<p>Перевод с английского и вступление Ернара Шамбаева</p>

<p>Донна Тартт Засада</p>

Перед тем как я познакомилась с Тимом — который, несмотря на все что вы сейчас услышите, станет моим лучшим другом на ближайшие лет пять, — мама, ведя меня к его бабушке, строго-настрого предупредила, что я должна быть с ним предельно тактичной.

— Я серьезно, Иви. И ни слова про его отца.

— Почему? — спросила я, ожидая услышать что-то вроде: “Потому что его родители развелись” (именно по этой причине я должна была быть тактичной с Джоном Кендриком, которого просто не выносила).

— Потому что, — ответила мама, — отец Тима погиб во Вьетнаме.

— Его там застрелили?

— Не знаю, — сказала она. — И не вздумай это выяснять.

Мне было восемь, и я казалась младше своих лет. Тиму было семь. Пока моя мама и его бабушка оживленно болтали у входа в ее дом, мы с ним молча изучали друг друга издалека, как два настороженных зверька: я стояла на пороге, освещенная светом дня, а Тим притаился в полумраке прихожей с деревянной отделкой. Я видела его не совсем отчетливо, но то, что он был моего роста, меня порадовало.

Мама положила руку мне на плечо.

— Ты знала, — сказала она тем показным, театральным тоном, которым всегда пользовалась в присутствии посторонних, — что миссис Кэмерон — хорошая подруга твоей бабушки?

Я смущенно отвела взгляд, чувствуя себя неловко из-за широкой улыбки миссис Кэмерон, обнажавшей ее розовые десны. В нашем городке все пожилые дамы дружили с моей бабушкой: если они не играли с ней в карты, то обязательно встречались в церкви. Карточные подруги одевались моднее и выглядели ярче: с крашеными волосами, коктейльными кольцами[1] и сумочками в тон туфлям. Церковные подруги были попроще и добрее к детям; они носили цветочные платья и жемчуг вместо брильянтов (если вообще надевали украшения). Миссис Кэмерон явно относилась к церковным подругам: невысокая, крепкая, с блестящими румяными щеками. Волосы у нее были седые, а вот брови черные, словно мужские, и явно не нарисованные карандашом.

— Привет, милая, — сказала она мне. — У меня во дворе есть чудесные качели. Тим, не покажешь?

Как только мы остались одни, первое, что сказал мне Тим, было:

— Мой папа умер.

— Я знаю, — ответила я.

Он не удивился. Мы стояли напротив друг друга у водяного гидранта на заднем дворе — довольно далеко от дома. Тим был пухленьким, курносым мальчишкой, загорелым до шоколадного оттенка, с диковатыми желто-карими глазами и круглым животиком, как у кролика. Он залез под рубашку и вытащил несколько жетонов на металлической цепочке.

— Это папины, — сказал он. — Теперь они мои.

На жетонах была выбита фамилия Тима, значилось: “Морпехи США”, но не было похоже, будто они действительно принадлежали его отцу, они больше походили на сувенир с ярмарки или из торгового центра.

— Папа гнался за вьетнамцем, который убил его друга, — продолжал Тим. — А потом этот вьетнамец убил и его. Хочешь, покажу, как это было? Я буду папой, а ты — его напарником. Ладно? Вот мы в джунглях. — Он отошел на несколько шагов, а затем обернулся ко мне. — Ты идешь рядом со мной. Не отставай. Нам нельзя разделяться.

— Как меня зовут?

— Хэнк, — мгновенно ответил он. — Хэнк Мэдиган. Ладно, пошли. Мы идем по тропинке к лагерю и болтаем, понятно?

— Понятно, — отозвалась я, догоняя его.

Мы крались бок о бок, пригнув головы, как два солдата на вылазке, осторожно продвигаясь к зарослям кустов на краю бабушкиного двора. Тим велел нам болтать, и я подумала, не спросить ли что-нибудь по-солдатски (“Далеко ли до лагеря, сэр?”), но выражение его лица было таким суровым и решительным, что я побоялась открыть рот, даже в образе. Он уверенно шел к кустарнику, а я не сводила с него глаз.

