте, пожалуйста. И все встали. — Соедините руки с человеком, сидящим рядом с вами. И все взялись за руки. — Руки, которые вы держите, принадлежат людям — и неважно, знаете вы их или нет. Вы держите руки будущего Америки. Цените эти руки. Цените эти руки — и измените мир.

Наступила полная тишина — и затем разразились громовые аплодисменты для Кассандры Ортеги. Более половины её аудитории ненавидели её до того, как она поднялась на эту трибуну — и она позволила нам увидеть её. Она стояла перед этой трибуной, смотрела на нас, и была сияющей. Она была утренним солнцем. Она была тем новым днём, которого мы все ждали. И мы влюбились в неё.

Весь мир хотел сфотографироваться с Кассандрой. Мы терпеливо ждали. Миссис Ортега была так горда. Я видел, как она смотрит на свою дочь, когда одноклассники окружили её. И я знал, что она, должно быть, думала: Это моя дочь. Да, это моя дочь.

Моя мама стояла рядом со мной. — Каково это — быть чьей-то музой?

— Неплохо, наверное.

Моя мама просто рассмеялась.

МЫ ПОШЛИ НА ВЕЧЕРИНКУ, и я не  был в настроении для вечеринки — но я был счастлив. Кассандра, Данте, Сьюзи и Джина прекрасно проводили время. И я, по-своему, тоже прекрасно проводил время. Думаю, я всегда буду тем парнем, который предпочитает отмечать события потише.

Я вышел на задний двор. Оттуда открывался прекрасный вид на огни города, и я подошёл к задней части двора, оперся на каменную стену и стал любоваться видом. Я был там один, и мне показалось, что я что-то услышал, и в углу двора кто-то почти прятался за кустом. И я заметил, что кто бы это ни был, плакал.

Я подошёл к этому человеку, и увидел, что это парень. И я узнал его. Хулио? Хулио из приветственной комиссии? — Эй, — сказал я, — что случилось? Мы должны радоваться.

— У меня нет настроения радоваться.

— Ты вошёл в лучшие десять процентов класса.

— Большая хренова разница.

— Не может быть всё так плохо, правда?

— Знаешь, жизнь нелегка для всех.

— Жизнь нелегка для всех.

— Но для одних она сложнее, чем для других. Я ненавижу свою жизнь.

— Было дело. Прошёл через это.

— Сомневаюсь. Ты не знаешь, каково это — чувствовать себя уродом. Ты не знаешь, каково это — знать, что ты не вписываешься и никогда не впишешься. И что все будут ненавидеть тебя, если узнают правду о тебе.

И тут я понял, о чём он говорит. И я решил просто довериться ситуации. Не знаю почему, но это не чувствовалось храбрым или чем-то подобным; это было… ну, нормальным.

— Большинство людей не знают этого обо мне, потому что я не люблю развешивать вывески, и я довольно закрытый человек, поэтому только моя семья и самые близкие друзья знают, но я гей.

— Ты? Аристотель Мендоса?

— Ага.

Он перестал плакать. — Ты какой-то ангел, посланный мне Богом или что-то в этом роде? Я тоже гей. Но, думаю, ты догадался об этом по тому, как я говорил. И я никому никогда не говорил. Никому. Ты первый человек, которому я это сказал.

— Ты первый человек, которому ты когда-либо это сказал? Ну, полагаю, это большая честь для меня — но эту честь следовало бы отдать твоим самым близким друзьям.

— Нет.

— Почему нет?

— А что если они меня возненавидят, после того как я им расскажу? Тогда у меня никого не останется.

— Но Елена и Хектор — твои лучшие друзья. Я всегда вижу вас вместе в школе.

— Они мои лучшие друзья. Они мои лучшие друзья с самого детства.

— Я не думаю, что они тебя возненавидят.

— Ты этого не знаешь.

— Ты прав. Но я не думаю, что я не прав. А что, если я не прав, и они не захотят иметь с тобой ничего общего — разве ты не захочешь знать, что они не стоят того, чтобы с ними общаться? Хулио, никогда не недооценивай людей, которые тебя любят. Расскажи им.

— Я не могу.

— Да, можешь. Нравится тебе это или нет, тебе придётся научиться быть смелым. Они здесь?

— Да, они внутри танцуют.

— Я пойду внутрь, и приведу их сюда. Слушай, я прикрою тебя. Я никуда не денусь. Я буду прямо здесь. Хорошо?

— Хорошо, — сказал он. Он просто кивал. — Хорошо, я могу просто покончить с этим.

Я зашёл внутрь и увидел Елену и Хектора. — Хулио хочет поговорить с вами.

— Что-то случилось? С ним всё в порядке?

— С ним всё в порядке. Ему просто нужно поговорить со своими друзьями. — Я наклонил голову, и они последовали за мной на улицу.

— Хулио, это твои друзья. Поговори с ними.

— Что случилось, Хулио? Ты плачешь. Что случилось?

— Всё.

— Что, Хулио? Расскажи нам, что случилось.

— Просто я не знаю, как сказать вам, что я… я гей. — И он опустил голову. Я понял, что его слёзы были от невыразимого стыда.

— О, Хулио, почему ты нам не сказал? — Елена протянула к нему руки и обняла его. А Хектор обнял их обоих — и они все плакали. — Всё в порядке, кому какое дело? Мы твои друзья. Разве ты не знаешь, что это слово значит?

— Мне жаль. Я боялся.

— Боялся, что мы тебя не будем любить? — Елена посмотрела на него таким взглядом. — Мне следует выпороть тебя за то, что ты нам не доверял. Мне действительно следует.

— И мне тоже, — сказал Хектор.

— Простите меня. Ари сказал, что мы никогда не должны недооценивать людей, которые нас любят. И он был прав.

— Мы прощаем тебя, — сказала Елена. — Давай отпразднуем. Это вечеринка по случаю каминг-аута!

На лице Хулио появилось ужасное выражение. — Я шучу, — сказала Елена. — Мы не заставим тебя делать какие-либо публичные заявления. — Она повернулась ко мне. — Ты полон сюрпризов. За всё плохое, что я когда-либо говорила о тебе, за всё плохое, что я когда-либо думала о тебе — прости меня, Ари. Я . — Она поцеловала меня в щёку. — Я буду любить тебя за это вечно.

— Вечность — это долго, Елена.

— Я знаю, что значит «вечность», Аристотель Мендоса.

Я смотрел, как они ушли, смеясь и шутя. Я был счастлив.

Я собирался зайти внутрь, чтобы присоединиться к вечеринке, как вдруг увидел, что Данте идёт ко мне. — Ты опять грустишь, мальчик?

— Нет. Я Ари. Я отмечаю тихо. Посмотри на звёзды, Данте. Даже сквозь смог от огней, ты всё ещё можешь их видеть.

Он взял меня за руку. Он повёл меня в угол двора, где мы могли спрятаться за большим кустом. Он поцеловал меня.

— Я никогда не мечтал о том, что лучший выпускник когда-либо поцелует меня.

Данте улыбнулся. — Я никогда не мечтал, что муза Кассандры поцелует меня в ответ.

— Может быть, жизнь состоит из того, о чём мы никогда не мечтали.

Я задавался вопросом, буду ли я всю жизнь прятаться за кустом и целовать мужчин. Я задавался вопросом, научусь ли я когда-нибудь перестать портить себе праздник.

