<p>Татьяна и Анна Поляковы</p> <p>Племя Майи</p>

Ромка еле плелся позади меня и этим, признаться, жутко раздражал. До начала концерта оставалось всего пятнадцать минут, а с его скоростью мы рисковали добраться до филармонии только к антракту.

— Говорила же, надо на машине ехать, — бросила я через плечо.

Он картинно ухватился за свой пухлый бок, обтянутый белоснежным хлопком заботливо отутюженной Лизой рубашки, и лишь покачал головой.

— Нельзя, — выдавил Ромка, тяжело дыша. — Шампанское в буфете без меня не сможет! А после бокальчика-другого я не смогу за руль.

— Всегда думала, что ты ценитель других пенных напитков.

— Правильно думала, — согласился он наконец поравнявшись со мной. — Но в филармонии с пивом туго.

— Приходится довольствоваться тем, что есть? Понимаю.

На самом деле понимала брата я лишь отчасти. С одной стороны, от похода на концерт отвертеться ему было чрезвычайно сложно. Совсем недавно в оркестр был зачислен бывший муж Ромкиной жены Лизы. Вот тут логичным решением было бы держаться от филармонии подальше. Какой резон любоваться на пусть неактуального, но все же некогда супруга своей же благоверной? Но у Лизаветы Степановны на этот счет всегда был свой аргумент:

— Вы не понимаете! — картинно качала она головой. — Муж — это временно, а бывший муж — навсегда!

Ромку это почему-то не удивляло и даже не обижало. Будто он и сам был рад сознавать, что его брак — явление временное, и когда-то этому всему придет конец. Впрочем, с появлением на свет Ариши, их дочери, шансы закрепиться в роли мужа уважаемой Елизаветы Степановны Лукиной наподольше заметно крепли.

Для Лизы брак с моим братцем был вторым, и это при том, что она младше меня на три года. Я вот еще ни разу не успела побывать замужем. Впрочем, расстраивало это меня не так чтобы сильно: картина, которую я наблюдала в доме Лукиных, была настоящей антирекламой семейных уз.

Лиза вечно была недовольна Ромкой, то и дело сравнивая его то с бывшим мужем, то с собственным отцом. Чаще с первым, конечно. Сравнения, как правило, были не в пользу брата.

— Вот Епифан килограмм на двадцать худее тебя, — заявила она как-то прямо посреди семейного застолья.

Епифан Лукин — тот самый скрипач, который сегодня выступал в филармонии в составе оркестра, и бывший муж Елизаветы. Фамилию она, кстати, после развода менять не стала, и после брака с Ромкой — тоже. Наша прекрасная древняя фамилия Бубликовы ей почему-то не нравилась. Она даже братца склоняла стать Лукиным, чтобы в семье не было расхождений в этом вопросе, но тут, надо отдать ему должное, Ромка был непреклонен.

— С одним Лукиным уже не сложилось, — проворчал он как-то, когда мы все вместе гостили на нашей семейной даче. — Вдруг дело в фамилии?

— Нет, ну как я тебя людям представлять-то буду? Знакомьтесь, мой муж, Роман Вениаминович Бубликов?

— А что не так? — искренне недоумевал братец.

— Нет, ну угораздило же вас, — сетовала Лиза, переводя жалостливый взгляд с него на меня.

— Не понимаю недовольства, — вступилась я за Ромку. — Нормальная фамилия, меня за нее даже в детстве не дразнили.

— Ну правильно, с таким-то именем! — хохотнула Лиза.

Я вытаращила глаза, силясь убедить себя в том, что мне послышалось.

— Имя-то ее тебе чем не угодило? — полностью разделил со мной недоумение братец.

— Майка, сними майку! — выдала Елизавета Степановна, радостно хлопнув в ладоши, будто ей было лет пять, а не на добрых два десятка больше.

В тот момент я поняла, что тактом девушку обделили в пользу других качеств. Видимо, внешних. Голубоглазым блондинкам в жизни в целом можно как будто бы чуть больше, чем всем остальным. Очевидно, в силу того факта, что людей на планете с таким цветом волос и глаз заметно меньше, чем всех остальных. Так, по крайней мере, утверждает упрямая статистика. И фамилии, конечно, таким людям следует носить исключительно благозвучные.

Вскоре оказалось, что обидная дразнилка с моим именем — лишь цветочки. Потому что Лиза тогда продолжила как ни в чем не бывало:

— А вообще, почему у вас фамилии одинаковые? — нахмурилась она. — Вы же двоюродные. Ромкин папа — родной брат твоей матери, так?

— Да, — кивнула я.

— Ну и чего ты с девичьей фамилией матери ходишь, почему отцовскую не носишь?

Ромка хотел было что-то сказать, но я его опередила:

— Нет у меня отца.

Любой другой человек в этот момент смутился бы. Попытался перевести тему или извиниться за бестактность. В крайнем случае — отшутился бы. Но только не Лизавета Степановна.

— А отчество есть? — спокойно спросила она.

— Есть, — твердо заявил Роман, чем несказанно меня порадовал. — Хочешь узнать его, чтобы еще какую-нибудь детскую дразнилку придумать?

Я уж было думала, что брат прочно засел под каблуком, но стала свидетелем настоящего чуда.

— Обойдусь, — обиженно буркнула Лиза, привыкшая, что она одна задает тон любой беседе.

В общем-то, это было совсем недалеко от истины. Лизавета Степановна умела не только направить разговор в нужное ей русло, но и склонить на свою сторону даже тех, кто был с ней категорически не согласен.

Со мной это не очень-то работало. Я быстро раскусила жену брата, и, поняв это, в моей компании Лиза присмирела. Ну а Ромке с каждым годом доставалось все больше. Вместе они провели уже три, но я бы засчитывала минимум год за пять.

Вот и сегодня братец после работы плелся со мной в филармонию. Я, между прочим, торопилась туда по доброй воле, чего нельзя было сказать о Роме. Он исполнял наставление жены, а не стремился послушать на досуге классическую музыку, как я.

Будь его воля, он с гораздо большим удовольствием провел бы время у телевизора, слушая концерт группы «Любэ», или потягивая пиво с друзьями в караоке, старательно подвывая Лепсу в засаленный микрофон.

Однако как только Лукин устроился в филармонию, он первым делом снабдил пригласительными Лизавету Степановну.

— Епифан обидится, если мы не воспользуемся проходками, — театрально куксилась она, сидя за столом в их с Ромкой кухне.

— Сама и пользуйся!

— А Аришу кто кормить будет? Кормящий отец?

— Почему бы и нет? Не зря же умные люди смесь изобрели.

— Ага, для тех, у кого молока нет! — не сдавалась она. — Хотя с такими нервами и у меня оно скоро пропадет! — Тут голос Лизы делался едва ли не трагическим.

Далее следовала продолжительная пауза, в течение которой Ромке полагалось осмыслить всю тщетность собственных попыток отказать супруге, а также осознать степень ответственности за выработку молока в груди кормящей матери.

Разумеется, избежать похода в филармонию шансов у брата не было. Выручать его в беде предстояло мне. Во-первых, никто из его друзей на это не пошел бы, даже если Ромка предложил бы им доплатить за альтруизм. Во-вторых, звать товарищей на концерт бывшего мужа собственной жены казалось странным даже мне. Ну и, в-третьих, я сама вызвалась выручить брата. Не только из любви к музыке и родственнику, но и просто потому, что так у нас повелось с детства: стоять друг за друга горой.

Родных братьев и сестер у меня не было, а мне очень хотелось иметь старшего брата. У моей подруги детства Кати, например, он был. Да, им приходилось делить одну комнату на двоих и даже письменный стол, а также периодически отстаивать собственные интересы в драках. Подруга жаловалась на супостата, потирая свежие ссадины, а я вздыхала. Она-то думала, из сочувствия, но на самом деле из зависти. Очень уж хотелось и мне иметь брата. Я бы даже, пожалуй, сама предлагала ему наставить мне тумаков, по-братски.

Собственно, брат у меня имелся, к тому же старший, пусть и всего на тринадцать дней. С одной только оговоркой — Ромка был мне двоюродным и жил, как назло, на другом конце города. В детстве мы виделись преимущественно на семейных праздниках да летом на даче. Там во время школьных каникул мы и отрывались по полной.

Уж не знаю, мечтал ли Ромка о родной сестре, но что-то мне подсказывает, что меня ему хватало с лихвой. К тому же у него, в отличие от меня, был старший брат. Самый настоящий. Вот только разница в возрасте у них была целых одиннадцать лет, а потому, когда Ромка пошел в первый класс, Вовка пошел в армию. А после и вовсе женился да переехал в другой город. Так что со мной у Ромы отношения сложились гораздо более близкие, чем с собственным братом.

Мы, в отличие от моей подружки, не дрались и всерьез не ссорились, даже несмотря на то, что летом на даче делили одну комнату на двоих. Точнее, целый чердак. На него снизу вела довольно крутая лестница, а потому взрослые были там редкими гостями. Мы же с удовольствием проводили там дождливые дни за играми в шашки и карты. Нередко с нами ночевал Мурзик — проворный серый кот нашей бабушки, имевший уникальную способность мурлыкать громче трактора. Кажется, она даже немного ревновала к нам своего питомца.

Как-то раз Мурзик пропал. Он не появлялся дома больше суток, что для нашего кота было совершенно нетипичным. Бабушка пила сердечные капли и жалобно звала любимца, бродя туда-сюда по проселочной дороге.

Ареал нашего с Ромкой поиска был куда шире, нам тогда было уже по четырнадцать лет, и мы были вполне самостоятельными. Однако результаты поиска также были нулевыми. На третьи сутки мы повесили возле местного магазина объявление с описанием Мурзика и призывом срочно связаться с нами, если кто-то увидит беглеца.

Вскоре нам позвонил Андрей. Он жил в соседней деревне и утверждал, что который день к нему на крыльцо приходит ночевать кот с подбитой лапой, весьма подходящий под описание нашего Мурзика. В тот же вечер Андрей привез нашего кота. Парень приехал на мотоцикле. За пазухой у него сидел наш питомец, успевший пострадать в какой-то драке, а за плечами парня висела гитара. Именно тогда я и влюбилась в музыку. Ну и в Андрея, разумеется, тоже. Затрудняюсь сказать, в кого из них больше, но, вернувшись в конце лета в город, твердо решила тоже научиться играть на каком-нибудь инструменте. Очень уж хотелось произвести впечатление.

Возраст мой для обучения в музыкальной школе сочли весьма почтенным и зачислять отказались наотрез. А вот частные уроки предложили. Правда, в качестве инструмента сватали балалайку. Перспектива меня мало прельщала, а потому стены учебного заведения я покидала почти бегом. Затею, однако, не оставила и вскоре сама по объявлению нашла преподавателя игры на гитаре. Им оказался выпускник все той же музыкальной школы, единственной в нашем городе. Слава был на три года меня старше, на голову выше Андрея, да и гитара его мне нравилась куда больше.

Впрочем, и в Славе, и в Андрее уже к следующему лету я успела разочароваться, а вот любовь к музыке смогла пронести сквозь года. Пару незатейливых мелодий на гитаре я способна сыграть до сих пор, но все же предпочитаю слушать исполнение профессионалов.

То, что Лукин, бывший муж Елизаветы, является таковым, я нисколько не сомневалась: иначе его бы попросту не взяли в филармонию. Однако определенное любопытство и волнение присутствовали, будто я отправлялась на выступление близкого человека. На самом же деле с Епифаном я лично знакома не была, хотя слышала о нем столько, что впору причислять музыканта к родне.

Не знаю, охватывали ли подобные чувства по отношению к бывшему своей нынешней моего брата. По мне, так, кроме досады, он ровным счетом ничего не испытывал. Хотя, как только мы переступили порог филармонии и протянули для контроля билеты, я услышала в его голосе удовлетворение:

— Успели!

Часы в фойе показывали ровно семь часов вечера.

— Ты как будто даже рад, — хмыкнула я.

— Еще бы! Иначе сначала мне досталось бы от тебя, а потом еще и от Лизаветы.

Возразить на это мне было нечего, да и промолчать следовало бы в любом случае — мы как раз вошли в концертный зал. Места нам достались отличные — в самом центре третьего ряда. Только мы успели присесть, как дирижер взмахнул палочкой, и музыканты на сцене с готовностью оживили свои инструменты.

Наслаждаясь музыкой, я вдруг поймала себя на мысли, что не свожу взгляда со скрипачей, пытаясь угадать в их лицах Епифана. Наконец я повернулась к брату, решив утолить свое любопытство. Ромка сидел, сложив руки на груди и прикрыв глаза. Можно было бы подумать, что человек проникся искусством. Причем впечатлился настолько, что хочет пропустить через себя звуки музыки, не желая видеть ничего вокруг, только впитывать прекрасное. Однако я слишком хорошо знала брата, чтобы сразу понять, — он беззастенчиво дрыхнет!

Тайну Лукина мне удалось разгадать только в антракте. Как только музыка стихла, Ромка, резко стряхнув с себя сон, словно пес — капли воды с густой шерсти, выпрямился в кресле и с готовностью позвал:

— Идем!

Уточнять, куда зовет меня братец, было лишним. Я прекрасно помнила, зачем он сюда явился. Ромка стоял надо мной, взглядом намекая, что следовало бы поторопиться.

Уже в буфете, где мы устроились за высоким столиком с двумя бокалами шампанского и заветренными бутербродами с салями — икру, когда подошла наша очередь, успели разобрать, — я спросила брата:

— Как выглядит Лукин?

— Обыкновенно, — пожал плечами Ромка, сделав большой глоток.

— А конкретнее? Пыталась угадать, кто из скрипачей — наш Епифан. Их там четверо мужского пола.

— Тот, что дальше всех от нас сидит, — ответил брат, а я поразилась, что он успел что-то разглядеть на сцене, прежде чем провалиться в сон.

Все второе отделение я не сводила взгляда с Лукина. Играл он мастерски и выглядел, кстати, тоже неплохо. Отчего-то Епифан представлялся мне невзрачным сутулым мужичонкой. На деле это был высокий широкоплечий мужчина с модной, слегка удлиненной стрижкой. Я вдруг вспомнила Андрея и Славку разом и подумала, что гитара Лукину в качестве музыкального инструмента подошла бы куда больше скрипки. Не исключено, что именно о ней он в свое время и мечтал, но ему предложили другой инструмент, как мне балалайку когда-то.

К окончанию концертной программы брат успел основательно выспаться, а я в деталях изучить Лукина.

— Ром, а почему Лиза с Епифаном расстались? — спросила я, когда мы оказались на улице.

— А ты думаешь, легко с ней жить? — ухмыльнулся брат.

Я так не думала, а потому сочла за благо промолчать.

— Заедешь к нам? — предложил Ромка.

— Поздно уже, Ариша спит.

— Давай завтра, как проснешься. Расскажешь Лизавете, как концерт прошел, а то ведь замучает меня вопросами.

— Ну так и расскажешь любимой. У меня на завтра другие планы.

— Предательница! — с напускной обидой в голосе произнес брат.

— Просто скажи, что Лукин блистал! — посоветовала я. — Играл виртуозно. Лучше всех!

— Правда так считаешь? — с сомнением спросил он.

— Вполне, — честно ответила я. — И мужчина он, кстати, весьма привлекательный!

— Предательница вдвойне!

— Вовсе нет! Это лишь говорит о том, что у твоей Лизы хороший вкус.

Мой ответ Ромке понравился. Он довольно улыбнулся и приосанился.

Никаких планов на следующий день у меня, разумеется, не было. Просто не хотелось обнадеживать брата. Тем более что я давно обещала маме и бабушке доехать до дачи. Первая проводила там отпуск, вторая — пенсию.

Вернувшись домой, я открыла ноутбук, чтобы проверить рабочую почту и закрыть все дела в преддверии выходных.

Один имейл сразу же привлек мое внимание. В графе «отправитель» значилась целая строка из вопросительных знаков, а тема письма гласила: «Я знаю, кто убил твоего отца».

Удивительно, как сюда просочилась эта ерунда, ведь я давно поставила мощный фильтр против рассылок и спам-сообщений. Я хотела было отправить послание в корзину, но, уже занеся руку над клавишей, передумала и все-таки открыла письмо. Как ни странно, оно было абсолютно пустым: только тема и отправитель. Электронная почта автора состояла из бессмысленного набора букв и цифр: типичный спам. Надо будет привлечь Ромку, он неплохо разбирается в компьютерах — пусть проверит мои фильтры.

Спала я прекрасно, пробуждение было легким и приятным. Мысль о том, что сегодня мама с бабушкой наверняка испекут пироги с картошкой, которые я обожала с детства, заставила меня быстро подняться с постели и отправиться в ванную. Пожалуй, надо навестить их и внести разнообразие в их дачную жизнь. Да и в свою, что уж там.

Как только я вышла из душа, вытирая волосы полотенцем, услышала, что в кухне надрывается телефон. Я почти не сомневалась, что звонит Ромка, успевший соскучиться по моей компании и пресытиться Лизкиной.

Однако номер на экране я видела впервые.

— Алло, — буркнула я, смахнув пальцем по экрану.

— Майя Аркадьевна Бубликова?

— Она самая.

— Меня зовут Петр Евгеньевич Громов, я нотариус. Вынужден сообщить, что ваш отец скончался.

Я растерялась. Имя собеседник назвал мое, но информация будто бы предназначалась кому-то другому.

— Это ошибка.

— Майя, уверяю вас, ошибки быть не может.

— У меня нет отца, — упрямо отрезала я.

— Мне очень жаль, что вы узнаете о родителе при таких обстоятельствах, когда его уже нет в живых…

— В моем свидетельстве о рождении, если хотите знать, стоит прочерк в графе «отец». Прочерк, понимаете?

— Предлагаю встретиться, Майя, — проигнорировал мой вопрос Громов. — Я пришлю вам координаты. Будет прекрасно, если сегодня вы найдете время для визита, завтра — выходной день.

Нотариус отключился прежде, чем я успела отреагировать на его слова. Через секунду на экране телефона уже появилось сообщение с адресом. Улица Левобережная находилась в самом центре.

Я вернулась в ванную и принялась сушить феном волосы, не сводя взгляда с отражения в зеркале.

Сколько раз я задавалась вопросом, кто мой отец? Кажется, миллион, не меньше. Мать всегда избегала любых разговоров о нем, повторяя, что не помнит даже имени моего родителя. По ее словам, это была случайная связь на одну ночь с мужчиной, который приехал в наш город в командировку.

По крайней мере, эту версию она транслировала с тех пор, как я стала подростком и мои вопросы о втором родителе игнорировать более не представлялось возможным. В детстве мать просто говорила, что так случается, и отцы бывают не у всех. До определенной поры это работало, ну а потом пришлось посвятить меня в детали. Хотя деталями это можно было назвать с большой натяжкой.

Я появилась на свет довольно поздно для первенца, маме на тот момент было уже тридцать восемь.

— Разумеется, я приняла решение рожать, — объясняла она, когда мне было лет тринадцать. — И нисколько об этом не пожалела!

— А папа знает… Ну, о моем существовании?

— Нет, — твердо заявила мама.

— Он был женат? — предположила я.

— Я не знаю, Майя. Повторяю, это была мимолетная связь, на одну ночь. Так бывает у взрослых людей.

— Ну неужели ты даже имени его не спросила? — не сдавалась я, отчаянно стремясь узнать об отце хоть что-то.

— Он представился, если ты это имеешь в виду. Просто я забыла, как его звали.

Иначе как чушь ее ответ охарактеризовать было сложно. Впрочем, я не знала мать до своего рождения. Возможно, она и вправду была настолько неразборчива в связях, что имена кавалеров тут же вылетали из ее ветреной головы.

— Я на него похожа? — сменила я тему, поняв, что узнать имя родителя вряд ли удастся.

— На деда, ты же видела фото.

Снимки дедушки я, конечно, видела. Более того, даже смутно его помнила — его не стало, когда я пошла в первый класс. Однако ничего общего, на мой взгляд, в нашей внешности не было. Разве что темно-русый цвет волос, так себе отличительная черта, надо заметить.

Свои шансы узнать еще хоть какие-то подробности об отце я оценивала как минимальные. Дело в том, что моя мама всю жизнь проработала психиатром. Более того, даже сейчас, достигнув пенсионного возраста, от работы отказываться не собиралась, а это уже многое говорило о ее отношении к профессии. То есть как уйти от ответа, заставить верить в свои слова и манипулировать людьми она знала прекрасно. Более того, еще в детстве для меня стало очевидным, что главный ее пациент — именно я.

Уже к третьему классу, когда сверстники мечтали, что станут космонавтами и воспитательницами в детском саду, я твердо знала: пойду в психиатры. Очень уж хотелось научиться противостоять матери, да и подготовку к профессии она мне обеспечила отличную.

Как бы я ни старалась, с математикой дружбы у меня не сложилось, а потому о поступлении на медицинский факультет пришлось забыть. Поступив на психологический, я быстро поняла, что судьба распорядилась правильно: врач из меня вряд ли вышел бы толковый, а вот тесная работа с людьми подходила мне как нельзя лучше.

У мамы на этот счет было, разумеется, собственное мнение.

— Надо было на журналистику поступать, — заявила она уже после первого моего семестра в университете.

Окончила я его, кстати, на отлично.

— Это почему?

— Была бы понятная гуманитарная специальность, реализовала бы все свои таланты. А тут что? Недоврач, недоболтун! — пренебрежительно резюмировала мать.

С ее точки зрения, психологи были сплошь шарлатанами, то ли дело врачи-психиатры. Я относилась к этому с некоторым снисхождением. В конце концов, когда мама получала свою профессию, психология и наукой-то толком не считалась, а уж психологов в мягких креслах с блокнотами в руках и вовсе можно было увидеть лишь в фильмах о красивой и очень далекой жизни.

Надо ли говорить, что мамин скепсис послужил для меня прекрасным стимулом стать успешной в своей профессии. Уже на третьем курсе я начала подрабатывать в школе, а к окончанию университета меня с удовольствием взяли школьным психологом на полную ставку. Работать с детьми мне нравилось, к тому же график позволял, и вскоре я нашла вторую работу: в частном психологическом центре по работе с детьми и подростками.

— Ишь ты, и стаж идет, и денежка капает, — радовалась за меня бабушка, когда я впервые приехала на дачу на недавно купленном «Хендае».

Кажется, мама тоже радовалась, но молча. Признавать свою неправоту она не любила. Я прекрасно знала эту ее особенность, а потому не ждала с ее стороны одобрений.

То, чего я действительно ждала, — это момента, когда, по ее мнению, я буду достаточно взрослой, чтобы наконец хоть что-то узнать о своем отце.

Последний наш разговор о нем состоялся прошлой осенью. На первое сентября, несмотря на то, что учителем я не являлась, школьники надарили мне ворох букетов. Часть из них я решила отвезти маме, прихватив и пару коробок конфет, полученных от учеников.

Мы пили чай в ее уютной маленькой кухне, дверь на балкон была открыта, где-то внизу галдели дети. На плите закипала турка с кофе.

— Надо тебе уходить из школы, — заявила родительница, протягивая руку, чтобы выключить конфорку.

Я нахмурилась.

— Одни бабы кругом, — сморщилась она. — Время-то идет, пора к мужскому коллективу прибиваться.

— Мне даже тридцати нет, — напомнила я. — Замуж успею.

— Я тоже так думала, — вздохнула она, сделав большой глоток кофе из своей любимой красной кружки. — И что?

Я вопросительно на нее посмотрела.

— Сижу на седьмом десятке одна-одинешенька.

— Вообще-то со мной, — я даже закашлялась.

— Спасибо тебе.

— За что? — удивилась я.

Мать встала со своего стула, подошла ко мне и крепко обняла, притянув мою голову к себе.

— Я тебя люблю, — прошептала я, а она поцеловала меня в макушку.

— Ты права, никакие мужики не сравнятся со счастьем быть матерью!

— Этого я не говорила.

— Зато я тебе говорю, — улыбнулась она.

Момент выдался подходящим, чтобы завести тему, которая волновала меня все эти годы. Мать казалась мне сейчас расслабленной и безмятежной, редкое для родительницы состояние.

— Если бы мой отец не исчез тогда, как сложилась бы наша жизнь?

— По-другому, — улыбнулась мама, не сводя взгляда с колышущейся занавески. — Но у него не было шансов!

— Объясни, — не поняла я.

— Майя, я прекрасно понимаю, что детская фантазия способна нарисовать себе картину мира, в которой было бы комфортно и безопасно существовать. Но ведь тебе уже не десять лет. Прими тот факт, что это действительно была ничего не значащая одноразовая связь между мной и малознакомым мужчиной. Или тебе было бы проще жить, веря в байку о том, что твой отец работает на золотом руднике в Южной Африке или исследует Заполярье?

— Нет, — ответила я после недолгого раздумья. — Я благодарна тебе за откровенность. Всегда была.

— Но ты мне не веришь, — ухмыльнулась мать.

Все-таки психиатра с опытом работы почти в полвека сложно было обвести вокруг пальца.

— Стараюсь, — честно призналась я. — Просто, как ты правильно заметила, мозг ребенка ищет те варианты мироздания, которые ему наиболее понятны. Чем старше я становлюсь, тем легче принимаю то, что ты рассказываешь. Но, как ты понимаешь, частичка детской мечты еще жива.

— Хочешь его найти? — догадалась мать.

Я молча кивнула.

— Это невозможно, — отрезала она и, словно прочитав мои мысли, добавила: — И не надо мучить расспросами бабушку, у нее давление!

Бабушку я давно уже не мучила никакими расспросами. Мне даже казалось, что она знает меньше, чем я. Хотя меньше, казалось бы, некуда. Потому разговоры с бабулей на тему моего отца я давно сочла бесполезными и более к ним не возвращалась.

— Ну а лет-то ему сколько было? Твой ровесник? — решилась я на еще один вопрос.

— Плюс-минус, — расплывчато ответила мама и подлила в свою кружку кофе из турки. Мне не предложила: она прекрасно знала, что ее способ приготовления для меня слишком крепкий. Я и не возражала: чай с малиновым листом, собранным летом на даче, был прекрасен. Особенно в сочетании с ореховыми конфетами, подаренными учениками. Мама тоже успела их оценить.

— Какая нежная начинка, — смакуя сладкий кусочек шоколада, проговорила она.

К теме моего зачатия мы больше не возвращались: ни в тот день, ни позже. Я окончательно убедилась, что разговоры об этом вести бесполезно: пока мама сама не решит поделиться со мной, ничего вытянуть из нее не удастся. В версию о том, что она не помнит даже имени второго родителя, я, безусловно, не верила.

Разумеется, еще в детстве я сделала вполне логичное предположение:

— Мама, я Майя Аркадьевна потому, что моего отца зовут Аркадий?

— Нет, — улыбнулась мама.

Хорошо помню тот зимний день: мы возвращались из парка, где я вдоволь накаталась с заледеневшей горки. На улице было уже темно, мороз окрасил наши щеки в алый. Пальцы в рукавичках замерзли настолько, что ледянку я сама нести не могла — ее держала мама, которая сама, я подозреваю, замерзла тогда ничуть не меньше.

— Потому что ты Арина Константиновна?

Она нахмурилась, силясь проследить детскую логику.

— Ну, «Ар» — это первые две буквы твоего имени, а «Ка» — первые две буквы отчества. Вот и получается: Ар-ка-дьевна, — произнесла я по слогам.

— Константиновна пишется через «о», — хладнокровно поправила мама и убила во мне всю непосредственность разом.

Когда я стала старше и снова вернулась к вопросу выбора моего отчества, мать объяснила это так:

— К твоему красивому имени важно было подобрать что-то созвучное, при этом оттеняющее его мягкость.

— То есть ты просто примеряла к Майе разные мужские имена? — удивилась я.

— Именно так.

Тогда я рассчитывала услышать если не какие-то подробности об отце, то хотя бы историю о ее школьной влюбленности в какого-нибудь Аркашу с веснушками и очками на пол-лица. В память о светлом юношеском чувстве она могла выбрать для меня такое отчество. Однако мне его подобрали словно курточку на весну: чтобы цвет к лицу, сидела хорошо и была с небольшим запасом — дети ведь быстро растут.

«А еще «А» — первая буква в алфавите», — хотелось мне тогда съязвить, но делать этого я не стала, отдавая себе отчет в том, чем это может кончиться.

Отношения с мамой у нас всегда были хорошими. Во многом потому, что я прекрасно знала, что можно говорить и как поступать по отношению к ней. В подавляющем большинстве случаев мне удавалось сдерживаться. С самого детства я усвоила: мама всегда права, и переубеждать ее в этом — себе дороже. Пришла я к этому пониманию методом проб и ошибок, как и любой человек. Просто несколько раньше, чем мои сверстники усваивают такие уроки. То ли потому, что мама была единственным моим родителем и все мое внимание было сосредоточено на ней, то ли я действительно не напрасно выбрала свою профессию и была поистине прирожденным психологом.

Волосы давно высохли, а я еще какое-то время стояла, внимательно разглядывая свое лицо и держа прибор в руках. Вытащив вилку из розетки, я сунула фен в ящик под раковиной.

Интересно, значит ли то, что присланный мне нотариусом адрес находится в нашем городе, что отец тоже всю мою жизнь жил где-то неподалеку? Возможно даже, что все это время мы покупали хлеб в одной булочной или ходили к одному стоматологу, не подозревая, кем приходимся друг другу.

А что, если все это чей-то розыгрыш? Не мог Ромка мне таким образом отомстить за то, что я отказалась сегодня приезжать к ним в гости и делиться с Елизаветой Степановной впечатлениями от выступления Епифана?

Я вдруг вспомнила вчерашний имейл: «Я знаю, кто убил твоего отца». Неужели и это его рук дело? В детстве мы часто разыгрывали друг друга. Правда, оно давно прошло, да и тема для шутки уж очень деликатная. Сомнительно, что брат стал бы переходить эту грань.

На всякий случай я взяла телефон и решила проверить, что находится в доме номер три по Левобережной улице. Если никакой нотариальной конторы там нет, то это точно чья-то странная выходка. Впрочем, Громов мог и не жить в нашем городе, а приехать специально для встречи со мной. В таком случае странно с его стороны сообщить адрес, но не указать точного времени встречи. Или он готов сидеть ждать меня в каком-нибудь кафе до вечера? А может быть, уверен, что я немедленно сорвусь с места и примчу.

Часы на экране телефона показывали десять часов сорок пять минут. Звонил он более получаса назад, а значит, его ожиданий я уже не оправдала, по-прежнему находясь в собственной квартире.

Я открыла приложение с картой города и вскоре убедилась, что нотариальная контора на Левобережной улице имелась и там сегодня действительно был приемный день.

Выходило, что если звонок и был чьим-то розыгрышем, то шутник основательно подготовился. Я принялась перебирать в голове всех, с кем общалась в последнее время и кому могла чем-то не угодить.

В школе были каникулы, и я не появлялась там уже пару недель. В психологическом центре последнее время я работала только с постоянными клиентами, новеньких не появлялось у меня уже около месяца. Да и большинство старых разъехались кто куда на лето.

За мою личную жизнь мама переживала не зря — с последним ухажером я рассталась еще зимой, причем по его инициативе, так что карать меня спустя полгода вроде бы было не за что. Новых пассий на горизонте пока не наблюдалось.

Мои раздумья прервал звонок. На этот раз звонил Ромка.

— Планы не поменялись? — весело поинтересовался он.

Брат, вероятно, имел в виду дела, на которые я ссылалась накануне.

— Кардинально!

— Отлично! — обрадовался Ромка. — Значит, приедешь?

— Нет, позвали тут в одно местечко…

— И все-таки предательница, — фыркнул он.

— Что за привычка перебивать?

— Молчу, — мигом присмирел мой собеседник.

— Отец объявился.

— Мой? — не понял Ромка.

Я бы на его месте тоже не сразу сообразила. История моего происхождения, точнее, мамина версия, была ему прекрасно известна.

— Мой!

— То есть как? Откуда?

— С того света!

— Опять кошмары снятся? — участливо поинтересовался брат.

Меня и правда порой донимали страшные сны, но сегодняшний звонок нотариуса был вполне реальным. Я поведала Ромке о разговоре с Громовым.

— Неужели ты до сих пор дома? — не поверил он.

Я ничего не ответила, рассудив, что молчание — знак согласия.

— Езжай, — наставительно продолжил брат. — Майя, вперед!

Будто нотариус мог исчезнуть или сбежать.

— Только тете Арине не говори!

— Почему?

Я и не собиралась звонить матери, чтобы поделиться новостью, мне просто было интересно, чем руководствуется брат, призывая не посвящать родительницу.

— Ну, знаешь… — Он осекся, но после паузы продолжил: — Я бы не стал.

— И я не стану.

— Сходи на встречу, послушай, что тебе скажут. Потом уже решишь, кому следует об этом знать, а кому нет.

— Дело говоришь! — похвалила я родственника и предложила: — Может, со мной?

— Не могу. Лиза на маникюр усвистала, я с Аришкой сижу.

Несмотря на то, что Ромка к моей матери относился с некоторой опаской, уважал безмерно. Даже дочь свою назвал Ариной. Сказал, что будет счастлив, если ребенок вырастет таким же самодостаточным и уверенным в себе, как моя мать. Видимо, потому, что этих качеств недоставало ему самому.

— Но я бы с удовольствием, — поспешил добавить он, тяжело вздохнув. — Ладно, не отвлекаю. Собирайся и поезжай! Жду звонка.

Рассудив, что ничего не потеряю, прокатившись до центра города, через десять минут я покинула квартиру.

Левобережная улица, несмотря на название, располагалась в некотором отдалении от реки и прогулочной зоны. Застроенная лет сто назад похожими друг на друга особняками со строгими фасадами, она часто попадала на фото туристов и страницы хроник, хотя никаких достопримечательностей тут не имелось.

В доме номер три со стороны улицы имелась одна-единственная дверь: распашная, дубовая. Вела она в гостиницу, которая, как мне показалось, занимала весь особняк. Недолго думая, я вошла и приблизилась к стойке регистрации, предположив, что контора арендовала одно из помещений отеля. Я ошиблась: сотрудница в голубой форменной жилетке и белоснежной рубашке подсказала, что нотариус находится во дворе.

Обойдя дом, я увидела небольшую пристройку, которая, очевидно, появилась тут не так давно, как само здание. На серой двери висела неприметная табличка: «Нотариальная контора».

Я вошла в небольшое помещение. Прямо напротив порога высилась стойка, из-за которой едва виднелась чья-то светловолосая макушка. Хозяйка блондинистой шевелюры вытянула шею и поприветствовала меня:

— Вы по записи? — уточнила она.

— Нет, но Петр Евгеньевич заверил, что будет меня ожидать.

— Майя Аркадьевна? — улыбнулась девушка, на секунду опустив глаза куда-то за стойку.

— Да.

— Присядьте, пожалуйста. Петр Евгеньевич сейчас с клиентом, но очень скоро освободится. Желаете чай или кофе?

От напитков я отказалась, устроившись на небольшом кожаном диване у окна. Одна створка была распахнута, и с улицы доносились приятный шелест клена во дворе и чириканье воробьев. Дворик выглядел ухоженным и уютным — наверняка об этом позаботились в гостинице, ведь окна доброй части номеров выходили именно сюда. Я множество раз бывала на Левобережной, но ни разу не заглядывала во дворы. Теперь мне отчего-то захотелось побродить и по остальным. Можно будет заняться этим после встречи с нотариусом. Стоило вспомнить о Громове, как дверь его кабинета распахнулась, и оттуда показался молодой мужчина в сером костюме. На меня он даже не взглянул, направившись прямиком к двери.

— До свидания, — пропела блондинка из-за стойки.

Похоже, что клиент покинул нотариуса и вскоре настанет мой черед. В подтверждение моих слов уже через минуту секретарь позвала:

— Майя Аркадьевна, прошу вас.

Она вышла из-за стойки и теперь распахивала передо мной дверь. Я поднялась с дивана, откашлялась и вошла.

Петр Евгеньевич — грузный мужчина лет шестидесяти — восседал в огромном кожаном кресле за дубовым столом, ничуть не уступавшем ему в масштабах. Блондинка указала мне на мягкий стул с высокими подлокотниками. Я устроилась напротив, а Громов, не сводя с меня взгляда, бросил блондинке короткое:

— Кофе.

Девушка бесшумно скрылась, а мужчина, опершись о столешницу, с шумом приподнялся и, отвесив короткий кивок, обратился ко мне:

— Рад снова вас приветствовать, Майя Аркадьевна.

— Взаимно, — выдавила я, толком не понимая, что готовит мне это знакомство и стоит ли радоваться.

— Как я успел сообщить, встреча наша касается завещания вашего покойного родителя.

— В моем свидетельстве о рождении указан лишь один родитель — мать, и она, хвала небесам, жива и даже относительно здорова, — упрямо напомнила я ему.

— Это не может не радовать, — улыбнулся Громов. — Однако это имело бы значение в ситуации, если бы покойный не оставил завещания. В нашем случае имеется бумага, предписывающая исполнить волю завещателя относительно вашей персоны. Соответственно, кем вы приходитесь умершему по документам — совершенно не важно. Хоть сиделкой. Таких случаев, к слову, в моей практике было не счесть. Свое состояние оставляли медсестрам, домработницам и даже няням детей.

Я внимательно слушала, силясь представить себе ситуацию, когда человек склонен поступать таким образом. Вывод пришел довольно скоро: это, должно быть, очень одинокие и несчастные люди.

Секретарь вернулась с подносом и поставила его передо мной: чашка ароматного кофе, миниатюрный сливочник и розетка с шоколадным драже. Вскоре точно такой же набор возник и на столе перед моим собеседником.

— Значит, о моем существовании он знал, — вздохнула я.

Громов осекся — в этот момент он как раз рассказывал душещипательную историю о старике, решившем одарить соседку по даче. Старушка радовалась недолго: скончалась через неделю после мужчины, и в итоге все унаследовал ее непутевый сын. Я не хотела перебивать, но слова вырвались сами собой, будто без моего участия.

— Выходит, что так, — загадочно улыбнулся Петр Евгеньевич.

— Он жил в нашем городе?

— Нет, в Красных Оврагах.

О таком населенном пункте я слышала впервые.

— Это где?

— Километров триста отсюда.

— Всегда?

— Что вы имеете в виду? — не понял Громов.

— Он всегда там жил?

— Точная биография завещателя мне неизвестна. Но последние годы — абсолютно точно.

— Ясно, — я закусила губу.

— Интересная вы особа, Майя Аркадьевна.

Я вскинула брови, а он поспешил пояснить:

— Обычно в таких случаях людям не терпится узнать, что им причитается по завещанию, а уж потом они начинают задавать вопросы. И то не всегда.

— Наверное, в тех ситуациях они на что-то претендуют или хотя бы имеют представление, кто является автором завещания. Я же вообще ничего не понимаю. Мужчина, оставивший вам бумаги, вообще может оказаться мне совершенно посторонним. Вдруг это какой-нибудь сталкер, тайно следивший за мной?

— За вами следили? — Громов подался вперед, внимательно за мной наблюдая.

— Кто знает, — деловито ответила я и взяла в руку чашку.

— Предлагаю все-таки ознакомиться с волей умершего, а потом уже строить догадки. Возможно, после оглашения завещания ваши вопросы и сомнения отпадут сами собой.

Откашлявшись, Громов поднялся с места, кресло его откатилось и шумно ударилось о стену. Мужчина прошел к сейфу, открыл его и извлек на свет большой конверт из плотной бумаги. Вернувшись на свое место, он провел рукой по вороту рубашки. Как по волшебству в кабинете вновь появилась блондинка. И не одна. Петр Евгеньевич объяснил о необходимости присутствия свидетелей. Затем он долго и неуклюже вскрывал конверты и зачитывал волю того, кого неуклонно называл моим отцом.

— Значит, Аркадий, — произнесла я в задумчивости, когда мы вновь остались в кабинете одни.

— Что, простите?

— Его звали Аркадий, — пришлось мне повторить.

Громов смотрел на меня и, кажется, снова размышлял, почему я задаю странные вопросы, неочевидные в такой ситуации.

— Иванов Аркадий Александрович, — медленно повторил нотариус.

Я кивнула, непонятно с чем соглашаясь. На самом деле все мои мысли были о матери. Теперь я еще больше сомневалась в том, что мое отчество было выбрано ею едва ли не случайно, и еще меньше в том, что завещание оставил посторонний человек. Точнее, номинально умерший действительно был мне фактически чужим. Мы никогда не встречались, я ничего не знала о нем до сегодняшнего дня и, признаться, давно не рассчитывала разжиться хоть какими-то сведениями.

Вся эта информация обрушилась на меня потоком, и я хваталась то за один факт, то за другой, не зная толком, на чем следовало задержать внимание.

Аркадий Александрович, живший в Красных Оврагах, прекрасно знал о существовании у него дочери. Более того, счел меня достойной стать его наследницей. Должно быть, чувствовал за собой вину за то, что не принимал участия в моем воспитании.

— Значит, он знал, где я живу, раз обратился именно к вам, а не к нотариусу поближе к месту своего проживания, — вслух размышляла я.

По моему мнению, если Иванов поступил таким образом, он точно знал, где меня следует искать.

Громов молчал, внимательно за мной наблюдая. Удивительно, что он еще не попросил меня удалиться, ведь процедура оглашения завещания была окончена.

— Вы были с ним знакомы? — догадалась я.

— Немного, — не стал отрицать Петр Евгеньевич.

— И как давно он знал о моем существовании?

— Наше знакомство с Аркадием Александровичем нельзя было назвать настолько близким, чтобы он делился со мной подробностями своей личной жизни. Мне кажется, ваши вопросы можно будет задать его родственникам, если вы решите поехать на похороны или просто их навестить…

— Похороны? — перебила я.

— Ну да. Аркадий Александрович будет погребен по православным канонам…

Нотариус продолжал говорить, а я не могла поверить в услышанное. Отчего-то мне казалось, что с момента смерти Иванова прошло уже достаточно много времени. Теперь же оказалось, что у меня есть шанс увидеть отца, пусть и в гробу, но все же.

— Его убили? — откашлявшись, спросила я, невольно вспомнив вчерашнее послание.

— Кажется, он умер от сердечной недостаточности. Опять же, лучше осведомиться на месте. Похороны состоятся завтра. У меня есть вся необходимая информация, могу ее вам направить.

— Будьте добры, — кивнула я, поднимаясь.

Ноги вдруг показались чугунными, тело отказывалось подчиняться.

Уже на пороге, взявшись за ручку двери, я резко развернулась и сделала несколько шагов в сторону стола.

— Майя Аркадьевна, с вами все в порядке? — забеспокоился Громов.

— Петр Евгеньевич, я правда не думала, что когда-нибудь узнаю хоть что-то о собственном отце. Кем он был, можете сказать? Хоть что-то, — умоляла я.

— Порядочным человеком.

Я выжидательно смотрела на него, не собираясь сдаваться.

— Аркадий Александрович был талантливым доктором, более того — настоящим альтруистом. Собирался развивать медицину в регионе, строить реабилитационный центр в Красных Оврагах. Жаль, что его плану не суждено реализоваться.

— Ну, может быть, его задумку воплотит кто-то другой.

— Очень в этом сомневаюсь, Майя Аркадьевна, слишком много сложностей, которых любой другой просто испугается.

— Большое вам человеческое спасибо, что поделились. Всю сознательную жизнь я считала, что мое отчество — плод маминой фантазии, а имя моего родителя она не помнит. После их случайной связи он исчез и ничегошеньки обо мне не знает. Теперь же оказывается, что Аркадий Иванов прекрасно знал о моем существовании все эти годы… — я осеклась. — Или?

— Что? — не понял Громов.

— Или о том, что у него есть дочь, он узнал не так давно?

— Все же вам лучше поговорить с его родственниками, — виновато улыбнулся Петр Евгеньевич.

— Или со своими, — усмехнулась я и направилась к двери.

Солнце слепило, и я пожалела, что не взяла с собой из машины солнцезащитные очки. Я прошла до конца Левобережной улицы, глядя исключительно себе под ноги: во-первых, от новостей меня слегка покачивало, а во-вторых, так глаза хоть немного спасались от яркого света. В руке я крепко сжимала телефон. Мне ужасно хотелось позвонить матери и призвать ее к ответу. Но Ромка был прав: не стоит родительнице знать о происходящем. По крайней мере, пока.

Зная ее, я почти не сомневалась: она все это время была в курсе того, кто мой отец и где он находится. Вопрос только в том, как Иванов узнал о моем существовании. Было ему это известно с самого начала или он искал меня долгие годы? А может быть, мать в какой-то момент сама нарисовалась с этой замечательной новостью? Вот только зачем? Просить пособия на мое содержание? Но мы и так не бедствовали. Впрочем, денег, как известно, много никогда не бывает.

К тому же, если отец участвовал в моей жизни финансово, к чему оставлять мне что-то по завещанию? Он и так вносил свою лепту. Громов сказал, что родственники у него имелись. Логичнее было бы оставить все им.

Однако более всего меня занимал другой вопрос. Если Иванов знал обо мне, почему не связался? Неужели ему не хотелось познакомиться с собственной дочерью? Хотя, возможно, у него семеро по лавкам в этих его Красных Оврагах. Тогда снова непонятно, зачем завещать что-то мне, когда можно оставить это детям, которые являются его отпрысками на законном основании. Впрочем, им может достаться куда больше, чем то, что отписано мне. Вдруг он мультимиллиардер?

Телефон в сумочке разрывался, и я решила-таки извлечь его на свет. Звонил, конечно же, Ромка.

— Ну что? — просипел он в трубку.

— Лиза вернулась? — ответила я вопросом на вопрос.

— Ага.

— Сможешь спуститься кофе попить в пекарне на первом этаже вашего дома?

Повисло молчание, только частое дыхание братца не позволяло забыть, что он все еще на проводе.

— Ясно. Благоверная находится где-то рядом, и при ней ты не можешь озвучить, что так далеко она тебя не отпустит!

— Лиза готовит сборную солянку, можешь купить свежего хлеба по пути?

— Все понятно. Я приезжаю на обед, и это, похоже, единственная возможность поговорить с собственным братом.

— Я тоже тебя люблю.

К тому моменту я успела отойти довольно далеко от нотариальной конторы. Хотела было отправиться к брату пешком — отсюда было минут пятнадцать ходьбы до их дома, но вспомнила, что приехала на машине, которую нежелательно было надолго бросать в центре города. Развернувшись на пятках, я зашагала в обратном направлении, туда, где оставила автомобиль.

Уже достигнув нужного подъезда, я вспомнила о хлебе, который просил захватить братец, и отправилась в пекарню. А ведь могли бы спокойно попить здесь кофе, если бы Ромка не был таким подкаблучником.

— М-м, ржаной, теплый еще! — обрадовалась Лиза, забирая у меня бумажный пакет.

Ромка с Аришей на руках появился из гостиной.

— Привет, Маюша! — Брат взял руку дочери и помахал мне в знак приветствия.

— Муж сказал, тебя сегодня не ждать, но хорошо, что выбралась! — Лизавета Степановна была после маникюра в приподнятом настроении.

Она устремилась в кухню, и я следом за ней.

— Спасибо за билеты в филармонию, мы чудесно провели время! — поспешила я поблагодарить хозяйку.

— Ну ничего, скоро и я смогу выбраться в свет. — Лиза легонько хлопнула себя по пышной груди.

— Кстати, не знала, что Епифан такой красавец! — заявила я, пользуясь тем, что в кухне мы пока были вдвоем.

— Жаль, что к внешности ум не прилагается…

— У него с этим проблемы? — удивилась я.

— А ты как думаешь? Такую женщину упустил!

Все-таки самооценке Елизаветы Степановны можно было позавидовать.

— Ну, талантом бог точно не обделил, — резюмировала я.

В дверях возник Ромка. Он усадил Аришу в детский стульчик, а сам устроился за столом, явно давая понять, что пришло время обеда. Лиза разлила суп по тарелкам, поставила на стол сметану и дольки лимона на блюдце, а я помогла нарезать принесенный хлеб.

— Жаль, что у меня в доме такой пекарни нет, — сетовала я, наслаждаясь хрустом румяной корочки.

— Радуйся! Было бы у тебя такое заведение под боком, давно перестала бы в джинсы помещаться! — фыркнула Лиза.

— У нас в роду по женской линии никто к полноте не склонен, — вступился за меня Ромка.

