…Тук-тук, тук-тук… Стучат колеса по рельсам. За окном вагона ночь. От закопченного фонаря со свечой, подвешенного в проходе под самым потолком, качаются густые тени.

Душно. Народу полно. Даже на третьих полках спят по двое. Слышится храп, беспокойное бормотание во сне, всхлипы.

Мама дремлет у меня в ногах. Голова ее мотается из стороны в сторону. Время от времени она открывает глаза и смотрит в темень за окно.

Мне не хочется спать. Я думаю о том, что мы уже очень давно-предавно в этом поезде. И все едем и едем… Нас подолгу держат на каких-то полустанках и разъездах. Мы пропускаем составы с грузами и военными. А кругом степи…

— Мам, мы скоро приедем?

— Не знаю.

— А куда мы едем?

— Туда, куда поезд везет…

Но никто не знает, куда нас везет поезд. Знаем одно: на восток.

— Ты спи, — говорит мама шепотом. — Хочешь, я тебе сказку расскажу? За горами, за лесами, за далекими морями, в тридевятом царстве, тридесятом государстве…

Да, да… Это там, куда мы едем. За горами, за лесами. Далеко, далеко, в неведомой стране…

Мы называли его «аржанухой». Кроме ржаной муки были в нем отруби и лузга; если запивать водой, он становился кислым, и между зубов застревала шелуха. Но все равно «аржануха» казалась мне вкуснее тех сдобных булок, что продавались у нас в Киеве на углу Крещатика и бульвара Шевченко.

Нас с мамой эвакуировали на Урал, в Челябинск, когда мне было восемь лет. Подселили в Линейном поселке в хозяйском доме, как и многих эвакуированных.

Прошла первая военная зима, очень трудная. Не хватало топлива — холодина. Недоставало продуктов — голодуха. Хлеб и теперь давали по карточкам: маме, как служащей, 500 граммов, мне по детской — 300.

Потеряешь — другой карточки не выдадут, и целый месяц голодный. Карточки обычно разрезали по декадам, остальные прятали. Я помню, мою и свою «декаду» мама сшивала в уголке.

Всю зиму я проходил во френчике, который мама подбила ватой. Теплой шапки тоже не было, и я носил матросскую бескозырку. К ней мама приладила стеженые клапаны, чтобы не мерзли уши. Но потом учительница Мария Филипповна выхлопотала для меня в школе талон на шапку-ушанку, а затем и на фуфайку.

И вот наступила весна. Растаял снег. Подсохла грязь. На лужайках, по обочинам дорог зазеленела трава, в палисадниках бело-розовым дымом цветенья окутались деревья и кусты. И даже казалось, что никакой войны вовсе и нет. Мы очень радовались теплу и тому, что можно бегать по улицам босиком.

За хлебом мы ходили обычно вдвоем с Петрусем, моим ровесником, тоже эвакуированным с Украины. Петрусь с сестренкой и матерью, проворной украинкой, или, как тут называли, «хохлушкой», жили напротив, у Коротеевых.

Петрусь говорил быстро-быстро, как и его мать. Местные пацаны никогда не понимали его и с любопытством глазели, как он шевелит губами. Я тоже первое время все «шокал» — «шо» да «шо». А здешние говорят — «чё»: «Чё те нада-то? Пинка, ли чё ли?»

Коротеевские пацаны частенько задирали нас.

Мы не то, чтобы боялись их, а просто не связывались, и чаще всего играли вдвоем. Иногда к нам подходил Витёк Евдокимов, сын нашей учительницы Марии Филипповны. Витёк хоть и местный, но не такой, как коротеевские. За то, что он дружил с нами, они обзывали его «хохляндией», и Витёк однажды крепко схватился с ними. После этого коротеевские стали побаиваться нас.

Охрименкам (это Петрусина фамилия) плохо жилось у Коротеевых. Хозяева всегда ворчали на них, попрекали всем. Особенно за топливо. Дом у них был большой, а угля и дров не хватало. Коротеев-хозяин работал в гараже и приносил оттуда для топки обрезки от резиновых покрышек. В доме стояла круглая, облицованная жестью и выкрашенная в мерный цвет печь-голландка, обогревавшая все комнаты. Топили из комнаты, где жили Охрименки, а задвижка находилась на половине хозяев, и они часто, чтобы сберечь тепло, задвигали ее раньше времени. Однажды Петрусь с сестренкой чуть не угорели до смерти. Хорошо, что мать проснулась посреди ночи, одела ребятишек и вытащила на улицу. Там они отдышались… А еще коротеевский Митяй лазил к ним в комнату и воровал продукты. Плохо жилось Охрименкам. Потому-то Петрусь не любил свой дом, а чаще бывал у нас.

У Петруся по весне выступали на носу большие конопатины, и не рыжие, а какие-то серо-зелено-коричневые. Когда он приходил к нам, наша хозяйка Агриппина Степановна говорила:

— Опять нос не отмыл? Гляди-ко, мухи-те как засидели.

Тетя Груня не злая. Домик у нее хоть и маленький, всего-то небольшая передняя, которую мы с мамой занимали, да горница, но жили, как говорится, в тесноте, да не в обиде. Двое ее женатых сыновей воевали, мужа она перед войной схоронила — в аварию на заводе попал. Тетя Груня получала за него пенсию да огородом кормилась, а на производстве не работала — ей было уж за пятьдесят.

Был у нее старый-престарый красный граммофон. Я такой диковины раньше никогда не видел. По праздникам она приглашала нас к себе в горницу послушать пластинки — хриплые, заезженные. Мама приносила сахар, и мы пили чай, заваренный сушеной ягодой и богородской травкой, настой которой тетя Груня использовала как «средствие от головы». Питье это терпкое и горьковатое прикусывали маленькими комочками сахара. Еще пили чай на сахарине: крошку положишь на стакан и сладко. Только говорили, что если чайную ложку съесть зараз, можно помереть.

И был у тети Груни также чайный сервиз фарфоровый, который она доставала с горки и ставила на стол по праздникам.

— Покойный мой на день ангела подарил.

Одним словом, жилось нам у тети Груни неплохо.

У Евдокимовых тоже жил квартирант Борис Львович, художник из Ленинграда. Ему было около шестидесяти, и он работал на заводе. Когда оформлялся в отделе кадров, его спросили:

— Специальность?

— Художник-реставратор.

— Маляр, значит. Будете работать в литейном цехе.

И Борис Львович рисовал плакаты, лозунги, объявления, а урывками писал картину о заводе. Эта картина теперь в музее висит.

Паек Борис Львович получал по «горячей» карточке, как литейщик, и половину отдавал Марии Филипповне.

Борис Львович роста невысокого, сухонький и с бородкой клинышком. Часто, когда ходил по воду к колодцу с небольшим алюминиевым ведерком, заходил к нам на обратном пути и подолгу засиживался.

— Вы уж не гневайтесь на меня, старика, — говорил он маме. — Хочется поговорить…

— Проходите, пожалуйста! — Мама тоже была рада его визитам. Борис Львович сообщал о последних сводках Совинформбюро и рассказывал о цеховых новостях, жаловался на свой ревматизм и сетовал на то, что в поселке медленно строят баню. У них в цехе, говорил он, двое рабочих уже заболели сыпным тифом. Самое страшное, если заедят вши. Уж это он хорошо знает по первой империалистической. Служил тогда санитаром.

Я слушал рассказы Бориса Львовича и думал: империалистическая война — это очень давно, это еще до гражданской, о которой мне рассказывал отец. Но я мало что запомнил. А вот как началась эта война — я помнил. Как в песне:

В четыре часа утра в то воскресенье я, наверное, спал. И бомбили не у нас на бульваре Шевченко, а где-то у завода «Арсенал». Но хорошо помню, что день был ясный, солнечный. С вечера папа говорил, что мы поедем на Владимирскую Горку… И все последующие дни были безоблачными, но бесконечные тревоги, вой сирен загоняли людей в подвалы, приспособленные под бомбоубежища.

Через маленькое подвальное окошко, заделанное решеткой (а может, я это себе вообразил и потом поверил?), я видел, как над Бессарабским крытым рынком сбили немецкий самолет. Я до сих пор отчетливо вижу черный хвост дыма. А то, что на крыше соседнего «пятого» дома, рядом с гостиницей «Паласс» был установлен зенитный пулемет, я точно помню. И еще ясно запомнил, как вечерами посредине Крещатика, поддерживаемые за веревки, проплывали аэростаты заграждения. Потом они высоко поднимались в небо и золотились одним боком в лучах заходящего солнца.

…А потом была эвакуация.

К нам пришел человек с папиной работы и велел собираться, ничего лишнего не брать, и сказал, что за нами утром приедет машина. Мама всполошилась, сказала, что не может уехать без отца (папу срочно вызвали в Москву). Мужчина заверил, что отец обо всем знает и просил лишних вопросов не задавать.

Наверное, с полчаса мама сидела неподвижно, с окаменевшим лицом, потом принялась собирать вещи в дорогу. Что-то заталкивала в чемоданы, потом вытаскивала и укладывала совсем другие вещи, снова перебирала — и так без конца.

Я захотел есть и сказал об этом маме.

— Ах, да, — очнулась она и налила мне стакан молока.

А я тогда молока терпеть не мог — из-за пенок — и начал ложечкой их вылавливать.

— Что ты играешься! — прикрикнула на-меня мама. — Пей без фокусов!

Я видел, что мама сильно нервничает, и стал цедить молоко, но пенки все равно проскальзывали через мои щербатые зубы и застревали в горле. Меня чуть не стошнило.

Сколько раз потом, в голодную пору, мама напоминала мне об этом, и я уверял ее, что готов выпить хоть целый литр!

Утром за нами приехала легковушка «эмка». Мама, конечно, заплакала. Вытирая слезы, принялась писать папе записку — целое письмо. Шофер сел и стал терпеливо ждать. Наконец, мама свернула письмо и положила на стол, на видном месте.

До Урала мы добирались недели три, а то и больше. Несколько раз в начале пути, до того, как Волгу переехали, попадали под бомбежки и пулеметный обстрел. За Волгой стало спокойно, и нас повезли быстрее. На знойных и пыльных станциях Северного Казахстана я впервые увидел живого верблюда.

И вот мы в Челябинске. Этот город приютил, дал кров, хлеб и работу сотням тысяч людей из западных районов страны, а для многих стал второй родиной.

…И об этом говорил Борис Львович с моей матерью. Но тогда они чаще всего вспоминали прошлое, то, что осталось по ту сторону войны. У Бориса Львовича — любимая работа в музеях и картинных галереях, квартира с камином и большой библиотекой. Но больше всего ему жалко было краски и этюдник, подаренный одним известным художником. Мама говорила, что тоже ничего так не жалеет, как коробку с нитками «мулине». Мама очень любила вышивать гладью.

Осенью тетя Груня решила продать свой дом.

Урожай в тот год был неважный. Картошки накапывали всего по одному-полтора мешка с сотки, да и то некрупной — «горох на семена».

