«11 августа 1952 года.

Жизнь полна загадок. Можно задать себе массу вопросов и не найти ответа. Например, почему рядом с хорошими, добрыми, честными людьми живут злые, скупые, жадные, черствые? Почему так бывает: сначала человек очень нравится, кажется замечательным, а потом в нем разочаровываешься? И наоборот: сперва кажется, что перед тобой заурядная личность, а поближе сойдешься и убедишься, что это очень хороший человек. У меня так бывало. Почему это?

Я часто обо всем этом думаю.

И еще.

Мне девятнадцать лет. Я не участвовал в Отечественной войне, не лежал, под пулями в окопе, не бросался с гранатой под немецкий танк, не закрывал грудью вражескую амбразуру. Я даже не делал танки на заводе, как моя мать, — мне перед войной исполнилось всего восемь лет. Одним словом, я не совершил в жизни ни одного подвига. Но мне очень хочется совершить что-нибудь героическое. Ну, хотя бы спасти тонущего ребенка. Но и такой случай мне до сих пор не подворачивался.

Я работаю на заводе и люблю свою профессию. Учусь, потому что хочу много знать. Хочу любить, но так, чтоб меня тоже любили. Хочу чтоб было много друзей, но только настоящих. Вот и все. Как, это много или мало?

Где найти ответы на все эти вопросы?»

В полутемном коридоре техникума стоит гул. Возле кабинетов толкутся возбужденные учащиеся. Шуршат страницы книг и тетрадей. У одной из дверей под стулом лежит растерзанный конспект. Кому-то он уже не нужен.

Мы сдаем физику — последний экзамен за первый курс. Наш преподаватель Виктор Александрович еще не пришел. Мы приготовили столы, каждый облюбовал себе место.

Семенов застелил свой стол газетой и на полях мелко-мелко выписал карандашом основные формулы — на всякий случай. Мишка Стрепетов тоже запасся шпаргалкой: сделал мизерную тетрадочку и упрятал ее в носовой платок. Нина бродит взад и вперед с книгой в руках: прочитает пару строчек, поднимет голову кверху, глаза в потолок и шевелит губами — зубрит. Походит, походит и заохает:

— Ой, я ничегошеньки не знаю! Обязательно сгорю.

Нина паникерша.

Виктор Александрович говорил на консультации:

— Зубрежкой не возьмешь. Подавай физический смысл и получай пятерку.

Физику мы любим. Любим потому, что уважаем преподавателя. Виктор Александрович — человек хороший, не какой-нибудь буквоед, как некоторые. Понимает что нам нужно. Вот и в школе всегда так было — какой учитель нравился, те уроки и лучше учили.

Вскоре пришел и сам Виктор Александрович, улыбнулся широкой молодой улыбкой, громко поздоровался.

— Ну, что ж? Начнем.

Достал из пиджака конверт с билетами и разложил на столе. Мишка Стрепетов тяжело вздохнул, закатил глаза и произнес:

— В них вся наша судьба!

Он всегда чудит.

Тянем билеты — Семенов, Мишка, я и последней Нина. Она бледная, рука слегка дрожит.

Садимся за столы и начинаем готовиться. Стрепетов достает носовой платок со шпаргалкой и потихоньку сморкается.

— Насморк откуда-то появился, — вполголоса, будто сам с собой, говорит он. — Форсунки засорились.

Через некоторое время тянет руку:

— Разрешите?

— Что, уже готовы? — спрашивает Виктор Александрович.

— Нет. Мне бы еще бумаги.

— У вас же есть.

— Да?.. Боюсь, не хватит. Как начну писать — не могу оторваться.

— Ну, хорошо, возьмите и поскорей готовьтесь.

Мишка проходит мимо меня и незаметно бросает записку. Разворачиваю:

В коридоре шорох. Дверь слегка скрипнула и в образовавшуюся щель показывается чей-то глаз и кусочек носа. Глаз многозначительно моргает, нос двигается вдоль щели. Дверь слегка взвизгивает и щель пропадает. Но шорох за дверью все еще слышится.

Однако надо сосредоточиться… Скоростью называется… Что же называется скоростью?.. Нет, в самом деле, я же хорошо знал, а тут из головы все вылетело. Всегда так…

— А! Где наша не пропадала! — говорит Мишка Стрепетов и первым выходит отвечать. Останавливается у доски, нарочито морщится страдальчески, вытирает кулаками слезы. Виктор Александрович замечает это и слегка улыбается.

— Начинайте.

— Значит так… На первое… Виноват. Первый вопрос.

Я не выдержал и прыснул от смеха. Мишка сделал глуповатое лицо и удивленно посмотрел на меня, потом встал в горделивую позу, словно собирался прочесть целую поэму наизусть. Отвечал он толково.

За Стрепетовым выходит Семенов. Говорит медлительно, уверенно, солидно. Вид у него представительный, на лице независимое выражение. Семенов работает на заводе старшим мастером.

Затем у доски стою я. Все ли рассказываю, что нужно было, не знаю. Наверное, все, потому что в зачетке появилась пятерка.

Выхожу в коридор и с облегчением думаю: «Амба, свалил!»

Ребята наперебой спрашивают:

— Ну как?

— Сорок три, — отвечает за меня Мишка.

— Что, «сорок три»?

— А что, «ну как»?

— Да иди ты со своими шуточками. Тут дрожишь, как не знаю что. Ты сдал, тебе хорошо…

— Все там будем, — глубокомысленно заключает Мишка. — Одни раньше, другие позже.

— Ну, Сережка, говори, что тебе досталось?.. Ой, девчонки, я так боюсь, так боюсь!

— А дополнительные задает?

Отвечаю невпопад, потому что в голове радостный круговорот. Ребята смотрят с завистью, считают счастливчиком.

Хорошо, когда все экзамены позади, и тебе приветливо улыбается лето! Не думаешь об учебниках, а с удовольствием размышляешь о каникулах. Эх, съездить бы в Москву, в Ленинград или в дом отдыха на озеро Тургояк! Вот только отпуск маленький — всего три недели. Но все равно хорошо!

Я сижу перед небольшим зеркалом и старательно скоблю бритвой подбородок. Мама стоит напротив, скрестив руки на груди, и насмешливо говорит:

— Борода-то — две волосинки с половинкой, как у того воробья: всего и пуха, что не голо брюхо. А тоже сел бриться!

Бороды у меня и впрямь нет, а вместо усов мягкий пушок. Это доставляет немалое беспокойство. Бреюсь каждую неделю, хотя можно и пореже. Говорят, будто так волосы вырастут скорее. Я неравнодушен к стальным подбородкам. Хочу, чтоб и у меня был такой же.

Мама выгладила рубашку, приготовила новый костюм из добротной коричневой шерсти и галстук. Наряжаюсь. Женька поглядывает на меня с завистью.

— Мама, а мам? А когда мне новый костюм сошьешь? Совсем порвался. Вот гляди, заплатка.

— Сошьем, сынок, сошьем. Такой хороший костюм тебе сошьем — в сто раз будет лучше, чем у, Сергея!

— Да-а, — не верит Женька, — когда это будет?..

Маме надоело смотреть, как я вожусь у зеркала:

— Да хватит тебе прихорашиваться. Иди уж, а то опоздаешь. Поди, ждет какая-нибудь.

Во Дворце культуры ребята, с которыми я учусь в техникуме, расположились в буфете за столиками. Мишка Стрепетов только что рассказал новейший анекдот, и все катаются от смеха. А сам даже не улыбнется. Это еще больше смешит. Мишка отчаянный балагур, любого рассмешит.

Однажды поспорили на перемене, что Стрепетову никогда не рассмешить Николая Николаевича — преподавателя математики, мрачного, суховатого человека. Мишка тогда ухмыльнулся, но ничего не сказал. Как-то Николай Николаевич вызвал его к доске и дал вывести формулу. Стрепетов взял мел и принялся быстро писать. Мы уставились на доску. Мишка писал и писал, и вдруг мы заметили, что писал он какую-то чепуху, — сплошной набор бессмысленных математических выражений. Мы делали ему знаки, чтобы он остановился, подсказывали, объясняли на пальцах, но Мишка не обращал на нас никакого внимания.

Николай Николаевич тоже смотрел на доску поверх очков. На его хмуром лице застыло зловещее выражение. Мы переглянулись: видно, не миновать грозы. Вкатит Мишке двойку и за неслыханную наглость отправит в учебную часть.

А Стрепетов так же спокойно продолжал выписывать целую цепь ничем не связанных между собой знаков и выражений. Но вот он кончил, положил мел и повернулся к Николаю Николаевичу. «Ну, как? Здорово?!» — словно бы говорил его вид. Мы замерли, посматривая на преподавателя, — что-то сейчас будет?!

Некоторое время Николай Николаевич изучал Мишкины «выводы», не меняя выражения на лице, затем издал звук, похожий на чих, и неожиданно разразился неудержимым старческим смехом с посвистом. Мы тоже стали хохотать.

Николай Николаевич смеялся долго, наконец устало замахал на Стрепетова рукой, дескать, можешь садиться. Мишка возвращался с видом победителя.

…Прозвенел третий звонок, в зале все места заняты. Пришлось занимать «галерку».

Доклад мы почти не слышали: Мишка шепотом рассказывал смешные истории. Даже не заметили, как кончился доклад и начали вручать грамоты. И вдруг, словно гром с ясного неба:

— За успешное окончание учебного года и высокие производственные показатели Почетной грамотой награждается слесарь инструментального цеха Журавин!

Что, я?! Нет, тут какое-то недоразумение. Это, наверное, однофамилец… Но ребята дружно вытолкнули меня:

— Ну, иди же!..

Я неуверенно пошел, чувствуя на себе сотни сочувствующих взглядов. Поднялся на сцену, комсорг вручил грамоту, что-то говорил напутственное… Я слушал его и не понимал. Возвратился на место. Ребята сразу потянулись:

— Ну-ка, дай взглянуть.

— Вот это да! Теперь в рамку под стекле и на стену.

— Человек в гору пошел!

Еле дождался перерыва. В фойе, в одном из углов, устроились «духовики». Загремела музыка, закружились по паркету танцующие Ребята разбрелись кто куда. Я остановился в стороне. Вспомнил слова матери: «Поди, ждет какая-нибудь». Наивная мама!..

И тут увидел Лену Лесницкую… Да, да, Лену. Наши взгляды на миг встретились. Лена улыбнулась и слегка кивнула головой: поздоровалась. А, может, мне показалось?..

Странное дело… Я почувствовал, как кровь начала постепенно отливать от лица. Сколько мы не виделись? Год? Два? Нет, два с лишним года. В памяти ожили наши прежние встречи. Вспыхнули, захлестнули воспоминания.

Грустно, грустно на душе стало. И музыка еще тревожила…

А началось так…

Женскую школу от нас отделяли всего лишь решетчатый железный забор, кусты акации и жимолости, подстриженные бобриком. Наша школа часто устраивала совместно с девчонками спортивные соревнования, туристские походы и вечера. На этот раз девчонки затеяли пушкинский вечер и принесли пригласительные билеты, написанные от руки. Мне и Кольке Галочкину билетов не досталось. Мы стоим у забора, не зная, что делать. Здорово хочется попасть на вечер. Я еще ни разу не был у девчонок.

— Малявка этот Рындин, — ворчит Колька, — раздал билеты и ничего не сказал мне. Ну, предатель! Я ему этого не прощу. И зачем только мы выбрали этого гнома старостой?

— Ну что, так и будем топтаться у ворот? Там уж, поди, началось… Не отчалить ли нам домой?

Колька смотрит на меня иронически.

— Почтенный, вы, кажется, падаете духом. Не я буду, если мы не пройдем! Двигай за мной. Прорвемся. Главное — решительность. Положись на меня и будет полнейший порядочек.

Колька дернул меня за рукав и небрежной походочкой направился к калитке.

В вестибюле было пустынно, только пожилая техничка сидела на табурете возле гардероба и вязала чулок. Колька уверенно подошел к перегородке и, подмигнув мне, солидно сказал:

— Раздевайся, Сережа. Нас там заждались.

— Вы куда-ито, ребята? — спросила техничка.

— Как куда? На вечер.

— Отколева вы? Ить уже поздно. А билеты-то у вас есть?

— Зачем же нам билеты, тетя? Мы ж выступаем, ясно? Артисты мы! Эх, тетя Мотя!

И, не дожидаясь дальнейших расспросов, побросали свои пальто и, перепрыгивая через три ступеньки, помчались наверх, в актовый зал.

Вечер уже начался. Мы на цыпочках пробрались вперед и уселись на свободные места сбоку, у самой сцены. Отсюда хорошо было видно, как девчонки волновались, охали и суетились за кулисами.

Одна из девушек читала доклад о жизни и творчестве Пушкина. Другие, когда нужно было, по ходу доклада, выходили на сцену и читали стихи.

Появилась худенькая девочка, невысокая такая, со смуглым лицом, в белой кофточке с короткими рукавами, как фонарики, и черной юбочке с массой складок… Она очень волновалась и, театрально разводя руками, звонким голосом продекламировала стихотворение Лермонтова «На смерть поэта». Длинные черные косы с розовыми бантиками слегка разлетались, когда она поворачивала голову то в одну, то в другую сторону, щеки стали пунцовыми. Голос иногда срывался, дрожал. Вероятно, со сцены она выступала впервые, и ей хотелось это сделать очень хорошо, но она не в силах была справиться со своим волнением и поэтому терялась. Когда она спотыкалась на каком-нибудь слове, мне было жаль ее, так и хотелось подсказать, как на уроке в классе. Однако девочка благополучно дочитала до конца и убежала за кулисы. Я невольно поднялся, глядя ей вслед. Колька дернул меня сзади за штаны и, усадив на место, с ухмылочкой сказал:

— Чего ты соскочил? Девчонку никогда не видел?

А я готов был бежать за девочкой, хотел быть там, где она.

Начались танцы. Я искал ее, ту смуглянку, но не мог нигде найти. Обошел весь зал, заглянул за кулисы — нет. Пробежал по безлюдным школьным коридорам, проверяя пустые классы — опять нет. Вернулся в зал. Танцы продолжались. Я встал в стороне и с грустью наблюдал за весело порхающими парами. И вдруг — трудно объяснить, какое чувство я при этом испытал — в зал вошла она… В белой кофточке с рукавами-фонариками, в черной юбочке. Светящаяся такая, розовая. И длинные черные косы…

Откуда только у меня смелость взялась? Почти бегом бросился ей навстречу, боясь, чтобы кто-нибудь не опередил меня и не пригласил ее на танец.

— Разрешите… вас… Давайте станцуем?

Она согласно кивнула головой, положила руку мне на плечо, и я сразу провалился в какой-то сказочный мир, где не было никого и ничего, кроме ее, меня и взволнованных, непонятных мыслей.

Я легонько держал девочку за талию, искоса поглядывал на реснички-стрелочки, смуглые щеки и пухлые губки, которые она как-то по-детски вытягивала и дула на непослушную завитушку волос, спадавшую на глаза. Несколько раз завитушка нечаянно касалась моей щеки, и меня обдавало жаром. Я терялся и краснел. Робость, радость, смущение и счастье захлестывали меня. Я не верил, в происходящее. Вернее, я и не задумывался над тем, что происходило со мной и вокруг меня. Как я танцевал? Хорошо? Не знаю… Раньше я танцевал только с Галочкиным, учились под радиолу у него дома. А теперь?.. Впервые с девочкой… И с какой!

Я молчу, язык прилип к пересохшему небу. Нет, молчать неудобно. Нужно же хоть о чем-нибудь поговорить…

— Хороший сегодня вечер, правда?

Девочка смело подняла на меня большие черные глаза.

— Да.

Молчание.

— Простите, а как вас зовут? — выдавливаю следующий вопрос.

— Лена. А вас?

— Сергей.

Снова молчание.

— Вы очень хорошо декламируете… — сказал я, и мое лицо обдало сильным жаром. Я не привык говорить комплименты.

Реснички-стрелочки подлетели вверх, и опять на меня глянули большущие черные к лукавые глаза.

Шаг, другой, поворот… Шаг, другой, поворот…

— В каком классе занимаетесь?

— В восьмом. А вы?

— Тоже.

Музыка неожиданно оборвалась. Мы отошли к стене. Лена достала из-за рукава маленький платочек и потерла нос. Я с нетерпением поглядывал на динамик. Скорее бы снова танец!

Подошел Колька, многозначительно заулыбался.

— Я вас не узнаю, почтенный. Вы делаете успехи.

Я пожал плечами.

Колька любит кидать шуточки. Среди девчонок слывет за остряка и неплохого танцора. Научился каким-то новым танцевальным переходам и теперь форсит. Девчонкам он нравится. Они охотно идут с ним танцевать, но Колька на каждый танец приглашает другую.

Когда мы возвращались домой, он спросил:

— Серега, а ты вроде бы влюбился в эту чернявую? Признайся!

С Колькой никогда ни о чем нельзя говорить откровенно — просмеет. Я напустил на себя равнодушие и небрежно сказал:

— С чего ты взял?

— По глазам вижу.

— Ошибаешься.

Я говорил неправду, даже стыдно стало за свое малодушие. Подумаешь — Колька! Что мне, собственно, бояться?..

— Ну, допустим, нравится! И что?

— Ничего. Представляю, такой романчик закрутится!

— Ты! Знаешь…

— Ну ладно, ладно. Не буду. Я пошутил. Только девчонкам нельзя верить. Они, знаешь, обманчивы, как весенний ветерок. Я-то их изучил, будь уверен!

Лена нравится мне, я почти все время думаю о ней, даже по ночам. И хорошо, и страшно. Страшно потому, что я в себе разобраться не могу. Раньше было все понятно, все просто: школа, товарищи, увлечения… А теперь…

Каждый день встречаю Лену возле ее школы. Встречаю… Нет, мы идем, конечно, не вместе. Лена с подругами, а я где-нибудь далеко в стороне, так, чтобы видеть ее. И, конечно, стараюсь делать вид, будто иду совершенно случайно. Лена и девочки давно все поняли. Каждый день, выходя из школы, смотрят — есть я или нет. Заметят — сразу шушукаются.

И страшно, и хорошо!..

Второй этаж, пятое окно от края, возле водосточной трубы… Я могу смотреть на это окно часами.

Уже темно. За окном тюлевые шторы. На них мягко ложится зеленый свет от настольной лампы и тень… Это ее тень!.. Что она делает? Читает? Интересно, какую книгу? А может быть, думает обо мне? А вдруг она посмотрит в окно… Темно, ничего не увидит. Нет, не думает она обо мне. И даже не догадывается, что я стою тут и не свожу глаз с ее окна.

Вдруг тень поднялась и уплыла в глубину комнаты, а на шторах замер мягкий зеленый свет. Потом тень появилась снова, какое-то мгновенье постояла неподвижно и… начала снимать платье. Я застыл в трепетном оцепенении. Очнулся и застыдился самого себя: выходит, я подглядываю?

И хорошо, и страшно!..

Завел дневник. Подробно записываю все, что имеет хоть малейшее отношение к Лене. И, конечно, все самые сокровенные мысли о ней. Пишу, когда никого нет дома, чтобы, не дай бог, кто-нибудь заметил. Храню дневник в самом недоступном месте.

…За стеной затихло радио. Кажется, третий час ночи. В открытую форточку врываются паровозные гудки, дребезжащие густые свистки электричек и отчетливо резкие, грубоватые распоряжения диспетчера по динамику с железнодорожной сортировочной горки. К этим звукам иногда примешивается пьяная песня какого-нибудь запоздалого гуляки, натруженный рев грузовика или грохот летящего на бешеной скорости дежурного трамвая.

Не спится. Думаю о Лене. Как быть дальше?

У Кольки бы просто получилось: ввернул бы какую-нибудь шуточку, сострил, а для серьезности поговорил бы о книгах и пригласил в кино. Потом в парк, на танцы. У Кольки с девчонками всегда просто. Я так не умею… Вот возьму и приглашу на свидание! Легко сказать — приглашу! А как? Подойти и сказать? Нет! От одной этой мысли мне становится жарко. Был бы Галочкин настоящим другом, тогда бы… А то ехидничать начнет. Может, написать записку, ну, в ней обо всем рассказать? Писали же раньше любовные письма, вот хотя бы Татьяна Онегину или в «Дон Кихоте» — целые послания. А тут черкнуть бы всего пару слов: приходи, мол, туда-то и во столько-то…

Решено: пишу записку, встречаю Лену… Где бы ее лучше встретить? У школы. Да, встречаю и без всяких объяснений (этого я боюсь больше всего) отдаю и ходу!

Утром взял лист лощеной бумаги. Как начать? «Лена!» — сухо. «Дорогая Леночка!» — слишком возвышенно. Первая записка и сразу «дорогая». Написал просто:

Хожу возле решетчатого школьного забора. Смотрю то на окна школы, то на парадную дверь. Скоро должен быть звонок.