ВЕЧЕРИНКА ВСЁ ЕЩЁ ПРОДОЛЖАЛАСЬ. Но мы решили сбежать. — Пойдём к нам, — сказала Кассандра. Данте запрыгнул в мой грузовик. Кассандра и Джина запрыгнули в машину Джины. Сьюзи запрыгнула в машину Крикета. А мы пригласили Хектора, Елену и Хулио, и они последовали за нами в пустыню, в то место, которое принадлежало мне и Данте, и которое мы теперь разделяли с теми, кого мы называли друзьями.

Кассандра принесла бумбокс, нашла хорошую радиостанцию, и мы слушали музыку и танцевали. Я представил Елену Сьюзи. — Вы понравитесь друг другу. Вы обе умеете писать слово «феминизм» по буквам.

— Да, Ари, но а ты? — Елена умела строить такие серьезные взгляды, что могли тебя заткнуть за .

— Видишь, Сьюзи? , которая тебе .

И мы рассказали Елене, Хектору и Хулио о Крикете.

Елена была в восторге. — Ты тот самый Крикет? Ты наш герой.

Крикет был скромным человеком. — Я ни для кого не герой.

— У тебя нет права голоса в этом вопросе, — сказала Елена.

И мы начали скандировать: — Мы любим Крикета! Мы любим Крикета! — Думаю, никто никогда по-настоящему не отмечал его жизнь. В

На радио играла медленная любовная песня. Мы с . А Данте, будучи Данте, спросил Хулио: — Ты когда-нибудь танцевал с другим парнем?

И Хулио покачал головой. — Ну, сейчас вот станцуешь. — И он затанцевал с ним. И если кто-то когда-либо носил улыбку на миллион долларов, то это был Хулио.

Мы танцевали. Мы все танцевали в пустыне. Мы танцевали в пустыне, которую я любил. Мы танцевали до восхода солнца. И на рассвете солнце светило на лица людей, которых я любил. Все они, они зажгли мир.

Выпускной. Это означало, что что-то начинается. Двигатели гонки ревели у нас в ушах. На старт, внимание…

МЫ С ДАНТЕ ХОДИЛИ КУПАТЬСЯ каждый день после окончания школы. Целую неделю мы были вдвоём. Мы тусовались в Мемориальном парке, напротив его дома. Он учил меня нырять. — Просто посмотри на меня, ты поймёшь. — Мне было всё равно, пойму ли я. Я пытался запомнить каждое его движение, чтобы всегда помнить.

После купания мы лежали на траве в Мемориальном парке. Под тем деревом, которое мы так и называли — «наше дерево». — Помнишь ту летнюю художественную стипендию в Париже?

— Я как раз об этом думал на днях.

— Ну, я получил её. Я получил одну из стипендий. В Парижскую школу изящных искусств.

Я подпрыгнул в воздух, сжимая кулак. — Дааа! — Я обнял его. — О, Данте! Я так чертовски горжусь тобой. Вау! Это потрясающе! Вау, Данте! Это чертовски потрясающе!

Но казалось, Данте был совсем не в восторге. — Я откажусь от неё.

— Что?

— Я откажусь от неё.

— Но ты не можешь.

— Да, могу.

Он поднялся с травы и направился к своему дому. Я пошёл за ним. — Данте?

Я следовал за ним в его комнату.

— Данте, ты получил эту уникальную стипендию для обучения в международной программе Парижской школы изящных искусств, и ты не поедешь? Ты сошёл с ума?

— Конечно, я не поеду. Мы проведём лето вместе, прежде чем я уеду в сентябре.

— А что говорят твои родители?

— Они говорят, что я бросаю уникальную возможность, которая даст мне шанс развить своё искусство и получить преимущество, если я действительно хочу добиться успеха как художник.

— И я согласен с ними.

— А как же мы?

— Мы? Мы всё те же. Мы всё ещё Ари и Данте. Что изменится?

— Ты не будешь скучать по мне?

— Конечно, я буду скучать по тебе. Не будь глупым. Но ты не можешь сказать «нет» этому — не из-за меня. Я не позволю тебе.

— Так тебе всё равно, что мы не проведём вместе наше последнее лето?

— Кто говорит, что мне всё равно? И кто говорит, что это наше последнее лето?

— Тебе лучше, чтобы я был в Париже, чем здесь, с тобой?

— Я бы так не сказал. Не говори так. Я хочу, чтобы ты поехал, потому что я люблю тебя. Это поможет тебе стать тем, кем ты всегда хотел быть — великим художником. И я не стану этому мешать.

— Значит, ты хочешь, чтобы я поехал.

— Да, я хочу, чтобы ты поехал.

Я никогда не видел такого разочарования и боли на его лице. — Я думал, ты хочешь провести лето со мной. Со мной, Ари.

— Я хочу, Данте.

— Хочешь?

— Данте…

Выражение его лица — он был так ранен. Я посмотрел ему в глаза. Он ничего не сказал. Он отвернулся от меня и вошёл в свой дом.

Я спустился по лестнице и вышел за дверь. Я чувствовал себя потерянным — и потом сказал себе: Он успокоится. Он всегда успокаивается.

Я ПЫТАЛСЯ ЗВОНИТЬ ДАНТЕ КАЖДЫЙ ДЕНЬ в течение недели. Каждый день я звонил. — Он не хочет с тобой разговаривать, — сказала миссис Ки.

— Я понимаю.

— Ари… — Она начала что-то говорить, потом вздохнула. — Мы с Сэмом скучаем по тебе. Я просто хотела сказать это.

Я кивнул в трубку телефона — но ничего не смог сказать.

Я перестал звонить. Прошла неделя. Потом ещё одна.

Он не звонил.

МОЯ МАМА СТОЯЛА В ДВЕРЯХ моей спальни. — У тебя гость, — сказала она.

Я непонимающе посмотрел на неё.

— Данте. Он сидит на крыльце. Он хочет поговорить с тобой.

Я сел рядом с ним на крыльцо. — Привет, — сказал я.

— Привет, — сказал он.

И затем повисла долгая тишина.

— Я не хотел так сильно срываться, Ари. Я правда не хотел. И мне жаль, что я не отвечал на твои звонки. Мне было очень плохо без тебя. Но я подумал, что это расставание — это хорошо. Мы действительно не будем так же тесно связаны, когда начнём учиться в колледже — и, может быть, хорошо, что мы привыкнем к этому расставанию. Я имею в виду, к началу нового семестра мы привыкнем жить своей жизнью. Не так ли?

Я кивнул.

— Ари, у нас с тобой нет будущего.

Я покачал головой. — Нет, есть, Данте. Просто это не то будущее, которое ты себе представлял.

— Ты имеешь в виду, что мы можем просто быть друзьями? К чёрту это.

И снова между нами повисла долгая тишина. И в тот момент я почувствовал, что мы — два незнакомца. Два незнакомца, которые живут в разных районах, разных городах, разных странах. Я не знаю, как долго мы там сидели — но довольно долго.

И тут я услышал голос Данте: — Я уезжаю в Париж завтра.

— Хорошо, что ты едешь. Это хорошо. Это прекрасно.

Он кивнул. — Я хотел поблагодарить тебя, Ари. За всё.

Смешно. Данте всегда был мальчиком, полным слёз. Сейчас в нём не было слёз. Но я никак не мог сдержать своих.

Он посмотрел на меня. — Я не хотел тебя обидеть.

Я остановился, глубоко вздохнул и посмотрел на его прекрасное лицо, которое всегда будет прекрасным. — Знаешь что, Данте? Когда ты обижаешь кого-то, ты не можешь сказать, что не хотел.