Раньше, когда мы жили на Украине, я не помню, чтобы мы часто ели картошку. Мама или бабушка приносили с рынка баклажаны, кабачки и всякие другие овощи. А здесь, на Урале, картошка — самый главный продукт. Нет картошки — значит нечего есть. Даже помидоры и огурцы очень плохо вызревали, не хватало теплых солнечных дней. А таких яблок и груш, полная ваза которых всегда стояла у нас дома на буфете, здесь не было и в помине. Фрукты, рассказывали, привозились издалека, из Средней Азии. А когда началась война — совсем исчезли.

В палисаднике у тети Груни, как раз под нашим окном, росла одна-единственная яблонька. Весной она зацветала пышным бело-розовым кипеньем, но осенью приносила маленькие, величиной с украинскую вишню яблочки, которые назывались ранетками. Мне очень нравились эти терпко-кислые зеленоватые плоды.

Из ранеток тетя Груня варила варенье. Но это раньше, до войны. Теперь же большую часть урожая она продавала стаканами на рынке или у заводской проходной. Мне иногда разрешалось полакомиться с ветки.

У тети Груни в деревне жил престарелый брат с семьей и еще какие-то «сродственники». Прожив нелегкую зиму сорок первого года и собрав осенью неважный урожай, она решила продать свой «пятистенник» и перебраться к брату в деревню, где, как она говорила, будет легче «перебиться».

О своем намерении тетя Груня сказала маме месяца за два, сказала робко, со вздохом, потому что понимала, что ставит нас в трудное положение.

Мама много раз ходила на прием к начальнику квартирного отдела, пока не вмешалось цеховое руководство, и маме выдали ордер на подселение в барак.

Барачные застройки, именуемые Временным поселком, расположились рядом, через дорогу.

Я знал, что пацаны Линейного и Временного враждовали между собой, устраивали драки, и боялся, что барачные пацаны будут ко мне придираться.

Вы когда-нибудь убегали из дома? Я даже представить не могу, как бы мы с мамой жили друг без друга.

А вот Генка из третьей комнаты однажды хотел убежать.

Уходя на работу, мать оставила Генке миску картошки и велела сварить. Миска-то совсем небольшая, на полкило. Половину картошки она наказала отцу оставить, который должен был вернуться с ночной смены. Маленький граненый стаканчик растительного масла тоже на двоих. А щи в кастрюльке — только для отца.

Зашли мы с Витькой. Генка в это время сидел за столом и уплетал свою порцию картошки. Мы смотрели и глотали слюну. Обычно мы всем делились. Витька снабжал нас жмыхом. Я тоже часто выносил «с обломом» на всех. Не угостить нас Генка никак не мог.

Мы быстро расправились со всей миской.

В школе про картошку Генка забыл. Когда вернулся вечером домой, в комнате была только одна мать.

— Отец приходил? — спросила она.

— Нет, не приходил…

— Странно… — мать растерянно опустила руки. С минуту она молчала, и Генка тоже молчал. Потом она подошла к плите, заглянула в кастрюлю.

— А где картошка?

— Какая?

— Картошка… для отца.

— А я… ее съел.

Мать посмотрела на пустой стаканчик из-под масла и дала сыну затрещину.

— За что? — сквозь слезы спросил Генка.

Мать накричала на него, что он бездельник и дармоед. Это показалось Генке обидным, он тоже ходил перекапывать картофельное поле за десять километров и принес оттуда полмешка картошки. Генка всхлипнул, сказал, что может вообще ничего не есть, оделся и ушел.

Он брел напрямик по размытой дороге. Жидкая грязь с хлюпаньем расползалась под размокшими ботинками. Затылок ныл. Генка поднял воротник своего куцего пальто, глубже натянул на лоб затасканный картуз с переломленным козырьком, засунул руки в карманы и побрел дальше.

Он начал перебирать в памяти все самое необходимое, что может потребоваться самостоятельному человеку: ножик-складень, кресало (или еще лучше спичек достать), мешочек для продуктов…

Октябрьское небо быстро затягивалось мглой. Очертания бараков расплывались в бесформенные темные пятна. Лужи казались мазутными. С низкого и тяжелого неба сеял мелкий и холодный дождь.

Генка огляделся по сторонам: нужно было куда-то спрятаться, переждать. «Пойду-ка, пожалуй, в баню», — решил он и торопливо заскользил к двухэтажному зданию с облупленными стенами.

О месте на лавке в комнате ожидания нечего было и мечтать. Люди в рабочих спецовках, с усталыми темными лицами сидели на корточках возле стен, толпились в проходе, дымили толстыми самокрутками и вели неторопливый разговор о вестях с фронта, о заводских делах. Кругом жара и чад.

Генка протиснулся к лестнице, ведущей на второй этаж, в женское отделение. Нашел под лестницей свободное местечко, уселся на выступе стены, похожем на завалинку, и задумался. Мать, верно, станет плакать, переживать. Завтра зайдут за ним ребята в школу, а мать скажет, что нету Генки, ушел неизвестно куда. Начнут Генку везде искать. Интересно, что они будут о нем говорить?

Справа, примостившись на том же выступе, сидел парнишка в фуфайке и треухе, сбитом на затылок. Было ему лет двенадцать. Лицо крупное, широкоскулое, с острым подбородком. Из-под шапки торчали густые темные волосы, которых уже давно не касалась расческа. В ногах у паренька сидела худенькая девочка лет шести и обеими руками усердно копалась в таких же темных кудлатых волосах.

— Тиша, зудится, — тоненько пропищала она.

— Завтра в прожарку поведу, — тоном взрослого ответил Тиша и, наклонившись на один бок, вытащил из кармана штанов длинный кисет, набитый табаком. Потом залез опять в карман и достал газету, вложенную гармошкой.

— Курить будешь? — обратился он к Генке. — Многосортный табачок. Из разных чинков насобирал.

Генка взял газетную гармошку и оторвал один листик. Своего табака он никогда не имел, но с товарищами покуривал втихую.

Тиша свернул длинную козью ножку, достал кресало и фитиль в медной трубке (все это лежало в коробке из-под монпансье) и стал выбивать огонь. Искры ярким пучком сорвались с кремня, и фитиль затлел. Движения у Тиши были медлительные, солидные, все снаряжение доброе, как у заправского курильщика.

— Камешек мировой! — с достоинством оценил Генка.

— Хороший, — Тиша подул на фитиль и протянул Генке прикурить. — Я его в Краснокамских карьерах подобрал.

— Это где-ка?

— На Северном Урале.

— Ты что, тамошний?

— Нет, из Ленинграда я. Питерский! — ответил Тиша. В это слово он вкладывал особый смысл, дескать, в революционном городе жил. — Батю мы ищем. Его с заводом в самом начале войны эвакуировали. Нам говорили, здесь должен быть.

Девочка, что сидела в ногах у Тиши, перестала чесать голову и жалобно зашептала:

— Я к мамке хочу…

— Не хнычь, Нюрка, не маленькая.

Нюрка прижалась к ноге брата и притихла.

— Мы с ней, — Тиша кивнул на сестренку, — везде поездили: в Москве были, в Саратове, потом в Краснокамске, в Нижнем Тагиле, а теперь вот в Челябинске. Позавчера на военном товарняке приехали.

— А мать-то где?

— Мама еще там, в Питере. Захворала. Голодно стало… — Тиша призадумался. — Ну, а нас на самолете вывезли. Через фронт летели. По нам фашистские зенитки бухали, да не попали. Где им! У нас летчик мировой был. Кругом разрывы, а он самолет ведет, что машину по Невскому. Потом на поезде. Говорили, в детдом везут. Только я не захотел, к бате решил добираться. Так мама наказывала. А где он, батя?.. Урал-то большой. Вчера заходил к одному начальнику, спросил про наших, кировцев. Так он сказал, что нынче столько народу понаехало — где тут найдешь? А сам телефонную трубку снимает. Я как услыхал про приют, задом, задом и — ходу. Нашел дураков!

Генка с уважением слушал Тишу.

— А ты что, — спросил Тиша, — тоже мазурничаешь?

— Нет… — Генка замялся. Хотел было рассказать, что тоже собирается уехать из дома, но раздумал. Стыдно говорить о картошке. Совестно.

Генка пригрелся и уснул.

Проснулся он от толчка в плечо. Ничего не понимая спросонку, услышал ворчливый женский голос:

— Носит вас, беспутных. Спали бы дома. Никак, беженцы?.. Ох ты, господи! Ну-те-ка, вставайте, нельзя у нас больше, закрываем баню. — Женщина не очень решительно тормошила детей.

Рядом зашевелился Тиша, захныкала сонная Нюрка.

Делать было нечего, пришлось выбираться на улицу.

Тиша некоторое время потоптался у дверей и сказал:

— Пойдемте в трюм.

— Это куда? — спросил Генка.

— Да тут рядом. Я еще днем его заприметил. Там тепло, не хуже, чем в бане.

И они пошлепали за Тишей.

Обошли кругом баню, завернули за котельную и остановились перед каким-то колодцем. Тиша первым полез вниз. Когда его голова исчезла в черном кругляше, из колодца послышалось:

— Подавай Нюрку.

Генка приподнял девочку и стал опускать в колодезную черноту. Там было неглубоко. Тиша сразу подхватил Нюрку и сказал:

— Теперь ты залазь.

Генка осторожно опустился, ноги стали на какую-то большую трубу. Тиша взял его за руку и потянул в сторону. Когда глаза привыкли к темноте, Генка различил неведомо где кончавшийся коридор, вдоль стен и по полу которого тянулись теплые трубы. Ребята сели поудобней, прижались и снова задремали.

Разбудил их сильный грохот. Он то стихал, то снова нарастал и проносился над самой головой. Нюрка испуганно схватила брата за руку.

— Что это? — спросил Тиша.

— Танки, — небрежно ответил Генка.

— Танки-и… — и Нюрка заплакала.

— Не бойся, это же свои танки. Мой папка их делает. С завода идут. Должно быть, на полигон. Мы с пацанами ходили туда. Гильзы от снарядов собирали и порох тоже. Артиллерийский порох — как макароны. Длинные такие трубки и сладкие, если лизнуть… Подпалишь такую макаронину с одного конца, она как закрутится на месте, а потом вдруг — в одну сторону, в другую как даст, как даст! Здорово!

Спать больше не хотелось.

Когда на улице развиднелось, ребята выбрались наверх. Дождь перестал, но было сыро, грязно и холодно. Земля совсем размокла. Машины, буксуя, натужно взвывали и проваливались в колдобины, разбрызгивая грязь. Резкие порывы ветра заставляли людей втягивать головы в поднятые воротники.

Первой про еду вспомнила Нюрка. Она по одной доставала из карманов пальтишка завалявшиеся там грязные пересохшие крошки и отправляла их в рот. У Генки сразу забурлило в животе. Тиша свернул папироску и закурил.

Они отправились на базар. Он состоял из нескольких рядов длинных деревянных лавок, где торговали картошкой, разложенной в кучки, американской свиной тушенкой, разделенной на порции, паточными конфетами-самоделками. За лавками находилась «барахолка», и продавались там дратва и вязальные крючки, облигации и продуктовые карточки, поношенные кирзовые сапоги и часы… Народу было здесь всегда полно.