Вдруг из-за угла появляется долговязая подпрыгивающая фигура Галочкина: идет, будто пританцовывает.

— Ба! — кричит Колька. — Мой любезный друг, что вы забор подпираете?

Эх, не вовремя же его принесло! Теперь все пропало. Оставаться на месте нельзя. Колька может разоблачить меня, ну и, известное дело, растрезвонит всем ребятам в классе, что я подкарауливаю девчонку.

— Ты кого-нибудь ждешь?

— Нет… Просто так.

Скрепя сердце, подстраиваюсь к Колькиному шагу. Болтаем о разной чепухе. Я злой на Кольку — все испортил! И надо же было так. А впрочем, это даже к лучшему, — утешаю себя, — все равно Лена возвращается с подругами. Уж лучше возле дома передать.

— Ну, мне в книжный, — говорю я, чтобы избавиться от Кольки.

— Давай зайдем, — говорит он.

Вот навязался!

Потолкались у прилавков. Вышли. Идем дальше. Уж дом Лены остался позади, а Колька все не сворачивает к своему дому. Подошли к нашему подъезду.

— Перекинемся в шахматишки? — спрашивает Колька. — У меня еще есть время.

— Ну что ж, давай, — говорю, а сам думаю: «Лучше бы у тебя его не было».

Лишь под вечер я появился у Лениного дома, перебирая дрожащими пальцами записку в кармане. Ждал долго. Наконец показалась Лена. Заметила меня еще издалека, подошла, удивленно подняла черные тонкие брови.

— Здравствуй! Что ты делаешь тут?

— Да так… Ну, понимаешь…

Лена взглянула на меня с любопытством и с недоумением.

— Ну, в общем, тут все прочтешь…

Сунул ей в руку записку и, что было духу, пустился прочь. Летел, как на крыльях.

Май — очень хороший месяц. Юный и неспокойный, голубой и зеленый. Дома не усидишь. Теплынь — без пальто можно ходить. Но не всегда так бывает. У мая строптивый характер. Взбредет ему в голову, и закидает снегом так, что зеленые ветки под тяжестью трещат и обламываются. То разразится грозой с проливным дождем. Но все равно май нравится мне!

Я прохаживаюсь у входа в городской парк, поглядываю по сторонам, жду. На первое свидание отправился, как на подвиг, полный решимости и отваги.

Лены нет. Большие электрические часы на столбе показывают половину седьмого. Одолевают сомнения: «А вдруг не придет?» Отгоняю тревожные мысли, соображаю, о чем мы будем говорить. Ну, конечно, о книгах, можно и о музыке…

Стрелка на часах судорожно подпрыгивает к семи. Становится не по себе. Это глупо, наверно, — с запиской?..

И вдруг все волнения и тревоги рассыпались без следа: я увидел Лену! Она перебегала трамвайную линию. Тонкое сиреневое платьице трепетало от шалого ветра, прилипало к ногам.

Лена подбежала ко мне и, запыхавшись, сказала:

— Ой, я так опоздала. Понимаешь, трамвая долго не было. Ты не сердишься?

Сердился ли я?! Я готов был ждать сколько угодно, лишь бы знать, что она придет.

— Ну, зачем звал? — спросила Лена, заглядывая мне в лицо. — Что ты мне хотел сказать?

— Так… Пойдем в парк?

— Пойдем.

На эстраде тенор пел о любви. В глубине парка играл духовой оркестр. Громче всех ухал барабан.

Идем по тенистой аллее. Лена впереди, я немного сзади. Молчим. Моя отвага куда-то исчезла, и я не знал, о чем говорить. Мучаюсь: как держать себя, можно ли взять Лену под руку?

Лена сорвала веточку и стала обрывать листочки. Я тоже сорвал веточку и тоже начал обрывать листочки. Это в какой-то мере спасало мои руки, которые я не знал куда деть. Нет, определенно я тюфяк!

Идем. Изредка ловлю ее любопытный взгляд.

— Давай посидим на этой скамейке? — предлагаю я.

— Давай.

Садимся. Лена наклоняется и рисует веточкой на земле круглые мордочки, домики. Я смотрю на Ленины руки, плечи, на ее косы и свои ботинки и никак не могу сбросить с себя оцепенение. Помню, читал где-то такие слова: «Услада первого свиданья». Что ж, может, так и бывает.

— Покачаемся на качелях? — предлагает Лена.

— Давай!

Я решительно шагнул к кассе, полез в карман за деньгами и… обомлел: осталось только два рубля. Это на один билет. Я растерянно топчусь — что же делать?! Отошел в сторону, чтобы не мешать другим, беспомощно шарю по карманам пиджака и брюк в надежде найти еще денег, хотя прекрасно знаю, что у меня их нет.

— Что, нет билетов? — спросила Лена.

— Есть, но… — Я готов был провалиться сквозь землю. — У меня не хватает денег…

— Пустяки! Вот возьми! — И Лена вытащила из-за рукава своего платьица смятую трешку.

Тут я совсем потерялся. Хорош кавалер! На первом свидании так опозорился, подумать только!

В конце лета у Лены был день рождения и она пригласила меня в гости. Я обрадовался. Тот таинственный мир, в котором она жила, должен был наконец приоткрыться и для меня.

Каждый раз, засматриваясь на ее окно с мягким зеленым светом, я представлял этот мир каким-то невероятно прекрасным, где многие вещи были ее. Она трогала их… Хотелось узнать, как там, что там?..

На именины без подарка идти нельзя. Хотелось купить что-нибудь очень хорошее, красивое, чтобы на всю жизнь.

— Мама, мне нужны деньги, — сказал я как-то вечером.

— Деньги? Сколько?

— Не знаю, сколько дашь…

— Ты можешь мне сказать зачем?

Я замялся.

— Разве это секрет? — спросила мама.

— Нет. Ну, понимаешь, на подарок… одной девочке… Именины у нее.

Мать достала свою сумку и вытащила пятнадцать рублей. Тяжело вздохнула, в раздумье держа деньги в руке, и протянула мне.

— Вот все, что я могу тебе дать. У нас осталось всего пятьдесят рублей до получки.

Она сказала это глухим голосом, словно обвиняла себя в том, что не могла дать больше. Я нерешительно взял деньги и положил в карман.

Долго бродил по магазинам, толкался возле прилавков. На хорошую вещь денег не хватало, а брать что-нибудь не хотелось.

Наконец в одном из посудных отделов мой взгляд приковала к себе фарфоровая чашечка с блюдцем. Из чашечки торчала бумажка: «Цена 14 р. 35 к.». Вид у нее был, на мой взгляд, неплохой: голубенькие цветочки, зелененькие листочки и золотая каемочка. И главное — денег в аккурат. Купил.

На оставшиеся деньги взял розовую шелковую ленточку и дома все упаковал и перевязал. Тщательно навел стрелки на брюках — впервые сам гладил. На ботинки наложил крем в три слоя, чтобы замазать потертые места, и навел бархоткой идеальный блеск.

У дома Лесницких охватила меня робость. Поднимался по лестнице, а у самого дрожь в коленках. Первый раз домой к ней шел. Как-то там все будет? Потоптался. Но стой не стой, а стучать надо. Дверь открыла высокая полная женщина с ярко накрашенными губами.

— Здравствуйте! — проговорил я дрожащим голосом. — Лена дома?

— Дома, дома. Проходите, пожалуйста, — ответила женщина, ласково улыбаясь. Сразу понял — Ленина мать.

В длинном шелковом халате она казалась очень важной.

— Лена, Ленуля! К тебе гости, — и пропустила меня в комнату.

Лена сидела с книгой в массивном кресле возле письменного стола, так что видно было только голову ее и плечи. Перед ней настольная лампа с матовым зеленым абажуром. «Та самая», — подумал я. Рядом со столом громоздился огромный книжный шкаф, покрытый темным лаком, со старомодной витиеватой резьбой. За стеклом виднелось множество книг в красивых переплетах. «В этом доме, — подумал я, — наверное, все очень начитанные». Книги я любил. Когда заходил в библиотеку, то испытывал всякий раз невольное изумление перед необъятным миром книг. Тут прочитать за всю жизнь, не успеешь такую массу!

Лена встала навстречу и улыбнулась.

— А, Сережа, здравствуй!

Она протянула мне руку, а я, вместо того, чтобы пожать ее, сунул подарок и растерянно пролепетал:

— Поздравляю…

— Спасибо. Знакомься — моя мама.

— Нина Александровна. Я очень рада.

— А это мой папа, — Лена подвела меня к мужчине, сидевшему на диване.

— Здравствуйте! — сказал я.

— Очень приятно, молодой человек, — отозвался папа, подавая пухлую руку, и как будто поморщился от того, что его побеспокоили. Роста он небольшого, сутуловатый, с маленькими черными глазами. Мне показалось, что он какой-то больной. Ленин папа поспешил снова уткнуться в газету.

Из гостей я был первым. Нина Александровна усадила меня на стул и принялась расспрашивать о здоровье моей матери, хотя ее никогда не знала, о школе и о многом другом.

«Лена похожа на мать, — думал я. — У нее такие же черные волосы и смуглое лицо».

Потом Нина Александровна, извинившись, вышла вместе с Леной. Я огляделся. В комнате не было ни одного свободного уголка — все заставлено мебелью. Над никелированной с шариками кроватью распластался ворсистый ковер. Окно прикрыла красивая тюлевая штора. Тесно, солидно, не то, что у нас — кровати, стол да комод.

В дверь постучали, и тотчас послышались радостные возгласы, смех, восторженный визг, какой умеют устраивать только девчонки. Сразу прибыло несколько человек, и вся эта шумная компания втиснулась в комнату, наполнив ее веселым гамом.

Вскоре собрались все гости: подружки Лены и кое-кто из мальчишек. Многих я знал. Одного, Семку (мы его в школе дразнили Зюзей), в нашем классе никто не любил. На уроках он всегда выскакивал первый: «Я знаю! Я скажу!» К учителям подлизывался. Мать его придет в школу и застрекочет: «Вы знаете, наш Семочка очень способный. Ему и шести лет не было, а уж он и читать и писать у нас научился. Я уделяю ему очень много внимания. Да, да! Конечно! Это безусловно!»

А мы-то знали, какой Семка жмот! В войну его семья жила прилично, карточки отоваривала в директорском магазине. Какие бутерброды он приносил в школу! Ни у кого таких не было. Начнет, бывало, на перемене есть, а пацаны ему кричат:

— Семка, с обломом!..

А Семка сам все съест, никому и крошки не отломит. Мы ему один раз подстроили штучку. В четвертом классе это было. В школе ремонтировали батареи парового отопления, паяли их карбидной горелкой. Мы взяли немного карбиду, на перемене высыпали Семке в чернильницу и закрыли пробкой. Начался урок — сидим, не дышим. Вдруг — фьюить! — пробка со свистом вылетела, и из чернильницы повалила синяя пена и прямо Семке на тетрадь! Было шуму! Директор дознавался, дознавался, кто это сделал. Но махнул рукой: все молчали, никто не выдал, потому что Семку терпеть не могли.

Сейчас Семка со мной не разговаривал. И не надо! Нина Александровна почему-то с ним носилась: «Сема! Семочка!»

Пусть! Мне от этого ни жарко, ни холодно. Лена на него даже и не смотрит. Она была одета в то же, что и на пушкинском вечере: юбочка и кофточка с рукавами-фонариками. Походила на ученицу-пятиклассницу, и такая она мне больше нравилась. Легкая, веселая, с румянцем на смуглых щеках.

Когда расселись за столом, зашумели как-то сразу. Отец Лены ушел со своей газетой на кухню.

Нина Александровна поила нас чаем и угощала печеньем собственной выпечки.

— Мальчики, девочки, кушайте! Пробуйте хворост. Правда он у меня получился не совсем удачно. Семочка, попробуйте этот рулет. По-моему, в нем чего-то не хватает.

Семка попробовал и сказал:

— Нет, что вы! Исключительно вкусный! Моя мама никогда такой не пекла.

— Вы мне льстите, — улыбнулась довольная Нина Александровна. — Ваша мама такая мастерица, такая мастерица по этой части!

Она без конца говорила со всеми и обо всем на свете. Несмотря на то, что Нина Александровна отдавала Семке предпочтение перед всеми, мне было хорошо — рядом была Лена. Она дотронулась под столом до моей руки и сказала тихонько, наклонившись к моему уху:

— Тебе нравится у нас?

— Нравится.

— Приходи завтра и вообще, когда захочешь.

Лена стиснула мою руку, и я почувствовал себя на седьмом небе.

— Девочки! — обратилась Нина Александровна к подругам Лены. — Вы не видели какое новое платье мы пошили Леночке? Ленуля, ну-ка, покажи.

Лена достала из шифоньера голубое шелковое платье и, приподняв за плечики, два раза кокетливо покружилась на каблучках. Девочки начали охать и ахать, наперебой расхваливать фасон и материал. И каждая не преминула похвастаться: «А у меня мама тоже!», «И мне тоже…»

Дома, когда я перебирал в памяти подробности вечера, испытывал двоякое чувство, словно два мира существовало вокруг Лены. Один — таинственный, который связан с письменным столом, креслом, огромным шкафом с книгами, настольной лампой, излучающей мягкий зеленый свет, и тенью, ее тенью на шторах. Другой неприятный — это Семка, странный папа, который так и не появился больше, разговоры о нарядах. Или, может быть, это один мир? А первый я просто выдумал?..

И другое, о чем я не задумывался раньше и что не выходило из головы теперь: мне стали нужны деньги. Да, деньги для того, чтобы приглашать Лену в кино, в парк, в театр.

Я не мог забыть случай с качелями и те пятнадцать рублей. Как-то я заикнулся насчет нового костюма. Мать нахмурилась и тихо сказала:

— Где его взять? Одна ведь работаю. Вон и Женька совсем оборванцем ходит.

Она помолчала, потом улыбнулась и потрепала меня за чуб.

— Ничего, как-нибудь наскребем тебе на костюм. Подожди малость.

Да, трудно приходится маме: это я стал понимать особенно остро.

Время позднее — двенадцатый час ночи. Мать погасила в комнате свет и вышла на кухню. Спать не хочется, лежу с открытыми глазами и думаю. Завтра иду на завод, первый день работать буду. Работать!

А получилось неожиданно. Самому не верится.

Встретил Гришку Сушкова, бывшего одноклассника. Вместе до восьмого класса учились. Гришка баламутный парень. Нос у него длинный, веснушками заляпан. Гришка после семилетки на завод поступил.

— А-а, Серега! Здорово! Куда направился?

— Да так, хожу…

— Все учишься?

— Учусь.

— А я работаю, брат. Завод, знаешь, это тебе не школа. — Гришка состроил важную физиономию. — Учись не учись, а дураком помрешь. Слушай, брось ты свою школу и валяй работать! Денег вот сколько получать будешь!

Гришка полез в карман и извлек оттуда небрежно скомканную пачку денег.

— Хочешь поговорю со своим мастером? У нас людей не хватает.

Еще в седьмом классе нас агитировали идти в ремесленное училище. На экскурсию водили по мастерским. Станки разные видели, на которых работали такие же, как и мы пацаны и девчонки. Интересно! Потом кино показывали «Здравствуй, Москва!» Про ремесленников.

Колька Галочкин тогда загорелся:

— Покандехали в ремеслуху, а?! Тут тебе и форма мировая, и ремень с бляхой, и обеды в столовке. Нет, в самом деле, я заявление подам.

Написал Колька заявление, а мать узнала и всыпала.

— Я те дам ремеслуху! Чтобы и мыслей таких в своей башке не держал. Его, дурня, человеком хотят сделать, а он — «ремеслуха»! Учись знай пока мать с отцом кормят да одевают.

Восемь или девять ребят все же ушли после семилетки в ремесленное. Я не собирался. Теперь вот мысли о работе закружились, завертелись. И Гришка подлил в огонь бензину. На завод хотелось идти и боязно было — жалко школу бросать. Как еще мама на все это посмотрит. Неделю собирался сказать ей и никак не мог решиться.

Как-то вечером, когда Женька пропадал на улице, я отважился начать разговор. Мама сидела возле батареи и штопала носки. На занятия в школу я уж ходить перестал.

— Мам, знаешь что, — сказал я неуверенно. — Работать пойду…

Мать вопросительно посмотрела на меня.

— На завод хочу.

— На какой завод?

— На наш, на отцов…

— От школы посылают, что ли?

— Нет. Совсем на завод, работать…

— Как работать?.. Чего еще выдумал? — Мать махнула на меня рукой. — Никуда не пойдешь, учиться будешь.

И она снова принялась штопать носки.

— А помнишь, папка говорил, что возьмет меня на завод жизни понюхать?

— Не морочь голову.

— Я и не морочу! — решительно возразил я. — Окончательно решил. Уже и место подыскал.

Мама положила носки на подоконник.

— Нет, вы поглядите на него — он решил! Работать ему захотелось!

— Ведь ты ж сама говорила, что трудно одной зарабатывать. Вот я и буду помогать.

— Я говорила… Мало ли что я говорила… — В голосе ее послышались слезы. — И чего тебе не учиться?.. Я работаю день и ночь, чтобы выучить вас, чтоб из вас получились люди, а вы…

Она заплакала и сказала, что вот был бы жив отец, так он не позволил бы мне бросать школу и вообще валять дурака.

Было больно смотреть, как она плачет, но назад отступать я не собирался.

В конце концов мама смирилась:

— Делай, что хочешь. Так, наверное, и останешься неучем.

В детстве отец часто рассказывал о заводе, а я слушал, как зачарованный. Завод представлялся сказочным, непонятным, но именно потому привлекательным.

Однажды ходил встречать отца.

Народу из проходной валило видимо-невидимо. Сколько ни смотрел, а отца не уследил. Разве уследишь в такой толпе? Вдруг чьи-то сильные руки подхватили меня и подняли вверх. Смотрю — папка.

— Сережка! Ты как сюда попал?

— Тебя встречаю.

— А мама где?

— Дома.

— Да разве ж можно так далеко? Больше не ходи один, сынок. Тут машин много бегает, задавить могут. — Взял меня за руку и пошли домой. Отец большой такой, вышиной с дерево.

А дома мама отругала меня:

— Ты что же не слушаешься? Я тебе говорила возле дома играть, а ты? Сейчас вот возьму да и выпорю.

— Не надо, мать! Парень ходил завод смотреть.

Отец у меня был очень хороший. По крайней мере, мне всегда казалось, что такого замечательного отца больше ни у кого нет. Всегда с нами, мальчишками, играл во дворе в городки и в футбол. Мать как-то укорила его:

— Мне стыдно за тебя перед соседями. Ввязался в игру с ребятней. Люди над тобой смеются.

— А что мне люди, — ответил отец смеясь. — Дети — самый замечательный народ. С мальцами я вроде как моложе становлюсь.

В день получки он приносил нам с Женькой гостинцы. По воскресеньям водил в цирк или в парк — качаться на качелях, или в зверинец. Больше всего мне нравилось в цирке — там всех очень смешил клоун.

Потом началась война. Мне даже понравилось, что она началась. Мы с мальчишками разделились на «своих» и «фашистов». И целыми днями бегали по улице, играли в войну, размахивая самодельными саблями и пистолетами.

Как-то вернулся домой и увидел отца — обычно в это время он находился на работе. И отец, и мать были очень взволнованы, у матери глаза мокрые от слез. Она доставала из сундука вещи.

— Ну, сынок, — притянул меня к себе отец, — уезжаю фашистов бить…

Он поставил меня между колен (сам сидел на стуле) и внимательно заглянул мне в глаза. Этот взгляд, полный любви, тревоги и грусти, я запомнил на всю жизнь.

— Остаешься за старшего, — отец старался говорить спокойно, но голос его слегка дрожал. — Слушайся маму во всем, помогай.

Я прижался к шершавой отцовской щеке и заплакал.

Провожать отца ходили всей семьей. Женька был еще совсем маленький, трех лет, и все просил отца, чтобы тот привез ему с войны настоящий танк. Отец обещал привезти не только танк, но и самолет. Перед тем, как сесть в вагон, отец крепко обнял нас и поцеловал. Мать плакала, отец успокаивал ее:

— Не надо плакать, Поля. Ни к чему это, дети тут. Я же вернусь… Ну, будет, будет тебе… Слышишь!..

Но отец не вернулся.

Была лютая зима. Мама почти целыми сутками работала, и мы с Женькой были дома одни. Есть было нечего, в квартире холодно, на окнах образовались толстые наросты снега. Помню, мать пришла с работы раньше обычного. Вид у нее был подавленный, измученный. Она тяжело опустилась на сундук, обняла нас с Женькой и заплакала. Плакала долго и беззвучно, слезы текли по ее впалым щекам.