Он встал и пошёл по тротуару.

— Не уходи так просто, Данте. Мне ещё нужно тебе кое-что сказать.

— Что?

— Я люблю тебя. — А потом я прошептал: — Я люблю тебя.

Он обернулся и посмотрел в мою сторону — но не смог посмотреть на меня. Он просто смотрел на землю. А потом посмотрел на меня. Знакомые слёзы текли по его лицу. Слёзы падали как дождь, который обрушивается на пески пустыни во время бури.

Он медленно обернулся и ушёл.

Я СЕЛ, ЧТОБЫ НАПИСАТЬ в своём дневнике. Я смотрел на чистую, новую страницу. Я начал писать имя Данте. Но я не хотел говорить с Данте. Поэтому я отложил дневник, взял блокнот и начал писать стихотворение. Я на самом деле не знал, как писать стихи — но мне было всё равно, потому что мне нужно было написать что-то, чтобы выплеснуть боль. Потому что я не хотел жить с этой болью.

Однажды ты сказал мне: Я вижу тоску.

Ты увидел во мне желание, у которого нет имени.

Ты ушёл. Есть небо и деревья.

Есть собаки и птицы.

Есть воды на этой земле, и они

ждут. Я слышу твой голос: ныряй!

Ты научил меня плавать в бурных водах —

А потом оставил меня здесь тонуть.

ОНИ БЫЛИ ТАМ, КАССАНДРА, Сьюзи и Джина, сидели за моим кухонным столом и пили лимонад.

— Я ему врежу.

— Он полный идиот.

— Он такой же, как все остальные.

— Он не такой, как все остальные, Джина. Он не полный идиот, Сьюзи. И, Кассандра, ты никому не врежешь.

— Но посмотри на себя. Ты — сплошной беспорядок.

— Да, это так. Мне нужно научиться отпускать. Мы всё равно всего лишь дети.

— Ну, может, он ребёнок. Но ты — нет.

— Может, просто сходим в кино и подумаем о чём-нибудь другом? — И мы так и сделали. Мы сходили в кино. А потом пошли есть пиццу. И мы не говорили о Данте, но он был там. Он был как призрак, который преследовал меня в голове. Но в основном он преследовал моё сердце.

ПРОШЛА НЕДЕЛЯ. МЫ С КАССАНДРОЙ бегали каждое утро. Я проводил время за чтением. Погружение в книгу — неплохой способ провести дни. Я знал, что когда-нибудь боль пройдёт. Я бегал по утрам, читал, разговаривал с Легс, разговаривал с мамой.

У меня было много разговоров с мамой — но я не помнил, о чём мы говорили. Я жил в той грусти, которая лежит за пределами слёз. Я не был совсем уж меланхоличным. Я был скорее апатичным или… как это слово, которому Данте меня научил? А, да, «недомогание». Я чувствовал недомогание.

Больше ничего не оставалось делать — кроме как жить.

Я старался не думать об имени, которое было написано на моём сердце. Я старался не шептать его имя.

Я ПРОСНУЛСЯ ОТ ЗВУКА льющегося дождя. Я пил кофе, когда зазвонил телефон. Я услышал голос миссис Ки. Она сказала, что Данте оставил мне несколько вещей. Я почти забыл, какой у неё приятный голос.

К тому времени, как я добрался до дома Кинтанов, дождь прекратился. Миссис Ки сидела на ступеньках крыльца и разговаривала с Софоклом.

— О чём вы с ним разговариваете?

— О разных вещах. Я как раз рассказывала ему о том дне, когда ты спас жизнь его брата.

— Будет ли тест?

— Как всегда, умник.

Она передала мне Софокла. — Мне нужно кое-что тебе дать. Я сейчас вернусь.

Я взял Софокла на руки. Я смотрел в его глубокие, любопытные чёрные глаза. Он был спокойным ребёнком. Он был счастлив просто существовать, и, казалось, понимал, что происходит вокруг него, хотя я знал, что это не совсем так. Он всегда был милым, когда был у меня на руках. Но он капризничал, когда его держал Данте. Я не знал, почему.

Сэм и миссис Ки вышли из дома, неся картины. Миссис Ки несла картину, которую нам подарила Эмма, а я не мог как следует разглядеть картину, которую вынес мистер Ки. Судя по её размеру, это была картина, над которой Данте работал в своей комнате. Он завернул её в старое одеяло, чтобы защитить.

— Мы скучали по тебе. — Сэм улыбнулся мне. — Дай-ка я положу это в кузов твоего грузовика. — Он поднялся обратно по ступенькам, взял другую картину и положил её на переднее сиденье. Он подпрыгнул обратно наверх по ступенькам, и в тот момент я клянусь, это было как смотреть на Данте. Он взял Софокла на руки. — Этот малыш растёт.

— Он скучает по Данте?

— Не думаю. Но ты-то скучаешь, правда?

— Думаю, это написано у меня на лице.

Миссис Ки передала мне письмо. — Он оставил это для тебя. — Она посмотрела на меня и тихо покачала головой. — Мне так не нравится видеть тебя таким грустным, Ари. У Данте был такой же вид до того дня, как он уехал в Париж. Он так и не рассказал нам, что произошло между вами двумя.

— Я на самом деле не понимаю, что произошло. Думаю, он просто… я не знаю… просто… о, чёрт, я действительно не знаю. Послушайте, мне пора идти.

Миссис Ки проводила меня к грузовику.

— Ари, не пропадай. Мы с Сэмом очень любим тебя. И если тебе когда-нибудь что-нибудь понадобится…

Я кивнул.

— Что бы ни случилось между вами — помни, что Данте любит тебя.

— В последний раз, когда я его видел, это так не ощущалось.

— Я не думаю, что ты действительно в это веришь.

— Я не знаю, во что я верю.

— Иногда путаница лучше, чем уверенность.

— Я не совсем понимаю, что это значит.

— Запиши это — и подумай об этом. — Она поцеловала меня в щёку. — Передай мою любовь Лилли. Скажи ей, чтобы она не забыла о нашем ужине завтра вечером.

— Данте думал, что когда вы ужинаете с моими мамой и папой, вы только и делаете, что говорите о нас.

— Данте был неправ в этом. Он неправ во многом.

Когда он влюбился в меня — был ли он прав в этом? Этого я хотел спросить её. Но не спросил.

Я всегда хотел встретить любовь, понять её, позволить ей жить внутри меня. Я столкнулся с ней однажды летним днём, когда услышал голос Данте. Теперь я хотел бы никогда не встречаться с ней. Никто никогда не говорил мне, что любовь приходит не навсегда. Теперь, когда она оставила меня, я — пустая оболочка, пустое тело, в котором ничего нет, кроме эха голоса Данте, далёкого и недосягаемого.

А моего собственного голоса не стало.

Я СМОТРЕЛ НА КАРТИНУ, которую Данте написал мне в подарок. Однажды он спросил меня: «Ари, если бы ты мог рисовать, что бы ты нарисовал?» И я ответил: «Меня и тебя, держащихся за руки и смотрящих на прекрасное пустынное небо». На это я и смотрел — на картину, которую я сам себе представлял.

У меня перехватило дыхание.

