Дочь Мента

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Глава 33

Глава 34

Глава 35

Глава 36

Глава 37

Глава 38

Глава 39

Глава 40

Глава 41

Глава 42

Глава 43

Глава 44

Глава 45

Глава 46

Эпилог

Бонус

— Папа, нет!

Быстрый щелчок, глухой выстрел, и мой отец падает рядом. Из дыры в его лбу начинает сочиться кровь, а я стою и не могу пошевелиться. Не могу даже наклониться к нему, не чувствую рук.

Не знаю, что это: какое-то оцепенение, шок, непринятие. Мне все еще не верится, что это происходит со мной. Здесь, на этой неизвестной для меня трассе, в это ночное время.

Вокруг темнота, ночь на улице, и солнца не видно давно. Я плохо ориентируюсь в новом пространстве и лишь издали вижу очертания проезжающих машин.

Папа не встает, не шевелится. Один из мужчин наклоняется и проверяет его пульс, а затем коротко кивает:

— Готов.

— С этой что? Распиздит же все.

— Что-что?! С собой берем. Все, валим!

Их короткие фразы бьют по мне ножом. Мне надо бежать, звать на помощь, но я не могу отвести взгляд от отца. Он больше встанет. Никогда. Мы не успели уехать, все сломалось.

Из оцепенения выводит движение. Меня грубо хватают за куртку, быстро отрывают от земли и забрасывают в машину, точно мешок с картошкой.

Не упираюсь, не кричу, не плачу. Перед глазами все еще простреленная голова отца. Кровь на снегу и его неподвижное тело.

Папа, вставай! Вставай, ну же!

Как и любой ребенок, я еще надеюсь, что папа встанет и спасет меня, но он уже не встанет. Более того, он сам меня сюда привел, сказав, что тут недолго и мы уедем из города. Наконец-то мы будем спасены. Это была ложь. Конечно, не первая.

Мой отец – мент. Он не посвящал меня в свои дела, но я отлично знала, что у него проблемы и из-за этого нам срочно нужны деньги. Мы приехали сюда как раз за ними, но что-то пошло не так. Вместо делового разговора они начали ругаться с отцом, а я все еще не понимала: правда ли то, что отец привел меня сюда, чтобы продать, или мне так просто кажется.

Может, я ошиблась, не так поняла, не додумалась. Глупая Мила, да все вообще по-другому! Отец не может просто взять и отдать меня чужим людям ради денег. Родители так не делают с детьми. Так? Или нет…

В это не хотелось верить. Папа ведь хороший, да? Он просто устал. По крайней мере, я так себе часто представляла, когда он приходил домой пьяным и закрывал меня в кладовке. Чтобы не мешалась под ногами, не действовала ему на нервы да тупо не ныла про то, что голодна, не просила еды.

Пытаюсь согреть свои окоченевшие пальцы. На улице мороз, в салоне машины воняет алкоголем.

Тук-тук сердечко, облизываю сухие губы, смотрю в окно.

«Куда они тебя везут, позови на помощь! Мила, чего же ты молчишь?!» – где-то на подсознании орет мой инстинкт самосохранения, но я не говорю ни слова. Так странно. Я притихла, точно испуганный котенок. Ничего не могу с собой сделать, это взрослые мужики, и они забрали меня. Быстро. Тихо. Без промедления.

Ни один из них не похож на учителей из моей школы. Они больше похожи на задержанных из обезьянника. Я была несколько раз в отделе у отца. Видела.

Бросаю взгляд на тело отца. Они оставили его прямо на обочине. Как что-то ненужное, пустое, будто и вовсе не человек. Звери.

Пытаюсь собраться, думать логически, но почему-то тяжело дышать. Зачем мы сюда приехали? Почему это происходит? За что?

У папы очень сложная работа в милиции, а тут я. И мамы нет, хах, я ее даже не помню.

Шуршат шины на льду, машина резко срывается с места. Краем глаза замечаю лежащий на земле силуэт. Это последний раз, когда я вижу отца хоть в каком-то виде.

— На хуя ты ее взял, Адик? Проблем мало?!

— Это выручка, а не проблемы. Мозги включи, брат.

— Ну и сколько за такую дадут?

— Не знаю, думаю, двадцатку минимум.

— Гонишь, Адик!

— Не гоню. Я бизнес расширяю, сейчас совсем другая карта пойдет. За границу будем девок возить, у меня все налажено.

— Какой придурок такую купит?

— Ты в этом не разбираешься, потому сиди и молчи! На глаза ее, на волосы посмотри! Пойдет втридорога, у меня любители есть, такую на аукционе с руками оторвут.

Я слышу все это, и у меня кровь стынет в жилах.

Какой аукцион, какая заграница?

Нет, этого не может быть, я сейчас проснусь, все закончится!

Мне восемнадцать лет, я в машине с людьми, которые меня забрали и везут на продажу. И почему я не кричу? Почему я не могу выпрыгнуть из машины на ходу, защитить себя? Ну же, делай что-нибудь, делай…

Так лихорадочно думает мой мозг, пытаясь выжить и не желая понимать того, что именно в этот момент мое детство было отрублено раз и навсегда.

— Ко мне, – командует тот, кто заплатил за меня, Волкодав, но я не двигаюсь с места. Будто застыла вся, не могу ступить и шагу. Просто стою и смотрю на него, не смея произнести ни слова.

Это странно, ведь обычно я смелая, а тут… просто растерялась. Перед ним. Меня продали. Продали ему.

— Что с ней? Обдолбанная? — спрашивает Вальц, смотря на меня как на мусор.

— Такая же тварь, как и папик!

— Оно и видно. Одного поля ягоды. Сучья дочка.

Они курят, а потом чистят и заряжают ружья. Быстро, ловко, умело, точно не в первый раз.

Потом тот, который Вальц, выключает лампочку на пороге хижины, и становится реально темно. Не видно ничего, даже их силуэтов.

Все затихает, останавливается, натягивается струна.

Сглатываю, не зная, что делать. Зачем они выключили этот единственный источник света? До рассвета так темно, дожить бы.

— Включите свет… пожалуйста.

Не узнаю свой голос. Тихий писк на надрыве, простая просьба удержать контроль.

Последняя ниточка, надежда, которая разбивается о стену темноты. Мне никто не отвечает. Они уже начали игру. В меня.

Быстро моргаю, стараясь уловить хотя бы тени, но ничего не вижу. Просто черная пелена, но они здесь, я улавливаю за спиной их дыхание.

Охотники обошли меня сзади. Точно звери, рассредоточились на три стороны. И Он тоже позади. Этот мужчина в черном. Мой покупатель.

И вот теперь в темноте, оказавшись наедине со своими страхами, я слышу глухой короткий приказ:

— Беги.

Честно говоря, я не сразу понимаю, что это мне, но, когда рядом с моим ухом раздается громкий выстрел из ружья, до меня тут же доходит, что охота началась. Зайчишку загоняют.

Хуже того, я здесь совсем не в качестве свидетеля или туристки — я в роли живца.

Моя бедная голова – клянусь, она готова взорваться. В висках пульсирует – я уже умерла или нет?

Поджимаю губы, распахиваю тяжелые веки. Я жива и лежу на заднем сиденье машины, завернутая в какую-то огромную для меня куртку, как в капусту.

Чувствую себя Красной Шапочкой, которую забрал Волк из лесу, хотя, кажется, так оно и есть. А что было в этой сказке после? Красную Шапочку съели или что?

Я не помню, у меня вообще таких книг не было, одно только право да уголовный кодекс с работы отца.

Чувствую отчетливый запах крови. Он везде, как и этот отвратительный привкус металла. Мне плохо, меня мутит, и, кажется, я смертельно ранена. Это Он выстрелил, чужак с ружьем, Чудовище, Охотник…

Я ранена и умираю? Поворачиваю голову, вижу, как с моей руки стекает кровь. Все мелькает перед глазами, лицо жжет, а ноги... мои бедные ноги! Кажется, с них слезла кожа до костей — настолько сильно печет стопы.

Пытаюсь встать и не могу. Вижу только, что впереди сидит водитель, снова улавливаю этот запах кедра.

Боже, это же он — Охотник, и, кажется, он везет меня, чтобы закопать. Мы в лесу, я все еще вижу кроны деревьев в дымном рассвете.

Я бы могла попытаться, попросить, хотя смысл? Я ведь уже ранена. Он меня везет добивать за грехи, которых я не знаю.

На глаза точно песка насыпали, я держусь до последнего, но сама не замечаю, как окунаюсь в небытие, не вынося такого груза.

***

Распахиваю глаза: как ни странно, я все еще жива! И я больше не в машине, а в каком-то доме, точнее, во флигеле – или как это называется.

Я лежу в кровати, все в той же огромной для меня куртке. Из окна долетает яркий свет — наконец-то день наступил после такой безумно долгой ночи.

Быстро себя осматриваю, с трудом оперевшись на локоть. Кофта на мне не разорвана, правда я жутко грязная и вся в крови. Буквально, даже волосы.

Меня в этой крови словно искупали, хотя на себе я нигде не нахожу дырку от выстрела. Странно. Где же она, куда он выстрелил?

Слышу шорох за дверью и тут же ложусь обратно, закрываю глаза. Не шевелюсь, притворяюсь спящей, ну или мертвой — тут как посмотреть. По правде, бежать мне некуда, так что пока стратегия только такая.

Чуть распахиваю один глаз, чтобы увидеть напротив высокого мужчину, и нет, это не сон. Это Охотник, тот самый Волкодав из леса. Он молча ставит поднос на стол, а после садится, достает из кармана пачку сигарет и закуривает.

— Вставай. Ты уже давно проснулась.

Его голос. Очень низкий, разлитый, глубокий, совсем не такой, как у отца.

Распахиваю глаза, хочу нормально его рассмотреть.

Сейчас он в другой одежде: в черных брюках, обтягивающих крепкие бедра, и белой рубашке. Сверху пиджак, который сидит на нем как влитой, кожаные начищенные туфли. Стопа большая – наверное, сорок шестой или какой там носят Великаны?

На вид Охотнику лет… не знаю, много! Немолод он, короче, хоть и подтянутый, а еще страшный – пипец. Надо ж было таким уродиться.

У него резкие, выразительные черты лица. Волевой подбородок, широкие, четко очерченные скулы, большой рот с тонкими губами и нос с горбинкой. Но самое главное — его глаза. Яркие, холодные как лед, они очень контрастируют с его черными волосами.

Моргаю, смотрю на него. Осторожно поднимаюсь на кровати.

— Вы меня убили?

— Мертвые вопросов не задают, – чеканит строго, а я ловлю стайку мурашек по телу. Он выстрелил в меня тогда, я помню, да и я вся в крови.

Она везде: на животе, на руках, ногах. Тогда почему мне не больно? Может, рана там, где я ее не вижу?

— Иди прими душ.

Фраза, которая выводит из оцепенения, игры кончились, мы здесь одни.

Быстро соскакиваю с кровати, чтобы тут же плюхнуться на колени, больно удариться об пол.

— А-ай!

Мои ноги. Они все изрезаны и жутко просто болят.

Смотрю на него из-подо лба. Что будет, если я сейчас метнусь к двери? Как быстро Охотник меня догонит? Держу пари, за секунду, с его-то размером ноги, да и мои стопы огнем просто горят, как я побегу, боже!

— Зачем мне принимать душ?

— Чтобы мухи не летели.

Он смотрит на меня страшно, и взгляд такой тяжелый, что становится не по себе.

Что делать? Он заплатил за меня…

Поглядываю на дверь. На выход — уйти отсюда, спастись!

— Смотрите, чтоб на вас мухи не летели! – бурчу, конечно, зря.

Мужчина встает в полный рост и уверенно идет ко мне, а после с легкостью хватает за шкирку своими сильными руками.

Точно котенка беспомощного, поднимает под руки, буквально отрывая от земли.

— А-а, пустите, НЕТ!

— Заткнись.

Охотник сжимает зубы так, что я вижу, как ходят его желваки, а после он усмехается своим большим ртом. Хотя это не улыбка вовсе, а какой-то звериный оскал, насмешка над моим положением.

Я на полу у его ног, точно собачонка. Страшно так, что едва хватаю воздух.

Мужчина смотрит на меня прямо, пронзает взглядом, точно холодной шпагой, отчего мне хочется надеть какой-то панцирь.

У отца были дела про изнасилование, про похищение и еще куча всякого, чего я начиталась. Он особо не скрывал от меня правду жизни, так что я много всего знаю, чего в моем возрасте знать обычно нельзя.

— А сама как думаешь?

— Я не знаю.

— Зайцы, как ты, меня не интересуют, – сказал жестко, и я вздохнула с облегчением, хотя обзывательство обидное. Я никакой не заяц.

Осторожно хватаю воздух. По правде, мне сложно даже дышать с ним рядом. От этого мужчины исходят какие-то заряды, как будто оголенный ток, для меня лично.

Мне страшно смотреть ему прямо в глаза, хотя обычно я не пасую.

Так, мельком гляжу, и что-то он не становится добрее. Наоборот, кажется, злится, что промазал. Целился-то он точно в меня, я помню.

— Зачем тогда вы меня забрали?

— Ты дочь Круглова, и его долг переходит к тебе.

— Какой долг?

— Долг жизни. Твой отец убил моего брата.

— Что? Нет, этого не может быть…

— Может, а так как твой ублюдочный папа подох, ты будешь отдавать этот долг мне вместо него.

— Как это? Что это значит?

— Это значит, что ты моя. Ты мне принадлежишь. До последней капли крови.

Эти слова падают на меня точно как кирпичи, прямо на голову, и я не верю. Я просто не могу. Не я, не со мной, этого не должно было случиться.

Пытаюсь отползти назад от него, но упираюсь в стену. Долг жизни, долг крови, он забрал меня себе. Мила, надо бежать, чего ты его так боишься?!

Ну что он тебе сделает? Откусит голову, переломает кости, задавит, как жука… Вариантов на самом деле тьма.

Поднимаю взгляд на него впервые так открыто: боже, у него есть пистолет.

Вон в кобуре у него, чуть выше пояса.

Что ему будет стоить применить ко мне оружие? Он уже в меня стрелял.

В нем нет милосердия, он ту бедную лань убил, чего уж говорить про меня?

— Правильно мыслишь. Не стоит.

— Вы не сможете удерживать меня здесь вечно, как вашу пленницу! Я все равно сбегу!

— И тогда я выслежу тебя и убью.

— Как ту лань? – спрашиваю осторожно, между нами ток. Одно мое неверное движение — мне крышка.

— Твоя судьба будет хуже. Гораздо, – говорит прямо, а после достает сигареты и снова закуривает. Смотрю на его руки — лапы это зверя самые настоящие.

Большие, волосатые, жилистые. Такими руками только убивать и можно, бр-р…

Я бы могла пытаться качать права, вот только передо мной уже не отец, а взрослый мужчина, которого я не знаю и знать не хочу.

Слова заканчиваются, и я медленно подбираюсь, когда Он встает. Выше меня, наверное, на четыре головы. Большой, здоровый дядька, который одним ударом способен свернуть мне шею, но проверять свои догадки я не буду. Пока.

— Вы куда? А я?! Выпустите!

— Место! – гаркнул так, что я аж дернулась, и с грохотом вышел за дверь.

В этот момент вспоминаю, что такой же фразой собачкам домашним отдают приказы. Пуделям цирковым.

***

Проходит пара часов, и за это время я впадаю в состояние дикого оцепенения. Нет, не только потому, что здесь холодно, — я просто здесь одна. Охотник запер дверь, а из окон я вижу один лишь лес с высокими кронами деревьев.

Как быстро он придет? И что тогда? Волкодав сказал, я его не интересую в этом плане, но вдруг... вдруг он чего похуже захочет со мной сделать?

Я не глупая, и отец не раз рассказывал, что люди в городе пропадали. Похоже, что-то подобное ждет и меня.

Защита. Мне нужно какое-то оружие, но, как назло, здесь ничего нет. Флигель пустой, лишь одна кровать, стол и пара стульев. Тарелка с едой, которую он принес, деревянная. Это ничем мне не поможет. Вилка? Не смешите. Он ее двумя пальцами изогнет.

Обхватываю себя руками, чувствуя, как сильно щиплет стопы. Рассматриваю их, всхлипывая и быстро вытирая слезы.

Болит, жжет, печет. Кое-где сочится кровь, в исколотые сосновыми иголками раны плотно забилась грязь, она не смылась.

Поначалу боли я не замечала, но сейчас, немного отойдя, я чувствую все. Это жжение тонкими струнами расползается по телу, доводит до слез.

Поглядываю в окно, хотя даже если бы дверь была открыта, вот так – босая, раненая, в одном только чужом халате – далеко я не сбегу.

Охотник выследит меня и убьет. На этот раз точно.

Это должна была быть обычная охота. Зимний сезон, мои угодья и расплата за утрату, но кое-что пошло не по плану.

Мы все ожидали кругляша. Погонять этого прогнившего до костей кабана по лесу перед тем, как прикончить, было хорошим решением, вот только живым его увидеть мне уже было не суждено.

Круглов уже давно докатился до ручки, и я ждал его со дня на день. Эту тварь должны были выловить сегодня, но вместо него Адик привез его дочь.

Он не успел ее спрятать, а вернее, даже не пытался.

Мы не успели, Адик проебал, и вместо Круглова нам привезли другую добычу.

Кровь вскипела, как только увидел “это”: черноволосая девчонка в расстегнутой куртке. Она стояла рядом с Адиком, пока этот торгаш душами складывал за нее цену. Он не хотел продешевить, купец знает толк в этом бизнесе, а я прекрасно знаю его.

Я не мог нормально смотреть на Круглову. Мне хотелось схватить ее за шею и удавить голыми руками. Прямо там, на месте, хотя видел я ее впервые. Похожа, сучка, как же она похожа на своего отца.

Внутри все просто горело, перед глазами мелькала могила Максима. Ему было двадцать восемь. Он ни хуя не успел в жизни. Ни семьи, ни детей, одна только карьера – и та пошла в трубу.

Родная дочь этой твари в погонах, погубившей всю мою жизнь. Моего Максима, мою карьеру, все то, что нарабатывалось десятилетиями!

Один звонок майора, продажа информации сукам, адреса, имена — операцию слили. Так просто, это стоило Круглову сто сорок кусков, за которые он не удосужился даже купить своему отродью нормальные кроссовки.

Мой Максим погиб на своем первом задании, которое должно было дать старт его блестящей карьере. Под моим, сука, чутким руководством и защитой. Я обещал ему, что все будет нормально, я давал слово и не сдержал его.

Случился пиздец, пацанов положили. Троих сразу, ведь стреляли в упор. Организованная поставка оружия, они били на поражение, никого не щадя. Наши не ожидали, не были готовы, тогда как их уже ждали в засаде десять человек.

Мой брат лег, и Денис, брат Вальца, тоже, сам он получил ранение.

Скандал, расследование, разборки. Полетели погоны, должности затрещали по швам. Я ушел с поста как руководитель операции. Точнее, меня деликатно “ушли”.

Максим был убит на месте. Сначала эти скоты над ним издевались, а после всадили пулю в висок, и, пока я занимался похоронами брата и своей карьеры, майор Круглов примерял на себя новые погоны. Дальше он купил недвижимость за слитую жизнь наших парней, своих же, по сути, коллег, хоть и был обычной рядовой крысой.

Прошло время, Круглик прятался от меня последние месяцы, но все имеет свойство заканчиваться. Сколько бы десятков раз он ни переезжал, где бы ни таскался и под кем ни пытался ходить, от меня не скрыться.

Мы гнали его отовсюду, как крысу, и в конечном итоге он вылез наружу. Уже без поддержки братков и бандитов, ведь те, кому он продавался, в итоге сами же его и сдали.

Когда запахло жареным, этот крыс бежал с тонущего корабля, бросил все и таскал за собой дочь. Свою родную кровь, точно такую же тварь, как и он!

***

И вот настал час расплаты. Я не пожалел лучшего ружья и патронов. Мы были готовы, вооружены и собраны, вот только наживка изменилась, хотя особой роли это уже не играло.

Я хотел мести. Я приехал сюда убивать. Круглова и все, что имело к нему хоть какое-то отношение.

Его дочь тряслась как заяц. Казалось, что я улавливаю не только ее хилое дыхание, но и стук сердца. Оно колотилось у нее как бешеное, что лишь сильнее подхлестывало мою ненависть.

Охотник всегда слышит свою добычу. Я слышал ее превосходно – везде, на любом расстоянии.

Моя добыча в красно-розовой куртке. Маячит как флаг в ночном горизонте, и в заснеженном лесу ее было видно за версту. Я заплатил за нее Адику, охота стартовала. Упустить такую добычу я просто не имел права, ведь она уже по праву моя. Наша.

Да, майора прибили, он легко отделался, но долг крови был на нем и все еще остается. Если не он, так дочура его пусть платит по счетам.

Он не пожалел моего Максима, брата Вальца, так с какого хуя я должен жалеть его отродье, которое вырастет точно таким же. Клянусь, точно таким!

Мы гнали ее по лесу. Ночью, и, на удивление, вокруг было очень тихо. Погода аж шептала, я слышал ее тихий писк и хруст от шагов по снегу за несколько километров впереди.

Никто из нас не спешил. Конечно, мы физически подкованы и выносливы, так что мы скорее смаковали, играли и выматывали ее, точно молодую лань.

Рано или поздно добыча выдохнется, устанет и упадет. На это и был расчет, никакой пощады Круглову не будет.

***

Я слышал ее. Она бежала со всех ног, иногда падала, иногда зацеплялась за ветки. Петляла, пролезала даже в самые густые кусты.

Мы шли с трех сторон, и она поочередно попадала в наши прицелы, но было слишком рано. Я хотел загнать ее, хотел, чтобы она тоже ощутила эту беспомощность, которую чувствовал мой брат перед смертью.

Легкая добыча, но она все же проявила себя и спустя час смогла от нас оторваться. После этого началась настоящая игра. Азарт бурлил в венах, я впервые потерял ее из виду, так что теперь мы уже реально не вели ее, а выслеживали, загоняли в угол.

Это была охота на живца, притом куда интереснее обычной лани, кабана или какой-то лисы, на худой конец.

Вальц шел прямо, Харон справа, а я слева. Мы так охотились всегда — сначала давая добыче пространство, а после загоняя ее в петлю.

Сегодня выпало десять сантиметров снега, потому следы от маленьких ног были заметны даже в полутьме.

Я шел бесшумно, держал в руках ружье и был сосредоточен. То и дело натыкался на мелкую живность, но главная моя добыча была впереди.

Мне хотелось орать оттого, что привезли не лично Круглова. Я хотел поквитаться именно с ним, остальные его родственники пошли бы следом, но у него осталась только дочь, потому вся моя ненависть перешла к его отродью.

Довольно быстро она потеряла обувь и куртку, но, на удивление, все равно не останавливалась. Она бежала со всех ног, тогда как к этому моменту мы с бригадой уже сильно отстали друг от друга.

Прошла еще пара часов, все затихло. Обычно к этому моменту любая добыча уже валилась с ног, но она продолжала движение. Теперь гораздо медленнее, но Круглова все равно шла, хоть и теперь делала паузы на передышку. Я видел кровавые следы ее ног на снегу, Круглова петляла последние сто метров по кругу.

По рации я услышал сигнал Вальца, он хотел пойти в сторону дубов, думал, она сидит там. Я дал добро, но сам свернул на поляну. Следы вели туда, да и я понимал, что на дубы у нее уже не было сил, она решила затаиться.

На поляне посреди леса росли колючие кусты дикого терновника, переплетенные острыми шипами. Было тихо, не слышно ни звука, но я не ошибся. Она была там. Сидела в кустах.

Добыча залезла именно туда, я видел следы недавно сломанных веток, а еще я слышал ее. Девчонка тяжело дышала, она рвала на себе одежду, царапаясь о трехсантиметровые шипы терновника, но не возвращалась обратно, ползла в самую глубь.

Я шел сбоку за ней, а после увидел лань. Дурная, она была молодой и неопытной, недавно отбившейся от матери. Лань потеряла время, испугалась шума и выдала себя, так что теперь я охотился за Кругловой и за этой ланью.

Они сорвались на бег, теперь я гнал их обеих. Девочка и лань бежали в одну сторону, практически параллельно. Я сильно оторвался от парней и вышел вообще в другом конце леса.

Здесь уже были болота, а сейчас стоял гололед, и я услышал хруст: она поскользнулась и упала. Моя добыча, наконец, выбилась из сил, ведь тоже была мелкой, неопытной и к тому же бежала босиком.

Девчонка лежала на спине, широко раскинув руки, и в свете луны я увидел ее глаза. Глаза моего врага – тоже синие, васильковые, его родня, его кровь.

Добыча беззвучно шевелила губами и смотрела на меня. Бледная, растрепанная, порезанная терновником, точно иглами.

Один выстрел в упор, и Максим будет отмщен. Круглов этого заслуживает, потому что, кроме дочери, у него уже ничего не осталось. Мы изъяли все его деньги, я убрал его с должности, а прежние его дружки-бандиты теперь сами мечтали его положить.

Я уничтожил его жизнь поэтапно, и теперь оставалось последнее, что у него осталось, — его дочь.

А дальше дело техники: нацелить на нее ружье и нажать на курок. Ей хватит одного патрона. В сердце, в голову – неважно. С таким калибром я могу положить оленя.

Мой палец лежал четко на курке и не дрогнул.

Я убивал, я участвовал в секретных спецзаданиях. Один выстрел – и все, Максим будет спокоен. И я тоже.

Девушка не шевелилась, она смотрела на меня широко распахнутыми глазами. Ее губы от переохлаждения были почти что синими. Она лихорадочно дышала и крупно подрагивала, лежа в смеси снега, земли и льда.

Она не просила пощады, знала, видать, за что. Знала, кто ее папаша, сама такая же. Точно такая.

Я навел на нее ружье, пальцем надавил на курок, а после резко отвел его в сторону. Точный выстрел лани в голову, и она падает замертво. Я убил, но не ту, которую собирался.

Не так, блядь, она ведь даже не поймет за что! Не просит, потому что в шоке, смотрит на меня загнанным зверем. Я ведь правда ее загнал. Этот взгляд ни с чем не перепутаешь, она попалась и прекрасно это осознает. Как и любое животное, забитое в угол.

Это просто ни о чем будет, впустую потраченная пуля.

Нет, не так. Круглова должна знать за что. Понимать все это, знать, какой сукой был ее папаша.

Дальше чисто автомат. Продуманно, тихо, спокойно. Меня сложно вывести из себя, потому что ты всегда должен быть спокоен, как мертвец. Пусть другие волнуются.

Она должна поплатиться, но тогда, когда будет сама к этому готова, будет хотя бы понимать. Пристрелить человека в упор, который не понимает за что. Нет. Я не такой, как Круглов. Я намного хуже.

Я тащу убитую лань к девчонке и перерезаю животному сонную артерию. Еще горячая кровь обливает дочь мента, как из фонтана. Она не шевелится, смотрит на меня, дрожит, а когда я наклоняюсь к ней, закатывает глаза, теряет сознание.

Я оказался прав. Не сегодня это будет и не так. Ей еще рано, Круглова не понимает за что. Она не готова.

Я возвращаюсь на точку. Проходит еще сорок минут, и Вальц с Хароном подтягиваются с пустыми руками. К тому времени я успеваю закопать лань и вместо нее забрать девчонку в машину, закутать ее в свою куртку и прикрыть мешком.

Она не приходит в себя, я не уверен даже, доживет ли до охотничьего дома, но назад пути нет.

По факту труп есть. Задание выполнено. Технически дочь Круглова убита.

Охота закончена, но добыча остается при мне.

Максим долго умирал, его пытали. Она тоже не заслуживает скорой смерти. Не сейчас. И не так просто.

Я засыпаю на этой жутко твердой кровати прямо в халате. Другой одежды у меня нет, обуви тоже. Здесь холодно, но в какой-то момент становится тепло, жарко даже, и, распахнув глаза, я с ужасом понимаю, что я уже не в том домике, хуже того — меня несут на руках.

Охотник. Боже, он пришел за мной и забрал, пока я спала! Он забрал меня себе!

— А-а, нет! Не трогайте! – пищу, извиваюсь, но он сильнее — держит намертво просто, железобетонно. Точно котенка бездомного, несет куда-то вдаль.

— Пустите, НЕ НАДО!

Пытаюсь царапнуть его по лицу, но куда там. Еще сильнее перехватил, прижал так, что аж кости затрещали.

— Еще раз дернешься — зашью рот, – басит своим грубым голосом, и я затихаю. Тело пробирает дрожь, перед глазами мелькает снег: мы на улице.

— Сидеть!

Охотник бросает меня в машину, на заднее сиденье. Другую машину, на этот раз не в тот охотничий джип, а в крутую, модную иномарку. На таких обычно люди с властью ездят, отец называл их «вышки».

Тело пробираешь дрожь. Вот и все, Мила. Зачем я так орала? Это ему не понравилось, и, похоже, мне кранты.

Я босая, на мне все тот же хлопковый халат, в котором я утопаю, точно в одеяле. Лихорадочно осматриваюсь по сторонам. Незнакомое место, деревья – это выезд из леса, только куда?

Охотник садится за руль и резко срывается с места. Точно запуганный зверек, я забиваюсь в угол и не знаю, что теперь делать.

Мамочка, куда он меня везет — добивать? Закапывать добычу? Расчленять? А может, отдаст маньяку?

Блин, Мила, да он и есть маньяк. Самый настоящий. Они же в лесу и водятся, я читала. У отца было и такое дело. Не раскрыли его, не поймали. Таких никогда не ловят, они так и продолжают искать новых жертв.

— Остановите машину! Я уйду, пожалуйста, отпустите!

— Заткнись, – рычит, даже не смотрит в мою сторону. Вдаль глядит, на дорогу, тогда как я понимаю, что у меня не хватит сил наброситься на Охотника. Он в три раза меня больше как минимум. Высокий, широкоплечий, сильный. Такой раз ударит – я уже не встану, это не отец.

— Это преступление. Я… я напишу в ментовку на вас заявление! – выпаливаю, задыхаясь от слез, пытаюсь вспомнить нужный параграф права, а после замечаю у Охотника кобуру с пистолетом на поясе. Боже, кто он такой… вон у него наручники даже есть.

— Еще слово — дальше поедешь в багажнике.

Спесь тут же сбивается, и я затихаю. Он никакой не обычный охотник. Он тоже мент или еще чего похлеще…

Осторожно поглядываю на его руки. На левой явно дорогие часы. Крупные, сильные ладони. На безымянном пальце правой руки золотое обручальное кольцо.

Он что, женат? И где сейчас его жена? Почему я раньше эту улику не заметила? Потому что даже на лицо его смотреть мне было страшно.

Осматриваюсь по сторонам, ловлю в зеркале свое отражение — и я, честно, сейчас похожа на чертенка. Ну, или на домовенка, тут как посмотреть.

Расчески в том флигеле не было, а после воды мои волосы превращаются в копну вьющихся спиралек.

Глаза красные, зрачки по пять копеек, но хуже другое: мое лицо и шея — они все в царапинах, точно на меня напали кошки.

Закутываюсь в халат, становится прохладно. Подтягиваю к себе ноги, обхватываю руками тело. Маньяки быстро убивают или нет? Почему он ничего не говорит? Как все это будет… Я боюсь боли. Я жить хочу.

Память подкидывает картинки с места преступления. Я тогда у отца в кабинете ночевала, насмотрелась всякого, аж до тошноты. После этого он брал еще меня с собой, но такие дела я больше не смотрела.

Мы едем в гробовой тишине минут двадцать и, на удивление, заезжаем в город, а не в лес.

Охотник привозит меня в больницу. В самую настоящую, которых я не выношу. С врачами и противным запахом спирта.

Пячусь назад, вжимаюсь в кресло, видя, как Он выходит и открывает дверь с моей стороны.

Широкие плечи, крепкий, мускулистый, спортивный, хоть и старый, я уже говорила? Сколько Ему лет… тридцать шесть, сорок? Не знаю и знать не хочу, но оторвать взгляд от него не смею.

— На выход.

— Нет!

Недолго думая, Волкодав с легкостью берет меня за руку, а после вытаскивает и перекидывает через плечо. Точно как свою добычу.

Я пытаюсь протестовать, но, честно говоря, с моим голосом что-то происходит.

Становится дурно, перед глазами все плывет, и не думаю, что только от голода.

Мне страшно. Похоже, он на органы меня привез сдавать. За деньги.

Я от отца слышала, знаю, так делают с детьми, так что я едва дышу. Сердце стучит уже где-то в ушах, стараюсь запомнить номер его машины, но он не запоминается.

И пока меня всю просто колотит, Волкодав спокоен, как сама смерть.

Он действует уверенно и без промедлений, без жалости, да он вообще не знает, что это такое. Ему просто плевать.

Охотник заносит меня в какое-то отделение: белые стены, палата, шторки. Здесь они заберут мои органы, точно, сто пудов!

К этому моменту я ни жива ни мертва уже, даже рыдать не могу. Просто хватаю ртом воздух, руки дрожат, не чувствую пальцев.

Смотрю на него. Высоченный, злобный, страшный. Дальше появляется врач, Волкодав говорит с ним, а у того какие-то пинцеты в руках. Спирт, иголки, и тут уже меня накрывает.

Я сбиваю ногой рядом стоящий столик, вскрикиваю от пронзающей боли, забиваюсь к стене и ору что есть духу:

— А! Отойдите от меня!