— Мама, мама, почему ты плачешь? — приставал я к ней, сам готовый заплакать. Она не могла ответить — слезы душили ее. — Мама, ну, чего ты?..

— Нет у нас больше папы… Убили… — еле слышно проговорила она. Мне тоже хотелось заплакать, но не мог. Плакал я только от обиды, а тогда во мне сидела злость: почему убили моего отца?! Разревелся я только ночью, когда подумал, что теперь у меня не будет ни книжек, ни гостинцев, ни цирка — ничего!..

В ту осень, когда отец уехал на фронт, я пошел в школу. Кончил первый класс. Потом в школе разместили госпиталь, мы занимались у кого-нибудь на квартире, чаще всего у Галочкиных. С мальчишками бегал к заводу. И всегда вспоминал отца.

Спал я беспокойно. Часто в полусне мелькала все одна и та же тревожная и приятная мысль: завтра на работу!

Проснулся рано.

В окно лился слабый уличный свет. Он ложился на стены и мебель светлыми четырехугольными пятнами. На улице слышались слабые гудки машин. За стеной тихо бормотало радио.

…Из кухни доносились приглушенные голоса. Это мать разговаривала с соседкой.

— Жалко все-таки, Полина Васильевна, — сказала соседка. — Ведь учился уже в девятом классе.

— Что ж поделаешь, — вздохнув, ответила мать. — Возиться с ним некогда. Да и не справлюсь я с ним теперь. Взрослым стал, семнадцатый год парню. Кто знает, может, оно так-то даже и лучше. По правде сказать, я и рада, что подсоба будет, хотя совесть и мучает, что сына не могу на учебе содержать. Ох, прямо и не знаю… Уж больно хотелось выучить хлопцев… Ну, да ничего! Пусть поработает. Поймет, как хлеб зарабатывается, одумается — возьмется за учебу. Вон ведь сейчас сколько молодежи вечерами ходит в школу.

— Это верно, — отозвалась соседка. — Грамотному оно легче прожить: и должность лучше, и денег больше. Опять же чистота. Я вой на своих не могу настираться. В спецовках ихних и тебе мазут, и бензинный запах всякий, и грязь. Пока выстираешь — руки отвалятся. Что там говорить! Я тоже чаяла своих выучить, да война треклятущая помешала…

На кухне воцарилось безмолвие, лишь слышался перезвон посуды да временами раздавалось гундосое пение водопроводного крана

— Доброе утро, дядя Коля!

— Доброе утро, работяга! — Дядя Коля хитро улыбнулся. — Значит, начинаешь первый рабочий день? Это, брат, все равно, что день рождения. Оглянешься назад — на год постарше стал. Нет! Тут, пожалуй, даже больше. Вчера забавы да шалости разные, а сегодня ты самостоятельный человек, трудовая кадра! Ежели по военному времени считать, то теперь тебе 800 граммов хлеба по карточке полагается. Верно! Ну, в добрый путь!

Дядя Коля, наш сосед по квартире, весело подмигнул мне и скрылся в своей комнате.

Холодная вода освежает. Я с удовольствием фыркаю под краном, плещу на грудь, шею и чувствую, как тоненькая струйка, обжигая и щекоча, сбежала вниз по желобку между лопаток. Хорошо!

На столе — горячий завтрак. С аппетитом принимаюсь уплетать жареную картошку с колбасой. Мать сидит сбоку, подперев рукой подбородок, и серьезно смотрит на меня.

Все кажется необычным в это утро. Словно совсем другая жизнь начиналась. Прошлое как-то притупилось. Мысли и чувства устремились вперед, в неизведанное. Сплошные вопросы: как, что?..

Мать наливает мне стакан чаю.

— Гляди, сынок, работай прилежно, — наставляет она. — Побольше приглядывайся к другим. Человек, он силен бывает, когда не брезгует чужим опытом. К уму да мыслишку — и проку с лишком.

Я киваю головой.

Перед тем как уйти, подошел к зеркалу и осмотрел себя со всех сторон — похож на рабочего или нет? В костюме, который мать переделала из старой отцовской спецовки, кажусь себе немного смешным. Брюки были несколько длинноваты и мать вдернула внизу в штанины резинки — теперь они как лыжные. Рубаху не стала перешивать, и она топорщится — великовата малость. Достала из сундука отцовские шарф и рукавицы, грустно погладила их рукой. Много лет эти вещи лежали аккуратно сложенные в сундуке. Время от времени мать доставала их, чистила, просушивала и снова бережно укладывала на место. И вот настало время, когда эти вещи пригодились опять. Казалось, что они сохранили еще отцовское тепло.

Мама проводила меня до дверей квартиры и молча наблюдала, как я спускаюсь вниз по лестнице. Уже выходя из подъезда, услыхал, как захлопнулась дверь.

Долгая декабрьская ночь еще цепко держит землю в чернильной темноте. Рассвет еле-еле обозначился бледно-фиолетовой полоской на горизонте. Длинная цепочка уличных фонарей с круглыми матовыми плафонами вытянулась вдоль заводского забора, излучая из-под снежных колпаков слабый свет на деревья, мохнатые от крепкого инея. С электрических проводов то и дело срываются и, словно дымок, растворяются в воздухе хлопья куржака. Утро чистое и, как говорят, ядреное. Снег так и звенит под ногами.

Сначала на низких нотах, тихо, откуда-то издалека, с каждой секундой набирая густую силу, всколыхнул окрестности заводской гудок. С полминуты он точно висел над рабочим поселком, добираясь до самых дальних окраин, потом выдохнул остатки басовитых звуков в черное небо и затих. Мне приходилось слышать его по нескольку раз в день. Почти всю войну, с того момента, как мать променяла наши настенные часы на два ведра картошки, гудок служил нам единственным показателем времени. Жили от гудка до гудка. Но никогда я не обращал на него особого внимания: гудит — и пусть себе гудит. А сегодня он показался мне торжественным. Вероятно, оттого, что шагал я в живом потоке рабочего люда, который валом валил к зданию заводоуправления и, как река через плотину, просачивался в проходные.

По мере того как я приближался к одной из многочисленных дверей проходной, меня начала пробивать предательская дрожь. Чего греха таить — трусил.

О том, что творилось там, за проходной, у меня были самые смутные представления.

Нетвердой рукой достал я из кармана новенький пропуск в коричневой клеенчатой обложке, в котором значилось, что я, Журавин Сергей Игнатьевич, являюсь слесарем инструментального цеха. В уголке наклеена фотокарточка. Протянул пропуск вахтеру в тулупе. Тот небрежно глянул сначала на пропуск, потом на меня — и вот я на заводской территории!

Иду, словно экскурсант, разглядываю корпуса с остроконечными крышами… Здесь когда-то работал отец…

На рабочее место меня привел мастер, совсем еще молодой, круглолицый, невысокого роста парень, одетый в синюю спецовку. Он назвался Ковалевым и сказал, что я буду работать на участке приспособлений пока учеником, а потом и самостоятельно. Мы прошли через весь цех, и мастер расспрашивал о моем прошлом. На его круглом лице не исчезала такая же круглая улыбка. Остановились возле высокого худощавого парня лет восемнадцати в серой кепке и клетчатой рубахе-ковбойке. У парня черные, проницательные, немного насмешливые глаза.

— Принимай, Костя, ученика, — сказал Ковалев. — Пусть сегодня познакомится, обвыкнет.

Парень окинул меня изучающим взглядом, вытер тряпкой руки.

— Так ты, значит, слесарить хочешь? Ну, давай знакомиться. Костя, Константин Бычков. А тебя как?

— Сергей Журавин.

— Ну, пойдем, Серега, покурим, поболтаем.

Костя направился в курилку, я за ним.

В комнатке, расположенной под лестницей, тускло горела маленькая лампочка. Накурено так сильно, что запершило в горле от повисшего голубого дыма. Возле стены длинная лавка, на ней двое пожилых рабочих.

Костя достал портсигар, предложил папиросу. Я не курил. Он ловким движением заломил во рту мундштук папиросы и закурил. Медленно, как бы нехотя, выпускал голубоватые клубы, перебрасывая папироску из одного угла рта в другой и часто сплевывая сквозь зубы.

— Так ты, значит, прямо со школьной скамьи?

— Ага.

— Отец есть?

— Нет. В войну погиб.

— Да-а… А у меня, парень, никого нет. Батю я не помню, мать в сорок третьем в деревне померла. Не фартило. В детдом отправили. Оттуда в ФЗО подался, а сейчас, как видишь, вкалываю помаленьку. Сот восемь-девять в месяц имею.

— Трудно научиться?

— Чего, гроши заколачивать? — Костя лукаво прищурился.

— Нет, работать.

— Не трудно. Главное — смекалку иметь, знать, что к чему, а остальное пустяки.

В его привычке разговаривать и цыкать слюной сквозь зубы, в привычке носить кепку надвинутой на самый лоб было что-то от шпаны. Как и у тех, на лбу лежала этакая лихая челочка. Но взгляд умный, лицо симпатичное, с лукавинкой. Костя последний раз затянулся и щелчком отбросил окурок.

— Что ж, пойдем трудиться, — сказал он и направился к выходу.

Вернулись к верстаку. Костя открыл тумбочку, извлек железный ящик, похожий на сундучок. В нем много всякого инструмента.

— Вот это как называется? — спросил Костя.

— Зубило.

— Э, нет, не зубило. Это крейцмейсель. У зубила лезвие шире, а у этого узкое. Применяется для вырубки канавок. Понял?

Я кивнул головой и несколько раз повторил в уме название, чтобы запомнить. Костя порылся в ящике.

— А это кернер. Запомнишь? Кернер. При разметке применяется, или когда сверлить надо, так им сначала пользуются. Ну, а это штангель, или попросту — колумбус, замерять детали.

«Колумбус, — старался запомнить я. — От слова Колумб. Христофор Колумб, мореплаватель…»

Рабочие, стоявшие у других верстаков, поглядывали в нашу сторону и улыбались.

— Что, Костя, — сказал один из них, подойдя к нам, — техминимум преподаешь?

Костя немного смутился и, оглянувшись, сердито пробурчал:

— Чего лыбишься? Надо ж человека познакомить…

— Я ничего. Валяй.

Рабочий подмигнул мне и удалился.

— Ну-ка, замерь болванку, — сказал Костя и подал кусок круглого железа. Я положил болванку на верстак, взял инструмент обеими руками и начал замерять.

— Не так, парень, надо. Инструмент нужно держать в правой руке. Вот так. И болванку держи в руке. Теперь замеряй.

Я неумело вертел в руках меритель, болванка выскальзывала из рук: так и хотелось положить ее обратно на верстак и замерять по-своему, обеими руками.

— Сколько? — спросил Костя.

— Два с половиной… — неуверенно проговорил я.

Костя замерил сам.

— Не два с половиной, а двадцать пять миллиметров. На заводе, парень, все в миллиметрах меряется. А тут еще и три десятых, видишь? — и он показал, как отсчитывать десятые доли миллиметра.

— В нашем деле даже сотки значение имеют, так что приучайся замерять точно. Время придет, все узнаешь. Не за один день.

Потом Костя зажал в тисках стальную деталь и показал:

— Пиляй вот здесь.

С увлечением водил я взад-вперед напильником и каждый раз прикидывал, много ли еще снимать металла. Вспотел, но работа двигалась медленно. Костя работал за другими тисами, с ухмылкой наблюдая за мной. Видно, очень неуклюже у меня получалось. Я стал стараться еще больше. Быстро устал, но виду не показывал. Подумает, что я маменькин сынок. Ладони начали ныть. Вспухли мозоли.

— Ничего, — сказал Костя, глядя, как я осторожно перекладываю в руках напильник. — Постепенно загрубеют руки и у тебя, гвозди будешь заколачивать ими. У меня тоже первое время болели, а сейчас ничего. Наша работенка, парень, требует навыка. Месяца полтора-два надо подучиться. Я столько же в учениках ходил.

Я немного передохнул и снова взялся за работу. В конце смены к Косте подошел мастер, улыбнулся своей круглой улыбкой и кивнул в мою сторону:

— Как пополнение?

— Парень — молоток! Старательный.

Я сделал вид, будто не слышу, и еще усердней стал сметать опилки с верстака. А на душе было так радостно, что позабылись и усталость, и мозоли на руках.

Вскоре появился Гришка Сушков.

— Ну, как? — спросил он, потирая озябшие руки.

— Ничего, нормально, — стараюсь делать вид, что совсем уже освоился. Гришка придвинулся ближе, шепнул:

— Проси, чтобы побыстрей на самостоятельную перевели, да чтоб разряд выше дали. А то надуть могут. Меня вместо двух месяцев целых три до самостоятельной не допускали. Поздно разнюхал, денег много потерял.

Совсем рядом раздался пронзительный свисток — конец смены.

Я взял в табельной пропуск и вышел из цеха.

Белый, не успевший потемнеть, свежий, искрящийся снег до боли резал глаза. Морозный воздух кружил голову. В теле чувствовалась приятная усталость. Будто сон — и Костя Бычков, и снег этот, и усталость в теле после работы. Проснусь, и все это исчезнет, снова вернется школа, Колька Галочкин…

В комнате царит беспорядок. Валяются книги и тетради, на полу разбросаны бумажные обрезки, на столе бумажные кораблики и голуби. Все Женька! Нет. Это так ему не пройдет. Хватит. Пора взяться за его воспитание. Ох, задам же я ему трепку!

Пока разогревается обед, навожу в комнате порядок.

Минут через сорок Женька с шумом залетает в комнату и испуганно останавливается. Я стою посреди комнаты — поза у меня угрожающая — и медленно, внушительно говорю:

— Ты чего носишься, как угорелый? Марш отряхивать снег с валенок! Распустился, понимаешь!

Женька послушно кладет сумку и мигом выходит. Пока он шуршит веником в коридоре, я обдумываю, как бы его построже пропесочить. Мой гнев давно прошел, но из педагогических соображений суровый разговор все равно должен состояться.

Женька возвращается. Искоса поглядывая на меня, снимает пальто, шапку. Вид у него, как у загнанного зайца, лицо грязное, потное. Галстук сбит на бок, пуговицы на куртке расстегнуты, на штанах красуется большое чернильное пятно. Прямо иллюстрация из «Мойдодыра».

— Почему беспорядок в комнате?.. Или ты думаешь, за тобой нянька подбирать станет? Шиш! Понял?! Тети Моти для тебя нет.

Женька стоит, опустив голову, и крутит пуговицу.

— Не крути пуговицу, оторвешь! Взгляни-ка на себя. На кого ты похож? А это что такое?

— Володька чернилку нечаянно пролил.

— Ну, конечно! Разве ты виноват?! Ты у нас паинька. И бумагу на полу, и книги разбросал по всей комнате — все Володька! Смотри, Женька, если хоть раз еще оставишь такой беспорядок, кисло тебе будет! А сейчас ступай мыться.

Женька послушно выходит. Через пять минут возвращается, молча наливает себе суп. Ест жадно, откусывая от ломтя помногу и часто шмыгая носом. Мне смешно на него глядеть.

Женька несколько раз быстро вскинул на меня глаза и, убедившись, что я уже не сержусь, спросил:

— Сереж, ты работал сегодня?

— Работал.

— Расскажи про завод, а? — и он заискивающе смотрит на меня.

— Чего тебе рассказать-то?

— Ну, как на заводе, здорово, наверно?!

— Ничего. Завод как завод, — не без важности отвечаю я. — Огромный. Станков много, машин всяких.

— А ты что делать будешь?

— Я? Приспособления разные.

— А это что такое, приспособления?

— Ну… это… сложная штука такая. Долго объяснять…

Что я могу ответить ему? Сам еще не знаю, что такое приспособление. А признаться не могу, это подорвет мой авторитет. Я рассказываю о том, что знаю, только чтобы Женька не задавал вопросов.

Он слушает, позабыв о супе.

— Вот бы посмотреть! Хоть одним глазком!

— Вырастешь — увидишь, — солидничаю я. — Ешь, а то остынет.

Дверь без стука отворилась, показалось красное с мороза лицо Кольки Галочкина, а потом и вся его долговязая фигура с коньками, перекинутыми через плечо, ввалилась в комнату.

— Привет рабочему классу!

— Здорово!

Колька бросил в угол коньки, сел на стул и облегченно вздохнул, словно после тяжелого труда.

— Уработался где-то?

— Наелся. Вот так! — Колька провел пальцем по горлу. — Матушка пельменей настряпала, а батя пиво приволок. Ну, мы и дали!

— На каток собрался?

— Туда. Надо проветриться малость. Сегодня открытие «Динамо». Пойдешь? Мы с ребятишками договорились встретиться, потренироваться. Да, новость! Организовали в школе хоккейную команду. Сам понимаешь, отобрали лучших. Из наших в команду вошли Виталька, Славка Покровский, Игорь и я, остальные из десятых классов. В общем команда подобралась славненькая. Все чин-чинарем: клюшки, канады, шайбы и прочее. В то воскресенье договорились с пацанами из четвертой городской провести товарищеский матч. Мы уже разработали тактический план игры, так что хлопчикам придется туго!

— Это еще неизвестно, кому ломаные клюшки подбирать да шайбы из ворот вытаскивать, — возразил я.

— Уж мы подеремся, будь уверен! Во всяком случае, за себя я ручаюсь: пару шайб обязательно закину. Без трепотни.

Я переоделся в лыжный костюм, достал новенькие коньки с ботинками — подарок матери.

Женька умоляюще посмотрел на меня:

— Сережа, я пойду с тобой?

— А уроки сделал?

— Я потом.

— Сначала нужно уроки сделать.

— Да-а… — Женька скорчил кислую гримасу. Вот-вот разревется. Только со мной много не наговоришь: сказал — и баста!

Мы вышли из дома.

— Ох, чуть не забыл! — воскликнул Колька.

— Что?

— Великолепная новость! Какая, думаешь? Не догадаешься… Девочки из 27 школы устраивают новогодний бал! Нас приглашают. Представляю себе, что там будет! А девчонок! — Колька начал вытанцовывать фокстрот прямо на тротуаре. — Я думаю, стоит сходить.

И многозначительно добавил:

— Знаешь, кто мне это передал? Твоя симпатия, Леночка Лесницкая!

Лена, Леночка!.. Хорошо бы встретить ее на катке…

Сели в троллейбус. Народу мало. Сквозь прозрачный кругляшок на замороженном стекле я разглядывал вечерние улицы с яркими разноцветными рекламами. Редкие снежинки сонными мухами кружились вокруг электрических фонарей.

Поле стадиона легло за стеной старых сосен, которая укрывала его от ветра. Веселая музыка встретила нас еще на подступах. От входной арки вглубь уходила прямая просека с гирляндой электрических лампочек. Пройдешь метров триста — и между сосен приманчиво засверкает глянцевое поле катка. Хочется бежать вперед, скорей быть там.

Такое чувство я испытываю всегда, когда подхожу к стадиону.

В раздевалке народу — воробью сесть негде. Мы пристроились в уголке, надеваем коньки. Поглядываю по сторонам — очень хочется встретить Лену. Нужно многое сказать ей. Последний месяц мы не виделись. Домой к ней идти не хотелось: по совести говоря, не нравятся мне ее мрачный и неразговорчивый папа и слишком разговорчивая мать. Нина Александровна обычно сразу, из долга вежливости, что ли, начинает расспрашивать о здоровье моей мамы. Спросит очень мягким, но бесстрастным голосом, без малейшего намека на искренность. Не хочется об этом даже вспоминать.

Необычайную легкость испытываешь на льду. Тело кажется совершенно невесомым, крылатым. Мчаться и мчаться вперед, рассекая ядреный морозный воздух!

Я махнул Коле рукой и устремился навстречу огням, быстрыми, крутыми виражами. Мне нравится эта стремительность. Шарахаются от тебя девчонки, боясь столкнуться. А я-то знаю: столкновения не будет!

Колька отстал и затерялся среди катающихся. Я сделал несколько кругов и, разогревшись от сильного бега, медленно скользил то в одну сторону, то в другую. Лены не было. Среди такого многолюдья и пестроты нужного человека отыскать не так-то просто. Я вглядывался в лица, проезжая мимо скамеек. Загадал, что если еще через три круга не встречу Лену, значит, ее нет. Но на одной из скамеек увидел ее со школьной подружкой Тамарой. Лена была в лыжных брюках и голубом свитере с белыми оленями на груди. Шапочка тоже голубая, отороченная пушистым белым мехом.

Я подъехал к ним. Девочки о чем-то спорили.

— Я сама-то… — это возразила Лена.

— Ты же чаще меня на каток ходишь.

— Ну уж и чаще. Нисколечко.

— Ой, не спорь, пожалуйста!

Девчонки часто спорят и почти всегда по пустякам. Я взял Лену и Тамару за руки, и мы плавно покатились, увлекаемые общим круговоротом.

Словно из-под земли вырос перед нами Галочкин.