У сухонькой и седенькой старушки, стыдливо стоявшей в стороне, купили пайку хлеба за двадцать рублей, которые Тиша хранил в той же коробке из-под монпансье. Старушка приняла деньги, завернула их в платок и сунула за пазуху.

Тиша стоял в раздумье, глядя на хлеб, потом махнул рукой и направился к столам, где торговали тушенкой. Генка и Нюрка пошли следом. Тиша прошелся вдоль прилавка, остановился напротив одной из торговок, в телогрейке, повязанной серым грязным фартуком, и протянул ломоть хлеба.

— Наворачивай!

Женщина собрала ложкой с листа бумаги порцию тушенки, положила ее на кусок хлеба и старательно размазала. Нюрка встала на цыпочки, ухватившись руками за край прилавка, и глядела на женщину. Генка потянул носом. Тиша в это время делал вид, будто ищет деньги, которых у него не было. Вдруг он сделал глуповатое лицо и с сожалением произнес:

— Грошей нема. Сворачивай.

Торговка некоторое время с недоумением переводила взгляд то на Тишу, то на ломоть хлеба с тушенкой, потом обозвала его «ширмачом» и, соскоблив свой товар обратно на лист, швырнула хлеб, добавив при этом какие-то ругательства.

Тиша отошел в сторону, ухмыльнулся и показал Генке хлеб, в дырочки которого набилось сало.

— Все, глядишь, не всухомятку, — сказал он и разломил кусок на три равные части.

Хлеб показался невообразимо вкусным и только еще больше разжег голод.

Сплошная серая туча разошлась, показался чисто-голубой лоскут неба и бледно-желтое солнце, больше похожее на луну. Чуть теплые лучи запрыгали по многочисленным лужицам, оживляя унылый октябрьский пейзаж.

Ребята уселись на грязных ступеньках одного из киосков, подставив лица слабому солнцу.

Тиша разглядывал свои развалившиеся ботинки, подкрученные проволокой. Нюрка сиротливо сидела рядом, держась за полу его фуфайки. Лица у них были худые, усталые и печальные.

Третьи сутки в этом городе, а отца отыскать не удалось. «Неужели его и здесь нет?!»

Несколько месяцев мыкаются они по разным городам; давно выменяли на еду пожитки, которые им собрала в дорогу мать. И денег совсем не осталось. Иногда Тиша жалел, что они с Нюркой не пошли в детдом, но старался об этом не думать.

Генке стало стыдно, что он собрался убежать, но еще стыднее было возвратиться домой.

И вдруг лицо его осветилось решимостью.

— Знаешь что, Тиша! — Генка схватил его за рукав. — Пойдем к нам, а?

— К вам? — Тиша недоверчиво посмотрел на своего нового товарища.

— Ну да!.. Мы мою норму на троих делить будем!

Тиша мотнул головой, точно хотел кого-то боднуть:

— Ну, коли так, пойдем.

…Перед дверью ребята остановились. Генка прислушался. Было тихо. Только одно мгновенье он колебался, посмотрел на друзей и встретился с внимательным Тишиным взглядом. Он собрался с духом и решительно отворил дверь, пропуская вперед Тишу с Нюркой, потом зашел сам.

Отец и мать были дома. Генка видел, как мать поднялась, но тут же бессильно опустилась на табурет и прижала к глазам полотенце, которое держала в руках. Отец встал и шагнул навстречу. Генка напряженно глядел на него.

Отец в рабочей спецовке и потертом, давно потерявшем блеск кожаном полупальто. Лицо грязное и усталое, глаза от бессонной ночи в маленьких красных змейках. Генка не знал, что отец двое суток был на аварийной работе, а вернувшись домой, сразу отправился искать его.

— Папа, это Тиша и Нюрка. Они из Ленинграда, отца своего ищут, — неуверенно промолвил Генка. — Можно, чтоб они к нам?

Отец посмотрел на ребят.

Тиша, готовый услышать отказ, глядел ему прямо в глаза. Генка нетерпеливо ждал.

— Можно, — сказал отец.

Мать поставила на стол большую миску дымящейся картошки, да не в мундире, а чищеную! И неведомо откуда появилась разноцветная прямоугольная баночка с красной американской колбасой. Отец зацепил маленьким ключиком за жестяной хвостик в банке и вскрыл ее.

Все уселись за стол. Ребята наголодались, ели торопясь. Нюрка забывала про ложку и ела руками, темными да цыпушными, и Тиша укоризненно одергивал ее.

Отец расспрашивал Тишу о его похождениях, покачивал головой:

— Как же вы это выдюжили?

— Не маленькие! — солидно ответил Тиша.

— Да-а… — согласился отец. — Ну, а папку вашего мы непременно отыщем.

И отыскали. На заводе.

Она виднелась издалека — четырехэтажная, красного кирпича, с большими окнами. На черной стеклянной вывеске у парадного входа было выведено золотом «НСШ», что означало — неполная средняя школа.

На занятия мы шли Высоковольтной улицей, по которой «шагали» высоченные козлоногие столбы. На бревенчатых перекладинах усаживались галочьи стаи. Бросишь камнем — галки с гомоном взлетят, покружатся и снова угнездятся над гудящими проводами с запутавшимися в них бумажными змеями.

Высоковольтная — самая любимая наша улица, широкая и зеленая, как футбольное поле. Вдали возвышалась над домиками Линейного поселка наша школа.

Начальные классы учились в нижних этажах, старшие — в верхних. Мы всегда завидовали старшеклассникам. На переменах с замирающим сердцем и чувством благоговейного страха и любопытства взбирались на четвертый этаж и галопом проносились по коридору.

Если посмотреть с высоты четвертого этажа, то видно множество крыш: зеленых, красных, коричневых, крытых волнистой черепицей и жестью, — это сгрудились, прижались к школе дома Линейного; дальше шеренгами выстроились бараки Временного поселка и хорошо виден завод. Высунешься в окно — дух захватывает. И кажется, что забрался на пожарную вышку.

На всех этажах школы сигналом к урокам и на перемены заливались электрические звонки. Но вскоре они отзвонили — школу заняли под госпиталь. Всю зиму сорок второго и весну сорок третьего года, одним словом, весь второй класс мы учились по домам. По десять-пятнадцать человек собирались в тех избах, где было попросторней. Приносили по полешку дров, по кулечку угля. Мария Филипповна позанимается с одними — идет к другим.

Я был в одной группе с Витькой, Петрусем, Митяем и другими ребятами, жившими рядом, занимались мы в доме Евдокимовых. Витёк попросил Марию Филипповну, чтобы она убрала от нас Митяя.

— Гляди, мам, он опять что-нибудь утянет.

— Не болтай глупостей!

— Ну и ладно. Я за ним сторожем следить не стану.

Мария Филипповна строго посмотрела на сына.

— Проходите, ребята, устраивайтесь. Митя Коротеев, что ты стоишь в дверях? Проходи, садись.

Заниматься у Евдокимовых мне нравилось даже больше, чем в школе. Во-первых, у нас было всего по два урока, а во-вторых — уютно, по-домашнему.

Как мы учились?

Учебников было мало, по одному на пять-десять человек, все довоенного выпуска. Поэтому домашнее задание мы всегда переписывали в тетради. Впрочем, тетрадей нам совсем не выдавали. Мы сшивали их из оберточной бумаги.

С осени школа открылась в бараке Временного поселка, совсем недалеко от нас, и теперь уж Витёк с Петрусем заходили за мной. Учиться приходилось в три смены — не хватало классов. За каждой партой усаживалось по трое.

Вместо электрического звонка по бараку растекался малиновый звон медного колокольца. Это техничка, глянув в учительской на часы-ходики, выходила в коридор и сигналила перемену.

Вместо парового отопления — печи, от которых тянуло угаром. Зимой, когда на дворе лютовал мороз, нам приходилось сидеть в верхней одежде и даже в шапках. Зябли руки, стыли ноги.

Мария Филипповна, в пальто и шали, медленно ходила по классу. Когда она говорила, слова вылетали вместе с клубочками пара и таяли в барачной стыни. Время от времени она подходила к печи и прислоняла озябшие ладони.

На переменах мы отогревались, устраивая петушиные бои, а учителя спешили в учительскую погреться кипяточком из титана.

Бывали дни, когда уголь не подвозили и в школе совсем топить было нечем. Тогда вместо уроков все отправлялись добывать топливо.

Морозы военных лет…

Сиреневые зори, малиновые рассветы — их не увидишь ни летом, ни весной. Они приходили со студеным ветром, вслед за первыми заморозками.

Сначала над крышами рабочего поселка, разрезав шлейф лилового дыма, тянувшегося от заводских труб, загоралась узкая полоска. Она постепенно разрасталась, заливая сиреневым светом все небо, отсвечивалась в окнах. И казалось, будто кто-то взял и подкрасил все разбавленными фиолетовыми чернилами.

Краски светлели, блекли…

Эти рассветы всегда предвещали наступление настоящей зимы.

У нас дома угля было совсем немного — до весны бы дотянуть. Топить приходилось два раза, утром и вечером. Но через два-три часа выстывало, словно и не было топлено. А порой к утру так становилось холодно, что окна изнутри покрывались толстым слоем льда, и занавески примерзали.

Когда затапливали печь, и тепло, постепенно расползаясь по нашей огромной комнате, добиралось до окон, они начинали плакать, и на подоконнике образовывалась лужица; чтобы вода не стекала на пол, мама прокладывала валики из марли и концы их опускала в бутылки, подвешенные на веревочках по краям подоконника. В мою обязанность входило следить за бутылками и вовремя выливать воду.

Тепло выдувало быстро: оконные рамы усохли и между створками и наличниками образовались щели в палец толщиной. Щели забивали тряпьем, между наружной и внутренней рамами на четверть насыпали древесные опилки, а сверху прикрывали резной бумагой. Но сколько окна ни конопать, сколько ни затыкай, все равно тепла не уберечь: стены барака позванивали пустотой.

С осени обычно привозили на подводах шлак, и каждый хозяин взбирался на чердак и утеплял свою стену. Но к середине зимы шлак проваливался, слеживался, уползал неизвестно куда, и стены снова отвечали на стук звонким гулом.

В школе было то же самое.

Где брать уголь?..

Угольный склад — обыкновенный деревянный навес — находился на задах бани за высоким забором из железных прутьев. В нескольких местах прутья были раздвинуты, но лазы замотаны колючей проволокой.

В одном месте, внизу, нам с Витькой удалось немного раздвинуть прутья.

Метнули монету: нагребать выпало мне.

Я затянул потуже фуфайку, затолкал за пазуху мешок, просунул в щель голову. Коли голова там, значит порядок! Потихонечку, ползком протиснулся за ограду. А сердце так и бухает. Стало жарко. Огляделся по сторонам и, пригнувшись, перебежал под навес, где горой лежал уголь. Достал мешок и быстро-быстро стал нагребать в него матовые комья со снегом и угольным крошевом. Выбирать было некогда. Я проворно работал руками, встряхивая мешок. Запыхался. Пот щипал глаза. Вдруг слышу короткий свист.