— И вдруг — из джунглей раздаются выстрелы: тра-та-та-бах! Ты убит, — произнес он спустя пару секунд, пока я стояла, глядя на него.

Повинуясь, я схватилась за грудь и рухнула на траву. Тим тут же бросился ко мне и, упав на колени, начал трясти за плечи.

— О боже! — закричал он. — Держись, Хэнк! Не смей умирать, сукин ты сын!

Я, морщась, стала биться в “предсмертных” судорогах, в то время как Тим колотил меня по груди, отчаянно пытаясь спасти. Меня поразила не только его ругань, но и то, что ради меня он не побоялся нарушить святость имени Господнего.

С заднего крыльца раздался тонкий, пронзительный голос бабушки Тима:

— Хотите лимонаду?

— Нет! — резко крикнул Тим, явно раздраженный ее вмешательством. Он уселся на пятки на траве и с мрачной серьезностью посмотрел на меня: — Ты слишком тяжело ранен. Я не смогу тебя спасти.

Я едва слышно кашлянула и прошептала:

— Прощай. — Затем закрыла глаза и распласталась на лужайке.

В наступившей тишине, пока я лежала неподвижно, прижавшись щекой к шершавой теплой траве, вновь раздался голос бабушки Тима:

— Почему вы не идете на качели?

— Потому что мы не хотим! — заорал Тим.

Я приподнялась на локтях, ожидая его следующей команды.

— Подожди, пока она не уйдет, — процедил Тим сквозь зубы. Он был зол и не отрывал взгляд от соседнего двора.

Наконец бабушка Тима сдалась:

— Ладно, как хотите.

В ее голосе прозвучала детская нотка обиды, отчего у меня внутри что-то екнуло. Она вернулась в дом, и я услышала, как захлопнулась дверь — с каким-то безысходным стуком.

Я начала было вставать, но Тим толкнул меня обратно на землю.

— Ты мертв, — сказал он. В его голосе не было ни жестокости, ни насмешки — лишь констатация факта. — Не приподнимайся, не разговаривай, вообще ничего не делай. Все, ты мертв. А потом, — Тим скинул с плеча невидимую винтовку, — мой папа закричал: “Ты убил моего друга! Я тебе отомщу!” — С перекошенным лицом он бросился через лужайку к изгороди из бирючины, окаймлявшей двор, размахивая воображаемой винтовкой и выплевывая воображаемые пули: тра-та-та-та-та.

— Ха, попал! — выкрикнул он. А затем его лицо застыло, он пошатнулся, дернулся под градом автоматных выстрелов, схватился за грудь и рухнул на землю.

Несколько секунд мы лежали в тишине, безучастно глядя в небо. Потом Тим медленно поднялся и посмотрел на меня.

— Вот так умер мой папа, — сказал он.

Я села, оглянулась на дом его бабушки и заметила, как в одном из маленьких окошек на втором этаже кто-то отодвигает занавеску.

— Там кто-то смотрит на нас, — сказала я, указывая на окно. — Видишь?

— Не обращай внимания, — ответил Тим, даже не глядя туда, — это всего лишь моя мама. — Занавеска медленно опустилась обратно. — Давай еще раз, — предложил он.