— Девочки, салютик! Прелестное общество собирается на суше! Я с вами айда?

— Будьте любезны, Галочкин! — преувеличенно важно сказала Тамара, делая ударение на фамилии. В школе его редко называют по имени.

Коля увлек Тамару вперед, и я ему был за это благодарен. Мне хотелось рассказать Лене о заводе, о своей работе, о Косте Бычкове и о многом другом. Но я никак не мог начать разговор и злился на самого себя. Так и катались молча. Неожиданно рядом появился Костя Бычков.

— Катаетесь? — спросил он, улыбаясь и бесцеремонно разглядывая Лену. Я хотел было познакомить Лену с ним, но она вильнула в сторону и потянула за собой меня.

— Что за тип? — сердито взглянула Лена, когда Кости уже не было рядом.

— Так, знакомый…

— Какой странный знакомый, — усмехнулась Лена, — на грузчика похож.

Это брезгливое пренебрежение покоробило меня. Возразить бы, что нельзя о человеке так строго судить с первого взгляда, но я промолчал. И о том, что теперь работаю на заводе, тоже ничего не сказал. Расхотелось…

Домой возвращались шумной ватагой.

— Чем собираетесь блеснуть на новогоднем балу? — спросил Коля девочек.

— Тобою, — съехидничала Тамара.

— Один-ноль в пользу Томки, — рассмеялась Лена.

— Я что? Для тебя Гога блеснет. Красавец Гога — милее бога!

Тамарка покраснела. Всю дорогу подковыривали друг друга. Я все время держался возле Лены, чувствуя ее плечо и слушая чуточку шепелявый говорок, смотрел, как снежинки медленно тают на ресницах-стрелочках и смуглых щеках. Мы остановились у подъезда ее дома. Лена протянула мне руку, маленькую, теплую. Какое-то мгновение стояли неподвижно, точно боялись кого спугнуть. Я смотрел Лене в глаза. В полумраке они казались еще темнее, в них играли огоньки.

Лена на прощанье слегка сжала мою руку и побежала вверх по лестнице.

Сто сорок четыре часа отработал я на заводе! Стаж! Уже привык к своему новому положению. Мне нравится вставать каждое утро по гудку, слушать шум станков, гудение моторов и необычную тишину цеха в обеденный перерыв, когда станки умолкают, а голоса людей звучат особенно звонко, эхом отдаваясь под сводами цеха. Хочется кричать и слушать. Где-то шипит сжатый воздух, слышен резкий стук домино. В «козла» играют азартно. Просвистит гудок на обед, а вокруг чугунной контрольной плиты, которая находится посредине участка, первая четверка уже устраивается играть, да столько же толпится возле них — на смену проигравшим, как у нас говорят, «на высадку».

Костя Бычков играет хорошо, почти всегда выигрывает. Все семь костяшек берет в одну руку. Приговаривает:

— «Аза» — по глазам. На маленьких не играем — нам много не надо. А теперь «мыло». Мило не мило, деньги платила. Партнер, провези! Раз, раз — и голова в таз. Балычок! Посчитаем. Ха, ха! Вылазьте. Следующие! Команда посильней есть?

И так до самого конца обеда. Сыграют партий пять-шесть.

В нашем цехе я облазил все закоулки. Побывал в сборочном, кузнечном и в других цехах. В кузнице интересно: четверо рабочих с потными и темными от копоти лицами ковали на огромном молоте раскаленную, пышущую жаром болванку. При каждом ударе молота земля тяжело вздрагивала, точно пугалась, а я невольно закрывал глаза. Рабочим хоть бы что! Ворочают себе щипцами с боку на бок эту болванку, только успевай замечать.

Наш участок сборки приспособлений отделен от цеха высокой застекленной перегородкой, вдоль которой выстроились верстаки и инструментальные тумбочки. У меня есть своя, сваренная из листового железа, тумбочка — Костя подарил. Есть свой инструмент. Словом, все, как у заправского слесаря. Мастер Ковалев обещал потом перевести на самостоятельную сборку. Работа интересная, каждый раз новая — универсальная! Это слово мне нравится, как-то здорово звучит — универсальная! Это значит, что нужно уметь делать все. Буду. Обязательно.

Бычков недавно получил пятый разряд, но часто выполняет работы шестого и даже седьмого разряда. Костя башковитый.

Гришка Сушков, этот работает по четвертому.

— Дело не в разряде, а в наряде, — говорит он.

Когда Гришке дают новую сборку или какую другую работу, он всегда торгуется с мастером или нормировщиком:

— Маловато расценили. Подкинь, кормилец, еще маленько. Тут возни вона сколько. За такие гроши и дурак работать не захочет.

Ковалев — молодой. Его все рабочие зовут просто Сашей. Костя рассказывал мне, что Ковалев три года назад окончил техникум, и его прислали на участок сборки мастером. Еще инженера одного присылали — молодого специалиста, так тот два месяца проработал и сбежал в отдел. А Ковалев остался.

— Правильный парень! — говорит про него Костя. — Справедливый. Работой не обойдет и в обиду не даст.

Сегодня с утра Бычкову поручили сборку нового приспособления. Костя возится с чертежами. Подошел Ковалев.

— Как дела?

— Да вот, — Костя развернул чертеж, — тут везде межцентровые и углы даны, а мне координаты надо.

— Так это пересчитать недолго.

— Не приходилось, — возразил Костя.

Ковалев принес таблицу и стал быстро писать столбиком цифры на полях чертежа, рассуждая вслух. Когда размеры были пересчитаны, сказал:

— Это же несложно. Учиться, Костя, тебе нужно. Голова светлая, а грамоты маловато.

— Мне? Учиться? — усмехнулся Костя. — Сдурел я, что ли? Грамотными все не будут. Стружку кому-то возить надо? Надо или нет? На нашего брата всегда найдется черная работенка. Да и какая мне разница кем работать, лишь бы хорошо платили.

— Ерунду городишь. Как посложней приспособление, так и в тупик. С шестью классами далеко не уедешь.

— Уеду! — отмахнулся Костя. — Как-нибудь проживем.

— Подумай на досуге, — сказал Ковалев и повернулся ко мне:

— Тебе, Сергей, новое задание, особое. Справишься — буду просить начальство, чтобы перевели на самостоятельную.

Сердце мое радостно екнуло.

— Вот тут около сотни реек. В них нужно просверлить по три отверстия согласно эскизу. За полсмены сделаешь?

— Постараюсь.

Я взял эскиз, рейки и пошел к сверлильному станку. Прикинул в уме. Заточил сверло, закрепил в патроне. Разметил одну рейку, просверлил отверстия. Затем другую, третью… Работа двигалась медленно. Побыстрее бы надо. Конфуз получится, если вовремя не уложусь. Задание-то несложное. Я уже не раз работал на сверлилке. Но то были единичные детали, а тут целая партия — сотня штук! Да по специальному эскизу.

Просверлил еще пару реек. Посмотрел на круглые большие часы, что висят над входом — прошло двадцать минут. С такими темпами и за смену не управиться. Нет, надо что-то придумать. Спросить у Кости неудобно, занят человек, да и самому не хочется — все-таки испытательная работа. И тут осенила мысль: а что, если попробовать зажимать в ручные тисочки пять реек и сверлить сразу? Может, получится? Во-первых, размечать нужно всего одну рейку, во-вторых, пять штук сразу сверлить удобнее. Попробовал — получилось! Ура!

Через два часа принес Ковалеву рейки.

— Готово, — говорю.

— Что готово?

— Ну… сделал.

Саша недоверчиво посмотрел на меня, проверил несколько деталей, улыбнулся круглой улыбкой: губы полумесяцем, у глаз — веточки добрых морщинок.

— Да ты, я вижу, маг! Скоростные методы применяешь! Молодец! Это как же? Доложи!

Я рассказал. Потом, чтобы Костя слышал, Ковалев спросил:

— Ты сколько классов-то закончил?

— Восемь, в девятом начинал.

— Ясно. Грамотно сработал.

Костя улыбнулся, понял в чей огород камушки.

— Хитер же ты, Сашка!

Я стоял довольный, даже в душе зашевелилось этакое бахвальство, самоуверенность — теперь, мол, любая работа нипочем!

Вот я и слесарь! Это ведущая специальность на заводе. И не просто слесарь, а инструментальщик. Высший класс! Работа квалифицированная, точная. Нет, я не хвастаюсь. Так у нас ребята говорят. По-моему, правильно говорят.

Присвоили мне третий разряд. Самый низший. А я и не претендовал на большее. В цехе без году неделя. Хоть Гришка Сушков и гудел на ухо, что надувают нашего брата, работяг, а я так думаю: нужно сначала опыта поднабраться, а потом уж и разряд повыше требовать. Чтоб по Сеньке и шапка.

Задания дают самые простые. Бывают, конечно, и посложней, но до самостоятельной сборки не допускают. Я с Костей в паре. Он делает общий монтаж, а я приворачиваю крышки, пневмокраны, трубопроводы. Чего не знаю — спрашиваю.

Каждый день в конце смены приходит учетчица и приносит корешки от нарядов. Ее зовут Ниной, а лет ей восемнадцать, и ходит она по участку такая важная и неприступная, будто самый главный начальник. Ребята над ней подтрунивают. Она же словно не слышит и не видит их.

Подойдет к верстаку и, не глядя на тебя, скажет:

— Возьмите, Журавин, ваши корешки.

— Благодарю! — отвечаю ей в тон.

Поведет плечиком и пойдет дальше.

Корешки от нарядов — документ. В них стоят расценки на выполненные работы. Я аккуратно складываю их и храню в тумбочке. И жду получку. Скорее бы!

И вот наступил долгожданный день!

Ковалев вручил расписку, поздравил меня, и я тут же помчался получать деньги. Возле кассы выстроилось человек пятнадцать. Очередь двигается невыносимо медленно. С нетерпением заглядываю в окошко.

Первая получка! Деньги, заработанные собственными руками! Можно купить что угодно. Здорово! У меня никогда не было сразу столько денег. Новенькие бумажки приятно щелкают и шелестят под пальцами. Чувствую себя взрослым, самостоятельным человеком.

В пять часов, едва прогудел гудок, выскочил из цеха. У проходной догнал Костя Бычков.

— Сколько получил?

— Сто шестьдесят рублей! — гордо ответил я.

— Ого! Для начала неплохо. Такое дело нужно обмыть.

— Что нужно?

— Я говорю, в честь этого по сто пятьдесят граммов опрокинуть полагается, — пояснил Костя.

Я замялся, не зная, что ответить.

— Не подумай плохо. На свои приглашаю.

— Да что ты, Костя! — смутился я. — Ты не сердись. Просто не могу… Ну, понимаешь, дома ждут… В другой раз. Ладно?

Костя пожал плечами:

— Дело хозяйское. Я не напрашиваюсь.

Костя сунул руки в карманы брюк и удалился, насвистывая. Я почувствовал себя неловко. Костя, наверное, обиделся. Нехорошо получилось…

Настроение упало. Торжественности как не бывало. Заглянул в магазин, купил конфет и печенья. Вечером пили чай. Женька с удовольствием уплетал конфеты. Мать рассуждала вслух:

— Теперь малость полегче жить будет. Глядишь, какую-нибудь вещицу справим. Тебе костюм выходной нужен, да и туфли.

— И мне костюм? — спросил Женька.

— Тебе маленько погодя, — ответила мать.

— Ладно, — согласился Женька.

— Мама, а тебе ведь зимнее пальто нужно, — сказал я.

— Где же мы на все сразу денег-то возьмем? Мне потом. Вас бы мало-мальски приодеть.

После ужина мать рассказывала всякие смешные истории.

Мне было пять лет, когда родился Женька. Перед тем, как матери уйти в больницу, отец сказал:

— Кого ты больше хочешь, сестренку или братишку?

Я подумал и спросил:

— А они в школу ходят?

— Нет, — сказал отец. — Совсем маленькие.

— Тогда не хочу никого. Мне нужно школьного братишку, как у Вовки. Чтоб на велосипеде катал.

Мама рассказала, что я в детстве очень любил есть яйца. И сырые, и всмятку, и крутые — в любом виде. От этого у меня появилась золотуха. Я хвастался перед мальчишками, что у меня золотуха и что она от слова «золото». А Женька наоборот, не любил их. Он и теперь в рот не берет.

Сейчас Женька притащил потрепанный семейный альбом. Многие фотографии выцвели, поблекли. Их много, разложены они по годам. Каждая фотография навевает воспоминания.

На снимке сорок первого года отец запечатлен в последний раз. Взгляд веселый, молодой. Всматриваюсь в лицо, стараюсь уловить живые черты, а он точно спрашивает: «Ну, как, орел, дела? Воюешь?! Воюй, трудись!»

Эх, был бы отец жив, уж ему-то я порассказал бы про завод.

Удивительная штука чугунная пыль. Вымоешь руки после работы, как полагается, с мылом, даже мочалочкой потрешь, посмотришь — чистые. Но пройдет час-другой, и они опять становятся грязными, словно их и не мыл. Ковалев объяснил, что в чугуне имеется много углерода, он въедается в кожу, а потом постепенно выделяется.

Руки мои немного загрубели, на ладонях появились твердые мозоли и ссадины. Ох и много их было в первые дни! Ударишь молотком по зубилу, а он сорвется и по пальцам. Костя смеялся надо мной.

— Что? Раз по металлу да два по слесарю? Терпи, парень!

Костя и не смотрит, куда бьет молотком, а ничего. У меня так не получается.

Мозолистые, натруженные, покрытые шрамами руки олицетворяют великую, неизбывную силу. Они и гнутся-то плохо, будто неживые, а все могут делать. Кожа на них жесткая, как на пятках. Я помню: у моего отца были такие руки.

Своей рабочей спецовки я не стыжусь. Она изрядно пропиталась пылью, фуфайка замаслилась. Я даже горжусь — совсем стал похож на настоящего рабочего.

С Леной не виделся целых две недели. В прошлую субботу купил билеты в кино, пришел к ней и не застал дома.

— Она ушла гулять, — сказала Нина Александровна. — Друзья позвали… Да, кажется, на концерт. А что тебя так долго не было видно? Много занимаешься? Леночка говорила, ты хорошо учишься.

Я смутился и тихо ответил:

— Я теперь не учусь.

— У вас каникулы? — удивилась она.

— Нет, я работаю.

Нина Александровна как-то не то отчужденно, не то сердито взглянула на меня.

— Работаешь? Где?..

— На заводе.

— Боже мой! Боже мой! С таких лет на заводе. Подумать только!.. Ах, да, я понимаю. У тебя ведь, кажется, нет отца. Маме помогаешь? Похвально!

Она сочувственно покачала головой, а я-то видел, неискренне она это делала.

— А Леночки нет. Да, очень жаль.

Я попрощался.

Однажды я возвращался с работы и возле Дворца культуры у садика заметил Лену. Она неторопливо шла по улице, под мышкой держала книгу. Я догнал ее.

— Здравствуй, Лена! — сказал я и осторожно взял ее за локоть.

Лена обернулась, испуганно и удивленно окинула меня взглядом с головы до ног: фуфайку, грязные рукавицы, грубые кирзовые сапоги. Я почувствовал себя неловко, оправдался:

— С работы иду.

— Да-а?.. А я из библиотеки…

— Что взяла читать?

— Да так, ничего особенного.

Лена растерянно огляделась по сторонам, как будто боялась, что за нею подсматривают, и нерешительно зашагала дальше.

— Вечером дома будешь? — спросил я.

— Не знаю. Возможно, уйду.

Разговор не ладился. Лена отвечала на мои вопросы неохотно, холодно. Я начал было рассказывать о заводе, но она, кажется, не слушала. Вдруг спросила:

— А когда ты бросил учиться?

— Скоро месяц. А что?

— Так, ничего… Я не знала…

Лена ускорила шаг. На перекрестке остановилась.

— Извини, но я спешу, — и побежала через трамвайную линию.

Странно… Как она разглядывала меня, как растерялась и как заторопилась… Вид у меня, конечно, не театральный. Постеснялась идти рядом?..

А тот случай на катке, когда мы встретили Костю Бычкова? Как она сказала? «Что это за грузчик?» Тогда я не придал этим словам значения, но меня укололо пренебрежение, с которым Лена сказала о Косте. Значит, теперь я для нее тоже грузчик?

Скоро Новый год. На центральной площади города из множества маленьких елочек соорудили большую елку. В магазинах не протолкнешься. В витринах выставлены деды-морозы, слюдянисто сверкающие клееными ватными шубами. Над портиком театра вращается разноцветный стеклянный глобус.

С января завод должен выпускать новые машины. Спешно готовится оборудование.

Наш участок завален срочными заказами. Многим приходится работать сверхурочно. Меня не оставляют, наверное, потому, что имею слишком малую квалификацию. Вот и сегодня тоже надо работать сверхурочно. Гришка Сушков, как всегда, начал торговаться. Ковалев разозлился и сказал, что он может проваливать домой. Гришка ушел.

Ковалев обратился к Бычкову:

— Костя, оставайся.

— Сегодня не могу.

— Ты понимаешь — срочная работа. Главный инженер лично дал задание.

— Не уговаривай, не останусь. Лошадь я, что ли? И так три раза оставался. Пускай кто-нибудь другой теперь.

— Некому, милый ты человек! Ну, хорошо. Не хочешь сверхурочно — поработай за отгул. В январе отгуляешь.

— Хватит с меня, — упрямился Костя.

Наступило молчание. Ковалев смотрел Косте в лицо и с грустной улыбкой качал головой: дескать, от тебя-то никак не ожидал отказа. Я стоял возле них и не знал, удобно ли предложить свою помощь. А получить самостоятельную сборку давно не терпелось.

— Можно мне остаться? — нерешительно спросил я.

Ковалев повернулся ко мне, рассеянно окинул взглядом. «Куда соваться! — тут же подумал я. — Не разрешит». А Ковалев, после паузы, вдруг сказал:

— А что? В самом деле, почему бы не остаться? Приспособления не очень сложные: справишься!

Он выдал мне чертежи, рассказал, где какую пригонку сделать.

— Я вообще тоже остаюсь, только сейчас мне на заседание комсомольского бюро. Ты пока работай, а что не получится, приду — разберемся.

Костя, как мне показалось, недружелюбно взглянул в мою сторону. Неужели подумал, что я подхалимничаю?

Все ушли. Я приступил к работе. Взялся горячо, даже взмок. Подгонял, прикручивал, снова подгонял, пилил напильником… Сначала было хорошо, а потом заело. Одна шестеренка — будь она трижды неладна! — никак не вставала на место. Я ее и так и этак, а она никак. «Зуб, что ли, у нее толстый?» Миновало полтора часа, а я еще возился с этой злополучной шестеренкой. Разобрал приспособление, снова собрал — опять не ладно. По лицу катились ручьи пота, волосы слиплись на лбу, копошусь беспомощно у верстака, поглядываю на часы, а Ковалева нет и нет. Бросить бы все и уйти!

«К черту! — горячился я, хотя продолжал возиться. — Домой пора! Но… как тут уйдешь?! Позор! Доверили первую самостоятельную сборку…» Злился на себя, на приспособление и вообще на все на свете. Снова торопливо разобрал приспособление, уронил крышку, она больно ушибла ногу. Прикусил губу и, наверное, дал бы волю слезам, но за моей спиной кто-то кашлянул. Я обернулся и увидел… Костю Бычкова. Он стоял, заложив руки за спину, и улыбался. Свидетель моего провала. Смеяться пришел?!.

— Что, дружище? — спросил он, и глаза его лукаво прищурились.

— Не получается, — буркнул я.

— Торопишься. Поспешность нужна при ловле блох, понял?

Костя снял пальто, кинул его на верстак.

— Давай поглядим.

Он спокойно осмотрел приспособление. Взял в руки шестеренку.

— Почему же она не входит, как ты думаешь?

— Н-не знаю…

— Да потому, что токарь, который ее точил, арап — фасок не снял. А без фасок шестеренка на валик не сядет — зазор остается. Вот и вся сказка.

Костя подошел к наждаку, сделал что нужно и начал неторопливо собирать. Уложил в корпус детали, закрепил их. Потом завернул крышку и попробовал покрутить за маховичок — он вращался туго. Я, не отрывая глаз, следил — что он будет делать дальше? Костя достал из своей тумбочки алюминиевый молоток, ловко, словно играя, перебросил из левой руки в правую и со всего размаху — я даже ахнул! — ударил по крышке два раза. Не знаю, какие законы физики тут сработали, но маховичок стал вращаться свободно.

— Порядок! — как ни в чем не бывало проговорил Костя. — Можно топать по домам.

Больше всего я боялся, что он начнет смеяться надо мной, но Костя даже и не думал. Я смотрел на него с восторгом и благодарностью. Прибежал Ковалев. Завидев его, Костя отошел от меня и, беззаботно насвистывая, словно бы на участок он вернулся случайно, принялся копаться в своей тумбочке.