Витька предупреждал об опасности. Я схватил мешок и метнулся к ограде. Вот, думаю, влип! Если схватят, что тогда будет?..

Когда торопишься, все не так получается. Мне бы сначала самому пролезть, а я мешок толкнул Витьке и только потом стал выбираться сам. Фуфайка зацепилась за прут, и я услышал треск рвущейся материи… Я застрял.

Кто-то схватил меня за ноги и потащил обратно. И вот я перед кочегаром, пожилым дядькой с черным морщинистым и прокопченным лицом. Он ухватил меня за шиворот и поволок к бане.

— Дяденька, отпустите его! — скулил Витька поту сторону ограды. — Мы больше не будем, дяденька! Отпустите!..

Кочегар не обращал внимания на Витьку и, как арестанта, вел меня под конвоем. В конторке лысый немолодой завбаней записал мою фамилию, где живу, где мать работает, номер школы, постыдил и сказал, что отправит меня в милицию.

«Ну, что ж, — подумал я, — в милицию так в милицию. В кутузку, наверное, посадят. Что с мамой тогда будет?»

Просидел я, наверное, часа два, а то и больше. Есть захотелось, живот подвело. А милиционер все не появлялся.

В конторке у завбаней тепло, меня разморило, и я начал подремывать. Сон какой-то чудной приснился: будто я на высокой скале и у меня крылья, как у орла; смотрю я вниз, а там огромная гора угля, и лысый завбаней с ружьем ходит. Взмахнул я крыльями! Завбаней вскинул ружье и пальнул по мне. Я начал падать с высоты и… проснулся.

В коридоре слышались детские голоса. Дверь распахнулась и в конторку ввалился чуть ли не весь наш класс. Только Витьки не было, видать, побоялся идти. Мария Филипповна объяснила, что она учительница, что в школе нечем топить, поэтому ребят и послали раздобыть немного топлива — нет, не воровать, конечно! Это больше никогда не повторится. И весь класс просит отпустить меня.

— Да, плохо дело, — сказал завбаней. — Я вашего воришку хотел в милицию отправить…

— Дяденька, пожалуйста, не надо! Он больше не будет. Алешка, скажи, что ты больше не будешь!

— Я уже говорил…

— Мы даем честное слово, — сказала Мария Филипповна.

— Ладно, преступника можете забрать, — разрешил завбаней.

Ребята заулыбались, весело заподмигивали, а мне захотелось плакать, и я закрыл глаза рукавом фуфайки.

— Ну, а как же быть дальше? — спросил завбаней. — Школе без угля тоже нельзя… Вот что, товарищи дорогие! Так и быть, дам вам немного угля.

Мария Филипповна принялась благодарить, ребята поддакивали ей нестройным хором.

— Не стоит благодарностей, — сказал заведующий баней, поднялся из-за стола и, припадая на хромую ногу, направился к выходу. — Уголь-то нагребать есть во что?

С гомоном, толкая друг друга, выкатились мы из комнаты, где я провел несколько часов заключения.

На другой день мы так натопили в классе, что можно было сидеть без пальто и шапок.

— Вот, гляди, — сказал я Генке. — Подойдет?

Между нашими бараками теснились два ряда разномастных сараюшек. В одном месте когда-то был оставлен проход, но затем им перестали пользоваться и завалили разным хламом — дырявыми ведрами, кофейниками, битым кирпичом, обломками шифера и прочей рухлядью. Проход был неширокий, но нам много места и не надо.

— Подойдет, — сказал Генка. — Теперь нужно достать досок, гвоздей.

К вечеру мы всей ватагой натаскали строительный материал и даже раздобыли щелястую, но вполне прочную дверь. За полчаса «штаб-квартира» тимуровской команды была готова. Сверху, чтобы не так протекало, на случай дождя, настелили обрывки толя.

Сначала наша «штаб-квартира» размещалась на чердаке, но нас оттуда выселили, потому что, когда мы ходили, в комнатах с потолков сыпалась штукатурка: бараки уже были довольно трухлявыми. С чердака мы перетащили маленький столик и скамью. С внутренней стороны на дверь повесили плакат, изображающий наш герб: в переплетении колосьев скрещивались винтовка и сабля, внизу подрисован танк с красной звездой на башне, еще ниже надпись: «Смерть фашистам!» Герб этот я придумал и нарисовал, и он всеми был одобрен.

А началось все в тот день, когда Зия Михайлович привез бабушке Тимофеевне полкубометра березовых поленьев.

Талон на дрова бабушке Тимофеевне выдали в военкомате, поскольку она солдатская мать. Зия Михайлович охотно вызвался привезти их. Днями бабушка Тимофеевна всегда бывала дома и нянчила Фаридку, младшую сестренку Равильки, а ночами сторожила продуктовый магазин. Через нее все наши барачные узнавали, что в магазин завозили.

Так вот, когда Равилькин отец привез бабушке Тимофеевне березовые поленья, мы — я, Генка, Витька, Равилька — бросили игру, залезли на полуторку и в две минуты разгрузили все дрова. Поленья были хотя и не очень большие, но длинноватые.

— Давайте, — говорю я бабушке Тимофеевне, — мы их распилим.

— Пилите, коль охота, — говорит бабушка.

А Витька-Евдокишка шепчет мне:

— Да ладно! Айдате доиграем.

Витька такой сачок. Страх как не любил работу по хозяйству. Мария Филипповна частенько упрекала его: «Ты мужик в доме? Отец тебе что в письмах наказывал? Вот как ты выполняешь волю отца! Так-то ты помогаешь мне по дому?!. Ох, Витька, ох, бездельник!»

— Ладно! — говорю я. — Не хочешь помогать — не надо. Сами справимся, правда, Гена?

Витька, понятно, не захотел откалываться от компании.

— Да я ведь так. Я тоже не против.

Мы взяли пилы, топоры. Каждое полено распилили на три части, потом еще каждую чурку раскололи пополам и штабелями сложили в сарае.

Вот тогда-то и возникла у нас идея создать тимуровскую команду. Командиром выбрали Генку, комиссаром — меня. Витька никак не хотел с этим примириться.

— А почему Леху комиссаром? Может, я не хуже его справляюсь.

— Ты не хотел пилить дрова красноармейской матери Тимофеевне, — сказал Генка. — Проявишь себя — получишь повышение.

— Фи! — скривился Витька. — Очень надо! Починка выделки не стоит.

Мы уже совсем обжили нашу новую штаб-квартиру, как вдруг к нам заявился Барышник и велел «вытряхиваться».

Барышник — старший нашего барака. Вообще-то у него Коротеев фамилия, он Митяю дядькой доводится. И хотя Барышник с Митяевым отцом родные братья, однако не поддерживали родственных отношений. А все потому, что у Митяева отца собственный добротный дом, а Барышник жил всего-навсего в старом заводском бараке. По этой причине и еще, наверное, по многим другим Барышник люто завидовал брату. Однажды пьяный он отправился громить «брательникову хибару». Вернулся крепко побитый. А прозвище «Барышник» дали ему потому, что он, состоя кладовщиком на каком-то складе, все время торговал на рынке. Жадюга и скупердяй был несусветный.

Заявился он, значит, к нам и кричит:

— Вытряхивайтесь!

Мы, понятное дело, заартачились, что он не имеет права нас выгонять, что у нас тимуровская команда. Но разве ему что-нибудь докажешь?

— Проваливайте да побыстрее! — заорал Барышник. — Знаю я вашу команду. Еще сараи спалите.

Он сорвал с двери наш герб, выбросил столик, а скамью выбрасывать не стал — добротная.

Барышник притащил досок, рубероида, укрепил двери и обшил стенки. Из нашей штаб-квартиры он сделал себе второй сарай и завел там козу — тощую, грязно-серую.

Мы негодовали, придумали Барышнику еще с десяток прозвищ и решили: надо отомстить!

У нас с ним были старые счеты.

Каждая семья в наших бараках имела под окнами небольшие огородики — по сотке, не более. Участки эти старались получше удобрить. В основном садили картошку, но кое-кто разводил грядочки с морковью, луком, свеклой, репой. По краям каждого огородика обычно высаживали подсолнухи. Осенью, когда все грядки пустели, подсолнуховые батога оставались торчать на всю зиму.

Летом, когда на картофельной ботве вместо бело-сиреневых цветов завязывались балаболки, похожие на зачатки помидоров, среди ботвы мелькали кустики паслёна с черными ягодами (так писалось в учебнике ботаники). Но мы называли его по-своему, «картофельной смородиной».

Каждый дорожил своим огородом, потому что в голодные военные годы без него трудно было прожить.

Барышникова комната находилась рядом с комнаткой бабушки Тимофеевны. И сараи, и огороды у них были рядом. И вот в ту весну Барышник первым начал копать огород. Вскопал свой и еще от участка бабушки Тимофеевны оттяпал с метр шириной. Бабушка Тимофеевна высказала ему упрек. Барышник раскричался, стал доказывать ей, что у него и в прошлом году там межа пролегала. А когда соседи заступились за Тимофеевну, он заявил, что ему вообще больше положено, раз у него семья больше, и что кроме того — он старший барака. А его и старшим-то назначили только потому, что проживал он в бараке дольше всех. Но что с того? Старший — значит, о всех должен заботиться, а Барышник, наоборот, норовил себе выгоду устроить.

От огорода бабушка Тимофеевна отступилась.

Но мы-то решили обязательно отомстить Барышнику.

— Давайте как-нибудь ночью разломаем его сарай, — предложил Витька, — или подожгём.

— Ну да! Тут все сгорит. Жечь нельзя. И ломать нельзя. Барышник догадается, что это мы сломали, и заново построит. А нам влетит, — сказал Генка.

— Моя придумал! — подал голос Равилька.

Вместо «я» и «ты» он говорил «моя» и «твоя». Мы его часто так и называли — «твоя-моя». Равилька был самым младшим в нашей команде, самым вертким и пронырливым и потому числился разведчиком.

Весной, чуть снег сойдет, и до глубокой осени, до первого снега, Равилька бегал босиком, в портках на одной лямке через плечо, со штанинами до колен и в «аракчинке». Он и по снегу босиком мог бегать, и ни разу не болел. Вот только сопли у него не просыхали.

— За убортреской, — сказал Равилька, — моя видел валяется дохлый кошка. Можно подбросить в сарайка.

— Тоже мне, месть! — не согласился Витька. — Починка выделки не стоит. Уж лучше подкоп сделать и козу увести.

Подкоп тоже решили не делать.

Мы напряженно думали, как же все-таки отомстить этому барыге-хамыге?..

И тут Генка вдруг хлопнул себя по лбу и говорит:

— А я знаю!

— Ну? — Ребята разинули рты.

— Только пока никому не скажу. Военная тайна.

— А мне? — спросил я. — Комиссар должен знать.

— Ну скажи! — канючили пацаны.

— Ладно, — сжалился Генка, — так и быть, открою секрет. Только никому ни слова! Значит — так: нужен гвоздь…

Нашли гвоздь — длинный и не очень толстый.