С того дня я почти каждое утро мчалась к Тиму. Мы играли не только во дворе его бабушки, но и на заросшем пустыре по соседству. И если я по какой-то причине не приходила вовремя, Тим сам являлся к моему дому, с настойчивостью взрослого стучал в дверь, и мы молча бежали по залитому солнцем тротуару, проскакивая через дворы и изгороди, пока не добирались до тропинки, окруженной “джунглями”, где нас поджидал невидимый враг. Целый день мы уворачивались от пуль в диких зарослях бузины, айланта и разросшихся лилий, ползали на четвереньках, бегали зигзагами от одного укрытия к другому, замирая на мгновения и снова бросаясь вперед, обстреливаемые тем, кого никогда не видели. И раз за разом, пошатываясь, мы падали перед ним — сначала я, потом Тим. И хотя наши сражения становились всё сложнее и изощреннее — перестрелки, мины-ловушки, минометно-ракетные обстрелы, — финал всегда оставался неизменным. Корчась в агонии, мы лежали на спине под палящим солнцем, давая смерти время впитаться в нас. И даже когда наконец поднимались, потирая глаза и потягиваясь, какое-то время мы молча сидели, как люди, только что очнувшиеся от глубокого сна.

— Давай еще раз, — говорил Тим, резко вставая и разрывая тишину. — Но в этот раз будет лучше.

Я давно привыкла к таким, как Тим, — детям, приезжавшим на каникулы к своим бабушкам и дедушкам, которые дружили с моими, и, когда они уезжали домой, мне было совсем не сложно попрощаться с ними и, не оглядываясь, побежать дальше по улице. Каждое Рождество я проводила неделю за шахматами с робким Робби Миллардом, чьи родители были миссионерами в далекой Мексике. У бедного Робби были бесконечные проблемы с желудком, и он принимал кучу лекарств, потому что однажды съел плохо вымытый фрукт в Мехико и подхватил паразита. А на Пасху я всегда с нетерпением ждала встречи с Джеки и Шерилин— светловолосыми, веснушчатыми близняшками. Они были старше меня, обожали детей и все время умоляли родителей подарить им младшего братика или сестренку. В нашу первую встречу они сразу взяли меня за руки, отвели в мансардную спальню бабушкиного дома и с серьезными лицами объявили, что мы — обездоленные сироты, а я — их младшая сестра Ханна, о которой они теперь будут заботиться. И так каждую весну на несколько дней я становилась “Ханной”, а Джеки и Шерилин готовили еду, убирали, шили и пели мне колыбельные в нашем “мансардном” доме.

Но Тим был другим. Мы не отличались по росту, а его желтовато-карие глаза напоминали взгляд сосредоточенного кота. В нем не было ни капли ребячества или легкомыслия, и эта серьезность привлекала меня, я чувствовала родство душ. Что самое странное, я интуитивно понимала, что он не такой временный друг, как Джеки, Шерилин и остальные, и, как выяснилось, была права.

Отец Тима, лейтенант Роберт Аллан Кэмерон, чье имя было выбито на армейских жетонах, был единственным сыном миссис Кэмерон. Однако то, что она назвала (в церкви) “коротким визитом ее внука и невестки после похорон”, неожиданно затянулось. Прошло две недели, затем месяц, потом второй. В дом миссис Кэмерон зачастили маляры, а вскоре в местном мебельном магазине был сделан заказ на детскую кроватку. Моя мама, делая вид, что ее это не особо интересует, но при этом явно сгорая от любопытства, спросила, не знаю ли я, когда Тим с матерью собираются вернуться в Даллас (где они жили), и не встречала ли я его мать, когда бывала у миссис Кэмерон.

— Нет, — коротко ответила я и убежала. В те дни я была еще слишком мала, чтобы справляться с неудобными вопросами, поэтому просто разворачивалась и спасалась бегством.

Вьетнам. Война шла по телевизору каждый вечер, но я никак не могла в ней разобраться, даже когда мама пыталась мне объяснить. Хаотично мелькали картинки: разбитые дороги, взрывы, огонь, полыхающий в темной гуще джунглей, школьницы на велосипедах и опустевшие города, по улицам которых ветер гонял клочки бумаги. Американский военнопленный, словно обезумевший, кланялся на все четыре стороны. Названия мест — Хайфон[2], Дакто[3], Иа-Дранг[4], Донгха[5] — звучали как заклинания из страшной сказки. У некоторых отдаленных уголков этой страны не было даже названий, только номера, а солдаты — по колено в грязи, с дикими ухмылками, с трудом передвигавшиеся и падавшие от усталости, с касками, исписанными грубыми черными надписями[6], — выглядели безумцами.