— То-то и видно, что все в мужскую ушло. — Лизавета Степановна выразительно посмотрела на Ромкино пузо, обтянутое полосатой футболкой.

В солянке жена брата знала толк. Мы с удовольствием съели по тарелке, а кто-то даже две. Ариша с любопытством наблюдала за нами. Ей досталось пюре из индейки и кабачка, которым Ромка успевал кормить дочь параллельно со своей трапезой. Аппетит у девчушки был явно в отца. Она принялась кукситься, давая понять, что не отказалась бы от добавки.

— Ладно, — сдалась Лиза. — Пойдем за десертом.

Она вынула дочь из стульчика и отправилась в спальню.

— Ох уж это грудное вскармливание, — улыбнулась я брату.

— Ага, нам не понять! — хохотнул он в ответ, провожая своих девчонок взглядом.

Как только Ромка убедился, что нас никто не слышит, он придвинул свой табурет вплотную ко мне и шепотом спросил:

— Ну что там?

Он с такой опаской косился на дверь, что я не удержалась от колкости:

— Коридор.

— Майя, не вредничай, — протянул брат.

— Там если и не мой родитель, то человек невероятной щедрости. Завещал мне квартиру в Москве и счет в банке.

— На какую сумму?

— Пока не знаю.

— А квартира большая?

— У меня пока только адрес есть.

— Диктуй. — Ромка вынул телефон из кармана и с готовностью занес пальцы над экраном.

Я назвала ему улицу, и вскоре он констатировал:

— Район отличный, центр, и дом, кажется, сталинка. Думаю, минимум две комнаты. Хотя тебе и одной за глаза. Всяко лучше, чем снимать, как ты сейчас.

— Жилье-то в Москве, — напомнила я.

— Ну и что тебя тут держит? — удивился Ромка. — Кроме меня, разумеется?

Вопрос он задал настолько хороший, что я даже не сразу нашлась, что ответить.

— Я подумаю над твоим предложением, — усмехнулась я. — Для начала надо вступить в наследство.

— И проверить, сколько там денег на счету. Вдруг столько, что еще на одну квартиру хватит!

— Зачем мне две?

— Ну тачку себе поприличнее купишь!

— На Мальдивы полечу, — мечтательно изрекла я. — А то принца, который такую опцию предложит, на горизонте пока не видно.

— Тоже вариант. Может, там его и встретишь.

— Размечтались мы с тобой, а там небось денег на пару кило гречки.

— Интрига, — радостно подытожил брат. — И крупа, кстати, дорожает.

— Завтра похороны, мой щедрый родитель совсем недавно преставился, как оказалось.

— Вот как! Он что, в нашем городе помер?

— И помер, и жил в другом. Красные Овраги называется, слышал о таком?

Мы не заметили, как в кухне появилась Лиза. Ариши с ней не было.

— Уснула, — объяснила она и поспешила раздать указания: — Ром, чаю сделай и конфеты достань.

Родственник тяжело вздохнул и поднялся.

— А что там, в Красных Оврагах?

— Так говоришь, будто что-то о них знаешь.

— Слыхала, — кивнула Лизавета Степановна.

Мы с Ромкой переглянулись. Для него, как и для меня, название оказалось новым.

— Епифан оттуда родом, — пояснила она.

— Из Оврагов?

— Пф, — фыркнула Лиза. — Из областного центра, разумеется! Но в Красных Оврагах мы бывали. У него там родственники вроде. С ними, к счастью, встретиться не довелось.

Почему Елизавета не сожалела о несостоявшемся знакомстве, я догадывалась. Далеко не всем она нравилась с первого взгляда, к Лизе нужно было привыкнуть. А ну как напели бы о ней благоверному, впечатлившись встречей с нашей красавицей.

— Там есть что-то интересное? — удивилась я.

— Не особенно, просто живописный маленький городок с несколькими самобытными музеями. Есть, например, музей скрипки.

— Теперь понятно, что вас там интересовало, — хмыкнул Ромка, разливая чай.

Прямо передо мной он поставил вазочку с шоколадными конфетами.

— Нам нельзя, ешь, — кивнула в сторону сладостей Лиза и, видя мое замешательство, пояснила: — Я кормлю, а Ромка на диете.

— Давно? — удивилась я, вспомнив вчерашние бутерброды с салями в буфете — не самый диетический рацион.

— С сегодняшнего дня, — гордо заявил он.

— Так что ты про Красные Овраги рассказывала? — напомнила Лиза свой вопрос.

Я взяла конфету в золотистой обертке и принялась неторопливо разворачивать. Если маме знать о появлении в моей жизни отца пока не следовало, жену брата вполне можно было посвятить в события сегодняшнего дня без лишних подробностей.

— Отец мой нарисовался.

— Там?

— Да, завтра похороны.

— Кого? — не поняла Елизавета Степановна.

— Его! — отрезал Ромка.

— Ничего не поняла…

— Да я пока тоже, — призналась я. — Даже уверенности в том, что покойный — действительно мой отец, нет.

— Так надо выяснить! Ты собираешься ехать?

— Еще не решила.

— Что тут думать? — удивилась Лиза. — Села в машину — и вперед, если билетов на поезд нет.

— А туда от нас можно на поезде?

— Кажется, только с пересадкой. На машине часов за пять доберешься. Похороны утром?

— В десять, — кивнула я.

— Значит, пора выдвигаться! Чтобы засветло доехать. Там, кстати, гостиница вполне приличная есть. Сейчас посмотрю, может, номер телефона сохранился.

Лиза вышла из кухни за смартфоном, а вернувшись через пару минут, доложила:

— Забронировала тебе номер. Последний, между прочим! Повезло. Лето, туристы в какие только глубинки не забираются!

— Правильно, ради музея скрипок можно и пять тысяч километров преодолеть! — не удержался Ромка, за что удостоился укоризненного взгляда.

— Поедешь? — обратился он ко мне.

— Поедет, — ответила за меня Лиза.

Я поднялась, поблагодарила за обед и побрела к двери.

— Даже не сомневайся, — наставляла меня родственница. — Столько лет ты жила в неведении. Теперь тебе наконец выпал шанс…

— Познакомиться! — вставил Ромка.

— Совсем, что ли? — возмутилась она, крутя пальцем у виска.

— С родней, — принялся он оправдываться. — Хоронить ведь его кто-то будет!

— Держи в курсе, — попросила Лиза.

Ромка вызвался меня проводить.

— Ты мне вчера имейл не отправлял? — поинтересовалась я сразу же, как только мы оказались на улице.

— С чего бы? — удивился он. — У меня что, номера твоего нет?

Я рассказала ему о вчерашнем послании.

— Фантастика! — подивился он. — И кто его убил?

— Во-первых, я тебе дословно передала все, что содержалось в письме, а во-вторых, я вообще не думаю, что это как-то связано.

— Для совпадения — это слишком! Сперва письмо, а на следующий день завещание. Нет, Майя, я уверен, письмо было адресовано тебе. Знаешь что, Лизу не слушай: наследство получила и сиди себе тихо. Зачем тебе эти похороны? Может, он вообще бандитом был.

— Врачом и меценатом, — пояснила я. — Еще и порядочным человеком, если верить нотариусу.

— Ага, а ребенка бросил, — обиделся он за меня.

— Зная мою мать, еще неясно, кто кого бросил, — возразила я.

— Хороших людей, если он действительно был таким, не любят. Вокруг них вечно всякая шваль ошивается. Не удивительно, что его укокошили.

— По информации нотариуса, он сам преставился: проблемы с сердцем. Все-таки вчерашнее письмо либо банальный спам, либо чья-то злая шутка.

— Вот что, Майя, дуй домой и думай, как московскую квартиру обставлять будешь. Нечего тебе в этих Красных Оврагах делать.

— А как же музей скрипки? — отшутилась я.

— Думал, музыкой ты вчера сполна успела насладиться.

Я села в машину и уставилась на руль. Ничего примечательного в нем не было. Просто пыталась прикинуть: готова ли я прямо сейчас сорваться в другой город, чтобы проводить в последний путь человека, с которым даже не была знакома.

— Надо домой за вещами заехать, — пробормотала я вслух.

Кажется, решение было принято.

Когда на шоссе я наконец увидела указатель на Красные Овраги, было уже темно. Дорога шла под горку, выходит, не зря название местечка связано с оврагами. В темноте красоты пейзажа оценить было сложновато, но что-то мне подсказывало, что слово «красный» было употреблено в значении «красивый».

В городке тускло горели фонари — на электричестве тут, кажется, экономили. Я ехала по широкой главной улице, по тротуарам неспешно прогуливалась молодежь. Наконец на крохотной площади я увидела двухэтажное здание, на крыше которого горела надпись: «Гостиница». Буквы были такими огромными, будто предназначались для какой-нибудь высотки и совершенно случайно оказались здесь. А что, возможно и такое. Продают же подержанные вещи, почему бы не предложить бывшую в использовании вывеску?

Я крутила головой, прикидывая, где можно оставить машину. Площадь являлась пешеходной зоной, по центру стоял фонтан. Воды, впрочем, в нем не было: возможно, водные ресурсы экономили здесь даже больше, чем электричество. Помимо гостиницы, тут стояли Дом культуры и здание администрации города, над которым реяли флаги: нашей страны, области и еще какой-то, доселе мной невиданный. Вероятно, у Красных Оврагов был свой герб.

Не придумав ничего лучше, я оставила машину на одной из улиц, примыкающих к главной, и отправилась к гостинице, прихватив из багажника небольшой чемоданчик.

Вход в здание удалось найти не сразу — на площадь попросту не выходила ни одна дверь. В торце я обнаружила лишь пожарный выход, а вот во дворе меня ждали сразу два открытия. Во-первых, попадать внутрь постояльцам надлежало именно отсюда, во-вторых, здесь имелась парковка для автомобилей.

Бросив взгляд на чемоданчик, я решила все-таки сначала зарегистрироваться, а потом уже перегнать сюда машину.

В небольшом холле стояла мягкая мебель и журнальный столик. На нем веером были разложены буклеты о достопримечательностях города и рекламные брошюры. Я тут же заметила скрипку на одной из них и улыбнулась, вспомнив цель визита сюда Лизы и Епифана.

Бархатные шторы изумрудного цвета были изящно собраны бантами, тюль в мелкий горошек добавлял помещению уюта. На стойке регистрации стояла ваза с букетом желтых хризантем. Я приблизилась и убедилась, что цветы настоящие. Для столь небольшого городишки гостиница выглядела вполне прилично.

Администратор отсутствовал, и я нажала кнопку звонка, что имелся на стойке, трель эхом раздалась по помещению, и в ту же секунду дверь, покрашенная в цвет стены, отворилась и за стойкой нарисовалась миниатюрная девушка с темными вьющимися волосами.

— Добрый вечер, — поздоровалась я и протянула паспорт.

— Вижу вашу бронь, — улыбнулась она. — Люкс на втором этаже.

Вот это да! Елизавета не предупредила меня, что последний свободный номер на этот вечер был не обыкновенным стандартом. Впрочем, когда девушка озвучила стоимость, я с облегчением выдохнула: цены тут не кусались. Комнату по такой цене я вполне могла себе позволить на одну ночь. Задерживаться тут дольше я не собиралась.

Поднявшись на второй этаж, который был тут последним, я прошла в самый конец коридора и открыла дверь ключом, который получила на стойке. Люкс оказался просторным: огромная кровать, застеленная бледно-зеленым покрывалом в цвет штор, два кресла и круглый журнальный столик с графином и стаканами на подносе. Оба окна выходили на площадь.

Я открыла чемодан и достала черные брюки и рубашку, которые захватила для завтрашнего мероприятия. К счастью, вешалка в платяном шкафу, что громоздился у входа, для них нашлась.

Прихватив ключ от машины, я спустилась на первый этаж. Заручившись одобрением администратора на парковку машины, а также подробной инструкцией, как попасть к гостинице со двора, я спросила:

— Рождественская церковь далеко отсюда?

— У нас тут все недалеко, — улыбнулась девушка. — Минут за семь доберетесь. Пересечете площадь, свернете направо и по прямой. Мимо не пройдете. Только, боюсь, сегодня она уже закрыта.

— Я завтрашний день планирую.

Поблагодарив сотрудницу, я отправилась к машине. Миновав площадь, я не стала сворачивать туда, где недавно оставила автомобиль, вместо этого продолжила идти по главной улице. Совсем скоро над макушками деревьев и крышами домов начали вырастать купола: медные, с темным отливом, который появляется от времени. Для них в городской администрации даже не пожалели подсветки. Должно быть, храм был одной из местных достопримечательностей.

Дойдя до церкви, я направилась ко входу. Рядом стоял небольшой информационный щит. Я рассчитывала узнать что-то об истории храма, но увидела только расписание богослужений на ближайшие две недели.

Литургия начиналась в восемь утра, значит, прощание с Ивановым пройдет сразу после нее. Я постояла у порога еще несколько минут, разглядывая массивные двери, и только потом направилась к машине.

Когда автомобиль был отогнан во двор, а я сама улеглась в постель, накатило волнение, такое, которое приходит перед экзаменом, собеседованием или важным разговором, от которого зависит больше, чем хочется признать. Казалось бы, мне не о чем беспокоиться. И все же, появление в моей жизни отца, пусть и посмертное, не на шутку меня озадачило.

Я смотрела в сторону окна, которое успела занавесить на ночь, и пыталась представить себе завтрашний день в деталях. Мысленно я уже покидала кладбище, ощущая под ногами вязкую почву, когда позвонила мама.

Ее интересовало, стоит ли ждать меня на даче. Я быстро сочинила что-то неубедительное: про занятость, срочные дела, планы, — и, не желая вдаваться в несуществующие подробности, поспешно попрощалась. Однако, едва палец нажал на отбой, меня охватило беспокойство: а что, если мама тоже хотела бы проводить моего отца в последний путь? Может быть, для нее это тоже что-то значит? Возможно, следовало сказать ей правду о том, где я нахожусь и по какому поводу.

С другой стороны, она сама все эти годы внушала мне, что нерадивый папаша — чужой ей человек, имени которого она даже не помнит. Тогда совершенно нет повода думать, что прощание с ним ей может быть важно.

Однако если предположить, что о моем появлении на свет он узнал именно от нее и они сохраняли общение все эти годы, то как будто бы они становятся друг другу не такими уж и чужими. Но откуда об этом знать мне? Ни он, ни она не потрудились поставить меня в известность о своем общении. В таком случае какой с меня может быть спрос?

Занятая размышлениями о маме, я отвлеклась от попыток представить грядущий день, а вскоре и вовсе заснула.

Будильник разбудил меня в восемь, и я отправилась в душ. Там, под струями теплой воды, непрошеные мысли вернулись вновь. Я понятия не имела, кто соберется на похоронах Иванова. О каких таких родственниках упоминал нотариус, тоже не удосужилась спросить. Тем более не знала, известно ли им о моем существовании.

Когда эта мысль окончательно прорезалась через утреннюю апатию, меня охватила настоящая паника: я ведь совсем не подготовилась к предстоящему мероприятию. Хотят ли меня там видеть? Должна ли я буду выразить соболезнования, представиться?

Спешно вытершись потускневшим от многочисленных стирок полотенцем, я бросилась к телефону и только тогда сообразила, что общение со мной утром выходного дня вряд ли входит в планы Громова. Да и вообще, человек, вероятнее всего, еще спит. Проверять я не стала, лишь снова принялась корить себя за то, что, ошарашенная новостями, совсем не потрудилась узнать детали. С другой стороны, Петр Евгеньевич подчеркнул, что с Ивановым они были едва знакомы. Никакой гарантии, что он смог бы внести ясность, не было.

В стоимость номера входил завтрак, администратор даже предлагала мне организовать его с доставкой в номер — это входило в стоимость люкса, но вчера я от этой опции отказалась. Сегодня я и вовсе думала, что могу не завтракать в принципе. Напомнив себе, что последний раз на похоронах я была лет двадцать назад, когда не стало дедушки, и все это казалось ритуалом взрослых, совершенно непонятно, как для меня пройдет это мероприятие, я приняла-таки решение спуститься и перекусить. Не хватало еще свалиться в обморок в присутствии незнакомых людей: никакой уверенности, что успеют поймать. Не лучший способ заявить о себе на похоронах.

Двери, ведущие в кафе, располагались рядом со стойкой администратора. Сейчас они были распахнуты, заманивая гостей ароматами кофе и сдобы. Постояльцы заняли почти все имевшиеся там места. Не найдя свободного столика, я принялась было выискивать, к кому можно было бы ненавязчиво подсесть, когда молодая женщина в деловом костюме поднялась и направилась к выходу.

Мне стало любопытно, по какому такому делу она могла приехать в Красные Овраги. Еще и в выходной. Пожалуй, дама могла быть из местной администрации и просто заглянуть сюда на завтрак, но все же было в ней что-то не отсюда: строгость не в духе провинции.

На столике стояло меню в пластиковой подставке. Мне надлежало выбрать основное блюдо, закуску и напиток. Я попросила кофе, творожную запеканку и сезонные фрукты. Последними оказалась одинокая слива — именно ее официант торжественно вынес вместе с заказом.

Не без труда расправившись с завтраком — аппетит, кажется, надолго меня покинул, я вернулась в номер. Не торопясь облачилась в приготовленный наряд, сунула в сумку серый шифоновый шарф, самый мрачный из тех, что я сумела обнаружить дома, прихватила чемодан и вышла из номера.

Я понятия не имела, какая продолжительность у подобных мероприятий, и решила, что разумнее будет сразу сдать ключи от номера, а вещи забросить в багажник. Добираться до церкви я планировала пешком, повторив вчерашний маршрут.

До начала церемонии оставалось еще пятнадцать минут, а у входа уже собрались люди, рассредоточившись небольшими группами. Все они были в темном, из чего я сделала вывод, что это не просто прихожане храма. Более того, в руках у них были цветы. Я едва удержалась, чтобы не хлопнуть себя по лбу. Ну и как я успею купить хотя бы самые простые гвоздики, когда времени остается в обрез? Знать бы еще, где искать цветочный магазин. Логичнее всего было бы поинтересоваться его местонахождением у кого-то из собравшихся, но привлекать к себе внимание мне не хотелось.

Я вернулась на дорогу и принялась вертеть головой. Ничего похожего на цветочную лавку в поле моего зрения не наблюдалось. Зато через дорогу имелся круглосуточный продуктовый магазин.

Продавщица, отпустив покупателя, принялась объяснять мне, где можно купить цветы. Флористикой в городке явно не увлекались. Она смогла вспомнить две цветочные лавки, но обе находились отсюда на приличном отдалении. Я рисковала опоздать.

— Не успею, — вздохнула я.

— Ты на похороны, что ли? — догадалась она, внимательно меня оглядев.

— Да.

— Так, слушай внимательно, — она облокотилась о прилавок. — Сейчас выходишь и направо, за соседний дом свернешь, узкую улочку увидишь. Там частный сектор начинается. Тебе тридцатый дом нужен, синий такой, ставни резные у него, не пропустишь. Покричи Зинаиду Васильевну. Срежет она тебе пару роз. Скажи, Манька попросила. Манька — это я, — пояснила женщина.

Не зная, как благодарить свою спасительницу, я поспешила на поиски. Нужный дом оказался совсем рядом. Резные ставни действительно привлекали к себе внимание. На широких воротах краской было выведено: «Сдаю комнату». Прямо под ними лежал черный кот и внимательно за мной наблюдал.

Я громко позвала хозяйку, и уже через секунду створка ворот со скрипом открылась:

— Чего орешь на всю Ивановскую? — возмутилась Зинаида Васильевна. — Тут я, цветы поливаю.

— Я от Маньки, — затараторила я. — Как раз они и нужны.

— Какие ей?

— Любые, — не стала я привередничать. — Можно розы.

Хозяйка с прищуром на меня посмотрела, будто собиралась приняться за мой портрет.

— И почто Маньке цветы? Козлу своему за пазуху сунуть? Тогда пошипастее выберу. Обожди.

Зинаида Васильевна скрылась за воротами. Кажется, к благоверному продавщицы из продуктового у старушки имелись претензии. За время ее отсутствия я нашла в сумке немного наличности и сунула женщине, когда она возникла снова с охапкой роз.

— Желтые, к разлуке! — ехидно улыбнулась она.

Я протянула хозяйке деньги, рассыпаясь в благодарностях, а она только фыркнула:

— С ума сошла? Для благого дела ничего не жалко.

Гадая, шутила старушка или всерьез считала, что Манька собирается оприходовать счастливчика букетом роз, я поспешила обратно к храму.

Возможно, желтый и был удачным выбором для разлучения пары, но вот у тех, кто собрался возле церкви, цветы были преимущественно красного цвета. Впрочем, в таких обстоятельствах выбирать мне не приходилось.

У входа в храм громоздились венки, и прямо сейчас трое представительных мужчин в дорогих костюмах несли еще один — огромный, украшенный красно-белыми розами и черной лентой.

— «От администрации. Скорбим», — зачитала надпись на ней стоящая рядом женщина и обратилась к своему спутнику: — Скорбят они, как же! Ироды!

Тому, что жительница городка недолюбливала власть имущих, я нисколько не удивилась.

Когда собравшиеся принялись заходить в церковь, я поспешила следом, стараясь не отставать. Справа от входа я сразу увидела гроб и толпящихся возле него людей. Здесь уже было человек сорок, не меньше. Вскоре, когда все с улицы переместились сюда, стало понятно, что проститься с покойным решили многие. Хотя, возможно, в таких небольших городках принято хоронить всем миром. Кто знает, может, через пару минут сюда и Манька из магазина напротив прибежит с пакетом семечек и неподдельным сочувствием.

Наконец появился священник с длинной седой бородой, толпа почтительно расступилась. С того места, где я стояла, покойника было не разглядеть, а любопытство распирало. Сравнивать себя с мертвецом — затея так себе, но очень уж хотелось убедиться, что похожа я вовсе не на деда.

Собрав волю в кулак, я уставилась на пламя свечи, которую держала перед собой. Получалось из рук вон плохо, но со стороны, должно быть, выглядело почти благочестиво. Я все равно то и дело крутила головой, пытаясь понять, кто из присутствующих может являться мне родней.

Старушка, стоящая сейчас ближе всех к гробу? Или молодая девушка с упрямой каштановой челкой, выбивающейся из-под платка? А может быть, высокая полная женщина рядом с ней? Уж очень надрывно она рыдает. Так, что еще одной даме приходится поддерживать ее равновесие. Причем та чуть ли не вдвое меньше плачущей. А что, если миниатюрная женщина в длинном платье и есть моя родственница? Да, чисто внешне она не кажется настолько уж убитой горем, но неизвестно, что творится у нее внутри. Возможно, по сравнению с ее страданиями рыдания грузной дамы — цветочки.

Взгляд мой внезапно остановился еще на одной женщине. Лицо показалось мне знакомым. Светлые волосы собраны в строгий пучок, поверх накинута широкая кружевная лента, черный деловой костюм, серая шелковая рубашка: кажется, дорогая. Точно! Именно ее столик я заняла сегодня за завтраком в гостинице. Женщина как раз удачно закончила трапезу к моему приходу. Выходит, в администрации она вовсе не работала, а сюда приехала, как и я, на похороны, остановившись в единственной гостинице.

Если бы блондинка была родственницей умершего, наверняка место для постоя нашлось бы у близких Иванова. Однако она, как и я, ночевала в отеле. Я надолго задержала на ней внимание, вероятно, чувствуя, что мы находимся в похожем положении. А что, если она тоже его дочь, совсем недавно, как и я, узнавшая о существовании родителя? Приехала сюда издалека и теперь мучается сомнениями, правильно ли сделала.

Надо сказать, что незнакомка не выглядела неуверенной или любопытной. Держалась спокойно и внимательно следила за происходящим на отпевании. Люди вокруг ее интересовали мало, как, собственно, и покойный. В его сторону она совсем не смотрела.

— Скоро надо будет подходить к гробу и прощаться с Аркадием Александровичем, — шепнула женщина девочке лет двенадцати на вид, которая стояла слева от меня.

— Это как?

Та наклонилась к самому уху подростка, ответа я расслышать не могла. Девочка лишь кивнула.

Значит, совсем скоро я его увижу. Волнение охватило меня. Надо постараться разглядеть Иванова. Может быть, приготовить телефон? Незнакомая девица, фотографирующая покойника, точно привлечет лишнее внимание. Пожалуй, от этой идеи следовало отказаться.

Не знаю, почему я переживала и чего, собственно, ожидала: что при приближении к покойному небеса разверзнутся? Иванов оказался седовласым мужчиной с завидной шевелюрой, какой цвет она имела в более ранние годы его жизни, сказать было решительно невозможно. Глаза, как подобает в подобных случаях, были прикрыты, так что с их цветом тоже вышла незадача. Рост определить было и вовсе невозможно. С уверенностью можно было заключить одно: мужчина был довольно субтильным. В общем, никакого заметного сходства с собой я разглядеть не успела.

Задерживаться у гроба надолго не было никакого желания, тем более что к нему тянулась вереница из присутствующих, нетерпеливо подталкивающих сзади. Не успела я отойти от покойника, как в локоть мне вцепилась чья-то рука. Я обернулась и узнала женщину, которая во время отпевания стояла рядом со мной в компании девочки-подростка.

— Поди помоги Алиске, — начала она, продолжая держать мою руку, словно я могла сбежать. — Она вон на улицу пошла. Там сейчас Вовка подъедет. Ну, объяснят тебе.

Женщина отпустила мой локоть и тут же легонько подтолкнула меня промеж лопаток в направлении выхода. Не поняв толком, как на это реагировать, я сочла за благо послушаться и вскоре приближалась к подростку. Она стояла метрах в двадцати на тротуаре у центральной улицы.

Подойдя вплотную, я обратилась к девочке:

— Алиса, мне сказали, тебе помощь нужна.

— Сейчас Вовка компот подвезет, надо в автобус перетащить, — она указала на стоящий неподалеку транспорт.

Я прикинула, что автобус рассчитан человек на пятьдесят и примерно столько же литров напитка.

— А сам Вовка, что, без рук? — возмутилась я.

— Ты что? Он и так с поля подорвался.

Прежде чем я успела переработать информацию, на горизонте появился синий трактор. Очевидно, именно Вовка на нем и приближался.

— И угораздило вас компот забыть, — тарахтел он в унисон с двигателем своего транспортного средства. — Начальство узнает, что я отъехал, прибьет! Будет на одного покойника больше, а компота-то не останется!

Он продолжал возмущаться, не забывая доставать из кабины коробки и пакеты с трехлитровыми банками.

— Все, — констатировал он, потирая ладони, и был таков.

Алиса, кажется, впервые внимательно на меня посмотрела.

— Не могла она, что ли, мужика на помощь прислать, — покачала головой девчонка, сочтя мою кандидатуру не слишком подходящей для переноса банок.

Я, в общем-то, девочку полностью поддерживала. Однако следовало признать, что с молодыми мужчинами в храме было туго. Навскидку мне удалось вспомнить всего пару парней до тридцати.

Переглянувшись, мы вдвоем подняли с тротуара самую большую коробку и отправились вперед. Вскоре весь компот был успешно доставлен к автобусу, и наша небольшая миссия завершилась.

Алиса отряхнула руки и спросила, глядя на меня с прищуром:

— А ты кто?

Своевременным этот вопрос назвать было никак нельзя.

— Майя, — представилась я.

Как ни странно, такой ответ девочку вполне устроил. По крайней мере, ничего уточнять она не стала, решив, по всей видимости, что раз меня прислали на помощь, то я из своих. Алиса предложила:

— Пойдем, в автобусе подождем, нормальные места займем.

Я послушно вошла в салон вместе с ней.

— Не видела тебя раньше, — спокойно сказала она, когда мы устроились на сиденье напротив открытой двери.

— А ты часто по сторонам смотришь? — усмехнулась я, вспоминая себя в ее возрасте.

— Не особо.

— Вот и я в твои годы взрослыми не очень интересовалась.

— А сколько, ты думаешь, мне лет?

— Лет двенадцать? — озвучила я то, что пришло мне в голову, когда я увидела Алису в церкви.

— Семнадцать так-то, — усмехнулась она. — Просто ростом не вышла, ну и мать краситься запретила. Сказала, нельзя на похороны размалеванной идти. Много она понимает!

Я машинально коснулась пальцами своих подкрашенных ресниц. Оставалось надеяться, что никто не заметит. Плакать я не собиралась, так что шансы остаться без замечаний на этот счет были велики.

— Честно говоря, я тут почти никого не знаю, — солгала я.

Правда заключалась в том, что Алиса была единственным знакомым мне здесь человеком.

— Ну Аркадия Александровича ведь знаешь? То есть знала…

Врать девчонке не хотелось, оттого я обрадовалась, когда увидела, что в этот момент в автобус поднялась пожилая пара, и ее внимание переключилось на них.

— Это соседи их, — прошептала Алиса. — А это коллеги, — продолжила она.

В автобус друг за другом вошли шестеро: две совсем молодые девушки, должно быть, чуть старше моей новой знакомой, пожилой мужчина и три дамы неопределенного возраста.

— Мамка тоже, значит, сейчас подтянется.

Я догадалась, что и отправившая меня на помощь дочери женщина тоже работала с отцом. Вопросов задавать не решилась, но, кажется, девчонка отлично понимала меня без слов. По крайней мере, ее дальнейший рассказ расставил все по местам.

— Представляешь, эти две самые молодые из них — двойняшки. Совсем не похожи, да?

Я взглянула на девушек — одна с темными вьющимися волосами и серьезным взглядом, другая — светловолосая с озорной улыбкой. Действительно, родные сестры, а словно две разные вселенные.

— А профессию, получается, одинаковую выбрали, слышала, так часто у близнецов бывает.

— Не тот случай, — ухмыльнулась Алиса. — Одна медсестра, а вторая полы в больнице моет.

— А мужчина — главврач? — предположила я.

— Так главный врач Аркадий Александрович же… был, а его жена — зам.

Я покраснела, но девочку мое незнание нисколько не смутило.

— Вот, кстати, и она.

В окно мы увидели, как грузная женщина, та самая, что нещадно рыдала в церкви, медленно садится в машину на пассажирское сиденье. За рулем уже устраивалась молодая девушка с каштановыми волосами, что стояла с ней рядом.

— Ну, Яську, дочку их, ты знаешь, наверное. Ярославу Аркадьевну, — усмехнулась девочка.

— Пока нет, — призналась я, понимая, что в этот самый момент, по всей видимости, открываю новую страницу своей жизни.

Выходит, если девушка была дочерью Иванова, то я сейчас наблюдала за своей единокровной сестрой. Вот так да!

— Не много ты потеряла, — хохотнула Алиса. — Зазнайка та еще. Одноклассники ее на дух не переносят!

— Одноклассники? — удивилась я. — Вы что, в одном классе учитесь?

Девушка на водительском сиденье авто выглядела довольно взросло. По крайней мере, так мне казалось. Я ошиблась.

— Она старше на два года училась, окончила школу уже. Но никто из выпускников с ней не общается.

Поразительно, какая разница была во внешности двух девушек, являвшихся почти ровесницами. Я продолжала разглядывать Ярославу, силясь найти в ее чертах сходство с собой. Но девушка быстро отвернулась к матери. Та, должно быть, снова рыдала. Я вздохнула, испытывая какое-то непонятное щемящее чувство.

Алиса продолжала шепотом докладывать, кто заходит в автобус, пока он не заполнился. Последней вошла мать моей новой знакомой — женщина с усталым, но собранным видом, и принялась всех пересчитывать. Из чего я заключила, что она принимала участие в организации похорон. Я вдруг подумала, что, возможно, занимаю чье-то место. Однако встать сейчас и выйти было бы крайне странно. Тем более что моя соседка продолжала рассказывать историю о друге Иванова, который не смог приехать на похороны, и просил сделать видеозвонок с кладбища, чтобы он имел возможность проститься с покойным.

— И кто будет звонить? Убитая горем вдова? — возмутилась я.

— Да никто не будет, вот еще! Но сам факт, надо же такое придумать! Совсем они в этой Москве не от мира сего… — Алиса насторожилась. — Ты не оттуда, случайно?

— Нет, — поспешила я успокоить собеседницу.

— Ну я и смотрю, ты мне сразу понравилась. Еще в церкви.

Я смутилась, не зная толком, как воспринимать ее слова. К счастью, девочка продолжила травить байки про соседей и коллег. Я силилась запомнить все имена, а также кто кому и кем приходится, надеясь узнать что-то о родне, когда услышала, как женщина, сидевшая позади нас, вполголоса обратилась к своей соседке:

— А этих-то видела, из администрации? Лица скорбные состряпали, а сами небось рады, что не видать городу теперь реабилитационного центра.

Я сразу вспомнила наш вчерашний разговор с нотариусом.

— Интересно, на кладбище явятся?

— Хватит наглости, не сомневайся! Еще и речь на поминках толкнут.

— Ну уж туда вряд ли поедут, — засомневалась собеседница.

— Скорее закатят пьянку у себя, отметят, — хмыкнула женщина.

Алиса продолжала что-то говорить, склонив голову в мою сторону, а я — кивать в такт ее словам и движению автобуса.

Когда мы подъезжали к кладбищу, я уже знала, что родители Аркадия Александровича скончались: мать в прошлом году, а отец гораздо раньше. Родных братьев и сестер у него не было. Кто-то из двоюродных хотел приехать, но Алиса не знала, добрались или нет. Нескольких чужаков она из собравшихся в храме вычислила. Я была в их числе, но слишком молода для подобного родства — так рассудила сама девочка.

Выходило, что жена Иванова, Людмила Борисовна, и ее дочь Ярослава — вот и вся моя родня среди тех, кто приехал на похороны. Если, конечно, никто из двоюродных дядюшек или тетушек не подтянется.

Что-то, и вероятнее всего, это были здравый смысл и трезвый ум, подсказывало мне, что две эти женщины вряд ли будут в восторге от внезапного появления здесь внебрачной дочери усопшего. Поэтому, едва после кладбища мы вернулись в город, я предприняла попытку к отступлению. Однако Алиса, быстро раскусив мои намерения, буйно запротестовала. Дабы не привлекать к своей персоне ненужного мне сейчас внимания, я смиренно позволила увести себя за руку в сторону вытянутого одноэтажного строения с огромными окнами.

В столовой был накрыт длинный стол, вдова с дочерью сели во главе, а мы с Алисой и ее мамой заняли места ближе к выходу. Раиса, так звали мать девочки, выбрала такую рассадку неспроста — ближе к кухне, женщина продолжала ответственно контролировать все процессы. Ну а мне грела душу мысль, что близость к улице даст мне возможность в скором времени ретироваться.

Я ковыряла ложкой кутью, чтобы хоть чем-то занять руки, и внимательно слушала трогательные речи о покойном от присутствующих. По всему выходило, что отец мой был человеком широкой души, отличным хирургом, прекрасным руководителем и образцовым семьянином. Последнее утверждение казалось мне спорным, ведь, как я успела узнать, Иванова была его второй женой. И уж если говорить об идеальном отце семейства, следовало вспомнить хотя бы о моем существовании… Впрочем, человеку ничто не мешало с годами остепениться. Хотя моя мудрая мать всегда твердила, что брак может быть только один, все остальное — фикция и никчемные попытки кому-то что-то доказать. Опыта в этом деле ни у нее, ни у меня не было, поэтому и проверить утверждение мне пока не довелось.

— Добрый день, скажете что-нибудь об отце? — услышала я голос дочери Иванова. — Я, кстати, Ярослава. А вы?

Она подошла к блондинке из гостиницы, которая сидела за столом напротив меня, и теперь стояла, выжидательно на нее глядя.

— Елена Геннадьевна, — спокойно ответила девушка. — Коллега. Возьму слово чуть позже.

— Где вы вместе работали?

— В Москве.

— Ясно. — Ярослава поджала губы и отошла в сторону окна, где стояли двое молодых мужчин в темных пиджаках. Один был высоким, смуглым, вид имел какой-то уж очень сосредоточенный, а второй, напротив, казался растерянным, измученным, словно толком не спал последние дни.

Я испугалась, что сейчас девушка заинтересуется и моей персоной. Я понятия не имела, знает ли она о моем существовании и будет ли рада знакомству.

— Ты смотри, — зашептала Алиса матери, — Яська сестру ищет!

Раиса коротко кивнула, не пожелав развивать разговор. Тогда словоохотливая соседка переключила внимание на меня.

— Тут такое дело, нарочно не придумаешь, — заговорщически зашептала она. — Короче говоря, Аркадий Александрович признался своим, что у него кроме Ярославы дети есть. Она-то всю жизнь думала, что единственная и неповторимая, но оказалось, что нет!

— Ничего он не признался, — тихонько фыркнула Раиса. — Дураком-то не был, поди. И не узнали бы они никогда от него. Зря, что ли, Аркадий столько времени тайну хранил?

— Ну да, — согласилась Алиса. — Там как вышло, он попросил помощи в поиске своих детей у московского приятеля.

— Того самого, что видеотрансляцию погребения хотел организовать? — не удержалась я.

— А кто его знает, — хохотнула девчонка. — Не удивлюсь. Так вот, тот ему прислал письмо электронное. Иванов его на рабочем месте читать стал, не удержался. Тут я его понимаю на все сто: я бы тоже ни о каких делах думать не смогла, пока не узнала бы, что там. Любопытно же! Ну вот, читает он, значит, и тут в кабинет к нему врываются Людмила Борисовна с Сонькой, — тут Алиса кивнула на одну из двойняшек, брюнетку, что сидела по диагонали от нас. — Срочная операция нужна, после аварии парнишку привезли. Иванов и подскочил в одну секунду, помчался в операционную.

— Какой же светлый человек, невероятный специалист, — тихонько прокомментировала Раиса. — Сколько боли за ближнего…

Она невольно слушала рассказ дочери, который наверняка был ей прекрасно известен. Женщина трудилась в одном коллективе со всеми действующими лицами.

— В общем, прочитала Иванова переписку ту, вот так и узнала, что у муженька, помимо Ярославы, дети имеются.

Я сидела, опустив взгляд в тарелку, и рассматривала лужицу меда, растекшуюся в липкое пятно неровной формы рядом с ноздреватым блинчиком. Вот сейчас Алиса спросит меня: «Кстати! А уж не ты ли тот самый внебрачный ребенок?» Но она не задавала вопросов, продолжая увлеченно рассказывать мне историю, которую считала очень занятной:

— Такое она там учудила, в кабинете-то!

— Чуть технику казенную не разбила, — добавила Раиса.

— Сонька как увидела, что Людмила Борисовна творить начала, сразу на помощь звать бросилась. Мамка-то первая прибежала, кабинеты рядом.

Раиса усмехнулась:

— Да там чуть ли не парень после аварии с операционного стола вскочил, так Иванова буйствовала.

— Вот не понимаю я все-таки, — нахмурилась Алиса. — Ну есть еще дети, и что? Или он ими обзавелся, будучи уже женатым на Людмиле Борисовне?

Мать спокойно ответила дочери:

— В подробности она не вдавалась, да и успокоилась быстро. Выпустила пар, а потом мир да любовь пышным цветом. Все-таки женщина взрослая, понимает, поди, что воздух сотрясать — дело неблагодарное. Детей обратно-то не родишь. Да и жили они с Ивановым душа в душу. Так, мелкие ссоры в какой семье не бывают? А после кончины его так и вовсе сказала мне: «Хорошо бы познакомиться».

— С кем? — удивилась Алиса.

— С детьми его.

— Это еще зачем?

— Все-таки Яськина родная кровь, как ни крути.

— А их позвали? — любопытствовала Алиса.

— Почем мне знать? — пожала женщина плечами. — В списке гостей не было. Да и непонятно, успел ли Аркадий детей-то найти.

— А их, кстати, у него сколько? Ну, не считая Яськи? — не унималась девочка.

— Сонька рассказывала, — сообщила Раиса с важностью, будто речь шла о сведениях государственной важности. — Она осталась в кабинете, когда Людмила за компьютер-то мужний засела, что кричала что-то про дочь. А потом и вовсе вопила: «И сын!» Но кто его знает, что там на самом деле. Может, сокрушалась, что сейчас о дочери узнала, не ровен час, и сын объявится? Кто его знает, что она там себе надумала.

Выходит, о моем существовании женщины в доме Ивановых знали. Новость о том, что Ярослава — не единственный ребенок главы семьи, восприняли скверно, но потом вроде бы страсти улеглись и они худо-бедно свыклись. Людмила даже обмолвилась, что не прочь была бы свести знакомство. Интересно, она это для красного словца среди коллег бросила или и в самом деле желала встречи?

— Может, они просто вид делали на людях, что все хорошо, а дома Людмила Борисовна ему мозг выносила? Вот и не выдержало сердце…

— Тише, — шикнула на дочь Раиса.

Алиса тут же замолчала. То ли добавить к увлекательной истории было нечего, то ли гадала, сколько на самом деле у покойного было детей. А может, и вовсе ждала от меня какой-нибудь реакции. Я продолжала смотреть в тарелку, боясь поднять на соседок взгляд, словно нашкодивший ребенок.

Судя по всему, нотариус не лукавил: ни о каком убийстве речи не было, и Иванов скончался от проблем со здоровьем.

Наконец, набрав в грудь побольше воздуха, я отодвинула стул и стрелой направилась к уборным, опасаясь, как бы Алиса не увязалась за мной. Не оборачиваясь, резко сменила траекторию, толкнула тяжелую металлическую дверь и оказалась на улице.

Я уже прикрыла глаза и выдохнула с облегчением, когда заметила в десятке метров от себя Ярославу в компании тех самых мужчин, что недавно стояли у окна в столовой. Увлеченная созерцанием блина в тарелке под увлекательный рассказ девчонки, я не заметила, как эти трое покинули помещение. Сейчас один из мужчин, тот, что был выше, курил, а второй обнимал девушку за талию. Она стояла, опустив голову ему на плечо. Во взгляде читалась усталость.

Удивительно, как по-разному можно переживать одну и ту же утрату: мы обе, кажется, потеряли отца. Я никогда не видела Иванова, а Ярослава прожила с ним много счастливых лет, о которых, должно быть, сейчас с тоской вспоминала, сдерживая слезы. Он был неотъемлемой частью ее жизни — светлой и, вероятно, счастливой. Возможно, она сейчас вспоминала, как он гладил ее по голове, катал на качелях во дворе, смеялся.

Когда из жизни уходит кто-то близкий, человек жалеет не столько о его уходе, сколько себя самого. Боль приходит не столько от осознания самой смерти, сколько от потери привычной связи. Невыносимо сложно представить привычную жизнь без родной души.

Мне стало вдруг очень жаль девушку. Настолько, что захотелось подойти и выразить свое сочувствие, сказать что-то простое, человеческое. Впрочем, вряд ли она в нем нуждалась. Напомнив себе, что мгновение назад я собиралась незаметно покинуть заведение, чтобы избежать встречи с ней, я заспешила прочь. Не успев пройти и пяти метров, услышала за спиной знакомый звонкий голос:

— Майя, — кричала Алиса. — Ты куда?

— Кажется, ретироваться не получится, — прошептала я себе под нос и замерла.

Шаги приближались, а я судорожно подыскивала себе оправдание, медленно оборачиваясь. К моему удивлению, ко мне спешила не Алиса: она осталась возле входа в столовую, прямо передо мной возникла Ярослава.

Следы недавнего горевания напрочь исчезли с ее лица. Девушка выражала предельную сосредоточенность, чем меня пугала.

— Майя? — переспросила она, приблизившись вплотную.

— Мои соболезнования, — процедила я, кивнув невпопад.

Только собеседница меня не слушала. Ее глаза расширились, брови сдвинулись у переносицы, и в следующее мгновение кулак взметнулся в воздух — прямо к моему лицу — и материализовался возле моего глаза. Каким-то чудом я успела увернуться от удара. Однако Ярослава не собиралась сдаваться: носком черной лакированной туфли она со всей силы ударила меня по коленной чашечке. Я взвизгнула и осела на землю, зажмурившись от боли. На глазах выступили слезы: то ли от боли, то ли от ужаса. К такому меня жизнь не готовила.

— Помогите! Люди! — донесся до меня вопль испуганной Алисы.

Кажется, есть во всей этой ситуации несомненный плюс: не придется подыскивать оправдания для девчонки за свой стремительный уход в английском стиле.

Вдруг скальп мой будто вспыхнул — боль была такой яростной, словно меня не просто схватили за волосы, а выдирали их клочьями. Ярослава впилась в мою шевелюру с силой, которую вряд ли можно было ожидать от девушки в лакированных туфлях. Если бы не подоспевший мужчина, я бы, возможно, уехала из этого гостеприимного городка с новой, крайне своеобразной прической.

— Мотя, отвали! — истошно орала девушка на молодого человека, который совсем недавно ее обнимал и был союзником, а теперь кинулся меня спасать.

Он пытался освободить меня, расцепив ее пальцы, а я старалась не двигаться, чтобы не делать себе больнее. Чтобы отвлечься от невыносимого жжения, я рассматривала своего спасителя. Издалека он казался мне значительно старше, теперь, когда я могла разглядеть его лицо, стало очевидным, что парню чуть за двадцать. Должно быть, виной тому прическа Моти: вряд ли он начинал лысеть в столь раннем возрасте, но отчего-то был обрит наголо. Вероятно, хотел походить на героя какого-нибудь боевика и, следовало признать, сейчас полностью соответствовал роли. В данную секунду мы все словно находились в сцене кинофильма: драка, дерзкая дочь покойного, наголо бритый боец и безвинная героиня с разлохмаченной прической. Только боль была настоящей.

Наконец мои волосы были освобождены, и я облегченно выдохнула. Ирония судьбы: парень, лишенный своей шевелюры, оказался самым отчаянным защитником моей.

— Батюшки святы! — сокрушался незнакомый голос над моим ухом, пока я пыталась подняться на ноги.

Я попыталась встать, пошатываясь. Сразу несколько рук подхватили меня, и в тот момент я осознала масштаб катастрофы: похоже, на улицу высыпали почти все гости поминок. Кто-то ахал, кто-то суетился, кто-то с интересом снимал происходящее на телефон.

Тем временем зачинщица продолжала брыкаться в руках своего спутника, который, потеряв терпение, оттаскивал ее прочь от зрителей. Рядом, мелкими шагами, семенил второй мужчина. Ярослава вырывалась, что-то кричала, но Мотя действовал без сантиментов: он просто прижал ладонь к ее рту, резко и намертво, словно нажал «паузу» на пульте, чтобы остановить боевик.

— Деточка, — услышала я ласковый голос.

Рядом со мной стояла вдова и легонько касалась моего плеча своей горячей ладонью. Увидев эту картину, Ярослава разнервничалась еще больше. Мотя побагровел, но хватку свою не ослабил.

— Ты как? — участливо спросила Иванова.

— Соболезную, — зачем-то выдала я невпопад.

— Пойдем-ка внутрь, — скомандовала она. — У нас тут знаешь сколько врачей? Мигом вылечим!

Она подхватила меня под руку и повела обратно в столовую. Туда я сегодня возвращаться не планировала. Еще одна женщина приобняла меня с другой стороны, а за спиной я услышала чей-то шепот, комментировавший происходящее:

— Небось боится, как бы полицию на дочу-то не вызвали, вот и суетится!

— И давно пора этой Яське гонору поубавить, — хмыкнул кто-то в ответ.

— Ну ты, Федоровна, помолчи уж, девка отца потеряла.

— Ага, а из-за хахаля чуть человека не покалечила.

— Из-за Мотьки, что ль?

Продолжения я не услышала. Похоже, собравшиеся зрители молча пришли к единственно возможному для них выводу: Ярослава устроила сцену ревности и вцепилась в соперницу. То есть — в меня. Вероятно, в их воображении я уже успела закрутить роман с Мотей прямо на похоронах.

Меня бережно отвели в коридор, ведущий к кухне. Там царил свой, параллельный мир: пахло маслом, укропом и чем-то мучным. Раиса уже стояла наготове с пакетом, извлеченным из морозилки. Я попыталась прочесть надпись на упаковке, но в ту же секунду он с шорохом опустился мне на голову. Пакет был ледяным, тяжелым и по-своему спасительным. Женщина стояла надо мной, придерживая сверток.

— Давай, — протянула мне стакан грузная брюнетка, которая отводила меня сюда вместе с Ивановой. — Тут вода.

Я залпом выпила содержимое.

— Где болит? — задала мне вопрос Людмила Борисовна с такой интонацией, словно я была заболевшим ребенком, а она — моей заботливой мамой.