— Спокойно. Тише, не бойся.

Это врач, он что-то мне отвечает, но, честно говоря, я не слышу. У страха глаза велики, а у моего тем более.

— Не смейте меня обижать! Органы свои я не отдам!

— Успокойтесь, девушка, все нормально.

— НЕТ! Отвали от меня! УБИВАЮТ!

Нет, я обычно спокойная, культурная, но только не сейчас. Не знаю, какой бес в меня вселяется, но я со всей дури толкаю подошедшего ко мне доктора. Его шатает, он выпускает из рук спирт и эти жуткие пинцеты.

Трещит стекло, металл звенит о плитку. Теперь становится тихо, и я только сейчас замечаю, что это не палата, а манипуляционная, тут до тошноты воняет дезинфектором, фу.

Но хуже другое: Охотник. Он сцепляет зубы так, что у него на скулах аж желваки ходят, и делает шаг ко мне.

Двумя пальцами он хватает меня за подбородок, заставляя смотреть прямо в его глаза-бездны. Такие холодные, ледяные — в них айсберги. Живые.

Я замираю, ничего не могу, чувствую его прикосновение. Ток, разряд, и мышка попалась, ей не сбежать.

— Глаза на меня, Круглова. Если сама не успокоишься, я привяжу тебя, и дергаться ты больше не сможешь. Никак! Никто тебя здесь не убивает. Тебе окажут первую помощь, так что притихни. Поняла?

При этом чудовище отпускает меня, ловко достает из кармана наручники и показывает их мне.

Распахиваю губы, хватаю ртом воздух, медленно киваю:

— Да… Я поняла.

— Умница. Си-деть. Ни звука! – говорит по слогам, точно я плохо догоняю, а после доктор приносит новые медикаменты и начинает обрабатывать сначала мое лицо, шею, руки, а потом и ноги. Мне щиплет, жжет и, кажется, аж до костей выедает, но я не издаю ни звука.

Потому что Охотник стоит рядом и смотрит, сложив на груди руки. Словно так и ждет, когда я разрыдаюсь, как маленькая.

Пф, еще чего, пусть смотрит, я не собираюсь больше показывать ему свою боль! Да, это была минутка слабости, я испугалась, но такого больше не будет. Не дождется!

Я не слабая! Он увидит и поймет, что я все выдержу и никаких слез у меня не будет.

По правде говоря, меня слегка пошатывает, когда доктор заканчивает процедуру и туго заматывает мои стопы бинтами, но я держусь. И, конечно, я довольна собой: не заплакала, не дернулась даже.

— Так, мадам, вот мазь, наносить на стопы будешь каждый день. Перевязки делать обязательно, не то будет воспаление. Босиком больше не бегай. Тепло, еда, отдых. Все, свободна. Сейчас Ира подойдет.

Я, честно, думаю, что на этом моя пытка закончится, но нет. Так сильно сосредоточившись на своей боли, я не замечаю, как врач выходит и вместо него входит другая мадам в халате. Да сколько их тут, чего все ко мне прицепились?

Охотник с врачом сваливают куда-то за дверь, тогда как эта тетка долго светит фонариком мне в глаза, щупает мой живот, слушает меня — и в конце, видно убедившись, что я не совсем уж дохлая, довольная уходит.

Я же пылаю от негодования. Он реально, что ли, меня на продажу готовит?! Меня в жизни так не осматривали. Никогда.

Отцу было всегда не до этого, так что идеальным решением для меня было просто не болеть.

— Вставай.

Охотник возвращается и бросает передо мной пару ботинок. Как щенку какому-то... Просто беспризорному котенку! И спортивный костюм тоже бросает. И носки, и даже куртку. Все новое. С бирками еще. Фига себе.

— Одевайся.

— Зачем?

— Предпочитаешь ходить босая?

Сжимаю руки в кулаки. Никому здесь не сдались мои слезы. И папа не придет, зачем я только его звала, думала, поможет. Не придет он никогда. Не встанет уже. Дура.

Поднимаю голову, встречаюсь со строгим взглядом Охотника, хотя сейчас он в такой красивой одежде. Как начальник какой-то или там… министр.

Костюм и рубашка белая сидят на нем как влитые. Мягко говоря, рядом с ним чувствую себя неловко. Дышать даже сложно, хочется сбежать, закрыться, залезть в скорлупу.

Мну пальцами края халата, поглядываю на свои перебинтованные лапки. Да уж, побегала по лесу, ничего не скажешь.

Недостреленный заяц – вот я кто.

— Вы теперь меня продавать повезете, да?

— А ты хочешь этого?

— Нет. Не хочу.

Опускаю голову. Куда уже мне бежать? Только сейчас понимаю, что мне и возвращаться-то некуда. Отца нет, дома тоже. Школу я забросила. Я ничейная, я осталась совсем одна.

Воцаряется пауза, слезы наполняют глаза, и я быстро их вытираю рукавом, чтобы он не видел, но он видит. Стоит и смотрит на меня.

Палач, Охотник, тот, кто заплатил за меня.

— Ты поедешь со мной, Мила.

Собственно, чего-то такого я и ожидала. Тело пробирает дрожь, сжимаюсь вся, у меня, в отличие от него, нет пистолета. Мне нечем защищаться, но и рыдать перед Охотником я не собираюсь.

Спокойно, заяц, куда уж хуже, правда? Папа уже отдал тебя бандитам, и один из них тебя купил. Себе. Все просто. Сказки не будет, да я и не рассчитывала.

— Убьете?

— Не сейчас.

— А что тогда?

— Ты поедешь ко мне домой как моя племянница. На время.

Вдох-выдох, пытаюсь собрать мысли в кучу. Он сейчас не хочет меня убивать. Уже вроде хорошо.

— Это тогда похищение. Статья сто двадцать пять!

— Сто двадцать шесть. Учи законы, Круглова, – парирует. Умен, как черт, такого не переиграешь, да и, по правде, законы я знаю не все.

— У меня есть выбор?

— Есть. Ты сама принимаешь решение.

— И что будет, если я не поеду с вами?

— Тогда я верну тебя туда, откуда забрал. Харон и Вальц все еще ждут тебя в лесу.

Нет, Волкодав не пытается быть мягче.

Никаких сюсюканий и попыток сгладить.

Напротив, он рубит правду, хотя слышать ее мне больно.

Это честно, весьма доходчиво и понятно. Я затыкаюсь, хоть и не совсем понимаю, какой правильный выбор и есть ли он у меня вообще.

Я не знаю, что ждет меня дальше, просто пытаюсь выжить.

Зачем я Волкодаву, понятия не имею, но сейчас я слишком устала, чтобы думать о побеге, а возвращаться в лес точно не хочу.

Становится снова тихо. Охотник выходит за дверь, но я знаю: он ждет моего решения. Или с ним, или смерть. Какой у меня выбор?

Я осторожно спускаюсь с кушетки, сбрасываю халат, надеваю новую одежду, обувь и, сильно хромая, выхожу в коридор.

Волкодав бросает взгляд на меня, разворачивается и идет на выход. Хромая, я прыгаю следом за ним, держась за стену и стараясь скрыть то, как сильно дрожат мои руки от страха неизвестности.

Дорога в молчании, я сижу на переднем сиденье, стараюсь не отсвечивать. Охотник за рулем, периодически ему кто-то звонит, он коротко отвечает. Односложно, резко, в приказном тоне.

Невольно вдыхаю этот его запах кедра. Он не кажется мне каким-то неприятным, но чужим и холодным – точно да.

Я не привыкла так попадать к незнакомым людям. Отец редко посвящал меня в свои дела, и я уже не знаю, хорошо это или нет.

По пути Волкодав заезжает на заправку, и, пользуясь случаем, я тут же роюсь в его кожаной борсетке. Сигареты, кошелек, ключи – это все меня мало интересует. Ну же, ну, хотя бы что-то! Есть! Паспорт. Я узнаю о нем все, но не судьба.

Не замечаю, как он возвращается и выдирает у меня из ладоней это сокровище.

— Я просто узнать хотела…

— Еще раз так сделаешь — останешься без рук.

Затихаю, затаиваюсь и стараюсь быть паинькой.

Я ожидаю какую-то камеру пыток — ну или, на худой конец, пещеру, в которую затащит меня Охотник, но я ошибаюсь. Ох, как же сильно еще я не знаю жизни, наивная Мила, но уже совсем скоро все мои розовые очки будут трещать по швам.

Волкодав привозит меня в свой дом, который, по-честному, больше напоминает дворец, окруженный густым лесом. Тем самым, кстати, в котором велась охота, просто с другой стороны.

Насколько я понимаю, он и есть хозяин этих охотничьих угодий, вот только что-то подсказывает мне, что этот мужчина не так прост. Он не только охотник, иначе зачем ему оружие, зачем наручники? Обычные люди такого не носят с собой, если только они не бандиты.

Ворота автоматически распахиваются, мы заезжаем во двор. Просторный, окружен зелеными кустами, припорошенными снегом. Высокие ступени ведут в большой двухэтажный… коттедж? Да, сейчас стало так модно называть богатые халупы.

Одно время даже мы с отцом жили в подобном. Он тогда говорил, что на пике карьеры и так мы будем жить теперь всегда. Но потом нам пришлось резко съехать, и короткая сказка кончилась. Мы начали постоянно переезжать, не задерживались дольше трех дней на одном месте. Отели, ночлежки, забегаловки – я потеряла счет нашим переездам, в которых часто даже документов никто не просил.

Мы прятались, но папа никогда не говорил от кого. Кажется, мы убегали от того, к кому я теперь попала, и нет пути назад. В том лесу я достаточно набегалась, чтобы возвращаться туда снова.

Я выбираюсь из машины и застываю на месте. Мне страшно входить, кажется, что, когда двери дома откроются, для меня все изменится. Возможно, я даже больше никогда не выйду оттуда. Живой.

Воспаленное сознание то и дело подкидывает страшилки из отцовских дел про маньяков. Один неверный шаг – я не сбегу: Охотник тут же меня догонит. И сделает больно. Точно так же, как сделал тогда больно той бедной лани. Он ее не пожалел – и меня не пожалеет тоже.

Смотрю во все глаза на Волкодава. Боже, имя его реально оправдывает. Мощная спина, широкие плечи, на три головы выше меня. Он меня прикончит в этом доме и в бетон закатает, так?

Охотник закуривает, смотрит на меня — между нами два метра расстояния. Лучше бы три, ну да ладно.

Стоять на месте мне больно, стопы адски жжет, но я не показываю этого. Ему ведь все равно плевать. Всем плевать. Была бы мама – может, пожалела бы, а так я сама за себя. Всегда.

— Вижу, ты хочешь что-то спросить. У тебя есть такая возможность.

— Зачем я вам?

— Ты будешь отрабатывать долг отца.

— Как именно отрабатывать? Что вы хотите?

— А что ты можешь?

— Не знаю. Ну то есть могу убирать, посуду мыть. Я все по дому делать могу. Пыль еще там стирать. Я все умею.

Почему-то сбивается голос, дрожит. Понимаю прекрасно, что мне нужно какое-то преимущество, а у меня его нет и предложить нечего. Денег тоже нет. Все, что было у отца, мы давно потратили на эти переезды.

А если Охотник посчитает меня бесполезной, то что – дальше продаст? Он же может, как Адик, сбагрить меня за границу, и тогда что? Ничего уже.

— Это… я не бесполезная, могу работать полный день. Сколько мой отец вам должен? Много?

— Жизнь, – чеканит, а у меня внутри все дрожит.

— Как это?

Охотник смотрит на меня как на насекомое. Глупую зайчишку, точнее. Сбоку дует холодный ветер, под забинтованными ногами хрустит снег.

— Так. Твой отец убил моего брата, так что теперь твоя жизнь принадлежит мне. Это и будет твой долг. Мила Круглова умерла.

— Что?

— Что слышала. Ты для всех подохла вчера. В свою прежнюю жизнь ты больше не вернешься. Никогда.

Волкодав не пытается смягчить или как-то подготовить меня. В лоб просто рубит, пока я пытаюсь переварить то, что в силу возраста мне понять еще сложно.

— С этого дня ты живешь здесь. Во всем мне подчиняешься. Все. Иди в дом.

Это немного не сходится с моими ожиданиями, ведь я понимаю, что речь вовсе не о деньгах, которые можно отработать. Он о жизни моей говорит! О долге жизни, навсегда, навечно.

— Я никакую жизнь вам отдавать не буду!

— Будешь или сдохнешь по-настоящему.

— Нет!

— Иди в дом, Мила.

— Никакого долга моего отца перед вами нет. И я все равно сбегу!

— Рискни. Посмотрим, к кому первому ты попадешь: сутенеру, вору или наркоману.

Волкодав говорит со мной как со взрослой (хотя предвижу, он многое скрывает) и не сюсюкает, как с малолетним дурным дитем. Он просто ставит перед фактом честно и без прикрас, но от его грубости и этих страшных слов у меня начинает трястись все тело.

В голове крутятся вопросы, но у меня не хватает ни смелости, ни сил задать их сейчас. И лишь одно мне важно узнать именно в этот момент, сейчас, быстро:

— Как мне вас называть?

Чудовище, убийца, бандит... еще варианты?

Волкодав докуривает сигарету, выдыхает дым через нос и тушит бычок о пепельницу на крыльце. Открывает входную дверь:

— Сергей.

Так я узнаю имя Охотника, но на размышления времени мне не дают. Волкодав распахивает дверь, я несмело захожу в дом, морщась от сильной боли в стопах. Заяц недостреленный, ну да ладно.

В доме пахнет сладким шоколадом и корицей. Вместо ожидаемой тюрьмы с цепями я попадаю в теплую кухню, где за столом сидит молодой парень, уплетает суп, а у плиты мелькает фигурная женщина.

Так я узнаю, что у Охотника есть жена и сын. У него семья. Настоящая. Вот почему он носит кольцо, надо было додуматься раньше.

Внутри все скручивается в тугой узел. Неловко, стыдно, страшно.

Зачем Охотник забрал меня к себе? Мы ведь так и не обсудили мои обязанности или то, как именно я буду отдавать ему этот долг жизни.

Точнее, он уже не просто Охотник. Это чудовище из леса зовут Сергей.

Я выросла без мамы, она умерла, когда я родилась. Наверное, я ее и убила. Если бы меня не было, она бы точно еще жила.

Я видела в старых черно-белых альбомах ее фотографии, у нее так же, как и у меня, были темные волосы, большие голубые глаза. Она работала в ателье. Я не знаю, каким человеком мама была, но на всех фото она улыбалась, а в шкафу я однажды нашла несколько платьев, которые она сама сшила.

Отец никогда не любил говорить о матери, ничего мне о ней не рассказывал. Это была запретная тема, после которой он неизменно начинать пить, так что я старалась это подавить в себе, забыть, не думать.

Порой я просто представляла, каково это, когда есть мама. Когда она может подойти и обнять, дать совет, вкусно накормить, ну… ну хоть что-то. У всех были мамы, бабушки, ну или тети. У меня же был только отец, и то по праздникам. У него сложная работа, а я мешала. Всегда. И по любому поводу.

И вот сейчас я попадаю в этот прекрасный теплый дом, где на кухне порхает женщина, она в домашнем фартуке, и здесь так пахнет сладкой корицей и выпечкой, что клянусь, я готова умолять, лишь бы мне дали хотя бы кусочек того, что там у нее в духовке.

— Виктория, это Мила. Мила — Виктория. И наш сын Константин. Костя, поздоровайся.

— Привет.

— Здравствуйте.

Я стою рядом с Сергеем, как соседский родственник, и пошевелиться не могу. Они все здесь чужие люди, а я словно резко стала ярко-зеленого цвета: все внимание на меня, сканируют, точно радары.

Не шевелюсь, задерживаю дыхание, хочу увидеть реакцию этой женщины. Она не такая уж и молодая, на вид ей лет тридцать пять, не худая, довольно упитанная блондинка с пухлыми губами, маленьким носом и обилием золотых украшений, точно разом обнесла половину ювелирки у завода.

Она удивленно смотрит на меня, на Охотника и снова на меня, а после расплывается в добродушной улыбке:

— Привет, Мила! Проходи, присаживайся, не стесняйся!

Меня усаживают за стол. Наливают что-то горячее в тарелку, рядом пододвигают еще парующий пирог с яблоками. Это шарлотка, я ела такой однажды у подруги. Мама ее пекла. Я чуть не рыдала тогда, я такой пирог ела впервые.

Напротив меня сидит парень вразвалку. Блондин, чертовски похож на мать.

— Кушай, дорогая, я знаю, ты с далекой дороги.

Эта Виктория начинает меня обхаживать, точно я какая-то важная гостья или как минимум принесла гостинцы. И бутерброды мне с ветчиной, и даже какие-то заморские фрукты.

И она такая добрая, что мне аж неловко. Святая простота, просто душка. Такая теплая, хорошая, заботливая. Как будто мама.

Сергей при этом пьет кофе, стоит у окна, Костя что-то бубнит про учебу. И такая идиллия тут у них, что мне аж тошно, хотя, наверное, я просто первый раз оказалась в полной семье. Настоящей, а не такой, какая была у меня.

У нас с папой было вообще не так. Кардинально. Он привозил продукты, я что-то по-быстрому готовила, или чаще мы ехали куда-то есть.

Пироги, понятное дело, он мне не пек, да и дома редко появлялся. Я сама обычно со всем справлялась – к слову, весьма недурно. Отец от меня много не требовал, кроме как ходить в школу, да и сами уроки никогда не проверял. Я чувствовала тотальную свободу… ну или ему было не до меня просто, тут как посмотреть.

Да, я росла как трава в поле, но как-то же выросла. Благо наличие погон у отца частенько убирало лишние вопросы от училок.

Мы были семьей, пусть неполной, но папа любил меня и заботился. Как мог. По-своему. Иногда он ругался, особенно когда я не хотела в очередной раз переезжать или попадалась ему под горячую руку, тогда да, мог ударить. Иногда ощутимо, тогда мы не разговаривали. В последнее время он срывался, однажды сказал, что я обуза, что только мешаю ему.

— Почему ты ничего не ешь, Мила? Тебе невкусно, наверное, не нравится?

Виктория складывает свои пухленькие руки на большой, плотной груди, а у меня в животе точно камень. Не хочу ее обидеть, но и заставить себя не получится. Я когда нервничаю, кусок в горло не лезет, всегда так.

Нет, я голодная, клянусь, слона бы умяла, но при них есть не могу. Не лезет мне. Ну что непонятного? Так и сижу перед этим супом, ложку даже не взяла.

— Нравится. Все вкусно, – выдавливаю, едва хватая воздух. Сглатываю, в горле дерет, но не могу я так. Не привыкла. Как на суд меня привели, со стыда помереть хочется.

Кто я здесь, что я… какие у меня обязанности? Сергей так и не сказал. Он буравит меня взглядом сейчас. Блин, хоть под стол залезай, да и стыдно. И Костя этот палит так, что хочется отвернуться. Он в дорогих шмотках, а я в простом спортивном костюме, хоть и новом, с бирками.

Кажется, я нарушила их семейную идиллию, я что-то делаю не так. Осторожно встаю, смотрю на Охотника. В окно, что ли, шугануть? Так схватит же, да и их трое, я одна, еще и ноги мои перебинтованные – поймают.

Задираю голову, осторожно смотрю на Сергея:

— Можно выйти отсюда?

Он коротко кивает, и в этот момент Виктория снова вырастает передо мной. Как липучка.

— Пошли, дорогая, я тебя провожу! – лепечет его жена, и я иду за ней по длинному коридору, поднимаюсь на второй этаж, держась за хитроумные красивые перила.

Хоромы, конечно, тут царские, хоть и у нас с отцом недолго был хороший дом.

Эта тетя приводит меня в одну из комнат на втором этаже, и я вижу в ней завал из коробок, а еще крошечное окно. Я такие на зоне видела, когда один раз с отцом там была. Точь-в точь такое было.

— Ну чего смотришь? Да, тут не убрано, но ты, честно говоря, как снег на голову! Ну все. Тут сиди! И чтобы тихо! – шикнула на меня и быстро захлопнула дверь. На стене обвалилась штукатурка.

Усмехаюсь: понятно теперь. А я думала, чего это с ней, а она просто играет.

Эта святая простота – напускная для мужа, но я не злюсь. Я ведь и правда как снег на голову, да и не племянница я никакая, а так… добыча из леса, сувенир ее мужа с охоты.

Прохожу внутрь комнаты, хотя тут особо не развернешься. Она большая, но тут все коробками заставлено, в углу рядом стоит кровать. Маленькая койка на пружинах, матраца даже нет.

Тут никто не живет, не спальня, а кладовка. Ну ладно, крышу дали – и на том спасибо. Могло быть хуже, мог быть просто лес.

Я осторожно опускаюсь на это койко-место и обхватываю себя руками. Из окна виднеются ворота. Не рад тут мне никто, и так понятно. Надо валить отсюда, пока еще цела.

***

Прошло три часа, Сергей уехал, за ним закрылись автоматические ворота, и я вижу из окна, как по периметру прошел охранник, а затем еще один. Тюрьма это, а не дом, на зоне и то веселее.

Наличие охраны слегка усложняет задачу уйти отсюда по-тихому, но я найду подходящий момент, потому что здесь мне все чужое и я не знаю, зачем я вообще Охотнику сдалась.

С первого этажа доносятся какие-то голоса, но вылезать я не рискую. Сижу как мышь в этой комнатушке среди коробок до самого вечера, а после не выдерживаю и, дождавшись, когда все окончательно стихнет, вылезаю из норы. Есть хочется, хоть на стену лезь, голова аж кружится.

В доме, наконец, спокойно, а у меня живот урчит, требует хотя бы чего-то съестного. Сглатываю слюну, хуже только становится, хоть плачь, честно. Надо было поесть, когда предлагали, но я не смогла, а теперь аж плохо мне, я третий день уже без завтрака.

Там была у них куча просто еды, наверняка что-то осталось.

Спускаюсь на кухню и вижу там Викторию. Она украшает торт. Кремом – таким вкусным на вид, что мне еще хуже становится. Бисквит испекла со сливками взбитыми и апельсином. Красивое блюдо, как из магазина.

Вот что делать? Попросить кусочек этого торта? И еще, как назло, салаты пахнут с колбасой копченой, и рулеты, и котлеты, и сыры всякие. Столы ломятся – они реально каждый день так едят?

— Здравствуйте.

Она молчит. На меня ноль просто внимания. Занята, не до меня, ну я-то привыкла. Отец именно так на меня и реагировал, так что ничего нового.

— Виктория, можно мне чего-нибудь поесть? Пожалуйста. Бутерброд или что угодно. Что не жалко.

Давлю стыд, но ведь есть все равно хочется. Жена Охотника бросает на меня сухой взгляд, даже голову не поднимает.

— Есть захотела, да?

— Да.

— Ну так время ужина давно окончено, и да, у нас нет служанок подавать еду, когда тебе вздумается. Вон пошла.

Прямо, доходчиво и весьма логично. Зажала, если по-простому, фыркнула, но ведь это ее дом. Что я могу сделать в чужих хоромах?

У меня нет прав, я просто ничейная, точно подобранная дворняжка. И да, моя жизнь ее мужу принадлежит – как-то так, в общем.

Коротко кивнув, я разворачиваюсь и забираюсь к себе в берлогу, где, свернувшись в калачик, укладываюсь на этой кроватке, стараясь согреться на пружинах без простыни, одеяла и подушки.

Их хозяйка дома тоже, видать, по расписанию выдает.

Я не впервые ложусь спать голодной, но в этот раз почему-то сложно особенно. Меня мучает жажда, хоть бы каплю воды, так что сплю я плохо и просыпаюсь в пять утра, когда весь дом еще мертвецки дрыхнет.

Спускаюсь на цыпочках на первый этаж – и, о чудо, кухня свободна, а на столах пир! Желе залитое, пироги, в холодильнике куча салатов и самое главное — торт! Огромный пушистый торт с целой горой белого крема! Я такого торта ни разу не видела, и выглядит это как какое-то чудо.

Куда уж мне до приличия, я есть хочу, живот скоро совсем к спине прилипнет, или это Охотник решил меня голодом наказать, не знаю.

Нет, я обычно не ворую, но мне так хочется есть, что я не удерживаюсь.

Подхожу к торту и сгребаю пальцем верхний слой крема. Сладкий, маслянистый и о-очень вкусный, так и тает во рту.

Смотрю на дверь. Никого нет, так что я смелею, отламываю кусок торта и начинаю есть его прямо руками.

Наглею, выгружаю из холодильника остальное добро. И салаты ем, и желе это прекрасное, и котлеты – все, короче, уминаю, до чего могу дотянуться.

Не знаю, что на меня нападает, но ощущение такое, точно это в последний раз.

— М-м-м, боже, вкуснятина…

Облизываю свои пальцы, закатывая глаза от удовольствия, все же мы не из цветочков созданы, а из плоти и крови.

— Что ты творишь?

Вздрагиваю от низкого мужского голоса и, резко обернувшись, вижу Сергея. В пять утра он уже полностью одет в строгий синий костюм и белую рубашку с галстуком. На запястьях платиновые запонки, на ногах – начищенные до блеска туфли.

Становится не по себе, меня поймали на месте преступления, а на моих пальцах все еще виднеется крем.

— Я ничего. Просто…

— Что просто? Почему ты ешь как животное?!

— А че такого-то?

— Про вилку с ножом не слышала? – басит, и я вся сжимаюсь. В окно шугануть не выйдет, да и собаки там, охрана.

При этом Сергей кивает на мои пальцы. Они в масле, креме и майонезе одновременно…

Боюсь представить, как я в целом выгляжу сейчас. Неумытая и непричесанная, ну уж простите, не до парада мне было! Это он, поди, спит в костюме, а у меня такого нет. Я же спала на пружинах, и они, к слову, ни разу не мягкие, так и кололи мне бока.

— Слышала. Ваша “эта” мне ужин не дала! Я есть хочу! – огрызаюсь, вытирая руки о штаны и только после замечая жирные пятна. Теряюсь, Волкодав так смотрит, что под землю провалиться хочется.

— Не “эта”, а Виктория. И если ты голодна, достаточно было просто попросить нормально.

— Да я нормально… А как тогда просить вас надо? На колени перед вами встать? Я не встану!

Становится сложно дышать, я понимаю, что хожу по лезвию, но пасовать не буду. Один раз покажу слабость — буду слабой всегда.

Смотрю на Охотника не моргая. Между нами война, и пока я не знаю своего противника настолько, чтобы давать ему отпор.

Сергей делает шаг ко мне, но я не пасую. Если отступлю — увидит, поймет, что боюсь, ну уж нет, увольте.

— Ты встанешь на колени, если я прикажу. И из миски будешь еду хлебать покорно, а не качать права, которых у тебя нет!

Молчу, сцепив зубы и стараясь не зарыдать. Ненавижу его. Не-на-ви-жу.

Я думаю, хуже быть не может, но нет. Может, еще как.

Шаги по коридору, а после на кухню входит его “эта”, и стены тут же сотрясает ее истерический визг:

— О боже, что это такое? Что ты тут вытворяешь?!

— Я просто торт ела. И желе немного. И салат один. Кстати, недурно готовите!

От моих слов “эта” почему-то краснеет и надувается, точно шар:

— Это были блюда на праздник! У Костика сегодня день рождения, мы ждем гостей! А торт… боже, ты что тут натворила!

Кивает на то, что от торта осталось. Блин, поела, называется, да еще и не так. Не надо было выходить мне из своей конуры, меньше было бы воплей.

Не знаю, что делать, стою и зеленею уже от стыда. С опаской поглядываю на Волкодава. Как он накажет меня, что сделает?

Ох, вот это я попала, ответить даже нечего в свое оправдание, понимаю ведь, что виновата. Так оно и есть.

— Я готовила вчера весь день, старалась. Костик будет в шоке. И гостей чем мне кормить?!

— Я могу новый торт сделать… Я умею. То есть научусь, – тихо мяукаю, но Вика-истерика только пыхтит. Она сгребает со стола остатки торта, выбрасывает его в урну, тогда как Охотник стоит рядом и буравит меня взглядом, типа это я дьяволица, а не его жена.

Почему-то темнеет перед глазами, невольно опираюсь о стену, стараясь держать лицо.

У них праздник – вот почему столько еды всякой-разной. Я торт для их сына испортила, почему я не поняла… Ну так они и не сказали, что брать ничего нельзя, вчера предлагали, можно было.

— Сергей, ты ничего не скажешь?

— Мила, мой руки и иди к себе.

Дважды повторять не приходится. Быстренько ополоснув ладони, я пулей проношусь мимо Сергея и ныряю в свою нору.

С первого этажа еще долго слышны причитания истерички. Я запорола им праздник, хотя и не хотела этого. Не знаю, думала, раз уж они так богато живут, то еды полно, можно брать все, я ошиблась.

Опираюсь спиной о стену, проклятые пружины под задницей истошно скрипят. Волкодав сказал, что меня примут как племянницу, но по факту мне никто здесь не рад. Ни он, ни жена его, ни их Костофиля.

Еще раннее утро, но я больше не сплю. Не могу просто, то и дело смотрю на дверь. Мне кажется, вот сейчас она распахнется, войдет Сергей, и я буду наказана за свою проделку. Как именно он меня накажет, понятия не имею. Надеюсь только, что снова не отправит в лес.

Я два часа сижу неподвижно на кровати, но никто ко мне не входит, а после я вижу, как открываются ворота и со двора выезжает машина.

Сергей не вошел. Не было наказания. Не знаю даже почему, но Волкодав точно меня не пожалел. Он не знает, что такое жалость.

***

Я сижу как мышь весь день. Вижу только из окна, что вскоре домой приезжают несколько курьеров с пакетами. Они привозят блюда, много всего и даже торт.

В девять вечера начинают сходиться гости, ко двору съезжаются машины, все тащат подарки и цветы, но хозяина нет, он так и не приехал.

Кажется, этого Костика все здесь любят. Может, он даже хороший, но выйти и поздравить его с днем рождения у меня нет ни сил, ни желания, ни цели.

Да и боюсь я выходить, если честно. Мне вообще не понравилось, как смотрел на меня Волкодав на кухне, вот зуб даю, он еще меня накажет. И эта его идеальная хозяйка. Она такая “добрая”, что аж тошно, правда, не ко мне.

В доме гремит музыка, они веселятся, а мне хоть на стену лезь. Я хочу тишины, какое мне дело до их праздника.

Благо утром я хотя бы наелась до отвала, так что мне на весь день хватает. Правда, делать в этой конуре совсем нечего, и от безделья я пробую потихоньку расставить эти коробки, чтобы освободить проход.

Пыхчу, но силенок маловато, они все тяжеленные для меня, да и стопы болят так, что выть хочется. Я так и не перевязывала их, боюсь, если честно. Они забинтованы, а под повязками такие раны. Ну их, само пройдет.

На кровати сидеть уже тоже не могу. Там реально торчат везде пружины, у меня синяки появились по всему телу от них. Кожа дурацкая, только тронь — синяк сразу вылезает. Как у вампира.

Хорошо хоть, в комнате есть батарея. Я грею об нее руки, параллельно высматривая, как можно отсюда свалить. Теоретически я могла бы забраться на вон тут собачью будку и с нее перелезть через забор. Правда, надо дождаться, пока вон те волкодавы в вольерах будут закрыты, и тогда смело двинусь в путь.

Денег у меня нет, документов тоже, но в целом я прекрасно ориентируюсь по городу, надо просто добраться до остановки. Дальше смогу дойти до центра, а там как-то разберусь.

Так я думаю прежде, чем вспомнить, что за нами с отцом охотились в последнее время. И те охотники из леса… Если они узнают, что я жива, что будет?

Я засыпаю прямо на полу у батареи. Мне холодно, а тут согреваюсь, сворачиваюсь в клубок, подтягивая под себя ноги.

Я лечу где-то на облаках, пока не понимаю, что это не полет, спросонья вообще не соображаю, где я и что.

В нос колет запах кедра, я в лесу, он пришел за мной.

— А-а, нет! – кричу, когда распахиваю глаза и чувствую, что пол подо мной пропал. Меня куда-то тащат, я у кого-то на руках. У него. У Сергея!

— А! Пусти меня! НЕТ!

Кажется, вот и оно – мое наказание. Если утром не стал, то вечером пришел – так выходит?

Что Охотник со мной сделает, зачем пришел – я не знаю, но страх неизвестности заставляет заорать что есть мочи, а у страха, как известно, глаза велики.

— Пусти, не надо!

Пытаюсь царапаться, но Сергей ловко перехватывает мои руки, и через секунду я приземляюсь на кровать. На эти самые горемычные пружины.

Тут же пячусь к стене, принимаю оборонительную позицию.

Смотрю на Волкодава, готова в любой момент напасть на него первой. Его белая рубашка расстегнута на две пуговки сверху, вон рукава на локтях сейчас закатывает. Зачем? Чтобы не испачкаться в моей крови, понятно же.

Чувствую себя загнанным зверьком, и, в отличие от леса, бежать тут некуда, я и так уже попалась. В доме его живу.

Вижу, как Сергей берет стул и садится напротив. Что он делает, для чего? Беседы беседовать с ним я не готова. Он и в лесу не особо-то был болтлив. Ружье его помню и кровь. И лань ту бедную тоже.

Тяжело дышу, обхватив колени руками. Если лупить будет, я знаю пару приемов – правда, от отца они не спасали. Никогда. Это его только злило.

— Ноги.

— Что?

— Ноги перевязывала?