Было что-то зловещее в блестящей зелени камелий, в густой листве, за которой прятался наш снайпер, словно хищник, поджидающий добычу. Каждый день он притягивал нас, как ядовитая приманка, и каждый день мы чудом вырывались из ловушки и ползли в укрытие, пока над головой разрывались пули. Каждое боестолкновение имело свой характер в зависимости от времени дня: сырое пасмурное утро с росой и криком встревоженных птиц; полдень, когда солнце билось о землю, сжигая и стирая тени; и под вечер, когда внезапные, яростные ливни обрушивались из ниоткуда и без предупреждения — небо чернело на глазах, и ветер швырял листья в воздух. Мы прятались под деревьями, в то время как бабушка Тима безуспешно звала нас с крыльца, но ее слова терялись в порывах ветра. Дождь, обрушившись на нас, так же внезапно стихал — порой и минуты не проходило, — и вот уже вспыхивало солнце, заливая омытую дождем листву ослепительным блеском. С мокрыми волосами и в одежде, прилипшей к телу, мы выползали из укрытия и снова вступали в бой. Я знала, что рано или поздно нас сразят: сначала меня, потом Тима, и мы рухнем на землю, цепляясь за траву, истекая кровью и умирая в агонии. Но каждый день мы сражались до тех пор, пока не появлялись светлячки и не становилось слишком темно. И даже притворяясь мертвой, я иногда приоткрывала глаза, чтобы украдкой взглянуть на Тима, потому что он был так погружен в эту игру и, устремив лицо к небу, словно всматривался в другой, неведомый мне мир. И хотя я не знала, что именно он там видел (белый дым? приближающиеся вертолеты? трассирующие пули, оранжевые искры?), но что бы это ни было, оно освещало его лицо, отражаясь, как на экране кинотеатра.

С миссис Кэмерон я становилась все более дерзкой. Хотя я не осмеливалась кричать на нее или командовать, как это делал Тим, но частенько просто пробегала мимо, не отвечая, когда она обращалась ко мне. По примеру Тима я также больше не утруждала себя словами вроде “спасибо” или “пожалуйста”. Если бы я так себя вела дома, то точно получила бы взбучку, но каким-то образом знала, что миссис Кэмерон не станет жаловаться. Когда мы с Тимом врывались в дом, с грязью и листьями в волосах, с коленями, испачканными от ползания по земле, она смотрела на нас с чуть испуганной улыбкой, как будто мы были не детьми, а парой задиристых терьеров, готовых в любой момент укусить. Мы без слов выпивали лимонад, хватали овсяное печенье, которое она предлагала, запихивали его в карманы и тут же убегали обратно на улицу.

Но однажды, когда мы снова влетели на кухню, раскрасневшиеся и перепачканные, за столом с миссис Кэмерон сидела мама Тима. При виде нас она вздрогнула. Молодая, очень худая, с бледной помадой на губах и нервной улыбкой. Ее ключицы резко выступали на фоне топа без рукавов, волосы были зачесаны назад, а глаза, густо подведенные темной косметикой, выглядели так, будто в них застыла мольба. Она была из тех матерей, которых хочется напугать неожиданным “Бу!” из-за угла.

Я остановилась.

— Здравствуйте, — сказала я, еще не до конца забыв о правилах вежливости.

Мать Тима взглянула на меня и улыбнулась — с какой-то удивленной благодарностью. Но что-то в этой улыбке задело меня, вызвало раздражение. Это была доверительная, заговорщическая улыбка, словно она решила, что я на ее стороне, а не на стороне Тима.