— Все в порядке, — не без труда выдавила я из себя.

На самом деле колено жутко болело, пульсировало, а голова ощущалась словно чужая, да еще и чугунная.

— Куда тебе попало? — не сдавалась вдова, сужая глаза, будто собиралась вынести диагноз по выражению моего лица.

Я молчала, но брюнетка в теле, кажется, успела увидеть момент нападения, потому что скомандовала:

— Ногу покажи!

Я нехотя подвернула штанину, благо она была достаточно широкой. Оказаться тут без штанов я точно не планировала. Колено предательски посинело, да к тому же распухло.

— Эх, не туда мы манты прикладываем, — посетовала Раиса и тут же приложила мою руку к холодному пакету. — Подержи-ка!

Сама она устремилась к морозильному ларю и вскоре вернулась с еще одним пакетом, который тут же приложила к моей ноге.

— Ну-ка разогни, — попросила Людмила Борисовна.

Она присела рядом, глядя с вниманием, которое, признаться, пугало. Ее пухлые пальцы легко коснулись края отека, но не давили. В этот момент я почувствовала себя героиней какой-то странной пьесы. Словно в этой кухне, среди мантов и пакетов со льдом, вдруг появилась моя родная мать.

И было в этом что-то невыносимо трогательное и мучительное одновременно.

— Рентген бы, — вздохнула рядом Раиса. — Надо кого-то из мужиков попросить к нам отвезти.

— Да все выпили уже, — махнула рукой брюнетка. — Ты сама-то не за рулем? — обратилась она ко мне.

Я замотала головой, а она удалилась из кухни в поисках водителя для меня. Откашлявшись, я тихо произнесла:

— Все в порядке, не стоит беспокоиться.

Теряясь в догадках, успела ли Иванова понять, кто перед ней, я боялась поднять на женщину взгляд. А ну как мне и от нее прилетит?

— Ты вот что, — начала она, — на Ясю не серчай. Она отца очень любила. Тяжело ей, ребенок, считай, еще. Психика не выдерживает. Так-то она у нас девочка очень добрая. Сейчас отойдет, и сама убедишься.

От одной только мысли о новой встрече меня передернуло.

— Ты ведь Майя?

Я быстро кивнула.

— Ну а я Людмила Борисовна. Жена Аркаши, отца твоего. Будем знакомы! — Она улыбнулась и накрыла своей теплой ладонью мою руку. — Замерзла. Чаю бы тебе. Раис, подсуетись!

В этот момент моя знакомая вышла из оцепенения, в котором пребывала, пытаясь переварить только что услышанную информацию. Она удалилась, и мы с Ивановой остались одни в кухне. Несмотря на то, что женщина отнеслась ко мне с теплотой, я продолжала ее опасаться.

— Сейчас тебя кто-нибудь отвезет в нашу больницу, перестрахуемся. Хотя я уверена, что все хорошо. А вечером давай к нам! Яся ведь с тобой познакомиться так хотела, очень надеялась, что ты приедешь! Мы же, честно говоря, не знали, успели вы с Аркашей встретиться или нет…

Мне очень хотелось узнать, зачем же девчонка набросилась на меня с кулаками, если так ждала встречи с сестрой, но я сочла за благо держать язык за зубами.

К счастью, на пороге кухни появилась брюнетка.

— Там Юрка ждет. На Мотиной машине тебя отвезет.

— А сам что? — удивилась Иванова.

— Яська не пустила, — виновато развела руками женщина.

— Так, Маюша, Речная, дом восемь. Ждем тебя. Ты Ясю не бойся! Еще подружитесь, вот увидишь!

Меня проводили к машине, за рулем которой сидел единственный нашедшийся тут трезвый водитель. Как выяснилось по дороге в больницу, не пил он сегодня потому, что благоверная три недели назад заставила его закодироваться. Он уверял, что, если б знал, что Аркадий Александрович помрет, точно повременил бы завязывать с зеленым змием, но Иванов предупредить товарища не удосужился. Юрка считал верхом неприличия не помянуть хорошего человека стопочкой беленькой. Я, как могла, старалась его утешить, и вскоре мы въехали на территорию больницы.

Она представляла собой двухэтажное строение, выкрашенное в бледно-зеленый цвет. Кругом пестрели яркими цветами ухоженные клумбы. У торца здания стояла машина скорой помощи, рядом с которой курили двое мужчин в форменной одежде.

Мы поднялись на главное крыльцо, и вскоре Юрка передал меня рентгенологу, как посылку с пометкой: «Осторожно, хрупкое!» Видимо, доктор был предупрежден, потому что ожидал нас на первом этаже напротив входа.

— Добрый день, я Толик, — весело подмигнул он мне, а я растерялась.

Толику на вид было лет тридцать, не больше, и в другой обстановке его легкость показалась бы мне приятной, но все-таки это был первый случай в моей жизни, когда врач так запросто представлялся, по-дружески, я бы сказала.

— А по отчеству? — уточнила я.

— Анатолий Феоктистович.

Все сразу встало на свои места. Его стремление назваться по имени стало мне тотчас понятно. Я с трудом сдержала улыбку. Кажется, от внимательного взгляда мужчины в белом халате скрыть ее не удалось.

— Просто Толик, и можно на «ты». — Он осторожно взял меня под локоть и повел направо по коридору.

— Я Майя, — спохватилась я. — Неудобно, что отвлекаю от работы…

— По записи сегодня не просвечиваем. Дежурю в приемном отделении. Так и знал, что привезут кого-нибудь от Аркадия Александровича.

Я напряглась, гадая, имеет ли он в виду наше с Ивановым родство.

— Частенько поминки в городе заканчиваются для кого-нибудь в нашей больнице, — пояснил он. — Но не ожидал, что сегодня пострадавшая будет такая очаровательная.

Мы как раз подошли к большой металлической двери с ярким знаком радиационной опасности, приклеенным точно по центру. Толик дернул ручку, и вскоре мы оказались в просторном кабинете с рентген-аппаратом.

— Брюки нужно будет снять, — пояснил Толик буднично.

Я поймала себя на мысли, что Анатолий Феоктистович — мужчина очень привлекательный: широкие плечи, теплые карие глаза с черными ресницами, легкая щетина. При других обстоятельствах его предложение лишиться штанов могло бы, пожалуй, даже показаться мне интригующим. Пришлось напомнить самой себе, что передо мной врач. Точнее, напомнил мне об этом сам Толик, выдав тяжелый защитный фартук и подробные инструкции.

В ожидании результата я томилась в коридоре, присев на краешек подоконника. Признаться, травма меня интересовала мало. Я пыталась понять, что делать дальше. Явившись на похороны отца, я предполагала, что мне могут быть не рады, но вот не ожидала, что столкнусь с такими диаметрально противоположными проявлениями эмоций.

Людмила Борисовна показалась женщиной довольно приятной и спокойной. По крайней мере, явного негатива по отношению ко мне не проявляла, чего нельзя сказать о дочери. Однако женщина правильно заметила, что Ярослава находится в подавленных чувствах после потери родителя. В отличие от меня для нее он много значил.

Я всю жизнь мечтала о брате, но и против внезапного появления в своей жизни сестры ничего не имела. Можно дать человеку шанс. В конце концов, я ничего не теряю. Кроме здоровья, разумеется, но хотелось бы надеяться, что со стороны Ивановой-младшей это была одноразовая акция.

— Ну что, — широко улыбался Толик, приближаясь ко мне со снимком в руке. — Жить будешь! — заявил он.

В этом я и без него не сомневалась.

— Что там? — кивнула я в сторону черно-белого изображения.

— Кости имеют однородную плотность и структуру, без признаков разрушения или деформации. Есть изменения, свидетельствующие о повреждении мягких тканей…

— Анатолий, — закатила я глаза. — Значит, отчество Феоктистович для меня слишком сложно, поэтому просто Толик, а вот это вот все витиеватое описание — легко и просто?

— Справедливое замечание, — согласился он, улыбнувшись. — Похоже на ушиб. Назначу мазь и покой.

— Спасибо, доктор!

— Боль сильная?

— Нормальная, — пожала я плечами.

— Могу сделать укол, — предложил Анатолий Феоктистович. — Рентгенологи и на это способны. А то некоторые думают, будто мы только по картинкам мастера…

— Не сомневаюсь, что в мединституте вас учили и этому, но все не так плохо.

Без штанов я перед доктором уже щеголяла, не хватало еще и пятую точку засветить.

— Тогда наложу компресс, — настаивал он.

Не дожидаясь моего протеста, доктор взял надо мной шефство и, слегка касаясь поясницы, повел по коридору в сторону процедурной.

Я послушно закатала штанину, поняв, что совсем без медицинских манипуляций мне отсюда не выбраться. Анатолий Феоктистович действовал ловко, но очень аккуратно, явно опасаясь усугубить мои страдания. Вскоре повязка была наложена, и мужчина нехотя убрал руки с моей ноги.

Повисла небольшая пауза, которую первым нарушил Толик.

— У меня дежурство заканчивается в восемь, — сообщил он. — Может быть, поужинаем?

Его предложение показалось неожиданным, но очень приятным, я невольно приосанилась.

— А как же назначенный покой?

— Обещаю, есть мы будем не стоя.

— Флирт с пациентками входит в обязанности докторов этого лечебного учреждения?

— Формально ты никакая не пациентка, тебя даже в картотеке нет, — подмигнул он. — Так, попросили по знакомству картинку сделать.

— Честно говоря, вечером я уже приглашена на ужин.

— Вот как. Выходит, кто-то смог меня опередить.

— Ага, начальство, — хмыкнула я.

— Ивановы? — нахмурился он.

— Они самые.

— Выходит, ты их родственница?

— В некотором роде, — расплывчато ответила я.

— Эх, — вздохнул Толик. — С начальством тягаться бесполезно. Но если вдруг ты быстро освободишься, дай знать! И номер телефона продиктуй, сброшу рекомендации.

Без колебаний я назвала десять цифр. В конце концов, сегодня вечером я собираюсь покинуть этот славный городок, а значит, докучать мне доктор не станет. Хотя не скажу, что я была бы против.

Он проводил меня до крыльца и даже, как настоящий принц, предложил карету, правда, «Скорой помощи». Рассудив, что кому-то она может оказаться нужнее, я заверила, что справлюсь сама.

В больничном дворе я устроилась на одной из скамеек около пышной клумбы. Вокруг не было ни души, если не считать пары ворковавших у маленькой лужицы голубей. Я вытянула ногу, колено продолжало ныть. Мне предстояло решить, оставаться в городе до вечера или отправиться к своей машине, что дожидалась на стоянке у гостиницы, и поехать домой. Путь предстоял неблизкий.

Для начала я решила обзавестись-таки медикаментами, чтобы в случае необходимости было чем облегчить боль. Я достала телефон и увидела сообщение от Толика с названием мази, обезболивающих таблеток и смайликом в виде цветочка. Должно быть, лекарственного.

Поднявшись, я побрела к воротам. На улице обратилась к прохожему, который с готовностью и отборным матом через каждое слово объяснил мне, как пройти к аптеке. Говорил он так косноязычно и долго, что в конечном счете мой путь до места назначения занял даже меньше времени, чем описание маршрута.

Закупившись всем необходимым, я побрела к гостинице. Городишко был совсем крохотным, а потому даже с моей травмой я дошла быстро. Приближаясь к площади, я пожалела, что не попыталась продлить пребывание в номере. Мне наверняка могли бы пойти навстречу, попроси я выехать после обеда. Вытянуться на кровати хотя бы минут на пять представлялось сейчас верхом блаженства.

Моя машина дожидалась на парковке, и, завидя ее издали, я напряглась. Что же следует делать: уехать или остаться?

— Майя, — услышала я за спиной женский голос, который показался мне незнакомым.

Обернувшись, я заметила блондинку в элегантном костюме, которую сначала приметила на завтраке, а потом в храме. На поминках она сидела напротив и, кажется, Ясе представилась официально Еленой Геннадьевной. Хотя была молодой привлекательной женщиной слегка за тридцать. Судя по тому, что она назвалась коллегой Иванова, — профессиональная привычка.

Женщина подошла ко мне и участливо поинтересовалась:

— Как вы?

— Одноногим пиратом не стану, — заверила я.

— Уже хорошо, — рассмеялась она. — Досталось вам, конечно. Очень переживала за вас. Я хирург, если хотите, могу осмотреть вас. Давайте пройдем ко мне.

В осмотре я не нуждалась, потому что он тщательно был произведен Толиком, а вот соблазн вытянуть ногу если не на кровати, то хотя бы сидя в мягком кресле гостиничного номера, был велик. Но не пойду же я в комнату к незнакомке. Впрочем, девушка откуда-то знала, как меня зовут.

— Я Лена, — спохватилась она. — А ваше имя уже всем присутствовавшим на поминках известно, — сообщила блондинка.

— Не сомневаюсь, что сегодняшняя сцена теперь в красках передается из уст в уста.

— Чем еще занять себя в этом богом забытом месте? — снисходительно задала она вопрос, глядя куда-то в глубь стоянки. — Ну что мы стоим, в самом деле? Давайте пройдем в мой номер. Благо, он на первом этаже, нагружать колено на лестнице не придется. Поезд мой отправляется глубокой ночью, поможете скоротать мне время.

Видя мои колебания, Лена приподняла руку, в которой держала тонкий целлофановый пакет.

— Мне с собой пирожков дали, без провианта никого не выпускали. Велели помянуть покойного, возражений не принимали. В комнате чайник есть. Идем!

Вскоре мы входили в номер Елены. Он был раза в два меньше моего, а в остальном обстановка была очень похожа. Только покрывало и занавески — темно-синие, такого же цвета декоративная подушка на кресле, в котором мне предложила устроиться постоялица комнаты. Сама она нажала кнопку на чайнике:

— О, тут и кофе есть. Растворимый, правда.

— Сойдет, — махнула я рукой.

Вскоре на маленьком круглом столике передо мной появились две чашки и пакет, который Лена предусмотрительно развернула. Из него соблазнительно запахло сдобой, и только тогда я поняла, что на поминках ни к чему не притронулась, увлеченная рассказами Алисы.

— Надо подкрепиться, а потом посмотрим, что с вашими конечностями и головой, — рассудила она, устраиваясь на краю кровати.

— Мне рентген сделали, — призналась я и рассказала про свой визит в больницу.

— Есть свои преимущества, когда идешь на похороны к медработнику, — горько усмехнулась Лена и тут же спохватилась: — Извините, неуместная шутка. Это все наш врачебный юмор…

— Все в порядке, — заверила я.

— И все-таки мне неловко, ведь Аркадий Александрович был вашим отцом.

Значит, на поминках все присутствовавшие успели узнать не только мое имя, но и найти причинно-следственные связи потасовки.

— Сегодня я увидела его впервые, — призналась я.

— Мне жаль. Не знаю, насколько уместны мои слова, но он был потрясающим человеком.

— Расскажите о нем, — робко попросила я. — Я тоже никуда не тороплюсь, — добавила, улыбнувшись.

Не то чтобы я приняла решение дождаться вечера, чтобы пойти к Ивановым, просто боль в колене давала о себе знать, и я всерьез сомневалась, что выдержу довольно длинную дорогу домой, часть из которой придется если не на ночь, то на поздний вечер. Кажется, разумнее было бы остаться здесь до завтра. Следовало бы поинтересоваться наличием свободных номеров, но сейчас меня куда больше интересовало другое.

— Вы ведь с ним явно не здесь работали, — догадалась я.

— Да, я из Москвы. Там мы и познакомились: пришла к нему в отделение сразу после ординатуры. К молодым специалистам отношение бывает разным, но Аркадий Александрович проявил себя потрясающе. Мало того, что не выказывал никакой предвзятости, давал действительно дельные советы и напутствия в работе. Могу с уверенностью сказать, что многому научилась именно у него. А какие золотые у него были руки!

Лена пустилась в рассказы о случаях из их врачебной практики, где Иванов проявлял себя как высококлассный специалист.

— Я вам больше скажу, — заговорщически прошептала девушка, словно нас могли подслушивать. — Я до последнего могла ему позвонить в спорных вопросах. Последний раз всего дней десять назад… Знать бы тогда, что это наш последний разговор.

Худые плечи блондинки дернулись, а из глаз покатились крупные слезы. Она закрыла руками лицо, а я растерялась. Незнакомка, сидящая напротив меня, скорбит о человеке, который, по всей видимости, много для нее значил, а я, дочь покойного, не испытываю к нему ровным счетом ничего. Все, что я ощущаю, — это жалость к Елене.

Я протянула руку и осторожно положила на ее колено, толком не понимая, насколько это уместно.

— Он был вашим наставником, — только и смогла сказать я. — Это большая утрата.

Понимая, что слова мои прозвучали банально, я почувствовала еще большую неловкость. Не стоило, пожалуй, соглашаться и идти сюда. Я поднялась, нашла рядом с чайником пачку салфеток и протянула одну Лене. Она вытерла слезы, сделала глоток остывшего кофе и поморщилась: напиток был действительно отвратительным.

— Редкая гадость, — вдруг улыбнулась она.

— Закажу-ка в ресторане нормальный, — поделилась я внезапно возникшей у меня идеей.

Я быстро, насколько только позволяло колено, покинула номер. Пусть моя новая знакомая придет в себя, да и мне было невыносимо там оставаться в такой деликатный момент. Свернув из коридора в холл, я бросила взгляд в сторону выхода из гостиницы. Дверь была призывно распахнута, словно маня срочно отсюда ретироваться. Однако покинуть свою собеседницу мне не позволяло ни воспитание, ни любопытство: что еще девушка готова была поведать мне об Иванове?

Бармен за стойкой удивился, что я не сделала заказ в номер по телефону, а я вдруг поняла, что не поинтересовалась у Елены, какой кофе она предпочитает. Выбрав напитки на свой вкус, уже в номере узнала, что угадала:

— М-м, американо, пахнет божественно!

Елена умылась и выглядела сейчас абсолютно спокойно. Внезапная мысль возникла в моей голове: а что, если она так убивается не просто по коллеге. Они с Ивановым вполне могли иметь отношения куда более близкие. Но вдруг она снова заговорила, и эти предположения тотчас показались мне глупыми.

— Вы правильно заметили, Аркадий Александрович был для меня наставником, примером. Причем не только как специалист, но и как человек. Он отнесся ко мне по-отечески, буквально с первого дня. Хотя на момент моего появления уже заведовал отделением.

— Хирургии? — уточнила я, нахмурившись.

— Да, конечно. Почему вы удивляетесь?

— Моя мать врач, — призналась я и невесело усмехнулась: — Это у моих родителей в некотором роде семейное, как я на днях узнала. Так вот, немного понимаю внутреннюю кухню. Кажется, что должность главного врача в районной больнице, которую я сегодня имела удовольствие посетить, несколько менее престижна, чем заведующего отделением московской больницы.

— А что, тут все так плохо? — вскинула брови Лена.

— Ремонт свежий, рентгенолог отзывчивый, — усмехнулась я. — Карета «Скорой помощи» имеется: вот и все мои наблюдения.

— На самом деле вы правы. Все мы немало удивились, когда он решил оставить Москву и перебраться сюда. Тем более, как мне казалось, Аркадий Александрович и по складу характера был человеком большого города, если вы понимаете, о чем я. Любой из его столичных коллег это может подтвердить.

— Кстати, почему сюда добрались только вы? Таких же теплых отношений с остальным коллективом у него не сложилось?

— Напротив, он ко всем умел найти подход, они и рады были бы приехать, чтобы проститься, но большая часть нашего коллектива сейчас на конференции в Израиле, остальные и так еле справляются в отделении усеченным составом. Я и сама еле вырвалась, но иначе не могла: просто не простила бы себе.

На долю секунды я испугалась, что Елена снова разразится слезами, но ошиблась. Кажется, свою порцию слез, которые старательно сдерживала в течение дня, она сегодня уже выплакала в этой комнате.

Я решила продолжить тему, подробности жизни Иванова меня заинтересовали.

— И что послужило причиной переезда? Неужели альтруизм: решил развивать медицину в регионах?

— Я бы не удивилась, — часто закивала Елена, соглашаясь. — Кстати, возможно, именно это отчасти им и двигало.

Она сделала большой глоток, а я, не в силах более бороться с соблазном, взяла из пакета пирожок и с жадностью откусила.

— Гены не пустой звук, — заявила она. — Вот вы даже не были знакомы с отцом, а прекрасно его чувствуете.

— Просто предположила, — усмехнулась я.

На самом же деле я просто-напросто снова вспомнила слова нотариуса о планах Иванова по строительству медицинского центра в глубинке.

— Слышала, Иванов имел намерение открыть реабилитационный центр здесь, — призналась я Елене в надежде, что она что-то об этом знает.

— Это действительно так, несколько лет он упорно лоббировал эту идею без какой-либо поддержки. Напротив, на пути были только трудности, но Аркадий Александрович их никогда не боялся.

— Что за трудности?

— Вы же, наверное, знаете, как все устроено в регионах, и это не только медицинских проектов касается: все давно прибрано к рукам, чужаков нигде не любят.

— Ему не выделяли денег на строительство?

— Деньги, насколько мне известно, как раз выделило государство, а вот охотников на них нажиться нашлось немало. Эх, не стоило ему покидать Москву…

— Вы думаете, что его смерть не случайна? — решилась я.

Елену мой вопрос удивил.

— Я просто имею в виду, что, останься он в столице, все могло сложиться иначе. И кто знает, возможно, мы сидели бы здесь сейчас втроем.

Я попыталась представить себе эту картину, но тщетно.

— Помню хорошо тот день, когда он признался мне, что написал заявление и вскоре покидает свое место, — вернулась Елена к воспоминаниям. — Я была сама не своя, не спала несколько ночей кряду, просто-напросто не могла смириться с этой мыслью. А он так спокойно об этом говорил, будто рассказывал, что решил сменить халат с пуговицами на изделие на молнии. Слухи, конечно, ходили разные. Мне он сказал, что жену потянуло в родные места, поближе к близким, что у дочери аллергия и климат большого города ей не подходит. Как будто это веские причины для таких перемен!

— Видимо, для него они были действительно значимы.

— На самом деле он и правда очень любил свою семью: и жену, и дочь… Извините, я, кажется, опять сказала что-то не то! — смутилась Елена.

— Все хорошо, а в ревностном отношении дочери к отцу я и сама сегодня имела удовольствие убедиться.

Мы рассмеялись.

— Да уж, удовольствие так себе, — покачала головой собеседница. — Между прочим, за пирожки следует сказать спасибо именно ей. Они, кстати, с чем?

— Мне с яйцом попался.

— После вашего отъезда Ярославу еще какое-то время успокаивали на улице, а потом она вернулась как ни в чем не бывало.

— К тому моменту собравшиеся, конечно, успели все хорошенько обсудить?

— Да, я чувствовала себя максимально неловко, очень хотелось уйти, но женщина, сидевшая возле меня, напомнила, что я обещала Ярославе взять слово. Мне и самой хотелось рассказать об Аркадии Александровиче. Честно говоря, и не думала, что подходящий момент настанет.

— Не стоило мне появляться, да еще и без приглашения.

— Это ваше право, Майя. Иначе вы корили бы себя за то, что не проводили отца в последний путь. Тем более повторю: ситуацию быстро удалось замять. Как я заметила, способствовала этому Людмила Борисовна.

— Вы с ней знакомы?

— Нет, жену и дочь Аркадия Александровича я видела впервые. Ивановы в Москве работали не вместе, а Ярослава и вовсе была ребенком, когда они переехали. Ну а мы с вашим покойным отцом общались исключительно по работе, с его семьей я никогда не встречалась.

— Людмила Борисовна показалась мне приятной женщиной, — заметила я.

— В мудрости ей точно не откажешь. Сумела быстро успокоить дочь и пресечь пересуды, которыми так были увлечены гости за столом.

— Как они узнали… — я замешкалась, — о том, кто я?

— Когда вас увели в столовую, чтобы оказать первую помощь, Ярославу пытался успокоить мужчина, я так понимаю, они пара. Она кричала на весь двор про самозванку, а он настаивал, что вы — ее сестра, а родню так не приветствуют.

В отличие от Людмилы Борисовны Мотя, судя по всему, мудростью похвастать не мог. Представляю, как разозлили девушку его слова, которые только подливали масла в огонь.

— Поскольку на улице была уже целая толпа, все это услышали. Я, честно говоря, из зала не выходила, но информация быстро передавалась со двора в столовую. Так что кое-какие детали волей-неволей услышала. Как, впрочем, и все собравшиеся.

— До меня успела дойти лишь версия о том, что драка случилась из-за кавалера Яси.

— Это было, конечно, самым простым объяснением. Тем более, судя по реакции большинства гостей, они и представить не могли, что, помимо Яси, у Аркадия Александровича могут быть еще дети. Поэтому гул стоял как на ярмарке. Хорошо, что Людмила Борисовна вмешалась.

— Она позвала меня сегодня на ужин, — призналась я.

Делиться такой информацией с женщиной, с которой мы только что познакомились, было, вероятно, глупо, но решение, идти ли к Ивановым, все никак не зрело, а потому я остро нуждалась во взгляде на ситуацию со стороны.

— Не сомневалась, что Аркадий Александрович мог выбрать в жены только достойную женщину. — Елена покачала головой, будто внутренне сама с собой соглашаясь.

Вероятно, она снова намекала на житейскую мудрость Ивановой. На самом деле я тоже полагала, что на такой жест способен только весьма рассудительный и сильный человек.

— Если вы хотите знать мое мнение, Майя, я бы пошла. Мой отец умер, когда я была еще младенцем, так что я совершенно его не помню. Видела только на фотографиях, а вы, как я понимаю, были лишены и такой возможности?

— К сожалению, — ответила я. — А может быть, к счастью.

— В отличие от вас я очень много слышала о папе из рассказов мамы и, конечно, его родни. Я поддерживаю с ними тесную связь: ведь они знали папу всю его недолгую жизнь, в них будто есть что-то от него самого, поэтому очень хочется не терять эту нить, а только укреплять. Так я будто чувствую больше силы в самой себе, наполняюсь, если хотите. Поэтому, если бы подобное решение предстояло принять мне: я бы совершенно точно попыталась начать общение с сестрой. Никто не знает, что это вам даст, но одно очевидно: вряд ли вы от этого что-то потеряете. Скорее приобретете. Даже если опыт будет печальным.

— Да уж, начало точно было нерадостным, — усмехнулась я.

— Дайте ей шанс это исправить.

Около семи часов вечера я сидела за рулем и пыталась сориентироваться в хитросплетении местных улиц. В любой другой ситуации я бы предпочла пойти пешком, но боялась за колено: нельзя сказать, что оно сильно меня беспокоило, но усугублять ситуацию не хотелось.

Поезд Елены в Москву отходил от местной станции в половине первого ночи, а номер был оплачен до полудня следующего дня, и она настояла, чтобы я остановилась в нем, не видя смысла платить еще за один.

Я рьяно отказывалась, тем более что вполне могла себе позволить оплатить собственный, но девушка заверила, что на вокзал предпочитает прибывать заблаговременно и около одиннадцати ее уже в гостинице не будет. К тому же она была уверена, что наши родственные посиделки затянутся если не до утра, то до глубокой ночи. Я в этом сомневалась, но не хотелось обижать Елену, которая так искренне предлагала остаться в ее комнате, поэтому пришлось согласиться.

С ней мы на всякий случай простились, и вот сейчас я старательно выглядывала какую-нибудь кондитерскую, чтобы купить к чаю торт или пирожные: являться с пустыми руками к новоиспеченным родственникам не хотелось. Ничего похожего я так и не заметила, а потому просто остановилась у магазина, где оплатила на кассе коробку конфет и немного фруктов.

Улица Речная находилась в частном секторе. Судя по высоким солидным заборам, район этот был весьма неплохим. Об этом также свидетельствовали марки припаркованных вдоль дороги авто: их было немного, хозяева, видимо, предпочитали оставлять их за воротами, но впечатление машины производили.

Дом номер восемь мало отличался от других на этой улице, по крайней мере, насколько можно было судить с той точки, где я оставила свою машину. Прихватив пакет, я направилась к воротам, понятия не имея, застану ли Ивановых дома. Возможно, они засиделись в столовой, вспоминая усопшего, или занимаются какими-то организационными вопросами, хотя их, кажется, полностью взяла на себя Раиса, мать Алисы.

Ничего похожего на звонок я не обнаружила, номера телефона Ивановых у меня, разумеется, не было. Я задумалась, не следует ли громко заявить о своем присутствии, надеясь на открытые в такую погоду окна, но, толкнув калитку рядом с воротами, с облегчением поняла, что она не заперта.

Уже у крыльца я вдруг ярко представила себе картину: жена и дочь ревут белугами по покойному Иванову, возможно, кто-то из близких их утешает, Людмила Борисовна и думать забыла о том, что приглашала кого-то сегодня вечером, и тут являюсь я.

— Пришла, — услышала я голос женщины, которая распахивала передо мной входную дверь.

Прозвучало это так, словно этим фактом она осталась довольна, но мне почему-то захотелось развернуться и броситься прочь. Однако коней на переправе не меняют, я натянула улыбку и приняла приглашение пройти в дом.

— У вас очень уютно, — сделала я комплимент жилищу, устраиваясь на диване в гостиной, где мне предложили присесть.

Дом и правда был обставлен со вкусом: нестареющая классика — благородное дерево в сочетании с кремовыми оттенками стен и декора, на подоконниках расставлены цветы в горшках, которые легко можно было рассмотреть сквозь воздушный тюль со множеством аккуратных складок.

Женщина хлопотала в кухне, которая была объединена с гостиной, а я с опаской ждала появления в комнате ее дочери.

— Я очень соболезную вашему горю, — сказала я, когда она накрыла на большом круглом столе ужин и пригласила меня присесть.

Надо сказать, что держалась вдова бодро, даже спокойно, поэтому произнесла я это, скорее, из вежливости. Людмила Борисовна коротко кивнула и устроилась напротив.

— Жаль, что Аркаша не успел с тобой познакомиться… или успел?

Я покачала головой.

— Можно сказать, что выполняю волю покойного. Надеюсь, там, — она кивнула в потолок, — всем нам зачтется.

Выходит, сегодняшнее приглашение — не более чем попытка задобрить почившего. И, кажется, дочь стремления матери не разделяла. Хотя ей до меня и вовсе могло не быть никакого дела. Возможно, девушка плачет сейчас где-то в недрах этого дома, обнимая портрет отца в черной раме, вроде того, что стоял сейчас на пузатом комоде в окружении икон и тонких церковных свечей.

— Ярослава скоро вернется, — словно прочитав мои мысли, принялась объяснять женщина. — Отлучилась ненадолго. Хочу извиниться за ее поведение, Майя. Она девочка открытая, ничего в себе держать не умеет.

— Я не знаю, как я бы повела себя в такой ситуации, — успокоила ее я.

— Расскажи о себе, — попросила она. — Мы ведь толком ничего друг о друге не знаем.

Я коротко поведала о своей жизни: как росла, где училась. Людмила Борисовна слушала и кивала, а я в очередной раз боролась с желанием спешно проститься и покинуть чужой дом, где чувствовала себя не в своей тарелке.

Когда с жизнеописанием было покончено, повисла пауза. Я ожидала от Ивановой ответного жеста, но она молчала. Задавать вопросы об отце я не решалась — утешать вдову, если вдруг она ударится в рыдания при воспоминании о любимом, я была не готова. Слишком тяжелым выдался день для всех нас.

В глухой тишине звук открывшейся входной двери показался едва ли не грохотом. Я услышала голоса: мужской и женский. Кажется, Ярослава вернулась домой в компании Моти. Вскоре пара возникла в гостиной.

— Добрый вечер, — первой поздоровалась я.

— Виделись, — буркнула себе под нос Яся, поставив сумку на пуф.

Иванова-старшая бросила на дочь укоризненный взгляд. Мотя переминался с ноги на ногу и смотрел в пол.

— Я не останусь, — заявил он, не дожидаясь приглашения. — Справитесь?

— Конечно, — заверила его хозяйка. — Поезжай.

Парень простился и исчез.

— Есть не хочется, — сообщила Ярослава, но за стол все-таки села.

Людмила Борисовна не сводила с дочери взгляда, словно чего-то ожидая.

— Не сдержалась я, — обратилась ко мне девушка. — Обидно как-то… Живешь себе на свете почти двадцать лет, думаешь, что ты у отца единственная дочь, а тут как гром среди ясного неба: сначала новость о твоем существовании, а потом и ты сама.

— Все хорошо, — попыталась успокоить ее я. — Сама только на днях узнала об… отце.

— Значит, он связаться с тобой не успел, — произнесла девушка, словно рассуждая вслух.

В ее интонации я считала облегчение. Возможно, ей было бы больно сознавать, что Иванов успел проявить отцовскую любовь к кому-то, кроме нее.

С другой стороны, это можно трактовать иначе: все-таки после смерти Аркадия Александровича остались наследники. Если Людмила и Ярослава являются ими бесспорно, относительно меня у женщин могут быть вопросы. Не ровен час, они решат их задать.

«Что я здесь делаю?» — задавала я себе мысленно вопрос, придумывая, как бы поделикатнее покинуть этих несчастных женщин.

— Вы, наверное, устали. Сегодня был сложный день.

— Думаю, Аркаша был бы доволен, если бы вдруг сейчас вернулся с работы, а тут мы… втроем. Непременно пошел бы печь свой фирменный шоколадный кекс.

— Он любил готовить? — удивилась я.

На протяжении следующего часа Людмила Борисовна поведала мне все об увлечениях своего супруга. Человеком он был весьма разносторонним: занимался благотворительностью, играл на гитаре — видимо, тяга к этому инструменту передалась мне по наследству, говорил на трех языках. Кроме того, являлся душой любой компании, отзывчивым, добрым, имел прекрасное чувство юмора.

— Яся вся в него, — подытожила она.

Резюме Ивановой было сомнительным: пока ни единого совпадения с тем, что она рассказывала о муже, я не наблюдала. Впрочем, возможно, женщина имела в виду их внешнюю с дочерью общность. Тут судить мне было сложно: черно-белый портрет в раме, который я сегодня уже неоднократно встречала, был единственным изображением Иванова, которое мне довелось увидеть. Не считая его тела в дубовом гробу, разумеется.

Седовласый мужчина с мужественным квадратным подбородком и при этом почти детскими светлыми глазами. По этому снимку впечатление он производил весьма приятное. Впрочем, и отзывались о нем пока только положительно. Хотя о покойниках иначе и не принято.

— А сама ты не пыталась найти отца? — вдруг спросила Иванова.

— Я понятия не имела, с чего начать, — честно ответила я. — Мать информацией о нем меня не баловала. В свидетельстве о рождении у меня и вовсе значится лишь один родитель.

Мне показалось, что с лица вдовы вдруг исчезло напряжение. Вероятно, перспектива делить наследство со мной ее не прельщала, и она не знала, как подступиться к интересующей теме. Теперь же стало понятно: если по документам покойный мне никто, то и претендовать на общую долю я не смогу.

О завещании Ивановым, скорее всего, пока ничего не известно. Разумнее всего и мне о нем умолчать. Не хватало еще новой потасовки!

Вопрос о том, как все-таки скончался Иванов, не давал мне покоя, и, выбрав подходящий момент, я набралась смелости и спросила:

— Прошу меня простить, но… как это случилось?

Вдова закрыла глаза рукой, и я тут же принялась корить себя за неуместный вопрос. Неожиданно к разговору подключилась Ярослава:

— Я все время об этом думаю! Почему? Как? Он ведь врач, за здоровьем всегда следил. Не спортсмен, конечно, и сладкое любил… Но ведь от этого не умирают! — Она вдруг резко стукнула кулаком по столу, как осерчавший малыш.

Раздался тонкий звон посуды.

— То есть ничто не предвещало? Смерть наступила внезапно? — осторожно уточнила я.

— Хорошо даже, что он умер во сне, — всхлипнула Яся, опустив глаза. — Не мучился.

Девушка тихо заплакала. Мне захотелось как-то ее утешить, возможно, начало приходить осознание того, что девочка, которая сегодня рьяно выдирала волосы на моей голове, моя сестра, но вмешалась Людмила Борисовна:

— Так, девочки, только успокоились, зачем бередить рану?

Тон у нее был строгий, как у школьной учительницы, и в то же время заботливый — словно пыталась оградить обеих от боли, которую сама еще не пережила до конца.

— Извините, — стушевалась я и встала. — Пожалуй, мне пора. Давайте я помогу убрать со стола?

К ужину никто из нас так и не притронулся. Хотя на столе стояло множество яств, оставшихся с поминок.

— Спасибо, что пришла, — смягчилась Яся. — И прости за сегодняшнее.

— Я не в обиде, — успокоила я. — Была рада познакомиться, даже таким образом.

Я подмигнула, стараясь разрядить обстановку, и направилась к двери. Мы стояли в прихожей, когда Ярослава спохватилась:

— Давай обменяемся номерами?

Предложение показалось мне логичным. Пополнив записные книжки телефонов, мы наконец простились.

— Ночевать-то тебе есть где? — спросила хозяйка, когда я уже переступала порог.

Мне показалось, что Иванова вряд ли обрадовалась бы отрицательному ответу, оставлять меня на постой она не собиралась. Я заверила, что у меня есть оплаченный до завтра номер в местной гостинице.

— Значит, утром назад? — уточнила она.

— Посмотрим, — пожала я плечами. — Доброй ночи!

На часах было десять, после встречи с новыми родственниками мне очень хотелось побыть одной, а потому в гостиницу я торопиться не стала. Гулять по улицам незнакомого города в столь поздний час желания не возникло: травма у меня уже имелась, не хватало еще нарваться на новые неприятности. Я села за руль и поехала к храму, где сегодня проходило прощание: отсюда было рукой подать до гостиницы, да и у божьего места чувствовала я себя в безопасности.

Внимательно осмотревшись, я даже рискнула покинуть автомобиль и устроиться на лавочке. Вечер выдался тихим, каким-то особенно мирным. Сейчас ничто не намекало на то, что сегодня в этой церкви простились с одним из самых уважаемых жителей этого городка. Ни следов толпы, ни скорби. Хотя, кажется, покойный не был «просто жителем»: все кругом твердили о его порядочности и широте души. Несомненно, многие горожане были пациентами больницы, которой он руководил. Если бы не кончина, Иванов наверняка претворил бы в жизнь свои планы о строительстве центра, сюда начали бы стекаться люди со всего региона, а то и страны, и масштаб его личности стал бы еще больше.

Я по-прежнему не могла назвать почившего отцом даже мысленно, но сегодня он стал мне чуточку ближе, обрел облик. И дело не только в безжизненном теле в гробу посреди храма. Елена была права: общение с родственниками позволяет лучше почувствовать того, кого ты никогда не видел. Кто знает, может быть, это не последняя наша встреча с Ивановыми. Больше меня здесь ничего не держало, завтра я отправлюсь домой, к родным. Настоящим.

Прихватив из машины чемодан, я открыла номер Елены ключом, который она мне оставила. Перед сном решила включить какую-нибудь мелодраму на ноутбуке, который был у меня с собой: очень хотелось сбросить груз впечатлений сегодняшнего дня, но вместо того чтобы найти подходящий фильм, я открыла свою электронную почту.

Несмотря на то, что Ярослава ясно дала понять, что у отца во сне остановилось сердце, мысли о недавно полученном анонимном письме то и дело возвращались ко мне. Я надеялась увидеть новое послание, но в ящике была лишь пара сообщений от моих подопечных: один уведомлял, что заболел, а второй — что улетает с родителями на море по горящей путевке и возобновить сессии сможет только недели через две. Что ж, похоже, у меня намечается некоторый простой в работе, неизбежно случающийся в летние месяцы. Никаких новых посланий от неизвестного отправителя в почте не было. Немного поколебавшись, я открыла его первое письмо и быстро напечатала ответ: «Я вся внимание», и без лишних раздумий нажала клавишу отправки.

Чего желал автор письма, я не знала, это могло быть что угодно: от желания поиздеваться до шантажа, а может быть, отправитель просто был сказочником или шутником. Тем не менее попробую вступить с ним в диалог.

Фильм я все-таки включила, но уснула, кажется, уже на первых минутах. Спала я отвратительно: периодически меня донимали кошмары, и сейчас они вернулись, что было неудивительно после такого насыщенного впечатлениями и острыми ощущениями дня.

Телефон на тумбочке возле кровати противно зазвонил. Я посмотрела на часы: без пяти десять. Так долго спать я не планировала, а будильник с вечера завести не успела.

— Елена, — раздалось в трубке.

Спросонья я хотела было возразить и объяснить, что девушка на том конце провода ошиблась номером, но вспомнила, что занимаю комнату Лены.

— Да, — откашлялась я.

— Завтрак заканчивается. Вы подойдете?

Забота персонала меня тронула: ну не явился постоялец к трапезе, и хорошо, а они звонят, интересуются.

— Не успею, наверное, — рассудила я.

— Что для вас оставить?

Нет, эта гостиница мне определенно нравилась! Нужно будет написать им положительный отзыв.

— Без разницы. — Я решила, что привередничать было бы слишком. — На ваше усмотрение.

— Хорошо, обратитесь к бармену и назовите номер комнаты. Только поспешите, чтобы еда не остыла.

Я поблагодарила невидимую собеседницу и поднялась с кровати. Душ решила принять позже, не хотелось задерживать персонал, который, должно быть, ждет появления любительницы поспать подольше.

Умывшись, я смазала больное колено мазью, которую успела вчера купить, оделась и покинула комнату. Уже подходя к холлу, я вдруг подумала, что сотрудники могли запомнить постоялицу комнаты, в которой я ночевала, и ее невероятное ночное преображение может вызвать некоторые вопросы.

Переживала я напрасно: за стойкой администратора сегодня дежурила другая девушка, не та, что заселяла меня и, вероятно, Елену, раз прибыли мы в один день, а в ресторане и вовсе на меня едва ли взглянули: молодой человек достал поднос с завтраком, поставил на барную стойку передо мной, дежурно улыбнулся и продолжил заниматься своими делами.

Подхватив еду, я устроилась за столиком у окна. Отсюда открывался прекрасный вид на площадь. В позднем завтраке было определенное преимущество: зал был почти пуст, и можно было выбрать любое место по вкусу.

Не успела я поднести ко рту первую ложку каши, как мой взгляд зацепился за знакомый силуэт: мужчина приближался к зданию гостиницы. Сегодня Мотя выглядел совсем иначе, нежели вчера: пиджак сменила черная футболка, на ногах — модные кроссовки. Парень был в кепке, но я все равно без труда его узнала. Он направлялся к гостинице. Интересно, что ему здесь понадобилось? Возможно, в отеле остановился еще кто-то из присутствовавших вчера на похоронах, или парень Ярославы попросту тут работал. Хотя представить его официантом или администратором было сложно.

Вдруг он заметил меня в окне, выражение лица его изменилось: из задумчивого стало, скорее, обрадованным. Он сбавил шаг и поманил меня рукой. Я растерялась, но на всякий случай придвинулась ближе к стеклу, ткнула пальцем в собственную грудь и даже произнесла:

— Я?

Вряд ли парень мог слышать меня через стекло, но утвердительно кивнул. Удивившись еще больше и гадая, что ему от меня понадобилось, я принялась подниматься из-за стола, когда заметила машину, в которой без труда узнала автомобиль Ярославы.

Седан проехал вдоль площади и вдруг резко остановился на самом краю. Водительская дверь распахнулась, и вскоре я убедилась, что не ошиблась: над крышей авто возникла каштановая макушка Яси. Она резко направилась в сторону Моти, почти бегом, кажется, окликая его при этом. Судя по выражению ее лица, девушка не ожидала его тут увидеть, и встреча эта ей по какой-то причине не нравилась.

На всякий случай я сделала пару шагов в глубь ресторана, так, чтобы с улицы меня не было видно, и продолжила наблюдать.

Мотя, вероятно услышав оклики девушки, обернулся. Ярослава тем временем успела приблизиться к нему вплотную и принялась что-то выговаривать. Он разводил руками и пространно показывал куда-то в сторону здания администрации, но Ярослава не следила за его жестами, свой взгляд она устремила на окна гостиницы. К счастью, девушка, нахмурившись, вглядывалась в окна верхних этажей, а я сочла за благо отойти к стене. Впрочем, отсюда я продолжала отлично видеть происходящее на площади.

Яся схватила руку Моти и потянула его к своей машине, только тогда я заметила, что там ее ожидал пассажир, точнее, довольно крупная пассажирка. Отсюда разглядеть ее было проблематично, но, судя по всему, девушка ехала куда-то с матерью, когда заметила возлюбленного на крохотной площади.

Парень идти с ней не желал: он резко высвободил свою руку и зашагал в противоположную сторону площади. Там я заметила черный внедорожник, рядом с которым курил брюнет. Его я видела в компании Яси и Моти на похоронах, но имени не знала. При приближении парня тот потушил сигарету, ловко бросил окурок в урну и устроился за рулем. Мотя садиться в машину не спешил: он резко обернулся и посмотрел на пустующую площадь, вероятно прикидывая, успела ли я выйти к нему, но я продолжала прятаться у стены.

Ярослава, очевидно, тоже не торопилась уезжать. Она так и стояла там, где Мотя ее покинул, внимательно за ним наблюдая, и только когда парень, смачно сплюнув, сел во внедорожник, девушка не торопясь отправилась к своей машине.

Я вернулась за стол в полной растерянности. Что Моте могло от меня понадобиться, зачем он явился сюда? Неужели справиться о здоровье хотел? Почему тогда они с Ярославой не дождались моего появления вместе? А может быть, парень приехал сюда совсем по другой причине, а заметив меня в окне, решил просто поздороваться? Но в таком случае хватило бы просто приветственного жеста, да и пройти в ресторан ему никто не мешал: он был открыт не только для постояльцев гостиницы.

Аппетита не было, я выпила остывший кофе и вернулась в номер. Вскоре его надлежало освободить. Однако увиденное заставило меня сомневаться, стоит ли покидать городок так скоро или следует чуть больше узнать о его жителях. У меня имелся один очевидный кандидат, способный мне в этом помочь, — Алиса. Телефонами мы обменяться не успели, но я точно знала, кто может поделиться со мной ее номером, ну или, на худой конец, ее матери, Раисы.

Недолго думая над текстом, я отправила Толику сообщение:

«Привет. У вас в больнице работает Раиса, отчества не знаю, но, судя по нашему с тобой знакомству, вы ими запросто пренебрегаете. Мне надо связаться с ее дочерью Алисой».

Ответ пришел очень быстро, словно доктор держал телефон в руках, ожидая моего послания.

«Доброе утро! Зачем — не спрашиваю, а самочувствием могу поинтересоваться?»

«Каталка не понадобится, хожу потихоньку».

«По улицам нашего славного городка, я надеюсь?»

«Пока по казенным помещениям гостиницы».

«Могу организовать выездной осмотр», — предложил Толик и следом прислал номер телефона Алисы.

«Это лишнее», — ответила я и поставила смайлик, чтобы не обидеть отзывчивого доктора.

«Благодарность принимается также в виде компании за обедом, могу также провести обзорную экскурсию по городу», — не сдавался мужчина.

«Напишу чуть позже», — пообещала я.

Алиса на звонок не ответила, и я с опозданием подумала, что около одиннадцати утра в воскресенье девочка ее возраста может еще спать. Но мне повезло: через полчаса я услышала в трубке заспанный голос:

— Привет, — обрадовалась я. — Это Майя.

— О, вот так сюрприз! Ты как? Живая?

— Вполне, — заверила я. — Хотела поблагодарить тебя за вчерашнюю компанию. Мороженое любишь?

— Мне не пять лет, — обиделась она.

— Ну пиво я тебе предложить пока не могу.

Алиса хохотнула и спросила:

— Ты на машине?

— Да.

— У нас в паре километров от выезда из города шикарные чебуреки делают. С сыром так вообще восторг. Свозишь?

— Откуда тебя забрать? — с готовностью спросила я.

Девочка назвала адрес, и вскоре я уже ждала ее возле подъезда панельной пятиэтажки, которая пряталась в одном из зеленых дворов Красных Оврагов.

— Я думала, ты уехала, — сказала Алиса, когда мы поехали в указанном ею направлении.

— Решила задержаться.

— Ну и сюрприз ты, конечно, устроила вчера! Могла бы сказать, что ты дочь Аркадия Александровича.

— Не успела, — ответила я, что было близко к правде.