Я сел на кровать и открыл письмо, которое Данте оставил мне:

Ари,

Я хочу, чтобы ты знал, что я всегда буду любить тебя. Я знаю, тебе больно. Мне тоже больно. Два парня, которые очень страдают. Я хотел остаться с тобой навсегда. Но мы оба знали, что это невозможно. Ты думаешь, что тебя трудно любить. Но это не так. Это я тот, кого трудно любить. Я прошу о том, что невозможно. Мне немного стыдно за то, как я всё это закончил — за то, как я закончил историю Аристотеля и Данте. Ты думаешь, я всегда знаю, что сказать — но это неправда. Когда я уходил от тебя, ты сказал: «Я люблю тебя». Я тоже люблю тебя, Ари. Я не знаю, что делать — и я не знаю, что я делаю. Я знаю, что разбил тебе сердце. Но я разбил и своё. Ари, я знаю, что не могу тебя удержать. Но я просто не знаю, как отпустить. Поэтому я ушёл — не потому, что я не любил тебя, а потому что я не научился искусству отпускать с какой-либо грацией или достоинством. Не думаю, что когда-нибудь ещё полюблю кого-то настолько прекрасного, как ты.

Данте

Я перечитывал записку снова и снова.

И тогда я понял, что мне нужно сделать.

Я позвонил Кассандре, Сьюзи и Джине — и попросил их прийти ко мне домой.

Все трое смотрели на картину. — Это потрясающе, — сказала Кассандра.

Сьюзи и Джина просто кивнули.

— Позвольте мне кое-что спросить.

Кассандра приняла свой лучший английский акцент. — Ну, в самом деле, спрашивать никогда не вредно, дорогая. Но не ожидай приятного ответа.

— Ты просто пытаешься заставить меня улыбнуться.

— Получилось ведь.

— Что вы видите, когда смотрите на эту картину?

Сьюзи пожала плечами. — Это вопрос-ловушка? Я вижу вас с Данте, держащимися за руки и смотрящими в пустыню.

— Это вызывает у вас какие-нибудь ассоциации?

— Кажется, что эти два парня, возможно, любят друг друга, — сказала Джина.

— Именно. Я вижу любовь Данте. И эта любовь направлена в мою сторону. Он написал её для меня. Для меня.

Кассандра кивнула. — Что всё это значит?

— Он меня любит. И он боится меня потерять. Вот что я думаю.

— Так он просто ушёл? Потому что любит тебя? И устраивает всё так, чтобы потерять тебя? Гениально.

— Это слишком больно.

— Отпускать — это так, — сказала Сьюзи. — Кто хочет отпускать, когда любишь кого-то?

— Но ты же должна была знать, что это не навсегда. — Иногда я ненавидел жестокую честность Джины.

— Кому какое дело до вечности?

— Данте отпустил. Может быть, тебе тоже пора отпустить, Ари.

— Данте отпустил? Чёрта с два. Я еду в Париж.

— ВОЗМОЖНО ЛИ ПОЛУЧИТЬ паспорт за две недели?

— Думаю, да. Это дороже. Но да, почему ты спрашиваешь?

— Я еду в Париж.

Я пытался понять выражение лица моей матери. — Ты уверен?

Я кивнул.

— Ладно.

— Это всё, что ты можешь сказать?

— Я не выношу это выражение боли на твоём лице. И я не думаю, что оно скоро исчезнет. У вас с Данте есть какие-то нерешённые вопросы. Я не уверена, что это правильно. И если это правильно, то, возможно, это неподходящее время. И я не говорю, что это неправильно. Как ты недавно напомнил мне, это твоя жизнь. Но я знаю лучше, чем кто-либо, что ты не можешь всё исправить.

— Мам, я не верю, что мы с Данте не исправны.

Моя мама долго смотрела на меня. Затем она улыбнулась. — Посмотри на себя, Ари: ты больше не боишься любить.

Она провела пальцами по моим волосам. — Почему бы нам с тобой не сходить в паспортный стол? И давай купим тебе билет в Париж. К счастью, твой отец оставил тебе немного денег. А дом твоей тёти Офелии поможет тебе оплатить учёбу, когда мы его продадим. Аспирантуру тоже, если ты решишь, что хочешь этого. Хотя я не уверена, что твой отец и Офелия мечтали, что будут оплачивать твою поездку на другой конец света ради какого-то парня.

— Он не просто какой-то парень, мам. Это Данте Кинтана.

ВЕЧЕРОМ Я НЕ ПОЕХАЛ к Кинтанам на машине. Я пошёл пешком. Днём прошёл сильный ливень, и на улице было прохладно, улицы всё ещё текли дождевой водой. Я вдохнул запах дождя и подумал о том дне, когда мы с Данте пошли гулять после дождя — и о том, как тот день изменил направление нашей жизни. Казалось, это было так давно.

Я позвонил в дверь дома Кинтанов.

Сэм открыл мне дверь. — Привет, Ари, — сказал он, с той же доброй и знакомой улыбкой на лице. Он обнял меня. — Заходи.

Миссис Ки сажала Софокла рядом с собой на диван.

— Я понимаю, ты решил поехать в Париж.

— И я понимаю, что вы с ним долго обсуждали это за ужином вчера вечером с моей мамой.

Миссис Ки рассмеялась. — Я бы не назвала это долгим. У нас были и другие темы для разговора.

— Да, — сказал я. — НЛО.

Улыбка Сэма — в тот момент он был очень похож на Данте. Хотя, я уверен, что всё было наоборот.

— Ты уверен в этом?

— Да.

Я чувствовал, что миссис Ки пытается сказать что-то правильное — или, по крайней мере, пытается не сказать ничего неправильного. — Часть моего сердца разрывается за вас обоих. Данте может быть очень упрямым и непредсказуемым. Он весь состоит из эмоций, и иногда его прекрасный интеллект вылетает в окно. Он был твёрдо намерен провести лето с тобой.

— У Данте много прекрасных качеств, но он не бескорыстен. А ты, Ари, бескорыстен. Я знаю, что ты хотел провести лето с ним так же сильно, как и он. Он видит, как сильно он тебя любит, но забывает увидеть, как сильно ты любишь его. Он не понимает, как сильно ты заботишься о нём, потому что ты заботишься по-другому.

— У нас есть нерешённые дела. Я должен уметь сказать себе, что сделал всё, что мог. Я знаю, что велика вероятность того, что мы с Данте однажды расстанемся — потому что мы молоды. Но я думаю, что я должен иметь право голоса в том, когда это должно произойти. И я говорю: не сегодня.

Миссис Ки качала головой. — В этом мире очень мало людей, которые могут выжать из меня слёзы, Аристотель Мендоса. И ты оказываешься одним из них.

— Это, пожалуй, одна из самых приятных вещей, которые мне когда-либо говорили.

— Посмотри на себя. Посмотри на себя. — Её голос мог быть одновременно твёрдым, упрямым и добрым. — Когда я впервые увидела тебя в этом доме, ты почти ничего не говорил — застенчивый и неуверенный в себе. Скажи мне, когда ты стал мужчиной?

— Кто говорит, что я стал?

— Я говорю, — сказала она. — Но даже так, ты не знаешь Париж.

— Я договорился, чтобы ты остановился у нашего друга Джеральда Маркуса. Он американец, который сделал Париж своим домом. Когда-то он был моим наставником, и он добрый и щедрый человек. Я уже поговорил с ним, и он очень рад принять тебя в качестве гостя в своей квартире. И он даже предложил забрать тебя из аэропорта. Он будет держать табличку с твоим именем, когда ты прилетишь в аэропорт. Я понимаю, у тебя есть план. — сказал Сэм.