— Привет, красавица, — сказала она. — Ты прелесть, правда ведь? — Ее голос прозвучал неожиданно: теплый, грубоватый, с хрипотцой, совершенно не подходящий ее хрупкому виду. Я никогда раньше не слышала бруклинского акцента, разве что в “Новобрачных” или в “Шоу Джеки Глисона”[7].

— Что случилось, куколка? Язык проглотила? А ты, дружок, — обратилась она к Тиму, — что за концерт устроил? Опять орешь как оглашенный?

— Гали, ну перестань, — вмешалась миссис Кэмерон. — Это же ребенок, пусть себе играет. — Она обняла Тима, но в этот момент я заметила, как она торопливо моргает, сдерживая слезы. Ее глаза были красными.

Тим выскользнул из ее объятий и бросил на меня взгляд, как бы говоря: “Пойдем уже”. Мы вылетели из кухни, с грохотом пролетели вниз по ступенькам и понеслись быстрее обычного, потому что оба были смущены этой неловкой сценой (хотя никто из нас не мог бы объяснить почему) и потому что нам не терпелось снова оказаться в нашем маленьком пальмовом Вьетнаме, где в засаде нас уже ждали.

— Интересно, что подумала миссис Кэмерон, — сказал мой отец за ужином пару дней спустя, — когда Бобби Кэмерон вернулся из поездки на север с женой-еврейкой?

Я открыла рот, чтобы спросить, что такое еврейка, но мать метнула в мою сторону короткий, остерегающий взгляд и ответила:

— Ну, я думаю, теперь миссис Кэмерон рада ей, раз Бобби больше нет.

Отец потянулся за солонкой.

— Знаешь же Роджера Белла из парикмахерской? — произнес он с удовольствием. — Он недавно лечил зуб и рассказал, что она раньше продавала газеты и журналы в киоске на улице. Вот так они с Бобби и познакомились.

— И что в этом такого? — спросила я.

— Ничего, — сказала мать. — Нет ничего плохого, когда зарабатываешь честным трудом.

— Да я и не говорил, что это плохо. — Отец деловито посыпал еду солью. — Просто представляю, каково сейчас миссис Кэмерон. Вот если бы Бобби остался дома и женился на Китти Тисдейл, могу сказать наверняка, Огден Тисдейл уберег бы его от этого. Огден ведь в законодательном собрании, — добавил отец, в то время как мать смотрела на него так, словно хотела, чтобы он, наконец, замолчал. — Он бы устроил, что его зятя даже близко к Вьетнаму не подпустили бы.

— Ну, — произнесла мать, — могу сказать одно точно: если бы ты поехал во Вьетнам и погиб там, я бы никогда не пошла жить к твоей матери, даже с детьми.

Отец пожал плечами.

— Может, и пошла бы, — сказал он. — Если бы тебе больше некуда было идти.

По непонятным мне причинам и моя мама, и бабушка были слегка недовольны тем, что Тим с матерью поселились у миссис Кэмерон. Больше всего им не нравилось, что все произошло без объяснений или хотя бы какого-то приличествующего случаю жеста (“Почему ее до сих пор никто не видел? — однажды услышала я негодующий голос Вирджинии, маминой подруги. — Миссис Кэмерон могла бы хоть позвать соседей на чай или устроить что-то вроде приема, согласись?”).

Иногда мать Тима целыми днями не выходила из своей комнаты. Она включала радио так громко, что бейсбольные репортажи и популярные песни “Motown” разносились по всему двору. Но все чаще она спускалась вниз, на кухню. Там они с миссис Кэмерон сидели за столом, обращаясь друг к другу по именам — Роуз и Гали. Они пили чай или кофе, тихо переговаривались, так что слов было не разобрать (“Да, я выросла в бедности, — однажды услышала я, когда хрипловатый голос Гали прозвучал громче обычного. — Но не в полной нищете”). Они листали журналы и кулинарные книги, рассматривали альбом с вырезками, который вел отец Тима в старших классах. Пару раз мы с Тимом врывались в кухню, когда миссис Кэмерон пыталась научить его маму вязать, но у той ничего не получалось (“Да ну, — махнула она руками, глядя на спутанный клубок, — посмотри, как я облажалась. То есть все напутала”, — поспешно исправилась она, заметив выражение лица миссис Кэмерон).