— Самое интересное ты, конечно, пропустила. Там такое началось, когда тебя увезли! Уверена, сегодня все только об этом и говорят. Зря Яська на тебя набросилась, конечно. Хорошо хоть, Матвей быстро среагировал.

Я обрадовалась, что Алиса сама заговорила о нем и мне не пришлось подбираться к интересующей меня теме окольными путями.

— Они давно вместе?

— Год, наверное. Не знаю, как он ее так долго терпит…

— Мы вчера вечером с ней пообщались, — призналась я. — Ярослава извинилась.

— Мать заставила, — фыркнула девочка. — Сама бы она ни за что не стала. А может, и Мотя вразумил.

— А он способен?

— Сомневаешься?

— Свести знакомство с ним мне не довелось, но оттащить от меня разъяренную девушку он сумел, за что большое ему спасибо. Так что я понятия не имею, что он за человек и может ли наставить кого-то на путь истинный.

— Матвей Никитич Грачев, — продекламировала Алиса и замолчала.

Я смекнула, что, должно быть, фамилию мне надлежало знать, но я впервые слышала о таком.

— Известный в городе человек?

— Никиту Сергеевича знаешь?

— Хрущева?

— Эх ты, деревня! — пожурила меня Алиса и тут же истошно вскрикнула, сильно меня напугав: — Здесь направо поверни!

Я послушалась, а она с облегчением выдохнула:

— Чуть не проехали.

Вскоре мы остановились у той самой чебуречной. Она представляла собой небольшое строение, из трубы которого валил густой серый дым. Заведение доверия у меня не вызывало, и, если бы не Алиса, вряд ли я заглянула бы сюда по доброй воле. Рядом со входом стояли три красных пластиковых стола с хлипкими стульями. Два из них были заняты, а один пустовал. Девочка тут же подскочила к нему и устроилась на стуле.

— Повезло, — обрадовалась она.

Судя по количеству машин, остановившихся рядом с чебуречной, заведение пользовалось популярностью.

— Внутри душно, — пояснила Алиса. — На улице сейчас самое то!

— Тебе что взять?

Девочка принялась перечислять, а я старалась все запомнить: аппетит у нее явно был хорошим. В заведении было не только жарко, но и очень людно: посетители громко общались и уплетали за обе щеки чебуреки. Я сделала заказ и вернулась на улицу, теперь и сама обрадованная тем, что нам удалось занять тут стол.

— Так кто такой ваш Никита Сергеевич? — напомнила я.

— Тише, — попросила Алиса и придвинула свой стул вплотную к моему. — Глава наших Красных Оврагов.

— Выходит, парень Ярославы — его сын?

— Именно. Так что, если дело дойдет до свадьбы, то и ты с большим человеком породнишься.

— А сам Матвей чем занимается?

— У него автосервисы в городе.

— Значит, по стопам отца не пошел?

— Какие его годы? — усмехнулась Алиса. — Успеет.

— А сколько ему?

— Двадцать пять вроде или около того.

Из заведения раздался громкий призыв забрать наш заказ, и вскоре я вернулась с большим подносом горячих чебуреков, пончиков в сахарной пудре и газировки. Алиса принялась уплетать за обе щеки, я старалась не отставать, сказывался пропущенный завтрак, да и стоило признать: готовили здесь действительно вкусно.

— Я, конечно, с Мотей близко не общалась, но говорят о нем хорошо, — Алиса сама решила вернуться к разговору о парне Ярославы. — Тем удивительнее, что он себе в девушки Иванову выбрал.

— О ней, я так понимаю, преимущественно плохо отзываются?

— Просто она скандальная, а он тихий, спокойный мужик. Понятно, что с бизнесом ему Грачев помог, но он реально работает, а не выпендривается. Отец мой у них тачку всегда чинит и о Матвее только хорошее рассказывает.

— Что, например? Старушек через дорогу переводит?

— Да у нас тут такие старушки, сами кого хочешь переведут, и не только через дорогу, — усмехнулась девчонка. — Батя говорит, честный он и баблом не испорченный, хотя его в семье немерено.

— А сам Никита Сергеевич на похоронах не присутствовал? Все-таки без пяти минут сват преставился.

— Не-е, — протянула Алиса, доедая чебурек с вишней — были тут и такие. — Слышала, в командировке он, да и, будь в городе, вряд ли явился бы. Они с Ивановым не очень-то ладили.

— Громов считал дочь главврача неподходящей партией для сына?

— Честно говоря, я деталей не знаю, но мать говорит, что Аркадий Александрович занимался большим делом: хотел у нас тут санаторий строить или что-то такое, а главе нашему все эти лечебницы не нравились. Какие-то свои идеи у него были, но я уж не знаю, какие именно.

Я прекрасно понимала, что подростки в возрасте Алисы мало интересуются подобными вещами, а потому не стала выспрашивать подробности. Вместо этого, вспомнив сегодняшнюю сцену на площади, поинтересовалась:

— А в администрации Матвей случайно никакую должность не занимает по совместительству?

— Не слышала ничего такого.

— Алис, а на похоронах с ним мужчина был, может, помнишь?

— Ваган, что ли? Друг детства, он, кстати, у него в автосервисе работает.

— Типа заместителя? — предположила я.

— Не, он механик, отец говорит, золотые руки у мужика и голова работает. — Алиса покончила с трапезой и, вытирая рот тонкой салфеткой, спросила: — Ну а ты? Как тут оказалась? Аркадий Александрович успел тебя найти, получается?

— Все не так просто, — уклончиво ответила я.

— Майя, так не пойдет! — обиделась девчонка. — Я тебе все выложила, а ты мне — кукиш с маслом?

— Вообще-то целый поднос чебуреков, — напомнила я.

Все-таки мне пришлось коротко рассказать Алисе о том, как я здесь оказалась. О завещании я решила умолчать, назвав нотариуса приятелем отца, которому тот поручил со мной связаться в случае собственной смерти.

— Странно, — задумчиво произнесла девочка.

— Что именно?

— Я же тебе рассказывала про тот случай в больнице, когда Иванова прочла имейл на компьютере мужа. Он искал тебя, но встретиться не пожелал?

— Знаешь, людям бывает в таких ситуациях очень непросто. Я никогда ничего не знала об отце, да и он о моем существовании, возможно, только подозревал. Не каждый решится так просто возникнуть на пороге и заявить: здравствуйте, я ваш папа! И дело даже не в страхе быть отвергнутым, а в боязни перемен, которые в свою очередь могут лихо развернуть устоявшуюся жизнь.

— Говоришь как психолог, — усмехнулась Алиса.

— А я психолог, детский, — произнесла я, не сумев скрыть улыбку.

— Чувствую себя использованной, — надула она губы.

— Ты не ребенок, — слукавила я.

— Мне восемнадцать в декабре.

— Куда поступать будешь? На врача?

— Это почему?

— Как мама, — пожала я плечами.

— Вот еще, в кишках ковыряться!

Алису я прекрасно понимала, невольно вспомнив себя в ее возрасте и собственный выбор профессии.

— А Раиса гастроэнтеролог?

— Нет, ортопед, но в медицинском все равно придется лезть туда, куда не очень хочется, — поморщилась Алиса. — Я журналистом буду.

— У тебя получится, — одобрительно кивнула я. — Все задатки есть…

— Э, психолога не включай! — пригрозила она, и я сочла за благо замолчать.

Перед тем как отправиться на встречу с Алисой, я успела продлить номер еще на сутки и теперь, вернувшись в гостиницу, подошла к администратору, чтобы за него рассчитаться.

— Елена Геннадьевна, — кивнула девушка, после того как ввела номер комнаты в компьютер.

Я вспомнила, что комната была оформлена на московскую коллегу Иванова, и замешкалась: стоит ли говорить, что я никакая не Елена, а Майя? Повторно документов они не спрашивали, а потому я не стала возражать: Елена так Елена, от меня не убудет.

Расплатившись, я вернулась в номер и первым делом открыла ноутбук. Неизвестный ответом меня не осчастливил, зато я обнаружила письмо от братца. Тот сетовал, что я не отвечаю на его звонки и сообщения и, по всей видимости, электронная почта теперь единственный способ связаться со мной, недаром я интересовалась недавно, не отправлял ли он мне имейлов.

Ромка действительно много раз звонил, но ответить ему мне было совершенно некогда, а он ведь даже не знал, уехала я в Красные Овраги или нет, и наверняка сгорал от любопытства или беспокойства.

Я набрала его номер, и первым, что услышала в трубке, был истошный плач Ариши.

— Кажется, я не вовремя, — обрадовалась было я возможности все-таки уйти от разговора.

— Дай догадаюсь, — проигнорировал мои поползновения прервать общение Ромка. — Ты в Зеленых Горках?

— В Красных Оврагах, — поправила я.

— Рассказывай, — тяжело вздохнул он.

И я посвятила брата в события вчерашнего дня под аккомпанемент плачущей племяшки на том конце провода, причем делать это пришлось в деталях — Ромка хотел знать все.

— Дурная у тебя там родня, — констатировал он.

— Ее не выбирают.

— Это ты сейчас на кого намекаешь?

— Просто философствую.

— У тебя была возможность остаться дома, — напомнил брат. — И обойтись без травм. Впрочем, зная тебя, ни на минуту не сомневался, что ты туда отправишься. Когда выезжаешь в родные пенаты?

На этот вопрос у меня ответа не было, а Ромка меня очень хорошо знал, потому сокрушенно изрек:

— Эх, рванул бы и забрал тебя оттуда прямо сейчас!

Услышанное, по всей видимости, не понравилось маленькой Арише, потому что уши мои чуть не свернулись от истошного крика, тут же сменившегося протяжными шиканьями брата. Я сочла это отличным поводом проститься, но стоило мне нажать отбой, как на экране появилась мамина фотография. От нее у меня уже имелась пара пропущенных вызовов, оттого звонок этот я решила не игнорировать: как бы чего не вышло. Вот она точно может рвануть в Красные Овраги, если вдруг узнает, где я, с нее станется! Хотя Ромка сам говорил, что лучше ее в известность не ставить, но вдруг в свете последних событий рассуждать он стал иначе.

— Ну наконец-то, — театрально заявила мать, будто пыталась все это время дозвониться в Кремль.

— И я рада тебя слышать. Как ты? Как бабуля?

— Ты мне зубы-то не заговаривай, — пригрозила она. — Собиралась на дачу приехать, уже воскресенье, вечереет, а тебя все нет.

— Выберусь на неделе.

— А ученики?

— Расползлись кто куда, осталась пара человек онлайн, лето, сама знаешь. Так что это не помеха.

— И чем же ты занималась таким важным, что забыла о родне?

«Отца хоронила», — так и подмывало меня ответить. Благо, мама сама принялась сыпать версиями:

— Подружки или все-таки кавалеры?

— Есть тут один, — не стала спорить я, радуясь, что не придется врать.

— О, кто таков?

— Молодой симпатичный врач, кареглазый рентгенолог.

— Только не говори, что ты что-то сломала, — забеспокоилась мать.

— Разве что ложку для обуви на прошлой неделе, но она, честно говоря, была хлипкой.

Поняв, что мама не отстанет от меня с расспросами, я сослалась на срочные дела и пообещала рассказать ей подробности при встрече.

— Может быть, я его знаю! — услышала я мамин голос, когда уже нажимала отбой, не в ее правилах было так просто сдаваться.

Разговор об Анатолии Феоктистовиче заставил вспомнить о собственной травме, и я, достав из сумки мазь и таблетки, послушно выполнила все рекомендации специалиста. После чего подошла к окну и выглянула во двор: на стоянке я увидела с десяток авто, кем-то забытый мяч и пару посетителей, болтающих у входа в гостиницу.

Жаль, что отсюда не видна была площадь. Впрочем, на что я рассчитывала? Что Мотя вернется сюда, чтобы вновь предпринять попытку встретиться со мной? Так или иначе, мимо входа в отель он не пройдет, а его я прекрасно могла наблюдать из окна. С другой стороны, и утром он вполне мог заглянуть сюда сам, вместо того чтобы выманивать меня на площадь, однако делать этого по какой-то причине не стал. Неужели боялся быть замеченным? Если верить Алисе, характер у моей сестры сложный, а значит, не исключены приступы ревности. В городке все друг друга знают, информация о нашем совместном завтраке могла бы быстро дойти до Ярославы, чего молодой человек, по понятным причинам, не желал.

Я в деталях вспомнила утренние события. Все выглядело так, будто девушка оказалась на площади случайно: ни он, ни она этой встречи никак не ожидали. Вероятно, Ярослава куда-то направлялась с матерью, когда они заметили Мотю, караулившего кого-то у гостиницы. Это девушке очень не понравилось, что легко было считать по выражению ее лица, да и попытка немедленно увести его за собой говорила сама за себя. Когда она успела его ко мне приревновать? Неужели переживает из-за того, что он бросился спасать меня во время нашей потасовки?

А что, если Ярослава подумала, будто к гостинице он явился вовсе не по мою душу. Кто знает, возможно, в их отношениях все не так гладко, и в местном отеле он периодически проводит время в чьей-нибудь приятной компании, что девушке не приходится по душе? Вот и в этот раз она решила, что Мотя явился сюда на свидание.

Однако я точно знала, что звал он меня. Более того, среди опоздавших на завтрак ни одной молодой особы, годящейся ему в любовницы, я вспомнить не могла, как ни пыталась.

Неужели я действительно сумела произвести на парня впечатление и он решил приударить за мной? Скорее просто хотел извиниться за поведение своей зазнобы. С моей точки зрения, это было лишним, ведь она сама вчера успела передо мной повиниться. По словам Алисы, парень был исключительно положительным, а потому мог считать, что ее слов недостаточно, или сомневаться в том, что ей хватило сил умерить гордыню и хоть что-то мне вчера сказать относительно собственного непотребного поведения.

Так или иначе, у меня был один простой способ это выяснить: поговорить с Мотей.

Я позвонила Алисе, но порадовать меня на этот раз девочка не смогла: номера телефона Грачева у нее не было. Сдаваться я не спешила и попыталась узнать название автосервиса, который держит Мотя. Оказалось, что их в городе несколько, все они принадлежат Матвею и названий не имеют: «Автосервис, и все», — удивилась Алиса моему вопросу. В каком из них больше шансов застать Грачева-младшего, она тоже не знала, но обещала спросить у отца, когда тот вернется домой.

Порядков в их семье я не знала, ожидать появления родителя девочки можно было долго, а потому я решила действовать безотлагательно. Поинтересовавшись у сотрудницы за стойкой в холле гостиницы, куда обратиться, чтобы подкачать колеса, я получила целых три адреса. Одна из точек находилась совсем недалеко от центра города, мне показалось логичным, что хозяина с наибольшей долей вероятности можно застать именно там, да и от гостиницы было рукой подать.

С колесами на автомобиле у меня было все в порядке, а потому отправиться туда я решила пешком. Уже сворачивая на одну из узких зеленых улиц, я вспомнила, что сегодня вечер выходного дня, а значит, шансы встретить Грачева на рабочем месте стремятся к нулю. Сдаваться не хотелось, и я продолжала идти. Колено не беспокоило, и я в общем-то наслаждалась прогулкой.

Примерно в квартале от места назначения меня окликнул знакомый бархатистый голос:

— Майя!

Я обернулась и увидела мужчину с улыбкой от уха до уха, он быстро приближался ко мне уверенной походкой, в которой чувствовалась какая-то спокойная сила. Без белого халата доктора было сложно узнать. Я вдруг поняла, что «Толик» совсем не вяжется с его образом. В больнице ему идеально подходило бы имя и отчество, а сейчас — Анатолий.

— Следишь за мной? — поинтересовалась я, хотя всерьез этого не предполагала.

— Возвращаюсь домой, — он указал рукой на симпатичный двухэтажный дом.

Целая вереница похожих современных таунхаусов красовались на этой улице.

— Так что впору задаться вопросом, кто за кем следит, — усмехнулся Анатолий. — Удалось связаться с Алисой?

— Спасибо, — кивнула я.

— На хлеб не намажешь… — игриво парировал он. — Торопишься куда-то?

— В моем положении, — я указала на травмированное колено, — это проблематично.

— Предлагаю не торопиться вместе, поскольку приглашение зайти ко мне ты вряд ли примешь.

Я соображала, как бы потактичнее дать понять Анатолию, что прогулки с ним в мои сегодняшние планы не входят, но он уже пристроился рядом и медленно зашагал в том направлении, куда я держала путь до того, как он меня окликнул. Кажется, отделаться от его компании будет сложно. Что ж, пусть проводит меня до автосервиса, так даже лучше: если Мотя хотел завязать со мной близкое знакомство, компания симпатичного рентгенолога должна будет его пыл поостудить. Ну а если у Матвея были иные намерения, действовать будем по обстановке.

Мы шли, и Толик рассказывал о городе так, будто только вчера прочитал учебник истории, посетил краеведческий музей и посмотрел пару информационных роликов в интернете.

— Удивительно, — впечатлилась я. — Говоришь так, словно водишь по Красным Оврагам экскурсии в свободное от работы время.

— Я готовился, — признался он.

Неужели сегодняшняя встреча с ним все-таки не была случайной?

— К нашей прогулке?

— К переезду.

— Так ты не местный? — поразилась я.

Теперь я понимала, что это было очевидно: отсутствие характерного для жителей этого региона говора, лощеный вид и манеры выдавали в нем чужака.

— Аркадий Александрович решил переманить сюда все самые светлые головы, — улыбнулся он.

Скромности ему было не занимать.

— Вместе работали в Москве?

— Нет, познакомились с ним на конференции в Нижнем Новгороде, я родом оттуда.

— И что заставило тебя сменить мегаполис на Красные Овраги?

Я сомневалась, что врачи тут получают больше, а впечатления альтруиста мой новый знакомый не производил.

— Любопытство, — хмыкнул он. — Обожаю испытывать себя. Решил бросить себе вызов.

— И в чем он заключается? — не поняла я.

— Сколько времени потребуется томиться в стенах больницы в ожидании той самой.

— И сколько?

— С момента переезда до вчерашнего дня прошло два года, шесть месяцев и несколько дней.

Кажется, намекал Анатолий на знакомство со мной.

— Зима тогда была лютой, — продолжал он. — Населения — три калеки, а каждый день кто-то с переломом от нас уходил.

— Вы сами и ломали, что ли? — хохотнула я.

— Диагностировали, — улыбнулся он.

Незаметно мы достигли пункта назначения, на жилом доме крепилась табличка, стрелкой указывающая в направлении автосервиса.

— Мы пришли, — сообщила я.

Анатолий огляделся и с интересом на меня посмотрел, гадая, куда, собственно, мы прибыли.

— Я в автосервис.

— Что-то с машиной?

— Все в порядке, хочу перед дальней дорогой давление проверить.

— Давление и я проверить могу.

— Как и уколы поставить, я помню.

— В шинах, — пояснил Толик, хотя я прекрасно понимала, что он имел в виду. — А автосервис закрыт, воскресенье. В Красных Оврагах это нерабочий день. Скажу больше, сейчас, когда я приглашу тебя поужинать, у нас будет только три варианта.

Я вскинула брови.

— Ресторан при гостинице, в которой ты остановилась, и шашлычная, которую держат радушные братья из стран ближнего зарубежья.

— А третий вариант?

Я была уверена, что Толик назовет чебуречную на выезде из города, где мне сегодня уже довелось побывать с Алисой.

— Он тебе не понравится.

— Я выгляжу снобом?

Заведение, конечно, сперва показалось мне посредственным, но чебуреки были вкусными и сытными: несмотря на то, что, кроме них, я ничего за целый день не ела, чувство голода стало появляться только сейчас.

— Ты выглядишь ослепительно, — серьезно ответил он. — Сама это, вероятно, знаешь и сомневаешься, хватит ли у меня сил устоять.

Я нахмурилась, пытаясь понять, что он имеет в виду, а Анатолий продолжил:

— Третий вариант — мое скромное жилище.

— Выглядели домики солидно, — парировала я. — А у тебя что, и ужин готов?

— Нет, но это легко поправимо. Неужели ты согласна?

— Я хочу проверить, нет ли какого-нибудь трудоголика в автосервисе, — сообщила я и решительно направилась во дворы.

Толику ничего не оставалось, как последовать за мной. Через пару минут я сумела убедиться в правдивости его слов: дверь оказалась заперта, свет не горел, ничего похожего на график работы вывешено не было.

— Упрямая, — довольно улыбнулся Анатолий, глядя на меня, словно это было лучшим из комплиментов.

— Пойдем, — скомандовала я.

— Куда?

— К тебе.

Глаза мужчины округлились, он склонил голову и довольно улыбнулся.

— Неужели?

— В ресторане гостиницы я уже трапезничала, шашлычная доверия не вызывает, а есть хочется. Так что особенно не обольщайся!

Через десять минут мы уже входили в просторную прихожую его дома. Разуваясь, я заметила множество дипломов и грамот в рамках. Все они на разных языках сообщали, что Медянцев Анатолий Феоктистович повысил квалификацию или прослушал тот или иной курс.

— Обычно такое в кабинете вешают, — заметила я.

— Ты мой кабинет видела? Могу, конечно, на рентген-аппарат приколотить, пусть все алкоголики городка знают, кто сообщает им об исходе их пьяных драк.

Обстановка в доме Анатолия свидетельствовала о том, что заработную плату местных медиков я недооценивала, либо доктор в свободное от основной работы время все-таки подрабатывал экскурсоводом, хотя и те вряд ли получали много. Впрочем, за его великолепные познания о Красных Оврагах можно было хорошо заплатить и просто так.

Его квартира занимала половину первого этажа дома. Здесь не было позолоты или хрусталя, но чувствовалось, что к обстановке приложил руку профессионал.

— Впечатляет, — призналась я, оглядываясь в гостиной. — Не предполагала, что тут можно найти хороших дизайнеров интерьера.

— Расстояния сейчас не проблема, все легко решается удаленно, но я обошелся и вовсе без помощи, все сам, все сам.

«И швец, и жнец, и на дуде игрец», — сделала я заключение о способностях моего нового знакомого. «Если сейчас он еще и ужин приготовит на уровне именитого шефа, держите меня семеро»!

Однако вскоре пришлось убедиться, что в этом аспекте намечался пробел. В отличие от доктора Аркадия Александровича, рентгенолог Медянцев в кулинарии был не силен. Мы вместе сообразили нехитрый ужин из того немногого, что нашлось в холодильнике, обмениваясь шутками и забавными историями.

К чести Анатолия, он не задавал мне вопросов, на которые сегодня мне не хотелось отвечать: например, кем я прихожусь Иванову и как прошел вчерашний вечер в компании его вдовы и дочери, который не позволил нам с ним организовать свидание накануне. Не исключено, разумеется, что он прекрасно знал не только о том, что я дочь главврача, но и о драке на поминках — слухи тут точно расползались быстро.

Когда с едой было покончено, а взгляды Толика становились все красноречивее, я засобиралась в гостиницу. Не то чтобы он меня не привлекал, скорее напротив. Пришлось напомнить себе, что вот-вот я покину Красные Овраги, а отношения на расстоянии — сомнительное удовольствие. Интрижки на одну ночь я и вовсе не рассматривала, прекрасно зная собственную историю появления на свет. Хотя и она теперь не виделась мне такой уж очевидной. Может быть, все-таки стоило сегодня признаться матери, где я, и задать пару волнующих меня вопросов.

— О чем задумалась? — уловил перемены в моем настроении Анатолий.

— Пора выполнять предписания относительно колена, — серьезно заявила я.

— Не проблема, сейчас организуем, — обрадовался он открывающейся перспективе.

— Медикаменты в номере.

— Ты думаешь, у врача дома нет аптечки?

— Я думаю, что не стоит злоупотреблять гостеприимством. — Я решительно поднялась. — Спасибо за ужин.

Как я ни сопротивлялась, Анатолий пошел меня провожать, апеллируя к неспокойной обстановке в городе вечером выходного дня.

— В городе камер почти нет, — сообщил он. — В случае чего не буду даже знать, кому морду бить.

— Не стоит добавлять себе работы, — хохотнула я.

До гостиницы мы добрались быстро, и, на счастье, Толик не стал напрашиваться на кофе, правильно считав мой решительный настрой закончить сегодняшний вечер. Однако на прощание поцеловал, точнее, чмокнул в щеку.

Уже в номере я начала было жалеть, что решила не продолжать наше свидание, но быстро вернула себя с небес на землю. Я долго вертела в руках телефон в надежде получить от него сообщение, но он молчал. Молчал и автор анонимок, в чем я смогла убедиться, проверив перед сном электронную почту. Кажется, все это просто дурацкое совпадение и общаться со мной никто не стремился.

В этот раз о будильнике я не забыла, а потому явилась на завтрак вовремя. Понедельник в ресторане отличался от выходных: постояльцев было заметно меньше, а потому я без труда заняла столик у окна, приглянувшийся мне вчера. Местечко действительно было удачным, но манила меня скорее перспектива снова увидеть на площади Матвея Грачева. Если с принципами у парня все в порядке, это не значит, что фантазия развита на том же уровне: а ну как он решит повторить вчерашнюю попытку точь-в-точь и снова нарисуется рядом.

Яичница была съедена, кофе выпит, а десерт, коим сегодня являлся коржик в сахарной пудре, проглочен практически одним махом — таким вкусным он оказался. Мотя на улице так и не появился. Зато были все шансы, что парень нарисуется в одном из своих автосервисов. Если по выходным тут не принято работать, вероятно, и в будни рано на службу никто не заступает, тем более начальство. Я твердо решила найти Грачева, но сперва немного прогуляться, чтобы собраться с мыслями и выждать время.

Идя по главной улице, я заметила магазинчик напротив храма и вспомнила любезную продавщицу, которая подсказала мне, где быстро раздобыть цветы. Я решительно направилась через дорогу и вскоре переступала порог.

— О, дочка доктора! — обрадовалась из-за прилавка Манька, завидя меня.

Ладно слухи, которые передаются из уст в уста, но откуда она знала, как я выгляжу и что я — это я. Объяснение не заставило себя ждать:

— Я быстро два и два сложила, — гордо заявила продавщица. — Когда Степановна мне про драку на похоронах рассказала и новую дочку, возникшую как из-под земли, что ты это и есть. Магазинов наших не знаешь, растерянная вся и нервная, еще и похожа на папашу-то, как две капли воды, не то что младшенькая, та в мать!

Заходя сюда, я собиралась купить две коробки конфет: одну для самой Маньки, а вторую для Зинаиды Васильевны, выручившей меня тогда с розами, но теперь сомневалась, хорошей ли это было идеей. Ну, то есть продавщицу-то я уже точно одарю, а вот стоит ли наведываться к старушке — большой вопрос, учитывая мою теперешнюю узнаваемость.

— А я уж думала, по городу листовки с моим портретом расклеены, — отшутилась я.

— Скажешь тоже! Листовки… У нас у Федоровых кот пропал, этот, как его… бельгиец.

— Британец? — догадалась я.

— Вот! И то расклеить не догадались, хотя я советовала! Этот котяра знаешь сколько стоит?

Я знала, но предпочла свою осведомленность не проявлять. Манька закатила глаза и протяжно завыла, глядя в облупившийся потолок, что должно было намекать на заоблачную цену.

— Какие конфеты у вас тут самые вкусные? — я оглядела прилавок.

— Тебе на развес?

— В подарок.

— Говорят, эти. — Она мечтательно посмотрела на золотистую изящную коробку. — Я не пробовала, но хвалят.

— Две, — попросила я.

Рассчитавшись, тут же протянула одну Маньке.

— Спасибо за наводку, — подмигнула я и устремилась к выходу, боясь, что женщина подарок не примет. — Цветы очень выручили!

Я уже открыла дверь, когда услышала тихое:

— Вся в отца.

Кажется, Иванова в городе действительно любили.

Без труда отыскав дом Зинаиды Васильевны, маршрут еще не успел стереться из памяти, я замешкалась у ворот, все еще сомневаясь, стоит ли появляться перед старушкой. Неизвестно еще, в каком виде история с похорон дошла до нее.

— Опять ты, — услышала за спиной.

Женщина выходила из калитки дома напротив.

— А я у соседки чаевничаю. Ты сызнова за розами али что?

— Поблагодарить пришла, — улыбнулась я. — Очень уж красивые цветы у вас, а денег вы с меня тогда не взяли.

— Ишь какая, — довольно произнесла старушка.

Я протянула ей коробку конфет, а она аккуратно взяла ее в морщинистые руки и сообщила:

— От сладкого не откажусь. Врачи говорят, нельзя мне, но коль немного, то и можно. Ты как считаешь?

Я не успела ответить, как Зинаида Васильевна взяла меня за локоть:

— Что ж мы стоим-то? Идем в дом чай пить!

— Вы же только от соседки, — напомнила я.

— А я настаиваю, — услышала я приятный мужской голос, который доносился со стороны дома старушки.

— Новый постоялец мой, — поясняла она, пока я разворачивалась к источнику звука.

От увиденного мое больное колено подкосилось, и я еле устояла на ногах. В палисаднике старушки появился мужчина с оголенным рельефным торсом. Я сразу его узнала, хоть и впервые видела так близко.

— А имя-то у него какое, — продолжала хозяйка. — Ни за что не угадаешь!

— Епифан… — пробормотала я, все еще не веря своим глазам.

— Эвона как, — огорчилась женщина, рассчитывавшая меня удивить. — Так вы знакомы. Тем более надо за стол садиться!

Бывший муж Лизаветы Степановны нахмурился и теперь пристально в меня вглядывался, силясь понять, откуда я его знаю. Он, понятное дело, видел меня впервые.

Я хотела было ляпнуть, что просто назвала имя наугад, но быстро поняла, что шансов на то, что мне поверят, попросту нет. Зинаида Васильевна продолжала подталкивать меня к дому, а на лицо Епифана вернулась улыбка:

— Мы знакомы? — спросил он осторожно.

— Майя, — представилась я.

Теперь пришел черед удивляться хозяйке. Она выпустила мою руку, сделала полшага вперед и, склонив голову, принялась рассматривать, словно картину в галерее.

— Неужто Иванова?

— Бубликова, — призналась я.

Теперь эти двое выдали хором с одинаковой степенью удивления:

— Как Бубликова?

Я тяжело вздохнула и решила разом раскрыть все карты:

— Кажется, я действительно дочь Иванова и еще совершенно точно двоюродная сестра Бубликова, законного супруга Елизаветы Степановны Лукиной.

Пока Епифан осмысливал услышанное, Зинаида Васильевна уже остро реагировала:

— Вот те нате, и чего стоим? Ну-ка в дом! Не хватало еще, чтобы нас тут увидели.

Не до конца поняв, хотела ли старушка спрятать меня точно диковинку или опасалась быть кем-то замеченной, я послушно последовала за ней, не в силах более сопротивляться.

— Так вот ты какая!

Мы оказались в небольшой комнате с русской печью, помещение служило кухней. Небольшой стол у окна, накрытый цветастой скатертью, и три табурета, будто для нас приготовленные. Зинаида Васильевна стояла вплотную и разглядывала меня так, будто я была диковинной зверушкой, что начинало жутко злить. Епифан невозмутимо натягивал футболку на свой впечатляющий торс.

— Хоть бы присесть предложили, хозяюшка! — пожурил старушку квартирант, очевидно, еще больше удивленный таким повышенным вниманием к моей персоне.

— Да-да-да, — засуетилась она и принялась смешно размахивать руками, гадая, за что же взяться.

Епифан тем временем выдвинул табурет, предлагая мне сесть, а сам включил в розетку электрический самовар. Зинаида Васильевна подала к столу миску свежей клубники и карамельные подушечки яркого желтого цвета.

— Как же так вышло-то?

Гадая, к чему относится вопрос, я не торопилась с ответом.

— Ведь такой доктор рукастый, — сокрушалась она. — И годков-то всего ничего, лет на двадцать меня моложе: лечить и лечить бы ему. Он ведь мне новый состав в колено поставил, заковыляла как новенькая!

— Сустав, — тихонько поправил старушку Епифан.

— Хоть сустав, хоть состав, а руки золотые, царствие небесное нашему доктору! Ты, поди, тоже из лекарей? — обратилась она ко мне. — Насовсем к нам али как?

— На похороны приехала, — сообщила я, оставив первый ее вопрос без ответа.

— А чего это я тебя тут раньше не видела? Редко ты к отцу приезжала! — заключила она и покачала головой.

Очевидно, старушка знала историю моего появления здесь лишь по верхам. Меня же занимал вопрос, как здесь материализовался скрипач.

— Вы сюда с концертом? — обратилась я к нему, сразу убивая двух зайцев: утоляя собственное любопытство и уводя разговор от Иванова и его хирургических талантов.

Я пыталась восстановить в памяти содержание афиш около Дома культуры, который располагался на площади рядом с гостиницей, но тщетно.

Епифан чинно глотнул чаю из перламутровой кружки с отколотой ручкой и с достоинством произнес:

— С миссией.

«У одного вызов, у второго миссия», — усмехнулась я про себя, вспоминая наш вчерашний разговор с Анатолием. Одна я, видимо, подраться приехала.

Опасаясь, что разговор снова вернется к моему родству с покойным доктором, я решила умаслить собеседника:

— Имела удовольствие посетить ваш концерт на прошлой неделе, спасибо Лизавете Степановне за билеты.

— Жаль, что сама она быть не смогла, но рад, что вам удалось приобщиться к прекрасному!

Еще немного, и, кажется, у этого красавчика появится из-за спины пушистый хвост из павлиньих перьев.

— Корелли — настоящий гений, — продолжил он, и я поняла, что поторопилась с выводами: прекрасным Епифан называл вовсе не себя. — Между прочим, он внес неоценимый вклад в развитие скрипичной техники, сам Бах вдохновлялся формами его произведений, а его музыка исполнялась при папском дворе.

— Еще бы, в Риме он был культовой фигурой.

Епифан напрягся. Кажется, мужчина поспешно решил, что я ничего не смыслю в музыке.

— Нежно люблю нашу филармонию, — пояснила я. — И истории жизни великих людей.

— Тогда вас должна заинтересовать моя миссия. Знаете ли вы, что в этом захудалом городишке находится музей скрипки?

Зинаида Васильевна чуть не подавилась карамелью.

— Это ты про Красные Овраги, что ли, светоч ты наш? Это тут-то захудалый городишко? Ты гляди у меня, мигом выселю!

Женщина посмотрела в окно, из которого виднелась стена пристройки, где, очевидно, и квартировали ее гости.

Епифан предпочел ее угрозы проигнорировать, вместо этого рассказал, что филармония закрыла сезон до осени, а самые талантливые музыканты, к коим, безусловно, скрипач причислял и себя, были командированы в регионы с целью реализации государственной программы по развитию культуры. В музее скрипки он собирался принять участие в обновлении экспозиции, а также дать пару сольных концертов, на которые мы с хозяйкой дома, разумеется, тут же получили приглашение.

Я помнила, что Лиза упоминала о том, что бывала в этом городке с бывшим мужем и что в Красных Оврагах у него есть родня. Видимо, Лукин решил совместить приятное с полезным. Между тем не очень-то было похоже, что они с Зинаидой Васильевной родственники, да и она сама назвала его квартирантом. Но уточнять, кто кому здесь кем приходится, я поостереглась. Уж очень не хотелось рассказывать собственную историю, которую я и сама толком не знала, а такие вопросы непременно вернули бы разговор к ней.

Епифан завел тему семейственности сам. Касалась она моей материнской линии, что для последних дней было темой фактически для меня экзотической.

— Лиза много рассказывала о вашем двоюродном брате Романе, — начал мужчина.

В этом я ничуть не сомневалась и в красках могла представить картину, как Лизавета Степановна с бывшим мужем перемывают косточки Ромке: с нее станется! Тем более что Епифан, с ее слов, был едва ли не идеальным мужчиной, совсем не чета моему брату-растяпе.

— Удивительно, что она не сообщила, что сестра ее нынешнего мужа такая привлекательная особа.

— Зато я о вас наслышана.

Скрывать очевидное не было смысла.

— Неужели? — притворно удивился он.

— Сомневаетесь?

Зинаида Васильевна внимательно за нами наблюдала, слегка покачиваясь на табуретке, будто убаюкивала сама себя. Должно быть, скрипки и неизвестные ей Ромка с Лизой старушку мало привлекали. Неожиданно Епифан задал вопрос, который снова вернул интерес хозяйки к происходящему за столом.

— Вы, я так понимаю, приехали сюда с родителем проститься? Значит, родом отсюда?

— Нет, отца своего я никогда не видела.

Удивительно, как эти слова, которые я вынуждена была повторять в разных ситуациях всю сознательную жизнь, вдруг приобрели совсем другой окрас и породили новые ощущения. Теперь я, по крайней мере, знала что-то о нем, пусть и не успела узнать его самого.

Епифан вскинул брови, облокотился о стол и приготовился слушать. Его примеру последовала и хозяйка дома. Идеальная ситуация, чтобы рассказать душещипательную историю, в которой я всю жизнь ждала отца из дальнего плавания, а он оперировал «составы» старушкам из Красных Оврагов. Только вот незадача: родителя я не ждала и внезапного появления его в своей жизни не чаяла.

Поняв, что придется все-таки поведать хоть что-то, я коротко рассказала то, что посчитала нужным.

— Мать воспитывала меня одна. Я случайно узнала о том, кто мой отец, всего несколько дней назад, и решила приехать, чтобы проводить его в последний путь. Заодно и с родственниками познакомиться.

— А в драку почто полезла? — хитро прищурилась старушка.

Кажется, до нее события со дня погребения дошли с некоторыми искажениями. Будь я лет на пятнадцать-двадцать младше, непременно парировала бы: «Она первая начала!», но вместо этого сказала:

— Прошу проявить сострадание к пострадавшей стороне, у меня, между прочим, травма колена, не говоря о том, что я едва не лишилась волос. Спасибо Матвею, который вовремя пришел на помощь.

— Сильно она тебя покалечила, дурья башка?

Ярослава явно не снискала расположения местных жителей.

— Чем же она провинилась? — решила я встать на защиту родственницы.

— Нет бы родителей послушать, пойти на врача учиться, а она что? Возьми да выучись на когтеточку!

Честно говоря, до этого момента я понятия не имела, чем занималась Иванова-младшая, да и теперь приходилось гадать, что за профессию имеет в виду старушка.

— Мастер маникюра? — предположила я.

— Мастер, — пренебрежительно повторила хозяйка. — Кузнец, столяр — вот мастера, а это…

Я попыталась представить Ярославу у наковальни, но тщетно, с лобзиком вообразить девушку также было затруднительно.

— Сейчас, глядишь, продолжила бы отцовье дело, а она с вражиной связалась, предательница. Тьфу на нее!

— А вражина у нас кто? — поинтересовался Епифан, с большим вниманием слушавший наш диалог.

— Знамо кто, дружок ее, который, как ты говоришь, — посмотрела она в мою сторону, — разнимал вас, девок.

Кажется, старушка мнение Алисы и ее семьи о Громове-младшем не разделяла.

— А он чем вам не мил? — спросила я.

— Да как же? — удивилась женщина моему невежеству. — Когда батя твой душу рвет, хочет для людей благое дело учинить, традиционный центр. — Она многозначительно подняла сухонький указательный палец вверх.

— Реабилитационный? — уточнил Епифан.

— Шибко умный ты, добрый молодец, — пожурила она его и продолжила: — Все делал Аркадий Александрович, лишь бы людям помочь. Костьми лечь готов был, хотел народу жизнь облегчить, а сестра твоя, вертихвостка, вместо того чтобы отцу помогать, любовь с супостатом крутить вздумала!

— Они прямо как дети враждующих кланов, Ромео и Джульетта, — мечтательно произнес мужчина, но хозяйка его, кажется, уже не слушала:

— Их-то семейство все в свои грязные ручонки прибрать вздумало, только бы народу ничего не досталось. Им-то какое дело до чужих болячек, им машины да дома с бассейнами подавай!

— Перспективного жениха выбрала, — заметил Епифан.

Мне показалось, что в голосе я услышала нотки одобрения. Видимо, себе он на роль второй жены искал девушку по подобным критериям.

— Значит, отец ваш, — он взглянул на меня, — организовывал тут реабилитационный центр, а дочь связалась с конкурентом? Так, может, она засланец?

— Разведчица, что ли? — уточнила Зинаида Васильевна.

— По-моему, все яснее ясного: держи друзей близко, а врагов — еще ближе! — Епифан хлопнул в ладоши, наслаждаясь своей дедукцией. — Пробралась в стан чужаков и сливала информацию.

— Ну хитер ты, чертяга! — покачала головой старушка. — Да только Яська для такого умом не вышла. Когти точить да хвостом вертеть — вот и все, на что способна.

Женщина махнула рукой, поджала губы и замолчала, словно обидевшись на Ярославу. Мы с минуту помолчали, и я начала коситься в сторону двери. Чай был давно выпит, мне пора было отправляться на поиски супостата, как окрестила его старушка.

— Спасибо за угощение, — поднялась я. — Было приятно познакомиться!

Хозяйка остановить меня не пыталась, занятая своими мыслями, очень уж ее занимала личность Ивановой-младшей. Кто знает, может, девчонкой та ненароком вытоптала розы в ее палисаднике?

Епифан встал из-за стола и побрел к двери следом за мной. Во дворе дома я хотела было проститься, но он неожиданно спросил:

— Вы сказали, что узнали о смерти отца случайно, любопытно, как именно?

Епифану хоть немного такта вместо мышц точно не помешало бы. Не знай я, что он играет на скрипке, решила бы, что только и делает, что поднимает штангу целыми днями.

Я прикидывала, стоит ли говорить, как есть, ведь Лизавета Степановна была в курсе дела, а значит, Лукину не составит труда мои слова проверить, возникни у него вдруг такое желание.

С другой стороны, у парня был язык без костей, к тому же видела я его второй раз в жизни, а вблизи так и вовсе впервые, а значит, доверять ему не могла.

— Добрые люди донесли, — выдала я максимально обтекаемую формулировку.

Кажется, Епифан обиделся моей несловоохотливости, а значит, почти наверняка наберет номер бывшей жены, как только я скроюсь за воротами.

— Ладно, пора мне на встречу с главой города собираться, — надул он губы. — Всего доброго!

— С Грачевым? — переспросила я.

— Именно!

Епифан горделиво расправил широкие плечи. Интересно, знал ли он, что тот самый супостат, на которого серчала старушка, его сын?

— А он разве в городе?

— Где же ему быть?

Кажется, скрипач был не в курсе командировки Никиты Сергеевича, хотя тот, разумеется, вполне мог из нее вернуться.

— Надеюсь, встреча пройдет плодотворно!

Я кивнула в знак прощания и вышла на улицу.

Забрав машину со стоянки у гостиницы, к автосервису я подъехала к двум часам дня, хотя планировала оказаться там раньше: чаепитие в доме Зинаиды Васильевны затянулось, и теперь я переживала, что в обеденное время могу не застать Матвея на рабочем месте, если он вообще появлялся именно в этой мастерской. Начать я решила с той самой, у которой накануне мы побывали с Анатолием.

Мне повезло, потому что первым, кого я увидела, выходя из машины, был Ваган, друг Грачева, с которым тот был на похоронах и на площади возле гостиницы. На поминках я видела его только мельком, но он-то наверняка, как и все там присутствовавшие, отлично меня запомнил.

Парень стянул перчатку и, вытерев руку о серый комбинезон, прервал работу в ангаре, ворота в который сейчас были подняты. Ваган внимательно смотрел на меня, словно гадая, чего ожидать. Неужели тут всех клиентов так настороженно встречают или только новых?

— Добрый день, мне бы давление проверить, — сообщила я.

Мужчина коснулся лба тыльной стороной ладони, а затем провел по темным волосам: то ли вытирая пот, то ли пытаясь поправить прическу. Нет, я, конечно, была недурна собой, но не настолько, чтобы каждый первый мечтал мне понравиться.

Наконец Ваган откашлялся и позвал, так и не удостоив меня ни единым словом:

— Петя, возьми клиента!

Дверь внутри ангара открылась, и моему взору предстал низкорослый паренек в очках и точно таком же комбинезоне, что был на напарнике.

Теперь, когда я застала здесь друга Моти, мне, разумеется, хотелось, чтобы машина оказалась именно в его руках. Но тот, передав меня Пете, тотчас исчез за дверью, из которой появился напарник. Может быть, там и находится офис, в котором восседает Матвей, и Ваган поспешил сообщить другу о моем визите? В таком случае это мне даже на руку.

Я объяснила механику, зачем явилась, он пообещал сделать все в лучшем виде и предложил пройти в комнату ожидания. Вход в нее был с улицы, внутри стоял узкий диванчик, кулер, пакетики с чаем и кусковой сахар в коробке. Письменный стол с компьютером сейчас пустовал. Я огляделась и прислушалась: из-за тонкой стенки можно было различить приглушенные голоса. Один был мне незнаком, а вот второй, кажется, принадлежал Вагану:

— Да чем он занят, не понимаю! Трубку не берет, — сумела расслышать я.

Налив чай в тонкий пластиковый стаканчик, я присела на краешек дивана, прикидывая, у кого надежнее поинтересоваться местонахождением Матвея: у Вагана, который точно сообщит другу о моем интересе, или у Пети, занятого работой и вряд ли подозревавшего, кто я есть. Первый вариант мне нравился больше: все-таки Мотя вчера утром сам искал встречи со мной, если, конечно, в зале ресторана прямо за моей спиной не присутствовал человек-невидимка, которого он активно подзывал.

Что-то мне подсказывало, что слова, услышанные через стенку, относились к Моте, которому Ваган хотел сообщить о моем появлении, а значит, если ему все-таки удастся с другом связаться, тот может появиться здесь сам. Таким образом свой интерес я пока могу сохранить в тайне, только бы Петя оказался не слишком расторопным.

Парень работал быстро, а потому я попросила его заодно поменять батарейки в пульте, залить омывающую жидкость и проверить развал-схождение, но усилия мои были напрасны: хозяин так и не появлялся, более того, из подсобки не выходил и Ваган. Когда все работы были закончены, я все-таки поинтересовалась у Пети:

— Кто тут главный?

— Ваган, — удивился он. — Позвать? Что-то не так?

— Все отлично, — успокоила я. — А самый главный на месте?

— Матвей Никитич? Нет его. Что случилось-то?

— Хотела похвалить вашу высококлассную работу, — соврала я. — А как его найти?

— Завтра должен появиться.

Парень громко окликнул Вагана, но тот не появился, что опечалило. Он сопровождал друга на площади и, вероятно, был в курсе, зачем тот туда отправился. Но устраивать допрос я бы в любом случае не стала, а потому решила принять ситуацию как есть: ну не появились ни тот, ни другой, и ладно! Грачева я все равно найду, раз уж решила удовлетворить свое любопытство.

Несолоно хлебавши я отправилась по второму адресу, где располагался другой филиал, там Матвея я также не застала, как, впрочем, и в третьем автосервисе небольшой сети.

Был еще один вариант: попросить контакты Моти у Ярославы, но, судя по ее реакции на появление парня на площади у гостиницы, считать его удачным не приходилось.

Словно в ответ на мои мысли, сестра позвонила сама, я как раз возвращалась в отель после неудачных попыток поиска и убеждала себя в том, что не очень-то мне эта встреча и нужна. Более того, я прикидывала, не пора ли отправиться домой, и сделать это сегодня же, до наступления вечера. Номер был оплачен до завтра, но потеря не казалась мне большой.

— Привет, — услышала я голос, к которому еще не успела привыкнуть. — Как добралась?

Я замешкалась с ответом, хотя вопрос был вполне себе безобидным.

— Еще не уехала, — призналась я.

Возникла пауза, и я решила пояснить:

— Колено немного беспокоит.

— Я, конечно, выдала на похоронах, не думала, что все так серьезно. Давай договорюсь, чтобы тебя осмотрели в больнице?

— Рентген показал, что ничего серьезного там нет, — напомнила я. — Поноет немного, и пройдет. Просто решила перестраховаться, все-таки полдня за рулем для больной ноги может стать испытанием.

— И все-таки, — настаивала Ярослава. — Дай мне хоть как-то облегчить свою совесть. Я перезвоню.

Не успев ничего ответить, я услышала короткие гудки. Вскоре от девушки пришло сообщение со временем и номером кабинета, присланная фамилия врача мне ни о чем не говорила. Хирургом был наш покойный отец, но, возможно, в городке имелось несколько специалистов его профиля. К тому же ортопед или травматолог вполне могли справиться с моим коленом, если уж у них рентгенологи на все руки мастера.