Кивает на мои лапки, и я их сильнее прижимаю к себе. Замечаю, что сквозь бинты кровь просочилась, вот же ж проклятье.

— Да, перевязывала, – лепечу и тут же вздрагиваю от его баса:

— НЕ СМЕЙ МНЕ ВРАТЬ! Никогда!

Заревел так, что аж жилы затряслись, становится страшно.

Я уже не дышу практически, моргаю только, ожидая наказания.

Сергей молча достает аптечку, а после с легкостью берет мои лодыжки и кладет их себе на колено.

— Не надо!

— Еще раз дернешься — привяжу.

Честно говоря, его угрозе я верю, так что сижу тихонько, пока Волкодав быстро разматывает бинты на моих ногах. Терплю, там щиплет все, но протестовать не рискую, знаю: такой может пристрелить запросто.

Невольно смотрю на его руки. Такие большие, покрытые черными волосами, жилистые. Живота у него нет, мускулистый, спортивный даже.

Вздрагиваю, когда Сергей мажет мои стопы какой-то мазью. Кожа покрывается мурашками, дернуться даже боюсь.

— Отпустите меня на волю. Я заплачу вам. Заработаю и заплачу!

— Заработать еще надо постараться.

Смотрит на меня прямо, а у меня мороз по коже. Его глаза такие холодные, взгляд очень умный, цепкий, не терпящий возражений. И пахнет от Сергея кедром. Я пока не знаю, нравится мне или нет. Просто чужой запах. И он тоже весь для меня чужой.

Высоченный, угрюмый, здоровый, плечистый. Еще его скулы острые и тяжелый подбородок, острый кадык, большой рот и нос с горбинкой. Волосы такие черные как ночь, очень сильные руки. Не принц из сказки – так бы сказала, точно Волкодав, оборотень по природе.

Закончив перевязку, Серей забинтовывает мои лапки, отпускает их, и я тут же забиваюсь в самый конец кровати.

Я ему не доверяю, и это никакой не мой друг. Мы враги. Нет никаких сомнений в этом. Смотрю на него из-подо лба, готовая сигануть со второго этажа, если будет надо.

— Значит, так, звереныш, слушай правила пребывания в моем доме.

Сергей поднимается во весь свой рост, а я только хорохорюсь, как воробей. Покажу слабость — тут же задавит, как жука.

— Мне плевать на ваши правила! И на ваш дом! И я НЕ звереныш! – огрызаюсь, закатываю глаза, а он только зубы сцепляет, аж желваки ходят.

— Правило первое: в моем доме ты паинька. Правило второе: ты учишься. Третье: ты слушаешься нас с Викторией во всем и не доставляешь нам проблем.

— А если нет? Что вы сделаете? Позвоните в милицию или вытащите моего отца из могилы?

Я давно уже не ребенок, так что пусть подавится своими правилами! Не буду я его слушать, не буду.

Сглатываю, когда Волкодав расстегивает свой кожаный черный ремень, вынимает его, складывает вдвое, а после вешает на косяк двери.

— А если нет — познакомишься с моим другом поближе. Ремень из кожи, пряжка с шипами. Жопу раздерет до костей. Тебе не понравится.

Уже следующим утром ко мне начинают приходить преподы. Каждый день как на работу.

Прямо в мою комнатку лично, точно я какая-то принцесса или особа, которую скрывают от чужих глаз. И все бы ничего, вот только эти учителя реально приходят со мной заниматься, а не так, чисто для галочки, как это было когда-то в школе.

Мне не нравится это, ну и если уж сильно честно, я фигово училась. Отец никогда уроки не проверял, я особо не напрягалась, а тут и английский, и математика, биология, литература, история, так что я освобождаюсь только к шести вечера, пыхтя и кряхтя от негодования, как утка.

За это время у меня была только пара перерывов, и то коротеньких, так что теперь ощущение такое, будто голова сейчас отпадет.

Сегодня Сергея дома нет, зато хозяюшка его неизменно здесь. Я не знаю почему, но эта Виктория мне не нравится. Она фальшивая, как поддельная купюра на рынке.

Просто обертка без ценности, и я ей не верю. Не знаю почему, вот не знаю! Она вся такая из себя, что аж тошно. Тошнит меня от нее, воротит, фу.

И сыночек их Костофиля весь из себя правильный, но этот театр только при отце и играется. Я сама сегодня видела: едва Волкодав за ворота выехал, Костолом папиросы на крыльце достал и курит, а при Сергее ни-ни.

— Ты, что ли, сеструха мне троюродная, так выходит, чуча?

Уже вечер, и я тащу с собой яблоко на второй этаж. Схватила на кухне, пока Виктории-истерии не было. Я вообще стараюсь с ней не пересекаться, пф, она смотрит на меня как на третью ногу.

Этот Костя под два метра ростом, как и Сергей, вот только руки у него совсем другие. Как щупальца, скользкие и противные. Он меня к стене прижал и яблоко отобрал, жадно начал его грызть прямо в коридоре, конь бы позавидовал.

— Пусти, говнюк!

— Слышь, а ты борзая для сиротки! Ты откуда вообще вылезла?

— Сестра я твоя, кровь родная, что неясного?!

— Не похожа ты на сестру мою ни разу. Видать, отец загулял да в дом приволок бастарда.

— Не твое дело, понял?! Отвали от меня!

С силой толкаю Костю в грудь и убегаю к себе. Никакой он мне не брат и не дружок. Я здесь сама по себе, они все враги мне, а я одна! Пытаюсь просто выжить…

Вечером то и дело выглядываю в окно: к своему стыду, я жду Сергея. Нет, я не соскучилась ни разу, но, когда он дома, Виктория меня всегда за стол зовет, и я могу нормально поесть. Когда же Сергея нет, Истерия слишком занята, чтобы налить мне супа, а сама я не рискую больше соваться к ней, мы слегка в разных весовых категориях.

Вика никогда не станет мне подругой и только играет роль хорошей жены. Никакая она не хорошая, а на самом деле просто напыщенная ядовитая змея. Держу пари, у нее даже язык раздвоенный.

Так думает пока еще моя уставшая голова, которая не знает, как найти выход из поместья с трехметровым забором, но я не сдамся. Я никогда не предам себя.

Волкодав этим вечером так и не приезжает, так что я остаюсь голодной и снова засыпаю с мурчащим, как полудохлый кот, животом.

С утра снова приходят преподы, и на этот раз я бастую. Просто не делаю ни-че-го. Не учусь, не реагирую. Да пошло оно, не до этого мне, тут выжить бы, а не уравнения из универа решать, пофиг.

К сожалению, мой бунт не остается незамеченным, и его величество Волкодавик лично припирается ко мне вечером, а точнее, вламывается как к себе домой.

— Почему ты не учишься?

— Мне не нравятся ваши учителя. Они тупые!

К сожалению, я пока еще не знаю всех масштабов личности Сергея, это все впереди, а пока просто дергаю льва за усы, совершенно без спасательного жилета.

Сергей подходит ближе и раскрывает мой блокнот, пролистывает несколько тетрадок. Сводит брови и ставит огромный кулак на стол, наклоняясь ко мне.

— Судя по отклику учителей и твоим оценкам, тупая здесь только ты, Мила. Как ты училась в универе?

— Преспокойно.

Закатываю глаза, закидываю ногу на ногу. Да, я борзая и качать права умею, потому что иначе тут не выжить никак.

— Если учителя элитного заведения тебе не подходят, к тебе будет приезжать социальный сотрудник. Готовься.

Этого я как-то не ожидала. Медленно спускаюсь с кровати, подхожу к Охотнику. Он реально такой или прикидывается? Пытаюсь рассмотреть вблизи его глаза. Холодные они и большие. Синие сейчас, как океан.

— Какой еще сотрудник?

— Для умственно отсталых. Вы будете с ним складывать деревянные пирамиды и считать на пальцах. Двадцать минут в день. Образование как раз для твоего уровня, Мила. Большего тебе не дано.

Шаг к нему еще ближе, это уже опасно, но мне надо именно так.

Шире распахиваю глаза, чувствуя, как пересыхает во рту. Смотрю на Сергея и пошевелиться не могу, как застыла.

Это меня не на шутку пугает, я не хочу такого высшего образования, и еще хуже мне думать, что Волкодав считает меня самой настоящей дурой!

Смотрю на него, не отрывая взгляда. Вся жалость мира во мне горит сейчас.

— Не надо менять учителей! Нормально все… Они подходят. Буду учиться, обещаю, – лепечу, хлопая ресницами, и Сергей поднимается, выпрямляется во весь свой рост, мы меняемся местами.

Я тут же плюхаюсь на стул, хватаю тетрадку и ручку, создаю видимость, что начала усердно заниматься. Стараюсь, аж пыхчу вся, святая, ни дать ни взять.

Волкодав смотрит на меня еще минуту, а после молча уходит, захлопнув дверь.

Сглатываю, стараясь унять дрожь во всем теле. С трудом сдерживаю улыбку, чувствуя, как бешено стучит в груди.

Чуть не попалась, божечки, но я смогла!

Опускаю голову: в левой руке под столом держу тяжелый черный пистолет. Стащила его незаметно, когда мы менялись местами, и да, это, похоже, мой шанс свалить из этой тюрьмы. Единственный.

У меня еще ни разу не было такого, чтобы вся жизнь пронеслась перед глазами. Вот так раз – и за секунду как кадры из кино.

Я, честно говоря, даже испугаться не успеваю. И это никакой не зверь! Это Охотник, он меня выследил, и, кажется, мне кранты.

Сергей как танк прет на меня, но, точно испуганный зайчонок, я не смею сделать ни шагу, забываю даже о том, что у меня в руках, на секундочку, заряженный пистолет.

— Не подходите, НЕТ!

— Мила, не двигайся, ты почти в капкане! Дернешься — останешься без ноги!

С ужасом опускаю голову и вижу, что я и правда наступила на какую-то металлическую приблуду и у нее на краях острые, просто огромные ножи.

— О боже… я не хочу без ноги, не хочу!

Кажется, я уже даже рада, что Сергей меня нашел, хотя, с другой стороны, понимаю четко: я попала.

И как он меня нашел? Понятия не имею, хотя я оставила следы, а он охотник… охотник всегда выследит свою добычу.

Замираю, не двигаюсь, почти уже не дышу.

Трясет всю, колотит не на шутку, слезы застилают глаза.

Сергей делает шаг ко мне – ох, мама, он сейчас открутит мне голову… Сейчас.

— Не двигайся, – командует жестко, и я слушаюсь его. Впервые. По правде, если бы даже хотела, двигаться не смогла бы. Страшно, этот капкан просто огромный, если он схлопнется, отрежет мне ногу до бедра, перебьет ее, как тростинку.

Стою неподвижно, вижу только, как Сергей приседает на корточки рядом со мной и кладет ладони на этот механизм, придавив его со всей силы.

— Убирай ногу, живо!

Дважды просить не приходится, и я быстро отскакиваю, падая в снег.

Волкодав что-то нажимает, а после резко убирает ладони, и эта штука громко щелкает. Капкан закрылся, обрезая воздух ножами. Он бы мне ногу перебил, я бы уже истекала кровью.

Быстро вытираю слезы, видя, как Сергей поворачивается ко мне. Его пистолет уже давно выпал из моей руки, и я быстро его хватаю обратно.

— Я думал, ты умнее!

Его глаза опасно сверкают, он надвигается на меня, как дикий зверь, хотя нет, не так. Сергей – охотник, а это гораздо хуже в моей ситуации.

— Я просто хотела уйти…

— Ты меня обворовала.

— Нет, то есть я бы вернула! Я не хотела.

— Врешь. Ты обманываешь меня, Мила.

— Как вы нашли меня?

— Ты ходила по кругу. Трижды, – басит и наступает, а я про ремень его кожаный вспоминаю и понимаю, что не хочу так. Отец лупил меня не раз, но обычно просто руками. Больно, до синяков. Если же Волкодав меня хоть раз ударит, он сломает мне кости, сомнений никаких нет.

Сглатываю и поднимаю руки, с силой сжимаю пистолет и навожу его на Сергея.

— Не подходите!

Он на миг останавливается, а после идет дальше.

— Достала оружие — стреляй!

— Дайте мне уйти. Я хочу домой!

— У тебя нет дома. Ты мой долг! По крови мне должна за брата!

Волкодав рычит на меня, а я вся дрожу, прицеливаюсь, вспоминая, как стрелять, да и куда… я ни разу не стреляла в человека.

— Я не убивала вашего брата, я не знала, что делал отец!

— Незнание не освобождает от ответственности. Сама знаешь.

— Я не хочу быть убийцей… не хочу так, просто дайте мне уйти! – выпаливаю, видя, как ходуном ходит в ладонях пистолет. Я чуть преувеличила, когда говорила, что умею стрелять, ведь это было всего пару раз, да и то по пивным бутылкам.

Сергей останавливается в метре от меня, кивает:

— Хорошо. Уходи.

— Правда?

— Правда. Вали на все четыре стороны, – говорит с ядом в голосе, а я не знаю, что случается. Просто “что-то”, и это что-то делает так, что я сдуру нажимаю на курок.

Случайно, намеренно – неважно! Мне просто страшно, обидно и больно. Потому что я никогда не чувствовала себя похожей на отца, а в школе вообще думала, что я подкидыш.

Я отдельная от него, но какое это теперь имеет значение, если все его грехи перешли ко мне по наследству? И этот мужчина – Сергей… Он меня ненавидит.

Раздается выстрел, и меня отбрасывает назад. Я падаю в снег, больно ударяясь плечом о сугроб.

Воцаряется тишина, и мне страшно подняться. Кажется, я теперь и правда убийца.

Секунды бьют по нервам, меня всю колотит, и я отбрасываю от себя пистолет, уже представляя, как меня ведут в тюрьму, как я сижу в камере рядом с теми, кого сажал мой отец. И я ничем не лучше преступников. Теперь я точно такая же. Он жив или нет, жив или нет, боже…

— А-а! – вскрикиваю, когда меня жестко хватают за шкирку. Это Сергей – и, на удивление, он жив! Целехонький, а еще теперь он зол. Злющий, аки взбесившийся цербер.

Волкодав быстро берет пистолет и кладет его к себе в кобуру, а после хватает меня за куртку и буквально открывает от земли, как нашкодившего котенка.

— Я не хотела стрелять… прости, прости… – лепечу, пытаясь освободиться от его захвата, но он слишком силен.

— Поздно, – басит Волкодав и закидывает меня к себе на плечо, точно мешок с картошкой.

Каких-то десять минут, и мы выходим на дорогу. Реальную дорогу – без всякого компаса.

Боже, я понимаю, что блудила в трех соснах, а ведь свобода была так близка!

Сергей распахивает дверь машины и забрасывает меня на заднее сиденье. Он садится за руль и быстро срывается с места, и нет, ни в какой его теплый дом мы не едем.

Становится тихо, а еще до чертей страшно.

Волкодав гонит по ночной трассе, и довольно быстро я понимаю, что это не путь в город. Он везет меня туда, где взял, — обратно в лес. Тот самый.

С силой сжимаю ручку двери, психую, нервничаю. До рассвета так долго, он закопает меня или что…

Тогда, в первый раз, в лесу я испугалась, но не знала, чего мне ожидать, а теперь знаю, отчего сердце колотится как у мышонка.

Когда доезжаем, Сергей паркуется и выходит из машины, а после идет прямо к тому охотничьему домику и возвращается оттуда с ружьем в руках.

Смотрю на него, и кровь стынет в жилах. Вот оно что…

Я выстрелила в него, и теперь он убьет меня. Мне кранты, теперь уже точно.

— Вылазь.

Стучит дулом по окну, а я лишь головой мотаю, сильнее вжимаясь в заднее сиденье.

Чувствую только, как слезы потекли по щекам, быть для него добычей снова мне точно не хочется, ведь зайчик никогда не выживает.

Ему сносят голову, а после сдирают шкуру. У меня нет никаких фантазий, они все давно разбиты, как стекло.

— О боже…. ай, божечки, болит.

Переворачиваюсь на бок, подтягиваю под себя колени. Ноет, режет, и, кажется, у меня в животе что-то разорвалось. Дышать тяжело, скрючило всю в бублик.

Распахиваю глаза: уже давно утро, скоро придет преподша, я буду изучать право. Сейчас снова будет штудировать со мной законы, а я не то что не хочу – я не могу встать.

Виктория точно меня чем-то вчера накормила. Она может. Я стараюсь вообще не пересекаться лишний раз с этой змеюкой, ну ее.

Держась за живот, кое-как поднимаюсь и тут же падаю. Живот болит просто невероятно.

Быстро натягиваю халат и иду в ванную. Благо этот слизняк Костик уже на учебе, Виктория еще дрыхнет, а Сергея давно дома нет. Он сваливает раньше всех, чему я тоже несказанно рада.

Принимаю душ и реву, не понимаю, как это случилось. У меня нет пулевого ранения, тогда откуда эта дикая боль, почему я, ну почему…

У кого спросить, не знаю. Что делать, тоже без понятия.

Что со мной… почему так больно? Это не месячные, я бы точно поняла, но это не они.

У меня что, в кишечнике пробка? Лопнуло что-то, я помираю или как?!

Я не врач, и я понятия не имею, почему у меня ТАМ такая боль.

Возвращаюсь в спальню — боль не проходит. Еще и тошнит меня, ноги как ватные стали, жарко.

Первая мысль — позвонить Сергею. Ну а что, он и так ждет, когда я того. Может, и ждать уже не придется, сама копыта отброшу, ему станет легче, так?

Что делать, вот что?..

Слышу копошение на кухне.

Виктория. Выползла, наконец, из своей норы. Видеть ее мне не хочется, но, с другой стороны, она ведь мама. Она должна знать.

Какое-то чувство подсказывает мне, что все не так уж и плохо. Может, так нормально, фиг его знает, я вообще не в теме. Мы с отцом про здоровье бесед не водили.

— Доброе утро.

Подхожу к Виктории, не знаю, как начать, стыдно. А боль такая, что дышать тяжело, слезы то и дело застилают глаза, живот просто каменный.

Она точно знает, что со мной. Женщина ведь, мама, вся из себя хозяюшка. Да и вообще – вдруг я все себе напридумывала и жена Волкодава не такая уж и дрянь?

— Можно спросить?

Еще попытка, но Викуля не отвечает. Заваривает себе чай с печеньем, садится за стол. На меня ноль просто внимания, но я уже привыкла.

Мы с ней не общаемся, точнее, она игнорирует меня. Только при Сергее хорошая, а когда мы наедине, я для нее ничем от стены не отличаюсь.

Сначала это было странно, но я быстро поняла расклад. Мы игнорируем друг друга, но сейчас мне реально не у кого больше спросить, только она дома, да и телефона Сергея у меня нет.

— Виктория, вы можете врача вызвать? Скорую там…

Наконец она переводит на меня свои выпученные глаза, щедро хлюпает мед в чашку.

— Что тебе надо?

— В больницу. У меня очень живот болит. Он стал таким твердым. И тошнит. Я… я не знаю, что это! Пожалуйста, вызовите врача.

Смотрю на нее, держась обеими ладонями за живот, и так меня всю скрючило – не разогнуться.

Надежда. Крошечное зернышко, которое эта тетка давит ногой. Она закатывает глаза и поправляет свои светлые волосы пухлыми пальцами.

— Дурочка ты. Так это все! Врач уже не поможет.

— В смысле? – говорю онемевшими губами. Страшно, больно, непонятно. Я почему-то другого ответа ждала.

— У тебя рак кишечника, Мила! Только он такие симптомы дает. Это не лечится.

— Я же умру так.

— Ну и что? Выживают сильнейшие. Ты в их число не входишь. Все, иди, не мельтеши тут, времени нет на тебя.

От этих слов Виктории у меня все мелькает перед глазами, и, ухватившись за стену, я медленно ползу к себе. Умирать.

Забираюсь в кровать, отворачиваясь к стене, всхлипываю. Слезы стекают по носу, приземляясь на подушку рядом.

Вот я дура. Боже, лучше бы я к Вике вообще не подходила, ну зачем. Незнание порой лучше самой страшной правды.

У меня рак. Сколько мне осталось? Я не освободилась, я ничего не смогла.

И как Вика это сказала. Уголки ее губ дернулись, она была рада этому, клянусь.

Я думала, ну не знаю, думала, Вика хоть слово доброе скажет, но ей было все равно. Плевать просто. Я ошиблась, она мне никакая не приемная тетя и быть ею не собирается.

Я не нужна ей. Ни как племянница, ни даже как гостья. Она чужая мадама для меня, только и ждет, когда я сдохну.

Держу пари, Вика будет только рада, когда меня не станет. У них все станет как прежде. До меня.

Я никому не нужна. Ни отцу, ни Виктории, ни Сергею. Волкодав особенно сильно меня ненавидит. За все и больше всех на свете.

Я вижу, как он смотрит на меня. Как на врага, на дочь мента, смотрит свысока, ничуть не дружелюбно. Он мечтает о том, чтобы я… не знаю, отдала ему что-то важное. Свою жизнь, например. Он хочет мести.

Могу только надеяться, что Сергей прикончит меня, как лань. Пусть холодно, безжалостно… но зато быстро.

Мы эти дни с Сергеем почти не говорили. Он не входил в мою комнату, а я не выходила, когда он дома. Мы виделись только на ужинах. Это такое правило у них дебильное, чтобы все на ужине были за столом, хотя кому оно надо, семьи тут и близко нет. Точнее, есть какое-то подобие, но это маски-шоу, не больше.

Не знаю, почему я сделала такой вывод. Моя семья была в тысячу раз хуже, просто у меня хотя бы все с отцом честно было, а тут одно только притворство.

Сергей Вику не любит. Я не знаю как, просто чувствую. Они хорошо друг к другу относятся, не скандалят, но и любви там просто нет. Мыльный надутый пузырь, цветной снаружи, но пустой внутри, надави – он тут же развалится.

И я не дочь, не племянница, даже не гостья. Я вообще тут неясно кто. Сижу как птица в клетке, ах да, Волкодав еще и учиться меня заставляет! Зачем – фиг поймешь. Я и так все знаю. Наверное, хочет, чтобы я померла с красным дипломом вышки на груди.

Он всегда будет меня ненавидеть, потому что всегда будет видеть во мне моего отца, и хуже всего то, что его грехи уже ничем не смоешь. Разве что кровью.

Всхлипываю, подтянув ноги к животу. Болит, болит, больно.

У меня рак, я умираю, и это все так быстро. Как, за что, почему…

Страх накрывает лавиной, будущее размывается, и я чувствую себя загнанным в угол зверьком.

И такая жалость у меня к себе нападает, я так ни разу тут не рыдала за все эти дни жизни под его крышей, а тут как пробрало.

Тихонько вою в подушку, слезы горошинами катятся по лицу. Мне страшно, и в горе своем я одна.

Я лежу пластом весь день. Рыдаю, вою, даже пробую просить бога о помощи, хоть не знаю ни одну из молитв.

Мне плохо, хочется воды, но встать нет сил. Виктория все время дома, но какой ей смысл проверить почти что труп? Да и кому это надо.

Уже давно потемнело, вечер наступил. Слышу, как паркуется машина, Сергей приехал, а я еще жива, вот же ж проклятье.

Он, наверное, с тортом вернулся, отмечать они будут, что чужачка померла, а я все никак. Рыдаю только.

Глаза уже сложно открывать. Я весь день плакала, а теперь чувствую, что мне жарко. Лежу на боку, ковыряю пальцем стену. Живот как болел, так и болит, похоже, недолго мне осталось.

Замираю, когда слышу тяжелые шаги по коридору – это Он идет. К себе.

Быстро натягиваю одеяло на голову, прячусь в нору. Я сейчас не солдат и сражаться не буду. Пусть мимо идет, ну же… просто пройди!

Фиг там. Сергей здесь. Собственной персоной. Слышу, как хлопнула моя дверь, он вошел, стоит теперь сзади, тяжело дыша.

Быстро улавливаю этот запах кедра. Если от Костика всегда воняет папиросами, то у Сергея свой особенный дорогущий парфюм. И он не нравится мне. Бесит.

Замираю, почти дышать перестаю.

Я сплю, ты не видишь? Уйди отсюда, ну же… иди.

— Мила, что такое?

Притворяюсь спящей, тут же перестаю выть, прикусываю губу до боли. Боже, надеясь, Сергей этого не слышал. Не хочу, чтобы видел мои слезы. Не хочу, и все тут.

— Мне казалось, мы договорились.

Молчу, хотя его строгий тон не сулит ничего хорошего.

Сжимаюсь вся, укрываюсь отделом как щитом, да только толку.

— Повернись, когда я с тобой разговариваю!

Вспоминаю про ремень и оружие. Не надо мне ни то, ни то.

Медленно стягиваю одеяло с головы и разворачиваюсь, чтобы встретиться с ледяным, строгим взглядом.

Сергей в костюме. Черном, оттеняющем его и так угловатые черты лица. Смерть сейчас и то добрее выглядит, вот честно.

— Что?

— Мне весь день названивают твои преподы. Ты всех выгнала. Какого дьявола ты снова не слушаешь лекции?!

Ах, вот оно что. Не за меня Сергей беспокоился, его просто весь день доставали.

Я не смогла учиться. Боль такая, что дышать тяжело, не то что строчить теоремы.

— А зачем мне это? – говорю осторожно и тихо. Каждое слово отдается болью в животе, спазмы так и хватают. За весь день я уже вымоталась, не могу больше с Сергеем сражаться. Он выиграл. Да, пусть так. Волкодав съел Красную Шапку. Все. Конец. Баста. Поклон, цветы, кулисы.

— Что зачем?

— Учиться зачем? Ваше высшее образование для чего, если я уже почти труп? Какая вам разница, сдохну я тупой как пробка или отличницей с полным корешком пятерок?! Какая разница… какая? – выпаливаю. Правда, проклятый голос сбивается, дрожит. Никакого смеха, говорю на полном серьезе, как знаю, как чувствую.

Слезы наполняют глаза, быстро опускаю голову. Я сейчас маленько не в духе, не могу с ним бодаться, да и Сергей всегда сильнее меня.

Держу пари, он даже рад, что я вот так сдыхаю и не надо кормить меня, переводить зря пищу.

Быстро вытираю слезы, смотрю куда угодно, но не на Сергея. Складываю руки на груди, стараясь не показать свою слабость, хотя живот к этому моменту болит так сильно, что терпеть больше просто не сил.

Шаг ко мне – вот блин, и чего он прицепился! Осторожно поднимаю взгляд, встречаюсь с охотником глазами.

И что-то мне не нравится, как Сергей смотрит. Еще строже стал, а мне аж больно. Ни капли сожаления, хотя о чем это я? Ему об этом неизвестно.

Сжимаюсь вся, когда Волкодав возвышается надо мной, как гора.

Что он сделает? Душить, что ли, будет? Добивать, чтобы не мучилась, или пристрелит, как ту лань?

На работе у отца криминальную хронику я читала достаточно, так что мыслишки прыгают, как те зайцы в лесу.

Дергаюсь едва заметно, но Сергей улавливает, сжимает зубы. Да, я боюсь его. Очень. И это не проходит, потому что добыча всегда боится охотника, это природа.

Молчу, хочу выпустить все иголки на свете, но их нет. Осторожно смотрю на Сергея. Он ударит меня, как отец (болеть дома было себе дороже, честно)? Или посмеется, как Вика. Что он сделает? Что?

Сглатываю, смотрю на его большие руки. На плечи, на строгое лицо. Подстригся сегодня. На шее блестит платиновая цепочка. Красивая она. И Сергей тоже. Был бы. Если бы мы не были врагами и он меня не ненавидел за все.

— Мила, посмотри на меня.

То самое чувство, когда реально приперли. Зажали в угол, и мышке не пролезть: прихлопнут.

Поджимаю губы, поднимаю на него взгляд.

— Честно мне скажи: у тебя болит что-то?

— Да.

— Что?

— Неважно! Мне никто не поможет, а вы можете уже праздновать победу! И я не буду слабой, не буду, нет, я не слабачка, не плакса, не дура! Я помираю, уйдите!

Да, я маленько сорвалась, но уже поздно.

Поворачиваюсь на бок, но не тут-то было. Одним рывком Сергей хватает меня за предплечье и сдирает одеяло с моей головы.

— Что болит, где?! БЫСТРО СКАЗАЛА!

— Живот у меня болит! Живот! А-ай! О боже, больно-о!

— Где именно! Покажи где, девочка, не то поедешь в хирургию, живо!

— Тут! — Тыкаю пальцем на низ живота. — Я помираю, я знаю, это рак!

Все, я раскисла и уже реву. Перед Охотником, вот так вот просто.

Меня трясет, и я уже мысленно себе выбираю место на кладбище.

Воцаряется тишина, Сергей на миг хмурится, а после задирает мою футболку и накрывает живот ладонью. Когда он касается меня, не шевелюсь, не дышу почти что.

— Тут болит?

Нажимает на низ живота справа, а после резко отпускает. У меня разве что искры из глаз не валят.

— Да. Тут.

— Давно?

— С утра еще. О боже, не так, я не так хотела… я боюсь. Я боюсь, помогите!

Почти уже задыхаюсь, страшно так, что немеют пальцы. Не знаю, почему дала слабину, я обычно не такая, а тут просто испугалась.

— Тихо! Мила, глаза на меня! Не рыдай, просто скажи, как болит. Говори, живо!

Смотрю на Волкодава. Что еще он мне скажет? Куда уже страшнее?

— Ай… ай, больно. Больно, я не могу… Я умираю. Колет там. Ай-ай! Выберите мне место на кладбище! – хнычу, скулю, а после живот так хватает, что я просто ору в голос от боли.

— Епт твою ж мать, а! Это не рак, дурочка, а аппендицит! В хирургию, живо!

Надежда – ее так легко забрать, а вернуть сложно.

Как только слышу про хирургию, сразу забываю о боли. Сергей может меня сбагрить врачам – это уже не шутки.

А дальше интересная ночка, которую я запомню на всю жизнь. Машина, дорога, какая-то закрытая больница. Наркоз, слезы, врачи, операция. Мне удаляют аппендицит в последний момент, прежде чем он бы превратился в перитонит. И это никакой не рак, как пугала меня Вика.

Сергей сам привез меня к врачам, мне оказали помощь. Зачем он это сделал, я не знаю. Помню только, что, когда отошла ночью от наркоза, Волкодав был в моей палате. Сидел рядом со мной.

— У меня нет рака, да?

— Нет. Лежи, заяц. Вставать нельзя.

Гляжу на Сергея во все глаза. Хоть он и мой враг, но сейчас Волкодав единственный, кто рядом. Кто сидит у моей койки в наброшенном на плечи халате.

— Я не заяц! Да, я трусиха, но я не… не дамся охотнику так просто! Я дам сдачи… Хоть вы меня и ненавидите, меня не сломить. Я плохая, а вы… вы еще хуже. На смерть похожи. Оборотень, волк… – бубню тихо, плохо соображаю, если честно, язык после наркоза заплетается, еще не отошла. Вижу, как Сергей поднялся, поправил мое одеяло. Не больно – или это обезболивающее действует? Не знаю.

— Спи, – отвечает Сергей и выходит за дверь. Он помог мне. Помог, хотя и не был должен, и я понятия не имею, зачем он так поступил.

Охотник дал мне надежду. Он избавил меня от боли, словно забрал ее себе. В этот раз точно.

Спустя несколько дней меня выписывают из больницы. К слову, я там была по поддельным документам и никто Милой там меня не звал.

Волкодав приезжал ко мне каждый день, привозил еду (наверное, чтобы его месть раньше времени копыта не отбросила). Но у меня это было впервые в жизни, чтобы я лежала в больнице и кто-то меня навещал. Это было дико просто, аж неловко даже.

Вернувшись в дом Сергея, я вижу Вику. Она фыркает и сваливает в спальню. Интересно, почему не скандалит? Такая послушная жена? Не думаю.

Скорее, она вынашивает какой-то хитроумный план. Например, как избавиться от помехи в своем доме. Помеха – это я, конечно же, а еще с этого дня мы с ней не разговариваем.

Я припоминаю Вике ее “доброту”, и да, ни тетей, ни подругой она мне точно не станет. Ее сердце слишком крошечное. Там помещается только любовь к лапуле-сынуле. У Викитоса там так тесно, что просто нет места для доброты к ближнему.

Грызу карандаш, не пишется что-то реферат. Откидываюсь на стуле, вижу в окне выезжающую машину. Сергей вернулся, и нет, я его не жду. Просто. Думаю.

Как бы олененок быстро ни бегал, охотник все равно его догонит. И убьет, вот только на охоте это всегда заканчивается быстро, а я тупо жду. В ожидании расплаты.

Нет, Волкодав меня не трогает и даже не перепродает, как это делал отец, но все равно. Я прекрасно понимаю свою роль, и мне моя роль не нравится, потому что “никто” тоже может чувствовать, “никто” чувствует все.

У Сергея есть жена и сын. Они рядом с ним, всегда близко, а я далеко. На расстоянии пушечного выстрела. При этом он меня и не отпускает. Так, держит как собачку на поводке. Шаг влево, шаг вправо — расстрел.

Боже, как же я его ненавижу. Точнее, их всех! И Волкодава, и его идеальную супругу, и их сыночка. Последнего особенно, ведь Косте, в отличие от меня, можно выходить за пределы территории и гулять допоздна. Ему можно оттягиваться с друзьями, ходить в кино и на дискотеки, а мне нет, и это просто выводит.