Лето к тому времени вступило в полную силу, и жара стояла невыносимая. Возможно, из-за этого наши игры, которые раньше вызывали у нас бурю восторга, теперь не доставляли прежнего удовольствия. Мы принялись играть с удвоенной яростью, пытаясь вернуть утраченный азарт: выдирали доски из забора и строили из них баррикады, забрасывали вражескую территорию комьями грязи, топтали грядки и, отступая, опрокидывали цветочные горшки и разбивали их. Порой мать Тима выходила на крыльцо и смотрела на нас странным взглядом, будто вот-вот собиралась что-то сказать. Но всякий раз миссис Кэмерон подходила к ней, брала за руку и что-то шептала ей на ухо, после чего обе возвращались на кухню.

— Видишь? — торжествующе сказал Тим, когда мы тащили очередной трофей — “колья”, выломанные из черешни миссис Кэмерон, — чтобы устроить ловушку врагу. — Им все равно. Это потому, что мой папа умер.

Как-то вечером моя бабушка зашла к нам вернуть книгу и сообщила:

— Миссис Кэмерон вчера привела свою невестку на встречу Садового клуба.

— О, неужели? — оживилась мама, отложив вышивку. — Ну, и как она?

— Хорошенькая девочка, — ответила бабушка, — фигурка аккуратная... но, Господи! Хотя, конечно, вполне мила.

— Что ты хочешь сказать?

— Просто... — Бабушка на миг замялась, а потом сделала какой-то неопределенный жест. Мы уже привыкли к таким паузам: она была из тех дам, которые стараются не говорить ничего дурного, если можно этого избежать.

— Ну, старается, конечно, изо всех сил, — произнесла она наконец с видом человека, поставившего точку в разговоре.

Маме потребовалось немало усилий, чтобы выудить из бабушки хоть какие-то подробности. Например, оказалось, что мать Тима явилась в черных обтягивающих брюках и туфлях на высоченных шпильках, а еще она позволяла себе такие выражения, которые бабушка даже отказывалась повторять. Более того, Тим тоже был там (мама подняла брови с искренним удивлением — детей на такие мероприятия не брали), и ни его мать, ни миссис Кэмерон не могли совладать с мальчишкой.

— Они его и пальцем не трогают, — сказала бабушка. — Он носился по саду как угорелый. Мать, конечно, безалаберна, но тут еще и Роуз Кэмерон хороша — она и слова поперек ему не позволяет сказать.

— Интересно почему?

— Ну, если ты помнишь, Бобби Кэмерона тоже избаловали донельзя.

Я с затаенной тревогой слушала, как бабушка и мама сочувствовали бедной миссис Кэмерон, которой “ох как тяжело приходится”. Затем, к собственному ужасу, я заметила, что мама обратила на меня свой взгляд.

— А чем это вы там с Тимом занимаетесь у миссис Кэмерон целыми днями? — спросила она.

— Ничем.

— Вы же не шалите, надеюсь?

— Нет, мам, — ответила я.

— Так вот, чтобы я о таком даже не слышала.

Этот разговор тяготил меня весь вечер, а ночью, лежа в кровати, я дала себе слово: отныне у миссис Кэмерон я буду паинькой. Даже если Тим продолжит себя плохо вести, я буду вести себя прилично. Но уже на следующее утро, когда мы притащили из гаража миссис Кэмерон банку краски и кисти и начали размечать взлетную полосу на ее газоне, я напрочь забыла о своих благих намерениях.

— Скучно, — заявил Тим одним жарким июльским днем.