На самом деле о боли я почти забыла и ответила так только потому, что точную причину, по которой до сих пор не покинула Красные Овраги, не знала сама. То ли Анатолий сумел всерьез меня очаровать, то ли незримая близость отца, которого мне не хватало всю жизнь, не отпускала, то ли я все-таки рассчитывала получить ответ на вопрос: имеет ли анонимное послание отношение к его смерти? Отправитель более никак себя не проявлял, и я, как мне казалось, эти мысли почти отпустила.

Я могла проигнорировать заботу Ярославы и пропустить назначенный прием, но этим рисковала обидеть девушку. Если уж я планировала поддерживать с родней какие-никакие отношения, следовало принимать во внимание ее сложный характер, о котором ходило немало толков.

Решение было принято, и ровно через час я подходила к главному входу в больницу. В будний день здесь было многолюдно: пациенты покидали здание и входили в него, задумчивый дворник в оранжевом жилете опустошал урну рядом с лавочкой.

Признаться себе было непросто, и все же я надеялась встретить здесь Анатолия. Он никак себя не проявил после вчерашнего вечера, а писать или звонить первой мне не хотелось. Случайная встреча где-нибудь у регистратуры виделась мне идеальным вариантом до той секунды, пока я не задалась вопросом: а не обидится ли Толик, что я, отвергнув его активные предложения помощи, намерена обратиться к другому специалисту?

— Девушка, заходить будем? — услышала я ворчливый голос женщины рядом с собой и поняла, что стою прямо у дверей.

В холле я быстро сориентировалась по указателям, мне надлежало подняться на второй этаж. Абрамов Марк Соломонович оказался врачом-терапевтом, так гласила табличка на двери его кабинета.

— Кто последний? — спросила я, увидев, что в коридоре имелись другие пациенты.

Курносый мужчина в клетчатой рубашке поднял руку, я кивнула и устроилась на скамье, прикидывая, сколько придется потратить времени на ожидание приема, который, по большому счету, был мне вовсе не нужен.

Дверь в кабинет открылась, оттуда вышла высокая девица с рецептом в руках, а за ней появилась девушка в белом халате, которая никак не могла быть Марком Соломоновичем, но тут она принялась крутить кудрявой головой, и я узнала в ней Соню — одну из двойняшек, о которых рассказывала Алиса. Вторая, помнится, тоже работала в больнице, но мыла полы.

Заметив меня, девушка позвала:

— Майя, заходите!

В коридоре прокатилась волна возмущения, которую Соня быстро пресекла неожиданно грозно и коротко:

— С острой болью без очереди!

Мне стало стыдно: а ну как среди пациентов кто-то срочно нуждался в помощи, а тут я со своим синяком.

Терапевт внимательно осмотрел мое колено и, разумеется, не увидел ни одного повода для беспокойства, но просьба дочери главврача, конечно, накладывала определенную ответственность. Соня заполняла какие-то бумаги, когда он попросил:

— Сделай перевязку, я пока сам справлюсь.

Мы отправились в процедурный кабинет, оставив Марка Соломоновича вести прием в одиночестве. В коридоре я предприняла робкую попытку отпустить к больным и медсестру:

— Честно говоря, травма меня почти не беспокоит, можно обойтись без всего этого…

— Ага, а потом по шапке получить, — весело отозвалась Соня, сморщив веснушчатый нос. — Нет уж, велено сделать, значит, надо.

В кабинете я раздевалась на кушетке, когда девушка спросила:

— Как вам у нас?

Удивительно, но до нее никто этого вопроса мне не задавал.

— В Красных Оврагах или в больнице? — решила уточнить я, но тут же продолжила: — Очень милый город, и учреждение у вас образцовое.

— Все благодаря Аркадию Александровичу, — кивнула она. — Надеюсь, без него не захиреем. Вы к нам насовсем?

— Нет, жду, когда травма заживет, и домой. Я на машине приехала, — решила пояснить я. — Оставить ее тут не могу, а колено побаливает.

— После компресса станет лучше, — заверила Соня. — Хоть до Камчатки доедете!

Она проворно разматывала широкий бинт своими тонкими пальчиками.

— Далековато будет.

— А вы сами откуда?

Я ответила, а она нахмурилась, очевидно гадая, насколько далеко отсюда находится мой дом.

— Больше трехсот километров, — пришла я на помощь.

— Далеко. Вряд ли часто будете приезжать… к сестре, — смутилась она.

— Посмотрим, — улыбнулась я. — Кажется, мы нашли общий язык.

— Это хорошо, жаль только, что Аркадий Александрович этого не увидит.

— Может, и к лучшему. Он ведь не пожелал встретиться со мной при жизни, — внезапно разоткровенничалась я.

Видимо, пары́ настойки, которой девушка обрабатывала колено, действовали на меня одурманивающе.

— Я думаю, просто не успел. Человек занятой очень был: семья, больница, новый проект. Да и поиски он начал не так давно, — она осеклась и опустила взгляд в пол.

— Мне уже рассказали, что вы были невольным свидетелем драмы, когда Людмила Борисовна обнаружила письмо в его рабочем компьютере с просьбой отыскать дочь.

— Ну, там не просьба была, а результат, — робко глянула на меня Соня.

— Результат чего? — осторожно уточнила я.

— Поисков, — ответила медсестра. — Ваших.

— Наших или моих? — решила я конкретизировать.

— Ваших, Майя, о сыне ведь он знал.

— Каком сыне? — Я непроизвольно дернула ногой, чуть не угодив Соне по носу.

Она подняла на меня глаза и положила рулон бинта рядом со мной на кушетку.

— Вашего брата, по всей видимости.

— Я одна в семье.

— Ну и Ярослава одна, — Соня склонила набок голову. — Я, наверное, не должна вам все это говорить, но так долго держала в себе. Теперь, когда Аркадия Александровича с нами больше нет, должно быть, пришло время рассказать… В тот день, когда Людмила Борисовна заглянула в монитор его компьютера, с ней случилась настоящая истерика. Мы с Раисой Дмитриевной еле успокоили ее, а когда Иванову удалось наконец увести в ординаторскую, мне надлежало кабинет закрыть. Ключ был в кармане у Людмилы Борисовны, и я решила посмотреть на рабочем столе Аркадия Александровича, не оставил ли он там свой. И невольно, честное слово даю, я не собиралась, увидела то, что было написано в том письме.

Девушка покраснела, явно стыдясь того, что прочитала чужое послание, а, может быть, и того, что рассказывает мне все это.

— Что там было? — откашлялась я.

— «Аркадий, в прикрепленном файле контакты твоей дочери Майи. Учитывая наличие сына, многодетный, стало быть, отец. Жму руку», — процитировала Соня. — Я помню слово в слово, оно мне ночами снилось, письмо это несчастное!

Несло ли письмо несчастье или это был оборот речи, было мне неведомо, я лишь сказала:

— Спасибо!

— Да ерунда. — Девушка провела рукой по повязке. — Плевое дело.

— Что поделилась, — неожиданно для себя самой перешла я на «ты», словно в этот момент мы стали чуточку ближе.

— Не могла я это больше в себе держать! Никому тут, в больнице, рассказать нельзя: мигом разнесли бы, еще и переврали. Так у Аркадия Александровича вмиг стало бы не три, а семеро по лавкам, еще и любовниц придумали бы, с наших баб станется!

— Я так поняла, что крики Людмилы Борисовны тогда многие в больнице слышали?

— Конечно, только по крикам ясно было одно: то, что кроме Ярославы у Аркадия Александровича есть дочь, для нее новость. Про сына она так добавила, без особой истерики. То ли уже знала о его существовании, то ли не так ревностно отнеслась, парень все-таки. А у них-то Яська — единственная дочь, ну, так она думала. Никто и не понял, из наших-то, просто так она про сына ляпнула или нет, а вот наличие у супруга еще одной девчонки зацепило ее не на шутку, потому и вопила в основном о дочери.

— Говорят, в итоге на их семейной жизни это не особенно сказалось.

— Откуда им знать-то? На работе вели себя как обычно, а что в доме у них творилось, только им и известно.

— Думаете, отношения испортились?

— Надеюсь, что не очень, но о содержании письма на всякий случай помалкивала — как бы хуже не сделать. Я к Аркадию Александровичу очень хорошо относилась, лучший главврач, о таких мечтать только можно, я ему ничего худого не желала. Знать бы, что так внезапно он уйдет, непременно все бы ему сказала.

— Что? — насторожилась я.

— Слова добрые, мы ведь их всегда словно для себя бережем, а как не станет кого-то, понимаем: надо было говорить, пока человек рядом был, в гробу-то кто чего услышит?

Сонина мысль отозвалась в моей душе. Захотелось вдруг позвонить маме, бабушке, Ромке, обнять маленькую Аришу. Кажется, мне пора было возвращаться домой. Но как теперь уехать отсюда, не узнав хоть что-то о сыне Иванова. Вопросов было множество, а вот подходящей кандидатуры, чтобы их задать, я не видела.

В больницу я пришла пешком и теперь возвращалась уже знакомой мне дорогой. Следовало признать, городок нравился мне все больше: узкие улочки с уютными скверами, разномастные дома: безликие панельки перемежались здесь с разноцветными избами и современными коттеджами за высокими заборами.

Идя по одной из улиц, я заметила на противоположной стороне симпатичный магазинчик, рядом с ним был выставлен небольшой рекламный щит, который гласил, что в заведении можно купить горячие пирожки. Сочтя это прекрасной альтернативой ужину, я резко направилась через дорогу. Боковым зрением я вдруг заметила фигуру, которая тут же свернула за угол дома. Человек шел по той же стороне улицы, что и я, и теперь исчез за углом.

Купив три пирожка, которые мне заботливо разогрели в микроволновке — именно это здесь подразумевали под понятием горячей выпечки, я покинула магазин.

— Эй, ты почто тут околачиваешься? — услышала я грозный голос щуплой женщины в платке.

Стояла она у того самого дома, где я недавно заметила чей-то силуэт, поспешно скрывшийся от моих глаз.

— Вот и иди, куда шел! — продолжала она наставлять невидимого прохожего. — Пошел отсюда, кому говорю! Сейчас полицию вызову! Не ты ли у меня на той неделе двух куриц умыкнул?

Сцена показалась мне забавной, и я не спешила уходить. Любопытно было взглянуть на злодея, не чуравшегося присвоения чужих птиц. К моему удивлению, низко опустив голову, из-за забора показался Епифан. Он переоделся: сейчас на нем был черный спортивный костюм, что могло навести горожанку на мысль, что наряд выбран с целью маскировки. И правда, что он делает у ее дома? В воровство куриц верилось с трудом, да и прибыл в город он не так давно, на днях я собственными глазами видела его в филармонии в родном городе.

— У него алиби! — крикнула я, обращаясь к женщине. — Он курятину не ест!

Размахивая пакетом, я направилась в их сторону. Хозяйка дома хмуро меня оглядела:

— А ты чьих будешь?

На слово кому попало она, должно быть, верить не собиралась.

— Главврача вашего дочка, — ввернул Епифан, хотя никто его за язык не тянул.

Мне захотелось отвесить ему оплеуху: я его, видите ли, спасаю, а он меня топит, скотина!

— Ярослава, что ли? Не признать, — сощурилась женщина.

Я выдохнула с облегчением: должно быть, остался в этом городе человек, до кого последние сплетни дойти еще не успели, и стоит он сейчас перед нами. Моментально проникнувшись к горожанке симпатией, я готова была тотчас сама отправиться на поиски ее куриц, но Епифан схватил меня под локоть и, бросив через плечо: «Всего доброго!» — потащил прочь оттуда.

— Я, кстати, курятину люблю, особенно котлетки, а если еще и с пюре, — мечтательно начал он.

Я быстро пресекла его кулинарные фантазии.

— Ты меня зачем подставил?

— Почему это вы мне тыкаете? — возмутился он.

Нападение, похоже, не переставало быть лучшим средством защиты.

— Потому что вы, Епифан, только что потеряли мой кредит доверия, как-то вмиг расхотелось уважительно к вам обращаться.

— Ладно, давай на «ты», — сдался он. — Просто она на меня полицию натравить собиралась, а отца твоего тут уважали, это я успел понять.

— И потому решил мной прикрыться? Поступок настоящего мужчины, ничего не скажешь! А Лиза тебе дифирамбы пела…

— Лизавета Степановна понапрасну не скажет!

— Ты лучше скажи, зачем у чужого забора пасся?

Он отвернулся, почесал нос и выдал:

— Там гортензии видела какие цветут?

— Ты у Зинаиды Васильевны не налюбовался, что ли? У нее в огороде чего только нет!

Было очевидно: цветы — всего лишь отговорка. Должно быть, считав мои сомнения, Епифан весело предложил:

— Она, кстати, на ужин картошку с мясом в печи сделать обещала. Уверен, и тебя угостит!

— Спасибо, у меня по плану пирожки, — я продемонстрировала пакет в своей руке.

— Да мы уже почти пришли, — настаивал он.

Тут я обратила внимание, что за разговором пропустила свой поворот и мы оказались возле знакомого мне магазинчика напротив храма.

— Ужин я уже купила, а едой разбрасываться не привыкла!

— Это похвально, — кивнул он. — На завтрак съешь.

— Он у меня включен в стоимость номера.

— Я думал, ты у Людмилы Борисовны остановилась.

Я не могла припомнить, чтобы в нашем разговоре в доме Зинаиды Васильевны упоминала отчество Ивановой.

— Вы знакомы? — удивилась я.

— Нет, — замялся он. — У старушки язык без костей. Я уже всех горожан знаю.

— А она тебе кто?

— Арендодатель, а что?

— Просто Лиза говорила, у тебя тут родня, вот и думала, может, бабушка.

— А-а, — растерялся Епифан. — Они в отъезде.

Он нахмурился и, оставив попытки зазвать меня на ужин, принялся прощаться.

— Подожди, — остановила его я. — Как встреча прошла?

— Какая? — удивился он.

— Как какая, с Грачевым.

— Великолепно, — воспрял Епифан. — Будем развивать культуру в регионе, и не на словах, а на деле. У меня есть отличная идея, а у него все возможности для ее реализации, даже бюджетные средства!

— Значит, он все-таки вернулся, — пробормотала я.

— Конечно, это прежде всего в его интересах. Зачем откладывать?

Наконец мы простились, и по дороге в гостиницу я размышляла о том, что успела узнать от Лукина. Никита Сергеевич вернулся из командировки, чтобы обсудить культурное будущее города с приезжим скрипачом. Вместо него с этой задачей мог справиться кто угодно, даже я. То ли он действительно радел за развитие Красных Оврагов, в том числе в сфере искусства, то ли преследовал некий интерес.

Уже в номере, вскипятив чайник и достав из пакета остывшие пирожки, я открыла ноутбук, с надеждой найти в нем ответы на все мои вопросы.

Поиск не занял много времени. Никита Сергеевич Грачев занимал свой пост уже второй десяток лет. В громких скандалах замечен не был, однако была пара публикаций, намекавших на отмывание бюджетных средств. Ничего удивительного в этом не было: редкого представителя власти в этом не обвиняли.

С фотографий, а их тоже в Сети имелось в достатке, на меня смотрел лысеющий мужчина лет пятидесяти: узкоплечий, но при этом с выдающимся пузом, такое принято называть пивным.

Я хотела было закрыть ноутбук, но решила проверить электронную почту. Там меня ждал сюрприз: новое письмо от анонима, появление которого я так ждала. «Завтра в полдень у западного входа на кладбище», — гласило послание.

— Спасибо, что не в полночь, — покачала я головой и захлопнула крышку ноутбука.

Выходит, это не чья-то злая шутка, не нелепая ошибка, а вполне себе осознанная попытка связаться именно со мной. Я взяла в руки телефон и открыла карту. Меня интересовало кладбище. В Красных Оврагах оно было одно: то самое, где недавно хоронили Иванова. Судя по условным обозначениям, входа в него было только два: центральный и где-то слева, со стороны леса, что вполне соответствовало западной стороне, а значит, сомнений быть не могло: отправитель знает, где я, и его письма были действительно адресованы мне.

Значит ли это, что смерть Иванова была не такой уж случайной и все не так просто? Кто-то сделал так, что сердце его не выдержало? Какой же силы потрясение это должно было быть?

Я все еще держала телефон в руке, когда на экране появилось сообщение от Толика. Прождав его весь день, теперь я даже не особенно ему обрадовалась, потому что мысли мои занимал загадочный отправитель посланий.

«Привет, вернулся с работы, готовлю ужин. Заглянешь?»

«Уже поела», — коротко ответила я.

«Завтра у меня выходной», — сообщил Анатолий.

Я не ответила. Отложила телефон в сторону и распласталась на кровати. За дверью кто-то заливисто хохотал, проходя по коридору. Вопроса, следует ли завтра отправиться на кладбище, передо мной даже не стояло: я точно знала, что поеду. Мелькнула мысль, не позвать ли в спутники Толика, но я быстро ее отбросила: вряд ли аноним будет рад увидеть меня в чьей-то компании.

До двенадцати номер нужно освободить, непременно сообщу администратору, что отправляюсь на кладбище, брошу как-нибудь невзначай, или дорогу спрошу. Так, по крайней мере, хоть кто-то будет знать, где меня искать. Я, конечно, по-прежнему живу тут под именем Елены, но все равно, лишней такая предосторожность не будет.

С этими мыслями я заснула, но всю ночь ворочалась и просыпалась: мне снились кошмары. Наутро я не помнила ни один из них, в голове было только одно слово из сна: «Елена». Вот что значит выдавать себя за другого, теперь это имя приходит даже ночью.

Аппетита не было, но на завтрак я все-таки вышла. Надежда, что я снова увижу на площади Мотю, таяла, но проверить я была обязана. Он не появился. Около одиннадцати я сдала номер, поинтересовавшись у девушки за стойкой администратора, как найти западный вход на кладбище. Она с готовностью объяснила и даже предложила взять с собой распечатанную на принтере карту. Я отказалась и направилась к машине, катя за собой чемодан. Возвращаться сюда я не планировала. Встреча с анонимом должна расставить все по местам, и я наконец смогу покинуть этот город.

Я подъезжала к кладбищу, когда на телефон пришло сообщение. Свернув на проселочную дорогу, которая вела к западному входу, я увидела мусорные контейнеры, сплошь заваленные выцветшими венками и лысыми ветками ели. Сразу за ними виднелось нечто, похожее на вход. Ни людей, ни автомобилей рядом не было, что неудивительно: проще было воспользоваться центральными воротами.

Взяв телефон, я увидела новое сообщение от Анатолия и только тогда вспомнила, что так ему и не ответила.

«Ты покинула этот славный город, не простившись?»

Должно быть, он решил, что я уже уехала домой, раз оставила его вчера без ответа.

«Я на кладбище, — написала я, уверенная, что он не захочет присоединиться. — Перезвоню позже».

Теперь о том, где меня в случае чего искать, знал еще один человек, и это успокаивало.

«Еще не был на могиле Аркадия Александровича. Давно пора. Скоро буду».

Кажется, Анатолий не собирался сдаваться и использовал любой предлог для встречи со мной. Это было бы приятно, только не в этой ситуации. Хотя могила отца находилась далеко от западного входа, пусть приезжает и ищет себе на здоровье.

Ровно в двенадцать я покинула машину и, минуя контейнеры, отправилась ко входу. Со стороны леса доносились переливистые трели птиц, где-то методично стучал по стволу дятел. Со стороны дороги слышен был шум проезжающих машин. Я посмотрела в сторону могил — никого. Время шло, но ни со стороны кладбища, ни со стороны шоссе аноним не появлялся. Более того, кроме меня тут вовсе никого не было. Наверное, разгар буднего дня не самое подходящее время для визита на кладбище. Совсем скоро я нашла этому еще одно объяснение: не зная, чем себя занять, я принялась разглядывать ближайшие могилы и поняла, что все они очень старые. Вероятно, близкие родственники погребенных тут сами уже мертвы.

В том, что автор посланий выбрал место неслучайно, сомнений не было. Наверняка он был местным и знал, что в этой части кладбища редко можно кого-нибудь встретить.

Я прохаживалась по заросшим дорожкам, стараясь не терять из виду западный вход, но никто не появлялся. Телефон ожил, и я вздрогнула от неожиданности: звонок в окружающей тишине показался слишком громким, а мелодия какой-то искусственной. Связаться со мной пытался Анатолий, должно быть, уже прибывший на кладбище и не обнаруживший меня у могилы или вовсе саму могилу.

Часы показывали половину первого, и я, немного поколебавшись, ответила на звонок.

— Тебя здесь нет, — разочарованно сообщил он.

— Так ты ко мне приехал или к Аркадию Александровичу?

— Резонный вопрос, — усмехнулся он. — Память почтил, цветы оставил, теперь хотелось бы получить немного более позитивных эмоций.

— Я неподалеку.

— Встретимся?

— Буду минут через десять, — пообещала я и отключилась.

Ворона села на голову гранитного ангела рядом со мной и громко каркнула, будто хотела сообщить: зря ждешь. Тридцать пять минут ожидания и правда говорили сами за себя. Кажется, аноним не придет, а возможно, в его планы это и вовсе не входило, а письма все-таки просто дурная жестокая шутка.

Я решительно отправилась к машине и вскоре остановилась у главных ворот. Здесь сидели две женщины, продававшие цветы, и увлеченно о чем-то болтали. Несмотря на почти идентичный ассортимент, конкуренция не мешала им прекрасно взаимодействовать.

Анатолий стоял возле могилы отца. На нем была черная рубашка и брюки, как-то он успел предусмотреть даже это, несмотря на то, что изначально появляться тут не собирался.

Я кивнула в знак приветствия, мы немного постояли молча, глядя на ворох цветов, покрывавших песчаный холм.

— Поехали искать более подходящее место на свежем воздухе, — предложила я.

— Отличная идея, — с готовностью согласился Анатолий. — Машину я тут оставлю, если не возражаешь против пассажира в моем лице.

— Будто у меня есть выбор, — усмехнулась я. — Но забирать будешь сам!

— К счастью, в городе есть такси, — успокоил он. — Ездят, конечно, как попало, но спасибо и на том.

Я рулила, следуя указаниям Анатолия, который обещал показать мне чудесное местечко неподалеку. В его познаниях относительно здешних красот я не сомневалась, но увиденное превзошло все ожидания.

Над медленно текущей рекой возвышался живописный отвесный берег. Склон пестрел мозаикой трав и корней, цепляющихся за жизнь в расщелинах. На вершине стройные сосны и березы мерно покачивали кронами на ветру, который поднимался со стороны воды.

Мы подошли к реке, вода в которой казалась почти черной и даже пугающей. Мне вдруг захотелось плакать: то ли от разочарования от несостоявшейся встречи с анонимом, то ли от очарования красотой и величием природы.

— Красиво, — тихо выдавила я.

— Очень.

Анатолий замолчал, я тоже больше не проронила ни звука, пока неожиданная мысль не пришла мне в голову, и я поспешила ею поделиться:

— Это же красные овраги, невероятно красивые! Имя подходит городу как нельзя лучше!

— Так и есть.

Анатолий легко приобнял меня за талию и притянул к себе, я развернулась к нему, прекрасно понимая, что за этим последует. Но второй раз за последний час звук входящего вызова разрезал тишину: на этот раз звонил телефон Анатолия.

Что ж, кажется, поцелую все-таки не суждено случиться. Я отпрянула и, откашлявшись, попросила:

— Ответь.

Он достал смартфон из кармана со словами:

— Сам дурак, надо отключать звук, когда выбираешься в такое место в прекрасной компании.

Вдруг Толик свел брови у переносицы.

— Из больницы, — пояснил он и все-таки ответил.

Он внимательно слушал и кивал. Затем бросил короткое:

— Скоро буду.

Виновато посмотрев на меня, Анатолий со вздохом произнес:

— Надо ехать.

— Что-то случилось?

— Обычно выходной — это выходной, — пояснил он. — Но тут дело серьезное. Кажется, очень. На парня упал автомобиль.

— Как упал? — раскрыла я рот, направляясь к водительской двери.

— Можно я поведу? — попросил Анатолий.

Я отступила, а он буквально прыгнул за руль, и я спешно оббежала машину и устроилась рядом. Мы сорвались с места, и он наконец объяснил:

— Как я понял, бедолага что-то чинил под автомобилем, но подъемник не выдержал.

— Какой кошмар!

— Говорят, переломанный весь. — Толик покачал головой. — Надеюсь, успеем.

Я и предположить не могла, что мое авто может развивать такую скорость! Ветер свистел даже сквозь поднятые стекла, а мотор издавал доселе неслыханный мною рев. Вжавшись в сиденье, я не могла проронить ни слова. «Все-таки торопимся жизнь спасти», — успокаивала я себя, будто сама собиралась лечить пострадавшего.

Резко затормозив возле шлагбаума, Анатолий выскочил из машины.

— Припаркуй, пожалуйста! — бросил он на бегу.

Значит ли это, что он рассчитывает, что я собираюсь его дождаться, или просто забыл, что приехал не на своей машине? Я пересела за руль и проехала немного вперед, там под тенью лип имелась небольшая стоянка для автомобилей, где, на счастье, нашлось свободное место.

Судя по всему, травмы были серьезными, и Анатолий Феоктистович вряд ли скоро освободится. Ожидать его в машине казалось мне и скучным, и нецелесообразным.

Я постучала пальцами по рулю и решила прогуляться по больничному дворику.

У торца здания стояла карета «Скорой помощи», по всей видимости, недавно доставившая сюда пострадавшего. Мужчина и женщина в форменной одежде сидели на хлипкой скамейке возле входа в приемный покой. Проходя мимо, я услышала обрывки их разговора:

— Что же там за подъемники такие хлипкие, — качал головой мужчина. — Седан ведь обыкновенный поднят был, не большегруз какой-нибудь.

Я свернула за угол здания больницы, где бывать мне еще не доводилось. Здесь раскинулся настоящий яблоневый сад, вероятно, высаженный не один десяток лет назад. Стволы деревьев были заботливо обработаны известью, не давая яблоням перегреваться. Не удивлюсь, если это начинание также было делом рук покойного главврача.

Мысли вернулись к сегодняшней несостоявшейся встрече. Собирался ли отправитель посланий являться на нее или просто продолжал свою странную игру, оставалось неясным. Вопрос о том, так ли была случайна смерть Иванова, не давал мне покоя. Ивановы на вопрос о том, как все произошло, отвечать не пожелали, и их можно понять, принимая во внимание величину утраты, но кто-то из коллег наверняка должен знать детали.

Я пожалела, что эта мысль не посетила меня вчера на перевязке: возможно, Соня смогла бы пролить свет на обстоятельства смерти моего отца. Если девушка сегодня на работе, вряд ли сейчас подходящий момент для таких разговоров, но ничто не мешало мне задержаться в Красных Оврагах еще немного и попытаться выйти с ней на диалог.

Присев на траву возле раскидистой яблони, я протерла лицо руками и прошептала самой себе:

— Почему бы не спросить Анатолия?

Медянцев, в силу своей специализации, вряд ли был среди тех, кто занимался лечением Иванова, если у того были проблемы с сердцем, но что-то знать непременно должен.

Толик говорил, что в Красные Овраги его позвал сам Аркадий Александрович и что встретились они на одной из конференций. Это могло быть правдой, но могло быть и выдумкой: обстоятельства знакомства двух мужчин я знала только со слов рентгенолога. Насколько доверительными на деле были их отношения, мне неизвестно. Не исключено, что Анатолий знает об отце много больше, нежели я думаю, и о его смерти ему может быть известно в деталях, которые, в свою очередь, смогут прояснить ситуацию. Раз уж аноним сегодня не явился, самое время начать задавать вопросы, на которые я, как дочь, имею полное моральное право получить ответы.

А что, если автор посланий все это время находится даже ближе, чем я могла бы предположить? Вдруг их отправлял тот, на кого я бы подумала в последнюю очередь. Сам Медянцев, например. Уж очень подозрительным было то, что он прислал сообщение как раз тогда, когда я направлялась на кладбище. Еще и явился вскоре после этого, причем весь в черном, словно готовился.

Все то время, что я томилась в ожидании среди могил и ворон, он мог быть где-то рядом и наблюдать, а потом сделать вид, что спешно подорвался и приехал на погост ради сомнительной романтической встречи со мной.

Только к чему эти игры? Я и так была не против наших встреч, и заговорить на волнующую тему он мог в любой момент. Объяснение я видела лишь одно: это было устроено в качестве проверки, насколько далеко я готова пойти, чтобы докопаться до истины.

Одно дело сидеть в ноутбуке и переписываться с незнакомцем, совсем другое — приехать в назначенный час на кладбище, в лес, где, случись что, нет ни камер, ни свидетелей — разве только те, кто уже никогда ничего не расскажут. Это должно было навести отправителя на мысль, что я настроена серьезно и не побоюсь идти дальше в распутывании этой загадочной истории.

Если автором анонимок действительно был Толик, не исключено, что совсем скоро он заговорит сам, ведь я прошла проверку, устроенную им.

Мысль, что рентгенолог и есть тот самый аноним, удивительным образом казалась мне абсолютно фантастической и вполне реальной одновременно. Должно быть потому, что об отправителе я знала крайне мало: он дал о себе знать еще до нотариуса и был знаком с этими Красными Оврагами, по крайней мере, с городским кладбищем.

Неясным оставался мотив. Допустим, Медянцеву были известны какие-то подробности смерти Иванова, наводящие на мысль об убийстве. Почему бы не явиться с ними в полицию? Уж если те, по словам горожанки, были готовы взяться за поиск похитителя куриц, смерть главврача, не последнего в Красных Оврагах человека, точно должна их заинтересовать.

Возможно, у анонима есть только домыслы, ничем не подкрепленные, и он боится, что ему не поверят. Тогда где гарантия, что мои слова правоохранительные органы не сочтут фантазией? Разве что отправитель боится за свою репутацию: в случае если всерьез его информацию не воспримут, он рискует быть растерзанным горожанами. Не физически, разумеется, у жителей этого местечка есть другое оружие: сплетни. Уважаемому человеку, если аноним таким является, не хочется быть освистанным толпой, или, как минимум, стражами правопорядка. Я же, как гость города, вполне могу выйти сухой из воды: что взять с этой приезжей?

Вероятна и другая ситуация, не такая безобидная. Если тайный отправитель не просто подозревает убийство, но и обладает некоторыми уликами, тогда он может опасаться и за свою жизнь. А ну как убийца Иванова, если тот действительно умер не так уж естественно, узнав о хранимой анонимом информации, решит разделаться с нежелательным свидетелем? В кино такое сплошь и рядом.

— Майя, — прервал мои мысли знакомый голос.

Я обернулась в ту сторону, с которой меня звали, и увидела в открытом окне Соню в белом халате. Сегодня ее кучерявые волосы неряшливо торчали из-под форменного колпака — видимо, день выдался нелегким.

«Легка на помине», — подумала я.

— Как нога?

— Прекрасно, — ответила я, поднимаясь. — Спасибо за перевязку!

Девушка улыбнулась, махнула рукой и скрылась в кабинете прежде, чем я успела приблизиться на такое расстояние, которое было бы комфортным для разговора.

Кажется, пообщаться с Соней не получится. Сидеть в яблоневом саду было приятно, но совершенно бессмысленно. Я обошла здание больницы, решив вернуться к своей машине. Мое внимание привлек знакомый плечистый силуэт — с противоположной от меня стороны крыльца, прислонившись к стене, стоял Епифан, скрестив руки на груди и вальяжно откинув голову.

Я замерла. Скрипач в мою сторону не смотрел, но его появление тут мне не понравилось. Вчера он ошивался возле дома несчастной, лишившейся сразу двух несушек как раз в тот момент, когда по той самой улице проходила я, а сегодня сторожит у больницы. Набрав в грудь побольше воздуха, я решительно направилась к нему:

— Товарищ Лукин, что вам тут надо?

— О, мы опять на «вы»? — Епифан отделился от стены и изобразил нечто вроде книксена.

— Следишь за мной? — не унималась я.

Скрипач растянул рот в самодовольной улыбке и с вызовом спросил:

— Зачем?

— Это я у тебя спросить хочу.

— При всей моей к тебе симпатии, я знать не знал, что мы тут встретимся.

— А вчера зачем за домом с курицами прятался?

— Уже без куриц, — поправил он.

Цепляться к словам Лукин был великим мастером, это я успела усвоить.

— Не важно, — рыкнула я.

— Цветы рассматривал, я же сразу тебе рассказал.

— Сюда за бархатцами явился? — Я обвела взглядом многочисленные клумбы, пестревшие оранжевыми бутонами.

— За машиной.

Я посмотрела в ту сторону, где недавно стояла карета «Скорой помощи». Сейчас она отсутствовала.

— Неотложку ждешь?

— Если это шутка, то не очень-то смешно. Между прочим, моим авто человека пришибло, причем лихо. Меня за рулем не было, если что, — поспешно добавил он и поднял руки вверх, демонстрируя ладони. — Оставил в сервисе, а у них, видимо, с подъемником что-то, упала моя красавица аккурат на мастера, который днище смотрел.

Я быстро сообразила, что речь идет о том самом пострадавшем, к которому торопился Анатолий.

— А почему ты свою машину тут ждешь? Не вместе с несчастным же ее сюда отправили?

— Она в сервисе осталась, хочу узнать, когда забрать можно будет.

— Это ты у бедолаги спросить планируешь?

— Вот ты какая дотошная, а! Я в сервис звоню, они не отвечают, приезжаю — закрыто. Хорошо, что на нашу улицу все городские новости оперативно поступают. Услышал, как соседи говорят, что беда случилась: сорвалось авто на рабочего, ну и адрес называют, где автосервис этот находится. Я быстро смекнул, что к чему. В регистратуре подтвердили, что пострадавший из мастерской у них.

— Так тебе в полиции надо пороги обивать, а не здесь.

— Это еще почему?

— Осмотрят место происшествия и выдадут тебе машину твою.

— Точно, — почесал он затылок. — А где у них тут полицейские сидят?

— Ты меня спрашиваешь? — удивилась я. — Сами мы не местные…

— Слушай, а служивым это все зачем? — насторожился Епифан.

— Они наверняка тем же вопросом задаются, но порядок должны охранять, а значит, проверить, почему там оборудование такое хлипкое, и к ответственности привлечь кого надо.

— Ясно, бабла стрясти, — кивнул скрипач.

Лукин взял в руки телефон и через несколько секунд просиял, не сводя взгляда с экрана:

— О, тут недалеко совсем. Ты на машине, кстати? Может, подбросишь?

— Еще чего, пройдешься! Сам сказал, близко!

Я развернулась и зашагала к главному входу. Заходить в больницу не собиралась, но этот путь показался мне кратчайшим к отступлению. Выжду, когда Епифан скроется из поля зрения, и спокойно уеду, а то прилипнет как банный лист!

Войдя в холл, я встала у окна и сразу же увидела во дворе Лукина, медленно бредущего в сторону улицы. Я и не знала, что он, как и я, приехал в Красные Овраги на своем автомобиле. Вообще-то, раз его отправили нести культуру в регионы, должны были билеты оплатить. Хотя Лиза, кажется, упоминала, что сюда от нас можно добраться только с пересадкой.

Другой вопрос, почему, не успев приехать, он сразу же отдал свою машину в ремонт? Повредил по дороге или здесь цены на обслуживание ниже? А может быть, в одном из автосервисов он появился неспроста, как и я недавно. Только какой его интерес?

А что, если цель визита Епифана в Красные Овраги далека от искусства? Он упомянул, что Грачев заверил его, будто в городе есть средства на развитие культуры, которые помогут идеям Лукина. Что, если речь идет о тех самых деньгах, которые были выделены на открытие реабилитационного центра, которым грезил Иванов?

Но если эти двое решили использовать их совместно, зачем Епифану автосервисы Грачева-младшего? Что он рассчитывал там найти, неужели какой-нибудь компромат на сына главы города? Только какая выгода? С Никитой Сергеевичем ему должно как раз таки поддерживать добрые отношения ради общего дела.

А вот Аркадий Александрович стоял на пути к реализации их задумок. Что, если его действительно убили и причастен к этому скрипач? В конце прошлой недели я собственными глазами видела Епифана на сцене, выходит, быть тут он физически не мог, но и день смерти родителя мне неизвестен.

«Черт, — выругалась я про себя. — Он же должен быть на кресте».

Как ни силилась я вспомнить дату, не преуспела. Кажется, пора уже задавать конкретные вопросы относительно смерти родителя. Оставалось выбрать подходящую кандидатуру.

Я покосилась в сторону регистратуры, там за стойкой сидела женщина лет тридцати с короткими волосами, выкрашенными в огненно-рыжий цвет. В сочетании с красной помадой это выглядело зловеще. Пока я прикидывала, насколько дама подходит на роль осведомителя, женщина поднялась, старательно поправляя халат. Я проследила за ее взглядом и увидела, как из коридора появляются двое: высокий лысый амбал в темно-сером костюме не по погоде, а за ним мужчина небольшого роста в темных очках. Зачем они ему понадобились, стало очевидно, когда я внимательно его разглядела.

Узкие плечи, выпирающий живот, обтянутый модной футболкой поло, и лысеющая голова: передо мной был сам Никита Сергеевич, вполне узнаваемый по фото из интернета даже в нехитрой маскировке.

Кажется, местная больница — какое-то место притяжения всех и вся в этом городе. Хотя, вероятно, он пришел справиться о здоровье пострадавшего мастера на правах главы города. Все-таки не каждый день на механиков в Красных Оврагах автомобили срываются, тем более что автосервисы принадлежат его сыну и спрашивать станут именно с Матвея в первую очередь. Видимо, Грачев это прекрасно понимал: лицо его было серым, выглядел он растерянным и даже испуганным. В какой-то момент Никита Сергеевич слегка пошатнулся, да так, что провожатому пришлось ухватить его за локоть.

Парочка подошла вплотную к рыжей, которая так и продолжала стоять, не сводя с них взора.

— Мне. Сразу! — потребовал Грачев и сделал жест, изображавший звонок по телефону.

— Обязательно, Никита Сергеевич. Он поправится, все будет хорошо, вы же знаете, какие у нас золотые доктора!

Но глава уже ее не слушал: амбал придержал дверь, чтобы тот мог свободно выйти, и они покинули больницу.

— Майя, — Толик появился откуда-то сбоку. — Ты здесь?

— Как видишь.

Белого халата на нем не было, из чего я сделала вывод, что следует он на выход. Тыльной стороной ладони он вытер мелкие капельки пота со лба.

— Жарко.

И на улице, и в помещении было довольно тепло, но не душно: должно быть, последний час стал для Анатолия довольно напряженным. Я сочла за благо не задавать ему сейчас никаких вопросов.

— Анатолий Феоктистович, воды? — учтиво поинтересовалась женщина из регистратуры, слышавшая наш разговор.

Он только помотал головой, а когда мы вышли на улицу, тяжело вздохнул:

— Без шансов.

— Не выживет? — испугалась я.

— Он скончался, — пояснил Толик. — Был обречен.

Я представила, как это известие доходит до рыжей, она хватает телефон и звонит Грачеву. Впрочем, непременно она не единственная из персонала, кому глава дал такие инструкции, с ним наверняка свяжется кто-то из врачей. Возможно, даже сама Иванова, которая, если я правильно помнила, числилась заместителем главного врача.

— Это ведь в автосервисе Грачева произошло?

— Ты его знаешь?

Тут я сообразила, что Анатолий то ли из чувства такта, то ли из собственных соображений так и не поинтересовался, кем я прихожусь Иванову, да и я ничего ему не рассказывала ни о знакомстве с родственниками, ни о себе. Упомянула лишь, что собиралась к вдове и дочери на ужин.

Конечно, он должен был знать, что главврач — мой отец, учитывая тягу горожан к сплетням, тесный коллектив больницы и мое не самое распространенное имя, — не мог не знать!

— Конечно, — принялся он сам отвечать на свой вопрос. — Ярослава наверняка вас познакомила.

— Видела его мельком пару раз, — честно призналась я.

— Да, это на его точке случилось. Страшное дело. От парня почти ничего не осталось.

— Его привлекут?

— Я врач, — напомнил он, — мне полагается знать закон об основах охраны здоровья, все остальное не ко мне. Но если техника безопасности нарушена не была, думаю, ничего ему не будет. К тому же у Матвея сейчас совсем другие проблемы, о которых надлежит думать в первую очередь.

— Что ты имеешь в виду? — не поняла я.

— Давай уедем отсюда, — попросил Медянцев. — У меня выходной все-таки.

Я послушно пошла в сторону стоянки.

— Отвезти тебя на кладбище? — предложила я, несмотря на то, что сегодня уже зарекалась помогать с доставкой его автомобиля в город.

— Зачем? — растерялся Анатолий. — Ах да, тачка… Подождет!

— Не страшно бросать ее в лесу?

Кажется, я больше беспокоилась об автомобиле, нежели сам хозяин. Видимо, он не питал к своему столь нежных чувств, как скрипач, который назвал свою машину красавицей.

— Может быть, пообедаем сначала? Хотя день уже к ужину близится…

Толик посмотрел на наручные часы, а я заметила, что они не из дешевых. Его предложение меня удивило, у меня после такого стресса желание трапезничать почти наверняка бы отпало, но я напомнила себе, что он врач и это всего лишь его будни.

— Где?

— Поехали в гостиницу!

Я завела мотор и предупредила:

— Учти, в номер после трапезы пройти не получится: я его освободила.

— Тоже мне проблема: всегда можно оплатить новый.

Аргумент был железным, я только усмехнулась и покинула парковку.

В ресторане при гостинице мы были одни: обеденное время давно прошло, а для ужина еще рановато. Я ерзала на стуле, прикидывая, как бы вернуться к интересующей меня теме. Когда я сочла, что мужчина в достаточной степени сыт, а значит, покладист, напомнила:

— Ты говорил, у Грачева проблемы.

— Серьезные, — кивнул он. — Лежит в кардиологии.

— Матвей? — ахнула я.

Впрочем, уточнение было лишним — Грачева-старшего я своими глазами совсем недавно видела в больнице. Выходит, целью его визита был вовсе не механик.

— Матвей-Матвей, — кивнул Медянцев, аккуратно промакивая рот салфеткой. — Десерт будешь?

Я кивнула, хотя интересовали меня вовсе не сладости. Хотелось поскорее узнать подробности.

— Здесь эклеры вкусные, успела попробовать?

— Нет, — нетерпеливо буркнула я.

Пирожные меня мало интересовали, но, если надо было, я готова была съесть и эклеры, и профитроли, и корзиночки с кремом, которые видела в витрине возле бара.

Анатолий заказал кофе с десертами и наконец продолжил:

— Он поступил в тяжелом состоянии, сейчас наши делают все возможное, а отец его договаривается с санавиацией, чтобы перевезти сына в областной центр.

— Что с ним?

— Непонятно, но кардиологи опасаются, что сердце не справится.

— Он же молодой совсем, — тихо проговорила я. — Или у него врожденное что-то?

— Болезни сердца молодеют, только травмы как случались с людьми от нуля до ста, так и случаются.

— Погоди, — перегнулась я через стол и заговорила тише: — Получается, что в автосервисе Грачева автомобиль упал на механика, и он принял это близко к сердцу в буквальном смысле, да настолько, что загремел в кардиологию?

— Нет, он поступил ночью, — уверенно ответил Анатолий. — О происшествии у себя на работе парень даже не в курсе. Он на аппаратах. Все действительно серьезно.

Все это звучало страшно: один попадает в больницу, второй погибает, но беспокоили меня не только жизнь и здоровье этих двух горожан. Откуда-то взявшееся чувство тревоги охватило меня.

«Надо позвонить Ярославе», — подумала я.

— С карамелью — мой любимый, — порекомендовал Анатолий, когда официант поставил на стол перед нами ассорти эклеров.

Я машинально положила пирожное в свою тарелку, полностью погруженная в свои мысли.

— Переживаешь за Иванову? — догадался Толик. — Если хочешь, вернемся в больницу, она наверняка там, хотя к Грачеву никого не пускают.

Я смотрела в окно, на то самое место, где несколько дней назад стоял Мотя — пышущий жизнью молодой мужчина, представить его на больничной койке было невозможно.

— Нам пора на кладбище, — сказала я.

— Звучит двусмысленно, — усмехнулся Медянцев. — Я не против провести в твоей компании еще много часов, а лучше дней, но мыслями ты где-то далеко. Может быть, лучше отправимся вслед за ними?

— Я сама. А машину тебе лучше сегодня забрать, — зачем-то принялась я наставлять взрослого мужчину.

— Слушаюсь и повинуюсь!

Анатолий хотел было подняться, но я схватила его руку, а он вопросительно на меня посмотрел.

— Как и где умер Иванов?

— В собственном доме, от сердечной недостаточности. Я думал, ты знаешь.

— Это точно, диагноз я имею в виду?

— Причина смерти, — поправил Медянцев. — Да, так значится в заключении.

— Ошибки быть не может?

Если Толик был тем самым анонимом, самое время раскрыть карты. Вот я, вот мои прямые вопросы относительно причины смерти моего отца.

— Не ошибается тот, кто ничего не делает. Наши работают на совесть, и уж трактовке причины смерти главврача явно уделили особое внимание, я в этом не сомневаюсь. А у тебя есть повод думать, что смерть наступила иначе?

— Нет, — соврала я. — Просто любопытно.

Мне казалось, что любой человек, которому не чужда хотя бы малая толика любопытства, завел бы сейчас разговор о моем родстве с Ивановым, но Медянцев молчал, то ли будучи до крайности деликатным, то ли безразличным. Первый вариант мне нравился, разумеется, больше.

Мы простились, тепло обнявшись на прощание, и я побрела к стойке регистрации. Сейчас здесь дежурил молодой человек, которого ранее видеть мне не приходилось. Это несколько облегчало мою участь: не пришлось оправдываться, объясняя, почему утром я была Еленой, а к вечеру превратилась в Майю.

Свободные номера имелись, мне даже предложили два на выбор на разных этажах. Заверив, что доверяю вкусу администратора, я попросила дать мне любой из них, положила на стойку паспорт и сообщила, что заберу его позже. Силы медленно меня покидали.

Мало того, что ночью я почти не спала, а днем меня постигло разочарование, когда на встречу не явился загадочный автор посланий, так еще и два сотрудника автосервисов один за другим попадают в больницу, причем один из них умирает.

Вещи остались в машине, но о них я думала в последнюю очередь. Разувшись, я рухнула на кровать без сил, уверенная в том, что тут же отключусь и просплю до утра, несмотря на ранний час.

Не тут-то было, я лежала в кровати и рассматривала потолок, выложенный посеревшими пластиковыми плитками, и пыталась рассуждать.

Я получаю сообщение, из которого следует, что мой отец убит. На следующий день со мной связывается нотариус: оказывается, кто мой родитель, известно, но он, увы, мертв. В новом письме мне назначают встречу, не отказываясь от версии убийства. Но вокруг все ясно дают понять: все мы смертны, и во всех отношениях положительный герой Иванов это подтвердил, скончавшись от проблемы с сердцем.

Помимо меня у Аркадия Александровича имеется еще двое детей: дочь, счастливица, росшая в полной семье, и некий сын. Ни имени, ни даже возраста, а уж тем более места жительства отпрыска мне неизвестно.

Есть ли у кого-то, кроме самого Иванова, который уже точно ничего не расскажет, информация о нем? Кто он и где его искать? Эти сведения почти наверняка могут быть у московского друга отца, который помогал ему с поисками, и, вероятно, у Громова, нотариуса, который зачитывал мне завещание.

Ведь если что-то перепало мне, то должно было достаться и сыну. Но я не была уверена, что подобная информация может предаваться огласке.

Возможно, искать парня и вовсе не надо и он обретается поблизости? Неожиданная мысль пронзила меня: а что, если автор посланий и есть мой брат? Тогда логичнее было бы написать: «Я знаю, кто убил нашего отца» вместо «твоего». Впрочем, главным в послании была вовсе не формулировка, а желание заставить меня сомневаться в естественных причинах смерти Иванова или просто запугать. Но какая цель у такого устрашения? Вынудить сидеть дома и не ехать на похороны или, напротив, выманить меня сюда? Женщины любопытны, и отправителю это должно быть известно, а потому подобное письмо могло с одинаковой долей вероятности привести к обоим результатам.