Чувствую себя здесь какой-то зверушкой в клетке, которую обучают неизвестно для чего. Ну правда. Что толку-то? Зря только деньги выкидывает. Сергей все равно меня убьет. Я знаю, а еще я привыкаю к этому дому. Со всеми его недостатками (в виде жильцов) я адаптируюсь к хорошим условиям довольно быстро, как удобно устроившийся кот.

Здесь всегда тепло и сытно, особенно когда Волкодав дома, вообще все цветет и пахнет. И мне нравится, когда я не думаю о еде, когда не трясусь о том, где мне сегодня спать, все же к хорошему быстро привыкаешь.

Правда, обратная сторона медали тоже есть — это учеба. Да, со мной занимаются, я вынуждена (именно вынуждена) хорошо зубрить книги. Это бесит, ведь я не знаю его планов на меня. Сергей вообще со мной мало разговаривает. Порой мне кажется, что он жалеет, что притащил меня сюда, а выгнать не может.

Не знаю, о чем он думает, Волкодав точно закрытая на семь замков книга. И вот я пытаюсь его разгадать, понять – ну хотя бы что-то, но ничего нет. Я попросту его не знаю, а то, что знаю, меня как-то не сильно располагает к нему.

Довольно часто мне кажется, что я точно тот щенок, которого подобрали и притащили в семью. Разница только в том, что щенку обычно рады, а мне… ну такое. Есть и есть, кормят, поят, учат. И все. Я дочь его врага. Со мной разговор короткий. Держу пари, Сергей так и ждет, что я что-то вытворю, но нет. Все это время я паинька, но только потому, что обживаюсь на новом месте.

И еще… еще мне хочется, чтобы Сергей понял, что я не такая, как отец. И я не тупая! Я умная, я не трусиха, хотя помню прекрасно, как рыдала, когда у меня был аппендицит. Сергей это видел, стыдно мне за это до сих пор, надо было самой додуматься.

Я собственность Волкодава дома, а по факту попросту его питомец. Он мой хозяин, я Сергею принадлежу и, что хуже всего, ничего не могу с этим сделать.

И если изначально я хотела сбежать, то, когда немного привыкла к комфорту, такие мысли отпали сами собой.

Мне некуда идти, и никто меня нигде не ждет. Хоть бы тетка какая-нибудь и та отсутствует.

Я же реально сирота. Недавно только полностью осознала это. Я ничейная, точнее, я Сергея. Он и спаситель мой, и палач, и хозяин. Все в одном флаконе, черном, точно ночь.

— Возьми вилку с ножом, Мила. Ешь как дикарка!

Утро, завтрак, семейка в сборе. И я тоже тут. Потому что у них это правило. Есть вместе.

Меня одергивает Виктория. К слову, я ее сегодня вообще не трогала, но она любит упражняться в этом. Все ей не так, все не то, но суть одна: я раздражаю ее точно так же, как и она меня.

Стыдно, неловко, ведь тут Костик и Сергей – особенно. Вика любит меня стыдить, показывать мне мое место. Это доставляет ей удовольствие, она самоутверждается за мой счет.

— Как умею, так и ем. Не нравится — не смотрите!

— Не хами, Мила.

Сергей переводит на меня колкий взгляд. О, наконец заметил! Я думала, что стала невидимкой. До такой степени презирает меня, точно я лично убила его брата.

Смотрю на эту вилку с ножом. Я не умею правильно брать приборы, а позориться не буду, не дождетесь.

Костик едко усмехается, а у меня щеки пылают от негодования. Сергей всегда будет за них, а не за меня. У него жена и сын, а я вообще неясно кто здесь. Типа племянница, и то по всем фронтам фальшивая.

— Я не хамлю! Вика сама ко мне цепляется, вы что, не видите?! А этот ваш придурок ржет как конь! Чего его не одергиваете?

— Сама дура.

— Извинись. Немедленно.

— Да сами извинитесь! Вы в цирке живете. Одни только лошади да овцы вокруг!

Вскакиваю из-за стола. Есть уже не хочется. Не знаю, что на меня напало, обычно я сдерживаюсь, а тут просто сорвалась.

Наверное, потому, что вечером они все вместе идут в гости к какому-то другу Сергея, а меня не берут. Меня вообще никуда не берут, и я сижу здесь в четырех стенах, точно затворник!

Это обидно, это больно, и я не понимаю, на фига Волкодав это делает. Я не сбегу, он ведь знает, тогда к чему эти проблемы? Ну взяли бы меня с собой, я была бы паинькой, сидела бы в уголке, на людей посмотрела бы, а так Сергей дома меня запрет – и наслаждайся. С собаками только можно гулять, они мои лучшие друзья, если честно.

Я заключенная здесь, в этих золотых хоромах, и меня это бесит. Я хочу внимания, ну блин, хотя бы поорали на меня там или что… я так не привыкла.

Отец всегда находил к чему придраться, но мы хотя бы общались, а не так, как тут. Короткие приказы, дисциплина, занятия. Сергей даже лекции мои не проверяет. Ему звонят учителя с докладом. И все… Все! А я ведь живой человек. Я гулять хочу. И на дискотеку, и все остальное тоже.

Костик вон ни в чем себе не отказывает, у него и девки, и гулянки, а меня Сергей держит тут как зверька драгоценного. На убой, ради шкурки.

Это меня обижает, он никогда меня не спрашивает, чего хочу я. Его слово тут закон, а мое – пустышка.

В этот момент во мне зреет бунт, и я пока еще не догадываюсь, что Сергей меня тупо прячет. Не от гулянок и сигарет. Он запирает меня на замок для моей же безопасности, он меня защищает, но сейчас мне нет до этого абсолютно никакого дела.

Я хочу на дискотеку, гулять хочу, свободы… и все же я дома. Снова. Одна. Как дура.

Вечером они уезжают в гости без меня. Костофиля, конечно же, с ними. При папочке просто ангел во плоти, можно прикладывать вместо подорожника к ране.

Единственное развлекалово, когда никого нет дома, — это сам дом. Он такой большой и красивый, что я могу гулять тут, как в музее, что, собственно, и делаю.

Я облазила уже тут почти все комнаты, даже в спальне ушлепка была. Ничего интересного, нашла какое-то дерьмо в таблетках. Чего Косте не хватает – не знаю, он катается как сыр в масле, но дела к нему у меня нет.

В последнее время мне даже начало нравиться быть одной дома. Я тогда представляю, что Костяк свалил, Вика растворилась в воздухе и я тут стала хозяйкой. Я здесь живу с Сергеем, только я больше не в роли его собачки. У меня все права. Мы равны… да, я люблю мечтать, это мое хобби.

Я слоняюсь как призрак по дому, пока не захожу в комнату Сергея. В их спальню впервые. Здесь красные тона, большая кровать, шкаф, телевизор.

Все чисто и убрано, Виктория бесится, когда видит пыль, и, кажется, у этой болезни есть название.

Прохожу дальше в комнату, провожу пальцем по покрывалу на кровати. Красный бархат. Мягкая ткань. У Вики нет вкуса. Я бы сделала не так.

Открываю один шкафчик комода, второй, третий. Нет, я не ворую, мне просто интересно хоть что-то узнать об Охотнике, ну и о том, как он собирается меня убить тоже.

Косметика, духи Вики, заколки и золотые цацки, до которых мне нет дела. Она любит украшения, всегда в них ходит как наряженная кукла.

Разобравшись с комодом, открываю шкаф, провожу по шмоткам ладонями, пока глаз не цепляется за форму. У отца тоже была. Такая красивая.

Смотрю на погоны, холод расползается по спине. Сергей не майор и не простой милиции. Я нахожу удостоверение у него кармане. Полковник, начальник отдела.

Внутри какая-то буря вместе с протестом. Лучше бы он был просто охотником, потому что теперь я прекрасно понимаю, что у Волкодава большая власть. И раз уж он меня себе забрал, мне реально легче будет помереть, нежели спастись от его мести.

Сергей

После гибели Максима моя карьера поломалась на “до” и “после”. Потеря брата, провал серьезной и долго готовящейся спецоперации не оставили мне выбора. Отказ от всего, годы упорной работы, должность, выгода, перспективы.

Почва ушла из-под ног, Максиму было всего тридцать, у него вся жизнь была впереди. Я послал брата на то задание, но на обратном пути получил закрытый гроб.

Погоны резко сменились судами, а успешная карьера перекочевала на охотничьи угодья и лес. Так проще – просто переждать, дальше будет видно.

Мы все затихли, нужно было время, но уже проще. Такая карьера, как у меня, никогда не остается без связей. Правда, восстановить то, что я потерял, уже невозможно. Можно только стартовать с той точки, на которой я споткнулся.

А после появляется она. Дочь своего отца-стукача, взяточника, предателя. Того, кто кусал своих же ради бабла, до костей прогнившего ублюдка. Мой враг, моя проблема, да и просто моя никто.

Мила. Ей категорически это имя не подходит, потому что она ни разу не милая. Вредная, острая, дерзкая и некультурная. Дикая и своевольная, упрямая девчонка, которую мне надо было пришибить еще сразу, да я не стал.

Я должен был убить ее в том лесу – и это было бы правильно: кровь за кровь! Она дочь своего отца, и Круглов, конечно, понимал, что за все будут последствия. У него остался последний актив в виде дочери, и ею он торговал, точно на рынке. Круглов прекрасно знал: вдруг чего, Мила будет отвечать за него. Так оно и вышло, вот только мертвым уже все равно, хотя и при жизни он был таким же похуистом.

Решение оставить Милу в своем доме не пришло быстро и не далось мне легко. Я просто понимал, что или так, или Вальц ее найдет и прикончит раньше. Он хотел мести, ведь точно так же потерял брата, как и я.

Объяснить жене, кто эта девчонка, не составило труда. У меня есть дальние братья, с которыми мы не общаемся, и я думал, будет проще. С ней. У нас с Викой ведь уже есть сын, но я ошибся.

Мила. В ней определенно течет ядовитая кровь Круглова, потому что о спокойной жизни с появлением в моем доме этой “никто” приходится забыть.

Она огрызается, не слушается и проявляет характер. Дерзит и абсолютно не подчиняется моему слову.

С одной стороны, меня это поведение бесит, но с другой – я понимаю, что в Миле есть стержень. Пусть и неотесанный, и весь колючий, но она такая, а значит, сломать ее впоследствии мне будет тоже легко.

Она слишком упряма и плохо адаптируется. В ней все неправильно и все чересчур. Такие обычно первыми и ломаются. Борзые, озлобленные, голодные волки.

Она бы пристрелила меня, если бы у нее был доступ к пистолету. В любой момент, и рука бы ее не дрогнула, так что я взял опасность для самого себя, хоть ее и не боялся.

Ее изрядно лупил отец, потому Мила поначалу боялась общества, где больше двух человек. На кухне всегда она терялась, потупляла взгляд, сидела молча, но довольно быстро отошла.

С помощью психологов и преподавателей мне удается расшевелить ее, и в целом Мила показывает неплохие результаты, не считая дурного характера.

У нее острый ум, очень живой, резвый, прекрасная память. Мила может использовать свой разум, но пока она слишком упряма, чтобы реализовывать свой потенциал по полной.

При этом Круглова живет у меня на передержке, если так можно выразиться. Вальц и Харон уже давно похоронили ее в том лесу, для всех Мила осталась мертвой. Для всех, кроме меня.

Идут недели, а я до сих пор не могу ее убить. Сам не знаю, чего тяну, ведь это будет просто. Она сирота без документов, о ее существовании никто не знает, кроме меня. Я прячу ее от всего мира, и это идеальная возможность отомстить за брата, но я жду. Чего-то. Не сейчас, позже. Она пока не готова. И я не готов.

Я не убиваю беззащитных. Мне это неинтересно, ведь такой противник, как Мила, никогда не даст реальный отпор.

Ее отец сгубил мою карьеру, моего брата, моих друзей. Он проводил десятки подобных сделок, и я боюсь представить, какое количество жертв было по вине Круглова.

Его дочь должна понести наказание – так будет справедливо, ведь я каждый чертов день вижу в ее глазах Круглова.

Один выстрел, и Милы не станет, долг будет уплачен, но я с ужасом ловлю себя на мысли, что мне уже не нравится эта идея. Расплатиться с ней так, как я планировал это изначально.

Пока Мила мне не мешает. Пока я доволен ее результатами, и пока я хочу, чтобы она жила.

Так странно. Я живу в коттедже Сергея вот уже столько времени, но не скучаю по отцу – и по дому тоже. Мне жаль папу, но это все как будто стерлось, стало полупрозрачным и пустым.

Мне было плохо жить дома с отцом, как бы страшно ни было это признавать. Рано или поздно папа бы меня кому-то продал – и дальше… я не знаю что. Я вообще уже слабо представляю, что бы со мной было, если бы не Сергей.

Он меня спас, но, по сути, только на время. Долг не уплачен, я все понимаю, так что уже смирилась.

Мы не говорим никогда об этом с Сергеем, но я понимаю, что придет время и я понесу расплату за грехи отца, это неизбежно.

В такие минуты на меня находит хандра и словно опускаются руки. Зачем, ну зачем мне стараться, если все будет зря?

А потом я вспоминаю о том, как Сергей меня тупицей назвал, и желание доказать ему обратное воспаряет снова. Учусь, стараюсь, а он даже не смотрит. Порой мне кажется, он хочет, чтобы я куда-то делась. С глаз долой – так это называется?

Спускаюсь на кухню, на столе вижу торт. Розовый кремовый, прямо такой, как мне и нравится, а еще коробка. Большая, она едва помещается на стуле.

У них снова праздник или че?

— Что это?

— Это тебе. Я сама выбирала! – восклицает Викуля, а Сергей в стороне стоит, пьет кофе.

Не знаю, кто укусил эту мадам, но она прямо светится вся, точно ее укусило что-то ядовитое.

— Мне?

— Да. На Рождество у нас принято дарить подарки.

— Зачем?

— Просто так. Открой и посмотри.

Я думаю, там какая-то книга с законами или спортивный инвентарь, может гантели или что-то серьезное, а на деле в моих руках оказывается платье. В рюшах и бантах уродских, как на куклу.

Сама Виктория при этом стоит на десятисантиметровых шпильках, в платье с глубоким декольте и мини-юбкой, так некстати подчеркивающем ее пухлую фигуру.

— Ну что, иди меряй!

Становится так… аж до боли просто. Сергей молчит, ни слова не сказал, просто закурил, усмехнулся, видя это чертово уродское платье. Не для меня оно, а на какую-то тупую куклу, которой они меня, похоже, и считают.

Сама же Виктория себя так не одела. Она изуродовать меня решила или что? Лучше бы вообще сделали вид, что меня тут нет, на фиг мне их подарки в Рождество.

— Тебе понравилось платье, девочка?

— Нет.

Опускаю голову и сваливаю отсюда, держа в руках эту розовую лабуду.

Я такое никогда не надевала, платьев у меня не было ни одного. Обычно джинсы, куртка там, кроссовки. Я не принцесса, чтобы меня наряжали, или Вика просто хотела посмеяться.

Сергей это тоже видел, а мне стыдно почему-то. Странно, изначально стыда такого к нему не было, а теперь есть, и он такой... такой сильный.

Смотрю на это платье. Надеть ли нет? Вот что мне с этим делать? Я взрослая, фигура красивая, но все равно. Блин, это подарок как-никак, хотя я не умею подарки принимать. Тошно мне от такого внимания. Вообще не понимаю, на фиг это было надо.

Для чего они это сделали? Лучше бы вообще ничего не дарили! Я им не дарила ничего на Рождество, и мне окей с этим.

Хотя, с другой стороны, я ведь тоже девушка, а они носят платья. И каблуки, и цветную помаду, которой у меня никогда не было и нет.

Становлюсь перед зеркалом. Надеваю это платье.

Розовое, нежное, воздушное, в нем я автоматически превращаюсь в куклу. Просто игрушку с витрины. Оно не идет мне. Никак. Делает из меня какое-то чучело, тогда как я хочу, чтобы они видели во мне личность. Чтобы Сергей хоть раз на меня посмотрел не как на дочь Круглова, а как на Милу. Просто Милу. Да хотя бы как на жену он смотрит. На женщину.

Это уже есть во мне. Ревность. Такая острая, колючая и ненормальная. Жадность даже, и зависть тоже, да.

Во мне просыпается женщина, которая жаждет внимания и готова до крови биться за свою правоту.

Скрип, и дверь резко распахивается, входит Сергей. Как всегда, без стука.

Он останавливается и видит меня в этом позорище. Клянусь, на миг я замечаю, как дергается уголок его губ. Ему смешно, конечно же, как иначе. Нарядили меня как клоуна, а сами ржут как кони.

А мне стыдно, неловко, аж больно. Чувствую, что щеки стали горячими, и жарко мне, и еще как-то. Не так.

И волосы лезут во все стороны, я не причесывалась сегодня. Думала: и так сойдет. А теперь стыдно. Именно Сергея почему-то я стыжусь.

— Что?! – спрашиваю, но его глаза не выражают ничего. Просто как на стену смотрит, и мне это не нравится. Мне не нравится его непробиваемый лед.

— Не смей больше шастать в нашей спальне.

— Я не…

— Еще раз замечу — выпорю.

Негодование давит, а еще я понимаю, что, кажется, у этого дома есть глаза. То ли камеры, то ли он реально хороший сыщик. Пальчики, что ли, снимал? Этот может.

— Знаете что, Сергей, я вам не игрушка, чтобы вы меня здесь держали в клетке на поводке или запрещали передвигаться даже по дому. Вы мне не отец, чтобы пороть, и вообще, у меня есть права! Мои гражданские права, вообще-то!

— Здесь у тебя только одно право – подчиняться мне! Оно неизменно. И непоколебимо.

— Нет! Я имею право на свободу. И гулять за пределами ворот я хочу. И на дискотеку тоже! Не надо делать из меня пленницу.

— Я не делаю из тебя пленницу. Ты уже ею являешься. Сиди тихо, не доставляй мне еще больше проблем.

— Я, значит, ваша проблема?

— Да.

— Ха, ну так нечестно! Костя ходит на дискотеки, ему можно, а мне нельзя?!

— Нельзя.

— Да почему?!

— Потому что.

— Вообще-то, я не ваша игрушка!

Закатываю глаза, веду плечом и аж подпрыгиваю от его баса:

— МОЯ! И неуважение в моем доме я терпеть не стану, так что пеняй на себя!

Заорал так, что аж стены задребезжали и я невольно вздрогнула.

— Я вполне могла бы справиться без вашей помощи! Там, в лесу, я уже почти была на свободе!

— Без моей помощи от тебя бы остались одни лишь кости! Думай, прежде чем говорить! С Рождеством!

При этом Сергей бросает мне на кровать что-то и уходит, громко хлопнув дверью.

Опускаюсь на стул, стараясь сдержать свой гнев и слезы. Не рыдай, даже не думай, дура!

На кровати нахожу складной ножик. Новый, дорогущий, швейцарский. Сергей сам его выбрал для меня, вот только зачем? Я не знаю, я-то ему ничего не подарила. У меня денег нет, да я никогда Рождетсво не праздновала. И традиции делать подарки у нас не было.

Снова взгляд на платье. Да ну, нормально так поздравили меня с праздником, ничего не скажешь. Еще бы мыло с петлей подарили, было бы вообще зашибись.

Спустя час они уехали. То ли на шашлыки, то ли на какой-то прием, на который, конечно же, мне нельзя. И Костя с ними. Дорогой сынуля, а я… а я расплакалась.

Впервые от негодования и обиды. Нет, я не надеялась ни на какие общие празднования – и на подарки тем более.

Я просто хотела, не знаю, простого принятия, а не отмашки. Хотела, чтобы они взяли меня с собой, чтобы Сергей что-то сказал. Ну, точнее, он сказал, но совсем не то, чего я ожидала.

Беру в руки швейцарский нож. Этот подарок мне очень нравится. Маленький и удобный, с кучей прибамбасов, но зачем он мне?

Если Сергей так меня ненавидит, если я его проблема, то на фига тогда вся эта забота? Для чего, ну правда?

Кто я ему, разве врагам дарят подарки? Зачем?

Вытираю слезы, становлюсь перед зеркалом, свожу брови.

Я не нравлюсь себе, потому что не принимаю себя. Слишком худая, и волосы эти… вечно в спиральки скручиваются. Не знаю, что с этим делать.

Это розовое недоразумение больше моего размера вдвое и висит на мне как на палке. Виктория не зря старалась. Более уродскую одежду было выбрать нельзя.

А еще Вика бухает. Втихаря, как какая-то алкоголичка. Я видела, она даже прячет бутылку коньяка за шторой на кухне. Зачем это – я не знаю, но, похоже, не все так радужно у них, как они хотят показать.

И Сергей не всегда дома ночует. Тогда Вика пьет еще сильнее, не спит, ждет его, но Волкодав только к утру возвращается и даже не целует ее при встрече.

Послонявшись по дому, я забредаю на кухню, где беру ножницы и с радостью срезаю с этого уродливого платья не менее уродливые банты.

Ощущение легкости мне нравится, потому я слегка увлекаюсь. Я не знаю, как снова оказываюсь в комнате Волкодава, честно, но поздно. Я уже здесь.

Вот он сказал: не смей сюда входить, а мне хочется! Хочется, чтобы ему было больно тоже! Чтобы он хотя бы раз понял, каково мне жить в этом доме и подчиняться указам его женушки, которую наверняка он считает идеалом всего.

Мне хочется сделать Сергею больно, ковырнуть его, уколоть чем-то. Хотя бы что-то, дать ответку, но я ограничена в вариантах, так что действую чисто на авось.

Распахиваю их шкаф и выгружаю оттуда вещи. Его и ее.

Берусь было искромсать форму Сергея, но в последний момент принюхиваюсь к ней, и, на удивление, запах мне нравится. Тот же кедровый, но он больше мне не чужой, я к нему привыкла.

На тумбочке нахожу этот же флакончик мужского парфюма и нагло тырю его себе. Не знаю зачем, трудно объяснить, просто мне спокойнее, когда я вдыхаю этот запах. Я слышала его в лесу, когда Сергей нес меня на руках, я его запомнила.

Ну а после мое настроение меняется, когда я начинаю примерять наряды Виктории, в которых просто утопаю.

Какие бы ее туфли или вещи я ни надела, они мне не идут и на мне не смотрятся. К черту. Я красивая, знаю. Я на маму похожа. Она в этом возрасте тоже худой была, а потом стала очень красивой.

А дальше дело техники. Ножницы в руках, и тихо так в доме.

Пусть ей будет больно. Пусть Вика посмеется, как смеялась надо мной с утра. Вот им мой подарок.

Лучше всего режется шелк – или как это называется? Ножницы по нему проходят как по маслу, и вскоре я распарываю все платья Виктории. Все до одного. И ночнушки, и свитера, и жакеты, и еще какую-то фигню.

Короче, целой я оставляю одну только прекрасную форму Сергея и осторожно вешаю ее внутрь шкафа.

Когда же мрак рассеивается, я оказываюсь в их спальне среди горы порезанных шмоток, с ножницами в руках.

Стук, поворот ключа, слышу, как скрипнула дверь.

Мой подарок на Рождество удался. Они вернулись, и да, я попала.

На горячем спалилась просто.

Честно говоря, я просто затупила. Надо было как-то легче, быстрее спрятать следы, но я слишком увлеклась, а когда пришла в себя, стало поздно.

Они заходят вместе, и клянусь, стены начинают содрогаться от воплей Виктории. Она орет так сильно и истошно, точно бедная недорезанная свинья:

— О боже! Моя одежда! Что ты наделала, паршивка?! Ах ты мелкая сволочь!

Несется на меня как танк, но между нами становится Сергей, загораживая меня спиной.

— Вика, не кричи.

— Это платье – оно же стоило целое состояние! Отойди, дай пройти, Сергей, она все изрезала! Ненормальная, дикая девка! Господи, зачем ты ее приволок, лучше бы сдал в колонию, где ей самое место!

В отличие от женушки, Охотник спокойный как удав, и это пугает.

Я осторожно кладу ножницы, от греха подальше, и не знаю, то ли в окно сигануть, то ли просто раствориться в воздухе. Меня поймали на горячем, и эти слова про колонию… Они отрезвляют. Я понимаю, что мне трындец. Вопрос только в том, какое наказание мне будет.

— Иди к себе, Мила. Живо, – чеканит Волкодав, и я киваю.

Дважды повторять мне не надо, мышкой ретируюсь в свою нору. Быстро, на цыпочках просто, проходя мимо Сергея.

Оказавшись у себя, опускаюсь на кровать, жду своего приговора. Слышу, как за стеной истерит Вика-синявка. Она закатывает настоящий скандал, и, кажется, теперь мне и правда кранты, но я рада.

Я отплатила ей за тот ужас, что я пережила с аппендицитом. Пусть и ей будет хоть раз больно, хотя бы поймет, каково это.

— Ты совсем одичала или как?!

Сергей вламывается без стука, едва не снося дверь с петель. Быстро вскакиваю с кровати, видя, как он расстегивает ремень, вынимает его и, сложив вдвое, с силой сжимает в руке.

— Я не виновата. Так вышло!

— Ты изрезала все вещи Виктории. Как это “так” вышло?!

— Она сама виновата! Это она сказала, что у меня рак! Мне было больно! Весь день, вам не понять, вы не знаете, что это такое! А потом ваша синявка меня часто не кормила, только при вас! И платье это уродское. Она купила его мне, чтобы изуродовать! Вика специально все это, специально!

Голос сбивается, но пасовать я не стану. Ощущение такое, точно мы в зале суда и я сейчас себя защищаю. А Сергей судья и прокурор в одном лице. Он не пожалеет меня, не пощадит.

Я вижу в его взгляде эту злость. И еще кое-что. Разочарование. Точно игрушка вышла из строя и ею теперь сложнее управлять.

— Почему вы так на меня смотрите?

— Я думал, ты умнее.

— А я думала, вы умеете меня слышать! – выпаливаю, сжимая руки в кулаки. Я уже учу право, но еще недостаточно для того, чтобы бросать ему так с ходу цитаты.

Тяжело дышу. Чувствую, что между нами пропасть. Что бы я сейчас ни сказала, Сергей все равно будет прав. Я обидела его женушку, вот он и бесится, к черту.

— Значит, так: никаких игр во дворе с собаками и телевизора больше тоже. Ты сидишь и учишь лекции. Выходишь только поесть. Все!

— Вы просто палач! Своего сыночка так не наказываете!

— Мой сын ведет себя адекватно, в отличие от тебя.

— Да он курит траву, когда вы уходите, а женушка ваша бухает, как последний синяк! Они тут все хорошие только при вас! Они не настоящие, маски только носят! Глаза протрите, вы ни черта не видите, ни черта просто!

— Не ругайся!

— Да что не ругайся?! Ненавижу все это, я этого не просила! Ни Рождества, ни преподов, ни подарков – ничего!

— Заткнись. Думай, что говоришь.

— А я и думаю! Видать, не зря мой отец вам все это сделал, вы сам плохой и все это заслужили! Вашему брату было бы стыдно за вас! Ненавижу вас, ненавижу, ай!

Он ударил. Резко, жестко и очень больно. Я не хотела, не предвидела, слишком много взяла на себя и теперь чувствую, как щеку опалило пламя.

Пощечина. Тяжелая рука, и самое главное то, что я не ожидала. Не думала, я не была готова.

Честно, я не знаю, что случается в этот момент. Отец лупил меня не раз чем попало, и ничего, все было нормально, а тут что-то резко идет не так.

Меня пошатывает, я не удерживаюсь на ногах, меня подрезает словно, в глазах темнеет.

Как какой-то приступ случается, страшно. И все бы ничего, отец в разы жестче меня бил, но сейчас я просто испугалась. Я испугалась Волкодава, потому что вспомнила лес. И его в том лесу проклятом, и ружье то ужасное, и лед.

Дышать нечем, вот реально я просто падаю и не могу сделать банальный вдох.

Тело пробирает дрожь, мне уже даже не больно, но я не могу дышать. Не могу – и все тут, не получается.

Вижу только Сергея. Смутно, размыто, нечетко. Перед глазами все плывет и качается. Он убьет меня сейчас, не будет ждать еще. Я сама, сама виновата. Я не выучусь на юриста. Не смогу.

Тело становится ватным, не моим, каким-то больным и дрожащим.

Я вижу, как почему-то Сергей роняет ремень на пол и наклоняется ко мне. Резко, быстро хватает меня за плечи, всматривается в глаза.

— Мила!

Дергаюсь, не могу проронить ни слова. Кажется, он хочет меня задушить, но сопротивляться я не могу. Не знаю, что это, меня просто пробирает дрожь.

Кто-то тихо стонет. Ах, это же я. Вою, как подбитый щенок на руках у хозяина. Я не могу. Он сделает это, я знаю. Он заберет мою жизнь. Сергей меня ненавидит. Я должна ему вернуть долг. Так будет честно, так правильно.

Мысли прыгают, как газели по полю, никак не могу сконцентрироваться, дать отпор, съязвить, ну хотя бы что-то.

— Мила, посмотри на меня! Дыши!

Сергей. Он грубо меня встряхивает, а после хватает чашку с водой со стола и просто плюхает мне в лицо эту воду.

Вспышка, молния, чувствую, как он крепко держит меня на руках своими лапами. Он здесь. Он рядом, но мне больше не страшно. И я не понимаю, Охотник еще со мной или это Сергей. Тот, кто спас меня.

Всхлипываю, почему-то сильно боюсь нового удара, но Сергей ничего не делает. Волкодав просто рядом. Он просто здесь. Почему-то глаза только его стали серьезными, и еще он то и дело смотрит на часы. И что-то считает. Мой пульс на запястье – и так быстро стихает, отдает где-то в ушах.

— Сергей… Сергей.

— Маленькая, тише-тише. Черт!

У меня вся жизнь проносится перед глазами, и что-то меняется в этот момент.

Сергей никакой мне не отец, не дядя и даже не опекун, а что-то другое. При этом он мне и не чужой. Он мой. А я его, как бы это страшно ни звучало.

Зачем он мне помогает? Брось! Ну же!

Ты меня ненавидишь, я знаю…

И вот сейчас, будучи у него на руках, я слышу, как быстро бьется его сердце. Как он лихорадочно растирает мои отчего-то ставшие белыми ладони, как гладит меня по голове, нахмурив брови.

И это так... так честно – пожалуй, это наша первая честность за все это время.

— Дышать, мне сложно… дышать.

— Это шок. Я не знал! Не знал, что ты так среагируешь. Блядь… Все, все, сейчас пройдет. С тобой все хорошо. Не бойся. С тобой все всегда будет хорошо, Мила. Пройдет, малыш. Тебе не надо здесь. Не так.

Сергей говорит что-то на своем, а после осторожно поднимает меня на руки, укладывает в кровать и выходит. Тихо закрывает дверь.

Я не двигаюсь. Мне и правда стало легче. Ладони все еще горят от его рук, и они уже не такие белые. Мне лучше.

Спать не хочется. Я еще долго лежу и смотрю в потолок.

Слез нет, я просто вспоминаю его запах и то, как Сергей меня спасал. Он, получается, сделал это снова.

Я тянусь к шкафчику и достаю оттуда небольшой флакон парфюма. Это духи Сергея. Я тогда еще стащила из их спальни.

Вдыхаю этот запах. Становится лучше. Он меня успокаивает, расслабляет, заставляет поверить в то, что все и правда будет хорошо.

Я засыпаю, держа это флакончик духов у груди. С этого дня я теперь всегда так засыпаю.

_____________

Дорогие читатели – у меня вышла новинка про Виктора «Чужая жена для Беркута». Всех приглашаю к чтению.

Сергей

Это маленькая чертовка, которую я лично поселил в своем доме. Я сам ее вытащил из того леса, сам начал ее обучать, сам оставил под своей крышей. Сам же.

Я не был должен, не был обязан, но тогда я сделал именно такой выбор. Дать ей время, дать время себе остыть и не убивать беззащитного. Не брать еще и такой грех на душу, вот только у всего есть обратная сторона.

Да, Мила живет, да, она учится, и в целом я ни в чем ей не отказываю, она сыта, обута, одета, но и дать ей самое главное — свободу – я не могу.

Я держу ее как птичку в клетке. Она всегда дома либо на территории. Я не могу позволить ей выходить в город вот так просто, пока не устраню ее врагов. Я не имею права.

За ней охота. Реальная охота, потому что не только Вальц и Харон тогда узнали, что у Круглова есть дочь. Те, кого Дима кинул когда-то, теперь проснулись и хотят мести. И пока я не закрою их по одному, Мила будет под замком, не то она просто не доживет до девятнадцати. У нее не будет шансов.

И все бы ничего, я привык к сложным задачам, вот только девчонка попалась не божий одуван. Она резкая и гордая, дерзкая и все время действует мне на нервы.

У Кости не было такого переходного периода, потому что я не припомню, чтобы хотел его придушить. А ее хочу, и часто. Когда Мила качает права, когда портит мой дом или наши вещи.

Я пытался ее воспитывать один раз. Я ее ударил, но стало только хуже.

Не знаю, как так вышло, чисто на автомате, хотя я хотел обойтись воспитательной беседой. Мила все никак не унималась, и, когда заикнулась о брате, это просто сорвало чеку.

Я ударил Милу по лицу. Несильно, как по мне, но ей хватило. Хуже того, она резко упала, а дальше произошло то, чего я ожидал меньше всего.

Шок, истерика, она не могла дышать. Первые минуты вообще словно потерялась, начала дрожать, у нее дико колотилось сердце.