— Сойдет, — сказал Генка. — Теперь этот гвоздь нужно вбить в окно Барышника, в середку рамы. Кто хочет сделать?

— Я! — выступил вперед Равилька.

— Ты не дотянешься. Это я поручаю Евдокишке. Он не из нашего барака, в случае чего — смоется.

— Видали?! — возразил Витька. — А я, может, не хочу.

— Не хочешь — не надо, — сказал я. — Обойдемся! Я забью гвоздь.

— Да ладно уж. Пошутить нельзя. Когда забивать-то?

— А как у Барышника никого дома не будет.

— Ну и дальше что? — допытывался Витька.

— Еще нужен крепкий шпагат, — сказал Генка. — У меня дома есть.

— А что потом?

— А потом — суп с котом. Остальное вечером увидите.

— Нечестно. Ты обещал все рассказать.

— Это надо показывать. Вечером все увидите. Сбор здесь же.

Когда начало смеркаться, все собрались у барака напротив, чтобы видеть окно барышниковой комнаты. Генка вытащил из кармана моток крученой бечевки.

— Сейчас будем подрывать барыгину фатеру. Генка улыбался, довольный своей затеей.

— Темни! — сказал Витька. — Ничего у тебя не выйдет.

— Сейчас увидите.

Генка подкрался к барышникову окну и без шума привязал один конец бечевки к гвоздю. Мы следили за ним из-за сараев. Когда все было готово, мы залегли в огородике бабушки Тимофеевны, укрывшись в подсолнухах и картофельной ботве. Генка натянул бечевку — она напружинилась, как струна.

— Тихо! — скомандовал Генка шепотом, — Слушайте…

Мы притихли. Генка натянул бечевку покрепче и тронул ее пальцем. Шнур «запел», его «пение» передалось раме. Генка повторил это раза три-четыре. Рама гудела!

Мы видели, как раздвинулись занавески и показалось небритое, темное лицо Барышника. Он напрасно вглядывался в темноту за окном — никого не было видно. Барышник снова задернул шторки на окне. Генка подождал немного и повторил «концерт».

Окно пело!

Мы наперебой просили Генку:

— Дай я!

— Дай мне!

Каждый с наслаждением щипал шнурок.

В окне показалось испуганное лицо Зойки. Она прижалась носом к стеклу, а рядом стояли ее мать и Барышник — все высматривали, откуда доносится гудение.

Генка натянул бечевку потуже и заиграл, как на балалайке. Рама так и запрыгала, так и заплясала под музыку!

Зойка отскочила от окна, замахала руками и, видать, завыла в голос.

Она старше всех нас — ей было, наверное, лет шестнадцать. Просидев три года в пятом классе, она теперь не училась. Целыми днями слонялась по бараку да по огородам и постоянно что-нибудь жевала. Зойка могла есть немытую, прямо с землей, морковку, выдернутую из грядки, сырую картошку, а зимой не вынимала изо рта жвачку из вара или смолы. Когда Барышник, пьяный или трезвый, драл ее за ослушание, Зойка вопила на весь барак. А на улице ее донимали пацаны:

— Эй, ты, Зойка! Лицо пойди умой-ка.

Барышник заставлял Зойку торговать у магазина картошкой и другими овощами в часы заводской пересмены, когда народ шел густо, и Зойка наверняка припрятывала деньги, потому что каждый день бегала на рынок за паточными конфетами-самоделками.

Однажды мы попробовали ее обмануть. Я перерисовал на плотную бумагу красную тридцатку. Мы подговорили незнакомого пацаненка из другого барака, чтоб он купил у Зойки миску картошки. Так ведь не взяла она наши «деньги», шум на всю улицу подняла.

…Барышник постоял у окна, вглядываясь в темень, потом вышел на улицу — никого! Но стоило ему вернуться в комнату, как окно начинало петь!

Барышник снова вышел на улицу, потрогал раму — она была крепко закрыта на шпингалеты изнутри.

Мы изводили Барышника весь этот вечер и еще три следующих. Он ходил весь зеленый от злости, а мы не могли нарадоваться, что отомстили.

А вскоре у нас появилась новая штаб-квартира, и к большому неудовольствию Барышника, рядом с его сараем: бабушка Тимофеевна разрешила нам играть в ее стайке.

Равилькиного отца я называл дядей Зией. Я старался четко выговаривать букву «и», чтобы не получилось «Зоя».

Невысокого роста, смуглолицый и худощавый и, как говорила бабушка Тимофеевна, «мосластый», дядя Зия был еще длиннорук. Настолько длиннорук, что когда нёс воду из кипятилки (коромысла он не признавал, с коромыслами у нас ходили только женщины), то казалось, что ведра вот-вот заденут за кочки. Дядя Зия без передыху приносил два полнехоньких огромных ведра, хотя путь от кипятилки до нашего барака был немалым: через железнодорожную линию, по которой подвозили уголь к бане, мимо болотца, мимо огородов, с подъемами да спусками — метров двести, не меньше.

Я носил воду в маленьких ведерках, вернее, в ведерке и бидоне. И пока несу — раз пять-шесть отдохну, так руки устанут!

Дядя Зия любил ходить в солдатской форме, гимнастерку заправлял в брюки. И даже по праздникам он выглядел военным, только хлопчатобумажное обмундирование менял на диагоналевое — гимнастерку цвета хаки и темно-синее галифе, а кирзовые сапоги — на хромовые.

Брился дядя Зия один раз в неделю, после бани. А в баню мы (дядя Зия, Равилька и я) ходили по пятницам, потому что в субботу и воскресенье, если даже на заводе работали без выходных, невозможно было протолкнуться. Да и в пятницу тоже выстраивалась немалая очередь, но все же не такая, когда крайнего приходилось искать на улице. Одним словом, пятница — банный день.

Баня была недалеко: двухэтажное шлакоблочное здание с облупившимися стенами. Зимой на карнизе и оконных наличниках намерзали сосульчатые гребенки. В нижнем этаже — мужское отделение, в верхнем — женское.

Обычно мы с Равилькой отправлялись заранее и занимали очереди: один — в кассу за талончиками, другой — в предбанник. Потом приходил дядя Зия с сумкой и березовым веником. Он вставал в очередь, а мы с Равилькой могли поиграть на улице.

Дядя Зия брал два шкапчика: один для себя, другой для нас.

Мы с Равилькой быстро раздевались и по грязному скользкому полу бежали в горячую пропаренную баню и занимали очередь на скамью. Здесь было сумрачно, потому что на весь зал горело всего две или три тусклых лампочки, заделанных, как в кольчугу, в сетчатые колпачки.

Наконец место на скамье освобождалось, мы ставили рядышком оцинкованные шайки с водой и мылись стоя. Равилька изо всех сил драил мне спину, я — ему.

Дядя Зия сначала шел в парную, а нам велел хорошенько караулить место, вехотки и мыло. Зазеваешься — и как не бывало!

Когда дядя Зия, красный и разомлевший, возвращался из парной, мы заканчивали мыться и шли обливаться; а дядя Зия сидел и минут пять отдыхал. Потом мы с Равилькой попеременке терли ему спину. Я старался изо всей силы, и если дядя Зия покряхтывал, значит, ему нравилось.

После бани в предбаннике казалось холодно. Но это только сначала, пока не оботрешься как следует полотенцем. Потом и здесь становилось жарко, просто невозможно. Выйдешь на улицу — благодать!

Вернувшись домой, дядя Зия тотчас, пока распаренная борода не становилась жесткой, принимался бриться.

Первым делом он правил бритву на широком ремне, намазанном с одной стороны зеленой пастой, потом разводил мыльную пену в алюминиевой чашечке, и когда она, точно белый зефир, вырастала над поверхностью, густо намазывал лицо и начинал скоблить. Брился он не торопясь, обстоятельно, глядясь в настольное зеркало с деревянной ножкой, грязную пену снимал на клочок газеты. Щеки постепенно становились гладкими и розовыми, со стальным отливом. Поплескавшись после бритья холодной водой, дядя Зия насухо вытирал лицо полотенцем и, подмигивая мне, говорил:

— Ну! Как? Совсем другой дело? Меня теперь все девушки любить будут. Верно, Алешка?

Я согласно кивал головой. Мне почему-то всегда хотелось потрогать его щеки после бритья. Я завидовал Равильке, когда дядя Зия обнимал его, а Равилька тёрся о его сизо-розовую щеку.

…Наверное, у моего отца после бритья щеки были такие же. Я совсем не помнил, как брился отец.

Однажды я спросил у мамы:

— А папа тоже всегда брился после бани?

— После какой бани? О чем ты?

— О папе. Он когда брился?

— Каждое утро перед работой. А почему ты вдруг спрашиваешь?

— А я не вдруг. Я давно об этом думаю.

Всякий раз, когда заходил разговор об отце, мама начинала волноваться и все кончалось слезами. Вообще мама могла плакать по любому поводу — и от горя, и от радости.

Когда в сводке Совинформбюро сообщили, что Харьков — город, в котором я родился и где прошла молодость моих родителей, — сдали немцам, мама очень плакала. А когда в августе 1943 из черного диска голос Левитана — торжественный, пронимающий до дрожи — возвестил о том, что Харьков освобожден доблестными частями Советской Армии, — мама снова заплакала.

Осенью сорок третьего года вернулся с фронта отец Вити Евдокимова. Приехал без ноги, но живой! Какая была радость в доме!

Мария Филипповна три дня не приходила в школу, а когда пришла — была неузнаваемой: помолодела и ростом, казалось, стала выше. Витьку тоже словно подменили: дома он таскал воду, колол дрова, топил печь — все по своей воле. Еще бы! Вернулся отец…

Однажды радостный Петрусь подскочил ко мне и выпалил новость. Говорил он так быстро и так путанно, что я сразу толком и не понял, что произошло. Оказалось: их нашел отец.

Когда к городку, где жили Охрименки, начал подходить немец, их эвакуировали. Люди спешно покидали город, не взяв с собой почти ничего. Думали, что уходят ненадолго, что фашистов прогонят и все вернутся. Но обозы беженцев уходили все дальше на Восток…

В военной круговерти отец Петруся и его семья потеряли друг друга.

Петрусина мать уж и не чаяла получить добрую весть и нередко называла нас с Петрусем: «Сироты вы мои, сироты…»

И вот — нашелся отец! Он жив, он бьет фашистов! Есть номер его полевой почты! И ему можно написать письмо!..

А я так ничего и не знал о судьбе моего отца… Где он, что с ним?

Отца я помнил плохо. Он много работал, часто ездил в командировки. Виделись мы с ним редко, бывало, и не каждый день. Но зато в выходной шли или в зоопарк, или в цирк; а то все вместе — папа, мама, бабушка и я — ехали отдыхать за Днепр или в Пущу-Водицу.

Был отец высоким и худым. По рассказам мамы у меня такие же глаза и губы, как у него. Мама и отец окончили в Харькове один институт, только когда мама поступала, отец уже был на последнем курсе. Учиться на инженера его послали по партмобилизации. Потом отец работал на заводе, но недолго, потому что его направили в Госпром[1].