Так или иначе, в итоге я здесь, но ни аноним, ни брат, будь это один человек или два разных, так и не появился.

Когда я уже пребывала в полудреме, телефон ожил — звонил Ромка.

— Ты вернулась? — с места в карьер начал он.

— Нет, — призналась я. — Мне кажется, отца действительно убили.

— Это из-за дурацкого письма?

— Он собирался строить в городке реабилитационный центр, на что выбил немало бюджетных средств, которые привлекали некоторых лиц.

— И его решили просто убрать? Возможно, конечно… Но мой тебе совет: тикай оттуда! Не ровен час…

— Проблема в том, — не дослушала я Ромку, — что умер он от сердечной недостаточности.

— То есть сам?

— Похоже на то. Хотелось бы выяснить.

— Майя, послушай старшего брата: собирай вещи и возвращайся. В Оврагах этих может быть опасно, тем более если мужика, — Ромка избегал называть Иванова моим отцом, — убили.

— У меня тут защита есть, не переживай! Епифан собственной персоной явился.

— К тебе? — не понял брат.

— Говорит, что нет. Мы ведь не были знакомы, — напомнила я. — Приехал с культурной миссией. Помнишь, Лиза про музей скрипки рассказывала?

Но, кажется, Ромка уже слушал меня вполуха, потому что я услышала, как он позвал:

— Милая, ты в курсе, что Епифан в Красных Оврагах? Как и наша Майя, представляешь?

Послышался шорох, а потом я услышала в трубке Лизавету Степановну.

— Не поняла, — возмущалась Лиза. — Вы что, встретились там?

По всей видимости, моя двоюродная невестка была не в курсе местонахождения Лукина, и это обстоятельство ее разозлило. Она привыкла держать бывшего на коротком поводке.

— Сама удивлена, сказал, что пожаловал с культурной миссией от нашей филармонии, будет нести музыку в массы.

— А тебе-то что? — услышала я справедливое Ромкино возмущение на фоне.

Далее последовала взаимная перебранка, свидетельницей которой я быть не хотела, а потому быстро простилась с Лукиными-Бубликовыми.

Возмущение Лизаветы Степановны было мне понятно: с Епифаном они держали связь, слишком тесную для бывших супругов. Она привыкла знать, не только где и с кем он находится, но и что ест на обед или читает на ночь. Но в этот раз скрипач предпочел не ставить бывшую жену в известность о том, куда направляется. По большому счету, это было только их делом, но что-то не давало мне покоя. Что, если это все как-то связано: гибель моего отца и появление Епифана на родной земле.

От догадки, которая пронзила меня, словно кинжал, я подскочила в кровати. Лукин может быть моим братом! Вот и причина его появления в этом городке: пожаловал за наследством. Почему тогда не явился на похороны? Не отпустили из филармонии? Я схватила телефон, чтобы срочно проверить афишу. В выходные давали сразу два концерта, но узнать, заявлен ли был Лукин в составе оркестра, было невозможно.

Не исключено, что причина игнорирования им похорон могла быть другой. Я стремилась проводить родителя, которого никогда не видела, в последний путь, чтобы закрыть свой гештальт. Не сделай я этого, упустила бы возможность увидеть отца, пускай и в гробу. Лукин же мог успеть свести с ним знакомство при жизни, и в подобных встречах не нуждался, а мог и вовсе их избегать. Например, если успел узнать о сложном характере сестры, которая не очень-то жаловала остальных отпрысков отца, и огромный синяк на моем колене — прекрасное тому подтверждение.

Могли у Епифана быть и другие мотивы. Возможно, никаких родственных чувств к покойному Иванову он не питал и явился сюда из прагматических соображений: за наследством.

Теперь наши случайные встречи с Лукиным казались мне уж очень подозрительными. Он мог следить за мной, это без сомнения. Городок, конечно, крошечный, но не настолько, чтобы ежедневно встречать Епифана на своем пути.

К Зинаиде Васильевне с конфетами я, само собой, явилась по доброй воле, подстроить это он никак не мог, но, вероятнее всего, и не желал: так уж вышло, что в то утро я явилась к старушке с благодарностями. Между прочим, наш разговор об Иванове он внимательно слушал. Может быть, из праздного любопытства, но не исключено, что все это касалось и его тоже.

Допустим, скрипач действительно решил устроить за мной слежку, но непонятно, для чего ему это нужно. Если его цель — наследство покойного, то куда логичнее отправиться к нотариусу и выяснить, причитается ли ему что-то, а не увиваться за мной по пятам. Вот только известно ли скрипачу о том, что отец оставил мне завещание, по которому четко определил, что именно я получу после его смерти, — большой вопрос. Возможно, он ждет, что я обращусь к местному нотариусу с вопросом о наследстве. И что тогда? Скрипач переживает, что в таком случае получит меньше?

Можно предположить, что отношения с Ивановым у него не сложились, а представить такое легко: я и сама не знаю, как отреагировала бы на неожиданное появление родителя, успей он явиться ко мне при жизни. Не исключено, что слышать бы о нем не захотела и захлопнула дверь перед носом, покажись он на пороге.

Допустим, Епифан с Ивановым не общался, он может не знать о существовании завещания и полагать, что я буду претендовать на имущество покойного вместе со всеми. О том, что по документам Аркадий Александрович мне чужой человек, Епифану вряд ли известно. Самому же ему могло повезти больше: если графа об отце в его свидетельстве о рождении не пустует, то он будет являться законным наследником.

Лукин полагал, что после смерти родителя он будет делить все с его вдовой и дочерью, Ярославой, но тут внезапно появляется еще одна дочь, то есть я. Причем не исключено, что узнал он о моем существовании в тот самый момент, когда я появилась у палисадника Зинаиды Васильевны. Учитывая, что мне Иванов отписал квартиру в Москве и счет в банке, вероятно, с некой суммой, человеком он был весьма состоятельным. Один их семейный дом в прекрасном районе Красных Оврагов стоит немало. А значит, для Епифана я автоматически становлюсь преградой, чтобы получить ту долю, на которую он рассчитывал. Уж не собирался ли он меня убить?

То, как он прятался за домом горожанки, недосчитавшейся несушек, казалось мне теперь очень подозрительным. Да и сегодня у больницы мог появиться вовсе не из-за автомобиля, тем более что ожидать его там было совершенно нелогично.

Уж не расправился ли он с несчастным Ивановым из-за этого самого наследства, доведя старика до смерти, а теперь пытается подобраться ко мне?

Поверить в такое было очень сложно, но часто самое невероятное на поверку оказывается правдой. В конце концов, точно известно: у отца, помимо двух дочерей, был еще и сын. Когда я впервые услышала о его существовании, и предположить не могла, что он может быть совсем рядом, буквально на расстоянии вытянутой руки.

Но что, если это все-таки не Епифан, а кто-то другой, чью кандидатуру на эту роль я не рассматривала? Им вполне может оказаться кто угодно, даже Анатолий. По большому счету, это многое бы объяснило. Например, его переезд сюда из Нижнего Новгорода: сын пожелал быть ближе к отцу, которого, возможно, был лишен большую часть жизни, как и я. Не исключен и вариант, что они с Ивановым все время поддерживали связь, и вот настал момент, когда эти двое решили воссоединиться. Вряд ли Аркадий Александрович стал ставить в известность семью, а потому свое родство они держали в тайне.

В нашу первую встречу рентгенолог представился мне просто Толиком и лишь в ответ на мой прямой вопрос назвался Анатолием Феоктистовичем. Что, если это отчество было названо специально, чтобы ввести в заблуждение? Уж очень оно замысловатое и в общем-то вполне похоже на шутку. Если нет и по документам он действительно Феоктистович, а рос долгое время, отца не зная, его мать вполне могла выбрать такой нетривиальный вариант для ребенка. По крайней мере, если верить моей родительнице, она отчество мне тщательно подбирала, как второе имя. Теперь-то, конечно, эта легенда не выдерживала никакой критики, но сам факт подобного подхода имел место быть.

Я вспомнила, что видела в его доме дипломы и сертификаты в рамах, там он значился как Феоктистович, это абсолютно точно. Вряд ли он использовал это отчество как псевдоним, вероятнее всего, именно оно фигурировало в его официальных документах.

Если Толик сын Иванова, то это прекрасно объясняет тот факт, что разговоров о покойном и моем с ним родстве он тщательно избегает, не задавая ровным счетом никаких вопросов. Собственно, зачем, если ему все и так прекрасно известно?

Но если так, с какой стати он решил за мной приударить? Я ведь его единокровная сестра! Или это хитрый ход, чтобы отвести от своей персоны всякие подозрения? В конце концов, до поцелуя у нас дело так и не дошло. Можно, конечно, проверить это, пойдя ва-банк и выступив инициатором сближения. Если он не ответит взаимностью, значит, я права. Только вот теперь сама эта идея казалась мне мерзкой.

И опять же большой вопрос: какой смысл скрывать от меня тот факт, что мы родственники? Кажется, ничто не мешает ему заявить: «Кстати, я твой брат. Давай дружить?» Или что-то в этом духе. Хотя у него могут быть свои соображения на этот счет и свои мотивы.

Можно устроить обоим мужчинам очные ставки и прямо спросить, не состоят ли они в родстве с Ивановым и, следовательно, со мной. Впрочем, если они до сих пор не заявили об этом сами, вряд ли захотят честно ответить на мой вопрос.

Я потянулась к телефону, намереваясь поговорить с Лизой и узнать, что ей известно об отце Епифана, но с сожалением поняла, что для звонка поздно: она наверняка укладывает Аришу.

Мне бы очень помогли контакты того самого московского приятеля, который помогал Иванову с поиском детей. Только где бы их раздобыть? К электронной почте отца мне не подобраться, это точно. Даже если под каким-нибудь заковыристым предлогом меня допустят до его компьютера, пароля я все равно не знаю.

Кажется, пора повторить свой визит к Ивановым под каким-нибудь предлогом. Правда, Ярославе сейчас, вероятнее всего, не до гостей: возлюбленный в больнице, и все ее мысли заняты им. В лазарет-то я, пожалуй, завтра первым делом и наведаюсь.

Я прошла мимо стойки регистрации, около которой семья с двумя маленькими детьми ожидала, пока сотрудница внесет их данные в компьютер, прямиком к выходу из гостиницы. Завтрак я сегодня проигнорировала, а точнее, вспомнила о нем, уже пересекая площадь.

По пути к больнице я набрала номер Лизы, но она не ответила, зато Ромка, в отличие от жены, к общению тяготел. О семье Епифана он ничего не знал, ибо супруга в своих рассказах концентрировалась преимущественно на положительных качествах самого Лукина, а не его родственников.

Брат сообщил, что Лизавета Степановна собиралась сегодня в поликлинику с Аришей — ставить прививку, и обещал, что попросит ее мне перезвонить.

— Дался тебе этот скрипач, — буркнул он недовольно и добавил, прежде чем отключиться: — Только не вздумай влюбиться!

Таких планов у меня, конечно, не было, но любовь — она ведь порой нечаянно нагрянет.

Следуя уже знакомыми улочками, я не забывала оборачиваться. Если Епифан действительно за мной следит, я легко его замечу. По крайней мере, до сегодняшнего дня он не утруждал себя какой бы то ни было маскировкой.

В регистратуре было людно. Местное учреждение служило не только стационаром, но и поликлиникой, и сегодня, должно быть, у них было нечто вроде дня здорового пенсионера, иначе объяснить в холле присутствие пары десятков стариков было сложно.

Явившись сюда, я преследовала сразу несколько целей. Первым делом я думала завести разговор о рентгенологе в регистратуре, поинтересоваться опытом работы, например, в надежде, что мне попадется болтливая сотрудница и расскажет, как давно он тут работает, откуда пожаловал, а еще лучше покажет копию его паспорта. Последнее, конечно, вряд ли.

Однако сейчас путь мне преграждали пенсионеры, и ничего не оставалось, как занять очередь за бородатым мужчиной преклонных лет в брюках на подтяжках и ждать.

Старики вокруг меня обсуждали лекарства, рост цен на них, метеозависимость и урожай огурцов. Интереса их беседы у меня не вызвали, и я принялась читать агитплакаты на стенах, призывающие мыть руки перед едой и делать прививки от респираторных инфекций.

Очередь двигалась медленно, а всю информацию о здоровом образе жизни я уже изучила. Я свернула в коридор в поисках новой порции материала. Здесь стены были выкрашены бледно-желтой краской и девственно пусты. Возвращаясь в холл, я услышала разговор, доносившийся с лестницы.

— Как там Грачев?

Две женщины в белых халатах медленно спускались со второго этажа.

— Худо, — ответила та, что постарше.

— Зачастил он сюда, вот и на койку угодил. Нечего было тут ошиваться, примета плохая.

— Вздор какой! Это на кладбище часто ходить нельзя, а в больницу-то что.

— Так нет бы лечиться являлся, но нет…

Они резко прервали разговор, как только вышли в коридор, боясь, что их услышат, а я мысленно чертыхнулась с досады. Диалог показался мне любопытным. Кажется, они намекали, что Мотя часто бывал тут, но приходил вовсе не из-за проблем со здоровьем. Не к будущим родственникам же он хаживал. Но, возможно, именно это он и делал.

В конце концов, у его отца точно был интерес относительно проекта Иванова, не исключено, что Мотя помогал ему в добыче информации не только посредством Ярославы, но и копая под главврача тут, в больнице.

Или еще проще: Грачев-младший сам положил глаз на бюджетные средства. Автосервисы автосервисами, но у парня могли быть далеко идущие планы по развитию бизнеса. Он мог вынашивать собственную идею, как распорядиться выделенными государством деньгами.

Я вернулась в холл, когда услышала, как маленькая старушка, метра полтора ростом, тоже вспомнила о Грачеве-младшем и его автосервисах. Она рьяно убеждала подругу в экстравагантном черном платье с красными маками:

— Почто мне врать? Говорю тебе, мой Ленька-то сказал, не сама машина упала, помогли ей сорваться.

— Да как так, Прокофьевна, это силища какая нужна!

— А вот и нет, достаточно нажать куда следует…

— Ой, сказочница! — махнула рукой «маковая» старушка.

— Да Витька-сосед зря не скажет, у него сын в полиции, а те и засомневались. Помогли Вагану умереть-то!

Старушки замолчали, а я так и стояла, не в силах отвести взгляда с красных маков и седых макушек, ошарашенная услышанным.

Выходит, вчера под автомобилем Епифана был Ваган, лучший друг Моти. Теперь, когда оказалось, что я практически знакома с умершим, трагедия представлялась мне еще более нелепой и страшной. Одно дело, когда речь идет о некоем безликом мастере, и совсем другое — о том, с кем ты виделась и даже перекинулась парой фраз буквально на днях.

Но не только это поразило меня. Здание больницы оказалось кладезем информации. Если соединить два подслушанных диалога, выходило, что мои догадки имеют под собой почву. Если Мотя преследовал собственные интересы относительно городского бюджета, это могло не понравиться тем, кто так же, как и он, положил на деньги глаз.

Я рассматривала в качестве главного выгодополучателя от смерти Иванова в основном Грачева-старшего, у которого был самый быстрый и прямой доступ к финансам, но кто знает, сколько в Красных Оврагах охотников до реализации собственных проектов?

Кажется, подстроить несчастный случай на одном из автосервисов Матвея — отличный способ убрать с пути конкурента. Скандал после подобного происшествия вряд ли быстро уляжется, в это время можно спокойно подобраться к городским финансам. В конце концов, Никита Сергеевич хоть и глава, но вряд ли принимает решения единолично.

Надо найти способ подобраться к Грачеву-старшему и попытаться выведать побольше о городских делах. Кстати, на начальном этапе мне с этим вполне может помочь и Епифан, раз уж он рукопожатен в администрации.

Занятая своими мыслями, я чуть не упустила момент, когда мой старичок в штанах на подтяжках отошел от регистратуры и подошла моя очередь. Только я хотела завести разговор о рентгенологе, как он явился в холл собственной персоной. Быстрым шагом пересек помещение, когда вдруг заметил меня и резко остановился:

— Майя, — удивился он. — Ты что тут…

Я жестом пропустила следующего в очереди и подошла к Толику.

— Хотела справиться о здоровье Грачева, — соврала я.

— Тебе все равно ничего не расскажут. — Он взял меня под руку и повел по длинному коридору.

Подойдя к одному из кабинетов, он отпер его ключом, и мы оказались в узкой комнате с письменным столом и кушеткой: стандартным набором для таких помещений.

— Дела очень плохи, — начал Толик. — Грачев договорился о перевозке в областной центр на вертолете, но Матвея пока не отпускают — боятся, не долетит.

— Какой кошмар…

— Там, кстати, Ярослава на втором этаже возле палаты, могу тебя к ней проводить.

Идея не показалась мне такой уж плохой. Я кивнула и, набрав в грудь побольше воздуха, решилась спросить:

— Толик, ты ни разу не задал мне ни одного вопроса об Иванове или его семье. Почему?

— Потому что ты недавно похоронила отца, об этом в городе только слепоглухонемой не знает, если бы хотела — сама излила бы мне душу, а раз нет — зачем бередить рану?

— Думаешь, я сильно удручена потерей родителя, которого у меня и так всю жизнь, считай, не было?

— Не пытайся казаться хуже, чем ты есть на самом деле.

Анатолий легонько провел пальцами по моей щеке.

— Кроме меня, у Иванова есть еще и сын, о котором его семья, кажется, также не знала.

— Слышал и такие сплетни, — кивнул он. — Хочешь узнать, кто он?

Я опустилась на кушетку, готовясь услышать то, что Медянцев скажет дальше, но он молчал.

— Говори! — приказала я, не в силах больше терпеть.

— Что? — удивился он.

— Этот его сын, где он? Кто он?

— Вряд ли я знаю больше твоего, — виновато ответил он. — Извини… Могу помочь с поиском, если ты хочешь узнать что-то о брате.

— Как? Если Иванов при жизни с тобой не поделился, у кого теперь спросишь!

— Вот что, — предложил Анатолий. — Меня пациент ждет, часа через два смогу отлучиться на обед. Ты как?

Я заверила, что буду в это время ждать его во дворе больницы, и попросила все-таки проводить меня на второй этаж.

Ярослава сидела на табурете возле двери в палату. Меня она заметила, только когда я подошла вплотную: подняла наполненные слезами глаза и кивнула. Я аккуратно погладила ее по плечу, а она притянула меня к себе и обняла, уткнувшись опухшим лицом в мой живот.

— Сначала отец, а теперь он! Почему?

Она отпрянула и резко опустила голову на колени. Теперь я смотрела в ее каштановую макушку.

— Он поправится, — проговорила я, но уверенно это не прозвучало.

— Все плохо, — причитала она.

— У вас хорошие врачи!

В конце коридора появилась крупная женщина в белом халате, и в таком виде я не сразу узнала Иванову-старшую. Заметив меня, она не смогла скрыть удивления.

— Майя, я думала, ты давно дома, — призналась она, когда мы поздоровались.

— Решила задержаться.

Людмила Борисовна легонько похлопала дочь по спине, и та нехотя выпрямилась.

— Отправляйся домой, Яся, тебе надо поспать.

— Я не уйду, — упрямилась девушка.

— От того, что ты будешь тут сидеть, никому лучше не станет. Скоро Мотя пойдет на поправку и тебе понадобятся силы, чтобы ухаживать за ним.

— Мама, — взвизгнула Ярослава, — тебе надо, ты и иди домой!

— Я на работе, — напомнила Иванова. — Иначе непременно так и поступила бы!

— Потому что ты черствая…

— Перестань!

Мне стало неловко за обеих, и я порадовалась, что кроме меня их перебранку никто не слышит. Я решила покинуть женщин, оставив их выяснять отношения наедине.

— Я могу проводить до дома, — предложила неуверенно.

— Уйдите отсюда все! — закричала Ярослава не своим голосом.

Я сочла за благо удалиться. В конце концов, в такой ситуации человек и правда имеет право побыть наедине с собой, и на месте матери я бы не стала настаивать. Впрочем, пускай разбираются сами.

Уже на улице я достала телефон и увидела два пропущенных вызова. Должно быть, Лиза звонила как раз тогда, когда я была рядом с Ярославой. Я тут же набрала ее номер и после быстрого приветствия сразу перешла к делу:

— Ты родителей Епифана видела?

— Когда? — не поняла она.

— В целом. Они существуют?

— Ну они ж не НЛО, конечно, существуют.

— Как зовут его отца?

— Владимир Епифанович Лукин, заслуженный деятель искусств области, в которой ты сейчас находишься, пианист.

— Он родной ему?

— Уж не замуж ли ты собралась, что родней Епифаньей интересуешься? Быстро у вас там события развиваются, я смотрю!

— Ты даже не представляешь, насколько! Но на вопрос ответь.

— Ну, поводов думать, что отец ему не родной, у меня нет, а там… всякое в жизни бывает! У моей подруги, например…

Мне пришлось сослаться на срочное дело и спешно проститься, чтобы не слушать ближайшие полчаса истории из жизни подруг Лизаветы Степановны.

Разговаривая с ней, я не заметила, как ушла довольно далеко от больницы. До обеденного перерыва Анатолия было еще достаточно времени, и я решила пойти на опережение и самой инициировать встречу с Епифаном.

Зинаиды Васильевны в огороде не наблюдалось, как, впрочем, и скрипача, хотя погода стояла чудесная. Не исключено, что сейчас он занят чем-то культурно значимым где-нибудь в Доме культуры или музее скрипки, до которого я так и не добралась.

Открыв ворота, которые, по счастью, не были заперты, я поднялась на крыльцо и громко постучала. Мне никто не ответил, я выждала немного и дернула ручку двери — та не поддалась. Я покосилась в сторону пристройки, в которой старушка сдавала в аренду жилье, полагая, что найду Епифана именно там.

Он, вероятно услышав, что к хозяйке кто-то пожаловал, распахнул дверь и радостно произнес:

— Тут речка есть недалеко, поплавать не хочешь?

Пожалуй, это последнее, что я рассчитывала услышать вместо приветствия.

— А тебе машину отдали?

— Ага, недавно забрал. Так ты согласна? — не поверил он.

— Купальник забыла!

— Не беда, голышом поплаваем.

— Ну и фантазии у тебя.

— Какие есть, — хохотнул он. — А ты о чем мечтаешь?

Неожиданная мысль пришла мне в голову.

— Хочу психологический центр в Красных Оврагах открыть, для помощи подросткам, попавшим в сложную жизненную ситуацию.

— Благородно, — заключил он через несколько секунд, которые понадобились ему на обработку полученной информации. — А почему здесь, а не дома?

— Ты говорил, в городском бюджете есть средства. Вот хочу попасть на прием в администрацию города, обсудить. Тебе это как удалось?

— Так меня филармония отправила, — напомнил он. — Все официально, чин чинарем. У тебя так просто не получится, записаться надо, они рассмотрят, подумают…

— Смотрю, ты в курсе всех бюрократических проволочек. Может, поможешь? Тем более с Никитой Сергеевичем уже знаком.

Епифан почесал затылок, сморщился и важно заявил:

— Попробую. Так что с речкой-то?

Плавать мне не хотелось: ни в купальнике, ни тем более голышом, но поговорить с Епифаном о городском бюджете было необходимо. Если он захочет распространяться, разумеется. К тому же через час меня будет ждать Толик.

— Давай сначала чаю попьем, — выдвинула я предложение.

— Так чай у хозяйки, а она к терапевту пошла.

Я сразу вспомнила наплыв пенсионеров в холле больницы. Зинаиду Васильевну я среди них не заметила: должно быть, разминулись.

— У меня пиво есть, — заявил Епифан. — Холодное еще!

— Прекрасно, — ответила я, радуясь тому, что после пива за руль он не сядет, а, значит, купание в реке придется отменить.

Я устроилась на лавочке рядом с кустом крыжовника, куда вскоре подсел и Епифан, протягивая мне открытую бутылку.

— Стаканы тоже заперты в доме?

— Соображаешь.

— Так что ты там говорил про планы на развитие культуры в регионе?

Лукин принялся радостно вещать о том, как скоро у музея скрипки появится музей-побратим в нашем с ним городе, а здесь откроют новое культурное пространство, которое привлечет туристов со всей России. Говорил он взахлеб, и по всему выходило, что идея эта его действительно увлекала.

— А твоя какая роль? — уточнила я.

— Я — лицо проекта, — гордо заявил он.

— Это как?

— Скоро увидишь, — зарделся Епифан.

То ли скрипач был совсем недалекого ума, что расходилось с рассказами о нем бывшей жены, то ли не всей информацией готов был делиться. Я решила примерить на себя образ дурочки.

— Как думаешь, после утверждения вашего масштабного проекта деньги в городском бюджете останутся?

— На твой центр? — Он усмехнулся. — Думаешь, ты одна такая умная?

Вообще-то я старалась выглядеть глупой.

— Там охотников таких центров пооткрывать — на три километра очередь! Ну, не таких, конечно. У каждого свои идеи. Отец-то твой, ты же знаешь, планировал расширение по медицинской части, например.

— И куда теперь выделенные на это средства пойдут?

— Я ж к ним бухгалтером не нанимался!

Сообразив, что толку продолжать разговор с Лукиным никакого нет, я поднялась с лавки.

— Спасибо за пиво.

На самом деле я сделала от силы два глотка.

— А как же речка?

— Ты пьян, — напомнила я.

— Да мне эта бутылка как слону дробина.

— Я с нетрезвыми водителями не езжу, извини, принципы.

Когда я вернулась в больничный двор, Толик уже ждал на улице. Завидев меня, радостно помахал рукой и зашагал навстречу.

— У нас тут особо не разгуляешься, — начал он с того, что волновало его в этот момент больше всего. — На соседней улице есть одно заведение.

— Веди, — легко согласилась я.

Вряд ли на обед у врача было много времени, да и с местным общепитом я была мало знакома. К тому же меня обед интересовал мало. Гораздо важнее было продолжить начатый сегодня разговор. Этим мы и занялись: точнее, я нетерпеливо принялась задавать вопросы, пока Толик поглощал обед.

— Насколько тесно вы общались с Ивановым?

— У нас специализации такие, что тесный рабочий контакт неизбежен. Хирург направляет на рентген…

— Это понятно, — перебила я. — А кроме больницы?

— Бывало, выбирались с ним куда-нибудь.

— И что он рассказывал о себе, о своей семье?

— Огорчу тебя, Майя, но ни о каких детях, кроме Ярославы, которую он очень любил, ни разу не заикался. Вот о ней говорил много, да и о жене тоже. Своей семьей он гордился и, безусловно, очень обеих любил.

— Я так поняла, что поисками он занялся сравнительно недавно, по крайней мере, моими. О сыне и его местожительстве он, вероятно, к тому времени знал.

Медянцев меня слушал очень внимательно, и я истолковала это по-своему.

— Ты говорил, что Аркадий Александрович пригласил тебя сюда из Нижнего Новгорода, а познакомились вы на конференции.

— Так и было, — кивнул было Анатолий и вдруг застыл. — Погоди, уж не намекаешь ли ты на то, что наше знакомство не было случайным?

— А вдруг, — пожала я плечами. — Вообще переезд молодого привлекательного мужчины, талантливого доктора в это богом забытое место наводит на определенные мысли.

— Если ты полагаешь, что я могу быть сыном Иванова, вынужден тебя разочаровать, Майя! У меня есть прекрасный отец, и я похож на него как две капли воды. Хочешь, фото покажу?

Мне стало неловко, что я вывалила на Толика свои подозрения. Не могу сказать, что они полностью исчезли, но согласиться на просмотр снимка его отца я все-таки не решилась: тогда Медянцев подумает, что я ему не верю. Впрочем, полагаться на его слова на сто процентов я действительно не могла.

— За талантливого и привлекательного спасибо, — улыбнулся Анатолий. — Приятно. Напомню тебе, что Иванов, будучи куда более успешным в своей профессии, перебрался сюда из самой столицы.

— Твое решение переехать как-то связано с проектом реабилитационного центра?

— Именно, — не стал юлить Анатолий. — Так сразу и не скажешь, но здесь действительно открывались прекрасные перспективы, для меня в том числе.

— И что теперь? Вернешься домой?

— Признаться, пока не знаю.

Смутная догадка вдруг родилась в моей голове.

— А ты не думал сам взяться за реализацию проекта реабилитационного центра? Я имею в виду, не изначально, но теперь, когда главного вдохновителя нет в живых.

Раздался тонкий звон колокольчика на входной двери, я инстинктивно повернулась в ту сторону и увидела знакомое довольное лицо Епифана. Первым порывом было вскочить с места и броситься в его сторону. Пожалуй, это уже переходило все разумные границы. Кажется, Лукин безо всякого стеснения следует за мной по пятам. Выглядел, кстати, он даже более удивленным, чем я, уже привыкшая встречать его везде, куда бы ни направилась. Впрочем, он всю жизнь на сцене, вряд ли ему сложно делать хорошую мину при плохой игре.

Анатолий не спешил отвечать на вопрос, заметив мой интерес к визитеру. Епифан успел переодеться. Теперь он был в брюках и бледно-желтой рубашке с коротким рукавом, которая не только оголяла его бицепсы, но и отлично гармонировала с русыми волосами. Может быть, он явился сюда на свидание? Среди местных жительниц я видела несколько весьма привлекательных особ.

Лукин уверенно подошел к нашему столу, бросил презрительный взгляд на Медянцева и спросил с такой претензией в голосе, будто мы с Епифаном прожили в браке лет десять, причем семь из них — несчастливых:

— Что это вы тут делаете?

Было не очень понятно: то ли он снова начал мне выкать, то ли требовал объяснений от нас обоих.

— Обедаем, — ответил за меня Анатолий.

Он встал, протянул руку и представился. Епифан нехотя ответил на рукопожатие и назвал свое имя.

— Значит, на речку со мной ты не поехала, потому что собиралась на такой вот обед?

— Ты же шашлыки пожарить на берегу не предложил, — пожала я плечами.

— А я, между прочим, успел созвониться с Грачевым и замолвить за тебя словечко.

Я готова была провалиться сквозь землю. Бросила взгляд на Толика, но он выглядел невозмутимым.

— Премного благодарна.

Епифан с вызовом смотрел на меня.

— Завтра концерт, ты придешь?

— Собиралась покинуть это чудесное место.

— Как? Уже?

— Ну да, Ромка считает, что оставаться тут небезопасно.

— Потому что сам трус, — усмехнулся Лукин, но все-таки решил уточнить: — И что с тобой тут сделается? Когда я рядом…

Я прикрыла лицо ладонью, стараясь скрыть улыбку. Выглядел Епифан словно важный петух в курятнике, знающий цену каждому своему перышку.

— Есть у него некоторые основания бояться, — не стала я вдаваться в подробности.

К нашему столику подошла женщина в застиранном переднике неопределенного цвета, которая выполняла в заведении все функции одновременно: и официанта, и бармена, и не удивлюсь, если еще и повара.

— Вы борщ с пампушками и жаркое навынос заказывали? — обратилась она к Епифану, демонстрируя красный полупрозрачный пакет с пластиковыми контейнерами.

Он взял заказ из рук сотрудницы и протянул ей купюру.

— Неужели Зинаида Васильевна кормить перестала? — не удержалась я.

— Так у врача она, — напомнил Епифан.

— А обед по расписанию, — вклинился Толик. — Поддерживаю! Что ж, наша трапеза подошла к концу, а мне пора к пациентам.

Анатолий поднялся из-за стола, а я с ужасом представила, какие выводы он мог сделать из нашего с Епифаном диалога. Мало того, что разговаривал скрипач излишне фамильярно, так еще и речку зачем-то вспомнил, да и я упомянула Ромку, не подумав о том, что это лишний раз подчеркнет мнимую близость наших с Лукиным отношений.

И надо было Епифану тут появиться! Сомневаюсь, что сюда его привел именно голод. Не иначе как увязался за мной от самого дома Зинаиды Васильевны. Теперь я не только не смогу закончить наш с Толиком разговор, но и буду выглядеть в его глазах вертихвосткой.

Кажется, рентгенолог перестал быть для меня просто хорошим знакомым и отзывчивым врачом — я всерьез дорожила его отношением ко мне.

Внезапно оживился Епифан.

— Так вы врач? — обрадовался он, словно страдал от страшного недуга и увидел свое близкое спасение в лице Медянцева.

Тот кивнул. А я быстро убедилась, что радость в голосе Лукина была иного свойства.

— Не вы ли парнишку лечили, которого автомобилем вчера придавило?

— Не успел.

Епифан ехидно улыбнулся, и я поняла, что он наглым образом пытается уличить моего спутника в профнепригодности. Меня это буквально вывело из равновесия.

— Знаешь что, Епифан прекраснейший, нечего свои тачки ломать, чтобы под ними невинные люди не гибли. В курсе ли ты, какие по городу ходят слухи? Не просто так машинка твоя с катушек слетела, или чем она там крепилась? Помогли автомобилю на паренька упасть. Не ты ли это сделал, как только тот под днище забрался? Подошел, дернул что надо, и все, прощай!

Я схватила Толика под руку и резко потянула к выходу, пока Лукин переваривал услышанное.

— Мало того, что человек умер, еще и хозяину автосервиса отвечать за происшествие придется, так ему все мало: врачам вменить халатность хочет! — продолжала я сотрясать воздух, не уверенная, слышит ли меня Епифан.

— Жестоко, — покачал головой Медянцев, когда мы оказались на улице. — Он ведь будет винить себя в случившемся.

— Этот? Не будет, — усмехнулась я. — Не тот тип личности.

— Хорошо его знаешь?

— Пару дней знакома лично, но давно и много о нем слышала от двоюродной невестки, это ее бывший муж. Случайно встретила его в вашем городе.

— Значит, успела сделать выводы о его характере?

— Я психолог. Профдеформация, — объяснила я.

— Только сейчас понял, что ни разу не спросил тебя о работе.

— Оно и к лучшему, хватит нам твоей. Я от своей пока отдыхаю.

— Но скоро планируешь к ней вернуться, — грустно произнес Толик. — Ты сказала ему, что уезжаешь…

Только тогда я поняла, что зря переживала за упоминание Епифаном речки: если Анатолий и придал значение каким-либо словам, то скорее моему заявлению о том, что я покидаю город.

— Честно говоря, я это ввернула, чтобы его позлить.

— Кажется, в психологии что-то говорится о синдроме школьника, дергающего за косички, чтобы привлечь к себе внимание.

— Поверь мне, это не тот случай!

— Значит, с отъездом ничего не решено? — с надеждой в голосе уточнил Медянцев.

Мы стояли посреди тротуара, отойдя от кафе всего метров на тридцать.

— Есть пара причин, которые меня тут держат. Одна из них, между прочим, находится прямо напротив меня.

Прежде чем я успела что-либо понять, Медянцев притянул меня к себе и начал целовать. Сопротивляться я и не думала, сполна наслаждаясь мгновением. Он запустил руку в мои волосы, а я обняла его за плечи.

— Кажется, на школьников сейчас больше похожи мы с тобой, — улыбнулась я. — Прямо посреди улицы… более того, в паре шагов от больницы.

— Тебя это смущает?

— Нет, — призналась я. — Тебе, кстати, пора возвращаться, — напомнила я.

Мы нехотя простились, условившись встретиться вечером, и я побрела к гостинице. На этот раз я даже не пыталась заметить преследование Епифана, если оно имело место быть. И не потому, что рассчитывала, что он отправился поглощать купленный в кафе обед, просто мои мысли были заняты совсем другим человеком.

Войдя в холл гостиницы, я даже не сразу поняла, что администратор обращается ко мне, вероятно, уже не в первый раз зовя меня по имени.

— Майя Аркадьевна, ваш паспорт.

Девушка за стойкой, которую я уже видела на посту пару дней назад, радостно размахивала моим документом. Я совсем забыла, что вчера оставила его здесь.

— Спасибо, — улыбнулась я, подойдя ближе.

— И вот еще что… — смутилась сотрудница. — Дело в том, что у меня для вас письмо.

Я нахмурилась, гадая, что она имеет в виду. Писем я не ждала, тем более по этому адресу. Разве что на электронную почту была бы не прочь получить послание с разъяснениями, что имел в виду аноним, который сначала сотворил интригу, а потом словно растворился. Тут я вспомнила, что так и не перенесла в номер вещи из машины, а вместе с ними и ноутбук, следовало бы за ними вернуться.

По звуку я догадалась, что сотрудница выдвинула ящик, послышался шелест, и на свет появился запечатанный конверт.

— Вот ведь как вышло, — начала неуверенно девушка, на бейдже которой я прочитала имя: Евгения. — Я ведь уже видела вас, но почему-то, когда вы жили в третьем номере на этом этаже, в системе были проведены как Елена Геннадьевна Антонова. Должно быть, кто-то из сотрудников по невнимательности напутал что-то при регистрации.

Я не стала разубеждать девушку, ее версия показалась мне очень удобной, сама я, пожалуй, такое объяснение и не придумала бы, поинтересуйся кто-то, как так, собственно, вышло.

— Письмо здесь лежит с тех самых пор, но только сегодня, когда я приняла смену и заглянула в ваш паспорт, поняла, что вы Майя. Это ужасно… — Она прикрыла рот рукой.

— Ничего страшного, — поспешила я ее успокоить. — Перепутали и перепутали, со всеми бывает.

Я залилась краской — врать я не любила и не умела, а теперь еще и косвенно сваливаю вину за то, что занимала чужой номер, на сотрудников.

— Вдруг там что-то срочное. Если бы я знала, могла бы передать вам его в тот же день.

Мне не терпелось открыть послание, и диалог наш начинал раздражать, потому я протянула руку к конверту.

— Главное, что передали, — заверила я, забирая письмо.

Дверь открылась, и с улицы в холл зашла пожилая пара: женщина поправила модные очки и направилась к стойке, а мужчина пытался управиться с тяжелым чемоданом. Я вспомнила про свой и, с тоской взглянув на конверт в своих руках, все-таки отправилась к машине: багаж следовало забрать. В конце концов, перед нашей встречей с Анатолием следовало переодеться. Не то чтобы я взяла с собой много вещей, но после сегодняшнего поцелуя желание выглядеть привлекательно ощутила особенно остро.

В отличие от пожилого мужчины, который все еще стоял в холле в компании жены, я со своим чемоданом проблем не испытывала, а под влиянием адреналина так и вовсе чуть ли не впорхнула в номер с вещами наперевес.

Я посмотрела на конверт, он был похож на те, которые продаются в комплекте с поздравительными открытками: плотная белая бумага и никаких опознавательных знаков. Сверху желтел яркий стикер: «Майя. Найти гостью», — его, вероятно, наклеила сотрудница. Боясь повредить содержимое, я аккуратно надорвала конверт сбоку и извлекла лист бумаги, на котором от руки было написано: «Майя, свяжитесь со мной. Грачев М. Н.», а строкой ниже был выведен номер телефона.

Теперь переживания Евгении за стойкой регистрации в полной мере разделила и я. Это послание было из тех, которые действительно следовало бы передать вовремя, хотя на тот момент никто не знал, что Матвей Грачев сляжет в больницу в остром состоянии, и связаться с ним я при всем желании не смогу. Да и кому бы пришло в голову, что, заняв номер Елены, я упущу возможность поговорить с Мотей.

Оставалось ждать, когда парню станет лучше, а пока я могла лишь гадать, зачем он хотел со мной встретиться. Теперь-то не было никаких сомнений: на площадь к гостинице Грачев тогда явился по мою душу.

Как будто бы все вокруг было против нашей встречи: сотрудница, принимавшая меня за Елену, которой передали письмо; Ивановы, проезжавшие мимо площади и спугнувшие оттуда Мотю; его неожиданная болезнь, вследствие которой он оказался на больничной койке.

Вот так всегда и происходит: тот, с кем было бы неплохо встретиться, словно ускользает, а тот, от кого нет никакого проку, попадается на глаза каждый день. Впрочем, винить Епифана в том, что наша встреча с Грачевым-младшим не состоялась, было глупо. Просто обида за его сегодняшнее появление в кафе и возмутительное поведение все никак не отпускала меня.

Поскорее бы наступил вечер, чтобы окончательно сгладить ситуацию в компании Толика. Я открыла чемодан в надежде, что там завалялось что-то из вещей, о которых я забыла, но никаких сюрпризов он не таил. Достав ноутбук, я убедилась, что и тот не приготовил мне ничего нового.

Я перечитала оба письма от анонима и пожалела, что имейлы не бывают рукописными. Так, по крайней мере, можно было бы сравнить почерк и понять: не стоит ли за посланиями на электронную почту Мотя, или следует его из круга подозреваемых исключить.

Мог ли Грачев и в самом деле быть автором сообщений? В конверте, который я сегодня получила, был не просто подписанный лист, но и номер телефона, Мотя явно не скрывал от меня свою личность. Имейлы же были максимально анонимны. С другой стороны, если их автором также был он, это объясняло, почему отправитель не явился на встречу со мной на кладбище. Матвей к тому моменту просто-напросто уже угодил в лазарет и физически не мог туда приехать, даже если бы очень хотел.

А что, если этот конверт оставил здесь вовсе не Грачев? Вдруг кто-то сделал это нарочно, преследуя свои цели. Возможно, кому-то было выгодно, чтобы у нас с Мотей состоялся разговор, и он решил его таким образом спровоцировать.

Я бросилась к двери, горя нетерпением проверить свою догадку. Евгения скучала на рабочем месте.

— Кто передал мне конверт?

Любой житель города должен знать в лицо сына его главы, полагала я. Девушка осмотрела холл, словно желая убедиться в том, что нас никто не может услышать, а я решила прийти ей на помощь:

— Матвей Грачев?

Она кивнула, явно испытывая облегчение от того, что не придется произносить это имя самой.

Остаток времени до встречи с Анатолием я провела в метаниях: металась сама по номеру, метались и мысли в моей голове, никак не желая сложиться в единую картину. Когда раздался звонок Медянцева, я успела так устать, будто не догадки строила, а по меньшей мере трехэтажный дом возвела своими руками.

— Зайду за тобой через десять минут, ты готова?

— К чему? — на всякий случай уточнила я.

Хотя в общем-то на тот момент готова была ко всему: лишь бы вырваться из плена своих размышлений.

— Фильм смотреть пойдем.

— В Красных Оврагах есть кинотеатр? — удивилась я.

— Прямо под окнами твоей гостиницы, в Доме культуры, но репертуар там, скажу я тебе, на любителя, да и публика так себе, поэтому устроим кинопоказ у меня.

Я, конечно, предполагала, что наш вечер закончится у Анатолия, но не догадывалась, что там он и начнется.

Он пришел даже чуть раньше: когда в назначенное время я появилась в холле, Толик уже стоял там с охапкой красных роз. Это было неожиданно и очень приятно. Оставалось надеяться, что цветочные магазины в городе все-таки имелись и ему не пришлось добывать их у Зинаиды Васильевны.

— У тебя ваза-то есть? — спросила я.

Я взяла цветы в руки и услышала из-за стойки робкое:

— У нас есть, могу распорядиться, чтобы горничная поставила в ваш номер. Очень красивые розы, — добавила Евгения, слегка смутившись.

Идея показалась мне здравой, и я передала цветы девушке.

Когда мы шли через площадь мимо здания администрации, Анатолий вдруг сказал:

— Епифан сегодня обмолвился, что говорил о тебе с Грачевым.

Я не сразу поняла, что он имеет в виду Грачева-старшего, все мои мысли последние часы были заняты его сыном.

— Ах это, — вспомнила я. — Ерунда.

Как реагировать, я попросту не знала: стоило ли рассказывать Толику о том, что я подозреваю всех и вся, причем сама толком не знаю, в чем: то ли в родстве со мной, то ли в меркантильном желании нажиться на бюджетных средствах, а потому рою носом землю в надежде наткнуться на разгадку здешних тайн.

— Не хочешь говорить? — догадался Медянцев.

Пожалуй, он слишком хорошо успел меня узнать.

— Мне не дает покоя проект, над которым работал Иванов. Точнее, судьба средств, которые на него были выделены. Что, если моему отцу помогли отойти на тот свет, чтобы завладеть деньгами?

— Он умер от сердечной недостаточности, — напомнил Толик.

— Это точно? — не унималась я.

— Ну, вскрытия, конечно, не проводилось, — усмехнулся он. — Но причин не верить нашим специалистам у меня нет.

— Почему?

— Иванов умел собрать вокруг себя профессионалов, а тем, кому навыков недоставало, приходилось добирать их на месте, и за качеством работы своих подчиненных наш главврач следил…

— Почему не проводилось вскрытие? — уточнила я свой вопрос.

— Так это обычная практика, когда человек умирает от естественных причин. Семья не пожелала, поэтому тело отдали без анатомирования. Не всем хочется, чтобы посмертно ковырялись в их родном человеке.

Можно было бы рассказать Толику об анонимках, чтобы он не счел мои домыслы глупыми фантазиями, но что, если он сам окажется их автором? Что ж, самое время проверить.

— Я получила письмо, автор которого не сомневается, что отца убили.

— И кто он?

Медянцев удивился, и, кажется, вполне натурально.

— Пожелал остаться неизвестным, более того, назначил мне встречу, на которую так и не явился.

— Ну, предположим, в смерти Аркадия Александровича действительно что-то нечисто, почему бы не обратиться в полицию?

— У меня нет ответа на этот вопрос, — вздохнула я. — Как и на множество других.

— Но ты полагаешь, что это связано с финансированием реабилитационного центра?

— Может быть, я много смотрю кино, так что ты подумай, стоит ли сегодня мне показывать еще одно, но в фильмах часто убийства тесно переплетаются с деньгами. Вот я и решила воспользоваться знакомством с Епифаном, чтобы он помог мне встретиться с Грачевым. Глядишь, узнала бы что-то интересное.

— И он непременно захочет рассказать тебе о том, куда расходует средства из бюджета? — усмехнулся Толик.

Я сникла: Медянцев был совершенно прав, оттого мне сделалось грустно. Мы как раз переступили порог его дома, и это оказалось настоящим спасением, потому что он тут же обнял меня, и мне стало гораздо спокойнее.

— Погоди, — отстранился он и, взяв меня за руку, повел в гостиную, где мы устроились на диване. — А какое отношение к Грачеву имеет этот твой Нафаня?

Я прыснула со смеху: это прозвище прекрасно подходило Епифану.

— Нафаня — скрипач, помнишь, звал меня на свое выступление? Так вот, он явился сюда с миссией, это по его словам, — уточнила я формулировку. — Планирует развивать культуру в регионах, а у Грачева есть и средства, и желание, на этой волне они и сошлись.

— При всем при этом именно его автомобиль зашиб насмерть несчастного механика в автосервисе Грачева-младшего?

Я внимательно смотрела на Анатолия, пытаясь понять, куда он клонит.

— Ты думаешь, это связано? — ахнула я. — Но ведь у Епифана есть идеи, у Никиты Сергеевича — средства и желание, то есть у этих двоих наблюдается полная взаимность. Зачем Нафане провоцировать несчастный случай на работе сына главы города? Как ему это поможет?

— Возможно, Матвей не просто сын нашего главы, но и прямой конкурент Епифана.

Такая мысль приходила и мне в голову, теперь интересно было узнать, что думает об этом Анатолий, ведь ему, как местному жителю, может быть известно много больше, чем мне.

— Посуди сама: в городе высвобождается бюджет, солидная такая сумма. На нее есть несколько охотников. Предположим, культурный проект Епифана против бизнес-идеи Грачева-младшего, что предпочтет глава города?

— Второе, разумеется. Все в дом, все в семью.

— Вот тебе и повод учинить страшное происшествие в автосервисе. Если Матвей как руководитель не может проконтролировать технику безопасности на рабочих местах, можно ли ему доверять?

— Тогда и отец точно так же стоял на пути к цели Епифана. Медицинский проект и вовсе был приоритетным, если я правильно понимаю.

Медянцев молчал, крутя в руке пульт от телевизора, который мы до сих пор не включили.

— Надо узнать, где в день смерти отца находился Епифан, — проговорила я.

— Если он к этому как-то причастен, сама понимаешь, вряд ли захочет делиться.

— Есть одна идея.

Я вкратце поведала о теплых отношениях Лукина с бывшей супругой, которая могла быть в курсе того, был ли Епифан в нашем городе или куда-то отлучался. Впрочем, ему ничего не стоило ввести ее в заблуждение. По крайней мере, о нынешнем визите в Красные Овраги он по какой-то причине умолчал.