Я испугался, что у нее какой-то приступ, эпилепсия или что. Я умею оказывать первую помощь, просто я не мог понять, что именно с ней случилось.

А потом Мила начала рыдать. В голос, ее аж подкидывало от страха, и боялась она как раз меня.

Я сразу пожалел, что ударил ее, но этого было не вернуть. Все, что смог, — плеснуть ей в лицо воды, растереть белые ладони, запустить ее кровообращение.

Медленно, но все же моя добыча пришла в себя. И то, как она на меня посмотрела... Как на палача. Еще было так рано до моей мести, но я уже видел в ней это. Понимание.

Мила боялась меня, тряслась, точно заяц, и я не даю никаких гарантий, что к нужному моменту она примет свою судьбу и будет спокойной. Не будет. Никто не хочет умирать.

И я тоже не буду спокойным, пока она здесь мельтешит рядом, пока каждый день я вижу ее. Все же это была хреновая идея – оставить ее под своим присмотром, так как теперь я вижу напоминание о Круглове каждый чертов день.

Она дочь своего отца, и эти гены аж прут из нее, сколько бы миллионов я ни угрохал в ее обучение.

Я держу ее в тайне, Вальц и Харон все еще не знают, что Мила жива, но это до поры до времени.

Мы никуда ее с собой не берем, но в любой день кто-то из парней может приехать в гости. Кто-то ее увидит, и все. Мой план пойдет прахом, Милу убьют без суда и следствия, и мне страшно от этой мысли. Не только потому, что я ее себе забрал.

Мила моя месть. И просто она моя. Мне принадлежит. Я сам решаю, что с ней делать. Точка.

***

Виктория

Мой муж не обычный человек, но я всегда хотела за него замуж. Быть как за каменной стеной, ни в чем себе не отказывать, что, собственно, и произошло.

У меня нет лимитов, я могу купить себе что хочу, любые цацки, шмотки, поездки, я могу купить себе что угодно, кроме внимания Сергея.

У него есть любовница. Уже давно, хотя я точно не могу сказать, когда это началось. Еще до появления этой чужой суки в нашем доме. Сергей уже тогда себе ни в чем не отказывал. Ему можно. Он мужчина – такая логика или как?

Ему мало секса? Нет. Секса у нас всегда было предостаточно. Он хочет новизны? Тоже нет, я изощрялась для него как могла, мне казалось, мы перепробовали все, без лукавства.

Он просто меня не любит. Вот и весь секрет. Точнее, любит, но, наверное, уже больше как соседку, и это удручает. Я всеми силами пытаюсь вернуть его в семью, ведь у нас все было идеально, но муж так и не прекратил эти встречи.

А когда эта девка появилась у нас, Сергей вообще почти перестал ночевать дома.

Он у любовницы. Отдыхает, наслаждается жизнью, тогда как я вынуждена терпеть это отродье, его племянницу – или кто она там ему.

Я не знаю, но эта бедная родственница свалилась нам как снег на голову, и ладно бы, сирота, я все понимаю, не дура, но зачем Сергей притащил ее к нам в дом! Зачем вваливает столько денег в ее обучение, когда Костик уже поступил и ему самому нужна эта поддержка?

Она дикая, клянусь, ненормальная и опасная. Последний раз эта девка искромсала ножницами все мои вещи. Зачем? А просто потому, что ей так надо было, но это еще полбеды.

Она осваивается, и я вижу, что если изначально Мила была зашуганным зверьком, которого приволок из жалости мой муж в дом, то теперь эта тварь начала чувствовать себя здесь как дома.

Мне так тяжело, мне с ней тесно. Она тянет на себя слишком много внимания моего мужа, которого мне и так недостаточно. Мила мне мешает, и я хочу избавиться от нее. Любыми путями.

Когда Сергей в особняке, мне спокойно и напряженно одновременно. Когда он дома, то и я дома, как бы странно это ни было признавать. Более того, как и любая зверушка, я адаптируюсь там, где мне тепло и где меня кормят, а еще я всегда жду его. Всегда. Чтобы хоть мельком увидеть своего Охотника.

Не знаю, что мне в голову стукнуло, но в последнее время мне хочется внимания. Мне хочется, чтобы Сергей видел, что я стараюсь в учебе, что я не как отец, я лучше. Не хорошая, нет, я просто другая.

Я учусь до скрипа зубов, у меня одни только пятерки. Нет, в шею меня никто не гонит, я сама. Стараюсь, все еще хочу показать Волкодаву, что могу, но сколько бы я ни старалась, он ни разу не оценивал меня так.

Не знаю, порой мне кажется, что ему достаточно просто послушать мою речь – и он сразу же понимает, насколько я подготовлена. К чему – сама не знаю. К его расплате, наверное.

И вообще, Сергея часто нет дома, он сутками может не приходить ночевать. Костя при этом предоставлен сам себе, я сижу в книгах, а Виктория… она пьет особенно много такими вечерами.

И это страшно. Я вижу, как с каждым днем она выглядит все хуже. Опухшая и обозленная, его жена сидит одна на кухне, опрокидывая в себя один бокал за другим.

Однажды я хотела как-то пожалеть ее, да, мне до такой степени одиноко, что не знаю, просто думала: поговорю с Викой, она ведь женщина, но эта сука запустила в меня бутылку коньяка. Я едва увернулась.

После этого мы вообще перестали общаться. Совсем. Полный игнор что с ее, что с моей стороны. Я чувствую, что ей мешаю, но и идти мне некуда. Я тут уже привыкла. И я привыкла даже к Волкодаву. Мне с ним рядом спокойнее, ведь я знаю, что он никому не даст меня в обиду. Обидеть меня может только он сам.

А еще у них проблемы с сексом. Я уже давно не маленькая, все понимаю, так вот никакой любви у них вообще нет. Сергей Вику не трогает. Она всегда спит одна в комнате. Он же либо спит в кабинете, либо вообще дома не ночует.

Логический вопрос: зачем они живут вместе с такой любовью? Я не знаю, особенно не понимаю Вику. Кажется, она тоже привыкла к хорошей жизни и идти ей некуда точно так же, как и мне, только у нас существенное отличие: она Сергею законная жена, а я просто игрушка.

***

Уже вечер, сыро и мерзко, зато дома уютно, горит камин. Сегодня весь день льет как из ведра, поэтому преподы не приехали, и я слоняюсь по дому. Виктория уехала к родителям, так что можно сказать, что у меня выходной. От ее надзора. У нас с синявкой состояние непрерывной войны, и это не я начала дележку территории. Я вообще сижу как мышь в своей комнате, стараюсь лишний раз не отсвечивать, но я кожей чувствую, как сильно ей мешаю. С каждым днем, с каждым часом даже. Она меня ненавидит, и я отвечаю ей тем же. Мы вообще не общаемся, после того случая со шмотками у нас общая непереносимость друг друга.

Вхожу в гостиную, натыкаюсь на Сергея – это большая редкость, когда он дома и никуда не спешит.

Он сидит полубоком, раскрыв газету, в кресле, как король.

Останавливаюсь в дверях и не знаю: входить или нет, можно? А еще невольно засматриваюсь на Сергея. Впервые.

В профиль он еще более строгий со своим этим большим носом и волевым подбородком, сосредоточенными глазами и длинными черными ресницами.

Интересно, они какие на ощупь? А его волосы?

Ему сорок один год. Между нами целая жизнь, он намного старше.

У него немного серебра на висках. Потому что он древний, и вообще, он мне не нравится. Особенно этот его взгляд, только Сергей умеет так на меня посмотреть, аж до дрожи прямо, словно вилкой ковыряет, протыкает шпажкой до крови.

Парадоксально то, что Волкодав ничем не похож на моего отца. Он вообще ни на кого не похож, и я все еще не могу понять, какой он. Там, внутри, под своим панцирем.

Молчаливый, закрытый и такой холодный. Мой Охотник соткан из контрастов. Всегда. Всегда со мной так. Потому что ненавидит. Потому что я дочь своего отца и ко мне такое отношение. Это клеймо невидимыми нитями прошито у меня под кожей.

А если бы не было этой мести и Сергей просто забрал меня к себе? Ненавидел бы он меня так же или нет? Я не знаю. Я вообще не понимаю его отношение ко мне, если честно.

Он ждет чего-то. Все. Никаких обещаний, сказок, условий. Уже все давно договорено, и за грех моего отца мне не будет прощения, хотя иногда мне кажется, что Сергей хорошо ко мне относится. По крайней мере, лучше, чем это было изначально.

Он добр ко мне, когда привозит мне мои любимые лесные орехи или покупает вкуснющий черный шоколад. Никто здесь больше такой не ест, а мне нравится. Так вот, Сергей иногда привозит мне такой. Я нахожу его на кухне и сразу забираю себе в норку.

И еще… иногда Сергей привозит цветы в дом. Такие мелкие синие бутоны. У Виктории аллергия, она сразу уходит из комнаты, а я радуюсь. Обнимаю их, вдыхаю нежный запах и представляю, что Сергей мне их привез, хоть он ни разу ничего и близко такого не сказал.

Волкодав просто смотрел, как я любуюсь этими цветами. Я видела, а когда заметила его, он молча вышел из комнаты.

— Иди учи лекции, – басит, не отрываясь от газеты. Как он меня увидел? Блин.

— Я уже выучила.

— Иди еще учи.

— Что вы читаете?

— Тебе это не будет интересно.

— Вы не знаете моих литературных вкусов – может, мне и понравится.

Сергей складывает газету и протягивает мне.

Нет, у нас не перемирие, я прекрасно помню его пощечину, но все равно. Лучше уж его общество, чем Виктории или Кости-слизняка, который вообще похож на подкидыша, если честно. С каждым днем здесь я убеждаюсь, как жестока природа, раз сделала сына настолько непохожим на отца.

Быстро пробегаюсь глазами по тексту. Скука смертная, да и кому это надо вообще?

— Начиталась?

— Да.

Возвращаю газету, но уходить не хочу, потому усаживаюсь на пол и смотрю на горящий камин. Он потрескивает яркими языками племени, и я вытягиваю босые ноги, пытаясь поймать тепло.

— Можно мне на улицу выйти?

— Иди.

— Нет, я имею в виду за территорию. Один раз. Пожалуйста. Я хочу просто погулять в парке.

— Это опасно для тебя, Мила.

Сцепляю зубы. Ясно все. Снова охотники и бла-бла-бла.

Я поднимаюсь и ухожу к себе, но вскоре слышу, как завелась машина во дворе.

Снова куда-то едет. К своей любовнице – или как там ее, у Сергея еще есть женщина, я знаю. Ну и пусть едет, плевать мне вообще, пофиг.

— Ты идешь?

Отворяется дверь, Сергей стоит на пороге, держит в руке ключи.

— Куда?

— Гулять.

Дважды просить меня не надо. Я мигом хватаю куртку и выбегаю за ним следом. Точно пленница, которую выпустили на волю, но мне все равно. Я хочу свободы, пусть даже мнимой, плевать.

Дождь колет щиколотки, я перепрыгиваю через лужи и вот уже оказываюсь в машине у Волкодава. Уже не вся в крови и грязи. Я здорово подросла за это время, сама машина уже даже воспринимается иначе.

— А это не опасно?

Поворачиваюсь к нему. Сергей заводит машину и медленно выезжает со двора.

— Боишься?

— У меня ножик есть. Этот.

Достаю его подарок. Храню как зеницу ока, потому что он и правда крутой.

— А пользоваться научилась?

— Да.

Становится неловко. Мы вообще первый раз вот так, один на один. Без его жены дуры и сына-слизняка. И я чувствую себя невероятно самостоятельной, на пороге чего-то нового, изменений, желаний, я даже хочу мечтать.

Мы едем долго. Сергей катает меня по ночному городу, а после мы заезжаем в какой-то парк. Здесь тихо, даже дождь закончился, оставив после себя зеркальные лужи.

И мы гуляем. Часа три точно. Просто так. Вместе. Потому что я попросила.

— Вы давно с Викой женаты?

— Давно.

— А как с моим отцом познакомились?

— По работе.

— Я сильно похожа на него, да?

Сергей не ответил. Он это умел превосходно. Если не хотел, мог просто проигнорировать вопрос, но это все равно не испортило вечер.

Мне хотелось гулять, ощутить свободу, и Сергей дал мне это, пусть и на несколько часов. Правда, я увидела, что все это время он носит с собой пистолет в руке. Он боялся, что за нами могут следить, даже тогда я была в опасности. Сергей знал это прекрасно, но мне не отказал.

— Ай!

Вздрагиваю, когда слышу какой-то треск. Машинально тянусь к Сергею в поиске защиты.

— Что такое?

— Хрустнуло что-то. Там кто-то есть…

— Неужели Круглова боится?

— Нет! У меня ведь есть нож! Вот!

Достаю подарок, но ловко открыть его не выходит, и Сергей усмехается:

— Ты даже открывать его не умеешь. Дай сюда.

Легкое касание руки, по моему телу бегут мурашки. Сергей вне дома кажется простым и совсем не таким… Охотником.

— Вот. Открыла, крепко сжала.

— И так, да?

Замахиваюсь, но он ловит мою руку, медленно опускает.

— Нет. Ты мне плечо проткнешь, но не обезвредишь. Целиться надо в болевые точки, и крепче нож держи, точнее, поняла?

— Да.

Усмехаюсь, забирая нож обратно. Мелочь, но мне так не хватало именно такого внимания. Простого, понятного, любого совета, банального воздуха.

— Я устала уже. Не могу идти больше.

— Нагулялась?

— Да. Спасибо.

Хочу добавить “каждый день бы так гулять”, но придерживаю язык. Это только мираж, не надо строить иллюзий, Мила.

По правде, я так сильно устаю, что Сергей несет меня обратно к машине на руках. Я закрываю глаза, вдыхаю его запах. Я настолько расслабилась, меня разморило, что захотелось спать. Я почувствовала с ним рядом безопасность. Да, именно это. Когда тебе хорошо.

По пути домой Сергей покупает мне горячий чай и шоколадку, себе берет кофе. Я возвращаюсь словно после своего первого свидания, хотя это было даже не свидание, а просто наше время. Короткое, но я совру, если скажу, что мне не понравилось. Понравилось. И даже очень. Я бы хотела себе именно такое первое свидание. С Сергеем.

— Спокойной ночи.

— Спи, – говорит Сергей и выключает свет в моей спальне. Слышу, как Виктория вернулась. Мой отпуск закончился, и опасность снова за забором. Как жаль… как жаль.

Я доживаю до весны. Сама не знаю как – как-то. К этому моменту Сергей так меня начал нагружать, что, честно говоря, времени на проявление характера просто не было, и есть еще важный бонус: я начала меняться. В лучшую сторону.

Мое тело преобразилось, я набрала вес, и мои горемычные ребра перестали так торчать. Мои волосы погустели и отросли, я хорошо питалась, нормально спала и лишилась своей отцовской “заботы”, потому из гадкого утенка я начала превращаться в лебедя.

Первым, кто это заметил, был Костя. Теперь практически каждое утро он палит на меня и на мою грудь со слюной наперевес.

Чертов слизняк, и как Волкодав этого не видит? К счастью, их сынуля скоро съедет в общагу и я останусь одна, точнее, здесь есть еще Виктория, но она сильно сдала за это время. Частое винишко в одиночестве не придало ей красоты. Она еще больше располнела, сделала неудачную стрижку и теперь реально похожа на тетеньку в годах.

Ну и… Сергей тоже не скучает. У него та женщина. Я поняла это давно. Любовница – или как там. И что занятно: Виктория об этом тоже знает и молчит. И типа все так и надо.

Вообще, интересная у них семья: любви как таковой нет, или я чего-то не понимаю, и если поначалу мне было фиолетово, где ночует Сергей, то теперь я сама ревную.

Не знаю, что поменялось. Просто мой Сергей – ну, не мой, конечно, он женат… Но я думала, он хотя бы чаще будет дома, а не так, наездами.

Я однажды даже видела эту его мадам. Длинноногая блондинка с волосами до задницы, точно конская грива. Это его секретарша. Она приехала с Сергеем прямо сюда, он забыл документы в кабинете, и тогда Виктория закатила настоящий скандал.

Синявка орала так, что у меня едва уши не отвалились, но Сергей что-то жестко ей сказал, и она заткнулась. Кажется, комфорт ей дороже, Вика тупо терпит и не просит развода, хотя я бы удивилась, если бы мой мужик вот так в открытую гулял.

Конечно, к этому моменту я еще слишком неопытна, рассуждаю, как умею, исходя из того, что нахваталась, и никакой мудрости у меня нет.

Я еще не знаю, что такое любить, но все равно. Чисто на уровне инстинктов я уже давно воспринимаю Сергея как своего. Более того, он мой даже больше, чем Виктории, как бы это странно ни звучало.

Всю ночь я не сплю. После того как Виктория меня ударила, болит голова, и я не нахожу себе места.

Я здесь лишняя, но куда мне идти? У меня нет своих денег, все, что есть у меня, мне дал Сергей. Зачем – я до сих пор не знаю. И кто я ему, не знаю тоже. Просто дочь мента, его враг, его ничейная.

Слышу в коридоре шаги. Еще очень рано, и я обычно сплю в это время, но не сегодня. Осторожно выглядываю в щель двери и вижу Сергея. Он в одних только брюках, босиком и без рубашки. Собирается на работу, спешит, а я залипаю. Честно, я никогда еще его не видела без рубашки, и это меня завораживает.

Он, оказывается, не такой уж и старый. Точнее, он вообще не старый ни разу, как атлант. Широкие плечи, красивая выправка, крепкие руки. Походка бесшумная, уверенная, тихий и тяжелый шаг.

Сергей недавно вышел из душа, потому я замечаю капельки воды на его груди, и мое сердце начинает колотиться быстрее.

Когда он проходит мимо моей комнаты, быстро закрываю дверь и опускаюсь на пол. Меня всю трясет, как будто температура подскочила.

Я еще не знаю своего тела, но это определенно был разряд. Прямо в сердце, я поняла, что уже посмела. Посмела посмотреть на Сергея не как на Охотника и чужого мужа, а как на мужчину, и что самое страшное — он очень, очень нравится мне. Давно уже, я просто раньше этого не понимала.

Виктория

Мила не была обычной девушкой. Это невоспитанная дьяволица в лохмотьях, которую мой муж привел в дом.

Обычный худощавый заморыш, дикарка, а вернее, еще один рот в семье, и хоть мы никогда ни в чем не нуждались, у Сережи карьера и все вытекающие оттуда, пополнения нашей семьи я точно не ожидала.

Сергей изначально представил ее как свою племянницу, и да, в это было легко поверить, ведь кроме погибшего Максима у него есть еще двоюродные братья.

Я восприняла ее как могла, учитывая то, что Сергей не младенца привел в дом, а девушку со своим опытом и, конечно, характером. И нет, это не был никакой ангелочек. Мила, хоть она ни разу не была мила.

Вредная, своевольная и упрямая девка. Она только в первые дни стеснялась, а после начала обживаться и чувствовать себя как дома, хотя это не был ее дом ни разу, и никаких прав у нее тоже не было.

Первый месяц я искренне верила, что это и правда племянница Сергея, но постепенно этот миф испарился. Он просто перестал быть актуальным.

Мила не была похожей на нас, она вообще не была ни на кого похожей. Сама у себя на уме, и этот взгляд повидавшей жизнь страдалицы. У меня мурашки от нее бежали по телу, а я далеко не из трусливых особ. Второй моей версией было то, что это незаконная дочь Сергея. Она, как и он, брюнетка, я допускала такой вариант, но и он довольно быстро отвалился.

По крайней мере, потому, что Сергей не относился к ней как к дочери и Мила не воспринимала его отцом. Вообще.

У них были странные отношения, если так можно выразиться. Больше похожие на дрессуру щенка, как бы это страшно ни звучало, я видела, что Сергей не выносит эту девочку, но в то же время не сдает ее в колонию, сколько бы раз я ни предлагала ему это.

А потом с какого-то перепугу мой муж решил заняться образованием этой суки и стал вливать в нее деньги из нашего семейного бюджета. Огромные деньги, к слову, на Милу он писал даже отдельный бюджет!

И вот мы уже не едем за границу. Потому что Милу не с кем оставить, а вариант с охраной Сергей даже не рассматривал.

Вот я уже не могу купить себе новую шубку, потому что эти деньги уже ушли Миле на здоровье.

Более того, при всем желании я не изверг, но спустя время эта молодая тварь освоилась и начала смотреть на моего мужа совсем не как на дядю или хотя бы опекуна. Мила смотрела на Сергея как на мужчину, и нет, мне не показалось.

Это нельзя ни с чем спутать, и это просто выводило из себя. Нет, конечно, она всегда держалась в стороне, но она позволяла себе так на него смотреть, и мне это не нравилось.

Мне не нравились ее острый характер, прямота и это скверное чувство… справедливости.

К весне девчонка вообще перестала меня бояться, тогда как я чувствовала, что меня буквально сдвигают с места, и меня это начало пугать.

Мало того, что у Сергея есть любовница и я с этим живу, так он еще и зверька этого бесхозного себе завел ради забавы.

Да, после потери брата муж сильно переживал, он лишился карьеры и переключил свое внимание на бизнес, но все равно. Даже для него это было слишком. Лучше бы завел кролика или, не знаю, оленёнка, Сергей в последние годы сильно пристрастился к охоте, но вместо добычи он привез ее.

Я честно верила в то, что она у нас временно, типа родственница-сиротка, и искреннее терпела Милу, но и мое терпение имеет границы.

Я даже старалась проявить теплоту, воспитывать ее как тетя, но ни в какой тетке и теплоте эта сука не нуждалась.

***

Виктория

Да, я ее ударила, потому что она это заслужила. Мало того, что вещи все мои искромсала, так еще и не остановилась на этом.

Мила своровала парфюм Сергея, и это был тот маяк, который заставил меня посмотреть на нее не как на сироту, а как на соперницу. Очень сильную и хитрую тварь.

Я знала прекрасно, зачем она это сделала, отняла духи и залепила ей пощечину. Правда, я слегка не рассчитал силы, Мила упала, и у нее тут же вылез синяк.

Мне не повезло, Сергей заметил, и нет, он не меня защитил, свою жену, собственно, а эту молодую сучку, которая жила на наши деньги и ела с нашего стола.

Я честно думала, Сережа ее отлупит ремнем, я мечтала об этом, чтобы он, наконец, увидел ее истинное лицо, но он не тронул Милу. Сергей пригрозил мне и просто уехал. Он выбрал Милу, но я тогда еще не поняла, что Сергей всегда ее выбирал.

Он уехал на работу, а после, не возвращаясь, сразу укатил к любовнице. Снять стресс или что – не знаю, фиолетово мне уже, так жить невозможно.

Я открыла новую бутылку вина, выпила несколько глотков залпом.

Не знаю, в какой момент у нас все сломалось. Максим еще был жив, Костя маленький. Мы жили счастливо – или мне так хотелось в это верить. Я так удачно второй раз вышла замуж, заскочила в последний вагон с ребенком на руках. Брошенка. Первый брак не задался, муж не признал сына. Я была растеряна, а после родители свели меня с Сергеем. Это было сродни счастливому билету в жизнь.

Достаток, фамилия, статус. У меня было все, что я хотела, кроме любви мужа. Раньше я думала: раз папа военный, то мне и с мужем таким же повезет, но нет.

Сергей гораздо сложнее отца, и довольно быстро наши чувства охладели. Ребенок не спас, Костя всегда был холоден к Сергею, и тот отвечал ему взаимностью, а общего малыша у нас так и не получилось.

Сначала Сергей скрывал, что у него есть женщина, а после, когда я начала замечать его слишком частое отсутствие, подтвердил самое страшное. У него другая. Не так давно появилась, но он не считает это проблемой. Я больше его не привлекала. Как он сказал – “ни в каком виде”.

Предложил развод, я отказалась. А мне что было делать?! Куда идти с сыном? Костя уже взрослый, своих денег у меня нет. Родителям я давно не нужна, я ни дня в своей жизни не работала.

Я домохозяйка, хотя когда-то тоже грезила ментовской карьерой. Я все оставила ради Сергея – и вот она, благодарность.

Ненавижу его и люблю. И уйти не могу: некуда. Я замужем за офицером. Вот моя первостепенная задача, и она нелегкая. Это работа, каждодневный труд.

У Кости обучение дорогое, сейчас сложное время, у нас с Сергеем не ладится, а тут еще и эта сучка ничейная. Хоть бы она провалилась куда-нибудь.

Я простила его, а точнее, на горло себе наступила. Да, у Сергея есть женщина, потому что у нас в постели проблемы. Ну как проблемы? Он просто меня не хочет. В лучшем случае секс у нас раз в три месяца, и то если повезет.

Холодно, технично, сухо, быстро. Иногда мне кажется, что Сергей трахает меня с таким же рвением, словно берет надувную куклу, а в последнее время он вообще перестал меня касаться.

Мы спим в разных постелях, живем под одной крышей, но у каждого своя жизнь. И только за столом мы пересекаемся. Разговоры ни о чем, дела, покупки, а любви нет. Она сдохла уже давно, истлела, поломалась.

И вроде у всех так, нам не по двадцать лет, но я-то живая. И тоже все чувствую. И еще я пью. Сначала тоже втихаря, стыдно было, а теперь пусть смотрит, пусть радуется.

Я в зеркале давно себе не нравлюсь. И что мне с этим делать? Это все он виноват. Не вино. Оно всегда только утешает.

И если с любовницей я еще готова была делить Сергея, то эту молодую суку я не выдержу.

Мила не делает ничего и в то же время отнимает у меня мужа! Каждый день. Шаг за шагом, и что самое интересное, я слишком долго не знала, кто она такая и почему Сергей привел ее в наш дом на самом деле.

Сергея нет дома весь месяц, и это точно время ада. Мало того, что слизняк Сергеевич при любом удобном случае горазд “заценить” мои формы своими шуточками, так и еще и его мамаша-синявка решила мумию из меня сотворить.

Когда Сергея дома нет, они едят отдельно, я отдельно. Собственно, то, что останется или могу ухватить. При Волкодаве такого никогда не было, а теперь Вика тут хозяйка и вольна делать, что душеньке на ум взбредет.

Благо эта голодовка помогает мне держать себя в форме – и ни капельки лишнего у меня нет. Напротив, я тренируюсь. Каждый день отжимаюсь и качаю пресс, бегаю, территория позволяет. Я хочу скорее закончить курс, чтобы… не знаю. У меня нет планов на будущее, если оно вообще, конечно, у меня будет.

Сегодня особенно тоскливо, и я понимаю, что причина этого вовсе не склоки с Викторией. Причина в нем. Я просто долго не видела Сергея и соскучилась по нему. По его запаху, по его взгляду.

Я знаю его номер, но ни разу ему не звонила. Просто была слишком гордой, а сейчас не могу. Я хочу услышать его голос и понять, что он вернется, что он не бросил меня здесь навсегда.

Долгие гудки с домашнего, а после я слышу его голос:

— Алло.

Внутри все сжимается. Это ведь будет проявлением слабости, и вообще, почему я ему звоню? Так странно.

— Вика, это ты? Что-то дома?

— Это я.

Пауза, от которой у меня трясется каждая жилка. Сжимаю трубку в руке сильнее. Кажется, такой уязвимой я еще не была.

— Что такое, Мила?

— Просто.

— Проблемы? Говори. Я пришлю кого-нибудь.

— Нет. Я звоню спросить, когда вы приедете.

— Скоро.

И отключился. Вот так просто. Вполне в его духе и без лишних слов.

Но мне становится лучше после этого звонка. Сергей хотя бы помнит, как меня зовут, и он приедет, я смогу снова сыграть с ним в шахматы и просто побыть рядом.

***

— Что ты творишь? Кто позволил?!

Утро следующего дня – доброе утро, кстати. Я на кухне жарю себе яичницу. Специально встала раньше, пока хозяйка спит. Мне так проще – быстро поесть перед тренировкой и дальше садиться за уроки, но не тут-то было.

Виктория входит, и кухня содрогается от ее крика:

— Ты меня слышишь или нет? Кто разрешил, я тебя спрашиваю?!

— Что я сделала не так?

Я уже и правда не понимаю. Кажется, Вика уже ко всему, что можно, прицепилась, за все меня отругала, но нет. У нее этого добра достаточно, она даже на стенах начала мне писать и делать пометки:

“Это не бери, не твое, НЕ ТРОГАЙ”.

Весело живем, короче. Как в дурке.

— Рубашка! Ты совсем уже стыд потеряла?! На тебе рубашка Сергея! МОЕГО мужа!

Вчера взяла, да, стащила, да, своровала. Я просто спала в ней. Мне так было спокойнее.

— Я постираю и верну.

— Нет, сейчас! Ты снимешь это сейчас, ну же, живо! Брысь отсюда, снимай, я сказала, здесь ничего твоего нет!

Виктория орет и резко хватает сковородку, бросает ее вместе с моей яичницей в раковину. Брызгает масло прямо мне на руку, но хуже другое: на рубашку тоже падают желтые жирные пятна, а глаза Виктории при этом становятся шире.

— Что ты наделала?! Это дорогая вещь Сергея! Кто это будет стирать?

— Я постираю. Сейчас.

Тут уже мне не до смеха. Блин, вот попала. Дрожащими руками стягиваю эту рубашку, оставаясь в топике и трусах, и как раз в этот момент входит Сергей. Он вернулся.

— Что здесь происходит?

— Сережа, ты приехал! У нас тут завтрак. Мила, как обычно, показывает характер. Ты представляешь, рубашку твою стащила, да еще и испачкала. Ну-ка, оденься, прикройся! Марш в спальню, бегом!

Так стыдно мне еще не было. Мало того, что Сергей узнал о моей краже, так еще он увидел меня вот такую, какая я есть.

Чувствую, как щеки загорелись, в груди сердце тарахтит. Стыдно.

Меня загнали в угол, упираться бессмысленно, так что я просто опускаю голову и натягиваю его испачканную рубашку обратно.

Молча прохожу мимо Сергея, давя в себе стыд.

И сразу кажется, что я такая страшная и некрасивая, слишком худая, и волосы эти мои длинные, и все во мне не так.

Он смотрит молча.

Даже слова “привет” не сказал, не поздоровался.

Я думала, Сергей будет рад меня видеть. Ну хотя бы притворится, но нет. Волкодав за этот месяц стал еще более строгим, суровым даже. Я не знаю, где он был. Какая-то поездка по работе, а может, просто отдыхал вместе со своей любовницей. В любом случае, пока он там развлекался, я здесь чуть не померла.

Дверь распахивается резко, машинально поднимаюсь с кровати.

Каждая жилка напрягается при виде его.

— Иди сюда.

Его тон не терпит возражений, и хотя я уже здорово окрепла, мы все равно не равные и равными никогда не будем.

Подхожу к нему, поднимаю голову. И мы молчим, тишина давит, плавятся нервы, лопаются, точно пузыри. Я не опущу голову и не отведу взгляда. Я выиграю хотя бы здесь.

— Мне казалось, мы уже прошли этап воровства.

— А мне казалось, вы перестали обращаться ко мне, как к собаке, командами!

— Почему ты своровала снова? Снова, Мила!

Аж рычит на меня, вижу: недоволен.

— Я не воровала. Просто одолжила!

— Так говорят преступники, сидя уже за решеткой. У тебя нет своей одежды? Тебе чего-то не хватает? Если так, ты можешь просто сказать об этом мне – и тебе привезут нужное. Сразу же. Что угодно! Ты ни в чем не стеснена. Нет надобности воровать в этом доме, – говорит прямо, пронзая меня, точно кинжалами, своими холодными глазами, а мне так горько становится, аж до боли прямо.

Я не видела Сергея больше месяца, я не слышала его, и вот теперь он тут. Я столько представляла, как буду говорить с ним, как буду жаловаться на его жену, а сейчас не могу вымолвить ни слова. Мне просто больно, что все так.

— Я… я не потому, что мне чего-то не хватает, точнее, не хватало.

Становится сложно дышать – странно, раньше этого не было. Мне плохо, на миг все плывет перед глазами, пошатывает, когда Сергей делает шаг ко мне.

Дергаюсь, ожидая удара. Просто. Не знаю даже почему, ведь Сергей всего лишь подошел ближе. Я вспомнила лес. И его ружье. Стало страшно. Ха, думала, забылось уже, но нет. Я все прекрасно помню.

— Ты меня боишься, девочка. Все еще.

Не вопрос – утверждение, и я коротко киваю, хотя это не только страх. Еще что-то, что пугает меня сильнее самого страха.

— Я взяла вашу рубашку, потому что она пахнет вами, – говорю тихо, сгорая от стыда. Не знаю, куда деть глаза, сейчас мне влетит, сжимаюсь вся, втягиваю голову в плечи.

Как он отреагирует, что будет, я не знаю. Осторожно смотрю на Сергея. Он молчит, желваки только ходят на скулах.

Ах да, я забыла. Я для него всего лишь дочь его врага-мента. Не более того. Не более.

Становится тихо, молча беру ладонь Сергея и целую ее. Делаю так, как чувствую.

Он резко отдергивает, делает шаг назад, словно испугавшись.

— Что ты делаешь?

— Просто благодарность.

— Мне не нужна такая твоя благодарность! Поняла? Не надо.

— А какая нужна? Я что угодно сделаю. Не дура. Понимаю. За все надо платить. За крышу над головой, на учебу, мой спорт, питание.

— Ты едешь учиться в закрытый профильный лицей.

— Что?!

Я не верю, нет, не может быть.