Эта мысль висела в воздухе уже несколько дней, но он первый решился ее озвучить. Я и сама начинала скучать. Наши перестрелки явно выдохлись и превратились в рутину. Теперь, “умирая”, мы всё дольше оставались лежать на земле, не торопясь подняться и продолжить игру. А иногда даже этого не делали — просто лежали в разгромленном саду миссис Кэмерон, словно поваленные бурей деревья, и слушали, как вокруг нас жужжат крошечные черные мошки.

— Без врага, — сказал Тим, — эта война не настоящая.

И он был прав. Наши ежедневные артобстрелы теряли смысл: огонь велся из ниоткуда и ни по кому. И где в этом интерес? Мы пробовали разделиться на команды и воевать друг против друга, но это тоже не увлекало — слишком долго мы были союзниками. В округе хватало детей, но они все были либо слишком малы и неинтересны, либо слишком большими, чтобы снизойти до нас. Даже наши провокации — броски камешками в их сторону — не вызывали у них никакой реакции.

— Давай поиграем со шлангом, — предложила я. Дома мне запрещали даже приближаться к садовому шлангу, и я никак не могла понять, почему Тим не хотел устраивать водные бои, тем более в такую удушливую жару.

— А что насчет того мелкого, Брэннона, который живет в белом кирпичном доме? — спросил Тим.

— Он совсем маленький. Его даже за ворота не выпускают.

Повисло долгое молчание. А потом где-то впереди послышался скрип открывающейся двери, и лицо Тима вдруг засияло, словно озаренное внезапной идеей.

— Вот! — прошептал он, резко выпрямившись и прислушиваясь.

Я тоже выпрямилась, почувствовав, как сердце начинает бешено стучать. Мы обменялись взглядами и поняли друг друга без слов.

Тим, весь дрожа от едва сдерживаемого возбуждения, приложил палец к губам и жестом велел следовать за ним. Пригнувшись, как морской пехотинец, он метнулся из нашего укрытия в кустах на ярко-зеленую лужайку, а я поспешила за ним, ощущая, как кровь бьет в висках, а грудь наполняется дикой, почти болезненной радостью.

Все последующие годы я прокручивала в памяти этот момент несчетное количество раз. Все произошло так быстро, что даже в воспоминаниях сцена мелькает, и я невольно вздрагиваю, зная, что ничего уже не изменить. Мы свернули за угол дома, и тут Тим взлетел по ступенькам крыльца, держа в руках воображаемый пулемет, а я кинулась к нему с фланга, и мы оба поливали огнем: тра-та-та-та-та! Конечно, мы прекрасно знали, кого застанем: либо маму Тима, либо миссис Кэмерон, и хотели просто напугать их. Но вот чего мы не знали, это что миссис Кэмерон была вовсе не на крыльце. Она спускалась по парадной лестнице, осторожно ступая в туфлях на каблуках и держа перед собой тарелку с белоснежным глазированным тортом.

Мы резко остановились — но, увы, недостаточно резко. Ее глаза округлились от ужаса, она инстинктивно потянулась за перилами, которых там не было, и, издав слабый, едва слышный вскрик, миссис Кэмерон рухнула и покатилась вниз по лестнице до самого основания, а тарелка с громким звоном разбилась об бетонный пол.

Тим мгновенно превратился в полевого медика, как будто все это было частью нашей игры. Он опустился на колени рядом с миссис Кэмерон и низко над ней склонился, его голос стал тихим и мягким, но с деловой интонацией — так он обычно разговаривал со мной, когда “убивали” меня.

— Не волнуйся. Лежи спокойно. Мы отвезем тебя к врачу.

Я, словно парализованная, застыла у подножия лестницы, не в силах оторвать взгляд от разбитой тарелки. На бетоне растекалась густая темная лужа, и в болезненном оцепенении я отметила, как быстро она разрастается.

Тим поднял голову.

— Мама? — крикнул он, а затем с поразительным хладнокровием обратился ко мне: — Сбегай за ней.