— Единственное, чего я не могу взять в толк, — призналась я, — Епифана отправили сюда как лицо нашей городской филармонии, и планы по расширению музейного и культурного фонда — это не сугубо его инициатива.

Анатолий вопросительно на меня посматривал, не улавливая ход моих мыслей.

— Как он сам сказал, он просто лицо проекта. Тогда какая ему выгода избавляться от конкурентов? Денег-то он от этого больше не получит!

— Мало ты, Майя, имела дел с бюджетными проектами, — мягко проговорил Толик. — При определенной смекалке можно так все перетасовать, что львиная доля средств как раз и будет попадать в руки таких вот охотников посветить лицом. Я тебе больше скажу, и оформлено все будет официально: не подкопаешься.

Медянцев действительно понимал в этом много больше меня.

— Ты что-нибудь знаешь о тех, кто так же претендовал на бюджет?

— Не хочешь верить, что если речь действительно идет об убийствах, то это дело рук твоего знакомого?

— Боюсь, как бы еще кто-то не пострадал.

Анатолий посуровел:

— Кажется, теперь я не смогу отпустить тебя ни на шаг.

— Почему это?

— Во-первых, не хочу, а во-вторых, ты ведь заявила Нафане, что у тебя самой есть план по освоению городских денег.

— Скажешь тоже, об этом Грачев даже не знает, какой я конкурент?

— И все равно не отпущу.

Гостиная была погружена в полумрак — только лампа в углу освещала комнату тусклым медовым светом. За окном начался дождь, капли размеренно стучали по стеклу, придавая моменту ощущение, будто весь остальной мир растворился за занавесками.

Толик склонился ко мне, сначала легко коснувшись губами лба, потом щеки. Я закрыла глаза, позволяя себе расслабиться — впервые за последние дни. Его руки легли мне на плечи, осторожно, сдержанно, но в этом прикосновении чувствовалась сила. Через мгновение я уже лежала на диване, прижатая к подушкам, слушая, как участился мой пульс, и ощущая дыхание в его грудной клетке.

Наконец его губы коснулись моих. Поцелуй был не резким, не поспешным — скорее как продолжение долгой беседы, где слова больше не имели значения. Как будто в этом было что-то большее, чем просто желание.

Но даже в этом хрупком моменте близости во мне оставалась тревога. Та самая, которая не уходит, даже когда ты закрываешь двери и гасишь свет. Я постаралась сосредоточиться на моменте: только дождь за окном и стук моего сердца, все еще учащенный. Его пальцы коснулись моей шеи, Толик оторвался от моих губ и посмотрел мне в глаза, и в этот момент все, что было снаружи, стало неважным. Ни смертей, ни тревог, ни прошлого. Только его лицо рядом, его дыхание и теплые пальцы на моей коже.

Я позволила себе забыться, словно нажав внутренний выключатель — все постороннее исчезло. Остались только мы вдвоем и этот тихий, растянутый во времени миг, который не требовал ни слов, ни решений.

Уже под утро, когда мы спали в его кровати, я резко проснулась и почувствовала, как он гладит меня по волосам. Заметив, как я пошевелилась, Толик прошептал:

— Кошмар приснился?

Я не помнила, что видела во сне, осталось только ощущение испуга, которое меня пробудило.

— Ты звала какую-то Елену, громко, несколько раз, — объяснил он.

Повернувшись, я уткнулась лбом в его плечо. Но мысли, как назойливые мухи, одна за другой прорывались в тишину спальни, не давая забыться. Все вокруг казалось спокойным, но внутри вибрировало тревожное напряжение, которое не исчезало даже в этих теплых объятиях. То ли отголоски ночного кошмара, то ли впечатления от событий последних дней.

Я перевернулась на спину и уставилась в потолок. За окном начинало светать, но в комнате царила полумгла. Вместо сна ко мне приходили только обрывки разговоров, мелькающие лица и разрозненные детали последних событий.

Попытавшись разложить все по полочкам, я быстро поняла, что мысли не слушаются: клубятся, перескакивают одна на другую и почему-то возвращаются к мужчине, чье мерное дыхание я слышу совсем рядом.

Он знал, когда поцеловать, как касаться, чтобы я забылась: как будто понимал, что разговор становится слишком опасным для него. Это было не просто желание, а необходимость меня отвлечь, тактический маневр. Ведь во мне уже зрели вопросы.

Анатолий сам указывал на Епифана как главного злодея, и делал это слишком активно. Он будто подталкивал меня к выводам, которые были ему выгодны. А если все обстояло совсем иначе?

Он спал спокойно, дышал ровно, как будто и правда был чист передо мной. Или просто умел жить с тем, что скрывал.

Медянцев одобрял идею реабилитационного центра, более того, именно она и привлекла его сюда. Иначе зачем ему менять Нижний Новгород на Красные Овраги? Возможно, он изначально держал в голове управление проектом, только искал способ подобраться ближе. И когда понял, что отец не подпустит его к руководству, выбрал другой путь — убрать того, кто мешает.

Теперь я начала задаваться вопросом: нравилась ли ему сама идея отца или привлекала возможность перехватить ее?

Что, если смерть главврача и несчастный случай в автосервисе были звеньями одной цепи? Сначала устранить того, кто мешает, выждать, а после заявить администрации, что смерть Иванова — не повод отказываться от реализации гуманного проекта.

Смерть отца кажется всем естественной. Я бы и не сомневалась в этом, если бы не намеки анонима. Иванов ведь был врачом, вероятно, следил за своим здоровьем. Анатолий осторожно уводил меня от мыслей об убийстве, но когда в кафе появился Епифан и вскрылось то, что именно его авто сорвалось с подъемника, он понял, что это шанс: идеальный подозреваемый. Еще и с культурным проектом, претендующим на финансирование из городского бюджета.

Ваган погиб под машиной, подвел подъемник, у полиции уже есть сомнения, что это глупая оплошность, что неудивительно. Если не ошибаюсь, парень был лучшим из специалистов в мастерских Грачева, и вдруг такая неосторожность. Неужели не проверил все крепежи?

Единственное, что меня смущало, так это тот факт, что мы с Медянцевым были вместе, когда ему позвонили из больницы, куда доставили травмированного механика. С другой стороны, он вполне мог явиться в автосервис, сделать свое грязное дело и рвануть на кладбище, чтобы встретиться со мной. За это время Вагана как раз успели обнаружить под машиной Епифана, доставить в госпиталь и тогда уже вызвать рентгенолога. Таким образом Анатолий обеспечивал себе алиби, в моих глазах, по крайней мере. Правда, оказалось оно весьма хлипким: мало того, что он мог все успеть, если действовал строго по своему плану, существовала вероятность того, что механизм в автосервисе он мог повредить накануне или вовсе воспользоваться помощью сообщника. Кандидатов на эту роль я, правда, пока не видела.

Теперь две эти смерти виделись мне тщательно расставленными фигурами в одной игре. Не случайностями, не трагедиями, а продуманными действиями, ведущими к цели.

Сначала отец — человек, по всей видимости, был довольно принципиальный, чтобы с кем-то делить управление. Иванов никогда не допустил бы, чтобы реабилитационный центр превратился в инструмент давления или коррупции. Он бы не позволил Анатолию встать у руля. Главврача нужно было убрать первым — тихо, без следов.

Чем дольше я об этом думала, тем меньше верилось в совпадения. Уход отца расчистил путь, а затем пришла очередь убрать с дороги Грачева, подмочив репутацию автосервисов, через которые тоже могли идти средства, иметься определенные договоренности. Несчастный случай с Ваганом в стенах мастерской ослабит позиции Грачева, да и сам он в больнице.

Но если все это не случайности, а ходы в чужой игре, значит, и завоевание моего доверия было частью расчета. Если я права, следующий ход за мной.

Из гостиной донеслись знакомые трели — на журнальном столике разрывался мой телефон. Я осторожно поднялась, стараясь не потревожить сон Анатолия, и вышла из спальни.

Номер на экране был мне незнаком, но я предпочла ответить. Возможно, кто-то звонил по работе, тем более что время на часах было подходящим: почти десять утра. За размышлениями я, похоже, провела много бессонных часов.

— Майя Аркадьевна, добрый день, — услышала я мужской голос. — Это Виктор Сергеевич, мы с вами незнакомы. Я друг вашего покойного отца, Аркадия Александровича Иванова. Примите мои самые искренние соболезнования. К сожалению, не смог попасть на его похороны, так некстати уехал в Якутию на рыбалку, десять дней без связи, и вот теперь эта неожиданная новость. С вами уже связывался нотариус?

Я пыталась осмыслить услышанное, а потому не сразу сумела выдавить ответ:

— Допустим.

— Тогда вам должно быть известно, что вам завещана квартира в Москве. Хотел сообщить, что ключи от нее хранятся у меня. Насколько мне известно, в права наследования по закону вы вступите через полгода, но, если захотите взглянуть раньше, да и в любом случае, запишите мой номер. Проживаете вы не так далеко от столицы, поэтому буду рад познакомиться с вами и показать то, что Аркадий Александрович вам оставил.

— Давно?

— Не понял вас, Майя Аркадьевна.

— Когда он передал вам ключи?

— Около двух месяцев назад.

— Именно тогда он узнал о моем существовании?

— Несколько раньше.

Мне нестерпимо захотелось встретиться с этим загадочным Виктором Сергеевичем.

— Я бы хотела посмотреть квартиру.

Это показалось мне отличным поводом познакомиться с другом отца, тем более что он сам предложил показать мне жилплощадь.

— Прекрасно! Ближайшую неделю я точно буду в Москве — за время отсутствия накопилось много работы.

— Я приеду, — пообещала я. — Виктор Сергеевич, отец догадывался, что скоро умрет?

— Что вы, Аркадий планировал прожить до ста лет и воплотить в жизнь множество прекрасных проектов. Знакомство с вами было одним из них. Очень жаль, что судьба распорядилась иначе. Впрочем, от нас часто безвременно уходят самые лучшие, те, кто светится изнутри, идет вперед и не сгибается, даже когда легче было бы отступить. Ваш отец был именно таким: удивительно цельным и честным человеком. Такие в этом мире не задерживаются. Может быть, чтобы мы не забывали, к чему следует стремиться.

Кажется, потеря товарища действительно потрясла Виктора Сергеевича, а возможно, мужчина просто любил философствовать.

После разговора с другом отца я еще долго сидела в гостиной. Комната будто замерла — в тишине, в лучах утреннего солнца, в воспоминаниях. Здесь все еще пахло вчерашним вечером: кожей дивана, дождем, Анатолием. Именно здесь началась наша безумная, хрупкая, непонятная ночь. Но сейчас от того момента не осталось ни жара, ни легкости — только сухой осадок.

Я думала об отце. О человеке, которого никогда толком не знала. Все, что у меня было, — обрывки воспоминаний чужих мне людей. После его смерти я словно собирала его образ по крупицам, как фотографию, разорванную на части.

Слова его друга задели глубже, чем я ожидала. Судьба забирает лучших — это часто приходится слышать после смерти кого бы то ни было. А может, кто-то просто не хотел, чтобы отец успел сделать то, что задумал.

Я почувствовала: мне нужно в столицу. Познакомиться с этим человеком — не по телефону, не через воспоминания, а лично. Посмотреть ему в глаза, услышать, как он говорит, как молчит. Он знал отца и, возможно, знает то, чего в Красных Оврагах мне не говорили в открытую.

Что-то во мне щелкнуло: я больше не могла ждать, не могла просто вариться в собственных мыслях. Кто бы ни стоял за смертью отца — он догадывался, что кто-то начнет искать. Пускай это буду я.

— Доброе утро, прекрасная Майя!

Анатолий появился в гостиной так тихо, что я вздрогнула. Вряд ли он хотел напугать: просто размышления поглотили меня целиком.

Он был в футболке и темных брюках, с растрепанными после сна волосами и чуть прищуренными глазами. На его лице было что-то между заботой и настороженностью, но я уже не могла воспринимать это как раньше.

— Не спишь? — спросил он тихо.

Не отвечая вслух, я коротко кивнула, а он сел напротив, положив руки на колени. В комнате стало тесно — не от близости, а от молчания, которое давило сильнее любых слов.

Я смотрела на него и не могла избавиться от одной мысли: кто он на самом деле?

Его глаза со вчерашнего дня совсем не изменились, сколько бы я ни силилась в них что-то прочитать. Только теперь мне казалось, что он именно этим и пользовался — своей способностью выглядеть надежным.

— Все нормально? — спросил он.

Я не знала, как ответить. Потому что в этот момент самым страшным было не то, что он мог стоять за смертями в Красных Оврагах, а то, что я очень хотела, чтобы он оказался к этому непричастным.

— Тебе пора на работу? — спросила я с надеждой.

Присутствие Анатолия рядом вдруг показалось мне весьма опасным и слишком притягательным одновременно.

— В больнице мне нужно быть только к полудню. Так что у нас уйма времени…

Я резко поднялась с дивана, словно боялась обжечься.

— Мне нужно в гостиницу, — соврала я.

— Прямо сейчас? — удивился Медянцев. — Что-то случилось?

— Моему клиенту нужна срочная онлайн-консультация.

— Можешь подключиться с моего компьютера, — легко предложил он.

— Все данные на моем ноутбуке.

Толик тяжело вздохнул, не желая меня отпускать, но я была непреклонна. Наспех собравшись и отказавшись разделить с ним завтрак, я покинула его дом.

Я шла по улицам, которые еще хранили следы ночного дождя. Тротуар поблескивал в утреннем свете, а воздух был густым и свежим, пах листвой и мокрым асфальтом. Я нарочно делала глубокие вдохи, будто хотела очиститься.

На улицах почти никого не было, редкие прохожие шли с опущенными головами, каждый в своем темпе. Я искала в их лицах Епифана, сама толком не понимая, как поступлю, если вдруг он снова появится передо мной, самодовольно улыбаясь, но его нигде не было.

Гостиница возникла впереди, и я ускорила шаг. Толкнув дверь номера, я вошла, словно возвращаясь не только с улицы, но из другого состояния. Из сомнения — в решимость, из близости — в одиночество, такое осознанное и необходимое.

Наспех собрав вещи, я покинула комнату. За стойкой регистрации сегодня дежурила другая сотрудница. Вернув ей ключи, я отправилась в машину, загрузила чемодан и завела мотор.

Я выехала из городка. На асфальте все еще блестели лужи после дождя, словно город не хотел отпускать, пытаясь меня ослепить и усыпить мою бдительность.

Руки крепко сжимали руль, мысли беспорядочно метались: сначала я была уверена, что еду в Москву — к другу отца. Мне хотелось наконец сложить внятную картину из разрозненных обрывков. Он знал моего отца по-настоящему, настолько близко, что тот доверил ему свою тайну обо мне.

Но чем дальше я ехала, тем чаще ловила себя на другом. Все началось задолго до моей поездки. До Анатолия, до всех этих догадок и смертей. Началось с матери: с ее молчания и уверенности, что мне не нужно знать.

Отец искал меня, и я уже точно знала это. Вероятно, он связывался с ней — пытался выйти на контакт. Что она ему ответила? Почему решила, что имеет право выбирать, знать мне о нем или нет?

Я понимала: прежде чем ехать дальше, я должна поговорить с ней: открыто и даже, если понадобится, жестко. Потому что именно в ее ответах мог прятаться ключ ко всему остальному.

Я посмотрела на развилку впереди: одна дорога вела к столице, другая — в родной город. Почти не колеблясь, я повернула направо.

Домой я вернулась к вечеру. Болели не только ноги, но и голова. Если первое можно было списать на недавнюю травму колена, которая вскоре заживет, и я забуду о ней, второе рисковало беспокоить меня еще очень долго, если я не найду ответов на свои вопросы.

Около семи вечера, приняв с дороги душ и переодевшись, я взяла в руки телефон, чтобы узнать, где следует искать мать: на даче в компании бабушки или дома. Но сделать этого не успела: позвонил Анатолий. После недолгих колебаний я решила ответить.

— Скоро заканчиваю работу, — весело сообщил он. — Увидимся?

— Извини, — покаялась я. — Пришлось уехать: сложный случай, подросток с депрессивными мыслями, необходимо мое личное присутствие.

Ложь, как всегда, давалась мне с трудом, но я пересилила себя.

— Вот как, — растерялся Медянцев и замолчал.

— Только что добралась, — затараторила я.

Хотелось быстрее закончить разговор.

— Ты вернешься? — заискивающе поинтересовался Толик.

— Не сомневайся, — ответила я и отключилась.

Когда в трубке раздались гудки, я добавила, глядя на знакомую стену с отошедшим краешком персиковых обоев, которые вдруг показались такими родными:

— Однажды я непременно вернусь, и надеюсь, за ответами.

Оказывается, я успела соскучиться по своей уютной квартире: таким родным стенам и любимой кружке, удобной подушке и одежде, которую последние дни не имела возможности менять так часто, как мне бы того хотелось.

Собравшись с духом, я набрала номер матери, и первое, что услышала, было неприкрытое ехидство:

— Дочь родная, ну наконец-то, ты вспомнила обо мне!

— Что-то случилось?

— Нет, просто гадала, когда ты уже позвонишь, не чаяла дождаться.

— Почему сама не набрала мой номер? — перешла я в оборону.

— Я уже в том возрасте, когда детям следует заботиться о родителях, а не наоборот.

— Ты в городе? Привезти что-нибудь? Хотела заехать на ужин, ужасно проголодалась.

— Так вот зачем мать понадобилась, — ответила она весело, явно смягчившись.

Вскоре я переступала порог ее квартиры: входила в дом, как в прошлую жизнь. Все было на месте — книжные полки, старое кресло, запах кофе и лавандового мыла.

Мы сидели в кухне, той самой, которую я помнила с детства. Мать что-то рассказывала про дачную жизнь и урожай смородины на дачном огороде.

— Я была на похоронах отца, — заявила я. — Поэтому исчезла с радаров.

Пауза повисла в воздухе, как струна, натянутая до предела.

— Отец? Интересно, — проговорила она, будто пробуя слово на вкус. — У тебя всегда было слишком развитое воображение.

Я посмотрела прямо в ее глаза: строгий, почти академический взгляд, испепеляющий собеседника.

— Теперь у меня есть и имя, и лицо, и адрес, и люди, которые его знали. Он жил не так чтобы далеко от нас.

Мать молчала. Лицо оставалось непроницаемым, но я видела: она была застигнута врасплох.

— Я хочу знать, что ты скрывала все это время.

Несколько секунд она смотрела мимо меня, в окно. Потом встала, налила себе воды — медленно, аккуратно, будто была в кабинете с пациентом, а не дома с родной дочерью.

— Майя, ты сейчас переживаешь сильную эмоцию, это понятно, но в подобных…

Я чувствовала, как все во мне закипает, и резко ее прервала:

— Он пытался выйти с тобой на связь?

— Возможно, один раз… да я даже не уверена, что это был он!

— Когда?

— Майя…

— Когда?

Она посмотрела на меня в упор. Резко. Словно я перешла границу.

— Пару месяцев назад был какой-то звонок. Он представился, но я не придала значения: слишком поздно, понимаешь? Зачем ворошить это все сейчас, спустя четверть века?

— То есть ты просто решила, что мне этого знать не нужно? Что он не нужен?

— Я решила, что тебе будет лучше не таскать за собой эту тень. Он исчез из моей жизни, из нашей, и я не собиралась его реабилитировать перед тобой только потому, что в один прекрасный день через много лет он передумал и решил, что хочет знать обо мне и твоей судьбе.

Я смотрела на нее — такую собранную, железную, непоколебимую. Мама, безусловно, любила меня и делала многое для того, чтобы я не чувствовала себя ни в чем обделенной.

— Ты врала мне всю жизнь, — сказала я тихо.

— Я защищала тебя, — ответила она, и в голосе впервые дрогнуло что-то живое. — Хотя, может быть, и себя тоже.

Внутри меня что-то сдвинулось, не рухнуло — нет, просто стало яснее, словно приоткрылась тяжелая дверь с неподъемным механизмом.

— Он оставил мне наследство, — призналась я, не видя повода больше ничего от нее скрывать. — Кажется, немаленькое. Выходит, был уверен, что я — его дочь. Что-то должно было в него эту уверенность вселить, — настаивала я.

— Принял желаемое за действительное, — пожала она плечами.

— Мама, в самом деле, даже сейчас, когда я вернулась с похорон отца, ты будешь настаивать на своей легенде? Это нелепо.

Мать молчала и смотрела в стол, а лицо ее оставалось напряженным, будто она спорила сама с собой. Потом вдруг выдохнула и села обратно за стол, опустив взгляд.

— Это было много лет назад. Он приехал в наш город на врачебную конференцию. Тогда часто устраивали такие встречи между регионами и Москвой. Я вела секцию по психотерапии, он читал лекцию про новые подходы в хирургии. В один из перерывов мы познакомились. Он был обаятельный, живой, внимательный, и у нас случилось, как это назвать? Короткое безумие.

Про себя я усмехнулась: иронично, что после похожего безумия только что вернулась и я сама.

— Мы провели вместе несколько прекрасных скоротечных дней, а потом он уехал, мы не обменялись даже телефонами. Никто из нас не рассчитывал тогда на продолжение.

Она говорила ровно, без надрыва, но глаза были чуть влажными. Я тихо спросила:

— Но почему?

— Каждый тогда был слишком увлечен карьерой, некогда было заниматься личной жизнью. К тому же, Майя, тебе должно быть уже известно: он был значительно моложе меня.

Мама замолчала, затем добавила, почти извиняясь:

— Я пыталась его найти, правда. Проблема заключалась в том, что я знала лишь имя и профессию, ну и город, разумеется. Но ты сама понимаешь: хирургов в столице немало. Доступа к интернету тогда не было.

Она наконец подняла на меня глаза.

— Неужели так сложно было выяснить фамилию? — удивилась я.

И тут же поняла, что Ивановых в Москве должно быть сотни тысяч, не меньше.

— Когда я узнала, что беременна, растерялась…

— Я не вписывалась в твои планы.

— Испуг быстро сменился радостью: лет мне было уже немало, а по тем временам и вовсе слишком много для того, чтобы рожать. Я сразу решила оставить тебя, воспитать сама. Попытки найти твоего отца я быстро прекратила, помня, как увлечен он был профессией, да и обмолвился как-то, что у него уже был ребенок от первого брака…

— Сын? — догадалась я.

— Вы виделись на похоронах? — предположила мама.

— Нет, о брате мне ничего не известно.

На слове «брат» маму передернуло, я же произносила его, словно смакуя. Всю жизнь я мечтала о старшем брате, а оказалось, что все эти годы он у меня был.

Горько про себя усмехнувшись, я вспомнила, что Лизавета Степановна и Епифан были ровесниками, точнее, он был на месяц младше ее: она не раз подчеркивала, что мужчину нужно выбирать чуть моложе, пусть даже на несколько дней. Сама почему-то во втором браке с моим двоюродным братом от этой традиции отступила. Лиза родилась на три года раньше меня, а значит, моим братом Лукин точно быть не мог. Впрочем, это и так стало ясно, после того как Лизавета Степановна рассказала о том, что знакома с обоими его родителями.

Ужинали мы с матерью в тишине, что редко случалось за этим столом. Где-то внутри поднималось что-то тяжелое — не злость, не обида, скорее принятие.

Отец не бросал меня: он просто знать не знал о моем существовании.

Когда мы уже стояли у двери, я вдруг поняла, что нахожусь словно между двумя мирами: тем, где мы жили до этого разговора, и тем, в который теперь придется войти нам обеим. Мать привычным движением поправила ворот халата, молча глядя на меня.

— Ты злишься? — спросила она наконец.

Голос ее был ровным настолько, что стало даже обидно. Как будто она задала вопрос, чтобы поставить диагноз, а потом, когда за мной закроется дверь, спокойно проанализировать услышанное и повесить клеймо.

— Не знаю, — ответила я. — Наверное, для злобы я слишком хорошо тебя знаю.

Мать кивнула: ни вздоха, ни улыбки, только еле заметное движение головы, будто поставила точку в медицинской карте.

— Я не хотела, чтобы ты росла с иллюзией, обидой или ожиданием, которое никто не смог бы оправдать.

Это был ее способ любви: рациональный, сдержанный, местами безжалостный.

Я уже выходила за порог, когда она положила руку мне на плечо, и в этом прикосновении вдруг проступило что-то тонкое, нежное.

— Береги себя, — попросила она.

Я не обернулась, только кивнула и пошла вниз по лестнице с чувством, что взяла с собой ровно столько, сколько смогла, а остальное пускай остается там, наверху.

Ранним утром я отправилась в столицу. За рулем ехать не решилась — пугало оживленное движение в городе, к которому я не привыкла.

Электричка в Москву шла бесконечно долго, и заявленные два часа растягивались по моим ощущениям в целую вечность. За окном маячила яркая летняя зелень, я смотрела на проплывающие станции, но видела совсем другое — черно-белую фотографию и лицо человека, которого я никогда не знала.

Мы договорились встретиться у Новодевичьего. Виктор Сергеевич ждал меня в назначенный час на скамейке в парке возле пруда. Он был в круглых очках, в осанке чувствовалась врачебная выправка. Мужчина поднялся мне навстречу, и в его глазах было что-то, от чего к горлу подступил ком.

— Майя? — спросил, хотя, кажется, уже точно знал.

Я только кивнула, а он неожиданно мягко улыбнулся и обнял меня: чуть неловко, по-мужски сдержанно, но в этом жесте было столько тепла, словно он пытался сделать то, что не успел сам Иванов.

— Как же вы на него похожи, — произнес он, отступая на шаг и глядя пристально, будто искал черты давнего друга в моем лице. — Спасибо, что приехали.

Мы опустились на скамейку. Я смотрела на него и чувствовала, как внутри начинает медленно таять напряжение, как будто пришла туда, где меня ждали.

— Расскажите мне о нем, — попросила я. — Человеке, которого мне довелось увидеть только в гробу.

— Мы были не просто коллегами, мы шли рука об руку: учеба, первая практика, ординатура, потом работали в одном отделении. Аркаша всегда был не из тех, кто «просто режет», не только хирург, а человек, который искал в медицине смысл. У него всегда были идеи и цели, да и пациентов он никогда не воспринимал как набор органов.

— А есть и такие врачи?

Виктор Сергеевич с удивлением на меня посмотрел, а потом мягко улыбнулся:

— Как хорошо, Майя, что вам подобные индивиды среди нашего брата не попадались.

Сложно было с этим не согласиться.

— Вы работали вместе до самого переезда Ивановых в Красные Овраги?

— Нет, последние лет пять в разных учреждениях, но ближе от этого быть не перестали. Редко можно встретить не просто хорошего человека, а настоящего, если вы понимаете, о чем я. Нашей дружбой я дорожил.

Я слушала, почти не дыша. У меня было чувство, будто образ того, кто до этого был для меня лишь тенью, наконец обретает черты живого человека.

— Почему отец уехал из Москвы?

Я прекрасно помнила, что рассказывала мне об этом Елена. Мне не терпелось подступиться к главному вопросу, но отчего-то я оттягивала этот момент, а потому задала этот.

На удивление, Виктор Сергеевич с ответом не торопился: поправил очки, поерзал на лавке. Я решила прийти ему на помощь:

— Слышала, будто его жена родом из тех мест.

— И об аллергии младшей дочери, должно быть, тоже знаете? Это звучало… удобно.

— А на самом деле?

Он вздохнул:

— Людмила, его супруга, она тоже врач, анестезиолог.

Виктор Сергеевич собирался с мыслями, а я вдруг подумала, что до этого момента даже не интересовалась специализацией вдовы Иванова.

— Был случай в ее больнице: обычная плановая операция, в ходе которой пациент скончался прямо на столе. Такое случается, но выяснилось, что с введенным препаратом было что-то не так. Ответственность, само собой, лежала на анестезиологе. В больнице пытались разобраться, некоторые коллеги начали шептаться. Она хороший специалист, но в таких историях этого мало. Аркадий не стал дожидаться скандала, и они уехали почти сразу после инцидента.

— Получается, Ивановы сбежали? — удивилась я.

— Сильно сказано, просто переезд, без лишних объяснений.

— Но всем была понятна причина.

— Как минимум коллегам Людмилы, хотя слухи добрались и до больницы Аркаши.

— Он ведь не может отвечать за врачебную деятельность своей жены.

— Ею мой друг очень дорожил, как и дочерью. Поэтому между семьей и карьерой сделал правильный выбор.

Слова Виктора Сергеевича задели, в моем случае все было ровно наоборот: вместо отношений с матерью он выбрал карьеру. Впрочем, зная матушку, я понимала, что она вряд ли тогда стремилась построить семью в ущерб работе. Одно дело родить для себя, ни на кого не оглядываясь, совсем другое — войти в отношения, для чего мать будто бы не была создана вовсе.

— Для чего тогда Иванов решил ворошить прошлое и искать меня, если у них с Людмилой был прекрасный союз и Ярославу он очень любил?

Мужчина усмехнулся:

— Судьба иногда удивительным образом играет с нами. Аркаша случайно узнал о вашем существовании. Он и предположить не мог, что у него не одна дочь. Произошло это здесь, в Москве, когда он приехал на очередное обучение — мой друг никогда не переставал впитывать знания, впрочем, как и я. Мы сидели в лектории рядом с хирургом из вашей области, с которым успели познакомиться. В перерыве он обратился к Аркаше, спросив, нет ли у того дочери в тех краях, а когда услышал отрицательный ответ, показал статью в свежей газете, которую брал с собой в дорогу.

Я вдруг вспомнила, как несколько месяцев назад давала комментарий одному местному изданию о проблемах с адаптацией школьников к новой учебной программе. Редактор попросила разрешения опубликовать рядом с колонкой мое фото. Снимок я прислала, а газету тогда так и не купила: закрутилась и забыла об этом.

— На фотографии к статье была изображена молодая девушка, удивительно похожая на Иванова: тот же взгляд серых глаз — прямой и чуть настороженный, тот же резкий изгиб губ, даже линия роста волос. Рядом с колонкой было напечатано ваше имя: Майя Аркадьевна Бубликова.

— Мало ли на свете похожих людей, — нерешительно произнесла я.

— Отчество, — усмехнулся Виктор Сергеевич.

— Совпадение, — не сдавалась я.

— И город, Майя, город. Я тогда тоже не придал этому никакого значения, хоть и заметил, что Аркаша слишком долго держит газету в руках, очень пристально разглядывает ваше фото. Теперь понимаю: он искал в вас не только свои черты, но и вашей матушки. Я-то, конечно, к тому времени совсем забыл, что на конференции в том городе лет двадцать пять — тридцать назад у него случился роман, хоть он мне и рассказывал о тех ярких днях. Но мой друг не мог не помнить. Он твердо решил: если это и совпадение, нужно информацию проверить.

— И как он это сделал?

— Он начал искать: через интернет, через знакомых и знакомых знакомых в Минздраве, неофициально, конечно.

— В том числе через вас? — догадалась я, вспомнив письмо, которое не вовремя пришло на его электронную почту и попалось на глаза Людмиле Борисовне.

Виктор Сергеевич лукаво улыбнулся и продолжил, оставив мой вопрос без ответа:

— Как звали вашу матушку, он помнил: Арина. По счастью, профессию она не сменила, а в вашем городе лишь один психиатр носит это прекрасное, редкое для нашего поколения имя. К тому же в газете была указана ваша фамилия, как оказалось, девичья.

— Ну да, замужем бывать мне не приходилось, — усмехнулась я.

— Так он вышел на Арину Бубликову.

— Отец позвонил ей?

— Да, впрочем, она не пожелала говорить, сделав вид, что он обознался. Но Аркаша и не думал сдаваться, быстро выяснил, что она действительно одна воспитывает дочь Майю, узнал, что родились вы в мае, поднял старые записи и убедился, что конференция в вашем городе проходила годом ранее в августе. Словом, сопоставил время и быстро понял, что все сходится.

— Зачем ему это было нужно?

— Потому что вы были его частью, которую он так неожиданно обнаружил.

— Он не боялся, что это как-то повлияет на отношения в семье?

— К тому моменту они уже не были такими безоблачными, да и был он человеком принципов.

— Ясно, — тяжело вздохнула я. — Почему он не приехал, не написал мне?

— Он боялся, Майя, слишком много времени потерял. Аркаша не знал, как вы воспримете. Говорил, что страшно вторгаться в чужую жизнь, хотел осторожно к этому подойти, со свойственной ему деликатностью.

Я слушала Виктора Сергеевича и смотрела на пруд: тихий, почти зеркальный, с еле заметной рябью от ветра. На другой стороне мелькала пара уток: они лениво рассекали воду, будто и не было вокруг ни города, ни разговоров о прошлом.

— А потом случилось то, что случилось… Мой друг не успел.

Солнечные блики легко скользили по поверхности воды. Где-то там, в этом ярком свете, мне вдруг отчетливо представился отец — не фотография, не выдумка, а живой человек. Стоит у воды, задумчиво щурится на солнце, держит в руках газету. И знает, что у него есть дочь.

Никакие слова не могли сейчас выразить, как много для меня значило признание сидящего рядом мужчины. Я была случайностью, но не была ошибкой.

— Вам ведь известно, что помимо сестры у меня есть брат? — задала я очередной вопрос, не дававший мне покоя.

— Его первый брак, школьная любовь. Поженились они в восемнадцать, сразу после школы: юные, зеленые, дети совсем. Оба быстро поняли, что поторопились, но к тому моменту в семье уже ждали пополнения. Родился прекрасный пацан, но даже он не помог сохранить тот хлипкий союз. Они развелись, когда ребенку еще и года не исполнилось. Аркаша барахтался, пытался: не хотел рушить семью, но супруга была непреклонна и буквально прогнала его взашей.

— В чем же он провинился?

— Просто девушка была слишком юна, с фантастическими ожиданиями и непомерными амбициями. Возможно, потом она кусала локти. Именно поэтому, скорее всего, и сына настраивала против отца: мальчик рос, а она видеться им не давала.

— Где они сейчас? — осторожно поинтересовалась я.

Являться к брату я не собиралась, тем более что, как выяснилось, отца он толком не знал.

— Эта история случилась до нашего знакомства с Аркадием, я не знал ни его первую жену, ни их общего ребенка. Теперь, должно быть, взрослого мужчину.

— Ему так и не удалось наладить общение с сыном?

— Он много лет пытался, я сам был тому свидетелем: все без толку. Парень, может, и был бы не прочь, но мать сделала все для того, чтобы пути Аркадия с сыном не пересекались. Последние годы он, впрочем, не раз изъявлял желание парня отыскать, да все руки не доходили. А когда узнал о вашем существовании, твердо решил заняться и его поиском. Вот только вышло так, что мой друг многое не успел…

— Например, реализовать проект реабилитационного центра в Красных Оврагах?

— Его по праву можно было назвать детищем Иванова.

— И что теперь будет с его идеей?

Мужчина кусал сухие губы, не торопясь с ответом.

— Может быть, его жена, поскольку она тоже врач, сможет довести до конца начатое, или у Иванова был кто-то вроде преемника?

Меня будоражила заинтересованность в этом вопросе Анатолия, но напрямую говорить об этом я не решилась.

— Людмила прекрасный специалист в своем деле, увлеченный. Она не просто практикующий врач, всерьез занимается научной работой. Много лет она потратила на изучение препаратов нового поколения, искала формулы для щадящей анестезии, которые могли бы снизить болевую чувствительность, но без тяжелых побочных эффектов. Можно сказать, что Иванова фанатична в этом вопросе. Но вот ведение такого крупного проекта — нет, это не ее. Сомневаюсь, что она возьмет на себя такую ответственность. Тем более сейчас, когда любимый супруг ушел из жизни, ей потребуется время, чтобы пережить эту утрату.

— Может быть, другие коллеги из районной больницы смогут взяться за проект? Слышала, что Иванов переманивал туда специалистов из крупных городов.

— Удивительно, как ему это удавалось, — прищурился Виктор Сергеевич. — Хорошо, если среди них найдется кто-то, способный возложить на свои плечи работу по открытию центра. В конце концов, это можно было бы сделать в благодарность за годы сотрудничества с Аркадием, в память о нем.

Я почувствовала, как пальцы сжимаются в кулак.

— Виктор Сергеевич, — подалась я вперед всем телом. — Может быть, в Красных Оврагах был кто-то, кто сам мечтал встать у руля проекта, был в нем излишне заинтересован? Отец ничего вам об этом не рассказывал, не делился опасениями, что его хотят подсидеть?

Мужчина нахмурился и серьезно спросил:

— Вы думаете, кто-то мог его устранить?

— Я не говорю «убить», возможно, подтолкнуть к уходу… Он жаловался на здоровье?

— В наши годы обсуждать болячки так же естественно, как погоду, но особых поводов для беспокойства у него не было.

— Судя по тому, что я узнала об отце от тех, кто был с ним знаком, он был человеком выдающимся, такие часто для некоторых встают словно кость в горле, вызывая зависть.

— Так и есть. Я не знаю всех, с кем он работал, мне сложно судить, как обстояли дела в их городке, ведь я и побывал-то там всего несколько раз, о чем сейчас жалею. Его идея фикс с проектом заключалась в том, чтобы создать не очередной реабилитационный центр, а сделать его уникальным: он хотел соединить хирургию, физиотерапию, внедрить психологическую поддержку. Аркаша видел в этом будущее, но понимал, что кому-то идеи покажутся слишком амбициозными, а кому-то просто-напросто невыгодными, и все равно упрямо шел к цели. Проще, конечно, было сделать все по старинке, размазать по ведомствам.

— И получить больше выгоды?

— Только не в его случае. Он обмолвился как-то, что вокруг проекта начали виться люди, которым был важен не сам центр, а контроль над ним: бюджет, статус… Тогда я подумал, что он просто стал слишком подозрительным, но теперь, когда вы спросили, что, если он тогда почувствовал угрозу?

Вопрос Виктора Сергеевича повис в теплом летнем воздухе.

— Знаю точно, что в нашей сфере достаточно умельцев действовать исподтишка, особенно когда речь идет о фактически готовом проекте с сильной базой. Но Аркашу подвело сердце, поэтому вряд ли твои подозрения оправданы, Майя, хоть я и прекрасно понимаю, на чем они основаны.

Я напряглась, но у Виктора Сергеевича были свои догадки.

— Чувство глубокой несправедливости. Ты росла без отца, а обрела его поздно, слишком поздно… Внутри тебя и горечь, и обида, хочется найти виноватого. Это нормально.

«И я найду», — произнесла я про себя, предпочтя промолчать.

Мы еще долго сидели на скамейке у пруда. Виктор Сергеевич с трепетом вспоминал об отце, а я слушала, стараясь впитать каждое слово. Его рассказы оживляли в моей голове образ человека, которого я никогда не знала, а теперь пыталась понять, кем он был и как все-таки умер.

— Ты надолго в Москве? — спросил он, когда его воспоминания иссякли.

— Еще не купила обратный билет, сделаю это на вокзале.

— Если не торопишься, то, как я и говорил, могу передать ключи от квартиры. Может быть, захочешь остаться до завтра. Он всегда там ночевал, когда приезжал в Москву.

— Никто не будет против? — забеспокоилась я.

Предложение звучало привлекательно, но были определенные сомнения.

— Кто, например?

— Жена и дочь, — пожала я плечами. — К слову, они в курсе, что часть наследства он отписал мне?

— Думаю, что нет, иначе вы бы уже знали об этом.

Я подумала, что Виктор Сергеевич имеет в виду какие-то юридические тонкости, но ошиблась.

— Твой отец был человеком идеи, ему важнее было, куда все движется, чем на чем все стоит. Он верил в людей, в миссию, если хотите, но не в расчеты. Людмила же совсем другая: очень точная, практичная, щепетильная до мелочей. Если Аркаша мог забыть, где лежат ключи от квартиры, при этом часами обсуждая устройство идеальной клиники, то у его жены всегда все было под контролем: сроки, чеки, документы, имущество.

— То есть один строил мир, а другая следила, чтобы это не рассыпалось? — усмехнулась я.

— На этой их разности и выросло когда-то большое чувство.

— Выходит, он не рассказал жене о завещании, оставленном на мое имя?

— Она бы не поняла.

— Но ведь со дня на день это вскроется, Ивановы ведь должны будут вступить в наследство, и, если все так, как вы говорите, Людмила вряд ли забудет о квартире в Москве.

— Эта жилплощадь досталась Аркаше от бабушки, еще до брака с Людмилой. Конечно, не напиши он завещание, она бы перешла Ивановым, но им и так достанется немало. Поверьте, своих девочек он не обидел.

— Но они рассудят иначе, когда узнают, что остались за бортом.

— Вам с ними детей не крестить, Майя. Хотя с Ярославой вы сестры, кто знает, кто знает…

— Встретила она меня не слишком любезно.

Я рассказала историю нашего знакомства на поминках и вызвала у Виктора Сергеевича такую бурную реакцию, что своим заливистым смехом он распугал стаю уток в пруду.

— Не исключено, что, зная отца, она подозревала, что Аркаша мог отписать что-то вам. Прямого вопроса не задавала?

— Бог миловал.

— Это точно, — Виктор Сергеевич усмехнулся.

Он посмотрел на часы и, достав из портфеля связку ключей, передал мне.

— Извините, пациенты ждут, заболтались мы. Адрес указан на брелоке.

— Как я смогу вам их вернуть?

— Зачем? Надеюсь, что с вступлением в наследство сложностей не возникнет, так что они ваши.

Мы вышли из парка, у меня было чувство горечи от того, что встреча наша закончилась. На прощание Виктор Сергеевич пожал мне руку с какой-то особой теплотой, не требовавшей лишних слов.

Он свернул к автобусной остановке, а я отправилась дальше, к метро «Спортивная». Солнце било в стеклянные витрины, заставляя щуриться. Я двигалась сквозь толпу, на автомате спустилась по эскалатору, гул поездов внизу ударил по ушам. Я нащупала в кармане связку ключей. Неужели я еду в квартиру отца?

Сталинка находилась на Садовом кольце — те самые высокие потолки, толстые стены, запах времени в парадной. Я поднималась по лестнице не торопясь, растягивая момент.

Ключ с легким щелчком провернулся в замке, и я вошла в квартиру. Разулась, медленно двинулась по коридору, пальцами скользя по шероховатой штукатурке. Я шла как в музее, внимательно все рассматривая. Комнаты были полупустыми: в шкафу немного аккуратно развешанной одежды, несколько томов по хирургии и стопка медицинских журналов на диване в гостиной.

Массивный деревянный стол у окна, книги в два ряда на полках, кресло с потертым подлокотником, где, наверное, отец сидел по вечерам. Я провела пальцами по спинке, словно хотела почувствовать его тепло сквозь время. Затем села за рабочий стол, слегка хлопнув рукой по столешнице, и осторожно, один за другим, стала выдвигать ящики. В них хранились аккуратно подписанные папки с медицинскими статьями, рукописными заметками, распечатками писем. В самом нижнем я обнаружила плотный белый конверт без подписи. Взяв его в руки, извлекла содержимое: внутри лежал обычный лабораторный бланк с печатями.

«Результаты анализа ДНК на установление отцовства», — прочитала я.

Все во мне застыло, я пробежалась по строкам: «Совпадение: не установлено. Вероятность биологического отцовства: менее 0,01 %».

Я перечитала дважды, очень внимательно. Один сданный образец был подписан «Иванов А. А.», на втором имени не было, только код. Я вскочила на ноги и принялась ходить по комнате, обмахиваясь бланком, словно веером. Кровь прилила к лицу. Что за ерунда?

Я медленно опустилась на край кресла. Где он взял мой образец и что это было? Волос, ноготь? Может быть, сумел раздобыть пробирку моей крови из местной клиники после какого-нибудь анализа? Виктор Сергеевич что-то говорил сегодня о связях в Минздраве.

Но когда Иванов сумел это провернуть? Тогда, когда приехал в мой город, чтобы оставить завещание у нотариуса? Это странно: сперва следовало бы устранить сомнения, а потом уже отписывать мне имущество, если бы родство подтвердилось. Как будто Иванов торопился. Неужели понимал, что ему осталось недолго, и боялся не успеть?

Выходит, что квартиру я получу от совершенно постороннего человека, но почему? Роман с матерью не был таким уж необязывающим, он бросил ее и решил таким образом искупить свою вину? Почему тогда все это достанется не ей, а мне?

Возможно, после получения результатов он хотел переписать завещание, ведь, судя по анализу, отцовство невозможно, ноль процентов, ноль! Я смотрела на документ и не знала, что больнее: понять, что отец меня искал, но не успел; или узнать, что счастье обретения оказалось иллюзией.

Схватив телефон, я дрожащими пальцами набрала номер Виктора Сергеевича, но абонент не отвечал. Он говорил что-то про ожидающих пациентов, оставалось надеяться, что мой новый знакомый перезвонит, когда у него появится свободная минута.

Я сидела на полу в тишине, с листом в руках, и чувствовала, как трещит по швам все то, во что я только начала верить.

Раздалась знакомая трель, я ответила, даже не посмотрев на экран, уверенная, что перезванивает Виктор Сергеевич.

— Как там твой пациент? — весело спрашивал Анатолий.

Я вспомнила свою легенду о подростке с депрессивными наклонностями.

— Клиент стабилен.

— Я соскучился.

— Извини, есть еще пара неотложных дел.

— Скрипач дал вчера концерт, видел в местных газетах. Публика в восторге.

— Да, он неплохо играет, имела удовольствие наблюдать за его выступлением в оркестре на сцене нашей филармонии.

— Домой вроде бы не торопится, — сообщил Анатолий.

— Зачем, если так хорошо принимают?

— Если то, что мы обсуждали, близко к реальности, ему следовало бы делать ноги и вернуться, когда все поутихнет.

— Ты бы именно так и поступил? — осторожно спросила я.

— Я врач и привык людей спасать, а не убивать.

Медянцев сумел меня пристыдить, я почти растаяла, вмиг отогнав от себя все подозрения на его счет.

— Кстати, Грачева сегодня утром перевезли в областной центр. Коллеги сказали, что очень вовремя: у нас он вряд ли дожил бы до завтра. Там по токсикологии какие-то нарушения выявили. Похоже, наши препараты ему не подходили.

— Это хорошая новость, надеюсь, парень выкарабкается.

Я с ужасом представила, каково ему будет узнать, что его лучший друг погиб, да еще и на рабочем месте.

— По поводу причин происшествия в автосервисе ничего не слышно? — поинтересовалась я.

— Болтают, что неисправен подъемник был, и якобы намеренно неисправен. Но наши любят додумывать, сама смогла убедиться.

— У тебя в местной полиции знакомых нет?

— Я похож на того, у кого могут быть подобные друзья?

— Не очень, — согласилась я.

— Ты хочешь узнать, к каким выводам они пришли на месте происшествия? Попробую выяснить, — пообещал Анатолий.

Мы простились, а я удивилась, с какой готовностью он предложил помощь. Если он как-то причастен к случившемуся, любопытствовать, что там полицейские нарыли, очень опрометчиво с его стороны.

Я поднялась на ноги, прошла в кухню, налила в чайник воду из-под крана и принялась искать заварку. Она нашлась в изобилии, были тут и сахар, и кофе, и даже крупы. Вспомнив, что Иванов любил готовить, что, по всей видимости, делал и тут, будучи в командировках, я усмехнулась. Вот я стою в квартире абсолютно чужого мне человека и жду, когда закипит чайник, а еще зачем-то пытаюсь докопаться до причин его смерти. Если это сон, то пора бы уже проснуться.

Я некстати вспомнила свои ночные кошмары: каменные сырые подвалы, стены, покрытые плесенью, с кольцами для цепей, а еще узкие лестницы, ведущие вниз, во тьму. Это были подземелья инквизиции, во снах я точно это знала. Воздух был пропитан ожиданием боли и криками, и я понимала: за мной придут и начнется что-то ужасное, хуже самой смерти. Все это будто бы было не просто сном, а памятью тела, тревогой, передающейся через кровь.

Сейчас мои кошмары казались мне даже радужнее, чем та ловушка, в которой я оказалась наяву.

Все эти тайны давили на меня настолько, что хотелось кричать. Я открыла рот и позволила звуку вырваться наружу. О соседях в тот момент не думала, я точно знала, что мне станет легче, что нельзя держать эмоции внутри.

Когда чуть-чуть отпустило, я достала кружку, чтобы налить кипяток. Вдруг в голове зажужжало, вода полилась на столешницу, с нее — на пол, чуть не ошпарив мои босые ноги.