Харькова я совсем не помню — мне тогда был один год. К городу, в котором я родился, у меня остались теплые чувства, как к близкому родственнику, которого никогда в жизни не видел, но много слышал о нем.

Самые ранние мои детские воспоминания связаны с Киевом — «нашим Киевом» — бульваром Шевченко с каштанами и тополями, вороньими гнездами, звоном трамваев под окнами. Тогда по бульвару Шевченко еще ходили трамваи: вверх к Шевченковскому саду и университету (куда они шли дальше, я не знал, потому что выше сада мне бывать не приходилось), и вниз, через Крещатик, к Бессарабскому рынку, куда я с мамой и бабушкой часто ходил за покупками.

Я запомнил бабушку — высокую, с тонким смуглым лицом, гладко зачесанными назад и собранными в узел седыми, почти белыми волосами, с улыбающимися глазами в паутине темных морщинок. Я любил, когда бабушка усаживала меня на диван, и мы рассматривали фотографии.

У бабушки, кроме нас, никого не было. Мой дед погиб еще до революции, утонул: его повезли на маяк к больному, был шторм, и лодку перевернуло. Бабушка всю жизнь прожила в Одессе, кроме последних двух лет.

Летом меня увозили к бабушке, на море. Каждый раз я привозил оттуда раковины, в которых шумело море, и много полосатых гладких камушков, из которых смастерил пещеру для ящерицы, купленной в зоомагазине.

Ящерица — я назвал ее Яшкой — жила в аквариуме с золотистым песком.

Яшка быстро ко мне привык, и, когда я вечером возвращался из детского сада, выползал из своей пещеры, и сквозь стекло глазел на меня, и ждал, когда я его покормлю. От нетерпения, должно быть, кожа у него на шейке, внизу под мордочкой, мелко-мелко дрожала…

Я очень любил Яшку, и мне жалко было с ним расставаться.

В последний день перед отъездом я отнес его на бульвар, поцеловал в мокрый нос и сказал:

— Прощай, Яшка! Тебе бояться нечего. Ты спрячешься в траве, за каким-нибудь камнем, и фашисты тебя не найдут.

Было невероятно: Евгений Митрофанович разгадал наш код! Буква в букву, слово в слово расшифровал весь текст — и это потрясло нас. Нам казалось, что разгадать код невозможно, а Евгений Митрофанович сделал это меньше, чем за час.

А началась эта история в тот день, когда мы выпускали стенгазету. Нет, даже раньше…

Был сентябрь 1945 года. Мы — пятиклассники. Весной распрощались с начальной школой.

Из барака наша школа снова перебралась в старое четырехэтажное здание красного кирпича. Кругом все покрашено свежей масляной краской: стены — голубой, пол — суриком, классная доска — лаково-черная. После тесного и приземистого барака казалось, будто мы очутились во дворце. И заветный четвертый этаж с таинственными кабинетами химии и физики — теперь наш. И учителя — по каждому предмету отдельно.

Сами себе мы казались самостоятельными людьми и потому несносными для наших родителей и учителей.

Я почему-то начал стесняться ходить по улице рядом с матерью и шарахался от ее ласки. Честное слово, я не старался грубить. Само собой как-то так получалось.

Почти все лето — две смены — я провел в пионерском лагере. Загорел, накупался вволю и даже поправился на три килограмма шестьсот граммов.

— Не могу понять, — сказала мама, — где они у тебя, эти три с половиной килограмма?

— Как — где? А это что?! — И я согнул в локте руку, показывая выпуклости мускулов.

— Господи! — сказала мама и потрепала мой чуб. — До чего ж ты еще дистрофик.

…Мы не слышали звонка на урок и не заметили, как в класс вошла Лисичка — наша классная руководительница. Она преподавала биологию. А Лисичкой мы ее прозвали за то, что у нее был острый носик, тоненький голосок, и, кроме того, она всегда хитро щурила глазки.

Лисичка пришла не одна, рядом с ней стояла незнакомая девочка. Раскрасневшиеся, запыхавшиеся, мы расползлись по партам.

Лисичка сощурила глаза:

— Так вы готовитесь к уроку?!

Она подождала, пока стало тихо, и прежде, чем покинуть класс, представила девочку:

— Яна Полиневич будет учиться в нашем классе.

Новенькую посадили на третью парту, прямо передо мной — белобрысая голова с короткими косичками вразлет.

Вошел историк Евгений Митрофанович.

Евгений Митрофанович — демобилизованный офицер-танкист. Орденские планки на кителе с левой стороны и нашивки за ранения с правой. Половина лица у него в серых крапинках — след от ранения.

Историк сделал перекличку по журналу. Новенькой в списке не было, но Евгений Митрофанович заметил ее и спросил — кто она, из какой школы переведена.

— Я не из школы, — сказала новенькая, вставая за партой. — Я из детского дома.

— Ты там кончила четвертый класс?

— Да. Но теперь я живу с бабушкой.

— А где твои родители?

— Мама погибла при бомбежке, а папа еще в Германии. Он должен скоро приехать за нами, и мы вернемся домой, в Белоруссию.

Евгений Митрофанович выслушал Яну, а когда она кончила, стал говорить о войне, о танковых атаках, о разведке боем, об освобождении Праги, о своих товарищах-танкистах, многие из которых не вернулись…

— Давайте, — сказал Евгений Митрофанович глухим, торжественным голосом, — почтим память тех, кто погиб, минутой молчания!

Мы встали. Никогда на уроке не было такой тишины. И урока такого у нас никогда не было.

Прозвенел звонок. Евгений Митрофанович посмотрел на часы.

— То, о чем мы сегодня говорили, когда-нибудь станет историей. Новый параграф выучите дома сами.

На перемене девчонки окружили новенькую. Она говорила немного странно: вместо «я» произносила «а» — «отрад», «порадок». И еще картавила.

Митяй ни с того ни с сего вдруг прицепился к новенькой:

— Эй, ты, скажи «кукуруза». Чё, не можешь? Тогда скажи «кугочка».

И тут вдруг Яна схватила Митяя двумя пальцами за нос:

— А ну, скажи: «Простите меня, я больше не буду!»

Митяй вытаращил глаза, загундосил. Яна отпустила его и сказала:

— А теперь вытри нос.

Митяй забился в угол и долго еще бурчал оттуда.

Этот случай заставил всех пацанов относиться к новенькой с уважением, а девчонки, так те прямо в рот ей заглядывали, когда она о чем-нибудь рассказывала.

Следующий урок — ботаника.

Прибежала Лисичка, с ходу отчитала дежурных за то, что таблицы не приготовлены, и стала сама развешивать разноцветные картинки с изображением тычинок и пестиков. Прошлась по рядам, заглядывая в парты. Она ужасно любила выуживать из парт посторонние книги и предметы.

Потом Лисичка вызывала к доске, объясняла новый урок — что-то о размножении цветов, о пыльце, пчелках и бабочках, но слушал я вполуха, потому что думал о Евгении Митрофановиче, о своем отце, о новенькой, которую звали необычным именем — Яна.

У новенькой на затылке пушистые белые колечки. И лопатки торчат, как топорики. Она все время подергивает плечами и грызет ногти.

Витька о чем-то спросил меня, я не ответил. Он толкнул локтем в бок, я отмахнулся. Тогда Евдокишка подсунул мне записку, в которой утверждал, будто я «втюрился» в новенькую. Я скомкал бумажку и затолкал в парту. Витька написал новую. Я, чтобы не остаться в долгу, постарался ответить позлее. В конце концов Лисичка заметила нашу возню и велела нам выйти к доске.

— Евдокимов, — сказала Лисичка, — положи на стол то, что у тебя в руке.

Витька показал пустую ладонь.

— Нет, другую, — настаивала Лисичка.

Витька незаметно выронил записку, на которую я тут же наступил, показал другую ладонь. Лисичка прищурилась.

— А в кармане?

— И в кармане ничего.

— Что ты ему передал? — спросила она меня.

— Ничего, — солгал я.

Лисичка стала обыскивать наши карманы.

На пол с грохотом посыпались: битка для игры в «чику» и «жошка» из овчинки — мои, коробочки с перьями и резинка для стрельбы бумажными пульками — Витькины.

— Вот чем вы занимаетесь на уроках? Играете этими безделушками! Пусть придет отец, — сказала она Витьке. — Твоей матери я сама скажу, но, видно, она на тебя не может повлиять.

С Витькой мы поссорились. Надо же вообразить такое, будто я влюбился в новенькую! Нисколько! Будто уж и подумать нельзя о человеке и посмотреть в его сторону…

Вечером, сам не знаю как, я очутился возле дома, где жила новенькая. Мысль, что я могу столкнуться с ней нос к носу, страшила и радовала меня. Но в тот вечер Яна не вышла, и я ее не видел.

На другой день я не стал заходить за Витькой, как обычно, а намеренно сделал крюк и оказался возле Яниного дома. Дождался, когда она вышла, и, прячась за сараями, поплелся следом за ней.

Я не знаю, существует телепатия или нет, — наверное, существует, потому что, когда мы вышли на Высоковольтную улицу, Яна оглянулась. Я хотел свернуть в сторону, но она крикнула:

— Здравствуй! Ты в школу?

И мы пошли вместе. Не заметили, как очутились возле школы.

На крыльце стоял Витька Евдокимов и глуповато-удивленно смотрел на нас. Он никак не ожидал увидеть меня рядом с Яной. Я напустил на себя безразличный вид и, поравнявшись с ним, небрежно произнес:

— Здорово, Евдокишка!

— Чё ты за мной не зашел? — В голосе Витьки слышалась обида.

— Понимаешь, — начал врать я, — мать велела мне купить талончиков на горячую воду.

В то время горячую воду в кипятилке давали только по талончикам, а талончики продавали в банной кассе.

Витька не поверил мне.

— Заливай!

— Вот хоть кто буду! — не моргнув глазом, побожился я.

Яна скрылась в парадном. Я взглянул на Витьку и понял: он завидует мне.

В нашем классе еще никто по-настоящему не дружил с девчонками. Только петушились. Однажды Витька надумал залезть в класс по пожарной лестнице и очутился… в кабинете директора. А Митяй на виду у всех сиганул через лужу, да силенок не хватило — вляпался в грязь.

Посылали девочкам записки. И еще повально увлекались альбомами, в которые записывали стихи и песни, рисовали целующихся голубей, загибали уголки с «секретами»: «Секрет на сто лет. Кто откроет уголок без спроса, тот останется без носа». А в секрете стишки: «Пройдет, быть может, много лет, и мы не встретимся с тобою, но эти песенки мои напомнят обо мне порою». И еще много всякой ерунды, к которой мы тогда относились очень серьезно.

Однажды, когда мы уже дружили, я показал Яне свой альбом и попросил написать что-нибудь на память. Яна вернула мне альбом и сказала:

— Неинтересно. Хочешь, я тебе марки подарю? Или какой-нибудь красивый камень? — И Яна показала мне свои коллекции.