— Есть. — Я протянул конверт. — Не могли бы вы позвонить Данте и прочитать ему это? В нём нет ничего личного. Там просто указаны дата, время и место, где я прошу его встретиться со мной.

Миссис Ки взяла конверт у меня. — Я позабочусь об этом.

Я кивнул. — Я не знаю, как вас благодарить. Я правда не знаю. Потеря Данте — это не просто потеря Данте. Это ещё и потеря вас. — Я почувствовал, как знакомые слёзы текут по моему лицу. — Извини. Я имею в виду, я ненавижу, что научился плакать. Я просто ненавижу это.

— Тебе никогда не следует стыдиться своих слёз. Сэм плачет всё время. Мы любим Данте. И мы с Сэмом любим тебя тоже. Это никогда не изменится. То, что происходит между тобой и Данте, это между тобой и Данте. Ты всегда будешь желанным гостем в этом доме. И никогда не уходи от нас, Аристотель Мендоса.

— Не уйду, — сказал я. — Обещаю.

МОИ СУМКИ БЫЛИ СОБРАНЫ, И я ждал, когда Сэм заберёт меня в аэропорт. У моей мамы была улыбка на лице. — Ты никогда не летал на самолёте, правда?

— Нет. Никогда.

Она дала мне две таблетки. — Эта от укачивания — на всякий случай. А если тебе станет неспокойно, и ты начнёшь заполнять свой занятый ум мыслями, которые не принесут тебе ничего хорошего, кроме как доведут до нервного срыва, тогда прими эту. Она сразу усыпит тебя. Это одиннадцатичасовой перелёт.

— Мам, ты такая мама.

— Спасибо. Это одно из того, в чём я хороша.

Пока мы стояли на крыльце, машина Джины подъехала к дому. И три чемпионки равноправия вышли из машины. — Мы поймали тебя как раз вовремя. Мы должны были обнять тебя на удачу.

— Я вас не заслуживаю. Я никого из вас не заслуживаю.

— Ты нас не заслуживаешь? Иногда я думаю, что ты вообще ничего не усвоил. Просто заткнись. Хорошо, что тебе пора на самолёт, а то я бы сейчас тебе врезала.

Моя мама покачала головой. — Ты должен любить этих девушек.

В этот момент машина Сэма подъехала к дому.

Я обнял свою мать. — Que Dios me lo cuide[36], — прошептала она. Она перекрестила меня.

Сьюзи и Джина ещё раз обняли меня. В их глазах было так много надежды и любви. Я возьму их надежду с собой. Прямо в Париж.

Кассандра посмотрела мне в глаза. — Больше ничего не нужно говорить, кроме как я люблю тебя.

— Я тоже люблю тебя, — сказал я.

Когда мы отъезжали, я спросил Сэма: — Где бы мы были без женщин?

— В аду, — ответил Сэм, — вот где бы мы были.

В аэропорту Сэм помог мне с багажом. У меня был чемодан и рюкзак. Он протянул мне конверт. — Вот вся необходимая информация. — Конечно, по дороге в аэропорт он дважды проверил маршрут. И он сказал мне как минимум три раза, что Данте знает, где и когда мы должны встретиться. А я всё время напоминал ему, что именно я назначил время и место, и я вряд ли забуду. Он волновался больше, чем я.

Он обнял меня. — И передай привет Данте. И, Ари, что бы ни случилось, всё будет хорошо.

Я думал, что немного испугаюсь во время своего первого полёта — но я был скорее взволнован, чем напуган. У меня было место у окна, и когда самолёт взлетел, у меня возникло неприятное чувство внизу живота — и мимолетный момент страха. А потом спокойствие летних облаков подарило мне ощущение умиротворения. Весь полёт я смотрел в окно. Должно быть, я был очень погружён в то, что видел, потому что казалось, что мы приземлились сразу после взлёта.

Мне было несложно найти выход на мой рейс в Париж. Я становился всё более и более взволнованным. Я имею в виду, как маленький ребёнок. У меня была небольшая стыковка, и вскоре я уже отдавал свой паспорт и билет, садясь в самолёт.

У меня было место у прохода, что было идеально. Думаю, я чувствовал, что сидеть у окна и смотреть на темноту может быть немного страшно. Я наблюдал, как садились пассажиры, некоторые смеялись, некоторые нервничали. Некоторые говорили по-английски, некоторые по-французски. Вскоре после взлёта нам подали ужин. Мне принесли миниатюрную бутылочку вина к ужину. Я съел курицу и пасту, но не почувствовал вкуса. Вино я выпил.

Я был беспокойный и думал обо всём, и превращал себя в нервного человека. Я решил последовать совету матери и принять таблетку, которая, по её словам, поможет мне уснуть. И следующее, что я помню, — это то, как женщина рядом со мной будила меня. — Мы сейчас будем садиться, — сказала она.

Я почувствовал, как бьётся моё собственное сердце.

Париж. Я был в Париже.

Многие люди выглядели раздражёнными, проходя таможню, но, должно быть, они были опытными путешественниками. А мне прохождение таможни показалось интересным. Было так много людей, и аэропорт был огромный. И я чувствовал себя таким маленьким — но почему-то совсем не боялся. Но, Боже, я был бодр. Я имею в виду, я был очень бодр и любопытен ко всему, что видел. Париж. Я был в Париже. Мне было несложно понять, что и куда делать. Я просто шёл за всеми. Однажды я запутался, но женщина, которая сидела рядом со мной в самолёте, заметила выражение растерянности на моём лице. — Сюда, — сказала она. У неё был приятный французский акцент.

После того, как я прошёл таможню, я вышел в зону встречи пассажиров. Там был пожилой джентльмен, держащий табличку с моим именем. — Я Ари, — сказал я.

— Я Джеральд. Добро пожаловать в Париж.

Джеральд выглядел как видный, обеспеченный пожилой джентльмен с глазами и улыбкой гораздо более молодого человека. Он был общительным и дружелюбным, и я был рад этому, потому что он заставил меня чувствовать себя спокойно. Джеральд провёл со мной тренировочную поездку в Лувр и обратно, чтобы я не заблудился. Но метро было несложно освоить. Совсем несложно. Я не чувствовал себя таким дезориентированным, как думал. Джеральд сказал, что я прирождённый. Он повёл меня в хорошее кафе на обед. Он заказал вино. Я сказал ему, что я ещё не достиг возраста, когда можно пить алкоголь.

— Американская чепуха. Американцы могут быть такими нелепыми. Я не скучаю по своей стране. Ни капли.

Было приятно выпить бокал вина в кафе на открытом воздухе. Все были такие живые. «Взрослые» — подходящее слово. — Как вы оказались в Париже, Джеральд?

— Я очень рано вышел на пенсию. Я из обеспеченной семьи. Я хлебнул горя — но всегда страдал в комфорте. — Он рассмеялся над собой. — Я приехал в Париж и остался на несколько месяцев. Я встретил мужчину. Он стал моим любовником. А потом он бросил меня ради другого мужчины. Ещё одного американца, если уж на то пошло. В довершение всего, он был почти моего возраста. Не то чтобы я сильно из-за этого переживал. Не думаю, что я сильно его любил. Он был отнюдь не моим интеллектуальным равным. И это, кстати, никак не связано с возрастом.

— Так что, после того, как мой роман закончился, я остался. Моя настоящая любовь — это город. Теперь это мой дом. Как-то с того момента, как я сюда приехал, это почувствовалось как дом.