— Собрал? — спросил Ковалев.

— Собрали, — тихо сказал я. — Костя помог.

Ковалев ничего не ответил, только посмотрел на Костю, сидевшего на корточках спиной к нам, и понимающе улыбнулся.

После обеденного перерыва цех облетела новость: Стрепетов с фрезерного участка выиграл на облигацию 25000 рублей. И начались толки да перетолки. Дело понятное: мимо такого случая равнодушно пройти никак нельзя. Не что-нибудь — 25000! Строили всякие догадки и предположения. Одни говорили, что Стрепетов теперь уволится с завода и будет жить припеваючи (на двадцать-то пять тысяч?!). Другие считали, что увольняться не следует. Деньги положить в сберегательную кассу на срочный вклад. Очень доходно: на проценты более тысячи рублей в год! Третьи (к ним относился наш Гришка Сушков) ничего не предполагали, а только горько сожалели, что-такая сумма досталась не в их руки.

— Привалило же человеку, — вздыхал Гришка и кисло морщился. — А мне и десятки никогда не перепадало. Своих облигаций на восемь сотен имеется, да еще у одной старухи на толчке две двухсотрублевых по четвертной взял. И хоть бы раз выиграл!

Гришка от зависти даже похудел, у него пропало желание работать.

Интересно, кто этот счастливчик с фрезерного участка?

— Ты знаешь Стрепетова? — спросил я Костю.

— Знаю, Мишка — мой товарищ, вместе в общежитии живем.

— Правда, что он выиграл?

— Кто его знает. Пойдем спросим.

Когда мы с Костей появились на фрезерном участке. Мишка разговаривал с дядькой-стропалем.

— Ну, ты как теперича будешь? — спрашивал его дядька. — Женишься, али что?

— Женюсь, папаша, непременно.

— Дом купишь, значитца?

— Обязательно.

— Свадьбу, стало быть, закатишь?

— Закачу. И тебя, папаша, непременно приглашу. Не откажешь?

Дядька чуть не прослезился.

— А главное, не пропей ты денег. Молодой ты парень-то, взбредет в голову шельмовая. Худо, стало быть, будет.

— Нет, папаша, слово даю — не пропью. Будь покоен.

Три дня обсуждали это событие, а на четвертый выяснилось, что никаких денег Стрепетов не выигрывал. Просто пошутил.

Каждый раз, когда поступала новая тиражная таблица, ее вывешивали в цехе на видном месте, чтобы люди могли проверить облигации. Возле нее всегда толпился народ. Мишка Стрепетов взял да и записал себе в блокнот (взбрело же такое в голову!) номер серии и номер облигации, на которую выпал выигрыш 25000 рублей. Для пущей важности округлил в таблице карандашом эти цифры и отправился восвояси. На такие вещи у людей глаз цепок, с налету заметили, зашептались, глядя вслед Мишке. Известие, что Стрепетов выиграл большие деньги, на устах не залежалось, вмиг облетело весь цех. А когда узнали, что все это шутка, смеялись от души. А Мишка ходил хоть бы тебе что!

Над входом в женскую школу сверкает огненная надпись из электрических лампочек:

Яркий свет пронизывает плотные, запорошенные снегом ряды кустов со стриженными бобриком верхушками. На присыпанной снегом тропинке видны свежие следы: маленькие — девчонок, побольше — ребят.

— Эй, Иван! — кричит Колька воображаемому кучеру. — Подай карету к пяти утра. Да смотри, каналья, не проспи!

Это Колька выкладывает свои познания в литературе XIX века. Когда я бросил школу, начинали изучать Гоголя.

Попеременке колотим друг друга рукавицами по спине.

— Как вы думаете, граф, — говорит мне Колька, — княжна Лесницкая нынче будут?

— Хватит дурачиться! Пошли.

Упоминание о Лене неприятно задело меня. Вспомнил последнюю с ней встречу. Я старался гнать от себя тревожные мысли, а сегодня надеялся выяснить у Лены наши отношения.

В вестибюле оживленно. Девчонки суетятся, особенно усердствуют дежурные с красными повязками на рукавах. Из учителей никого нет — бал проводит комитет комсомола. Без учителей лучше. Девчонки из кожи лезут, проявляя самостоятельность.

В коридорах разноцветные флажки, фонарики, гирлянды. Елка хороша! Между разлапистых веток мягко мерцают лампочки: зеленые, красные, синие… Вершина с серебряным наконечником вознесена под самый потолок.

До официального начала еще минут двадцать, но вечер фактически начался. Танцы в разгаре. Когда «уполномоченный комитета» меняет пластинку, все устремляются к стульям, выстроенным вдоль стен, и середина зала мгновенно пустеет.

Мы с Галочкиным пробираемся в другой конец зала. Колька идет впереди с независимым видом, вытянув шею, как гусь.

— Нет, ты скажи, Серега! Девчонки-то как преобразились! Красавицы! Вот что делают с человеком наряды.

Возле девочек из девятого «А» стоит расфранченный Семка-Зюзя. На физиономии у него томно-слащавая гримаса. Разговаривает он противным сюсюкающим голоском. Колька дергает меня за рукав:

— Серега, по правому борту вижу — кого, думаешь? Довольно приятную особу в голубеньком платьице.

Я оглядываюсь. В противоположном конце зала среди подружек-одноклассниц стоит Лена.

В динамике зашипело и треснуло. Бархатно полились ритмичные звуки фагота — тягучее танго. Колька моментально исчез. Совсем рядом проплыла с подружкой Лена. Жаркие щеки, на лбу непослушная завитушка, тонко шелестит голубой шелк платья. Никогда не видел ее такой красивой. Неотрывно слежу за ней, но она меня не замечает. Следующий танец Лена опять ушла танцевать с подругой. Я гадал, в каком конце зала они остановятся, когда умолкнет музыка, но всякий раз при моем приближении девушки перепархивали на другое место.

Наконец Лена очутилась почти рядом. Я решительно подошел к ней.

— Здравствуй!

— А, здравствуй. — В ее голосе все тот же холодок, что и при последней встрече.

— Пойдем танцевать?

— Знаешь, мне что-то не хочется. Пригласи какую-нибудь другую девочку.

— Ты избегаешь меня?

— И не думаю, — Лена скривила губы.

— Мне нужно кое-что спросить у тебя.

— Я слушаю.

— Я несколько раз приходил к тебе, но не заставал дома.

— Что ж, по-твоему, я не могу никуда выйти?

— Я не об этом… Скажи, почему ты в тот раз ушла?

— Когда?

— Тогда, помнишь, когда я с работы шел?

— Я ж тебе сказала, что мне было некогда.

— Это был предлог. Ты просто не хотела, ты боялась говорить со мной. Тебе было стыдно стоять со мной, да?

— С чего ты взял? Очень мне нужно! И вообще, что ты надумал сегодня об этом говорить?

— Ну, хорошо… Можно и в другой раз.

Я пожал плечами и отошел в сторону.

Потом я видел, как к Лене подскочил Семка, изогнулся, как гусеница… И они ушли танцевать. Я понял: Лена не хотела танцевать со мной. Было очень обидно. Что-то до боли сжалось в груди, мрачное отчаянье овладело мной. Я поскорее выбрался из зала, оделся и убежал из школы, будто за мной кто гнался. Брел пустынными, тихими улицами. Густой волокнистый снег, точно занавес, опускался на землю. Город щедро светился окнами, пел, веселился… Колька, наверное, балагурил в компании девчонок. И Лена… Только я один, некому не нужный, брел по безлюдным улицам и чувствовал себя одиноким, забытым… Забытым? Нет! Я был злым, во мне кипела обида: почему?!. За что?!.

А жизнь двигалась вперед своим порядком, поворачиваясь ко мне то лучшими, то плохими сторонами. Уже полмесяца, как я самостоятельно от начала до конца собираю приспособления. Теперь понял, что на одном «гопе» далеко не уедешь. Нужно знать множество разных тонкостей, уметь читать чертежи и разбираться в конструкции до мельчайших подробностей.

С последним приспособлением у меня тоже произошел казус. Принял я наряд, работа вроде несложная: зажимное устройство с пневмоцилиндром. Мы с Костей Бычковым таких монтировали много. Принялся за сборку, посвистывая. За два часа собрал и понес испытывать. Подсоединил шланг со сжатым воздухом, повернул рукоятку крана, туда-сюда — пш-ш, пш-ш — и ни с места. Меня, как и в тот раз, обдало холодным потом. Опять загадка. И руки опустились: как разгадать? Спросить?.. Нет, сам буду искать причину.

Разобрал цилиндр — отверстия на месте, как и полагается по чертежу. Возможно, кран барахлит? Стал разбирать его.

Подошел Ковалев.

— В чем загвоздка?

— Поршень не перемещается.

— Кран проверять не надо. Мы их со склада получаем, они испытаны. Тут мелочь какая-нибудь. Например, прокладка…

— Прокладку ставил, — торопливо объяснил я.

— Видишь ли какое дело. Воздух в цилиндр поступает через крышку, а между ними лежит прокладка. Так в ней-то и надо тоже дырочку пробить, чтобы воздух проходил.

— А!.. Ясно! Какой же я осел! Такой простой вещи не смог докумекать.

— Ничего, это случается. Просто нужно быть повнимательней, — сказал Ковалев, отходя от меня.

Сколько еще ляпсусов предстоит мне со-вершить?

…Недавно на нашем участке произошло чрезвычайное происшествие.

— Стащили! Украли!.. — растерянно бормотал рябоватый шлифовщик дядя Вася, стоя возле своей инструментальной тумбочки.

— Что украли? — спросил я.

— Шапку! Понимаешь, новую шапку, с получки в воскресенье купил. И нет ее, стащили!.. Бычкову показывал, черная такая, с цигейковым мехом.

— Когда же это?

— Ночью, должно быть, во второй смене. Кто-то из наших: такие замки только мы делали. Их, не зная, не откроешь.

Подошел Ковалев. Дядю Васю окружили другие рабочие.

— Кто ж мог? А дорогая шапка?

— Полтораста целковых отдал.

Неловкое молчание.

— У меня тоже намедни комбинезон стянули, — сказал Самосадов.

— А у меня на той недели комплект сверл украли.

— Да-а, — огорченно протянул Ковалев. — Такого у нас еще не было.

Все понятно — на участке объявился вор. Отвратительно, когда кто-то из своих начинает воровать. Каждому кажется, что могут подумать на него.

Ковалев стоит нахмуренный, брови сомкнул.

— Во второй смене говорите?

— Ну да. Вчера уходил домой, оставил здесь.

— Кто у нас работал во второй смене? Гайнуллин, Сушков и Бычков? — спросил Самосадов. — Гайнуллин не в счет. Этот сам скорей отдаст, чем возьмет. Кто-то другой сработал.

— Поспешных выводов делать не будем, — предостерег Ковалев. — Нужно проследить как следует.

Дядя Вася грустно покачал головой.

Я знал, что у него в Мордовии большая семья, которую он собирался перевезти, как только дадут квартиру. Сам он во время войны был мобилизован в трудармию, да так и остался на заводе, и теперь отсылал семье деньги. Пропажа шапки для него — тяжелый случай.

Минут через сорок вернулся Ковалев и сказал:

— В общем так, дядя Вася, цехком сотней рублей поможет. Напишите заявление. Моих двадцать пять возьмите.

— Зачем же…

— Берите.

Дядя Вася растерянно принял деньги. Я достал десять рублей, которые мать оставила мне на мелкие расходы, и тоже отдал. Подошли Самосадов и другие рабочие и тоже выложили, у кого сколько было. Дядя Вася смущенно улыбался, не зная, как и благодарить.

Шапка нашлась через два дня. Дядя Вася случайно увидел ее на голове у одного парня из нашего же цеха, когда мы спешили в столовую обедать.

— Послушай, дорогой! — обратился к парню дядя Вася. — Где ты приобрел эту шапочку?

Парень неохотно остановился.

— Купил, а что?

— В магазине купил или где еще?

— С рук взял.

— А у кого, не скажешь?

— В цехе работает, только не знаю, на каком участке.

Дядя Вася оживился. Я тоже с любопытством смотрел на парня.

— А какой он из себя-то?

Парень задумался, посмотрел поверх нас, припоминая, и сказал:

— Остроносый такой, веснушчатый.

Сомнений не было — Гришка.

И вот он явился на смену. На него устремлены несколько пар глаз. Насмешливые, злобные, только не равнодушные. И во всех можно было прочесть одно — презрение. Гришка сразу ощутил на себе колючие взгляды, съежился и торопливо прошмыгнул к своему верстаку.

— Здорово, керя!

Перед ним остановился Костя, широко расставив ноги и сжимая в карманах кулаки. Гришка трусливо завертел глазами. Кругом рабочие, хмурые, разгадавшие его подленькую тайну.

— Шарим, значит? — продолжал Костя. — У своего же товарища, у работяги, тащим? Так, что ля?

— Чего шарим? Ничего не шарим…

— Ах ты, гад! — Костя схватил Гришку за грудки и подтащил к парню, у которого обнаружили шапку. — Кто ему шапку продал?!

Глаза у Гришки забегали еще быстрей, на носу поверх веснушек выступили капельки пота.

— Отвечай, шкура!

— Ну, я…

— А где взял? Вот в этой тумбочке! — Костя посмотрел на стоявших вокруг рабочих. — Комбинезон у Самосадова увел?

— Какой комбинезон?

— Какой, Самосадов?

— Да старенький, не жалко.

— Не в этом дело, — вмешался Ковалев, до этого молча наблюдавший за, тем, что происходит. — Коль появился прыщик — может быть и нарыв.

— Вот именно, — вставил Гайнуллин. — Начал с комбинезона, а закончит…

— Тюрьмой! — перебил его другой рабочий.

— Что будем делать с ним, а, братцы? — спросил Костя, все еще не выпуская Гришку из рук.

— Отдубасить как следует! — предложил парень, который купил у Гришки шапку.

Гришка трусливо покосился на Костю, боясь, что он первым начнет его бить.

— В милицию надо отправить, — посоветовал Гайнуллин.

— Нет, в милицию не годится.

— А чего с ним нянчиться! Выгнать с завода к ядреной Фене!

— Я вот что предлагаю, — сказал Ковалев. — Бить его, конечно, не надо, в милицию отправлять тоже не следует. Будем просить цеховое начальство, чтоб перевели его на два месяца в АХО стружку возить по тарифу третьего разряда.

— Это правильней будет, — одобрил дядя Вася. — Нехай его повозит стружку, наука будет.

Так и порешили.

Назавтра Гришку перевели в административно-хозяйственный отдел. Я видел его за цехом, где стружку валят. Он катил большую тачку. Заметил меня — осклабился. Удивительно, как он может после того, что случилось, спокойно глядеть товарищам в глаза?!

Миновал косматый январь, прошуршал поземкой напоследок. Отшумел вьюгами и метелями февраль, и вот уже робко, неуверенно, дохнув первым весенним теплом, ступил март. Гребенками сосулек повис на краях крыш и на ветках деревьев, заворковал первыми несмелыми ручейками. И хотя временами бушевали метели, а по утрам трещали морозы — он с каждым днем уверенней и уверенней входил в свои права.

Однажды, проходя мимо 27-ой школы, я подумал о Лене. Не встречал ее давно. В груди еще копошилась обида: почему она от меня отвернулась? Может быть, я обидел ее чем-нибудь? Но вины за собой не чувствовал. Наоборот, относился к Лене по-дружески, тепло и нежно. И ведь она сначала отвечала тем же…

Почему-то очень захотелось увидеть Лену, хотя бы издали. Теплилась какая-то смутная надежда: вот-вот Лена появится, выйдет мне навстречу, такая веселая и близкая.

А кругом было так хорошо! Перезванивались трамваи, перекликались гудками автомашины. Воробьи, пригревшись на солнышке, радостно чирикали, перелетали с места на место. Все ожило под теплым дыханием весны.

Я прошел несколько раз мимо школы. Она приветливо поблескивала умытыми окнами. Где-то там, за ними, в чистых и светлых классах сидели ученики. Они писали диктанты, решали задачи, переводили с иностранного…

Впервые за последние месяцы я загрустил о своей школе, о своем классе, о своих учителях. Потянуло к школьным товарищам. И чем сильнее было это желание, тем яснее становилось, что путь туда закрыт. Я никогда больше не смогу носиться по просторным школьным коридорам, не буду отвечать на уроках. Даже получить двойку, казалось мне, было бы в радость.

Зазвенел звонок. Из школы выбежали две маленькие девчушки в белых фартучках. Припрыгивая то на одной, то на другой ноге, они пробежались по чистой площадке перед подъездом и снова скрылись в дверях, довольные, смеющиеся. Они радовались весне, солнышку. Столько беззаботности было в них, что я позавидовал!

Вечером меня потянуло в кино. Не хотелось заходить в здание, и я стоял возле кинотеатра, дышал свежим весенним воздухом. У входа роилась толпа, жаждущая билетов — в кассе их не осталось.

Вдруг заметил Лену. Она шла прямо на меня и улыбалась. Я невольно сделал шаг навстречу, но… из-за моей спины вынырнул Семка. Она с улыбкой кивнула ему, взяла под руку, и они, даже не обратив на меня внимания, скрылись в кинотеатре. Настроение мое безнадежно испортилось. Билет я отдал какой-то девушке. Я забыл о весне. Не слышал ни веселых трамвайных звонков, ни беспечного людского говора.

Почему-то выплыло в памяти слово «работяга». Это я — работяга, слесаришка в замасленной спецовке… Семка лучше? Конечно. У Семки батя — крупный начальник, Семка ходит щеголем, умеет говорить деликатненькие словечки. С ним, конечно, Лене интересней… Ну и пусть!

Около часу печально слонялся я по улицам. Забрел в квартал молодежных общежитий, где жил Костя Бычков. Зайти?

Комната, в которой жили Бычков, Стрепетов и еще два каких-то парня, была маленькой. Обстановка простая: кровати, тумбочки, стол, полдюжины простых стульев. На окнах простенькие, не первой свежести занавески. Над кроватями — дешевенькие бумажные коврики производства рыночных художников, с такими же дешевыми рисунками, нарисованными малярными красками. В рамках фотографии, пара цветных плакатов вместо картин и старенькая гитара.

За столом сидели Костя, Миша Стрепетов и незнакомый парень. Костя обрадовался моему приходу.

— Знакомься, мои друзья.

Парень — высокий и плечистый, с крупным скуластым лицом и вьющейся темной шевелюрой — назвался Василием. У него широкие толстые ладони. Мою руку сжал сильно, до хруста. Движения у него замедленные, ленивые, сила чувствовалась в нем недюжинная. Он походил на кузнеца-мастерового с широкой лентой на лбу, такого я видел в какой-то книге.

Костя принял от меня пальто, положил на кровать. За стол сел рядом. Появилось две бутылки водки, колбаса, квашеная капуста. Кажется, в гости забрел не вовремя. Сказал, что забежал на минутку, тороплюсь, но Костя ничего не хотел слышать.

— Успеешь! Мы с тобой ни разу не пили еще! Закусочка у нас, правда, неважнецкая, но другой нет.

Костя раскупорил бутылку, разлил водку по четырем граненым стаканам.

— Я не пью! — заявил Мишка.

— Бросил?

— Бросил. Окончательно и бесповоротно.

— И давненько?

— После последнего раза ни разу не пил.

Я прыснул со смеха. Костя поднял свой стакан.

— Ну, будем здоровы! — Он залпом выпил водку… Я удивился его лихости: здорово пьет! А Костя подмигнул:

— Давай, давай!

Ребята не пили, ждали пока я выпью. Василий добродушно ухмыльнулся и укорил:

— Э! Да ты, паря, кажись, и водку пить не умеешь. А еще работяга!

Дальше отказываться было неудобно. Я собрался с духом и выпил. Рот обожгло горечью. Я быстро принялся закусывать колбасой и капустой. Вскоре почувствовал приятное хмельное кружение.

— Слышь ты, Костя, — сказал Василий, — у нас поговаривают, будто расценки того, резануть хотят. И понятно. Производительность высокая! Я говорю пацанам: куда проценты гоните? Себе же по карману бьете. Они смеются. Комсомолия!

— Видел его! — встрепенулся Мишка. — Отсталый ты, темнота! Тебе условия труда облегчили?

— Чего?

— Того! — На твоем станке внедрили пневматику? Внедрили! Время на операцию сократилось? Сократилось! А он, видите ли, хочет за счет государства длинные рубли заколачивать! Спроси тебя — хочешь в коммунизме жить? Хочу, скажешь, кто не хочет работать мало, а получать много! Так работай же на совесть.

— Выискался оратор-агитатор! — пробасил Василий.