Но все это было потом. А в тот день, когда я впервые появился возле школы рядом с Яной, Витька завидовал мне.

— Хочешь, вместе будем с ней дружить, — предложил я.

— Ладно, — согласился Витька, и я понял, что он окончательно капитулировал. — Только с записками надо поосторожнее.

— А знаешь, — сказал я, — давай придумаем какой-нибудь шифр, чтобы никто другой не смог прочесть.

— А как? — не понял Витька.

— Ну, код какой-нибудь… Как у партизан или разведчиков.

— Цифрами, что ли?

— Можно цифрами, а можно знаками — иероглифами.

Так у нас появился свой собственный код, и мы с Витькой без конца переписывались. Потом мы поделились нашей тайной с Яной и стали обмениваться записками втроем.

Мы хорошо дружили. Яна — мировая девчонка и, надо сказать, особенная. Она единственная из нашей школы играла в шахматы, и не как-нибудь, а давала фору многим пацанам. На школьном шахматном турнире она заняла третье место, а могла бы и второе, если б не «зевнула» в последней партии с тем семиклассником, который обошел ее всего на пол-очка.

А логические задачки по арифметике?

Помню, решали одну такую задачку: «Бутылка с пробкой стоит 11 копеек. Бутылка дороже пробки на 10 копеек. Сколько стоят бутылка и пробка отдельно?» Ну, все кричат, что пробка стоит одну копейку, а бутылка — десять. Учительница говорит: неверно. Мы — спорить.

— А чё тут думать? — кричит Витька. — И так все ясно!

— Ясно, да не все. Вы вдумайтесь хорошенько: бутылка  д о р о ж е  пробки на 10 копеек. Понимаете? Д о р о ж е! Значит?..

— Значит, пробка стоит полкопейки, — ответила Янка.

Мы все опешили, уставились на нее.

Через месяц после того, как Яна появилась в нашем классе, ее выбрали председателем совета отряда, а потом и председателем пионерской дружины школы.

Был однажды такой случай: Петруся хотели избить. В соседнем классе учился один пацан, отчаянный задира и ворюга по прозвищу Утконос. Каждый день после уроков он подкарауливал кого-нибудь за углом школы, чтобы «отметелить» и, если удастся, отобрать деньги. Утконоса все боялись, потому что он носил в кармане бритвочку.

А Петрусь был тихоня, его всегда обижали. Он Плохо рос, его все за третьеклассника принимали. Мы с Витькой вставали на его защиту, а в тот раз Петрусь ушел домой без нас. Утконос с Митяем встретили его за школой и начали колотить сумками. Пацаны глазели издали. И только Яна отбросила в сторону свой портфель, рванулась к Утконосу и стала яростно на него нападать.

За окном раздался свист. Я выглянул — там стоял Митяй и призывно свистел.

С некоторых пор он стал подлизываться ко мне и зачастил к нам в барак. Я догадывался, что Митяй приходит не к своему дядьке Барышнику, не к своей двоюродной сестре, великовозрастной Зойке, а ко мне. Я совсем не старался поддерживать с ним приятельские отношения, даже наоборот, но Митяй навязывался в дружки.

В школе мы теперь учились в разных классах. Он и там все время бегал ко мне на переменах.

Я высунулся в окно:

— Чего тебе?

— Айда на улку. В «швай» играть.

Из-за пояса Митяй вытащил трехгранный напильник, это и был швай. Игру эту мы любили: бросая швай, острым концом напильника нужно было попасть внутрь металлического кольца (сто очков) или отбить кольцо, тогда каждая длина швая от места, где он воткнулся в землю, до кольца равнялась пяти очкам, или, что самое трудное, так воткнуть швай в землю, в середку кольца, чтобы оно, звеня и вращаясь, вылетело через верх — тогда тысяча очков и ты победитель!

Я играл плохо, почти всегда проигрывал. Может, поэтому Митяй и приходил к нам в барак, что ему нравилось у меня выигрывать.

— Ну, выйдешь? — спросил Митяй.

Я захлопнул учебник, закрыл дверь комнаты изнутри на задвижку (чтобы не брать с собой ключ), вылез в окно и притворил за собой створку.

К нам присоединился и Витька.

А Митяй уже вращал на швае кольцо, оно позванивало, манило и вселяло в меня надежду: «Ну, сейчас-то выиграю!»

Мы выбрали площадку рядом с огородами, где земля помягче, без камней и золы, и начали играть.

Мне, конечно, сразу не повезло. Митяй обогнал меня на триста пятьдесят очков, Витька — на сто двадцать пять. И чем больше мне хотелось отыграться, тем хуже у меня получалось. Я давно это заметил. И потому стал себя уговаривать, что вовсе не хочу выиграть, что мне совершенно безразлично, но на самом деле очень — ну просто даже очень! — хотел выиграть. И всегда проигрывал.

Первый вышел Митяй, у него даже двадцать пять очков оказалось лишних. Потом тысячу пять очков набрал Витька, в то время как у меня было всего четыреста тридцать.

Но главная беда заключалась в том, что мне предстояло еще зубами вытаскивать из земли колышек.

Митяй нашел щепку, достал из кармана перочинный ножичек и выстругал из щепки колышек в палец длиной и в полпальца толщиной.

Колышек они стали забивать в то же место, где мы втыкали швай. Место было очень невыгодное: земля мягкая и, кроме того, с ямкой.

Я говорю им:

— Вбивайте в бугорок.

А Митяй ни в какую:

— Ишь ты, какой ушлый! Куда швай — туда и колышек. — И стал забивать первым.

Ему полагалось бить по колышку шесть раз, а Витьке — пять; по одному разу за каждую выигранную сотню очков.

Митяй — я ему этого никогда не прощу! — бил изо всей силы. Он явно наслаждался. Я молил о том, чтобы колышек сломался, тогда они не смогли бы забить его глубоко в землю.

После шести ударов колышек торчал над землей всего с ноготь. Теперь настал Витькин черед забивать. «Неужели, — подумал я, — Витька совсем вколотит его в землю? Если так, то он самый распоследний предатель!»

Витька медлил. Я еще надеялся, что он откажется от своих пяти ударов. И он бы, может, отказался, но Митяй — и этого я ему тоже никогда не прощу — настаивал:

— Бей!

И Витька стал бить.

Бил он не сильно. Один раз Витька промазал. Может, случайно, а может, нарочно.

Но тут уж заговорило мое самолюбие.

— Бей! — говорю. — Не стесняйся.

И Витька больше не мазал. И хотя бил он не сильно, колышек все же вошел еще глубже в землю и теперь торчал совсем маленький кусочек.

— Теперь тащи! — сказал Митяй, гоготнув.

Я хотел немного разгрести землю вокруг колышка, но Митяй запротестовал:

— Руками нельзя! Зубами тащи.

Я попытался ухватиться зубами за колышек, но подбородок и нос упирались в края ямки и никак не давали зацепиться. Тогда я стал раздувать землю. Дул изо всей силы, но земля была жирная. Я снова попытался ухватить зубами верхушку этого проклятого колышка, исцарапал подбородок и нос, готов был разреветься от злости и досады. А Митяй еще подзуживал:

— Тащи, тащи!

В конце концов я все же вытащил колышек.

— Может, еще сыграем? —Митяй ехидно ухмыльнулся.

— Сыграем!

Мне ужасно хотелось отыграться и заставить Митяя также тащить деревяшку. Эх, если б только мне удалось выиграть! Тогда бы я отомстил ему за все сразу. Но я снова проиграл. И снова ковырял носом землю, а Митяй злорадно смеялся. Как я его ненавидел!

Времени прошло, наверное, несколько часов. Пришла с работы моя мать. Дверь она не смогла открыть, и, поняв, что заперто изнутри, долго стучала. Она думала, что я уснул. Был однажды такой случай. Но, заглянув в окно, она пошла искать меня за бараками.

— На кого ты похож? Что ты делал? У тебя же все лицо в грязи и крови! — ужаснулась мать.

Я пытался объяснить, что мы играли в «швай». Но она никак не могла понять, что это за игра. В конце концов сказала:

— Дурацкая игра! Чтобы это было последний раз.

Я и сам дал себе слово, что в «швай» больше никогда-никогда в жизни играть не стану.

Дал слово, но… не сдержал его.

В сорок седьмом году нам с Витькой исполнилось по четырнадцать, и перешли мы в седьмой класс.

Витька был намного длиннее меня, и за это его называли Фитилем. Поскольку мы почти всегда ходили вместе, нас дразнили — «тощий и тонкий». Кто из нас был «тощим», а кто «тонким» — мы не знали и не очень интересовались.

Витька увлекался марками и монетами, или, как он важно говорил, филателией и нумизматикой. Немало марок ему подарила Яна, когда уезжала в Белоруссию. Собственно, с того и началось Витькино увлечение филателией. Он мечтал собрать самую лучшую в мире коллекцию монет и марок, разбирался в валютах и даже знал, где и когда бывала девальвация. Витька всегда таскал с собой небольшой самодельный альбомчик с «обменным фондом» и при случае устраивал торги. Пацаны с любопытством собирались вокруг него и тыкали в альбом свои носы, а Витька важно объяснял: Перу, Чили, Гватемала.

Я увлекался минералами. Тоже Янкино влияние. Моя коллекция разместилась в пяти картонных коробках из-под ампул. Каждый камешек лежал на вате в отдельной ячейке, на стенке была приклеена табличка с названием на русском и латинском языках. Все было вполне научно и солидно, как полагалось по «Определителю минералов». Правда, у меня не было ни алмазов, ни рубинов: были только разные сорта гранита, мрамор нескольких цветов, слюда, полевой шпат и прочее.

Я мечтал пройти вдоль и поперек весь Ильменский заповедник и вообще весь Урал. Иногда мне даже снилось, как я с геологическим молотком в руках и рюкзаком за плечами взбираюсь по каменистым кручам, отбивая от скал кусочки пробы.

Правда, это не мешало мне иногда получать двойки по естествознанию и географии, как, впрочем, нумизмату Витьке по истории.

Нельзя сказать, что мы все время занимались только своими коллекциями. Мы увлекались футболом, жгли костры на огородах, рыбачили.

Одно время я очень увлекался рисованием, еще ходил в математический кружок, потом в хоровой и драматический сразу.

Каждое мое увлечение мама встречала с неодобрением:

— Опять что-то новое? Никак ты не можешь заняться чем-нибудь одним и серьезно. Так из тебя ничего путного не выйдет. Книг ты совсем не читаешь…

— Читаю.

После «Трех мушкетеров» мы сделали себе деревянные шпаги и убивали друг друга по сто раз в день.

— Я тебя первый убил! — кричал Витька.

— Вот и врешь! Ты еще только нацеливался, когда я попал тебе прямо в грудь.

— Ой, ты! — тянул Витька. — Хочешь снова?

И мы сражались, как заправские Атосы и Портосы, только щепки летели.

Но особенно мы любили кино. Некоторые фильмы смотрели по два-три раза, а такие, как «Волга-Волга», «Веселые ребята», «Праздник святого Йоргена», «Вратарь», видели раз по десять.