— Вы никогда не скучаете по Америке?

— Нет. Иногда я скучаю по преподавательской работе. Я скучаю по общению с молодыми, амбициозными и блестящими умами. Как у Сэма. Я руководил его диссертацией. У него была страсть к поэзии. Ах да, и он был добрым. Самый добрый человек, которого я когда-либо встречал. Он и его чудесная жена, Соледад. Они были такими живыми, и я думаю, что половина их преподавателей им завидовала. Сэм был одним из моих любимых учеников. Я знаю, что мы не должны выделять любимчиков, но мы всего лишь люди. Я встретил Данте, когда он впервые приехал в Париж. Он так похож на них обоих. Талантливый.

Я кивнул.

— Я понимаю, что ты на задании.

— Да.

— Любовь в твоём возрасте — это редкость. Ты слишком молод, чтобы понимать, что чувствуешь. И слишком молод, чтобы понимать, что делаешь. Но это всё к лучшему. Любовь в любом возрасте — это редкость. Она не становится легче, когда ты становишься старше. Никто не знает, что он делает, когда дело доходит до любви.

Это заставило меня захотеть улыбнуться. Он спросил меня о моих родителях. Я рассказал ему, что недавно потерял отца. Мы долго говорили. Мне очень понравился Джеральд. Он был интересным, он умел поддерживать беседу и слушать, и в нём было что-то очень подлинное. После этого мы пошли гулять. И я понял, почему Джеральд любил Париж. Здесь были широкие бульвары, высаженные деревьями, и тротуары, переполненные людьми, сидящими, пьющими кофе и разговаривающими друг с другом или просто думающими в одиночестве.

Город любви. «Любовь» — такое странное слово. Вы действительно не найдёте её определения ни в одном словаре.

— Есть ли какое-нибудь место, куда бы ты хотел пойти? Я уверен, что есть много вещей, которые ты хотел бы увидеть. Нет ничего постыдного в том, чтобы вести себя как турист, когда ты впервые приезжаешь в Париж.

— Первый раз может оказаться последним.

— Ерунда. Ты когда-нибудь вернёшься.

— Я здесь сейчас — вот что важно.

Джеральд похлопал меня по спине. — Это достойно восхищения — проехать так далеко. Он должен… — Он остановился. — Я хотел сказать, что Данте должен быть очень достойным молодым человеком. Но, возможно, это ты достойный восхищения.

— Возможно, мы оба достойны восхищения, но я думаю, что я родился с дурацким сердцем.

— Какое прекрасное и трогательное замечание.

Это смутило меня. Он заметил это и сменил тему. — Мы просто можем погулять. Париж — это город, который познаётся, прогуливаясь по его улицам.

— Я хотел бы увидеть Эйфелеву башню. Возможно ли это?

— Конечно. Вот сюда.

Прогуливаясь по улицам незнакомого города, я чувствовал себя картографом.

Когда мы вышли из метро и направились к Эйфелевой башне, я указал вперёд.

Я увидел море людей в парке — и большинство из них держали плакаты. Вдалеке виднелась Эйфелева башня. Я никогда раньше ничего подобного не видел. — Что происходит, Джеральд?

— О да, я забыл. Возможно, это была не лучшая идея — прийти сюда сегодня. Это акция протеста «лежачего». Они привлекают внимание к тому факту, что так много людей умирает — а правительство, кажется, плевать хотело. Надеюсь, это тебя не расстроит.

— Нет, нет, всё нормально. Это потрясающе. Невероятно. Это одна из самых удивительных вещей, которые я когда-либо видел.

Я смотрел на море людей, когда мы приближались всё ближе и ближе. Тысячи людей. Тысячи. Я подумал о Кассандре, Сьюзи и Джине. Если бы они были здесь, они бы присоединились к протесту. Я никогда не видел, никогда не мечтал увидеть ничего подобного. — Они такие прекрасные. Боже, они такие прекрасные.

Джеральд обнял меня за плечо. — Ты напоминаешь мне меня самого в молодости. Ты не потерял свою невинность.

— Во мне нет ничего невинного.

Джеральд просто покачал головой. — Ты не можешь быть более неправым. Старайся сохранить эту невинность как можно дольше. С возрастом мы становимся циничными. Мир изнашивает нас. Мы перестаём бороться.

— Вы ведь не перестали бороться, правда?

— Я борюсь здесь. — Он постучал себя по виску. — Теперь твоя очередь бороться за себя. Бороться за тех, кто не может. Бороться за всех нас.

— Почему мы всегда должны бороться?

— Потому что мы цепляемся за способы мышления, которые даже не заслуживают названия «мышление». Мы не знаем, как быть свободными, потому что не знаем, как освободить тех, кого мы порабощаем. Мы даже не знаем, что делаем что-то подобное. Возможно, мы думаем, что ценность нашей собственной свободы меньше, если она есть у всех остальных. И мы боимся. Мы боимся, что если кто-то захочет то, что у нас есть, они заберут что-то, что принадлежит нам — и только нам. Но кому принадлежит страна? Скажи мне. Кому принадлежит земля? Мне хотелось бы думать, что когда-нибудь мы поймём, что земля принадлежит всем нам. Но я не доживу до этого дня.

В его голосе была грусть. Это было больше, чем просто грусть — это была усталость, боль, голос человека, чьи мечты медленно, медленно забирали у него. Я задумался, случится ли это и со мной. Задумается ли мир отобрать у меня надежду — вырвать её из меня? Мои мечты только-только зарождались. Боже, я надеялся, что смогу сохранить свою надежду, свои мечты.

Я посмотрел на всех этих людей, выступающих, пытающихся сделать свои голоса слышными среди всего шума. Бунтовать против затухания света. Это было одно из любимых стихотворений Данте. Данте.

— Что написано на плакатах?

— «Sida La France doit payer». ACT UP-Paris. Ты знаешь ACT UP?

— Да.

— Слова означают: «СПИД: Франция должна заплатить».

— Что именно это значит?

— Если мы игнорируем что-то, то мы заплатим цену. Правительства любят игнорировать то, что неудобно. Никто ничего не выигрывает, притворяясь, что этого нет. Мы все страдаем от этого. Пандемия СПИДа призывает наших лидеров помочь, инвестировать в поиск лекарства. Чтобы руководить, нужно сострадание. Некоторые наши политики заботятся. Большинство — нет. А некоторые даже не притворяются, что заботятся.

Я кивнул. Мне понравился Джеральд. Казалось, он знал, кто он есть. — Тот человек там. Он держит плакат. Что там написано?

— «СПИД забрал моего возлюбленного. Франция знает его как номер. Я знал его как человека, который был центром моего мира».

— Я хочу поговорить с ним. Вы переведёте для меня?

Джеральд кивнул. — Конечно.

Я подошёл к мужчине. Он был молод. Старше меня — но молод. — Скажите ему, что любить перед лицом всей этой смерти — это прекрасная вещь? Скажите ему, что он очень смелый?

— Excusez-moi, monsieur. Mon jeune ami américain voulait que je vous dise quíl pense que cést une belle chose à aimer face à tout ce mourant. Il voulait que je te dise quíl te trouve très courageux.[37]

Мужчина передал свой плакат Джеральду и обнял меня. Он прошептал по-английски: — Мы все должны научиться быть смелыми. Мы не можем позволить им отнять у нас любовь.

Он отпустил меня. Мы кивнули друг другу. А потом он сказал: — Ты слишком красив, чтобы быть американцем.