— Хо! — усмехнулся Мишка. — Знаешь, Костя, как Ваську разрисовали в цехе? «Бокс» вывесили, в нем нарисовано — пьяный обнимает столб, на нем часы показывают половину девятого, и внизу Васькина фамилия красуется. Умора!

Василий недовольно нахмурился.

— Закройся, вобла! — зло выругался он.

— Ну-ну! Я попрошу несоюзную молодежь выражаться помягче.

Костя молча слушал, потом бесшабашно вскинул голову.

— Бросьте вы! Давайте лучше еще выпьем!

Он раскупорил вторую бутылку, и мы снова выпили.

Ребята закурили, я тоже взял папиросу, неумело помял в пальцах. От табачного дыма захватило дыхание, и я долго кашлял.

Костя поднялся, с шумом отодвинул стул.

— Скучно живем, братцы, вот что я скажу. Разве это житуха? Ну, вот ты — комсомолец, — обратился он к Мишке, — а чем ты лучше меня живешь? Ничем. Живем как-то так, ни вашим, ни нашим.

Костя снял со стены гитару.

— Ты, Василь, говоришь, расценки резануть хотят, — продолжал он. — А если и не резанут, так тебе что от этого, легче будет? Все равно деньги пропьешь. И я пропью. На что они мне? Я не могу, когда у меня лишние гроши в кармане лежат. Они мне мешают! Вообще я так скажу: деньги — это вред, они портят человека… Вот, говорят, при коммунизме денег не будет; продуктов, одежды и прочего вдоволь, бери, сколь хочешь. А мне и сейчас денег хватает и на жратву, и на шмотки. Много не надо. Так в чем же разница?.. Нет, мне коммунизм совсем другой нужен, чтоб не скучно было. Ну, чтоб жить, попросту говоря, интересно, и чтобы обо мне… — Костя запнулся на слове. — Ну, чтобы обо мне хоть кто-нибудь вспомнил. Жил, мол, такой человек, Костя Бычков. А так… скучно живем, братцы. Другой раз подумаю — к чему живу? Кому она нужна, жизнь-то моя? Никому! Ну, да ладно. Споем, что ли!..

Костя рукавом смахнул пыль с гитары, взял несколько пробных аккордов. Часто перебирая струны, запел:

Пел Костя сердечно, мягко, с душой. В голосе слышалась тоска, сладкая, манящая, волнующая. Я молча слушал его и думал о Лене…

Словно обо мне пел, о моей неудавшейся любви. Я откинулся на спинку стула, мысли путались в голове. Стало жарко. Лица ребят стали нечеткими, расплывчатыми. Я уже не прислушивался к их разговорам, сидел в полудреме, ничего не соображая.

Когда я очнулся, то не мог понять сразу — где я? Что произошло?

Кругом темно. Кое-как различил знакомые очертания нашей комнаты. Приподнялся на локте. Ломило виски, во рту пересохло. Пошатываясь, пробрался на кухню, напился и вернулся в постель. Напротив, облокотившись рукой на подушку, сидел в своей кровати Женька и смотрел на меня широко раскрытыми глазами.

— Что ты не спишь? — спросил я шепотом.

Женька боязливо покосился на меня и юркнул под одеяло.

И я вспомнил все по порядку — кинотеатр, Лена. Потом у Кости… Костя играл на гитаре и пел… Пили, а сколько — я не помнил.

Я представил, как меня, еле державшегося на ногах, привели домой товарищи, и стало очень стыдно. Перед матерью. Перед Женькой. Перед соседями. Перед самим собой. Что подумала мама, когда увидела меня в таком состоянии?!

Почему?! Почему так случилось? Лена?.. Ну и что? Подумаешь, горе какое! Что, на ней свет клином сошелся? Нет! Да и не стоит из-за этого переживать. Ну… была. Ну, нет теперь. И все! Обидно, конечно… Чего она испугалась? Постеснялась, побрезговала дружить с рабочим? Пусть катится ко всем чертям!..

Утром мать ни словом не обмолвилась о вчерашнем, будто ничего и не произошло. Только Женька как-то по-новому — пугливо и украдкой — поглядывал на меня, и это огорчало больше всего.

«21 марта 1950 года.

Настроение скверное. Лежу в постели с высокой температурой. Третьего дня приходила врач, признала ангину, назначила постельный режим. Одиноко. Мать на работе. Женька в школе. До мельчайших подробностей изучил стены комнаты, трафарет, прочитал толстую книгу. Надоело! Хочется встать, пойти на улицу, на завод — куда угодно. А нельзя. Даже дома ходить нельзя. Врач сказала, что с ангиной шутить опасно, могут быть серьезные осложнения. А осложнений, конечно, я никаких не хочу. Вот и лежу, как чурбан.

Думы неприятные. На душе тоскливо. А почему? Потому что тебя, друг ситный, не любят? Тебя отвергли. Да… Попробуй забыть обо всем, плюнуть на это дело и влюбиться в другую. Что? Не можешь? Самолюбие? Как это так — тебе предпочли другого! Эх и дурень! А скажи: что, собственно, тебя привлекло в ней?

В самом деле, почему я в нее влюбился?.. А кто ее знает. Влюбился и все. Понравилась. А я ей нравился? Сначала вроде нравился, а теперь нет…

Тоскливо. Хоть бы Женька скорей вернулся.

Бывает же так: встретил девушку. Вспыхнуло у тебя настоящее чувство. Но оно отвергнуто, это святое чувство. А ведь ты для нее готов был сделать все на свете, назвать своим первым и лучшим другом, хотел делить радости и печали. Однако девушке ты не нужен, и тогда сердце болит от тоски, нет сил от нее избавиться. Мысли лезут в голову мрачные, собственная рабочая гордость кажется глупой и ненужной. А может, и нет никакой рабочей гордости? Может, я ее выдумал?

Дело не только в Лене. После попойки одолевает мучительный вопрос: что в жизни главное? Деньги? Нет! Костя прав, я с ним согласен: деньги — это ерунда. Но жить, как он, мне не хочется. Неужели жизнь рабочего парня должна втискиваться в эти рамки: отработать восемь часов, выполнить сменное задание, а возвратясь домой, коротать досуг за игрой в домино, карты или за бутылкой вина? Это же невероятная скука! Может, я зря устроился на завод? Не зря, мне так нравится. Радостно, когда что-нибудь сделаешь своими руками. Но почему так шарахаются некоторые от замасленной спецовки?.. Костя Бычков не собирается бросать «черную работенку». Она тоже меня притягивает. А Кольку Галочкина, по-моему, никуда не притягивает.

Галочкин не заходит больше двух недель. Недавно я сам забежал к Кольке. Его не было дома, а может и был — не знаю. Дверь отворила мать, сердитой скороговоркой выпалила:

— Нет его. Ты к нему не ходи. У Коли скоро экзамены, готовиться нужно. А ты работаешь, отвлекать его будешь, — и она закрыла дверь. Я был ошеломлен, будто бросили в меня камень. Видно, Колькина мать боялась, что я буду сманивать его на завод.

Вскоре после этого я встретил Галочкина. Он садился в трамвай. Я крикнул:

— Чего не заходишь?

— Понимаешь, некогда. Загружен.

Мама однажды спросила:

— Что это ты какой-то пасмурный стал? Случилось что?

— Нет… Так…

Она внимательно посмотрела на меня.

— А почему это Галочкин перестал ходить? Чего молчишь? От матери не скрывай. Я вижу. Ходишь сам не свой, вареный какой-то. Поссорились с Николаем, что ли?

— Нет. Его мать не велела ходить. Рабочий я…

Мама помолчала, потом ласково сказала:

— Что с того, что рабочий? Мы с отцом тоже рабочими были. Это ничего, что руки да лицо грязные бывают, была бы совесть чиста».

…Возвратился из школы Женька, присел на кровать. Щеки горят завидным румянцем, глазенки сверкают, мордашка так и дышит довольством. Мне сразу стало легче, точно свежим воздухом пахнуло.

Женька вытащил из сумки два большущих краснобоких яблока.

— Тебе.

— Спасибо! Одно твое.

— Нет! Я уже ел.

— Ну, а дела как?

— Хорошо! Трояшек нет!

— Из наших ребят кого-нибудь видел?

— Колю Галочкина.

— И что?

— Передай, говорит, салют.

— Да?.. Ну, ладно…

Вскоре с работы пришла мать, принесла свежего хлеба с похрустывающей корочкой и банку моих любимых кабачков, нарезанных кружочками. Впервые за последние три дня я пообедал с аппетитом. Мать осталась очень довольна и сказала:

— Теперь на поправку пойдешь!

Я снова лег в постель. От слабости бросило в сон. Снилось что-то очень хорошее, только не мог припомнить что именно. От давешнего тоскливого настроения не осталось и следа. Значит, те мрачные мысли просто от одиночества. Когда рядом люди, тогда хорошо.

Вечером заходил Саша Ковалев. С неизменной своей круглой улыбкой. Познакомился с матерью и Женькой, повернулся ко мне:

— Ты чего захандрил? Не годится! Ну, здравствуй! Как чувствуешь? Неважно? Ничего, поправишься.

— Садитесь, пожалуйста, — предложила мама. — Я давно собиралась к вам в цех зайти, поразузнать, как мой Сережа трудится, да времени не выберу. Забот, знаете, полон рот.

Я умоляюще посмотрел на мать.

— А что? Может, ведешь себя не так?

— Что вы! — улыбнулся Ковалев. — Сергей работает хорошо. Скоро у нас откроются курсы повышения квалификации. Его обязательно пошлем, пусть разряд повышает.

— Спасибо.

— Я, право, тут ни при чем. Он сам молодец.

— Что нового? — спросил я Сашу.

— Да нового-то как будто ничего такого нет. Ребята привет передавали. Сушков сегодня приходил проситься обратно на участок. Дал слово, что исправится. Решили принять.

Ковалев просидел около часу, разговаривал со мной, с мамой. Она высказывала ему свое беспокойство по поводу того, что я не учусь и что она очень хотела бы, чтобы мы с Женькой стали образованными людьми. Ковалев понимающе кивал головой.

Когда он ушел, мать сказала:

— По-моему, твой мастер душевный человек.

— Да, — согласился я. — У нас его уважают.

Однажды, — было это в середине сентября, — Костя Бычков не вышел на работу. В конце смены Ковалев попросил меня зайти к нему и узнать, что случилось.

Я застал его в общежитии. Костя сидел за столом один, подперев голову руками и глубоко задумавшись. Он даже не обернулся, когда я поздоровался. Костя был чем-то взволнован.

— Ты болен? — спросил я.

Костя не ответил и не пошевелился.

— Что ж случилось? — тронул я его за плечо.

— В армию забирают…

— В армию?! Расскажи толком.

— Чего рассказывать? Вчера получил повестку. Был в военкомате, прошел комиссию. Через неделю отправка.

— Куда?

— Не знаю. Не сказали. Выдали бумагу на расчет и все…

Уезжая, Костя распродал свои немудреные пожитки и кутил всю неделю до отправки.

— Э-э! Веселись душа и тело — вся получка пролетела! — кричал он.

— Костя, брось пить, — уговаривал я. — Давай лучше поговорим о чем-нибудь.

— Поговорим?.. А о чем нам с тобой говорить!.. Не с кем мне говорить!.. Нет у меня никого, понимаешь?! Никого! Один я на белом свете…

Лицо у Кости вдруг перекосилось, словно от боли, голова упала на стол, и он заплакал.

Я сидел рядом и не знал, что делать: то ли утешать, то ли ругать. А Костя всхлипывал, как ребенок.

Я понял причину такого настроения. Не имея ни родных, ни близких, Костя привык к своей нынешней жизни и боялся потерять связь с тем, что стало для него в последние годы, может быть, единственной привязанностью — завод и товарищи.

Ходил провожать Бычкова на вокзал. Было много народу. Ребят провожали весело, с песнями и музыкой. Гармонисты не жалели сил, девчата голосисто распевали частушки, звонко выстукивая каблучками по асфальтовому перрону задорную дробь:

Костя был трезв, задумчив. Изредка он оглядывался по сторонам.

— Васька обещал прийти, да что-то нету…

Вскоре к эшелону прицепили паровоз, и началась посадка в вагоны. Молодой лейтенант торопливо бегал по перрону и отдавал приказания сопровождающим солдатам. Поднялась суета, крики, слезы.

Перед самой отправкой прибежал запыхавшийся Ковалев.

— Думал опоздаю… Успел! Ну, как устроился?

— А чего устраиваться? — хмуро ответил Костя. — Сяду в вагон, и увезут куда надо.

— Это, конечно… Да! Чуть не забыл. — Он вытащил из-за пазухи небольшой сверток и протянул Косте: — Держи…

— Что это?

— Тебе. От нас, заводских…

Костя взял в руки сверток. Губы его по-детски дрогнули, и он крепко обнял Сашу. Они расцеловались несколько раз, крепко по-мужски. Потом Костя обнял меня, и мы расцеловались. Что-то дрогнуло в груди, и я с трудом выдавил:

— Пиши. Не забывай.

Костя кивнул головой и пошел не оборачиваясь, высокий, ссутулившийся, в хлопчатобумажной спецовке, в фуфайке и шапке.

Паровоз дал гудок, вагоны вздрогнули, лязгнули буфера и эшелон медленно покатил вдоль перрона. Призывники, стриженные наголо, высовывались в широкие двери теплушек, махали кепками. Провожающие шли, пока можно было, рядом с поездом и тоже махали. Кричали не разберешь что. Где-то захлебывалась гармошка. Я смотрел помутневшим взглядом вслед уходящему поезду, который увозил Костю Бычкова, рабочего парня, моего друга. Поезд скрылся за привокзальными строениями. Прощальный гудок. Тающий столбик пара.

Обратно возвращались с Ковалевым. Он был задумчив, не такой, как раньше. До этого я считал его только мастером, хорошим парнем. А теперь, после проводов Бычкова, что-то большее связало нас. Разлука с нашим товарищем по работе? Нет, не одно это. Бывает иногда так, знаком с человеком давно и, вроде, многое о нем знаешь, и вдруг открывается в нем самое-самое важное, чего не замечал до последнего момента. Важное — это человечность, чуткость, доброта.

Внимание к человеку всегда волнует до глубины души.

Сентиментальность? Нет! Колька Галочкин, наверное, по этому поводу изрек бы цинично:

«Ба! Как трогательно — внимание!» — или что-нибудь в этом роде. — А! Что Колька понимает?!

Через полмесяца я получил от Кости письмо, в котором он писал:

К человеку, с которым работаешь рядом, привыкаешь. Но понимать, что он из себя представляет, начинаешь только тогда, когда его нет. Бычков уехал, и на участке вроде стало скучно. Я привык видеть Костю у соседнего верстака. Мы часто переговаривались. Нередко я обращался к нему за помощью, спрашивал, что не понимал, — он все же слесарь был отменный. Работалось с ним легко. За его неторопливыми, даже несколько ленивыми движениями скрывались смекалка, опыт и зоркое мастерство.

Верстак пустовал. Тиски плотно сжали свои стальные челюсти, словно не собирались их размыкать до возвращения хозяина. Однако вскоре на это место пришел новый человек, демобилизованный сержант, кряжистый и молчаливый. К нему тоже нужно будет привыкать.

С Костей переписывался регулярно: я ему о заводе, он — об армии.

В одном из писем Костя писал:

Вспомнил я о давнишнем разговоре Ковалева с Костей. Вот тебе и «на нашего брата черной работенки хватит». Взял это письмо и отправился к Саше домой.

В квартире встретила меня девушка в простеньком ситцевом платье, босиком и с мокрой половой тряпкой в руках. Она смутилась, кивком головы откинула прядь темных тяжелых волос.

— Простите, здесь живет Ковалев?

— Здесь. Проходите, пожалуйста.

Девушка убрала с порога ведро и пригласила в комнату.

— Садитесь, подождите немного. Саша должен скоро прийти.

Она затворила дверь, а я сел к столу, накрытому белой с голубыми цветами скатертью. Через несколько минут появилась девушка — уже причесанная, в синем платье с короткими рукавами. Густые ленточки бровей были точь-в-точь как у Саши.

— Давайте знакомиться. Таня, сестра Саши, — сказала она, протягивая мне руку. — А вы, если не ошибаюсь, Сергей Журавин? Угадала?

— Угадали. Но как?

— О! Читаю по лицам.

Она рассмеялась весело и простодушно.

— Саша мне о вас рассказывал.

— Что же, если не секрет?

— Не волнуйтесь. Только хорошее.

Мы с нею разговорились так легко и свободно, словно были старыми знакомыми.

— Хотите что-нибудь почитать?

Таня подошла к книжному шкафу, снизу доверху заставленному книгами. Здесь были томики Пушкина, Толстого, Горького, Симонова. Она доставала книги одну за другой, высказывая свое мнение о каждой. Я, к стыду своему, должен был признаться, что многого не читал. Читал я мало и без системы. Вообще, получалось у меня странно: неделю мог не отрываться, если книга очень интересная, а потом месяца два даже в руки не брал. И совсем не потому, что не любил читать. Откровенно сказать, боялся: книг многовато, все не перечитаешь. Они манили и страшили меня.

— У вас богатая библиотека!

— Да. Мы с Сашей каждый месяц покупаем.

Вскоре пришел и Саша.

— А! Сергей, здравствуй! Я тут по делам ходил. Знакомься — моя сестренка.

— Уже знакомы, — улыбнулась Таня. — Обо всем наговорились. Ты знаешь, Саша, Сергею понравилась наша библиотека.

— Это Татьяна увлекается литературой. Каждый месяц выуживает у меня деньги и свою стипендию почти полностью тратит.

— А сам? Кто вчера принес целую кипу книг?

— Так то технические да учебники. — Саша подмигнул мне. — В институт решил поступать. Ну, а ты? Никуда еще не надумал?

Я пожал плечами и протянул ему Костино письмо.

Саша развернул листок. Глаза его быстро пробежали по строчкам. У висков собрались веточки добрых морщинок.

— Ого! Ты гляди, в армии тоже автоматизация… Стоп! Ну, что я ему говорил! Рад за Костю. А то он, знаешь, как-то неустойчиво по земле ходил. Теперь тон у него определенный, уверенный. Понял, что ему нужно. Слава богу! А помочь ему надо. Верно? Давай-ка учебники вышлем, а?.. Танюшка! Посмотри, пожалуйста, у нас должны быть учебники по математике и физике. Если не изменяет память, лежат они в старом чемодане, что на кухне под столом. Посмотри.

Таня вышла и вернулась с книгами и чайником в руках.

— Вот вам физика, а вот чай. Будем пить с лесным медом. Мама из деревни прислала.

Таня быстро расставила на столе чашки и начала разливать золотистый чай.

— Вы когда-нибудь пробовали лесной мед? Вкусный такой, ароматный! В нем все лесные запахи живут.

Мы пили чай, рассуждали о новых кинокартинах, о литературе, о технике. Саша, мечтательно прищурив глаза, рисовал мне картину завода будущего, где почти не видно людей, только одни машины, целые автоматические цехи.

— Выходит, — сказал я, — нам, слесарям, тогда делать будет нечего?

— Видишь ли, тогда и слесарь не такой будет. Это будет человек очень высокой квалификации, с высшим образованием.

— Ну да! — усомнился я. — Слесарь и с высшим?

— А как ты думал? Там и кибернетика, и электроника. Вот я книгу достал про станки с программным управлением. Хочешь, покажу?.. Тут все задание станку записано на магнитофонной ленте. Да! Умница, а не машина!

Допоздна засиделся я у Ковалевых. Просто и хорошо было у них. Уходить не хотелось.

— Заглядывайте к нам почаще, — сказала на прощанье Таня.

— Спасибо! Обязательно приду.

«28 июня 1951 года.

Ковалев собирается в институт. Костя Бычков кинулся учиться. Недавно в читальне встретил Мишку Стрепетова. Он занимался алгеброй.

— Учишься?

— Собираюсь, Что ж я, всю жизнь должен на граблях сено отгребать?! Увольте! Пойду в техникум.

— В вечерний?

— Угу.

— А что, если мне тоже податься?..

— Настоятельно рекомендую. Грамотный дурак гораздо ценнее любого безграмотного умника. Угу. Как ты думаешь, выйдет из меня когда-нибудь, скажем, директор завода? Оклад там приличный, персональная машина, почетное место во всех президиумах. Что я, лыком шитый или шиком крытый?.. Согласен, на худой конец, главным инженером.

— Нет, кроме шуток. Это идея, насчет техникума. Мне такая мысль почему-то в голову не приходила.

— Не удивляйся. Гениальные мысли посещают только гениальные головы.

На другой день я зашел в техникум, узнал условия приема, а чуть позднее отнес документы. О своем намерении учиться я ничего не сказал матери, но потихоньку принялся готовиться к приемным экзаменам. Когда садился за книги, мама старалась не мешать: неслышно двигалась по комнате, говорила с Женькой шепотом и выпроваживала его куда-нибудь, а сама уходила на кухню.