А было время, когда мы смотрели картины бесплатно. И заслуга в этом целиком принадлежит мне.

Пошли мы как-то с пацанами играть в футбол в заводской сад. На одних воротах (то есть между двух берез) стоял я, на других — Витька. Каждый из нас воображал, что он Антон Кандидов. Только мы начали играть, смотрим, ковыляет к нам наш враг, бабка-сторожиха, и размахивает палкой.

— Уходите чичас же, — кричит, — отседова! Не портийте насаждений.

А сад этот только-только подремонтировали после войны. В старом деревянном сооружении, похожем на огромный сарай, устроили летний кинотеатр. Под крышей, покрытой толем, поселились воробьиные семьи. Во время сеанса птицы летали по залу и черкали экран своими тенями. Днем в щели пробивались солнечные лучи, как через рассохшиеся ставни. В зале получался лишь серенький полумрак. Но все равно народу на сеансах было много.

Вечерами в саду становилось особенно оживленно. По аллеям бродили парни с гармониями, обычно подвыпившие, и горланили песни. Ребятня носилась с бидончиками и кружками, выкрикивая: «Кому холодной воды? На рупь досыта!» Тут же возле своих «фотокоров», укрепленных на штативах, суетились фотографы, зазывали к себе народ.

— А кто желает сняться на память? Подходи!

Где-нибудь рядом на дереве каждый из них развешивал выставку-раскладушку своих работ.

Приходили целыми семьями: впереди сажали детей, за ними устраивались взрослые с усталыми, худыми, но торжественными лицами и, не моргая, смотрели в объектив.

…Так вот, когда бабка-сторожиха прогнала нас, мы перекочевали в другой конец сада. Хотели узнать, какая будет картина, но афиши не было.

Солнце палило. Гоняя мяч, мы основательно упарились, и теперь решили спрятаться в прохладу под стены киносарая.

Неподалеку от нас возле избушки сторожихи, между разбросанными по земле фанерными щитами, расхаживал парень лет двадцати. Он был в трусах и кепке. Трусы подкатаны на манер плавок, и его тощая долговязая фигура выглядела комично.

— Витька, — сказал я, — хочешь увидеть себя со стороны?

— Ну?..

— Взгляни на этого типа. Два фитиля — пара.

— Слушай, это, наверное, художник. Видишь, афиши малюет? Он должен знать, какая сегодня кинуха.

Я встал, подошел поближе и стал наблюдать, как парень разводил краску. Он стоял ко мне боком и довольно долго растирал в банке порошок оранжевого цвета, затем налил туда какой-то бурой жидкости и снова принялся растирать. Я ждал, когда он обратит на меня внимание.

— Ну что?

— Вы не знаете, какая сегодня картина? — спросил я.

— Знаю. — Голос у него басовитый. — А ты грунтовать умеешь?

— Умею, — соврал я.

— Тогда держи кисть. И грунтовку. Это охра. Сначала крась вдоль щита, потом поперек, чтобы старые буквы не проглядывали. Ясно?

— Ясно!

— Ну, вот и твори. Приобщайся к искусству. А я займусь другими делами.

Парень взобрался на старые ящики, сваленные у избушки сторожихи, вытащил какую-то книжечку, перегнутую пополам, надвинул кепку на самый лоб, чтоб не мешало солнце, и принялся читать. А я начал малярничать.

В прошлом году, когда мы делали дома ремонт, мать велела мне выкрасить все табуретки, койки, стол и тумбочку. Занятие это, честно говоря, мне было не по нутру ни в тот раз, ни в этот, тем более, что мои дружки отправились купаться.

После окраски второго щита я устал. Правая рука, которой держал кисть, занемела от напряжения, а на среднем пальце я до крови стер кожу. Но меня ждал еще один щит.

Художник, не обращая на меня внимания, по-прежнему восседал на ящиках и читал свою книжку. Меня это начало злить. Что он, в самом деле, думает, что я ему буду целый день ишачить?! Дудки…

Я тяжело вздохнул, обмотал тряпкой палец. Мой «эксплуататор» временами отрывал от книжки глаза, что-то нашептывал и строил дурацкие рожи. «Уж не свихнулся ли?» — подумал я. Жил в соседнем бараке один пацан-шизофреник, так он точно так же улыбался и кривлялся.

Наконец, и третий щит был выкрашен и лежал у моих ног. Я стоял над ним, но не чувствовал себя победителем.

— Все! — сказал я и поставил банку с краской на ящик перед художником.

Он молча засунул свою книжечку в карман брюк, лежавших рядом, и подошел к щитам, чтобы оценить мою работу. Он поднял их и прислонился к березам.

— Порядок! За свои труды будешь вознагражден. Ты, кажется, спрашивал про кино? Приходи на шестичасовой сеанс, проведу бесплатно. Будет «Небесный тихоход».

Это было как раз то, о чем я мечтал. Хотя эту картину я уже видел, но с удовольствием посмотрю еще раз: там играет Крючков.

— А вдвоем можно?

Я заботился о Витьке.

— Можно и вдвоем, — сказал художник. И я окончательно убедился, что он совершенно нормальный человек. Но только чудак. В самом деле, чего это он рожи строил? И что он там такое нашептывал себе под нос?.. А вообще-то он мировой парень.

— Если будешь помогать мне, каждый день будешь смотреть кино.

Назавтра, уходя на работу, мать велела мне принести керосину. Это было самое нудное поручение, потому что за керосином всегда выстраивалась очередь в три хвоста и нужно было торчать целый день.

Утром ко мне пришел Витька и спросил, что я собираюсь делать.

— Ничего, — сказал я.

— Как, совсем ничего?

— Ничего хорошего.

Витька прищурился, глядя на меня.

— Говори прямо, что случилось?

— Дело пахнет керосином…

Витька рассердился.

— Кроме шуток, — говорю, — мать велела мне принести керосину.

— А-а… Так бы сразу и сказал. Ну, а к тому художнику мы пойдем сегодня?

— Пойдем, если ты мне поможешь.

— А что нужно делать?

— Пойти и занять очередь.

Витька согласился. И это было удивительно, потому что он такой же «сачок», как и я. Для него домашняя работа — нож острый.

С керосином нам повезло — мы стояли в очереди всего полтора часа. К художнику пришли около двенадцати. Он опять был в одних трусах и, сидя на корточках, сколачивал из деревянных реек подрамник.

— Здравствуйте, — сказали мы с Витькой почти в один голос.

— Мое почтение-с. Как поживаете-с?

Мы с Витькой переглянулись: опять он что-то «того».

— Что прикажете-с? — спросил он и проковылял перед нами. — Не угодно ли помочь подрамничек натянуть-с? Пожалуйте-с. Втроем мы это провернем в два счета-с.

— А как вас зовут? — спросил Витька.

— Вообще-то — Федей, а в частности — Бальзаминовым.

Пока мы натягивали холст на подрамник, художник все болтал разные глупости и двигался как-то странно боком и подпрыгивая. Мы с Витькой чуть со смеху не надорвались, так забавно он все выделывал.

— Он что, дурачок? — спросил меня Витька, когда мы возвращались домой.

— Да вроде нет.

На другой день мы снова пришли к избушке сторожихи, но художника на месте не было. Мы потоптались возле сваленных ящиков. Старуха увидела нас в окно и вышла на улицу со своей неизменной палкой.

— Нам бы товарища Бальзаминова, — сказал Витька.

— Какова эта еще Бальзаминова? Здеся сроду таких не бывало.

— Да он художником еще работает, — вмешался я. — Афиши всякие пишет. Его Федей зовут.

— А, Федор. Должон скоро прийтить.

Мы разыскали Федю. Когда я рассказал, кого мы спрашивали, он расхохотался.

— Ну, братцы, уморили! Ей-богу!.. Значит, пришли и спрашиваете, где товарищ Бальзаминов?.. Ха-ха-ха!.. Комедия!

Мы только глазами хлопали…

— Вы когда-нибудь были в театре? А живого артиста видели?

— Нет…

— Так смотрите. Перед вами — артист.

В хлопчатобумажных брюках, заляпанных краской, и кепке, сдвинутой на затылок, он меньше всего был похож на настоящего артиста, каким я себе его представлял: солидный, в шикарном кожаном пальто и обязательно в шляпе. Вообще, всех знаменитостей, включая и футболистов, я себе только так и представлял.

— Скоро мы поставим «Женитьбу Бальзаминова». Есть такая пьеса у Островского, — сказал Федя. — Я вас обоих приглашу. Только с одним условием: вы будете приходить и помогать мне. Идет?

Примерно через месяц Федя торжественно вручил нам пригласительный билет, на котором было написано: «На два лица».

К первому в своей жизни посещению театра мы готовились очень тщательно. Рубашку мне выгладила мать, а про брюки сказала, что это мужское дело.

Витька притащился со своими брюками ко мне, принес второй утюг. На столе расстелили байковое одеяло, приготовили кусок марли, воды, чтобы брызгать. Оказалось, что ни я, ни Витька брызгать не умеем: вода почему-то вылетала струей, заливая подбородок.

Труднее всего было навести стрелки, чтобы они на каждой штанине получились одинаковые.

Мы вырядились и отправились в театр. Витька высоко и осторожно переставлял ноги, чтобы не запылить начищенные ботинки.

В театр пришли рано. Билет был у Витьки, и я велел ему идти первым. Витька очень деловито протянул контролерше наше приглашение, та небрежно повертела его в руках, надорвала и сказала:

— Сядете, если останутся свободные места.

Это был удар по нашему самолюбию.

После второго звонка заглянули в партер, но там все места были заняты, и мы отправились на балкон.

Когда в зале погас свет, а на бордовый плюшевый занавес направили светильники, я замер. Раздались хлопки. Занавес вздрогнул, плавно пополз к кулисам и — спектакль начался.

Содержание пьесы мы знали и с нетерпением ждали появления на сцене нашего Феди-Бальзаминова. Витька часто хватал меня за рукав и соскакивал с места. Мы вроде бы тоже участвовали в представлении. Ведь Бальзаминов — наш знакомый! Мы были посвящены в тайны превращения Феди и даже подавали реплики.

Когда Бальзаминов, весь пестрый, впервые появился на сцене, мы с Витькой сначала даже не узнали Федю: на голове парик пшеничного цвета с пробором посредине, зеленые брюки со штрипками, малиновый длинный сюртук. Но голос и подпрыгивающая походка были нам очень хорошо знакомы. Федя играл, наверное, хорошо. Нам казалось, что он играл отлично.

Когда спектакль кончился, мы встали у входа на сцену. Но Федя не появлялся. Мы потоптались на ступеньках, высматривая, как рабочие убирают декорации, и пошли домой.

Было уже совсем темно, стал накрапывать дождь.

— Я бы каждый день ходил в театр, — сказал Витька. — Променял бы марки на билеты.

— И даже конголезские?

Витька больше всего гордился ими.

— Нет, негра с луком я бы оставил. И еще кое-какие, а остальные бы променял.

Пожалуй, то же самое я проделал бы и со своими минералами.

Управление государственной промышленностью.