Я улыбнулся ему. — Я не уверен, что я американец.

Тот Ари, который был когда-то, не осмелился бы заговорить с незнакомцем в чужой стране. Его больше нет, старого Ари. Я не знаю, где я его оставил — но я не хочу его возвращать.

ОКОЛО ПОЛУДНЯ Я НАПРАВИЛСЯ К ЛУВРУ. Я старался ни о чём не думать. Выйдя на станции Лувр, я направился ко входу в музей — и встал в очередь. Чтобы получить билет в один из самых известных музеев мира, мне потребовалось не больше двадцати минут.

Я посмотрел на часы. Я никогда раньше не носил часов. Это были часы моего отца. Как-то я почувствовал, что он где-то рядом. Это было странное чувство. У меня была карта Лувра, и я следовал ей, и добрался до «Плот "Медузы"». И вот я стою перед этой картиной. Я не был разочарован. Это была огромная картина. «Великолепно» — единственное слово, которое подходит. Я долго смотрел на неё.

Нарисовать это. Привнести в мир произведение искусства, которое может заставить человеческое сердце чувствовать себя живым. Я задумался, каково это — обладать таким даром.

Я посмотрел на часы. Было ровно половина второго. Я стоял перед картиной — и чувствовал себя таким маленьким и незначительным. А потом я почувствовал, что он стоит рядом со мной.

Данте, который всегда опаздывал, был пунктуален. Ради меня.

Я продолжал смотреть на картину. И я знал, что он тоже смотрит на картину. — Я прихожу и смотрю на неё всё время. И думаю о тебе.

— Когда я впервые увидел эту картину в книге, я влюбился в неё. Я не знал, что могу влюбиться в картину. Так же, как я не знал, что могу влюбиться в другого парня.

Мы погрузились в молчание, словно не было слов, чтобы сказать то, что нам нужно было сказать. Я знал, что он хочет извиниться. И я хотел извиниться тоже. Но признавать боль было так не нужно, потому что боли больше не было. И в этот момент не нужно было говорить «Я люблю тебя», потому что иногда это звучало дешево — говорить такую очевидную вещь — поэтому лучше было сохранить молчание, потому что оно было таким редким и таким священным.

Я почувствовал, как он взял мою руку в свою, руку, которая хранила все тайны вселенной, руку, которую я никогда не отпущу, пока не выучу наизусть каждую линию её ладони. Я посмотрел на картину, на выживших после кораблекрушения, борющихся с волнами шторма, изо всех сил пытающихся добраться до берега, где их ждала жизнь.

Я знал, почему я любил эту картину. Я был на этом плоту. Данте был на этом плоту. Моя мать и родители Данте, Кассандра, Сьюзи и Джина, Дэнни и Хулио, мистер Блокер. А также миссис Ливермор и миссис Альвидрес, они тоже были на этом плоту. И те, кто умер слишком рано — мой отец и моя тётя Офелия, брат Кассандры, сын Эммы и Рико, и Камила, все потерянные люди, которых мир выбросил — они были с нами на этом плоту, и их мечты и желания тоже. И если плот рухнет, мы нырнем в воды этого штормового моря — и доберёмся до берега вплавь.

Мы должны были добраться до берега ради Софокла и всех новоприбывших граждан мира. Мы узнали, что мы все связаны, и мы сильнее любого шторма, и мы вернёмся на берега Америки — и когда мы прибудем, мы выбросим старые карты, которые вели нас в жестокие места, полные ненависти, и новые дороги, которые мы нанесём на карту, приведут всех нас в места и города, о которых мы никогда не мечтали. Мы были картографами новой Америки. Мы создадим новую нацию.

Да, мы были сильнее шторма.

Мы так хотели жить.

Мы доберёмся до берега с этим рваным, сломанным плотом или без него. Мы были в этом мире, и мы собирались бороться, чтобы остаться в нём. Потому что он был наш. И однажды слова «изгнание» больше не будет.

Мне было всё равно, что будет с Данте и со мной в будущем. У нас был этот момент, и прямо сейчас я ничего больше не хотел и не нуждался. Я думал обо всём, что мы пережили, и обо всём, чему мы научили друг друга — и о том, как мы никогда не сможем забыть эти уроки, потому что это были уроки сердца, сердце училось понимать это странное, знакомое, интимное и непостижимое слово «любовь».

Данте отвернулся от картины и посмотрел на меня.

Я тоже повернулся к нему. Я скучал по его улыбке. Такая простая вещь, улыбка.

— Поцелуй меня, — сказал я.

— Нет, — сказал он, — ты поцелуй меня.

И я поцеловал его.

Я никогда не хотел прекращать целовать его. Но мы не могли целоваться вечно. — Знаешь, — прошептал я, — я собирался попросить тебя выйти за меня замуж. Но нам не разрешат. Поэтому я подумал, что, может быть, лучше просто пропустить свадебную церемонию и сразу перейти к медовому месяцу.

— Ты решил, куда ты меня возьмёшь?

— Да, — сказал я. — Я подумал, что возьму тебя в Париж. Мы проведём время, записывая наши имена на карте города любви.

Мне потребовалось пять лет, чтобы написать книгу, которую я никогда не собирался писать. Аристотель и Данте пришли откуда-то изнутри меня, и я думал, что закончил с ними. Но они не закончили со мной. Я очень сильно почувствовал, что оставил слишком много несказанного, и я стал очень недоволен «Аристотелем и Данте открывают секреты Вселенной». Как-то это показалось слишком лёгким. Медленно и неохотно я начал допускать мысль о том, чтобы закончить то, что начал. Но что же я оставил несказанным? Я решил, что только написав продолжение, я найду ответ на этот вопрос. И я должен быть честен, это была самая сложная книга, которую я когда-либо писал.

Ничто в этом романе не далось легко, что удивило меня. Временами я чувствовал, что моё сердце воюет само с собой. Я смог закончить только благодаря людям, которые поддерживали меня своей любовью, верой в меня и верой в моё творчество. Я уже говорил об этом, и это стоит повторить: никто не пишет книгу в одиночку. Я хотел бы выразить благодарность тем, кто был рядом со мной во время написания этой книги. Временами казалось, что люди, которые наполнили мою жизнь прекрасной и невозможной привязанностью, были в комнате со мной, пока я писал. Некоторые были рядом со мной почти как призраки. Другие присутствовали тихо, почти молча. А другие были рядом со мной гораздо более «реальными» способами. В основном я слышал их голоса по телефону, в сообщениях и электронных письмах. Написание книги в разгар пандемии меняет многое.

Первым в моем списке благодарностей стоит мой агент, Пэтти Мурсбруггер. За эти годы она стала для меня гораздо больше, чем просто агентом — она стала одной из моих самых близких подруг. Я не знаю, что бы я делал без неё — и не хочу этого узнавать. Поскольку большую часть книги я написал во время пандемии, я обязан выразить благодарность трём людям, которые были частью моей повседневной жизни. Без их присутствия я не знаю, как бы я выжил. Дэнни, Диего и Лиз стали моей семьёй — и той эмоциональной опорой, которая мне была необходима во время написания. Без их присутствия, терпения и любви, я уверен, эта книга не могла бы быть написана. Моя сестра, Глория, всегда была рядом, всегда в моём сердце, всегда стражем, наблюдающим за мной. Она была — и остаётся — моим ангелом-хранителем. В течение прошлого года я мало видел своих друзей, но были моменты, когда я представлял каждого из них в комнате со мной, молча сидящими, пока я писал. Эти имена священны для меня: Тери, Хайме, Джинни, Барбара, Эктор, Энни, Стефани, Альваро, Альфредо, Анджела, Моника, Филипп, Бобби, Ли, Боб, Кейт, Захира и Майкл. Сколько друзей может иметь человек? Столько, сколько может вместить его сердце.