— Слава богу, кажется, и мой Сережка взялся за ум, — рассказывала она соседке. — Что-то решает, пишет. Может и вправду поступит учиться. Младший вот плохо себя ведет. Вчера вызывала в школу классная руководительница: шалун, говорит, весь верченый, крученый. Учится неплохо, а ведет себя ужасно. Сладу нету.

— Ничего, пройдет, — отвечала соседка. — Возраст такой, самый переломный».

«16 августа 1951 года.

Четыре экзамена выдержал благополучно. У меня две «тройки» и две «четверки», а Мишка Стрепетов, по его собственному выражению, «спихнул на «международную», все сдал, себе ничего не оставил».

Последний экзамен — устная математика.

Мишка предложил заниматься вместе.

— Ты знаешь, — сказал он, — моя голова не приспособлена для таких сложных предметов. Надеюсь, ты вытащишь меня в критическую минуту».

«19 августа 1951 года.

Сдавали математику. Принимал экзамен мрачный старик с реденькими седыми волосами, обрамляющими лысину, с крупным малиновым носом и припухлыми обвислыми щеками. Наш будущий преподаватель Николай Николаевич.

Я волновался больше, чем когда сдавал первые экзамены. Наверное, потому, что это был последний экзамен и от него зависело, буду я зачислен в техникум или нет.

Николай Николаевич посмотрел на меня поверх очков пристальным изучающим взглядом, как бы говоря: «Ну-с, молодой человек, сейчас мы тебя проверим, на что ты способен!»

Вначале я немного путался, старательно подыскивая подходящее выражение, а потом пришла уверенность, и я говорил совсем свободно.

Николай Николаевич слушал молча, изредка поправляя очки и разглядывая носки своих ботинок.

— А ответьте на такой вопрос, — сказал он, взглянув на меня поверх очков, — зачем вы пришли в техникум?

Я стоял, как пришибленный, не понимая, чего хочет этот загадочный старикан. Наверное, я крепко поднаврал! Засыпался? Не иначе. Но за очками смеялись умные голубоватые глаза Николая Николаевича. Видя мою растерянность, он повторил вопрос:

— Для чего вы поступаете в техникум? Что вас сюда привело? Заставили или сами пришли, по своей воле?

У меня отлегло от сердца.

— Конечно, сам! Кто ж может заставить?

— Значит, вы хотите стать квалифицированным специалистом?

— Ясное дело!

— Замечательно! Можете быть свободны.

Мишка Стрепетов с изумлением смотрел на Николая Николаевича: ну и старик — с подковыркой!

Я выскочил на улицу.

Августовское солнце щедро рассыпало по земле тепло, но теперь уже не так неумолимо, как в июле, а приветливо и ласково. Листья на деревьях начинали желтеть, тихо шуршали.

Пахло осенью…

О том, что я поступаю в техникум, мама не знала. Возможно, она и догадывалась, только я ей ничего не говорил: хотел сделать сюрприз. Вечером за ужином я долго обдумывал, как бы это получше сообщить, но интересного ничего не придумал. Я посмотрел на маму. Она разливала чай и улыбалась.

— Ну, что ж ты? — вдруг сказала она. — Докладывай, как сдал последний экзамен?

Я остолбенел: готовился удивить ее — и вот на тебе! Взглянул на Женьку, но тот сидел как ни в чем не бывало. Он-то ни о чем не догадывался.

— А… откуда ты узнала?

— Откуда? Мать все знает. От матери ничего не скроешь, она все видит, все чувствует.

Она весело рассмеялась, а я молчал.

— Чего нос повесил? Случайно увидела экзаменационный лист. Искала в карманах платки для стирки и нечаянно наткнулась.

В тот вечер мы долго сидели возле мамы: я с одной стороны, Женька с другой.

— Мама, расскажи сказку, — попросил Женька.

— Какую сказку?

— Где про лебедей.

— Ладно, слушайте.

И она начала рассказывать старую сказку о диких лебедях, которые унесли маленького мальчика. Голос у нее был мягкий, ласковый. И руки тоже теплые и ласковые. Я впервые в этот вечер заметил у нее прядки седых волос и маленькие морщинки на лице, таком добром, родном. Лицо усталое, но глаза счастливые.

Сколько горести я причинял ей! Она всегда прощала: шалости, грубость, позднее возвращение по вечерам…

Милая мама! Только она умеет так прощать, так тепло согревать и ласкать. А сколько тяжкого она пережила, какое бремя вынесла на своих плечах, когда не стало отца.

Вот и Женька подрастает, а растет он шалуном. Маме, конечно, одной за ним не усмотреть. Я должен стать ее первым помощником, опорой».

— Женя, ты знаешь, что такое комсомол?

— Знаю. Нам пионервожатая рассказывала. Это резерв и помощник партии.

— А сколько комсомол орденов имеет?

Женька задумался.

— Не помню.

— Не знал да забыл. Бывает. Так вот запомни — четыре! Два ордена Ленина, орден Трудового Красного Знамени и орден Красного Знамени. Ясно?

— Ясно! — Женька кивает головой.

Спрашиваю еще — и сам отвечаю: готовлюсь в комсомол.

— Сережа, а тебя когда принимать будут?

— Завтра. Боязно, как перед экзаменами.

— Думаешь, не примут?

— Принять-то, может, и примут. А все же… кто знает?

Мама рассказывала, что раньше в комсомол трудно было вступить. Принимали только рабочих. Тогда жизнь была другая, врагов много было.

— Тебя обязательно примут! — сказал Женька убежденно. — Ты ж пятый разряд получил! Дядя Саша говорил, что ты теперь человеком в цехе стал.

— Главное, не волнуйся. Все будет хорошо! — успокаивает меня Саша. — Выйдешь к трибуне. Если автобиографию спросят — расскажешь, на вопросы отвечай, не торопясь, обдумывай. Не робей!

Он слегка приподнял меня за локти, и мы вошли в красный уголок.

Сел я рядом с Сашей во втором ряду от сцены. Волновался, даже слышал, как сердце гулко бьется в груди.

Народ прибывал. Вскоре все ряды были заняты.

На сцену поднялась невысокая белокурая Наташа Селиванова — секретарь бюро.

— На учете в организации состоит сто двадцать человек. Присутствует семьдесят пять, четверо болеют, остальные во второй смене. Какие будут предложения?

— Начать собрание! — выкрикнули сзади.

Сашу избрали в президиум. Он ободряюще пожал мне локоть и ушел на сцену. Сердце забилось сильней.

«Ну, — думаю я, — сейчас вызовут…»

Я перебираю в памяти возможные вопросы, силюсь вспомнить по порядку обязанности комсомольца.

Собрание ведет Саша.

— В комсомольскую организацию цеха поступило заявление от Журавина Сергея Игнатьевича с просьбой принять его в ряды Ленинского комсомола.

Я встаю, стараюсь держаться как можно спокойнее. Усердно разглядываю, сучок на спинке стула, поглаживаю его пальцем. Сучок темный и очень гладкий, полированный… Белая косынка с крупными синими горошинами… Я ее уже где-то видел… Ах да, это же наша учетчица Нина. Сегодня она не важничает, оглядывается с любопытством… Интересно, какие вопросы будут?

Ковалев зачитал мою анкету, кивком головы дал знак выходить к трибуне. Выхожу, чувствуя, как ноги дрожат в коленях. «Размазня! Кисель!» — ругаю себя за нерешительность и робость.

Задают вопросы — отвечаю.

Подымается Саша.

— Журавина я знаю хорошо. Это честный парень. Учится в вечернем техникуме. За полтора года работы Сергей достиг квалификации пятого разряда. Предлагаю принять Журавина в комсомол!

— Кто еще желает выступить? — спросила Наташа Селиванова, оглядывая зал.

— А чего там выступать, — сказал Стрепетов с места. — Что — Журавина не знаем? Водку пьет умеренно, в милицию приводов не имеет. Серега, я верно говорю?

В зале раздался хохот.

Наташа постучала карандашом по столу.

— Товарищи, прошу серьезней! Поступило одно предложение: принять Журавина в комсомол. Другие предложения будут? Нет? Ставлю на голосование. Кто за то, чтобы Сергея Журавина принять в ряды Всесоюзного Ленинского Коммунистического Союза молодежи, прошу поднять руки.

Я стою, опустив голову, и боюсь взглянуть в зал. «А вдруг не примут?..»

— Против? Нет. Воздержавшихся? Нет. Принято единогласно!

…Через два дня в райкоме мне вручили комсомольский билет. Шел домой, нет-нет да и вытаскивал из внутреннего кармана пиджака тоненькую книжечку и любовался.

И вот я сижу во Дворце культуры. Впереди, почти напротив меня, двумя рядами ближе к сцене, сидит Лена. В полумраке зала я вижу ее кудрявую голову и думаю: «Раньше у нее были косы. Красивые, длинные и тугие косы. Зачем она их отрезала? Они были ей очень к лицу. А теперь сделала этот «вей-ветерок». Мода! Интересно, что она подумала, когда меня награждали грамотой? Хотя… Собственно, зачем я о ней думаю?

Я стараюсь следить за концертом, который идет на сцене, но мысли упрямо возвращаются к старому. Но вот занавес — концерт окончился. Зрители начали шумно расходиться. Пора и мне, но что-то удерживало. У выхода Лена сама приблизилась ко мне.

— Здравствуй, Сергей! Тебя можно поздравить! — она взглядом указала на грамоту, которую я держал свернутой в трубочку. Вместе очутились на улице. Был тихий летний вечер. Легкий ветерок играл над землей. Деревья полнились сыпучим шорохом.

— Как мы давно не виделись, — сказала Лена так просто, будто не было у нас размолвки. — Ты повзрослел, возмужал.

— Ты тоже. Только похудела немного.

— А ты куда убежал в перерыв? Я тебя искала. Не разучился еще танцевать?

— Пока нет…

Лена рассказывала о новых «стильных» пластиночках, о каких-то любимых кинозвездах и о прочих пустячках. Я ее не узнавал. Это была совершенно другая Лена, совсем не та, которую я знал раньше. У новой Лены появилась небрежная манера разговора. Не было той прежней застенчивости, непосредственности, которые делали ее милой и красивой. И эта прическа…

О наших прошлых взаимоотношениях мы не обмолвились ни словом.

— Сергей, а ты помнишь Тамарку? — спросила Лена после недолгого молчания. — Она замужем за летчиком. Он так ее любит! Такие подарки дарит!

Это был разговор обо всем и ни о чем.

— Ну, а ты? — спросил я. — Окончила десятилетку?

— Да… Сдавала в медицинский. Не прошла по конкурсу. Снова занимаюсь в десятом классе, в вечерней школе.

— Так ты работаешь?! — обрадовался я.

— Нет.

— Как нет?.. А как же ты поступила в школу рабочей молодежи?

— Папа устроил. У него там какой-то знакомый.

Она произнесла это обыденным тоном, будто говорила о билетах в кино, которые ей устроила знакомая кассирша. Я смотрел на нее и не верил, что это та самая Лена… Она была совсем чужой — я это почувствовал сердцем. Развязные манеры, небрежный тон…

— Да, ты знаешь, Галочкин приехал!

— Откуда?

— Он учится в военном училище. Красавец стал, можно влюбиться.

Мы подошли к подъезду ее дома.

— Приходи завтра. У меня бывает весело. Собираются девчонки, мальчики. Танцуем. Коля завтра должен прийти. Он про тебя спрашивал.

Я молчал.

— Придешь?

— Не знаю. Посмотрю…

Я ушел, полный тревожных, противоречивых чувств. Ночью мне приснился странный и неприятный сон: я видел Лену вместе с двумя крикливо одетыми парнями. Они вели ее под руки. Лена смеялась неестественным, нервическим смехом… Утром проснулся с нехорошим осадком на душе. «Отчего это? Лена вчера приглашала к себе… Да, приглашала. Идти или не идти?.. Какая она странная стала, совсем чужая…»

Эти мысли будоражили целый день. Я перебирал в памяти события последних лет, знакомство с Леной, начало дружбы и… разрыв. Почему разрыв? Из-за Семки? Нет, ревности не было. С Леной у нас все кончено, но все-таки было неприятно, точно я в чем-то провинился. Лена вспоминалась то простой и близкой, какой я видел ее в день знакомства и в первое свидание, то далекой и чужой, как сейчас. Потом вдруг вместо Лены вставало передо мной улыбающееся лицо Тани Ковалевой… Таня! Она хорошая. С ней можно запросто говорить о чем угодно. И Саша…

«Идти или не идти?» — спрашивал я себя в сотый раз, и внутри начинали спорить два голоса. Один требовал: «Иди!» Другой отказывался. А почему бы, собственно, не сходить? Что тут особенного? Ничего. Пойду просто так, ну, хотя бы для того, чтобы Галочкина увидеть.

И я направился к Лесницким.

Дверь квартиры распахнута настежь. Из комнаты вырываются звуки джазовой музыки. Я остановился в нерешительности. Из кухни с папиросой во рту вышел Галочкин в военной курсантской форме, в начищенных до блеска сапогах.

— А! Серега! Салют! Сколько лет, сколько зим! Вот хорошо, что пришел.

— Здравствуй, Колька! — Я искренно обрадовался встрече, забыв о прошлой обиде. — Как в училище?

— Ничего, нормально. В будущем году чин присвоят. Вообще, я тебе скажу, офицеры живут — дай боже! — он щегольским движением поправил гимнастерку под ремнем, собрав складки назад. — Чуть не женился там на одной студенточке. М-м! Девочка, если б ты знал! Как-нибудь потом расскажу. А теперь пойдем. Тут такое веселье! Ленка молодец! Папа с мамой на курорте, а она тут вовсю хозяйничает.

Коля взял меня за рукав и потянул в комнату.

— Представляю нового гостя!

Первым ко мне шагнул Семка.

— Мы, кажется, когда-то вместе учились? — спросил он насмешливо.

— Кажется.

— Очень рад пожать вашу мозолистую руку.

Семка манерно склонил свою прилизанную голову. На нем широченный рыжего цвета пиджак и узкие голубые брюки, отчего его фигура казалась треугольной, смешной.

Затем меня познакомили с накрашенной девицей по имени Мила. Она похлопала своими донельзя налепленными ресницами и опустилась на стул, поджав под сиденье длинные тонкие ноги. Таких было много и всех я не запомнил: они, по-моему, сшибали на одно лицо.

Посредине комнаты стоял стол с тремя винными бутылками и закуской. Лена суетливо скользила по комнате, глаза ее возбужденно блестели.

— Семик, поставь ту пластиночку.

— Какую, милочка?

— Ну, эту, как ее? Па-пара-пап!

Лена подошла ко мне.

— Пойдем, потанцуем.

Мне не хотелось, но я согласился, чтобы не обидеть Лену. Танцевал я на этот раз без желания.

Как сильно переменилось у Лесницких. Вместо письменного стола стоял буфет, диван заменился тахтой. Огромный книжный шкаф, так притягивавший меня, теперь непонятно почему был отодвинут в самый дальний угол и загорожен ширмой, будто хозяева стыдились его показывать. И эта пирушка… Новые друзья…

— Ой, Сережка, — прервала Лена мои мысли, — ты танцуешь по-древнему. Давай я тебя поведу.

Она начала топтаться на одном месте, переступая с ноги на ногу.

— Нет, ты не умеешь, — заключила она. — Вот посмотри, как мы с Семой будем танцевать. Сема, иди ко мне.

Семка подскочил, согнулся угодливо.

— К вашим услугам!

— Веди меня.

Семка обхватил Лену гораздо ниже талии и они судорожно стали топтаться на одном месте. Неужели они не понимали, что это отвратительно? Я подумал с недоумением: «И зачем меня принесло в эту странную и дикую компанию? Что это за жизнь? Что за веселье? Это же сплошная пошлость. И вообще на что они способны, эти «зюзи», и Лена вместе сними? Ни на что! Уж какой ни есть тип Гришка Сушков, и тот лучше их. Хоть он торгаш и воришка, но он знает, как зарабатываются деньги. А эти?!»

Страшно захотелось отхлестать по щекам Семку, до того нагло он себя держал.

Колька толкнул меня в бок:

— А Ленка ничего стала, как скажешь?

— Дурак ты! — непроизвольно вырвалось у меня. Я подскочил к радиоле и остановил пластинку. Лена с Семкой застыли. Мила захлопала налепленными ресницами. Галочкин опешил. Все с удивлением уставились на меня.

— Лена, выйдем на минуточку… — сказал я дрожащим от волнения голосом и вышел в коридор.

— Что случилось?! — испуганно спросила Лена.

— Ничего… Просто я хочу тебя спросить: как ты можешь позволять такое?!

— Что?

— Да вот так обращаться с собой!

— Не понимаю, как?

— Как этот, Семка…

— Фу! Какой ты глупый! Ведь это же танец. Сейчас все так танцуют.

— Все?!

— Ну да! Это оригинально.

В дверь высунулась треугольная фигура Семки. За его спиной виднелось испуганное лицо Милы.

Галочкин протиснулся ко мне:

— Ты чего это?

— Ничего! Прощайте!

Я выскочил на улицу. Косые полосы июльского ливня дробились об асфальт. Я промок до нитки. Дождь хлестал, как из ведра, и я подставлял с жадностью лицо, как под освежающий душ.

По обочинам дороги неслись бурные и стремительные потоки воды; на их поверхности крутились щепки, грязная бумага и всякий мусор. Все это уносилось и пропадало в решетчатых колодцах мостовой, поблескивающей умытыми рядами булыжников.

Солнце поднялось высоко. Стало припекать. Сочная молодая зелень заводского садика отбрасывает густую синеватую тень на тротуар. Я иду широким, размашистым шагом. Рядом со мной вышагивает паренек в чистеньком костюмчике. «Новичок!» — подумал я. А он, поймав мой взгляд, нерешительно спрашивает:

— Скажите, пожалуйста, где тут инструментальный цех?

— Инструментальный?! — воскликнул я. — Пойдем! Я туда же. Ты что, на работу устраиваешься?

— Ага…

— Кем?

— Слесарем.

Смотрю на паренька изумленными глазами. Я ведь тоже так три года назад шел на завод, чтоб учиться слесарному делу, тоже в инструментальный цех. Спрашиваю паренька:

— Не боишься?

— Боязно немного, — признался он.

— Ничего, привыкнешь. Главное — не бойся работы, а уж она тебя не испугается!

Оба рассмеялись.

— И не робей! — продолжал я. — Во все сам старайся вникнуть, понял?

Паренек согласно кивнул головой. В его глазах я вроде кадровика. Три года — стаж небольшой. Чем были для меня эти годы юности моей заводской? Я многое узнал. Далеко не все, но все же многое. Я узнал, что такое труд, какие бывают люди, что такое жизнь. Настоящая жизнь!

Должность рассыльного Юрке нравилась. Работа нетрудная: что стоит, скажем, пробежать по цеху и собрать сводки о выполнении суточной программы или принести газеты из заводоуправления? Работа, прямо сказать, пустяковая. К тому же, времени свободного хоть отбавляй. Его Юрка использует по разному.

За шкафами, в которых лежат старые и, наверное, никому не нужные бумаги, пахнущие пылью, есть у Юрки укромное местечко. Стоит там табуретка и фанерная с дырявыми стенками тумбочка вместо стола. В этом уединенном уголке Юрка и проводит большую часть свободного времени: либо уроки готовит, которые задают в вечерней школе, либо читает художественные книжки про разведчиков и про шпионов. А то просто сидит и слушает, как потрескивает пишущая машинка секретарши Гали. Сама Галя маленькая и кругленькая. На стуле, на котором она восседает, положена целая стопка папок с делами — это, чтобы повыше было. А пишущая машинка у нее заграничная, и название почему-то взято из книжки «Граф Монте-Кристо» — «Мерседес».

Когда раздается телефонный звонок, Галя трубку берет не сразу. Обязательно подождет, чтобы звонок повторился три раза, и только после этого ленивым движением снимает трубку и важно говорит:

— Алло! Вас слушают. Секретарь начальника цеха. Нет. Евгений Михайлович на совещании у директора.

Посетителей она встречает очень важно:

— Ждите. Я доложу и, когда надо будет, вас примут.

А вообще-то она обыкновенная. Любит, как и все девчонки, пошушукаться. Одевается каждый день по разному: то в одно платье, то в другое, то в шелковую кофточку и юбку с множеством складок, как у баяна меха.

Если Юрка сидит в своем углу, а его кто-нибудь спросит, Галя обязательно съехидничает:

— Юрий Васильевич в своем кабинете.

Галя — самый непосредственный Юркин начальник, и в общем-то, неплохой. Работать с ней можно.