— Домашнего образования для тебя больше недостаточно, ты отстаешь от программы. Тебе пора учиться дальше. Тренировки, все твои хотелки поедут с тобой.

Больно, но я пока не понимаю, что Сергей тупо хочет меня слить. Выбросить, отделаться, хотя я ничего не сделала такого. Наоборот, я стараюсь, почему он этого не видит?

— Сергей, я не отстаю по программе, посмотрите хоть раз мои оценки! И я тренируюсь. Я хорошо справляюсь, правда!

— Это мое последнее слово. Я так решил. Обучение продлится год. Дальше я решу, что с тобой делать, – чеканит холодно, а у меня глаза наполняются слезами. Это и правда больно.

Стою рядом с ним, таким уверенным и сильным, опытным и таким чужим. И не знаю, что делать. Я только привыкла, привыкла к Сергею, мне здесь было хорошо только потому, что он был со мной рядом.

— Да что же вы… со мной как со щенком! Забрали себе, приручили, а теперь под зад ногой, так?!

— Успокойся, Мила.

— Хах, вы меня выкидываете?! Я плохо себя веду, что-то не так делаю, так скажите, как хорошо, научите! Для этого вы должны хотя бы иногда появляться дома, а не прохлаждаться с вашей любовницей и делать вид, что все так быть и должно!

— Прекрати.

— Не прекращу! И знаете что? Хорошо, мне от вас ничего надо, не надо, поняли?! У меня ничего своего нет и мне так окей! — Быстро сдираю с себя рубашку и со всей дури бросаю ее в Сергея. Во мне бунт, черное или белое, все или ничего. — Забирайте все, ВСЕ СЕБЕ ЗАБИРАЙТЕ!

Я не успеваю дочитать свою тираду, так как в этот же миг Сергей игнорирует летящую в него рубашку, подходит и хватает меня за горло. Сильно, цепко, точно ястреб, прижимает к стене.

Наклоняется ко мне, чувствую его теплое дыхание, встречаемся глазами.

— Заткнись! Прекратила истерику, живо! Не твоего ума дело, где я и с кем!

— Конечно, куда уж мне! Выбросили бы сразу и забыли! Зачем вы так? Я ведь тоже живая, я все чувствую! Все! А вам и нравится… истязать меня этим.

Глаза Сергея темнеют, он опускает взгляд и резко убирает от меня руки, но уже поздно. Я на грани истерики и готова к бою.

Своему бою, который сильнее меня. Не знаю, что случается, Сергей резко подходит, наверное желая мне дать пощечину, а я в тот же миг резко подаюсь вперед.

Наши губы соприкасаются. Быстрый, такой горячий поцелуй, и это удар током, не иначе.

Мы как будто застываем, мы целуемся, и это... это правда происходит. Волкодав меня целует.

— Стоп-стоп, СТОП!

Кажется, я парю, но на самом деле уже через секунду лечу в стену, больно ударяясь об нее спиной. Сергей отшвырнул меня от себя, точно котенка.

Молчим, оба тяжело дышим. Меня аж колотит от нервов, и, кажется, сейчас взорвется голова.

К горлу подступает истерика. Я ничего такого не сделала, чтобы со мной так.

— Что не так? Что я сделала…

— Никогда не смей больше этого делать! Никогда, ясно?!

Его голос дрожит и сбивается, Сергей делает шаг назад.

— Почему? Вы со всеми так, да? Не любите вы никого! Все только приказы свои отдаете!

Я не знаю, что случается в этот момент, во мне кипит протест, а еще боль от несправедливости и безумная уже ревность. Ревность к его жене, к любовнице, хотя у меня самой вообще-то никаких прав тут нет.

— Ты поедешь учиться — точка. Обсуждению не подлежит.

— Да я лучше пойду удавлюсь! У вас тут и так жизни нет, а теперь еще и в интернат какой-то сдадите! Отец прав был: все люди звери! Никому доверять нельзя! Ненавижу, ненавижу вас!

Я не знаю, как так выходит, но я набрасываюсь на Волкодава и начинаю бить его кулаками. Со всей дури, как могу. Правда, он в два счёта меня ловит и заводит мне руки за спину.

— Ай-ай!

— Успокойся!

— Ненавижу, ненавижу вас!

Последнее “ненавижу” было лишним, а еще попытка укусить его за руку, потому что в следующий миг я замечаю, как что-то засверкало, Сергей достает наручники, и мои запястья оказываются в оковах.

К этому моменту я уже реву и проклинаю все на свете, но он такой сильный, а я слегка переоценила свои силы.

Щелчок, и я в кандалах, а вторую часть наручников этот бес приковывает к батарее.

— Что… что это?! Не надо! Отвяжите меня, пожалуйста, отвяжите, прошу!

Поздно.

— Все твое образование зря. Ты и правда дочь Круглова. В тебе его кровь. И характер тот же. Это не исправить ничем.

Это было больнее удара, честно. Лучше бы Сергей сказал, что я плохо выгляжу, что у меня косые глаза, что я тупая, чем такое. Я все это время старалась, училась, а он не понял, не заметил и не оценил.

Я все равно дочь своего отца для него, дочь убийцы его брата, и ничего не изменилось. Я просто никто для него, даже не игрушка.

Хлопает дверь, и никакие учителя ко мне больше не приходят.

Я сижу на полу полуголая, в этом проклятом топе и трусах. Носков нет, и быстро мерзнут ноги, но Волкодав не заходит, он не зайдет больше.

Проходит три часа, слышу, как скрипнули ворота. Сергей уехал, а это значит, что я тут помру в этих наручниках. Я уже даже не плачу, не буду сильнее унижаться. Виктория не заходит специально, хотя уверена: она дома и ликует.

Ненавижу, боже, как же сильно я их ненавижу! И его особенно.

Я думала, Сергей соскучился, ну хотя бы что-то, но нет. Он, как меня увидел, просто рассвирепел, а ведь это была всего лишь рубашка. У него таких три десятка, одна другой краше.

Я не брала даже запонок, черт, да зачем они мне. Я просто хотела ощутить, что он рядом, а вместо этого Волкодав меня тупо сбагрил. А еще мы целовались с Сергеем, и этот мой первый в жизни поцелуй был со вкусом самого сладкого в мире яда.

Я сижу на привязи, как ненужный щенок. Пол холодный, но хуже то, что я никак не могу снять этот наручник. И хоть у меня тонкое запястье, Волкодав зажал его просто намертво, и я скорее руку себе перегрызу, чем сниму эту штуку.

Звать на помощь смысла нет, они уехали, а охрана если есть где на территории, то в дом никогда не запрется.

А после случается то, чего я жду меньше всего на свете. Дым. Точно какой-то живой организм, он начинает просачиваться в комнату из коридора, и вот тут мне уже становится реально не до смеха.

Что-то трещит – кажется, горят обои в соседней комнате или что-то произошло с проводкой. Я не знаю, источника не вижу, как, впрочем, довольно скоро и собственных рук.

Дым густой и черный, дышать невыносимо, и я с ужасом дергаю рукой, но ничего не получается.

А может, может Сергей это сделал специально. Таково мое наказание, он ведь и так хочет от меня избавиться.

Заживо сжечь, тогда от меня даже следа не останется. Не надо прятать труп.

— Помогите! Прошу, освободи меня! Я больше не буду, не буду воровать, не буду истерить, клянусь! Сергей! Сергей! СЕРГЕЙ!

Я не знаю, сколько раз повторяю его имя, но никто не приходит. Тихо, как в могиле, в моем собственном горячем аду.

Я попала туда, где отец? Конечно, я не верю ни в какую загробную жизнь, я реалистка, но все равно. Я думала, будет иначе.

— Вернись. Пожалуйста… прошу вас, Сергей, пожалуйста.

Слишком много дыма, слишком жарко, и нечем дышать. Довольно скоро у меня начинают слезиться глаза, и я захожусь кашлем. Воздух раскаляется до предела, и этот дымный монстр… Он забирает меня своими щупальцами, душит, зовет к себе.

***

Если бы я мог, то не возвращался бы еще месяц. Еще бы дольше продержался, лишь бы не ехать домой. Потому что там дочь Круглова, и с каждым днем она все сильнее похожа на отца.

Тот же характер, спорит и возмущается, а еще она меня… бесит.

Когда сегодня вижу Милу на кухне, внутри все просто загорается. Я ее ненавижу и должен продолжать это делать, потому что сам себе пообещал. При любом раскладе. И лучше, чтобы я ненавидел ее на расстоянии, потому что делать это, когда девчонка рядом, мне сложнее с каждым днем.

И если раньше я боялся, что голыми руками ее придушу, то теперь я не могу спокойно даже смотреть на Милу, и мне это не нравится.

Мне не нравится то, что мне в ней начало нравиться, как бы это ни звучало. Я не имею никакого права смотреть на эту девчонку, на дочь своего врага, и что хуже — она этим пользуется сполна.

Когда Мила закатывает истерику, у меня не выходит успокоить ее. Она самого меня выводит, выбивает из равновесия, которое я строил годами.

Меня бесит то, что мне понравилось видеть Милу на своей кухне в своей же рубашке. И без нее особенно.

И этот поцелуй. Девчонка. Ее слезы. Ее теплые губы, холодные руки и дрожь по всему тему.

Это не было запланировано и произошло случайно. Я так себя успокаиваю, потому что мне не хочется думать о том, что мне понравилось целовать Милу. Что я хотел именно этого, именно сейчас с ней.

Она дернулась, потянулась ко мне, и я ее оттолкнул. Сильно, Мила ударилась, но иначе я не мог. Не мог просто.

Мила смотрела на меня своими большими глазами, хлопала ресницами, а я стоял и просто, сука, горел. У меня встал, меня трясло, я, блядь, хотел ее сожрать на том месте.

Это черта, за которую я перейти не могу. Не имею права трогать дочь своего врача. Не имею!

А после Мила набросилась на меня. Дикой кошкой с кулаками – хотела убить, наверное. Давно пора.

Я привык к подчинению, с чем у Кругловой огромные проблемы, и тогда я не выдерживаю. Щелчок, захлопываю наручник на ее тонком запястье, приковываю к батарее.

Мне так проще, когда она на расстоянии, и я не хочу думать о том, какого дьявола Мила полезла ко мне.

Мне такие молодые не нравятся, блядь, я уже сам не знаю, какие мне нравятся и как. С женой никак, Вика давно не привлекает, одна только радость — секретарша Лера.

Всегда довольна, всегда всего ей хватает. Не пилит, не ноет, не требует. Никаких претензий, просто чудо, а не баба, и сейчас я еду к ней.

Быстро, потому что напряжен как вулкан и, сука, у меня встал так, как я уже не помню, когда было.

— Сереж, я думала, ты позже… Что случилось?

— Иди сюда. Хочу. Я хочу тебя сейчас.

На большее просто не хватает. Нагибаю секретаршу прямо в коридоре, задираю ее юбку, стягиваю трусы. Быстро, жестко, не могу медлить.

Лерку к стене, наматываю ее волосы на кулак. Светлые, сука, волосы, а я не люблю светлые. Что у жены, что у секретарши, тошнит уже от них.

Закрыть глаза, почувствовать большие груди в руках. О да! Вот это оно, да! Вот так мне нравится.

— Ай-ай, Сережа, больно!

— Молчи. Заткнись, блядь!

Вбиваться до цветных звездочек в Леру сзади, убеждая себя в том, что еще не пропал. Веря себе и обманывая одновременно. А после со стоном кончить и отпустить едва живую Леру. Дать ей денег, выйти из квартиры и сесть в машину.

Я не знаю, почему меня так штырит. И хуже всего то, что я не знаю, почему сегодня впервые представил Милу на месте секретарши, и мне хотелось застрелиться от того, что при этом происходило у меня внутри.

Она дочь моего врага. Она сама мой враг, но это не отменяет того факта, что я хочу Милу. Как женщину. До дрожи.

***

Звонок, охрана, я уже хотел ехать домой.

— Алло. Что?! Вызывай пожарку!

Блядь, Мила.

Только сейчас вспоминаю, что оставил ее в доме. Уехал тогда, я тупо забыл, сорвался.

Более того, Мила не сможет выйти, потому что я сам же ее приковал к батарее. Я не думал, что настолько задержусь, прошло два часа, сука!

Пожар. Я не знаю, что загорелось и в каких масштабах, я просто гоню со всей дури домой, и, как назло, охрана не отвечает.

Она там. Блядь, Мила ведь там задохнется.

— Куда? Там все пылает!

— УЙДИ!

Толкаю охрану уже на входе, врываюсь внутрь. Дом горит, и мне становится дико. Я же сам, сам же ее наказал.

— Мила! Мила, где ты?

Стягиваю пиджак, дышать невозможно, и жара такая, точно в аду. Быстро вбегаю по лестнице, распахиваю ее комнату, и у меня мороз идет по коже.

Она там. Все еще на полу, прикованная к батарее. Голая, в одних только трусах и топе. Лежит у стены и не смотрит на меня.

— Черт, черт!

Подбегаю и хватаю ее, но наручники не дают поднять с пола. Где ключ, сука, где этот ебаный ключ?!

Открываю наручники, подхватываю Милу на руки, закутываю в свой пиджак и быстро выношу из дома.

Когда-то я желал ей смерти, но точно не такой.

Слишком долгий сон и слишком болезненный, чтобы быть правдой. Чувствую, словно лечу. И мне совсем не больно. Меня покачивает, и, открыв глаза, я понимаю, что и правда в воздухе. Меня кто-то несет на руках. И у него очень быстро стучит сердце.

Кого звать на помощь? Я не знаю. У меня нет никого, кто бы мог подойти на эту роль. Я думала, что мой спаситель – это Сергей. Хотя бы на тысячную долю он будет за меня, но теперь я знаю, что это неправда. Он оставил меня в доме сгорать заживо, так какой смысл мне звать его теперь? Зачем это?

Захожусь тяжелым кашлем, дышать тяжело, невыносимо.

— Мила, дыши.

Распахнув шире глаза, вижу Сергея, это он несет меня на руках. Вокруг белые стены, это больница, а значит, я пока еще жива. Куколка еще не сломалась, рано, наверное, все впереди.

Чувствую, как Сергей опускает меня на кушетку. Осторожно, точно я хрустальная ваза, хотя это далеко не так.

Молчу. Не знаю, что сказать. Наговорились мы уже, наорались, нацеловались даже. Смотрю только на Сергея. Он без пиджака, испачкался в саже и сейчас прожигает меня взглядом. Холодным, опасным, да, мы снова враги, хотя никогда и не переставали быть ими.

Не клеится диалог, не хочу его видеть, не буду. Отворачиваюсь к стене, Волкодав молча выходит.

Его сменяет врач, меня осматривают и слушают, дают успокоительное, судя по тому, как быстро меня клонит в сон.

Наступает ночь, но снов нет. Их все дым забрал себе.

Уже утро, распахиваю глаза от голосов. Я в палате, и я жива. На удивление, зверушка крайне вынослива, что бы с ней ни делали, что бы ни делал Он.

За дверью кто-то спорит, улавливаю интонации Вики и Сергея. Супруги бранятся – только тешатся, так?

Дверь распахивается, и я быстро подбираюсь, готовясь к защите, хотя у меня нет никакого оружия. Я лежу под одеялом, сердце колотится как у мышонка. Главное, не показывай страх. Порой мне кажется, что Волкодав только и ждет, когда я сломаюсь.

— Как ты, Мила?

— Еще жива, – пожимаю плечами, хотя внутри ураган. Я сама к нему полезла целоваться. Что на меня нашло? Как дура. И как же стыдно мне теперь, внутри все в узел скручивается, а Сергей рядом стоит. Такой высокий, строгий, такой мой и чужой одновременно.

Смотрю на свое запястье. Оно перебинтовано. Осторожно провожу по нему кончиками пальцев, при этом замечая, как темнеет взгляд охотника.

— Ты поранилась об наручник. Будет небольшой шрам.

— Почему вы меня забрали?

— Начался пожар.

— Нет, почему вы меня забрали из пожара? Это ведь было наказание.

— Это была проводка. Я не мог этого знать.

Запястье болит, но внутри куда хуже, ведь я понимаю, что ничего не поменялось. За дверью ждет Виктория. Он с ней, Сергей женат, а я… я все так же дочь мента. Никто, просто игрушка в его руках.

— Вы никогда ошибок не делаете, но все же совершили точно одну ошибку.

— Какую?

— Надо было тогда в лесу просто нажать на курок прицельно в меня, так бы не жалели теперь, – говорю честно, так, как привыкла, как он меня научил. Слезы застилают глаза, и я с силой ухватываюсь за одеяло. Не смею поднять глаза, это сильнее меня.

Вздрагиваю, когда чувствую ладонь Сергея. Он кладет мне ее на голову, едва касаясь, проводит по волосам.

— Я ни о чем не жалею. Я ни разу об этом не пожалел, Мила.

То холодный, то теплый, то север, то юг. Две стороны одной медали, а я все никак не привыкну, когда надо перестроиться и включить нужный режим. Под Волкодава.

Этот миг, крошечная нежность ко мне, и я, точно ручной щенок, тянусь за его ладонью, но зря. В этот же миг Сергей убирает руку и уходит, больше даже не обернувшись. А я поворачиваюсь на бок и глотаю слезы. Мое слово и желание ничего для него не значат. Зачем было приручать щенка, если потом просто выкидываешь его?

На следующее утро меня выписали, и я все же поехала на учебу, которая была в сотнях километров от дома Волкодава. И да, он сделал это специально. Вместо того чтобы убить, Сергей сделал еще хуже: он приручил меня, дал видимость дома, а после просто выкинул.

***

Прошел год

Провожу кончиками пальцев по запястью. Там так и остался шрам, отпечаток его ненависти. Прошел год. Год обучения в закрытом пансионе и по совместительству моей тюрьме.

Я изучила право, курс был именно с таким наклоном, и теперь основы юриспруденции у меня отскакивают от зубов. Дает ли это что-то мне в реальной жизни? Я не знаю. Я вообще не понимаю теперь, что со мной будет.

Весь этот год я не видела Сергея. Ни визита, ни письма, ни звонка. Но он точно жив, иначе кто бы платил баснословные деньжищи за мою учебу в таком дорогом месте, где учатся детки богачей.

Думал ли он обо мне или только рад, что избавился? Могу лишь гадать. Может, Сергей забыл меня уже на следующий день, но я не забыла. Я просто ненавижу теперь его сильнее.

Месть – страшная штука. Она не оставляет спокойной, грызет изнутри. Именно желание расплаты не дает мне опустить руки, и я с отличием завершаю курс. Я лучшая, и это правда.

Благо я все же окрепла. Физически и морально, я больше не чувствую себя несмышленым заморышем, нет. В этом заведении я прошла курс молодого бойца, и теперь я не струшу. И рука моя не дрогнет, если я наведу на Волкодава пистолет снова.

Правда, пистолета у меня нет. Как только заканчивается обучение, меня вежливо выставляют за дверь. Все кончено, даже здесь я больше не нужна. Чувствую себя куколкой, которую бросают из дома в дом, передают из рук в руки. Я давно себе не принадлежу. Волкодав руководит мной даже на расстоянии.

Интересно, он хоть иногда вспоминал наш поцелуй, наши разговоры, нашу прогулку в парке? Я да. И часто. Правда, проанализировав свое прошлое поведение, я понимаю, что надо было как-то иначе. Не знаю, смелее, что ли. Не бояться его. Если бы он хотел, давно бы уже меня прикончил.

А еще теперь я понимаю, что была влюблена в Волкодава давно. Задолго до нашего поцелуя. Просто любви я не знала в своей жизни. Это все было в первый раз, потому и не догадалась сразу.

— Садись.

Не замечаю приехавшую машину. Узнаю водителя, это охранник Сергея, один из его ручных псов.

— Зачем?

— Садись, говорю! Домой тебя велено отвезти.

Протест колет внутри вместе с обидой и каким-то щенячьим восторгом. Это Сергей послал за мной, а значит, он тоже меня не забыл.

Свобода, спасение, сбежать? Не смешите. Я дико соскучилась по своему хозяину, как бы страшно это ни было признавать, я хочу его увидеть и да, показать новую себя.

Когда я приезжаю к дому, не могу сдержать улыбку. Здесь мало что изменилось, и только я стала другой, кажется.

Распахиваю дверь, никого не оказывается дома, словно вымерли все. И так бы мне хотелось пойти и увидеть Сергея, вихрем подбежать к нему, как раньше, но теперь мне страшно. Я больше не могу так. Не могу себе этого позволить, и еще мне страшно.

Мне уже девятнадцать, я стала старше и понятия не имею, как теперь поведет себя со мной Сергей. Какой будет его реакция? И вообще, зачем я здесь? Неужели наступил час расплаты?

— Здравствуй, Мила.

Страшно услышать голос, который хотела услышать последний год каждый день. Мрачный, строгий, на черных полутонах.

Медленно оборачиваюсь, и нет, броситься ему в объятия я не смею. И я больше не та ничейная девочка, которая хотела защитника. Я теперь сама себе защита, а еще мне больно!

Ни письма. Ни визита, ни звонка. Ни весточки. Как он жил. Как я жила. Как две разные планеты.

Смотрю на Сергея. А он немного изменился. Появилось чуть больше серебра на висках, но в целом такой же спортивный, подтянутый, крепкий. И все еще носит обручальное кольцо. Конечно.

Сергей смотрит на меня, и я сама не отвожу взгляда. Пусть смотрит, да, я тоже изменилась. Я стала смелее, сильнее, и, наконец, мне не стыдно смотреть на себя в зеркало. Благодаря ежедневным тренировкам я сумела сделать себе фигуру мечты.

Волосы кудрявые, да, так и остались, но они здорово отросли, и я научилась их укладывать. У меня плотная грудь и округлая задница. Я в модных джинсах в обтяжку и кожаной куртке. Красивая, я знаю себе цену.

За мной все мальчишки на учебе бегали, я пыталась вызвать ревность Волкодава, но эффекта не было. Сергей не приезжал. Ни разу.

— Год. Могли бы и позвонить, узнать, не померла ли я.

— Я знал, что с тобой все в порядке. Этого достаточно.

То самое чувство, когда хочется реветь, но нет. Не должна, не буду. Да и чего слезы лить, было дело, да прошло.

Из кухни пахнет пирогами. Вика все еще тут. Он как был женат, так и остался. Все в силе. Жену любит, любовницу тоже, всех любит, кроме меня.

— Я могу уйти теперь?

— Тебе есть куда идти?

— Куда угодно, подальше отсюда!

— Ты не можешь уйти.

— Почему?

— Потому что ты моя и ты будешь учиться дальше. Я устроил тебя на юрфак. Ты получишь высшее образование и станешь адвокатом. Судя по твоей успеваемости, тебе будет очень легко. Хочется добавить, что я из шкуры вон лезла, чтобы он оценил это, чтобы приехал и лично сказал, что гордится, но вовремя прикусываю язык.

Я не цирковая собачка, чтобы выслуживаться перед ним. К черту.

— Вы даже не спрашиваете, чего хочу я!

— А чего ты хочешь?

— Я хочу… хочу уйти отсюда! Хочу гулять, хочу быть, наконец, свободной!

— И чем ты будешь заниматься, Мила? Твоего образования на данный момент недостаточно.

— Я самостоятельная, я все смогу сама!

— Тебя никуда не примут на работу. Твой максимум сейчас — это мыть полы.

Он хлестал меня словами, и это было больнее, чем если бы бил физически. Это было унизительно – понимать, что все это время я старалась, но все равно ничего не изменилось. Чтобы хотя бы приблизиться к его уровню, мне потребуются годы.

Это выматывало, я постоянно хотела что-то доказать Сергею, но теперь у меня больше нет сил. Я хочу бунта, и я хочу, чтобы он, наконец, перестал видеть во мне врага.

— Я больше не глупая. Не надо меня вот этим всем пугать!

— Именно так и говорят те, у кого больше нет никаких аргументов защиты. Упрямые, делающие все наперекор. Никто тебе зла не желал, Мила. Ты получила максимум, что я мог тебе дать.

— Вы приручили, а после оторвали меня от себя! Это было жестоко.

— Это было правильно.

— Нет! А хотя знаете, к черту! Пережила, я вообще по вам не скучала ни минуты! У меня есть новые документы – и теперь я имею право делать то, что хочу, и жить там, где хочу!

— Тогда бери на себя ответственность. Выходи за ворота и устраивай свою жизнь сама.

Я порываюсь поступить именно так, разворачиваюсь и иду к выходу, но на полпути останавливаюсь в коридоре.

Немного логики, Мила, вы же теперь не в лесу с соснами, ты хочешь на свободу. А если я уйду, то куда? У меня нет своих денег, все это время мое обучения, еду, одежду и крышу над головой мне оплачивал Волкодав. Все время!

Оборачиваюсь назад, он все так же там. Стоит, смотрит на меня свысока, точно считает себя моим богом.

Сергей и есть мой бог, только злой и очень жестокий.

Прикусываю губу. Я не справлюсь без его помощи, и он это прекрасно знает. На фига тогда Волкодав дальше меня учит? Чего он добивается? Я ему вовек всю эту сумму не верну, не отработаю.

— Лекции начинаются завтра. На учебу тебя будет отвозить и забирать водитель. Никому ни слова о своей прошлой жизни, никаких имен.

— Я хочу жить в общежитии, как Костя!

— Исключено. Скитаться по вшивым дырам ты не будешь.

— Я не собираюсь обитать здесь, под одной крышей с вашей этой!

— Ее зовут Виктория. За год можно было выучить. Я подумаю, куда тебя пристроить. Иди к себе.

Это была маленькая победа, но тогда я еще не знала, куда так упорно прусь. За это время я привыкла к комфорту и безопасности, так что отказаться от покровительства Сергея пока было просто глупо.

Я ушла в свою комнату и прикрыла дверь. Теперь здесь все казалось другим, вот только внутри я осталась той же.

Мои права в этом доме не укрепились, я как была дочерью мента, так ею и осталась. Точно куколка на ниточках, я всецело зависела от своего кукловода во всех смыслах, и сколько бы времени ни прошло, ничего не изменилось.

Единственное, что меня теперь пугало до чертей, – это его расплата. Год прошел, время ведь давно уже наступило, и я понятия не имею, почему Сергей тянет с местью. Почему все еще не убивает меня.

Несмотря на весь этот хаос, радует одно – реакция Виктории на меня. Когда я встречаюсь с ней на кухне, она роняет чашку, та разлетается в щепки, а я чувствую свою победу. Хотя бы так, годы ведь все равно берут свое, я расцвела, я выгляжу как модель, а Вику время не пощадило.

В отличие от своего спортивного мужа, она фигово стареет – видать, пьет и дальше. Волосы перекрасила в черный, хотя он ей совсем не идет, так как по природе она светлая. И ее еще сильнее разнесло. От злости, наверное, раздуло.

— Здравствуйте.

— Что ты здесь забыла?

— Ваш муж меня сюда привез.

— Сережа! Сережа!

Виктория ушла – сбежала, точнее, и это был грандиозный скандал. И пока я убирала этот бардак на кухне, слышала истерику хозяйки. Конечно, мне здесь не были рады, но после я уловила, как гаркнул Сергей на Вику. Это означало, что разговор окончен.

А вечером случилось самое интересное. Я впервые услышала, как они занимаются сексом. Виктория орала так, словно ее на части рвали, а я зарылась в подушку и закрыла руками уши.

Мне было больно. К этому моменту ревность пересилила, потекли слезы, я больше не могла ее отрицать.

Я ревную не своего – женатого мужчину. И я ему не кто иной, как враг, но тем не менее это не мешает мне до чертей любить Сергея и не иметь на него при этом никакого права.

***

Моего тела ни разу не касался мужчина. Да, парни липли на учебе, но мне никто не нравился. Не нравился до такой степени, как нравится Сергей. Чтобы до боли.

Я лежу голая в кровати, и я чувствую все. Провожу ладонями по животу, опускаясь ниже. Все дрожит, напрягается, и спасения этому нет. Сколько раз я пробовала себя ласкать, но без толку.

Ни черта у меня не получается, я не могу расслабиться, чтобы получить оргазм. Все время напряжена, все время на пределе.

Встаю рано, первый день учебы, и, конечно, Сергей обо всем подумал наперед. Наверное, он и смерть мою идеально спланирует. Ничего не будет так, как мне того хочется.

Натягиваю халат, выпархиваю в ванную. Привести себя в порядок, чтобы не видеть Его.

Распахиваю дверь – и вся в своих мыслях настолько, что не замечаю: здесь, вообще-то, занято.

И я вижу Сергея. По-настоящему теперь, полностью. Как есть. Он голый. И мокрый, и голый – я уже говорила?

Сглатываю, не в силах пошевелиться. И нет, никакой он не старый. Он красивый, такой мужественный, большой и в то же время опасный. Точно хищник, самый страшный зверь.

Мускулистый, тренированный, высокий. У него вся грудь покрыта черными волосами, а ниже мне стыдно смотреть, потому я крепко зажмуриваюсь.

— Ой-ой…

— ПОШЛА ВОН! – рявкнул так, что аж уши заложило, и, конечно, я ретируюсь. Сваливаю, пока цела, но в груди при этом дико колотится сердце.

Он не мой, не мой, да успокойся уже! Сергей – женатый мужчина, и что… что мне с этим делать?! Как я могу объяснить своему сердцу, что оно выбрало не того? И любить такого мне вообще противопоказано.

К сожалению, никак. Я уже давно по уши влюблена в своего охотника, и эта болезнь хроническая. Она не лечится ничем, и этих двух лет как будто и не было, хуже только стало.

Если раньше я больше была ему благодарна за спасение и за еду, то теперь это переродилось и стало просто кровожадным.

Ощущение такое, точно меня на куски просто режут. Сергей жену свою целует, а не меня. Меня только, как котенка, об стену и можно. Всегда.

Я закрылась, отдалилась и, к счастью, скоро уже свалю на отдельную квартиру. И я жду этого, а еще я начинаю ходить на занятия, ведь понимаю, что в этом и правда есть толк.

Волкодав устроил меня в универ по поддельным документам. Технически Мила Круглова умерла еще четыре года назад, так что теперь у меня есть еще одно имя и паспорт на Валерию Рожкову.

На факультете полно будущих юристов, адвокатов, и все как один высоченные, красивые, молодые пацаны. Выбор есть, так что я упорно хочу доказать самой себе и, конечно же, Сергею, что могу понравиться, кому захочу.

Но сегодня планы меняются, и я снова не на парах. Я со своим дружком Матвеем. Он умный и симпатичный – как раз моя компания.

Да, я лихачу, без этого никак. Решила пойти в кафе, тем более Матвей упорно звал. Правда, моя экскурсия по городу быстро заканчивается, когда меня буквально с тротуара за шкирку хватают и бросают в салон, а Матвея избивают два охранника Сергея. Ногами до крови, до сломанных ребер.

— Что вы творите, нет!

Меня никто не слушает. Охранники возвращаются в салон. Машина срывается с места, а Матвей так и остается лежать на обочине в луже крови.

— Он умрет там, вызовите врача!

— Это твоя вина. Надо думать, что ты делаешь, дура.

Свобода оказалась призрачной, собачку только временно спустили с поводка, и, когда она вильнула хвостом, тут же привязали обратно.

Сергей нашел меня. Выследил и прислал охрану. Они забрали меня как игрушку, его игрушку.

Страшно, дико, непонятно. Что я сделала не так? Это была всего лишь прогулка, всего лишь кафе, зачем так жестоко, за что?

— Мы домой или куда, а?

Спустя несколько минут, когда я немного прихожу в себя, понимаю, что домой на этот раз меня никто не везет. Они везут меня в лес. В тот самый охотничий домик.

***

Меня высаживают, водитель с охраной уезжает. Я вхожу в избушку медленно, стараясь держать лицо, хотя внутри все бушует. Да, я немного лихачила, прогуливала пары, но кто этого не делает в девятнадцать лет?! Погулять по городу с парнем. Это было невинно, я не сделала ничего плохого вообще.

Под ногами скрипят доски, и страшно сделать шаг.

Кажется, здесь никого нет, очень сильно пахнет деревом, на стенах висят шкуры несчастных зверюшек.

— Ты меня обманула. Снова.

Волкодав. Стоит прямо у меня за спиной, как палач. Боже. Он ждал меня. Меня сюда привезли специально как его добычу.

— Я не обманывала.

— Где ты была?

— На учебе, – говорю тихо, внутри все дрожит, и, конечно же, мне никто не верит. Тушь потекла, мое платье разорвано, я потеряла одну туфлю, когда меня затаскивали в машину.

Я не понимаю, как это случается. Просто миг, и руки опаляет адской болью. Ударил. Ремнем, наотмашь.

— Ай! Не надо!

— Кто давал тебе разрешение, кто позволил шляться с кем попало?! Снова!

Слово. Удар. Слово — удар ремнем по рукам, а я уже даже боли не чувствую. Внутри все горит, точно вспоротая рана.

— А мне не нужно ваше разрешение! Это был Матвей. Всего лишь мой однокурсник!

— Который хотел тебя выебать в первой же подворотне!

— Даже если хотел — это моя жизнь! Я взрослая, что хочу, то и делаю. И гуляю, с кем хочу! А вы... вы так жестоко с ним, за что?

— Ты моя, МОЯ! Никто и никогда не смеет тронуть тебя, поняла меня? Не то убью, Мила! Своими руками!

Его глаза лихорадочно блестят. Я честно думаю, Сергей меня прикончит, ведь в какой-то момент он жестко хватает меня за горло и вколачивает в стену. И воздуха так мало, он кончается.