Я считаю важным поблагодарить тех, кто посвятил свою жизнь преподавательской деятельности и образованию, которые являются сердцем этой и любой другой нации. Их присутствие в этой книге — это признание вклада, который они внесли в наше общество, и той разницы, которую они сделали в наших жизнях. В частности, я хотел бы поблагодарить наставников, которые сделали меня тем писателем, которым я являюсь сегодня: Рикардо Агилара, Артуро Исласа, Хосе Антонио Бурсиагу, Дайан Миддлбрук, У.С. ДиПьеро и Дениз Левертов. Я хотел бы особенно поблагодарить Терезу Мелендес, которая была моим наставником, когда я начинал свою карьеру. Именно она первой посоветовала мне стать писателем. Именно она поверила, что у меня есть талант и его следует развивать. У неё было самое доброе сердце и самый острый ум из всех моих наставников — и я благодарен, что она всё ещё в этом мире. Я не думаю, что когда-либо отдавал ей должное в моём становлении как человека и как писателя. Спасибо тебе, Тереза.

Я хотел бы выразить благодарность Дочерям католической Америки и за их работу. Моя мать была гордой участницей, и включая их в свой роман, я чувствую, что отдаю ей дань уважения. Я хотел бы отметить всех мужчин, которые сражались во Вьетнаме. И я чту их, включая их вымышленное присутствие в этом романе. Я хотел бы почтить память всех жертв пандемии СПИДа и всех тех, кто пережил потерю любимых. Как и многие другие, я потерял любимых людей, включая моего брата, Донасиано Санчеса, моего наставника, Артуро Исласа, и близкого друга, Нормана Кэмпбелла Робертсона.

Я также хотел бы поблагодарить своего маленького пса, Чуи, который является самым чудесным существом. Его безграничная привязанность наполняла мои дни своей добротой и безграничной любовью. Он помог мне пережить многие ночи одиночества. Каждый день я полон надежды, которую он мне подарил.

И наконец, я благодарен за работу блестящего редактора, Кендры Левин, которая возвела свою работу в ранг искусства. Она не только замечательный редактор, но и замечательный человек. Сказать, что мне понравилось работать с ней над этой книгой — это слабо сказано. Её работа над этой книгой анонимна — и вся заслуга достаётся мне. Спасибо тебе, Кендра.

в пер. с исп. — «мой любимый»

YMCA — главный хит группы Village People, выпущенный в 1978 году.

Любимый, так будем же верны друг другу… — 'Берег Дувра', Мэтью Арнольд, 1867 г.

ВМС — внутриматочная спираль. Устройство, вводимое в матку женщины и используемое в качестве контрацептива.

Чоло — субкультура, отождествляемая с преступным, антиобщественным поведением и деятельностью банд.

«В мире столько вещей на просторах Земли. Нам бы всем быть счастливыми как короли.» — «Счастливая мысль», Роберт Льюис Стивенсон, 1885 г.

(ориг. UT — University of Texas) — Техасский университет в Остине.

Бисквит

Блюдо, представляющее собой кулёк теста из кукурузной муки с различными начинками внутри (мясной фарш, сыр, фрукты или овощи)

Лос Анджелес

Ассоциация женщин Юга за предотвращение линчевания — женская организация против линчевания афроамериканцев, основанная Джесси Дэниел Эймс в Атланте, штат Джорджия. Туда вступали исключительно белые женщины из Техаса, Луизианы, Оклахомы и Арканзаса.

Все люди короля — роман Роберта Пенна Уоррена, 1946 год.

Холлмарк (Hallmark Cards) — компания, производящая миловидные открытки для разных случаев жизни и всевозможных праздников. Является старейшим и крупнейшим производителем поздравительных открыток в Соединенных Штатах

Холлмарк (Hallmark Cards) — компания, производящая миловидные открытки для разных случаев жизни и всевозможных праздников. Является старейшим и крупнейшим производителем поздравительных открыток в Соединенных Штатах

Острый мексиканский суп с говядиной

Amor, adios. Adios, amor de mi vida. (исп.) — Любовь, прощай. Прощай, любовь всей моей жизни

Католические дочери Америки — женская религиозная организация. Её члены посвящают себя католической церкви, проводят различные образовательные и благотворительные мероприятия

И C, и D — удовлетворительные оценки, но в системе оценивания оценка C считается выше, чем D

Колёса автобуса всё крутятся. (ориг. — The wheels on bus go round and round.) — британская народная детская песня.

Месяц над нашею крышею светит. Вечер стоит у двора (ориг. — Hush little baby don't say a word. Mama's gonna buy you a mockingbird.) — английская колыбельная. (В переводе какая-то рандомная колыбельная, которую я откопала на просторах интернета, потому что качественного перевода оригинальной колыбельной не нашлось.)

Ужасный взрыв в Сирии — автор ссылается на трагедию 12 декабря 2012 года, произошедшую в Дамаске, Сирия, у здания МВД. Организована террористами, связанных с группировкой — Аль-Каида

Убийство в Гранд-Рапидс, Мичиган — массовое убийство, совершённое Родриком Шонте Данцлером, который покончил с собой на месте в 2011 году. В результате стрельбы погибло восемь человек (включая убийцу)

Ay, Liliana, como me puede. Era tan lindo, tu esposo. (исп.) — Увы, Лилиана, мне так жаль. Он был хорошим мужчиной, твой муж.

Стартрек (Звёздный Путь) — серия приключенческих фильмов, сюжет которых разворачивается в космосе. Среди персонажей есть представители вымышленных инопланетных наций

Auld Lang Syne — шотландская песня. Особенно популярна в англоязычных странах. Чаще всего поётся при встрече Нового Года, сразу после полуночи.

Месса — центральное богослужение католической и лютеранской церквей

Дог-тэг — бирка с именем солдата, которую весили на шею, чтобы в случае смерти, человека можно было без проблем опознать.

Но обещался быть я в срок, Мой долог путь и сон далёк (ориг. But I have promises to keep,)

Энтомолог — специалист, который занимается изучением и исследованием насекомых.

ACT UP — международная организация прямого действия, добивающаяся улучшения жизни людей, больных СПИДом.

Дорожный бегун — прозвище калифорнийской земляной кукушки. Появилось после выхода мультфильма — Хитрый койот и Дорожный бегун. Прототипом птицы из мультика стала именно эта кукушка.

Chico»s Tacos — небольшая сеть ресторанов быстрого питания.

Ура-а-а!

Это цитата из Библии, конкретно из Псалма 126:5-6 (в зависимости от перевода)

Мариачи — это мексиканский музыкальный ансамбль, традиционно играющий на струнных инструментах (виуэлас, гитары), трубах и иногда других инструментах. Они известны своей яркой и праздничной музыкой, часто исполняющейся на торжествах и фестивалях

Пусть Бог оберегает тебя

Простите, месье. Мой молодой друг-американец хотел, чтобы я сказал вам, что он считает, что любить перед лицом всей этой смерти — это прекрасная вещь. Он хотел, чтобы я сказал вам, что он считает вас очень храбрым