Так Юрка проводит время, когда погода плохая, или зимой. Если же на улице лето и в заводском скверике, что напротив заводоуправления, приманчиво буйствует сирень, и трава такая зеленая и сочная, то Юрка не торопится доставить в цех газеты и прочую почту. Не к спеху, подождут!

А еще лучше осенью, когда за корпусом энергетиков поспевают ранетки! Там их тьма! Правда, деревья за высоким забором, и охранники оттуда выгоняют. Но Юрка нашел лазейку и незаметно лазит. Ранетки, конечно, не первый сорт — кислые. Надкусишь иную, аж рот судорогой сведет. Но что за беда! Ешь — бесплатные!

Вот так и тянулись чередой Юркины дни на должности рассыльного, или, как многозначительно записано в личном деле, курьера.

Но однажды случилось такое, что заставило Юрку крепко задуматься. Шел он по цеху, как обычно, собрав сводки. Настроение было самое отменное. Вдруг одна девушка, которая стояла за крайним от прохода токарным станком, кивнула Юрке и сказала:

— Ну как, Мопс, таскаешь бумажки?

У нее лицо почти круглое, с крупными веснушками, а глаза светло-зеленые, насмешливые.

Юрка так и подскочил на месте. Мопс? Это что ж, выходит, он собачонка? Сжал кулаки и зло крикнул:

— Ты, рыжая! Понятно? Конопатая!

Девушка хихикнула, озорно вскинув голову с медными завитушками волос, выбивающимися из-под платка.

На этом знакомство с «рыжей» не закончилось. Хотя Юрка теперь старательно избегал встреч с нею, далеко стороной обходя ее станок, девушка сама находила его: то в столовой, то в красном уголке в обеденный перерыв и даже в вечерней школе. Юрке все время казалось, что она ехидно улыбается своими светло-зелеными глазами. При встрече в школе она сказала:

— Здравствуй, Мопсик!

Юрка окончательно обиделся. Какой он, в самом деле, Мопсик? Она просто издевается над ним. Чего ей надо? «Ну, погоди, рыжая! — возмущался про себя Юрка. — Я тебе покажу Мопсик!» И он придумывал всякие обидные клички и прозвища, хотя понимал, что этим ее не подденешь: расхохочется и все. Драться с ней не станешь: одно дело, она девчонка, неудобно с нею драться, а другое и самое главное, она старше и, чего доброго, сама накостыляет ему. Нет! Лучше не связываться, держаться подальше.

Как-то Галя велела Юрке отнести в бухгалтерию бумагу: не то приказ, не то распоряжение, в котором, между прочим, было напечатано: «Инженерно-технические работники, служащие и МОП».

МОП и МОПС? Слова подозрительно похожи! Не кроется ли здесь какой-нибудь подвох?

Вернувшись из бухгалтерии, Юрка спросил Галю:

— Ты знаешь, что такое Мопс?

— Как ты сказал? Мопс? Ха-ха-ха!

— Нет! — спохватился Юрка. — Не Мопс, а МОП?

— МОП — сокращенно обозначает: младший обслуживающий персонал. Вот ты, например, относишься к МОПу.

— А ты тоже МОП?

— Нет, что ты! Я — служащая!

— А?.. — сказал Юрка и пожалел, что спросил.

«Так и есть. Рыжая дразнит Мопсом. Оказывается, это не только собачья кличка, но к тому же еще и значит, что я самый младший и обслуживаю кого-то».

С этого дня Юрка возненавидел свою должность, а укромный уголок за шкафами опостылел ему. Однажды Юрка проходил по участку, где работала рыжая насмешница. Сначала хотел поскорей прошмыгнуть мимо, чтобы она не заметила. Девушка стояла к нему спиной и не могла видеть его. Тогда он решил немного понаблюдать, как она крутит маховички у станка. Полные руки ее с крупными медными веснушками двигались быстро и ловко. Вот она сняла готовую деталь, поставила другую и включила станок. Из-под резца поползла веселая фиолетовая стружка с дымком… Юрка позавидовал. Девчонка эта и ростом небольшая и, конечно, не сильнее Юрки, а работает на станке. Она не таскает, как он, бумажки, никого не обслуживает, а сама делает детали. Все, хватит с него! Завтра же пойдет к начальнику цеха и скажет, что больше не будет младшим обслуживающим персоналом, а хочет в рабочие. Так и сделал. Утром Юрка проскользнул в кабинет начальника цеха. Евгений Михайлович заметил его и сказал сердито:

— Я тебя не вызывал.

— А я по личному вопросу.

— Раз по личному, тогда другое дело.

Юрка заявил, что не хочет больше быть рассыльным, а хочет на станок. Евгений Михайлович с недоверием оглядел щуплую Юркину фигуру и сказал, что на станок ему рановато: нужно как следует «пообтереться» в цехе. Юрка хотел возразить — чего ждать, он уже хорошо «пообтерся». Но к Евгению Михайловичу пришли люди с делами, и огорченный Юрка удалился. Без всякого желания исполнял он несложные свои обязанности и все чаще с завистью присматривался к рыжей девушке. Эх, если бы стать за станок, он бы доказал ей, что никакой он не Мопс, и может работать не хуже ее.

Он по-прежнему служил на побегушках, бегал по цеху с Галиными поручениями. Ей хорошо — она служащая.

Юрка уже совсем опустил нос. Но вот Евгений Михайлович пригласил его в кабинет.

— Ну, так что? — спросил он. — Не хочешь со мной работать? Отказываешься помогать?

— Да, нет… — Юрка замялся. — Почему же? Только на станок охота…

— Уж и охота! А кто же у меня работать будет?

— Возьмите какую-нибудь девчонку! — с готовностью посоветовал Юрка. — Для них это самая подходящая работа — не пыльная.

Евгений Михайлович удивленно вскинул брови: «Вот ты какой!» и сказал:

— Ладно, отпускаю тебя на станок.

Юрка пылает от радости. Его лицо, пожалуй, сияет сильнее, чем у той девушки с прядками медных волос, вьющихся из-под платка. Она работает недалеко от Юрки и давно заметила, что он учится на токаря.

Юрка всю смену поглядывал в ее сторону. Уж теперь он докажет ей, на что способен! Стоп! Кажется, она идет к нему… Юрка замер в трепетном ожидании: что она скажет? Девушка подошла совсем близко, озорно подмигнула:

— Здорово, токарь!

— Здравствуй! — ответил ей Юрка, как старой знакомой, а сам подумал с радостью: «Хотя она и рыжая, а ничего — симпатичная».

Через несколько дней в цехе появилась новая рассыльная — худенькая девочка лет пятнадцати, с короткими косичками. Она бегала по участку с бумагами в руках, и Юрка смотрел на нее с необыкновенной высоты, распираемый чувством собственного достоинства. Его так и подмывало подразнить ее Мопсом, но он решил, что рабочему человеку не солидно обзывать младший обслуживающий персонал.

Олина мама волновалась. До прихода гостей оставалось два часа, а тесто для пирожков поднималось очень плохо. И, конечно, виноват отец, потому что он сидел на диване и спокойно (так думала мама) читал свежий номер «Экономической газеты».

Мама вообще не переносила, когда отец сидел без дела. Она быстро нашла ему работу — велела украшать кремом торт, все-таки у него художественный вкус: недаром столько лет является редактором стенгазеты в своем конструкторском бюро.

Отец послушно отложил газету, свернул из листа плотной бумаги кулек, наполнил его кремом и стал выводить на аппетитно-румяной поверхности торта разные завитушки.

Но больше всех переживала Оля. Ведь она была виновницей торжества — ей сегодня исполнилось семнадцать лет. Уже целых полчаса она крутилась перед зеркалом, выбирая платье: зеленое марокеновое нравилось Толику, а Яше… Какое платье нравилось Яше, Оля не знала. И вообще, она еще не выбрала, кому лучше нравиться — Толику или Яше.

Все трое учились в одном классе. Оба мальчика симпатизировали ей. Толик сидел с ней за одной партой и помогал ей во всем, чтобы она ни просила. С Яшей же она бывала на многих школьных вечерах. Яша очень остроумный, знает наизусть стихи Бернса, Беранже, Константина Симонова. У Яши черные волнистые волосы и длинные, как у девочки, ресницы. Красивый он. С ним всегда весело. А Толик?.. Этот неуклюжий на вид, неразговорчивый. Но добрый и сильный, хороший спортсмен. Кто же из них лучше? Надо, в конце концов, выбрать кого-нибудь из них.

Оля надела голубое платье с рукавом три четверти, в котором как-то была на вечере в школе. Тогда Яша ухаживал за ней особенно рьяно. Она осмотрела себя в зеркале со всех сторон и с удовольствием отметила, что в этом платье она кажется выше и стройнее. А туфли с каблучком чуть побольше венского делают ее ноги красивыми и прямыми. Оле очень хотелось, чтобы Яша обязательно приметил это. Обязательно.

Она вспомнила, как однажды их класс выехал в лес за город на лыжах. Сначала ехали все вместе. Первым шел Толик, прокладывая лыжню в мягком неслежалом снеге. Он ловко отбрасывал палки, разбрызгивая снежные искры. В лесу было изумительно красиво! Словно в сказке, по пояс в снегу стояли молоденькие елочки с белыми шапками на макушках.

Держали путь к старым песчаным карьерам. Там длинные пологие спуски, и поэтому сюда и собирались любители катания с гор.

Оля отстала. Яша предложил ей пробираться к карьерам короткой дорогой, и они взяли левее. Оля разгорелась, сняла варежки и сунула за пояс брюк. Яша вышагивал рядом и вдохновенно читал стихи:

«Стихи звучат неплохо, — подумала Оля. — Свои собственные?.. Непонятно только, что это за «огненные тени» и какие такие «горькие печали»?

Оля ждала, что Яша спросит ее мнение, но он читал, казалось, только для себя, вслушивался в свой голос и забыл о ней. Они поднялись на горку, и перед ними раскинулся длинный пологий спуск. Верховой ветер мерно раскачивал верхушки сосен и они сухо шумели. Иногда ветер на безлесом взгорке взвихривал сугробы снега, рвался кверху, точно хотел унести с собой и людей.

— Э-гей! Лови меня! — воскликнул Яша не то ветру, не то Оле и, чуть подпрыгнув, ринулся вниз. Оля пустилась за ним. Но тут лыжа ее зацепилась за какую-то корягу, торчавшую из-под снега, и Оля со всего размаху плюхнулась в сугроб. Лыжа сломалась. Оля сильно ушибла колено, с трудом поднялась и посмотрела вниз, но Яша уже скрылся за синеющей сосновой рощицей. Оля села на снег, минут пять растирала ушибленное колено. Руки начали коченеть. Пошарила за поясом, но варежек не оказалось — потеряла. «Ну вот, и варежки где-то выронила» — с отчаянием подумала Оля и прикусила губу, чтобы не заплакать.

За спиной хрустнул снег. Она оглянулась и увидела Толика.

— Твои? — спросил он, протягивая варежки.

— Мои! — обрадовалась Оля.

Толик помог ей подняться. Они медленно, так как у Оли лыжа была сломана, направились в сторону города.

…На день рождения гостей собралось много. Приковыляли бабушка и дедушка «по маме», пришли дядя и тетя «с папиной стороны», впорхнули веселые подружки по классу и по дому и, конечно, явились Яша с Толей.

Яша был в новом костюме с модным белым галстуком. Он подарил имениннице хрустальную вазочку, наверно, очень дорогую, а Толя — маленького плюшевого медвежонка.

Гости расселись за столом. Папа налил в рюмки девочкам кагор, а они разохались, что им вино пить нельзя. Тогда папа пояснил, что кагор пьют только больные, и от него ничего не будет. А мужчинам налил вино покрепче.

Скоро за столом стало шумно и весело. Яша рассказывал остроумные истории, и все смеялись, особенно дядя, который с папиной стороны. А Толик катал в пальцах хлебный шарик, слушал и улыбался.

Потом папа включил радиолу и провозгласил:

— Вальс! Вечно юный вальс!

Яша танцевал с Олиной мамой, закружил ее совсем, как молоденькую. Мама запыхалась, потому что была очень полной, но все равно счастливо улыбалась, как двадцать лет тому назад.

На следующий танец Яша подхватил Олину подружку.

Оле было обидно, что не ее, но она не показала виду. Назло Яше она пригласила Толика. Тот смутился, говорил, что не умеет танцевать, и неуклюже переставлял ноги. Оля уверяла, что он танцует неплохо, но водила его сама. Все для того, чтобы позлить Яшу.

А Яша и не замечал ее. Он кружился то с одной девочкой, то с другой, то снова с Олиной мамой. И все шутил, смеялся, и гости тоже смеялись. Оле казалось, что все обращают внимание только на него, будто не она, а Яша был сегодня именинником.

Когда гости разошлись, Оля загрустила. Задумчиво остановилась возле подарков. Потрогала рукой вазочку, которую принес Яша. Свет причудливо переливался в гранях, и вазочка сверкала какой-то холодной полированной красотой. Оле даже почудилось, что это не вазочка, а сам Яша так сверкает.

Оля взяла в руки плюшевого медвежонка, маленького, коричневого, как негритенка, с розовым бантиком на шее. Глаза-бусинки, точно живые, уставились на Олю ласково и доверчиво. Оля потрепала Мишку за ушко, погладила пальцем по голове и с удивлением нащупала за бантиком на затылке бумажку. Вытащила ее, прочитала: «Хорошему другу Оле от Анатолия».

…Старинные стенные часы, которые папины родители подарили маме в день свадьбы, глухо и торжественно отбили два часа ночи. Любопытный месяц заглядывал в окно и видел, как Оля спокойно спала на восемнадцатом году жизни, а рядом на подушке, прижавшись к ее щеке, спал маленький плюшевый Мишка.

Вера Андреевна не торопилась домой. Она медленно шла по заснеженному поселку, смотрела, как в мглистое небо от бараков тянулись серо-сизые по безветрию прямые столбы дыма. Пушистые хлопья снега медленно спускались на землю, крыши, деревья. Корпуса бараков, трубы, деревья и столбы — все это резко выделялось на фоне девственной белизны. Ноги легко погружались в снег, точно утопали в пене.

Когда-то в молодости Вера Андреевна любила такие мягкие снежные вечера. Тогда еще был жив Борис, они подолгу гуляли по городу, крепко держась за руки. И он, всегда спокойный, с насмешливым взглядом, был возле нее. Она ощущала тепло его руки, слышала его дыхание… Изумительные вечера!

Теперь эта безветренная тишина будила воспоминания, наполняла тихой грустью. Мимо торопились люди: одни в магазины, другие — домой. У каждого свои заботы, свои хлопоты… Хорошо, когда дома кто-то ждет…

Вере Андреевне спешить некуда.

Сейчас, зимой, особенно тоскливо. В комнате — холодно, волков морозить впору. На оконных стеклах наросты льда, переходящие кверху в причудливые узоры. Когда в доме напротив зажигают свет, на них вспыхивают радужные искорки. Красивые такие. И будили они в Вере Андреевне радостное непонятное ощущение. Однако стоило отвернуться от окна, как из сумрака комнаты выступало одиночество.

Одиночество… Если бы Валерий был дома, тогда Вера Андреевна и печку истопила бы, и нажарила, и напекла бы всего. Для себя ничего делать не хочется.

«Может, письмо от сына есть? — подумала Вера Андреевна. — Нет, не должно. Неделя не миновала, как присылал. Не балует мать: два-три письма в месяц. Девушке, поди, чаще пишет».

Таня иногда забегала к ней, посидит, поговорит. Как-то фотокарточку принесла:

— Вот, Валера прислал.

Молча смотрела Вера Андреевна на сына, стриженого, в гимнастерке с погонами, да и сама не заметила, как уронила слезу.

— Вы разве не получили? — огорчилась Таня.

— Нет, не прислал он мне, — вздохнула обидчиво Вера Андреевна. Мать вынянчила, мать вырастила, а фотокарточку…

Таня съежилась, словно была виновата и заторопилась домой.

— Да ты посиди еще, Танюша, — спохватилась Вера Андреевна. — Сейчас чай пить будем. И не сердись. Сын ведь он мне.

А дня через два и сама Вера Андреевна получила письмо с двумя фотографиями: одна такая же, как у Тани, а на другой Валерий снят вместе с товарищем. Вера Андреевна купила красивые рамки с позолотой и поставила их на столике возле кровати. Спать ложится — посмотрит на сына, утром встанет, — а сын уже глядит на нее добрым, открытым взглядом.

Однажды, проснувшись, Вера Андреевна удивилась. Вечером перед рамкой с фотографией положила книгу, которая загородила нижнюю часть лица Валерия. Утром же открыла глаза и увидела, что у сына глаза спокойные, внимательные, чуть насмешливые. Точно такие же, какие были у мужа. И будто не сын смотрел на нее с фото, а Борис. Она поспешно отодвинула книгу: нет, Валерий! Прикрыв снова ладонью нижнюю половину фотографии — опять увидела глаза мужа. «Подумать только! — воскликнула Вера Андреевна. — У Валерки взгляд, как у отца!» Пока Валерий был маленький, она как-то не замечала этого взгляда. «Боже мой! — повторила Вера Андреевна. — Он совсем уже взрослый… Мой мужчина!»

Валерка!.. После смерти мужа, он стал единственным утешением и радостью. Для него она не жалела ничего, отдавала все — заботу, любовь, потеплей одежку, кусок, какой получше. Бывало, в войну, в голодную пору, принесет ему полную эмалированную кружку каши, сама съев лишь ложки две-три. Спасибо тете Шуре, поварихе! Наложит в кружку каши, завернет в бумагу и шепчет:

— На-ка твоему парню.

Когда мать возвращалась с работы, Валерка первым делом заглядывал в кружку и всегда находил там кашу, обильно политую маслом. Вылижет кружку начисто и довольно скажет:

— Хорошая эта тетя Шура! — и добавит: — Мам, ты не забудь завтра взять с собой кружку.

Старая эмалированная кружка! Зеленая с белыми вкраплинами, она до сих пор стоит на кухонной полочке. Уж дно пооблупилось, а все не выбрасывает ее Вера Андреевна. Пусть лежит, как память.

Большой радостью было для Веры Андреевны то время, когда сын пошел в школу. Прибежит, бывало, раскрасневшийся, радостный и кричит с порога:

— Мама, я пятерку по арифметике получил! Знаешь, арифметика самый хороший предмет.

— Это почему же самый хороший? Наверное, потому, что пятерку поставили? А естествознание? Уж это, верно, самый никудышный?

По естествознанию Валерий приносил иногда двойки. Вера Андреевна догадывалась, когда сын получал плохую отметку.

— Ну-ка, дай дневник.

Насупится Валерий, нехотя вытащит дневник и ждет, готовый выслушать материнские упреки.

Однажды вызвали Веру Андреевну в школу. С тревогой шла она туда. В вестибюле ее встретила директор школы и сказала:

— Ваш сын сегодня разбил нос товарищу. И, понимаете, не желает извиниться.

Вера Андреевна с недоумением пожала плечами и растерянно ответила:

— Не понимаю, что с ним случилось. Раньше ни с кем не дрался.

Во время перемены классная руководительница привела в кабинет директора Валерика. Увидев мать, он смутился и покраснел. Ему было стыдно перед ней, но он упрямо молчал и смотрел куда-то в угол.

— Что случилось, Валерий? Почему ты ударил товарища?..

Валерик молчал.

— Мне стыдно за тебя! Иди сейчас же извинись.

Валерик опустил голову, старательно разглядывая отодранную от письменного стола деревянную планку.

— Что же ты стоишь?

— Не буду я перед ним извиняться, — тихо проговорил Валерик. — Он сам виноват. Он дразнил Мишку безногого.

Вера Андреевна чуть заметно улыбнулась. Конечно же, он прав! В душе она одобрила его, но вслух сказала:

— Чтоб это было последний раз!

…Снег падал и падал. Над поселком быстро сгущались сумерки, загорались огни. Морозец крепчал, пощипывал руки, щеки, нос. Открывая дверь комнаты, Вера Андреевна по привычке заглянула в почтовый ящик. Сквозь дырочки заметила письмо. От кого бы это? Она торопливо достала пакет. Адрес на конверте был написан незнакомым почерком. Не раздеваясь, Вера Андреевна распечатала конверт, с тревогой подумав, не случилось ли чего с сыном? Села на стул и принялась читать:

Вера Андреевна откинулась на спинку стула. Глаза затуманились, горячая слеза скатилась по щеке, упала на письмо и оставила размытый чернильный след.

Вера Андреевна еще и еще раз перечитала это коротенькое письмо, то относя его подальше от глаз, то напряженно вглядываясь в строчки, как будто между ними можно было еще что-то прочитать.

Через полчаса в печке весело потрескивали дрова, наполняя комнату ароматным смолистым запахом. На плите закипал чайник, выводя затейливую мелодию, сразу стало тепло и уютно и совсем не одиноко, словно кто-то большой и добрый пришел в дом.