— Ты будешь делать то, что я сказал, — точка!

— Вы права не имеете мне указывать! Мне девятнадцать! Я свободна, как птица в небе, и буду делать что хочу! Захочу — свалю к чертям из города, захочу — буду гулять с кем попало до утра. Ничего вы мне не сделаете, ничего!

— И спать с кем попало хочешь? Хочешь, чтобы тебя тягали по хатам, как дешевую шлюху? Этого хочешь, маленькая?

— Да, да, этого! Буду целоваться, с кем хочу, и трахаться, с кем хочу, тоже!

Это уже было лишним, потому что Сергей просто озверел от этого – и я получаю пощечину такую жесткую, наотмашь просто.

Падаю на колени, не удерживаю равновесие и всхлипываю, а после Сергей резко подхватывает меня на руки и прижимает к себе. Крепко. Сильно, безумно.

— Прости! Черт, прости, Мила!

— Пустите, отпустите меня! Я не ваша игрушка, не ваша!

Задыхаюсь, умираю и воскресаю одновременно, когда Сергей роняет этот проклятый ремень и вытирает мои слезы, прижимается лбом к моему. Мы касаемся носами, а после он наклоняется сильнее и впивается в мои губы опасным, ядовитым поцелуем. Молча, осторожно, закрыв глаза.

И я тоже веки прикрываю, потому что его поцелуи нежные и грубые, жесткие и ласковые. Они меня исцеляют, забирают обиду и боль, утешают, дают то, чего я так сильно хочу.

— Ты моя. Моя, Мила, запомни это навсегда.

— Да, я знаю…

Умелый, опытный, мой дьявол-искуситель, мой враг и спаситель в одном лице.

Если бывает в жизни наваждение, то это точно оно. Когда рамки сужаются и кажется, я слишком долго этого ждала и все еще не верю, что это правда.

Мы впиваемся друг в друга. Нежно и грубо, страшно, до боли, до крови.

Сергей меня целует. Сначала нежно, но довольно быстро он до хруста прижимает меня к себе, а после с легкостью подхватывает на руки и несет в душ.

Даже не знала, что он тут есть, и это все уже неважно.

Я держусь за его крепкие плечи и не могу отпустить, я просто не способна.

Мой грех, мое падение, но я подумаю об этом позже. Не сейчас, когда впервые я жива. И я хочу, чтобы это не кончалось.

Сергей снимает с меня одежду. Стягивает мое платье, расстегивает лифчик. Я молчу, смотрю просто на его реакцию, а она есть.

Сергей подносит ладони и ласкает ими мою шею, плечи, а после накрывает ими груди. Разряды тока проходят по венам, когда он касается моих сосков. Сначала одного, а после второго.

Сглатываю, когда Сергей стягивает с меня трусики. Я обнажена перед ним телом и душой, и что самое страшное – я хочу, чтобы он смотрел на меня так, как сейчас смотрит. Голодно и жадно, с восхищением.

— Тебе надо в душ.

— Надо.

— Иди.

Я моюсь, но не чувствую даже тепла воды. Мне и так жарко.

Когда выхожу из душа, мы меняемся, и я сбегаю в комнату, чтобы не видеть Сергея обнаженным. Не знаю, тяну до последнего, мне стыдно и страшно одновременно.

Что сейчас будет, снова откат назад? Не хочу об этом думать, я вообще мало о чем думаю в этот момент, кроме как о том, что у меня внутри ураган. Какой-то бешеный восторг вместе со страхом.

Когда Сергей выходит из душа, он обнажен до пояса, но в брюках, и так мне легче. Еще есть возможность сбежать, вот только проблема в том, что сбегать мне совсем не хочется.

Смотрю на него вблизи. Сейчас можно. Сейчас мне разрешают это делать.

Красивый, мускулистый, с четким прессом, тренированный.

Поднимаюсь, подхожу ближе. Осторожно провожу кончиками пальцев по его торсу, внутри все трепещет. Никаких разговоров – кажется, мы уже переступили черту.

— Больно?

Проводит ладонью по красным полосам от ремня на руках. Пожимаю плечами.

— Да, – отвечаю честно, как всегда, а после вижу, как Сергей берет мою ладонь и целует ее. Все мои шрамы целует, каждый шрам от него.

— Ты с ума меня сводишь, девочка.

— Я очень стараюсь.

Так близко друг к другу, ближе, чем когда бы то ни было раньше. И мозги плавятся от этой близости, сводит низ живота, аж больно.

Его кедровый запах, голос – это не сон, это моя реальность.

Сердце стучит, и тяжело дышать, я сейчас упаду, боже.

— Чего ты хочешь Мила?

Сглатываю, облизываю сухие губы. Сейчас или никогда. Я выберу его. Я всегда его выбирала.

— Я хочу секса с вами.

— Ты понятия не имеешь, чего просишь.

— Имею. Пожалуйста, пожалуйста…

Трусь об Сергея, как кошка, вижу, что при этом у него из брюк начинает выпирать большой такой бугор, и это, конечно, отрезвляет.

— Бесстыжая девчонка.

— Мне все равно, зовите, как хотите, я хочу…

Никакой рациональности, мозг отключился напрочь, и теперь я просто чувствую. Какое-то животное ощущение: мне надо это – или умру. Сейчас и ни секундой позже.

Сергей снимает с меня полотенце. Я голая, делай что хочешь со мной.

— Иди сюда, Мила.

Волкодав привлекает меня к себе, а после укладывает на кровать животом вниз, широко разводит мне ноги.

Так ново, необычно и очень по-взрослому. Здесь жесткое покрывало, оно холодит кожу, у меня спирает дыхание, трепещет все тело.

На миг замираю, не знаю, как себя вести, а после чувствую, как Сергей наклонился ко мне, лег на меня. Он начал покрывать поцелуями мою шею, плечи, спину, ягодицы. Нежно и грубо одновременно.

Вцепляюсь пальцами в одеяло: трусить не буду, хотя страшно до чертей, а после его поцелуи становятся более откровенными – там, ниже.

Внутри радость, паника и предвкушение. Я хочу этого безумно. Каждое его прикосновение сродни целительному для меня.

— Тебе нравится, как я тебя касаюсь, Мила?

— Да… да, очень нравится.

Выгибаю спину сильнее, хочу доверяться ему, и это… боже, это чистый кайф.

Необычно и совсем не так, как я пробовала себя трогать сама. Это откровенно, порочно, грешно. Я чувствую, что очень быстро между ног становится горячо и мокро. Очень мокро.

— Ах!

— Чш, терпи.

Ударяет в голову ядом, расползается по венам, тело предает меня, я отдаюсь Сергею.

Полностью, до последней капли крови.

Он рядом, позади, и делает мне сладко. Ласкает меня языком прямо там! Проводит бесстыже им по нежным складочкам, а после делает то, от чего у меня разве что звездочки не сыпятся перед глазами.

Вспышка, сладость, я кричу, извиваюсь, но нет. Оргазм придет скоро, как ток по венам, я чувствую его.

Хорошо, что он не видит сейчас моих глаз, не то я бы точно умерла от стыда.

Сначала страшно, потом мокро, потом сладко, а после это просто ураган. Какая-то волна меня накрывает, жар разносится по всему телу, аж больно. Снова и снова он делает это со мной. Ритмичные движения, нежные, а после жесткие, до боли.

Я кричу, задыхаясь, и хочу вырваться, но Сергей держит, продолжая проникать в меня языком, и я просто взрываюсь на сотни маленьких кубиков.

— А-ай! О БОЖЕ! – я кричу, плененная оргазмом. Он подарил мне эту сладкую боль.

— Живая?

— Да. Это… это прекрасно. И ты. Тоже можешь снять одежду.

Смотрю Волкодаву в глаза, горят щеки, безумно колотится сердце. Я готова и уверена как никогда.

Сергей расстегивает и снимает брюки, я тут же вижу его вздыбленный большой член. Длинный и ровный – ох, он больше, чем думала. Это не может в меня влезть.

— Раздумала?

— Нет.

— Иди сюда, Мила.

Сергей приближается ко мне, а после снова укладывает меня на живот, крепче прижимает меня к кровати, сильнее разводит мои бедра коленом. Он фиксирует меня под собой, точно лягушку, и это так стыдно и порочно одновременно.

Все, я попалась, и нет пути назад.

— Ты моя, Мила. И ты всегда будешь моей.

Я мокрая, горячая и совершенно готова. Но тем не менее это все же больно. И это слишком больно, я даже не ожидаю.

Сергей большой, и он с трудом протискивается в мою промежность. Твердый, точно камень, он не влезает.

— Ай, ай, больно, печет! – пищу, но Волкодав не отпускает. Напротив, прижимает меня к себе сильнее, еще шире разводит мои бедра.

— Мила, не дергайся. Пожалуйста, послушай меня! Просто доверься. Один раз. Я буду осторожен.

— Да, да хорошо. Я готова.

Хватаю ртом воздух, я еще никогда не была в более открытой и порочной позе, честно. И рядом Сергей. Мне и стыдно, и хочется одновременно. Я это делаю. Я хочу познать взрослую любовь, но мне страшно.

Как это будет, каково это – быть его?

Сергей накрывает мои руки своими, сжимает их. Мы подстраиваемся друг под друга, и довольно быстро боль сменяется чем-то запретным. Таким ярким и порочным, животным, диким и совершенно неподвластным моему контролю.

Сергей входит в меня медленно, опустив руку мне между ног, лаская клитор. Сантиметр за сантиметром он заполняет меня всю, преодолеваю преграду девственности.

— Ай, о боже, больно… я умру.

— Не умрешь. Никто не умирал еще от этого.

А после он делает один резкий толчок, от которого у меня разве что искры из глаз не валят.

— АЙ! БОЛЬНО!

Ощущение такое, точно меня поршнем проткнули и я истекаю кровью. Болит.

— Все, Мила. Все уже.

Я заполнена просто до предела. Боюсь сделать движение, так что вся моя прыть осталась за бортом. Сергей ведет всецело, я только познаю, пробую, подчиняюсь. И мне нравится, нравится быть его, пусть даже это больно.

Чувствую его поцелуи и жар тяжелого тела. Я вся Сергея, вся для него. Мы соединяемся как пазл, он во мне, делает толчки внутри, и я понимаю, что он мой. Так же как и я его. Так всегда было.

Сильнее прогибаю спину, впускаю его в себя, а после Сергей с силой обхватывает меня за талию и вбивается жестче. Больно уже, слишком сильно на первый раз.

— Что мне делать, подскажи.

— Попробуй подвигаться. Не бойся. Вот так. Дай сдачи.

Сергей делает толчок в меня, и я быстро улавливаю ритм, отвечаю ему тем же. И мы двигаемся. Трахаемся, если быть точнее. Осторожно, медленно, бережно для меня и все же прекрасно.

Это так честно и открыто, я чувствую его, и мне нравится. Нравится чувствовать Сергея так близко.

— Больно, Мила?

— Печет. Там.

— Хорошо, не буду мучить.

После Сергей резко выходит из меня, и я сцепляю зубы.

Жжет и правда уж больно сильно. На спину брызгает что-то горячее, он вытирает меня, и мы просто лежим.

Я совсем обессилена, но счастлива до чертей. Наконец я его. По крайней мере, мне так хочется в это верить.

Иду в душ, с ужасом видя, что все мои бедра в крови, но это случилось. Теперь все изменится, так?

— Ты там утопилась?

— Нет.

Сергей открывает дверь, подходит прямо ко мне, становится под душ. Набирает геля, намыливает мою талию, живот, груди, а после опускается к бедрам. Трепещу вся, это слишком. Горячо, откровенно и так честно. Такого тепла никогда не было между нами.

Прикрываю глаза. Чувствую, как капельки воды потекли по волосам. Он меня моет. Везде. Вижу, как стекает розовая вода с моих бедер. Что теперь будет? Я не хочу сейчас об этом думать, это будет позже, сейчас я хочу быть с ним.

— Ты очень красивый.

— Мы перешли на «ты»?

— А что, нельзя?

— Можно.

Сергей выключает воду и закутывает меня в полотенце, относит в кровать. Я хочу что-то найти здесь перекусить, но, честно говоря, меня просто вырубает, как только я касаюсь подушки. Просыпаюсь первая. Резко, не до конца веря в то, что это произошло. Уже новый день, раннее утро, и я все еще лежу в объятиях Сергея. Счастливая: он не ушел.

Осторожно провожу кончиками пальцев по его плечам, по крепкому торсу, я им любуюсь. Бесстыже – и мне это нравится.

Он такой красивый, и он мой. Только мой сейчас. Пожалуйста, я не хочу его ни с кем больше делить.

— Хватит палить на меня.

— Разве это плохо? Мне хочется.

Хожу пальчиками по его груди, но не тут-то было. Волкодав открывает глаза, и уже через миг я оказываюсь под ним с широко расставленными бедрами. Полностью голая. Открытая.

Сердце учащается, внизу живота тянет. Мне хочется снова, снова испытать то, что было вчера.

Смелею, осторожно опускаю ладонь вниз. Сергей возбужден, я сразу это понимаю. Чувствую его большой член в руке, и я его вижу. Кажется, это самое порочное, что я вообще видела в своей жизни, самое грешное и желанное одновременно.

— Нравится?

— Очень.

Сергей наклоняется и целует меня в губы, а после опускается к груди и начинает ласкать языком мои соски. Сначала один, а после второй. Долго, сильно – аж до боли, одновременно с этим шире разводя мои бедра и проталкивая между ними ладонь. Он накрывает мою промежность, трогает клитор. Нежно, ласково, я давно уже мокрая для него.

— Так приятно?

— Да, только сильнее. Хочу как вчера.

— Тебе будет больно.

— Не будет. Я хочу, пожалуйста…

— Стыд совсем потеряла, Мила.

— У меня его и не было.

Сергей облизывает два пальца, а после вводит их в меня. Полностью, до самого предела, заставляя выгнуться под ним, всю затрепетать просто.

Прикрываю глаза, чувствую его внутри. Так сильно и глубоко. Сначала медленно. Сергей толкается в меня, накрывая третьим пальцем клитор. Плавно, осторожно, нежно, отчего я быстро становлюсь мокрой, аж хлюпает подо мной.

— Принеси бумагу. Слишком мокро.

— Ты хочешь. Это нормально, Мила. Чувствуй, так хорошо?

Толкается сильнее, и да, это салюты в голове, яркие вспышки. Чувство наполненности, я сейчас его, даже если Сергей сейчас не входит в меня членом.

— Да, очень. Очень хорошо.

Утыкаюсь носом ему в плечо, это так грешно и нежно, приятно. Вокруг тишина, охотничий домик превратился в наше пристанище.

И мне так сладко, что я забываю про учебу, про обиды и даже про то, что делаю это все с женатым мужчиной. Не моим.

— Ай, ай, божечки…

— Какая ты чуткая, Мила. Дыши, дыши, девочка. Расслабься. Я сделаю хорошо, – говорит спокойно, а сам при этом нещадно трахает меня пальцами. Все жестче и быстрее, напористее и в одном темпе.

Становится жарко и так сладко, что я, честно говоря, не хочу, чтобы это когда-то кончалось. Чувствую себя цветком, который любят. Я его хочу, Сергей словно раскрывает меня, и он уже давно нашел все ключи от моего тела.

Оргазм накрывает волнами, а когда я начинаю дергаться, пытаясь освободиться, мой Охотник намертво придавливает меня к кровати, положив ладони на живот.

— А-а!

— Чш… тихо.

Забиваюсь судорогой, немеют пальцы рук, и подо мной, наверное, уже лужа. Я одурманенная, я счастлива, и я его. Так?

— Хочу тебя, Мила. Блядь, иди сюда!

Когда я уже мягкая, как пластилин, Сергей укладывает меня под себя и входит одним рывком. Сильно, у него такой большой, но мне нравится. Мне нравится чувствовать его, даже если это больно.

Мы делаем это, занимаемся любовью снова. На этот раз дольше, еще больше поцелуев, больше греха и моего падения.

Точно скрипка в его руках, я реально словно под Сергея была создана. Он быстро двигает бедрами, он целует меня, проталкивает язык мне в рот, и уже схожу с ума, я его, я его до последней капли крови.

Он кончает мне на живот, оба быстро дышим. Охотник привлекает меня к себе, я с радостью укладываюсь ему на плечо, чувствуя, как пылают щеки.

— Я хорошая ученица? Хорошая? Ну, скажи!

Сергей проводит пальцем по моей щеке, гладит мою талию.

— Перспективная. Ты умница, Мила.

Я думаю, мы пробудем здесь как минимум пару дней, но нет. Сергей идет в душ и одевается. Он отвозит меня на учебу и сам возвращается домой. К жене.

Это не первая влюбленность, это гораздо большее. То, что зародилось во мне давно и только сейчас начало дышать.

Я парю, я танцую, я люблю. Сергея. Я лечу на крыльях и постоянно хочу к нему. Точно наконец обретаю нужную мне безопасность, и, конечно, я в огромных розовых облаках.

«Он женат, женат, женат!» – где-то орет безумным голосом сознание, но мне плевать. Плевать я на это хотела. «Сергей не любит жену, он ее никогда не любил», – твердит моя ревнивая девочка внутри. Он любовницу завел, потому что не хочет больше Вику.

Этот день я совсем не слушаю пары. Думаю о том, что стала женщиной и теперь все будет по-другому. Я мечтаю, что Сергей разведется, что у нас будет семья и он станет моим, хотя я и так считаю его своим, но все же.

Вечером этого же дня я жду, что мы снова поедем в охотничий домик, но ничего не случается. Сергей приезжает поздно, и мы ужинаем. Все вместе. Я, он и его жена. Слизняка Кости только не хватает для полного аншлага.

У меня длинные ноги, я сижу напротив Сергея. Осторожно касаюсь его. Провожу кончиками пальцев, не отводя взгляда, но он отворачивается, поднимается и уходит. К жене в спальню.

Ни слова не сказал, не смотрел даже. Это был тотальный игнор, и я слабо понимала, что мне делать.

Прошло еще три дня, и ничего не изменилось. Сергей живет с Викой, так же как и раньше, ездит на работу, а я хожу на учебу. И словно не случилось ничего, а мне больно. Как же так? Я думала, все будет по-другому.

— Почему ты меня игнорируешь?

— Я занят. Мила, выйди.

Я все же нахожу время, когда Вики нет дома, и беспардонно вхожу в его кабинет. Я не позволю вытирать об себя ноги, хотя сейчас, как никогда раньше, чувствую себя щенком.

— Что-то изменилось? Скажи что, я не понимаю.

— Я не могу так.

— Как так? Я где-то допустила ошибку? Скажи где, я исправлюсь.

Все еще надеюсь, ведь невозможно, чтобы снова к рукам, а после под зад ногой. Как всегда, впрочем.

— Это из-за Виктории? Так ты ее не любишь. В чем тогда проблема? Ты и любовницу уже не любишь, так бы меня не тронул. Что тогда, дело во мне?

Он молчит, мрачный весь стал, а мне больно. Я все еще его враг. Хоть сто лет пройдет, ничего не изменится.

— Будет лучше, если ты сейчас уйдешь, – чеканит строго, вот только я уже его достаточно знаю. И я знаю, чего сейчас мы оба хотим.

Смелею, подхожу ближе. Пасовать не стану, не сейчас.

— Что ты делаешь?

— Я скучаю. Сергей, так сильно!

На самом деле это уже больше чем просто скучаю, я уже давно им больна, это не лечится.

Обнимаю Сергея, прижимаюсь к нему со спины, трусь, как кошка.

— Хватит, стоп, хорош.

— Пожалуйста. Прошу тебя… побудь со мной.

Если не словом, так лаской, но я все равно получу то, что хочу, и да, это работает.

Он скучает, я чувствую это по его шумному дыханию, по тому, как резко разворачивается и хватает меня за талию, как наматывает волосы на кулак.

— Ты чертова ведьма – ты знаешь это?

— Да… так накажи меня.

Я хочу показать, что уже достаточно опытная, или хотя бы притвориться. Опускаюсь перед ним на колени, расстегиваю его ширинку. Освобождаю уже эрегированный член и, облизав губы, с жадностью втягиваю в рот.

Сергей рычит, ему определенно нравится. Нравится и мне, все тело уже пылает, трусики прилипают к промежности, я грешница, и мне нравится это.

— Мила, стоп! Что ты творишь, девочка?

— М-м, я тоже умею. Я все умею, Сергей, – вру бесстыже, ни черта особо я не умею, но мне хватило рассказов девчонок из лицея, которые уже давно практиковали минеты и не только. Хотя бы теория, но у меня есть.

— Носом. Дыши носом.

Стараюсь, вижу, как у Сергея от напряжения аж вены на висках вздулись. Как он хочет, но так ведь и я хочу.

Чувствую себя бесстыжей, порочной самкой, но мне плевать. Плевать уже на все мне.

— Сучка!

Рывок, и Сергей поднимает меня, а после выставляет у своего стола, задирает мою юбку. Спускает мои трусики вниз, они сваливаются к щиколоткам, но нам не до этого. Вообще не до этого сейчас.

— А-ай!

Он врывается грубо, жестко и без права на отказ. Но и я уже мокрая, готовая давно, возбуждена, взбудоражена.

Трещит мой лифчик, Сергей разрывает его и накрывает мои груди руками, сжимает соски до боли, одновременно с этим жестко вколачиваясь в меня сзади. И я снова на седьмом небе, я в центре его внимания – и я победила, так?

Мы трахаемся, как животные, дико, неистово, страстно. Довольно скоро меня перестают держать ноги, потому Сергей буквально укладывает меня животом на стол и таранит просто до упора. У меня кружится голова, когда я дохожу до оргазма. Я вся мокрая и счастливая одновременно.

— Иди к себе.

Сергей быстро застегивает ширинку и поправляет ремень, рубашку, а мне особо и нечего поправлять. Мое платье разорвано, и я выгляжу так, будто меня трахали последние сорок минут, хотя, собственно, так оно и было.

Киваю и ухожу к себе. Честно, я поговорить хотела, решить, что дальше, но мы до этого просто не дошли.

И снова с неба на землю, как же меня достали эти качели. Проходит неделя, Сергей больше меня не касается, даже не здоровается, хоть мы и живем в одном доме.

И я не понимаю, что опять не так и когда уже это прекратится. Почему он не говорит о нас жене, разве так можно? Эта ревность как яд, она меня отравляет.

Я не могу его делить больше, и, в отличие от Вики, я люблю Сергея. Не за деньги, не за комфорт. Я просто его люблю. И что, что я дочь своего отца? Он меня всю жизнь из-за этого будет стыдиться? Я не знаю, ответов у меня нет.

Спустя еще пару дней я узнаю, что Сергей купил квартиру. Лично для меня. Большую двушку недалеко от универа, так что я переезжаю туда, однако моя радость довольно быстро сменяется грустью.

Сергей ни разу не приходит на квартиру. Да, здесь все есть, кроме него самого, а я чувствую себя просто использованной куклой, которую отселили от хозяина неизвестно зачем.

Учеба однотонная и серая, и только теперь я понимаю, что самыми яркими красками в моей жизни был Сергей. И черным, и белым, и синим, и красным – разным. Он моя злость и радость, моя защита и страх, моя опора. И эти контрасты – они были у нас все время, а теперь тишина. Все стерлось, стало безликим.

Я пробовала ему звонить, но он не берет трубку. Просто динамит, или я уже совсем сошла с ума. У нас же все было, я не чувствовала себя тогда куклой, тогда почему теперь я сижу в ванной и реву, не зная, что делать?

Мы вместе или как? Да, нет, возможно? Какое-то болото, трясина, и нет даже лучика света.

Я впадаю в меланхолию, а после снова начинаю бунтовать. Раньше это всегда срабатывало, так что иду по протоптанной дорожке.

Довольно быстро у меня появляются друзья – и, конечно же, все парни. Егор, Дима и Олег. Егор больше всех мне нравится, сегодня именно с ним я иду на дискотеку, и – о сюрприз — там мой недобрат Костя. Курит косячок в углу.

— Какие люди! Батя знает, что ты здесь, сеструха?

— Слышь, занимайся своей жизнью, лады?

— Реветь будешь. Скоро. Увидишь.

— Да пошел ты.

Дискотека клевая, но недолгая. В какой-то момент к Косте начинают цепляться двое бугаев. Слово за слово, а я ведь молчать не стану, вступаюсь за него, хоть он и слизняк. Он сын Сергея, хоть и не похож на него.

Завязывается ссора. Потом потасовка, а после начинается драка, и я клянусь, я этого не хотела.

Кто-то вызывает ментов, но слишком поздно. Я не знаю, что они не поделили. Кажется, наркотики, которые Костя не захотел продавать.

Мои дружки из универа сваливают, бросив меня прямо там, а я стою и сделать ничего не могу. Вижу только, как в углу эти двое уродов избивают Костю. Как животные, до сломанных костей.

— Хватит! Прекратите, не трогайте его, прошу!

— Сюда иди, краля. За него будешь!

— Менты, валим!

Кажется, я громко кричу, толпа расползается, а после мы все слышим мигалки. Приехала милиция, и я не успеваю убежать, как остальные. Я испугалась, не поняла, куда идти, обычно в такие моменты рядом был Сергей, он спасал меня.

А сейчас стою и вижу окровавленного Костю. У него из руки кости торчат, и я понятия не имею, выживет ли он вообще.

— Пакуй, поехали.

— А эту?

— С собой берем.

Костю забирает скорая, избившего его одного ублюдка загребают менты – и меня вместе с ним. Второй сбежал, зараза.

К этому моменту я уже вся в соплях и слезах, не знаю, что делать. Порываюсь было пригрозить, что у меня Волкодав в заступниках, но вовремя затыкаюсь. Так ли это на самом деле? Или это все была иллюзия и я просто хотела верить в добрую сказку о защитнике, тогда как ни сказки, ни защитника не было вообще?

Когда нас привозят в отдел, я понимаю, что училась недостаточно, так как, оказавшись в реальной беде, тупо не могу отвечать за себя. Я беспомощна, я привыкла, что все за меня решает Сергей, а я… я никакая не самостоятельная.

Я первокурсница, попавшая в обезьянник впервые в жизни. И не в роли дочери мента, которая пришла сюда на экскурсию, а в роли задержанной.

Меня сажают в клетку вместе с алкашами и проститутками, вместе со всеми.

И это даже ничего, пережить можно, вот только среди ментов я слышу давно знакомый голос, и у меня мороз идет по коже, я его узнаю.

Высокий и щуплый, со взглядом стервятника. Он отдает кому-то приказ, а после проходит мимо, но останавливается как вкопанный, прожигая меня взглядом.

Я же стою и пошевелиться на могу. Пытаюсь прикрываться волосами, спрятаться в скорлупу. Пройди мимо уже, иди!

— Эй, ты! Я с тобой разговариваю, шалава! Морду покажи! – одергивает меня, и я поднимаю голову. Внутри дрожит каждая жилка, ведь это один из тех охотников. Я до сих пор прекрасно его помню. Это Вальц, и он расплывается в страшной улыбке, как только видит меня.

— Твою ж мать, а! Не может быть! Вот Серега дает. Дочь Круглова собственной персоной. ТЫ ЖИВА!

То самое чувство, когда тебя загнали в угол и нет пути назад. Я в клетке, а Вальц напротив, я вижу, как горят его глаза при виде меня.

— Вы ошиблись. Обознались.

— Не-ет. Я не обознался. Это ты, зайчонок, – усмехается и подходит ближе. Медленно проводит битой по металлическим перекладинам.

— Надо же. Как ты выжила? Ах да, Волкодав. Это он тебя спас?

— Не вашего ума дело.

— Не дерзи мне, сука. Как же ты похожа на своего отца.

— Я ничем на него не похожа!

— Светлов! В допросную ее. Живо.

— Зачем? Я ничего не сделала, я просто свидетель!

Меня никто не слушает, и через минуту я оказываюсь в крохотной конуре без окон. Темные стены, две лавки и стол посередине. Сердце колотится как сумасшедшее – вот это я попала.

— Я имею право на звонок. Пожалуйста, дайте мне возможность позвонить.

— Кому?

— Не ваше дело!

— Мое. Ты мое дело, сука, мое.

Меня спасает только то, что Вальца куда-то срочно вызывают. С каких-то верхов, он бледнеет и резко срывается с места, а после распахивается дверь и входит Волкодав. Собственной персоной.

Не здороваясь, он молча подходит и берет меня под руку, быстро выводит.

— Подожди, я не могу так быстро!

— Пошла.

Никаких объяснений, Сергей просто закидывает меня в свою машину и резко срывается с места, ему кто-то звонит, но он не отвечает.

— Я сбежала из-под стражи, что теперь будет? Что ты молчишь? Сергей…

Он молчит, вижу только, как с силой сжимает руль, а после резко паркуется на обочине. Выходит из машины и отворачивается от меня.

Выскальзываю следом, подхожу сзади.

— Сергей, я просто была на танцах. Я ничего не сделала. И этот Вальц…

— Мой сын в коме. Из-за тебя. Восемь лет минимум. Свидетели на тебя указали.

— Что? Что, как это?! Нет! О боже, нет, я не… я ничего не сделала. Костя, он…

Щеку опаляет пощечина. Такая жесткая, что я не удерживаюсь на ногах. Падаю, слезы застилают глаза.

— Ты, блядь, понимаешь, что это за статья?! Я что тебе говорил — не шляться где попало, не высовывать свой нос! Мила, я прятал тебя не просто так! Ты несешь с собой беду! Сначала брат, а теперь за сына взялась?! Это месть твоя, так?

— Нет! Я ничего не сделала! Ничего! У Кости там свои дела были, я не лезла, я просто была рядом.

— Что ты делала рядом?! Ты, блядь, совсем ебанутая или что? Тебя высекли все. Приехали! О том, что Мила Круглова жива, теперь знает весь город, и да, Вальц в том числе!

— Я думала… думала, что они уже забыли меня. Прошло много времени, я не хотела…

— Никто тебя не забыл! И твоего отца тоже. Такое не забывается.

— Я не виновата. Я просто хотела, чтобы ты обратил на меня внимание, ничего кроме, клянусь!

— Ты просто малолетняя шлюха. Ты предала меня, Мила. Ты меня предала!

— Нет! Сергей, я не знаю, как так вышло. Я не трогала Костю, я просто была рядом как свидетель!

Он не верит. Ни единому моему слову, и все мои жалкие оправдания проходят мимо.

— Что ты молчишь? Ты мне веришь? Я думала, мы вместе. У нас есть доверие.

— Ты дочь своего отца-ублюдка. И ты адски похожа на него.

— Так надо было убить меня в том лесу все же! Не жалел бы. Не было бы проблем.

— В машину села. Живо!

— Да пошел ты!

Резко разворачиваюсь и просто бегу. Я устала, мне никто не верит, и этот шлейф грехов моего отца тянется за мной, не отставая.

Куда бы я ни пошла, меня узнают и обязательно обвинят, так что это за жизнь такая? Всегда всего бояться, даже уже того, кто раньше всегда тебя защищал.

— Мила, стой!

Бегу, не останавливаюсь, но Сергей быстрее. Догоняет меня в два счета, с силой хватает за руку, до боли, до хруста костей.

— Куда ты собралась?

— Подальше отсюда! Пусти!

— На тебя дело сошьют, ты соучастница!

— Так зачем ты меня оттуда забрал?! С твоими связями это только марать репутацию. Иди к сыну, к семье, они тебе ближе, чем я!

— Села в машину. Бегом!

— Не буду!

Поздно. Волкодав всегда был сильнее, это неравная битва, и вот уже я насупленная еду домой. И все так быстро, невероятно просто.

Сергей делает короткие звонки, а после велит мне собирать вещи. Я уезжаю за границу навсегда, и, кажется, этому все будут только рады. И он особенно.

Виктория

Она вернулась куда краше, чем была. Окрепла и, конечно, стала еще более ежистой. Не ручная, нет, эта девочка никого не слушалась, кроме моего мужа. Всегда себе на уме, порой я не чувствовала себя хозяйкой в своем же доме, когда Мила там была. Она занимала собой все внимание и пространство. Она была везде, и я прямо чувствовала, что теперь мне с ней тесно.

Никакая она не племянница моего мужа, я уже все давно узнала, но дела это не меняло. Сергей приволок эту беду в наш дом и не собирался от нее отказываться. В отличие от своей любовницы, которую он и то одним махом бросил еще год назад, с Милой он этого делать не собирался.

Нет, я уверена, Сергей не любил ее, но в то же время по какой-то причине заботился о ней и вливал огромные деньги в ее содержание.

Они обычно кусались, Мила выводила Сергея, но все же слушалась его. Меня же она не то что не слушала, она вообще меня не воспринимала.

А еще я видела, как она смотрит на моего мужа. После возвращения эта пигалица совсем потеряла тормоза.

Когда я узнала, что Сергей устроил Милу в универ, то обрадовалась, что скоро от нее избавлюсь, но это было только начало. Вместо того чтобы думать о наших отношениях, Сергей купил квартиру Миле в центре города, и нет, это было тоже еще не все. Я слишком поздно убедилась в самом страшном.

Они любовники. Я увидела, как мой муж изменяет мне с этой сукой в нашем доме.

Я могла бы сразу закатить истерику, но тогда просто проглотила это. Нет, не так, тут надо действовать иначе.

У Сергея и до этой сучки была любовница, но он никогда не приводил ее прямо в дом и тем более не оставлял ее с нами жить.