Я бросилась вверх по ступенькам, воодушевленная важностью своей миссии, со странным радостным ощущением, что могу наконец-то применить выстраданные навыки поведения в чрезвычайных ситуациях, и столкнулась с мамой Тима. Она схватила меня за плечи, оттолкнула в сторону и, увидев миссис Кэмерон, распростертую на земле в луже крови, издала пронзительный, почти животный крик, зажав голову руками:

— Господи Боже мой!

Миссис Кэмерон плакала так, как я никогда не видела, чтобы плакали взрослые: громко, захлебываясь рыданиями и судорожно глотая воздух. На нежной внутренней стороне ее предплечья виднелся глубокий порез — она поранилась о разбитую тарелку. Кровь струилась из раны, стекала по руке и капала с пальцев, так ярко, так густо, словно миссис Кэмерон натянула алую перчатку.

— Боже мой! — закричала мама Тима, лихорадочно вглядываясь в кроны деревьев, будто оттуда могло явиться спасение.

— Позвони, Иви! — скомандовал Тим, пытаясь перекричать ее вопли. — Девять-один-один!

Я метнулась за маму Тима — в передней на столике стоял телефон, — но, к моему ужасу, она схватила меня за руку и резко развернула.

— Даже не смей туда заходить! — Лицо ее пылало от ярости. Я попыталась вырваться, но не успела моргнуть, как она залепила мне пощечину.

— Маленькая гойская девчонка! — заорала она. — Думаешь, все тебе позволено? Носишься тут, как у себя дома! Слушай сюда, девчонка. — Ее указательный палец больно уткнулся мне в грудь. — Ты — дрянь. А этот мальчик ни разу в жизни не сделал ничего плохого!

Тем временем лежавшая у подножия лестницы миссис Кэмерон дрожащим голосом звала:

— Гали? Гали? — Она пыталась подняться, но Тим ее удерживал.

— Да к черту все! — Мать Тима со злостью пнула настольную игру “Операция”[8], которую мы оставили на крыльце, и детали разлетелись во все стороны — пластиковые кости, сердце, смешные крошечные органы.

Она отпустила меня, и я начала пятиться вниз по лестнице, стараясь держаться от нее подальше. Она тоже плакала.

— Это уродливый мир, — произнесла она, — Грязный, мерзкий, уродливый мир.

Я пятилась дальше, прочь от нее, прочь от этого дома, пока внизу, у основания лестницы, что-то скользкое и липкое не коснулось моей голой лодыжки, и я аж подпрыгнула. Это была миссис Кэмерон. Ее рука была вся в крови. Миссис Кэмерон ничего не сказала, но ее взгляд был красноречивее любых слов. Я развернулась и бросилась бежать — прочь из ее двора, прочь от густой тени дубов, туда, где тротуар плавился от солнечного жара, туда, где нет убежища, лишь открытое пространство и открытое небо. Улицы, враждебные под палящим полуденным солнцем, заглушили мой страх своей пустотой, и он сжался до чего-то мелкого и незначительного.

Потом все говорили, что я поступила разумно, когда побежала за помощью на Мэйн-стрит, а не домой, который был гораздо дальше. Но я никому не призналась, что меня вел не разум, а страх. Слепой ужас закрутил меня и швырнул туда, куда ему вздумалось.

Хотя дело было не только в страхе. Это было какое-то болезненное, горькое возбуждение. И пока я бежала, слово, которое она выкрикнула мне, стучало в висках: гойская, гойская, гойская. Непонятное, странное слово. Казалось, за ним скрывается что-то ужасное, хотя я и не знала, что именно. До падения Сайгона[9]оставался еще целый год. Мне было всего восемь лет, и через пару дней миссис Кэмерон вернется домой из больницы с семнадцатью швами на руке, но уже тогда я понимала: ближе к настоящей войне я никогда в жизни не буду.