Это был последний плевок в душу, и хоть я знала, чем рискую, но все еще надеялась на чудо. Что у Сергея любовь проснется. Прорастет, не знаю, хотя бы что-то, но любви как не было, так и нет.

Я даже пыталась подражать Миле, старалась быть такой же эксцентричной, но ничего. Вообще пусто. Сергей притронулся ко мне раз за последний год, и то только в день приезда Милы.

Он ее хотел, а не меня – женщины всегда чувствуют это. Он использовал меня, потому что ее не смел тронуть, и это было больно. Больно понимать, что Сергей уже ни черта не чувствует ко мне, а эту девку хочет как озверевший.

Хуже того, я уже давно заметила, что Сергею нравятся брюнетки, и даже сменила цвет волос, но и тут было мимо. Ему нравится конкретно одна брюнетка – Мила, и это просто убивало.

Мне уже больше сорока, и все, что ждет меня при разводе, — одинокая нищенская жизнь.

Сергей с его связями способен оставить меня даже без трусов, потому я держалась за этот брак. Держалась до последнего, пока не нашла возможность расплаты.

Честно, мне уже было плевать на методы. Я была в отчаянии. Муж не любил меня, что бы я ни сделала, ведь, как ни старайся, я не была как его Мила. Что бы я ни сделала, я не была похожей на нее.

Я прятал ее больше года. От всего мира, от всех на свете врагов. С таким отцом, как у нее, долго не живут, и Мила уже ступила на эти рельсы.

В том лесу она должна была погибнуть, Ее привезли туда именно для этой цели. И я сам должен был ее убить. За брата, за Максима, за свою перебитую на “до” и “после” карьеру.

Максим был последним человеком, с которым у меня оставались близкие отношения, а жену в счет я уже давно не брал. Деньги, продажный мент и наши переломанные судьбы. Эта девочка с голубыми глазами. Она плохо ориентировалась в том лесу, она, конечно, была для меня легкой добычей.

И столько было возможностей после ей отплатить, но каждый раз я не мог. Сам себе запрещал, тянул, отговаривался, хах, торговался даже.

Мила. Она залезла под мою кожу, ядом пропитала кровь. Когда я понял, что она для меня уже больше чем просто дочь врага, больше даже чем подопечная, я отправил ее на учебу. Подальше, думал, пройдет, но стало только хуже, и меня понесло. Так быстро, так сильно и без права на возвращение.

Я забыл про любовницу, забил на жену. Мне никто не был нужен, кроме Милы, но и позволить себе тронуть ее я не мог.

Вредная, упрямая девчонка, и в ней сама жизнь. Да, теперь я дал слабину, я разрешил себе ее, и вот они – последствия.

Вика в истерике, Костя в коме, мы приехали. Я не поверил сразу, думал – обман, но факты говорили об обратном. Мила там была, она снова прогуливала учебу, и что бы я ей ни сказал, она меня не слушала, всегда все делала наперекосяк.

Вальц работает в отделе, и по иронии судьбы, по ее злой шутке, Мила попадет именно к нему. К тому, кого я тогда убедил на все триста процентов, что девочка мертва. Они видели ее труп – по крайней мере, Мила тогда выглядела именно так. Вся в грязи и крови, я буквально облил этой кровью Круглову, чтобы у меня был шанс потом вынести ее. Живой.

Я помню, как быстро закапывал ту лань, как заметал следы, и было не придраться. Я поменял свою добычу, забрал Милу из леса и думал, что смогу скрывать ее всегда. Хотя, по правде, в первое время просто думал, когда будет правильнее ее убить и как это сделать безболезненно.

Я хотел ее смерти, я жаждал мести, но постепенно все начало меняться. Мила проявляла характер, силу, сопротивление и огромное желание жить.

Сначала я сделал ей новые документы, оформил, занимался ее образованием и параллельно закрывал врагов ее отца, но ни хрена не помогло. О том, что Мила жива, узнали.

Контроль разбился, точно хрусталь, и теперь я сам себя проклинаю. За слабость, за то, что поверил, дал шанс, а она не взяла. Вся ее семья несет в себе горе, и я до последнего, до последнего, блядь, не хотел принимать то, что Мила может быть такой же, как ее отец.

Но в итоге Мила оказалось именно такой, ведь как иначе объяснить то, что произошло с Костей? Случайность? Она просто оказалась там? Не думаю. Мила могла позвонить мне, она могла препятствовать. Но не стала.

Вальц звонил раз десять, а теперь тишина. Я поднял старые связи и забрал Милу из отдела. Да, это было уже ни в какие ворота, но и оставить ее там я уже не смог. Вальц ее узнал, и он уже ее ищет. И найдет обязательно, так что я уже заказал билеты.

Отправить ее подальше. В Португалию, в Англию – неважно. Просто отвезти свою девочку так далеко, как только можно, и не думать, не думать о ней. И не прощать самого себя за то, что даже когда мой приемный сын в коме, я все еще пытаюсь спасти дочь убийцы родного брата.

— Пожалуйста, я хочу жить. Я прошу вас... я хочу жить.

Стою на коленях, держусь ладонью за щеку, а Вальц облизывает сухие губы и отпивает воду.

— Ну ладно. Мы же не звери, в отличие от твоего папаши. Хочешь жить — живи.

Не шевелюсь, понятия не имею, что делать. И вот вроде он улыбается, но взгляд безжизненный, и меня никто никуда не отпускал.

— Ну чего смотришь? Беги, зайчонок. БЕГИ!

Бросает воду на пол и делает выстрел в воздух, и я тут же подрываюсь на ноги. Я бегу просто куда глядят глаза, не разбирая дороги, не замечая адской боли в щеке.

Вот и она, моя расплата. Дети не должны платить за грехи отцов, но только не в моем случае. Я сама такая же, как и папа, потому я нигде не прижилась, потому меня никто не любил, а только дрессировали.

Я бегу, не оглядываясь, потому что знаю: они идут. Шаг в шаг, точно по следу. Охотники рассредоточились в три стороны, и если я сверну хоть немного вбок, то буду поймана. Поймана и пристрелена, как тот бедный зайчонок, которых, уверена, из-за охотников уже давно нет в этом лесу.

И нет, это не та пробежка, когда ты на физкультуре устала и можешь передохнуть, потому что у тебя в боку закололо. И это даже не марафон. Это бег на выживание, адский спринт, без права остановиться или повернуть назад.

Позади только смерть, а мне еще жить хочется. Несмотря на ни что именно в этот момент просыпается какой-то адский инстинкт выживания. Когда не до боли в боку, не до растрепанных волос и даже не до этой адской раны на лице. Я ее не чувствую, ощущение такое, словно мне срезали эту самую щеку.

Я не могу до нее дотронуться, я вообще уже не ничего не могу, кроме как бежать.

Они идут по следам, опытные ищейки, и, к своему ужасу, я уже тоже опытная добыча. Я запомнила этот лес, я все еще знаю, что после этой поляны будет луг, а после – колючие кусты и болото. Тогда лежал снег, и я с легкостью забиралась даже в самые крохотные щели, а сейчас мне сложнее: вокруг грязь, дождь, мокрые листья. У меня намного длиннее волосы, и они все время цепляются за ветки, делают больно, оставляют следы. В какой-то момент я понимаю, что бегу просто на пределе, но они все равно находят меня. Даже тогда, когда я виляю и перестаю так открыло ломать ветки. Как, как они меня вычисляют?

В критических ситуациях мозг либо замирает, либо начинает соображать быстрее, и я понимаю, что я сам себя выдаю. Кровь. Она течет с моей раны на лице, они находят мои следы.

Быстро оглядываюсь по сторонам. Мне надо прикрыть рану, замотать ее хоть как-то. Одежда слишком жесткая, я не сумею ее разорвать, это будет слышно.

— Боже, боже, боже, помоги…

Я падаю на колени, задыхаясь, дрожу от ужаса, истерики и боли. Поднимаю голову и вижу рядом ствол дерева, а на нем густая поросль мха. Протягиваю руку и сдираю этот мох. Огромный кусок ярко-зеленой поросли. Она будет губкой, она похожа на вату.

Я разворачиваю этот мох и прикладываю к своей щеке. Во рту вкус металла, по шее течет кровь, но мне нельзя останавливаться.

С трудом поднимаюсь на ноги. Мне плохо, голова начала кружиться, я понятия не имею, сколько крови уже потеряла.

Иду теперь медленно. Сил лет, дважды едва не падаю, спотыкаясь об корни.

На улице резко темнеет, небо затягивается черными тучами, собирается гроза. А я уже даже рыдать не могу. Боже, я здесь умру, у меня не будет даже могилы.

Я иду, иду, иду, пока не падаю. После ползу в какие-то кусты. Я больше не могу, клянусь. Я поцарапала себе все руки, но хуже всего моя рана на лице. Она болит, жжет, печет. Я никогда не смогу улыбаться, впрочем, мне это больше и незачем.

Быстро становится холодно, и я широко распахиваю глаза, лежа на спине. Я в тупике, у меня больше нет сил идти, а вернуться назад означает быть пойманной.

Я распахиваю губы и просто смотрю в грозовое небо. Наверное, Сергей будет рад, когда узнает, что меня наконец прибили. Ему, да и вообще всем станет только проще. Это ведь Сергей дал на это добро, уверена, он ночью говорил обо мне.

Ход конем. Раньше был пат, а теперь только мат, и падает белая королева.

Я вспоминаю, как впервые играла в шахматы с Сергеем. Наверное, это был наш первый нормальный диалог. Тогда я в него и влюбилась. Влюбилась тогда, когда этого было делать нельзя, но сердцу не прикажешь.

Плевать оно хотело на разницу в возрасте, на его жену, на моего отца даже. Оно выбрало его и ошиблось. Я не нужна Волкодаву. Я просто его ошибка, не более того.

Порезанная, уставшая, сломленная. О да, я просто идеальная жертва. Я слышу воронов. Они орут прямо над головой, летают так низко и, кажется, уже считают меня едой.

Я отключаюсь, опускаюсь на самую глубину, чтобы резко вынырнуть за воздухом и распахнуть сухие губы.

Не знаю, сколько проходит времени. Уже давно стемнело, и я потеряла счет секундам. Я забралась в самую глубь кустарника. Из последних сил, царапаясь о жесткие кочки, разрывая одежду об колючие шипы. Я и сейчас лежу на шипах, но выбраться отсюда больше не способна.

Понятия не имею, близко ли охотники, а может, они давно уже меня поймали и я просто этого не понимаю. Мне больно. Везде и так по-живому. Кажется, словно воздух стал льдом, и я его глотаю, он раздирает горло, изматывает, пленит.

А после я слышу волчий вой. Такой громкий, истошный просто. Распахиваю глаза и вижу приближающегося ко мне зверя. Он пробирается в самый кустарник: кажется, он учуял кровь. Это волк, он тоже вышел на охоту, а тут я прямо на блюдечке лежу.

Но я ошибаюсь. Волк пришел не один — он привел охотника. Я слышу, как падают ветки, вижу блеск острого клинка. Ко мне идет огромная тень, тяжело ступая. Меня нашли, я попалась, и, кажется, это мои последние секунды.

Он наклоняется, садится рядом, и я вижу нож. Я вижу свою смерть в его глазах, и это даже хуже, чем я могла представить, ведь предо мной Сергей. Он меня выследил, а значит, тоже участвовал в охоте, он меня нашел.

***

Ранее

Я ищу ее. Везде, где только можно, но Мила точно в воду канула. Она сбежала налегке. Ничего, даже денег не взяла, документов, хотя они были на виду, она спешила.

Почему, что на этот раз было не так? Я все устроил, Мила должна была уехать утром за границу. Ей была обеспечена новая жизнь. Вдали от Вальца, от ментов, от меня в особенности. Я все просчитал, кроме того, что она… она могла подслушать разговор, она могла ночью выйти в коридор.

Сделала бы она это? Определенно да, но как бы она вышла из дома, где дверь была закрыта?

Вика. У нее ключи, и она не спала. Это же так просто.

Костя. У него черепно-мозговая травма. Мила бы не смогла его сама так ударить. Кто его так избил, за что?

Иду к нему в комнату, переворачиваю там каждый угол. Под столом тайник. Трава, таблетки, дурь. Сука, какого черта… он… он барыжит этим.

— Что ты делаешь в комнате нашего сына?

— Ты знала? Знала?

Вика отводит взгляд.

— Знала. Я говорила уже ему. Думала, образумится.

— Костю избили за наркоту. Из-за твоего молчания! Мила не смогла бы такого сделать – ты это понимаешь?

— Мне пофиг на твою шлюху. Я боюсь за сына. Он наша семья, а не она.

— Где Мила?

— Не знаю.

— Где Мила, я тебя спрашиваю?!

Мы выходим из комнаты Кости, и я понимаю, что жил в каком-то мраке. Видимость семьи и доверия, не больше.

— Ушла. Имеет полное право. Ты бы лучше о сыне думал.

— Он мне не сын. Хватит мне навязывать своего бастарда!

— Ты усыновил Костю, ты должен был быть ему отцом, а не опекать эту девку! Эта сука тебе никакая не племянница, или ты думаешь, у меня глаза выпали? Думаешь, я не вижу, я ничего не замечаю?!

— Заткнись.

— Не затыкай меня! Я рассчитывала совсем на другое, но ни дня, ни дня любви от тебя не было и нет! Я смирилась, думала, ты просто любить не способен, но ты еще даже хуже, ведь ты умеешь любить, но только ее! Эту тварь приблудную, а на свою семью тебе давно плевать!

— Ты знала, на что шла. Комфорт и безопасность, деньги, обучение сына. Тебе ни в чем не было отказа. Разве я не сдержал слово?!

— Да провались ты пропадом со своей безопасностью и деньгами, я мужа хотела, мужа!

Читаю в глаза Вики злость. Это месть. Это она сделала.

— Ты открыла дверь Миле? ГОВОРИ!

Хватаю ее за шкирку, трясу, стараясь не пристрелить. Я ничего не чувствую к этой особе. Годами, сука, годами мы так жили.

— ПУСТИ! С ума совсем сошел, пусти…

— Мила сама не могла пропасть без вести. Кто ее ждал за воротами, КТО?!

— Вальц! Позвонил мне. Он ждал. Он хотел ее забрать, тебе ведь все равно не нужна была эта девка. Поигрался – и хватит. Довольно! Я же тебя всегда прощаю, я даже ее тебе прощу! Только будь здесь, будь дома, Сережа… Куда ты идешь, Сергей, куда ты!

Я уже не слушаю, все враз померкло, превратившись в черную пелену.

— Мила, посмотри на меня!

— Не надо… не надо…

Меня несут на руках, точно куклу. Я слушаю шелест листьев, и это так странно. Не иметь почвы под ногами. Быть всецело во власти своего палача, своего охотника.

— Ты будешь жить. Ты будешь жить, будешь.

Это последние слова, которые я запоминаю перед тем, как отключиться. Щека к этому моменту адски просто жжет. Это сильнее любой боли, любой правды даже, и я вырубаюсь, до конца не понимая, что вообще здесь произошло.

Меня забрал Сергей, но тогда почему я все еще дышу? Почему он не добил меня, ведь добычу всегда добивают.

— Мила…

Впервые мне нечего сказать. Страх, обида и эта адская боль. Я закрываю щеку ладонью и поворачиваюсь, прикрываю глаза.

Бежать некуда, я снова попалась, и самое главное — у меня больше нет патронов для обороны. Они все кончились в том адовом лесу.

Закрываю глаза, забиваюсь в угол. Кажется, Сергей пришел, чтобы добить меня. Вздрагиваю, когда он касается моего плеча, а после с легкостью подхватывает на руки.

— Иди сюда. Не бойся меня.

— Нет! ПУСТИ, не надо! НЕТ!

— Тише. Тише, прошу тебя. Не кричи.

Мой охотник выносит меня из ванной, мы оказываемся в палате. Один на один, и, конечно, остался ход короля, мат для королевы.

— Только сделай быстро. Умоляю.

Убираю руку от шрама, это ничем мне не поможет. Ловлю во взгляде Сергея тяжесть, титановую просто.

— Что сделать?

— Добей меня – ты ведь для этого здесь сейчас.

***

— Нет. Девочка, нет.

— Не ври, я слышала все! Ты отдал меня им, отдал на охоту!

— Если бы ты не подслушивала, то поняла бы, что это было не о тебе.

— Что?..

— Это было не о тебе, Мила.

— Тогда, наверное, ты доволен. Ну или нет, ведь я осталась жива. Твои приятели не успели меня прикончить, хотя старались, правда. Что ты смотришь на меня, не нравлюсь такая, правда? Игрушка сломалась, добычи больше нет!

Вскрикиваю: тянут швы, и каждое слово дается с болью. Чувствую металлический привкус во рту. Это и есть мое наказание.

Вздрагиваю, когда Сергей в один момент подходит и обхватывает мою голову руками, жадно смотрит в глаза:

— Ты не игрушка никакая, Мила! Не добыча! Посмотри на меня, не плачь, ты поправишься. У тебя все будет хорошо!

— Не будет! У меня ничего теперь не будет, я урод, ты что, не видишь?! Посмотри на меня, посмотри, что теперь я такое! Я такая же теперь внешне, каким был мой отец внутри! Я урод, я точно такая!

— Нет! НЕТ, Мила, нет! Ты красивая, ты такая же красивая, ничего не изменилось, ничего!

— Костя, он…

— Я знаю все. Знаю, кто и за что его избил. Прости меня, прости. Прости, что не поверил. Мила, ты красивее всех для меня. Я сделаю максимум, чтобы тебе вернули твою внешность. Не надо было сбегать.

— Ты хотел меня отправить за границу. Я слышала.

— Я хотел спасти тебя.

— А теперь чего ты хочешь?

— Чтобы ты была в безопасности.

— А где я буду в безопасности?

— Только рядом со мной. Если ты сама этого хочешь. Если же нет, поедешь, куда сама решишь. Чего ты хочешь, девочка, я сделаю все.

Молчу, смотрю на Сергея. Внутри все дрожит.

Осторожно протягиваю руку, касаюсь ладони Сергея. Он нежно ее сжимает, серьезно смотрит на меня.

— Хочу быть с безопасности. С тобой.

Я еще долго плачу у Сергея на груди, но все же правда оказывается вскрыта.

— Вальц будет меня искать.

— Не будет.

— Почему?

— Потому что я убил его.

— А Харон?

— Никто больше искать тебя не будет, Мила. Некому.

— Там, в лесу… И на этот раз это был ты, правда? Ты меня спас. Снова.

— Да. Конечно, я. Кто же еще.

Сергей целует меня и осторожно прижимает к себе. Я засыпаю прямо у него на руках. Обессиленная, но с маленькой надеждой.

Серей не приходит, и это незнание, что будет завтра, выбивает из колеи.

Кажется, все было зря. Моя новая внешность отпугнула его, он просто вернулся к жене, к сыну. Я знаю, что Костя очнулся, он выжил, и у него все будет хорошо, а я… я же всегда была отдельно.

Они семья, а я как какой-то добавочный материал. Я просто где-то рядом – очень сильно люблю своего… а кто он мне? Сначала был просто охотником, потом надзирателем, а после я узнала его.

Даже не знаю, когда все изменилось настолько сильно, Сергей стал моим миром, моим мужчиной и просто моим, хотя моим он был с первого дня, с первой минуты.

Правда, поначалу я его ненавидела, но любовь и ненависть – две стороны одной медали. Когда я привыкла к нему, то поняла, что, по сути, Сергей не сделал мне ничего плохого. Он спасал меня раз за разом, тогда как я протестовала, не понимала и не ценила того.

Я хотела свободы, независимости и, самое главное, его внимания, которого мне всегда было мало. Те крошки любви – боже, я ловила их и с жадностью поглощала. Мне так хотелось быть любимой им, быть замеченной и равной, хотя я прекрасно понимаю, как все это звучит.

Я не ровня ему, и, конечно, он знает, кем был мой отец и что он ему сделал. Я устала, мамочка моя, как же сильно я устала бороться, я устала выживать.

*** Меня выписывают сегодня. Мне сняли швы, но ходить без повязки я стесняюсь. У меня остался жуткий рубец, шрам на половину лица, и это так страшно.

Я ношу повязку, не снимая. Еще распускаю волосы, чтобы прикрыть эту беду, но хуже всего то, что Сергей не приезжает меня забирать. За мной вообще никто не приезжает, и я понимаю, что это было довольно глупо и самонадеянно – думать, что будет иначе. Что что-то изменится. Боже, он ведь женат.

Врачи сняли швы, я слышала, как они говорят: «Заживает хорошо». А внутри только одно: как мне теперь жить с этим уродством?

Я сижу в палате одна, с сумкой на коленях, и жду. Наивная дуреха Мила. Чего ты ждешь? Он не придет, Сергей занят.

Он женат, у него свои дела. На что ты надеешься? Что он выберет тебя? Это просто глупо.

Он не обязан возиться со мной, но куда мне ухать? Мой дом – это Сергей, но и напрашиваться я не стану.

Наверное, самостоятельность – это не когда ты хорошо сдала сессию. Это день, когда ты понимаешь, что осталась одна. И никто не обязан спасать тебя. Ты сама себя спасаешь.

Я ухожу молча. В одиночестве просто в никуда.

Ухожу из палаты, держа выписку в руках. Не знаю куда, если честно. Просто прямо, шагать, идти вперед.

Нельзя останавливаться, я приучена уже к другому. Один раз я оглядываюсь в коридоре, но там пусто.

Сергей не приехал за мной. Он занят, у него, конечно, свои заботы, так что я быстро вытираю слезы и срываюсь на бег. Я хочу спастись, расшибиться в лепешку.

— Мила!

Я выбегаю на улицу, чувствуя боль во всем теле. Я не нужна ему больше такая. Сломленная, наивная дура.

— Мила, стой!

Ха-ха, даже слышу его голос – вот до такой степени уже больная. Им.

— Да стой же!

Меня перехватывают за руку уже за пределами больницы. Я поднимаю голову и вижу Сергея. Запыхавшийся, с расстегнутой на груди рубашкой и растрепанными волосами.

— КУДА ТЫ НЕСЕШЬСЯ?!

— Я... я просто иду. Ты не пришел за мной.

— Я опоздал, в городе пробки! Я сказал тебе ждать меня в палате, ну почему ты такая непослушная?!

— Я устала, я так не хочу. Делить тебя. Не хочу, Сергей, я так не умею, пусти!

— Не пущу. Нет, не пущу, девочка.

— Мне больно! Зачем ты так? Да, мой отец был плохим человеком, ну а я что… я дочь мента!

— Мне уже похер, чья ты дочь! Это перестало иметь хоть какое-то значение.

— Я похожа на отца, ты сам говорил, я помню!

— Да, говорил, и что?! Ты каждую минуту мне доказывала обратное. Ты не такая, как твой отец. Мила, ты колючая, но добрая. В тебе кардинальная разница с твоим отцом. Ты пошла в маму. В тебе нет ничего от отца. Ты похожа на себя, ты сама себя сделала!

— Ты меня ненавидишь. И всегда ненавидел! – говорю честно, как умею, в глазах слезы, но зато сказала. Впервые, не могу больше молчать.

— Твой отец только слил информацию. Исполнители были совсем другими. Это Вальц. Он хотел убрать своего брата ради наследства. Девочка, я узнал это, когда тебя оперировали, но это все вторично. Я не ненавидел тебя! Мила, девочка моя, я тебя только в первую неделю ненавидел, а потом я начал тебя узнавать. Я хотел тебе добра. Только добра. Спасти, помочь, защитить. От себя особенно.

— Почему? Просто скажи: почему ты тогда меня спас? Почему сейчас спас? Ты не обязан. Я никто для тебя!

— Ты не никто. Ты моя, Мила. И ты всегда была моей, и я хочу, хочу, чтобы ты была моей, девочка! Никакой Виктории в моей жизни, никакой Леры уже нет со мной как год. Мне нужна только ты!

— Почему?

— Потому что я уже давно сделал свой выбор — это ты. Если, конечно, ты сама хочешь этого.

— Назови одну причину. Почему ты сделал этот выбор? Почему я?

— Потому что я люблю тебя.

— Ты меня любишь?

— Да.

Смотрю на Сергея. Я уже, конечно, знаю свой ответ, но все равно хочу убедиться.

— На сколько процентов? Из ста?

— На миллион.

— А за что ты меня любишь? Мне казалось, любить меня не за что.

— За все. Ты нужна мне. Нужна как воздух. Я с тобой хочу быть. Семьей, друзьями, близкими – кем ты пожелаешь. Я дам тебе все, что успею дать, все, что смогу, твоим будет!

— А мой шрам?

— Мне все равно на твой шрам, плевать на него!

Слезы бегут по щекам, Сергей осторожно приобнимает меня и целует в губы.

У меня больше нет споров, нет возражений. Я ему верю, и я тоже, тоже хочу дать ему все, что смогу, все, что успею.

Разница в возрасте большая, но, пожалуй, это только придаст ценности нашему времени. Времени, которого нам всегда будет мало.

Даша и Савелий Крутые

— Что такое, Даш?

— Мне показалось, словно я только что видела Милу. Милу Круглову!

— Где?

— В садике. Она была с малышом. Я не уверена – может, обозналась. Столько лет прошло. Там уже взрослая девушка, мама… Подожди, что ты делаешь?

Крепко хватаюсь за ручку машины, когда Савелий разворачивается. Сегодня у Льва последний день в садике, дальше школа. Я забирала его в небольшой суете, но краем глаза заметила эту девушку. И мне показалось, что это Мила.

— Пошли, Даш.

— Это как-то странно. Как мы подойдем к чужому человеку?

— Просто подойдем. Посмотришь еще раз. Может, и правда обозналась.

— Но вы ведь столько ее искали… Был след. А потом?

— Потом ничего. Он оборвался. С тех пор ни одной весточки. Я давно считал Милу погибшей.

— Но я все же надеялась.

— Я тоже.

Когда подъезжаем к садику, я выхожу. За мной Савелий со Львом на руках. Мы стоим у ворот, и в этот момент я вижу, как из калитки выходит девушка. Высокая, стройная, с длинными черными волосами. На руках у нее малыш, ему, может, год, не больше. Он крепко обнимает ее за шею.

Я стою, не решаясь подойти, но, когда она оборачивается, я узнаю ее. Повзрослевшая, похорошевшая, но все та же. Это она. Мила.

И тут она замечает нас. Замирает, крепче прижимает к себе малыша. Мы смотрим друг на друга, и это… это жизнь. Она порой удивляет неожиданной встречей

— Здравствуйте…

— Здравствуй. Ты помнишь меня, Мила?

Она смотрит на меня, а после на Савелия. Взволнованно, хотя я и сама волнуюсь.

— Да. Ты Даша. Я тебя помню! Очень хорошо помню.

Мила прижимает к себе маленького, рядом Савелий курит, вижу, что нервничает.

— Мы тебя искали. Все эти годы! Девочка, это невероятно, что мы встретились.

— Правда? Я не ожидала… Спасибо.

— У тебя все хорошо, Мила?

— Да. Мы переехали сюда недавно. Я вышла замуж, у меня сын. Тимофей.

— Мила…

Я подхожу и обнимаю ее. Как она выросла, как похорошела, чудо.

— Ты прекрасно выглядишь, так выросла! Я теперь спокойна, что с тобой все в порядке.

— Спасибо. Ты тоже прекрасно выглядишь, такая серьезная стала. Здравствуйте, Савелий.

— Привет. Как ты? Помощь нужна?

— Нет, за нами сейчас приедут.

— Чудно. Я рад, что ты нашлась. Что с тобой случилось? Отца убили, а ты куда исчезла?

— Меня забрал Адик. Потом я попала на “охоту”… и все закрутилось. Один из охотников забрал меня. Спас. Сейчас он мой муж. Все хорошо, правда. Не волнуйтесь. И, Савелий, спасибо за сочувствие тогда, я это помню и никогда не забуду.

— Мила, я даже не представляю, через что ты прошла, но знай: мы рядом. Мы живем тут недалеко, Прайд работает. Если что-то нужно — обращайся.

— Спасибо. Даша, а ты сама как? Я часто вспоминала тебя.

— Я тоже замужем. За Савелием. У нас сын и дочь маленькая недавно родилась.

— Я рада. Ваш сын так похож на отца.

— Конечно. Понятно, чьи гены сильнее, – шутит Савелий.

В этот момент подъезжает огромный черный внедорожник. Из него выходит мужчина — высокий, крепкий, с пронизывающим холодным взглядом.

— Проблемы?

Я машинально прижимаюсь к Савелию. Он обнимает меня в ответ.

— Нет. Это Даша и Савелий! Они когда-то пытались мне помочь после смерти папы. Савелий защитил меня. А это мой муж — Сергей Волкодав.

Внутри все замирает. Я слышала эту фамилию. Как же судьба умеет расставлять фигуры… так точно.

— Мы знакомы. Здравствуй, Савва.

— Здоров.

Мужчины пожимают руки. Они знают друг друга. Этот Волкодав так хорошо сумел защитить Милу, что никто даже не догадывался, что она осталась жива. Наверное, это и к лучшему.

А по тому, как бережно Сергей сейчас обнимает Милу, как берет их малыша на руки, видно, что у них все по любви, хотя он, конечно, сильно старше.

Но ведь и у нас с Савелием тоже много лет разницы. Бывает. Главное, чтобы по-настоящему любили.

— Давайте пообедаем. В Прайде хорошая кухня.

— Не знаю… как-то неудобно.

— Удобно. Мила, правда, пошли!

— Сереж?

— Да, поехали.

Так случайная встреча рождает нашу с Милой взрослую дружбу — дружбу женщин, жен, матерей.

Савелий и Сергей тоже находят общий язык, и я этому рада. Мила жива. Она счастлива.

Пусть мы ее не нашли — она нашлась сама. И попала в руки, может, самого строгого, но и самого надежного человека. И это, пожалуй, лучший из всех возможных для нее финалов.

Теперь мы часто общаемся. Все хорошо.

Иногда я вспоминаю Лику — ту девушку, которую Савелий выставил из клуба еще тогда. Но думаю, всему свое время. А судьба хоть и злодейка, но умеет удивлять. Может, и ее когда-нибудь встретим.

***

Я так рада, что встретила Дашу и Савелия. Они поженились и выглядят по-настоящему счастливыми. У них двое деток: мальчик и девочка. Их сын настоящий живчик – и он так сильно похож на Крутого! Думаю, Лев и станет будущим преемником «Прайда».

В том заведении мы тоже бывали не раз. Все, что могу сказать о нем, — это семья. Сильная, сплоченная. Даша там настоящая королева. Не знаю, как было раньше, я думала, они в ссоре, но теперь понимаю, что точно нет. Даша Крутая – и это не оборот речи.

Она выглядит шикарно, уверенно. Такая красивая, сильная. И рядом с Савелием видно, что счастлива. Я теперь знаю, что это за чувство. Потому что рядом со своим мужем чувствую то же самое.

Я теперь знаю, что такое быть любимой. Не по обещаниям, не по случайной нежности, не потому, что "надо", а по-настоящему.

Когда тебя принимают с прошлым, со шрамами, с тенью за спиной. Сергей не боится моей боли, он просто держит меня за руку и не отпускает.

Именно это я увидела и в глазах Савелия, когда он смотрел на Дашу. Мужчина, который прошел ад слепоты, но остался живым для нее. А она для него опора и свет.

Мы часто созваниваемся с Дашей. Говорим обо всем: о детях, о домашних делах, о жизни. Без фальши, без показного счастья.

Просто, честно и по-женски. В Даше я нахожу ту поддержку, о которой мечтала, когда была подростком, запертым в доме с отцом-тираном. Теперь я не одна. Мы дружим семьями.

А еще я научилась улыбаться, не боясь, что за это будет расплата. Я больше не прячусь за иголками, я просто живу.

Учусь быть счастливой, по чуть-чуть, шаг за шагом. Мне все еще тревожно, когда слишком хорошо, но я смотрю на своего мужа и маленького сына и понимаю: теперь я дома.

Мы тихо поженились. К тому моменту Сергей уже официально развелся с Викой, и она с Костей уехала в другой город. Деталей я не знаю, но, похоже, Вика тупо бежала от Сергея. Ему не понравилось то, что за его спиной она сдала меня Вальцу.

Костя не смог отказаться от зависимостей, стал наркоманом. Деньги с продажи дома они не удержали. Я не слежу за их судьбой. Все это в прошлом.

Мы обвенчались с Сергеем в самой старой церкви города. Без гостей, без свидетелей — хотя один гость все же был. Тот самый огромный волкодав Сергея, который тогда нашел меня в лесу. И, честно говоря, больше никто и не был нужен.

Мы же после переехали в новый дом. Я была в длинном белом платье, а Сергей в черном костюме. Это был праздник только для нас.

Когда мы вернулись, я продолжила учебу. А еще через полгода узнала, что беременна. Я радовалась, прыгала от счастья — да и Сергей тоже, чего скрывать.

Тогда я узнала, что Костя не был родным сыном Сергея, и наш малыш стал для нас обоих первенцем. Это было настоящее счастье.

Я взяла академ, но после родов довольно быстро вернулась в форму. Теперь нас трое – и я мама. Я переживала, что разрушила семью Сергея. Но он не раз говорил, что семьи как таковой у него не было уже задолго до меня. Он женился на Виктории по договоренности, а не по любви.

Мы перевернули страницу. Каждому воздастся и за добро, и за ошибки. Я тоже не без греха. Но, кажется, мы с Сергеем заслужили свою новую жизнь.