Почему я здесь, почему сейчас? С какой стати Виктор Сергеевич решил передать мне ключи до вступления в наследство? Да, я приехала в Москву сама, меня никто не неволил. Но теперь, вспоминая его звонок, я поняла, как тонко он сыграл на моих чувствах. Мне нужен был кто-то, кто с уверенностью скажет, что я дочь Иванова, что он не отказывался от меня, что хотел меня найти. Вот я и примчалась, как наивная дура, а еще психолог дипломированный. Как я сразу этого не считала?

Кто он вообще такой? Друг отца? Но это я знаю только с его слов. В тишине чужой квартиры я осознала, что все могло быть подстроено. У меня нет доказательств его близости с отцом: ни общих фотографий, ни чьих-то слов, способных это подтвердить. Только пара душевных историй на скамейке в парке, которые могут быть выдуманы с целью заставить меня поверить в то, что они с отцом действительно были товарищами.

Виктор хотел, чтобы я пришла сюда, чтобы нашла этот конверт, который не был даже толком спрятан, лежал на виду в пустом ящике чуть ли не демонстративно, когда остальные были забиты до отказа, словно бланк оставили там специально для меня.

Какую цель преследовал этот человек? Совершенно непонятно, зачем с уверенностью заявлять о нашем с Ивановым родстве, чтобы тут же обесценить сказанное. Может быть, он хотел намеренно увести меня от того, что действительно важно, от причин смерти Аркадия? Или, наоборот, подвести к следующему шагу, использовав меня как детонатор. Если верно второе, то не исключено, что именно этот мужчина и есть автор таинственных посланий, пришедших на мою электронную почту.

Кем бы ни был Виктор Сергеевич, он имел в этой истории собственный интерес. Надо непременно выяснить, кто он такой на самом деле.

Я взяла в руки телефон и убедилась, что мужчина так и не перезвонил. Кто смог бы подтвердить его личность? Вдова или дочь Иванова прекрасно знакомы с Виктором, если верить его же рассказам. Но могу ли я вот так просто позвонить Ярославе с этим вопросом? Тем более сейчас, когда Матвей фактически в шаге от смерти, не до моих ей праздных интересов.

Идея пришла внезапно: Елена. Она ведь оставляла визитку, аккуратно положила на столик в номере гостиницы, перед тем как я ушла на ужин к Ивановым после похорон.

Может быть, она слышала о Викторе от самого Иванова, в разговорах, между делом, или знает его как коллегу. Я прошла в прихожую, там в боковом кармане сумки нащупала визитку: белый картон, на котором черным шрифтом напечатаны имя, должность и номер.

— Елена, это Майя. Мы познакомились в Красных Оврагах…

— Я как раз сегодня о вас думала, — изумилась она.

— Правда? — насторожилась я.

— Удивительное совпадение!

— У меня к вам необычный вопрос относительно одного человека, я сегодня встретилась с ним в Москве…

— О, да вы здесь? Выходит, и правда не случайно я вас вспоминала. Слушайте, — сказала она мягко, — давайте так: я как раз заканчиваю работу и, честно говоря, с трудом сижу в кабинете в такую погоду. Воздух просится в легкие. Может, увидимся, прогуляемся и поговорим спокойно?

Предложение было как нельзя кстати, я и сама не прочь была вырваться из этих стен и пройтись.

— Где?

— Давайте встретимся в саду «Эрмитаж». Там тихо и зелено, да и от работы недалеко, — хохотнула она.

— Отлично. Через час?

— Да, буду у центрального входа.

Я отключилась и, на удивление, почувствовала, как внутри что-то отпустило: то ли перспектива снова оказаться на свежем воздухе так подействовала, то ли призрачный шанс найти ответы на свои вопросы.

Сад «Эрмитаж» был залит мягким, золотистым светом. Я отошла от центрального входа и встала в тени деревьев, где было прохладно, пахло свежескошенной травой и чем-то сладким: то ли липой, то ли мороженым из ближайшего киоска. Люди сидели на лавочках с книгами, кто-то растянулся на пледе, дети пускали мыльные пузыри, и все это выглядело как сцена из чужой, мирной жизни, тогда как в моей разворачивалась буря.

Перебирая в голове слова, с которых следовало начать разговор, я не спускала глаз со входа в сад. Елена подошла без спешки, в легком светлом платье, с аккуратно уложенными волосами, держа в руках пластиковый стакан с кофе со льдом.

— Майя, — улыбнулась она, — я рада, что вы позвонили. Такая погода — грех не воспользоваться. Погуляем?

Я кивнула, и мы неспешно пошли по аллее.

— Мне позвонил некто Виктор Сергеевич, — сказала я, стараясь, чтобы голос звучал спокойно. — Представился приятелем моего отца, сегодня мы встретились, и он рассказал, что они вместе учились, работали. Хотела узнать, слышали ли вы что-то о нем от отца?

— Сидоров? Конечно, Аркадий Александрович смеялся, что есть у Иванова в друзьях хирург Сидоров, только коллеги Петрова им не хватает.

— Вы с ним знакомы?

— Шапочно, — с сожалением произнесла Елена.

— Признаться, он заставил меня усомниться в том, что действительно является приятелем отца.

— Совершенно точно, что они были хорошо знакомы, и если Аркадий Александрович упоминал его, то всегда в положительном ключе. По крайней мере, ничего другого из его уст я вспомнить не могу. Впрочем, он к каждой живой душе с теплотой относился. Вас что-то беспокоило при встрече с ним?

Я замедлила шаг, не понимая, стоит ли рассказывать ей обо всем в деталях или ограничиться общим ответом.

— Сегодня он передал мне ключи от квартиры, которую отец мне завещал, — набрав в грудь побольше воздуха, начала я. — В ней я обнаружила документ, словно специально там для меня оставленный. Мне важно знать, было ли это сделано с умыслом, и если да, то с каким.

— Знаете что, — предложила она после паузы. — Есть у меня приятель, Павел Гущин, когда-то мы вместе работали под началом Иванова, и с недавних пор снова трудимся в одном учреждении. Он неплохо знает Сидорова, это совершенно точно. Давайте я ему позвоню?

Елена достала телефон прежде, чем я успела ответить, и взглянула на время:

— Рабочий день закончен, но этот одинокий волк любит задерживаться в своем кабинете. Если повезет и он еще не уехал, выманим его сюда, — подмигнула она.

После короткого разговора Лена довольно произнесла:

— Прискочит минут через пятнадцать. Вернемся к главному входу?

Павел появился даже раньше: мужчина лет пятидесяти, невысокий, крепкий, в темной рубашке с расстегнутым воротом. Он шел уверенно, но без лишней спешки, сразу выделяясь из толпы.

— Павел Гущин, — представился он, подойдя к нам.

— Майя, дочь Аркадия Иванова, — сказала Лена. — Та самая, о которой я тебе рассказывала.

Девушка посмотрела на меня и виновато пояснила:

— После похорон все, кто знал Аркадия Александровича, интересовались, как все прошло. О вас я рассказала только Павлу, мы давно дружим.

Он широко улыбнулся и с теплом на меня посмотрел.

— Поверьте, я — могила, — заверил мужчина.

— Могилы в последнее время вызывают у меня не лучшие воспоминания, — усмехнулась я. — Но в целом не вижу повода делать из этого тайну.

— Очень жаль, что вы узнали об отце так поздно. Он был сильным и упрямым до невозможности. Честное слово, все, кто был с ним когда-либо знаком, оставались в восторге и набивались в друзья.

— С одним из них мне сегодня довелось познакомиться. Виктор Сергеевич Сидоров. Лена сказала, вы знакомы.

— О нет, Витя — не один из них, они с Ивановым были не просто приятелями: с института вместе. У вашего отца имелся внутренний стержень, молчаливое достоинство: он не лез на рожон, но и не уходил, когда становилось тяжело. А Виктор с виду мягче и дипломатичнее, но это только снаружи. Внутри у него такая же невозможная принципиальность. Просто он прячет ее за словами, а Аркадий молча делал свое дело, — Павел усмехнулся, но без веселья. — Они оба не прощают предательства. Знаете, подобных людей редко встречаешь, а уж когда их целых двое, да еще и лучших друзей, таких разных и одновременно похожих, словом, я рад, что они появились когда-то на моем жизненном пути. И был, признаюсь, очень огорчен, когда Аркадий был вынужден покинуть Москву.

— Вынужден? — переспросила я.

Павел посмотрел на Елену, словно хотел понять, можно ли продолжить свою мысль. Она невозмутимо разглядывала клумбу с цветами, даже не подняв на него взгляда.

— Вроде того, — неопределенно ответил он в итоге и сник, не получив немого одобрения от подруги.

— Я слышала, что, несмотря на то, что отец называл причиной переезда аллергию младшей дочери и тягу супруги к родным местам, был какой-то скандал на ее работе…

— Ну, до скандала у нас не дошло…

— У вас? — нахмурилась я.

— Павел одно время работал с Людмилой в одной больнице, — пояснила Елена. — Мир врачей тесен, даже в столице, особенно, когда речь идет о людях старой школы.

— Это кто тут старый? — Павел резко остановился, склонив голову в притворной обиде.

— Расскажите о том случае, — попросила я.

— Она была лучшим анестезиологом в больнице: хладнокровная, точная, уверенная, но в какой-то момент стала буквально одержима идеей преодоления боли, говорила, что боль — это унижение и что можно найти способ избавлять людей от нее насовсем. Особенно тех, кому не может помочь обычная медицина.

— И как она это себе представляла?

— Полагала, что должна быть формула, препарат, способ, который навсегда избавит людей от боли.

Слова Павла звучали как фрагмент досье на гениального безумца.

— Она начала всерьез верить в свои идеи, консультироваться с фармакологами, упоминала какие-то свои расчеты и составы. Однажды я случайно услышал, как Людмила кому-то в ординаторской доказывала, что мы просто боимся выйти за пределы разрешенного, и поэтому пациенты умирают в муках, а мы в это время соблюдаем протокол. Тогда это показалось философствованием.

Он взглянул на меня.

— А потом был тот случай: молодого мужчину после аварии беспокоила сложная травма позвоночника, хроническая боль. Он поступил к нам на обычную плановую операцию, и Людмила настояла, чтобы она вела наркоз. Официально все шло по протоколу, но в момент операции пациент дал резкую реакцию — упало давление, сердце дало аритмию, мы еле его откачали. Мы не могли взять в толк, что пошло не так, а потом анализы показали некоторые странности.

— Какие? — уточнила я.

— Совсем другой препарат, — покачал головой Павел. — Не тот, что был заявлен, новое соединение, нигде не зарегистрированное.

Я чувствовала, как внутри холодеет.

— И как она объяснила это?

— Вот это и есть самое странное, — Павел помрачнел. — Она не объясняла, просто сидела спокойно, как будто ничего не случилось. Сказала только, что реакция организма непредсказуема.

Он сделал паузу.

— Тогда, между собой, все коллеги пришли к одному выводу: Людмила сделала это специально: не по ошибке или из-за халатности, она сознательно ввела новый состав, не предупредив никого.

— И что было потом?

— Шум поднялся. Начальство хотело уволить ее тихо, без скандала, но все начало всплывать. Тогда Иванова и исчезла, переехала подальше от столицы. Да и черт бы с ней, честно говоря! Жаль, что Москва потеряла талантливейшего хирурга в лице ее мужа. Теперь не только Москва…

Мы замолчали. Мне стало неловко отнимать у и без того занятых людей слишком много времени, я поблагодарила за разговор, и вскоре все мы простились. К тому же очень хотелось обдумать услышанное.

В квартиру возвращаться желания не было. Я купила эскимо и устроилась на лавочке. Вкус шоколадной глазури, пусть и на мгновение, вернул ощущение простых детских радостей, в ту пору, где все понятно и просто.

Выходит, Виктор действительно был другом Иванова, ответ на свой вопрос я получила, но одно оставалось неясным: знал ли он о ДНК-тесте, результаты которого я обнаружила в квартире?

Словно почувствовав, что я думаю о нем, он наконец перезвонил:

— Майя, извините, был на операции… Получилось попасть в квартиру?

— Да, все в порядке. — Я постаралась, чтобы мой голос звучал непринужденно. — Вам ведь приходилось там бывать?

— Конечно, множество раз. Правда, после смерти Аркаши не успел заехать.

— Есть кое-что, с чем я не смогла разобраться. У вас найдется время заглянуть, завтра, может быть?

— С превеликим удовольствием, — легко согласился он. — Могу и сегодня, если около девяти вечера вы не будете спать.

Конечно, я не буду спать! Ни в девять вечера, ни в час ночи. Как можно уснуть, когда внутри все разрывается от вопросов?

Я вернулась в квартиру ближе к шести, когда солнце уже скользило по стенам соседнего дома, отбрасывая в комнату теплый свет.

Сначала я просто ходила по комнатам, не зная, чем себя занять. Несколько раз открывала и снова закрывала ящики, перебирала вещи, вглядывалась в фотографии, будто оттуда могла вынырнуть какая-то разгадка. Потом включила чайник и выключила, не дождавшись, когда он вскипит.

На столе лежал бланк из лаборатории. Я не трогала его, просто смотрела.

Виктор Сергеевич опоздал на двадцать минут, и, только увидев в его руках коробку с тортом, перевязанную лентой, поняла, что сама даже не подумала, чем буду угощать гостя, словно ждала его на допрос.

Мы устроились в тесной кухне друг напротив друга.

— Странно быть тут без Аркаши, — вздохнул он.

Наконец гость обратил внимание на бланк, белеющий на столе.

— Что это?

— Взгляните, — предложила я.

Ни один мускул на его лице не дрогнул, руки не задрожали, Виктор читал внимательно, вдумчиво, а потом замер, брови сошлись у переносицы.

Как психолог, я считала это мгновенно: неподдельное удивление, то мгновение, когда человек не знает, что сказать, потому что никогда не готовился к такому.

— Что это? — Он опустил лист, посмотрел на него, как будто тот мог сам дать объяснение. — Это ошибка. Бред. Не может быть такого! Вы же с ним удивительно похожи, нелепица какая-то!

— Вы не знали, что он делал ДНК-тестирование на отцовство? — все-таки задала я вопрос, ответ на который казался теперь очевидным.

— Понятия не имел. Странно, что он ничего об этом мне не говорил, даже возмутительно, я бы сказал!

Виктору явно стало обидно, что у лучшего друга были от него секреты.

— Я ничего не понимаю. Зачем он оставил мне наследство, если тест однозначно показал, что вероятность отцовства равна нулю?

— Погодите, — Сидоров поправил очки. — Я понял…

Он застыл, глядя на меня с жалостью, словно готовился сообщить смертельный диагноз.

— Вероятно, Аркадий написал завещание, будучи уверенным, что вы — его дочь.

— А потом засомневался? — поняла я, куда он клонит.

— Видимо, так, — растерянно пожал плечами Виктор.

— И отозвать бумагу у нотариуса просто не успел?

— Или не захотел. Такой человек был: если уж поверил во что-то, шел до конца.

— В такой ситуации подобное упрямство кажется странным.

— Согласен, но мы, Майя, судим по себе.

Я закрыла лицо ладонями и рассмеялась: заливисто, в голос. Виктор смотрел на меня так, словно искал способ утешить. Наконец накрыл мою руку своей большой шершавой ладонью. Он принял мой смех за реакцию на стресс, а я, немного успокоившись, заговорила:

— Выходит, что если кому и была выгодна смерть Аркадия Александровича, так это мне!

Он задумался и покачал головой:

— Вздор!

— Почему же? Человек оставляет мне квартиру в Москве и, кстати, еще и деньги в банке, подозреваю, немалые. Это вам известно?

Виктор кивнул.

— Ну вот: чем не повод убрать вашего друга, пока он не уничтожил завещание, написанное в полной уверенности, что я — его дочь?

— Но вы ведь о нем не знали? — с сомнением спросил он.

— До звонка нотариуса я и про отца-то ничего не знала. Точнее, по всей видимости, не знаю до сих пор. Но кого это будет волновать на суде?

Виктор ошарашенно смотрел на меня.

— Скажут, что нотариус был нечист на руку, разболтал чего не следует, или придумают, что Иванов успел мне о наследстве сообщить. У него-то теперь не спросишь.

— Майя, — взгляд Виктора просветлел. — А у нотариуса-то спросишь!

Мужчина взял в руки бланк и снова принялся внимательно его разглядывать.

— Конечно, он не признается в том, чего не совершал, но могут…

— Погоди, ты ведь знаешь, как его найти?

— Есть и адрес, и номер телефона.

Виктор взглянул на настенные часы:

— Сегодня уже поздно, а завтра непременно ему позвони. Я почти уверен, — он перевел взгляд с результатов на меня, — Аркадий оставил завещание после даты, указанной на тесте. Но гарантировать не могу, точное число мне неизвестно, он тогда просто сообщил, что дело сделано.

— То есть вы подозреваете, что он писал завещание, все-таки уже зная, что я не его дочь?

Ответить Виктору было на это нечего.

— Хоть бы вы были правы, — тяжело вздохнула я. — Не хотелось бы попасть под подозрение.

— Вы преувеличиваете дедукцию следственных органов, к тому же напомню: Аркаша умер от сердечной недостаточности.

Но я его не слушала:

— Потом вскроется, что я в Красных Оврагах под чужим именем жила.

— А это так?

— Да, — тяжело вздохнула я, все еще не веря, в какую западню попала.

— Это почему?

Я коротко рассказала ему историю нашего знакомства с Еленой.

— Кажется, я даже знаю, о ком вы говорите.

— Да, она тоже сказала, что знакома с вами. Мы встречались сегодня.

— Вот как? Успели подружиться на похоронах?

— Вроде того. Хотя разговоры у нас, конечно, были исключительно об Иванове, даже Ивановых.

Он вопросительно на меня посмотрел, ожидая, что я продолжу.

— Снова услышала историю их переезда из Москвы. Кажется, Людмила Борисовна была одержима фармакологией.

Виктор посмотрел в сторону, на занавеску, шевелившуюся от легкого сквозняка, и заговорил после короткой паузы, будто перебирал в памяти то, о чем долго молчал:

— У Людмилы была история, о которой она почти никогда не говорила, но я знал от Аркадия. У нее, как и у Аркаши когда-то, случилась школьная любовь, но в отличие от моего друга, там было чувство иного свойства. Такая симпатия, какая бывает только в юности, безусловная. Они долго были вместе, до тех самых пор, пока на ее пути не встретился Аркаша. Тогда, кажется, все решилось для нее очень быстро, и она ушла от того парня к Иванову без сожалений. Я ее хорошо понимаю, мой покойный друг умел очаровывать.

— И потом?

— Честно говоря, не знаю, продолжали ли они общение, виделись ли, сумел ли тот ее простить. Но спустя годы мужчина заболел, она об этом узнала. Редкое заболевание: что-то вроде тяжелой нейропатии. Медленная, мучительная боль, постепенно разрушающая тело. Я помню, мы сидели тогда в уличном кафе на Остоженке, и Людмила говорила, что если бы могла избавить людей от страдания, то сделала бы это, даже если никто не одобрит.

— То есть она хотела спасти того мужчину даже спустя годы?

— Думаю, след той любви остался, а, может, ощущение долга. И все, что она делала потом: исследования, эксперименты, — все было, возможно, не ради медицины, а ради одного-единственного человека.

— Это был ее способ справиться с прошлым, — догадалась я. — И с чувством вины за то, что бросила того, кто ее любил.

— В какой-то момент это переросло в манию, она начала нарушать границы дозволенного, пошла дальше, за ту черту, после которой сложно вернуться обратно.

— Выходит, Иванов спас супругу, переехав с семьей из Москвы?

— Да.

— А что стало с тем мужчиной?

— Честно говоря, после того случая в больнице я старался не поднимать эту тему с Аркашей.

Вскоре мы простились, завтра Виктору предстояло рано вставать на работу, но он взял с меня слово, что я сообщу ему информацию, которую получу от нотариуса. Закрыв за гостем дверь, я вернулась в кухню, где на столе остался стоять нетронутый торт. Я убрала его в холодильник и буквально упала на диван в гостиной.

Я вспомнила Людмилу, грузную женщину, которая с такой заботой осматривала мое колено после нашей с Ясей драки. Тогда она показалась мне доброй и заботливой. Сегодня, когда в саду я услышала страшную историю о том, как Иванова ввела опасный препарат, я подумала, что в ней мало человеческого.

После рассказа Виктора Сергеевича, который я только что услышала, я представила себе не врача, не анестезиолога, не супругу моего предполагаемого отца, а обычную девочку Люсю, у которой была первая любовь. Я увидела, как она держит парня за руку в школьном коридоре, как смеется, прислонившись к худощавому плечу, как верит, что все у них еще впереди. И как потом она уходит, потому что встретила другого, потому что что-то внутри шепчет: это важнее.

Годы спустя Людмила узнает, что тот, кого она оставила, умирает медленно и мучительно. Все, что она делает потом, — не безумие, а попытка изменить не только настоящее, но и прошлое. Вернуть себе право быть прощенной — не им, а самой собой. Ее одержимость вдруг перестала в моих глазах быть клинической, она стала глубоко человеческой. Иванова не была монстром, она просто была человеком, который не вынес чужой боли, а, может, и своей тоже.

Я была уверена, что отправлюсь домой на последней электричке, но не заметила, как уснула на диване в гостиной. Съев два куска «Праги», я поехала на вокзал: оставаться в Москве не имело смысла.

Я как раз подъезжала к родному городу, когда позвонил Анатолий.

— Мне кажется или я слышу стук колес? Уже мчишь в нашу глушь?

— Если бы, — легко ответила я. — Рабочая командировка.

— Надолго?

— Надеюсь, что нет.

— А уж я-то как надеюсь! Майя, я сделал невозможное…

— Что же?

— Пил пиво в местной забегаловке с сотрудниками правопорядка.

— И как?

— Напитки там — редкая гадость!

— Не удивлена, — хохотнула я. — Удалось что-нибудь узнать?

— С подъемником все нечисто: фиксатор намеренно откручивали, никакой мастер просто так его не тронул бы: он отвечает за блокировку в случае, если гидравлика сдаст. Его отвинтили и поставили обратно с зазором, так, что он сработал вхолостую. Кто-то очень хотел, чтобы машина рухнула, и сделал все искусно.

— Скрипач, — проговорила я. — Деятель искусств…

— Его, оказывается, уже приглашали.

— На пиво?

— Нафане не так повезло: в отделение.

— И что?

— Он оставил свой автомобиль мастеру и сразу же отправился в свое съемное жилье, хозяйка подтвердила.

— Но повредить фиксатор он мог и заранее, — возразила я.

— До его автомобиля в автосервисе уже поднимали два утром — все было хорошо, потом у ребят был перерыв, они обедали в забегаловке за углом, а когда вернулись, подъехал Епифан. Хозяйка заверяет, что все это время тот спал и никуда не выходил. Она в огороде была, цветы пересаживала, и мимо нее он просто не смог бы пройти.

— А что камеры?

— Камер в нашем городке не так много, а в автосервисе их и вовсе нет. Говорят, Грачев своим работягам доверял. Но те редкие записи, что есть, сейчас активно просматривают.

— Что интересного нашли?

— За время перерыва, когда механизм могли повредить, камера магазина, которая установлена у поворота к автосервису, зафиксировала немногих, всех ребята узнали: уважаемые в городе люди. Почтальон, учительница начальных классов местной школы, две девчонки лет восьми и, собственно, два мастера из автосервиса. По машинам тоже негусто: житель дома, возвращающийся домой с дачи, и наша служебная машина.

— «Скорая», что ли?

— Нет, у нас есть две, которые мы используем для выездов на дом, не экстренных, а штатных.

— И кто в ней был?

— Не знаю, — удивился Анатолий.

— Ты не спросил? — возмутилась я.

— Как я понял, машина у ребят подозрений не вызвала.

— Ясно, — вздохнула я. — А у тебя?

— Намек понял, — весело ответил он.

Мы еще немного поболтали и простились.

Вернувшись домой, я прикидывала, как лучше поступить: позвонить Громову или приехать в нотариальную контору лично? В итоге я отправилась на Левобережную улицу, решив на обратном пути навестить Ромку с Лизой. Он, скорее всего, был на работе, но я успела соскучиться по племяшке, поэтому большой потерей это не сочла.

В приемной меня встретила та же самая симпатичная блондинка, что и в первый мой визит сюда.

— Петр Евгеньевич очень занят, — заявила она.

— Мне некуда спешить, — улыбнулась я и устроилась на диване.

Прошло уже полтора часа, но ни Громов, ни кто-либо из посетителей из кабинета не выходил. Я хотела было встать и уйти, чтобы позже набрать нотариуса и поговорить с ним по телефону, когда дверь со скрипом открылась, и в приемной появилась стройная молодая женщина, а за ней неспешно показался и сам Петр Евгеньевич.

Он будто бы не удивился ни снова увидеть меня здесь, ни моему вопросу. Через пятнадцать минут я покидала нотариальную контору с точной датой: как и предполагал Виктор Сергеевич, завещание было составлено после сдачи ДНК-теста. Выходило, что на момент подписания документа Иванов уже около месяца знал его результат.

Я никак не могла понять его мотив, сколько ни старалась прикинуть, что могло сподвигнуть человека на такой странный поступок. Кто-то выигрывает в лотерею крупную сумму, а кто-то, как я, получает неожиданное наследство от постороннего человека. Видимо, не все в этом мире поддается объяснению.

Оставалось решить, как поступить с завещанным: переписать вдове и дочери покойного или воспринять это как дар судьбы?

Ромка бы точно проголосовал за второй вариант. Вспомнив о двоюродном братце, я позвонила и убедилась, что он действительно на работе, а вот девочки его дома. Немного поразмыслив, настолько ли я соскучилась по Арише, что смогу выдержать шквал вопросов от Лизаветы Степановны, решила, что все-таки достаточно сильно, и пообещала быть у них через пару часов.

Как следует нагулявшись по улицам города, которых мне так не хватало в отъезде, я отправилась к родственникам.

— Нельзя семью так надолго бросать, — принялась с порога выговаривать мне Лиза.

Под семьей она подразумевала их с Ромкой ячейку общества, к составу которой, по всей видимости, причисляла и меня.

Я взяла на руки маленькую Аришу, и мы прошли в кухню, где на плите у хозяйки что-то отчаянно выкипало, испуская белую пену и густой пар.

— Не приходилось раньше слышать о похоронах, которые так надолго затягивались бы. Свадьбы — да, там и по неделе гуляют! — весело начала Лиза, снимая с плиты кастрюлю.

— Новая тенденция в маленьких городках, — усмехнулась я. — Скоро и до нас дойдет.

— Как тебе Красные Овраги?

Я поделилась впечатлениями о городке, его симпатичных улочках и местных жителях.

— А что о Епифане скажешь?

Я закусила губу, пытаясь сообразить, как бы половчее ответить, чтобы не задеть чувства Лизы по отношению к ее идеальному бывшему супругу.

— Ясно, — верно считала она мое молчание. — А он, между прочим, номером телефона твоим интересовался! Но я не дала.

Вряд ли причиной непреклонности Лизаветы Степановны служило то, что она оберегала мою частную жизнь, скорее, нежелание делиться своим сокровищем, пусть и бывшим.

— Правильно сделала, — успокоила ее я.

Вскоре с работы вернулся Ромка: голодный и злой, как подобает настоящему мужчине.

— Если ты здесь, значит, убийца за решеткой? — поинтересовался он, уминая котлеты.

— Какой еще убийца? — вытаращила глаза Лиза.

Оказалось, что братец не посвящал ее в подробности, которые знал от меня. Я быстро ввела ее в курс дела, поражаясь, как буднично звучит мой голос, когда я вспоминаю анонимные письма или свою поездку к западному входу на кладбище, как будто теперь, когда я знаю, что не являюсь дочерью Иванова, это больше меня совсем не касается.

— В общем, ни убийцы, ни веских причин думать о насильственной смерти не найдено, — заключила я.

— И ты решила так просто сдаться и вернуться? — Брови Ромки поползли вверх.

— Просто выяснилось, что этот Иванов — не мой отец вовсе.

Хозяева переглянулись и разве что не принялись крутить пальцем у виска.

— Но и это еще не все, — продолжила я, довольная произведенным впечатлением. — За то время, пока я была в городке, жених моей мнимой сестры попадает в больницу, его лучший друг трагически погибает под автомобилем, вокруг меня вертится один тип, которого я сначала подозреваю в том, что он мой брат, а потом — в причастности к смерти Иванова и автомеханика, а еще в Красные Овраги приезжает Епифан Лукин, — я выразительно посмотрела на Лизу. — Кстати, именно его машина и придавила в итоге мастера.

Она сглотнула и настороженно на меня посмотрела:

— Уж не думаешь ли ты, что…

— Думаю, — честно призналась я, — но стараюсь эти мысли от себя отгонять. Что делал твой бывший муж в день смерти моего отца и почему не сказал тебе о своей поездке в Красные Овраги? Ты же обычно в курсе каждого его шага.

На всякий случай я назвала точные даты, день смерти отца я к тому моменту успела узнать и даже запомнить.

— Не преувеличивай, — отмахнулась Лиза. — В то время они как раз много репетировали, это я точно знаю, ты ведь сама была на концерте, который потом дали в филармонии. Да и вообще, успела с Епифаном познакомиться. — Она вдруг смутилась, но все-таки продолжила: — По-твоему, он способен на убийство?

Это звучало как откровение: впервые Лизавета Степановна позволила себе высказаться о бывшем супруге в таком некомплиментарном тоне, словно хотела сказать: «Да этот павлин слишком себя любит, чтобы так подставляться!»

— Честно говоря, — Ромка глотнул компот из стакана, — совпадения странные. Две с половиной смерти за неделю вокруг одной семьи.

— Почему с половиной? — не поняла Лиза.

— Так третий еще не умер!

— Тьфу на тебя, — обиделась я за Мотю, которого толком не знала, но все же желала парню скорейшего выздоровления.

Надо будет позвонить Ясе, узнать, как он.

— Правильно сделала, что уехала, — резюмировал заботливый братец.

— Думаешь, ее тоже могли убить? — ахнула Лизавета Степановна.

Ариша, услышав ее вопрос, принялась крутиться и хныкать у меня на коленях, очевидно, тоже забеспокоившись за жизнь тетушки. Я осторожно встала, не выпуская из рук ребенка, и подошла к окну. Смотрела на такой знакомый вид из их окна, на малышей, катающихся на качелях, на автомобиль, водитель которого пытался втиснуться между криво припаркованным мотоциклом и микроавтобусом, и понимала: Ромка не прав. Зря я уехала.

Уже через три дня я прибыла в Красные Овраги, на этот раз на поезде, пришлось сделать пересадку в областном центре, но я сочла это не слишком большой трудностью: поездка на машине в прошлый раз сильно меня утомила.

— Чуть с ума не сошел в ожидании встречи, — сказал Анатолий, когда мы уже шли по дорожке вдоль станции, и его голос прозвучал тихо, но с той хрипотцой, которая появляется после бессонных ночей.

Я не ответила, просто смотрела вперед, туда, где за деревьями начинались знакомые улицы, и в каждой было что-то незавершенное, как в разговоре, который когда-то оборвали на середине фразы.

— Я не знал, приедешь ли вообще, — продолжил он.

Мы свернули с главной улицы, и городок вдруг стал казаться еще меньше, чем прежде. В этой тишине я чувствовала — за его словами стоит что-то большее, чем просто тоска по общению. Как будто он тоже собрал за это время воедино кусочки правды. Или выстроил свою версию и теперь не знал, с чего начать. А может быть, мне сейчас просто все на свете казалось слишком подозрительным.

— Какие новости? — спросила я.

— Автосервис работает, но не дышит. После случая с Ваганом клиенты осторожничают. Проверки приходили пару раз, местные шепчутся, кто-то даже намекал, что подняли слухи о вмешательстве в механизм подъемника специально, чтобы вытеснить Грачева с рынка.

Я наблюдала за ним. Он не отводил взгляда, говорил ровно.

— А ты? — спросила я. — Чем ты все это время занимался?

Он пожал плечами:

— Работал и ждал.

Я кивнула. Внутри все еще было тихо, слишком тихо для того, чтобы понять — начинаю я ему снова доверять или просто изучаю как пациента или подозреваемого.

— А что сам Грачев?

Последние дни я провела на даче с бабушкой и мамой, которой решила не сообщать новости о ДНК-тесте, и просто наслаждалась временем с родными. Я так и не позвонила Ясе, хоть много раз и собиралась это сделать. Не решилась.

— Удивительным образом парень встал на ноги, наши коллеги из областного центра сотворили невероятное. Похоже, что кто-то из наших допустил ошибку, и Матвею просто назначили неверную терапию.

— Губительную.

— Выходит, что так. Ужас, конечно, как такое допустили: уход Иванова, похоже, сказался на нашей больнице гораздо больше, чем мы ожидали.

— Интересно получается, некто идет на убийство Вагана, чтобы подмочить репутацию единственной в городе сети автосервисов, и одновременно в вашем лазарете чуть не сводят на тот свет человека, что не слишком хорошо сказывается на светлом образе городской медицины. Одним махом сразу две системы теряют свой былой вес.

Анатолий слушал молча, сжав губы и нахмурившись, как будто каждое мое слово укладывал в какую-то внутреннюю таблицу. Мы шли не спеша, я не сразу поняла, что свернули мы не туда.

— Я ведь собиралась в гостиницу, — напомнила я.

Он бросил короткий взгляд — почти виноватый.

— Просто зайдем на чай, немного передохнешь с дороги.

Я сдалась, и не потому, что устала. Мне не хватало этого мужчины: его голоса, улыбки, рук.

— Кстати, я узнал, кто приезжал тогда на служебной машине в дом по соседству от автосервиса, — начал он, когда мы устроились на знакомом диване.

— Не томи, — попросила я.

Анатолий вернулся из кухни с двумя чашками мятного чая и тонкими, почти прозрачными кружочками лимона. Он поставил их на стол и сел напротив меня, а сам встал из-за стола и подошел к шкафу у стены. Открыл ящик, достал тонкую папку с несколькими распечатанными листами. Аккуратно положил ее на стол передо мной.

— Это журнал передвижений служебного транспорта нашей больницы, — сказал он. — Я сделал копию.

Я принялась внимательно изучать страницы.

— В этот день ни одна машина не должна была ехать по тому адресу: никакого вызова или пациента, требовавшего наблюдения, но автомобиль, судя по камерам, туда отправился. Я поговорил с водителем, который дежурил в тот день. Говорит, что его попросила подвезти Людмила Борисовна.

— Она ведь заместитель главного врача и анестезиолог, верно?

— Да, и предвосхищая твой вопрос, скажу: крайне редко, но и Иванова может выезжать на дом к пациентам.

— Как она объяснила это водителю, соврала про вызов?

— Да, сказала, что ехать некому, вот и решила сама. Формально-то она сейчас руководит больницей и вполне способна такие решения принимать. Я проверил: рук в тот день хватало, дежурили и два терапевта, и медсестра, никто не болел, все были на рабочем месте.

Я была впечатлена, что Анатолий сумел так детально подготовиться, всесторонне изучив ситуацию с тем выездом служебного автомобиля.

— Значит, поехала сама, зная, что никакого вызова нет?

— Именно. И водитель сказал: выглядела она сосредоточенной, почти не разговаривала, сидела, глядела в окно.

— А на месте что, в подъезд дома она входила?

— Когда они приехали и водитель остановил машину во дворе, Людмила Борисовна дала ему денег и попросила сходить в магазин за водкой и закуской, чтобы вечером помянуть Иванова всем коллективом.

— Разумеется, от такого предложения мужик не смог отказаться?

— Именно так, обрадовался и побежал. Благое, говорит, дело, за упокой главного врача выпить.

В очередной раз я поразилась, насколько мало некоторым людям нужно для счастья.

— Как думаешь, она знала, как устроен подъемник?

Он кивнул без колебаний:

— Людмила Борисовна — человек точных наук. Ей важно было понимать, как все работает, до последнего винтика. Если даже не знала деталей, она могла за вечер все изучить: сейчас все есть в открытом доступе: и схемы, и принципы работы, и уязвимые точки.

— Значит, — я помедлила, — она сама хотела встать у руля региональной медицины и занять пост главы реабилитационного центра, проект которого подготовил ее талантливый супруг?

— Я за ней таких амбиций не замечал, — виновато признался Анатолий, словно не хотел меня разочаровывать.

— Но лечение Матвея, которое чуть не свело парня в могилу, а больницу — в черный список медицинских учреждений, это ведь никак не стыкуется, — начала рассуждать я. — Я понимаю, уничтожить Грачева-младшего с его автосервисами, но собственный лазарет? Зачем?

— Не имею ни малейшего представления, — признался Анатолий. — Выходит, если она и причастна к гибели механика, то случай с Матвеем может быть просто врачебной ошибкой.

«Не первой в ее медицинской практике», — подметила я про себя, но с Толиком решила своими соображениями не делиться.

— Собственного мужа она, получается, тоже в могилу свела? — продолжил он. — Напугала до смерти?

— Такое возможно?

— Острая сердечная недостаточность на фоне стрессового катехоламинового криза, — кивнул он. — Мгновенный выброс адреналина, возможно, у Иванова была скрытая аритмия. Впрочем, и со здоровым сердцем такое может случиться.

Анатолий еще долго рассуждал, половина терминов была мне незнакома, но главное я усвоила: Аркадию Александровичу могли помочь отойти в мир иной. Внезапная мысль пришла мне в голову.

— Слушай, а неправильно подобранные медикаменты или отравления могут вызывать сердечную недостаточность?

— Токсическое воздействие — довольно частая причина этого синдрома, — кивнул он. — Ты думаешь, что Иванову, как и Грачеву, назначили неверный препарат?

— Необязательно.

— Насколько знаю, он перед своей внезапной кончиной на здоровье не жаловался и в больницу не обращался.

— Необязательно, что ему его назначили, — пояснила я.

Толик задумался.

— Думаешь, ему что-то дали намеренно, с целью отравить?

— Надо проверить. Можешь поспрашивать у ваших, не обращался ли он к кому-то из специалистов, чтобы мы могли исключить версию с неверно подобранным препаратом?

— Узнаю все, что смогу, — кивнул Толик.

— После того, как Мотя угодил в больницу, я случайно услышала разговор двух ваших сотрудниц. Они говорили, что тот зачастил в больницу, причем, как я поняла, не с жалобами на здоровье.

— Что-то подозревал?

— Не уверена, но к семье Ивановых он был близок, как никто, мог о чем-то догадываться.

Анатолий покачал головой.

— Если окажется, что по назначению Иванов ничего не принимал, а смерть от сердечной недостаточности, как ты говоришь, может наступить от интоксикации, — продолжила я, — становится понятно, почему семья отказалась от вскрытия.

— Ты веришь в то, что Людмила Борисовна и Ярослава могут быть к этому причастны?

— Я уже ничему не верю.

Не верила я и Анатолию, но все-таки осталась ночевать в его доме. Состояние тревоги не отпускало меня, но снаружи мир казался еще опаснее, чем в этих стенах. К тому же иногда просто необходимо быть ближе к тем, кому не доверяешь до конца.

Рано утром он собирался на работу, когда я спросила:

— Матвея еще не перевезли обратно?

— К нам? — удивился Анатолий. — После того, как его тут чуть не угробили? Грачев не допустит, чтобы сына долечивали здесь. Он пробудет в областном центре до полного восстановления.

— Ты говорил, что ему заметно лучше. Можешь узнать, разрешены ли посещения?

— Даже если нет, смогу договориться, — заверил он.

— Мне надо с ним поговорить. Лично.

Анатолий почесал щетинистый подбородок, взял телефон, который лежал рядом с его утренним кофе, и вскоре уже обращался к невидимому собеседнику:

— Как там наш Грачев? — осведомился он. — Спасли парню жизнь, представляю, как сложно исправлять чужие ошибки. Его навещать можно?

Через секунду он пояснил:

— Нет, не родственник. — И добавил, прежде чем отключиться: — Да, прекрасно. Спасибо, на связи!

Я выжидающе смотрела на Анатолия.

— Для нас сделают исключение, — сообщил он. — Хотя по протоколу пока только близкие могут его посещать.

— Я хочу поехать сегодня.

— Работу заканчиваю в четыре, — начал Толик. — К половине шестого можем быть там.

— Когда ближайшая электричка?

— Ты хочешь отправиться сейчас, одна?

— Хочу, — твердо заявила я.

— Нет, — ответил он тоном, не терпящим возражений. — Теперь-то я тебя точно никуда не отпущу!

Медянцев смог уйти со смены пораньше, видимо, понимал, что я места себе не нахожу, томясь в ожидании, а возможно, был заинтересован в этой поездке сам.

К областной больнице мы приехали около трех часов дня. Его приятель, работавший там, еще не успел уйти домой. Святослав Егорович, так звали высокого брюнета в белом халате, встретил нас у отделения. Мужчины пожали друг другу руки.

— Грачеву сейчас ставят капельницу, — сообщил он. — Придется подождать. Давайте я вас в ординаторской чаем с дороги напою.

Мы прошли по длинному коридору в просторный светлый кабинет с диванами и небольшим кухонным уголком.

Святослав Егорович поставил перед нами две кружки с логотипом больницы, сел в кресло напротив и заговорил:

— Мы сразу поняли, что-то не так, — начал он спокойно, но с нажимом, как человек, который привык называть вещи своими именами. — Пациент поступил с нестабильным дыханием, почти угасшей гемодинамикой и резким падением насыщения кислородом в крови. Для его возраста и диагноза — слишком быстрое ухудшение.

Он встал, достал со стеллажа увесистую папку, вынул из нее что-то и положил перед нами лист бумаги. Анатолий сразу взял его в руки, стараясь держать так, чтобы и я смогла прочесть.

— А потом пришли результаты биохимии и токсикологии. И вот тут началось самое интересное. Мы нашли в крови следы неизвестного соединения. Оно не входит ни в один утвержденный протокол. Ни у нас в областных рекомендациях, ни по стране.

Я подняла на него глаза.

— Что это значит?

Он посмотрел на меня серьезно.

— Значит, кто-то вводил ему не просто неподходящее лекарство, а что-то экспериментальное. Возможно, вещество, которое еще только разрабатывается, либо модифицированную версию уже существующего препарата, созданную вручную. Часть молекулярной структуры не идентифицируется привычными базами.

— То есть над ним поставили эксперимент в районной больнице?

— Концентрация дает основания думать, что он получил первую дозу еще до того, как оказаться в стенах вашего учреждения, — Святослав Егорович посмотрел на Анатолия.

Тот промолчал.

— Все должно было выглядеть как терапия, — продолжил врач. — Спазмолитики, седативные вещества — с виду вполне логичные назначения, но среди них был вот этот компонент, — мужчина ткнул на длинную строку в распечатке, — который не должен был попасть в организм. И он начал разрушать сердце и дыхательную систему: быстро и последовательно. Если бы мы не провели очистку крови и искусственную вентиляцию — пациент бы не выжил. Это чудо, что Грачев сейчас может разговаривать и даже встает с кровати.

Я ощущала, как кожа на шее покрывается мурашками.

— И кто-то рассчитывал, что он умрет в районной больнице, без следов?

— Очень похоже, что так, — кивнул врач. — И что никто не станет копать: все выглядело бы естественно: списали бы на непереносимость, ослабленный организм, вредные привычки.

Анатолий сжал пальцами край распечатки и покачал головой, впечатленный услышанным:

— Кто-то хотел, чтобы он не вышел из палаты. И почти добился своего.

— Навели ваши шороху, — вздохнул Святослав Егорович.

Мы допили чай и отправились к Грачеву. Уже стоя у двери, я твердо заявила:

— Я пойду одна.

Мужчины переглянулись.

— Можете обыскать, — усмехнулась я. — Никаких препаратов у меня с собой нет.

Анатолий поджал губы и устроился на стуле в коридоре, молча давая понять, что не одобряет моей инициативы, но и не собирается протестовать. Святослав Егорович кивнул и отправился обратно, в сторону ординаторской.

Палата была светлая, с вертикальными жалюзи на окнах, и в ней пахло хлоркой и лекарствами. Матвей лежал с закрытыми глазами, я было подумала, что он спит, но парень тихо попросил:

— Катетер поправьте.

— Это Майя, — робко сказала я.

Грачев открыл глаза и с изумлением на меня уставился.

— Что ты тут делаешь?

— Пришла узнать, как без пяти минут родственник поживает. Напомню, ты спас меня от части травм, которые я рисковала получить, если бы не твое своевременное вмешательство. Так что назовем это визитом вежливости.

Он едва заметно усмехнулся.

— К тому же, если твоя просьба в силе, то вот я здесь.

— Какая? — еле слышно спросил он.

— Я получила записку с просьбой с тобой связаться.

— Почему же не сделала этого раньше? — ухмыльнулся он, бросив взгляд на штатив для капельницы.

— Мне передали конверт уже после того, как ты угодил в больницу.

— Ясно. — Он попытался привстать, но быстро бросил эту затею.

Я взяла стул и устроилась поближе к кровати. Матвей молчал. Если он и хотел о чем-то со мной поговорить, то теперь то ли не мог решиться, то ли уже не считал это важным.

— Я знаю, кто это сделал.

— Что? — спокойно спросил он, будто ничего особенного за последнее время в его жизни не случалось.

— Убил Иванова, Вагана и пытался отправить на тот свет тебя.

У меня были лишь догадки, но начать разговор было необходимо, и я пошла ва-банк. Он молчал.

— Ты ведь хотел меня предостеречь?

— Я искал поддержки, — беспомощно вздохнул Мотя. — Боялся сам вмешиваться.

— Это нормально, мне тоже всегда страшно действовать в одиночку, — пришлось одернуть себя, чтобы выключить режим подросткового психолога за работой. — Как ты узнал, что Иванова убила жена?

Мотя покосился на дверь, затем перевел взгляд на окно, будто кто-то мог подслушивать нас с улицы. Не знаю, понимал ли парень, что лежит в палате на четвертом этаже.

— Это ведь ты отправлял мне анонимные послания на имейл?

— Ваган, — тихо ответил он и закрыл лицо ладонями.

Плечи его слегка дернулись.

— Братишка… — прошептал он, вряд ли имея в виду родственную связь. — Какой же я трус… Это все из-за меня, Майя! Я не мужик, а кусок…

Он не договорил, потер кулаками глаза, словно мальчишка, потянулся к тумбе, на которой стоял стакан, и сделал глоток воды, слегка приподняв голову на подушке.

— Не бери на себя вину за чужое преступление.

— Я мог все предотвратить, если бы сразу пошел в полицию.

— Давай по порядку, — предложила я.

Он набрал в грудь побольше воздуха и заговорил:

— Такое бывает редко, но иногда я остаюсь на ночь в доме Ивановых. Ясе в тот день надо было рано уехать, и она отчалила, даже меня не разбудив. Аркадий Александрович был в отъезде, а Людмила Борисовна — на ночном дежурстве. Она не знала, что в доме кто-то есть, когда возвращалась с работы.

Мотя сделал глубокий вдох, говорить ему было тяжело во всех смыслах.

— В общем, я услышал, как хлопнула дверь на первом этаже. Иванова вошла, болтая по телефону. Я четко услышал имя Яси в разговоре и осторожно приоткрыл дверь, ведущую в коридор из спальни. Стало любопытно, о чем она говорит и с кем.

— Еще бы, когда речь идет о любимой девушке, — улыбнулась я.

— Сначала я вообще не мог взять в толк, о чем идет речь. Какие-то расчески, в которых ковырялся Иванов, когда она зашла в комнату Яси, какой-то пакет с волосами в его чемодане, собранном для поездки в Москву, а потом она сказала громко, истерически: «Скоро Иванов узнает, что Яся твоя дочь, и лишит нас всего! Мы останемся ни с чем, понимаешь? Надо срочно что-то решать, пока не поздно». На том конце, вероятно, поняли, о чем идет речь гораздо лучше, чем я, и принялись ее от чего-то отговаривать. Она продолжила истерить и, кажется, повесила трубку. Я услышал странные звуки, будто она что-то передвигает, потом шуршание, возню какую-то, звон стекла. Вдруг она вслух начала без остановки произносить какие-то сложные термины, для меня они звучали как заклинания из книг о Гарри Поттере. Но парочку я запомнил и решил записать на слух, как смог.

— И выяснил, что для человека названные ею препараты могут быть смертельно опасны?

Он кивнул:

— Это я узнал позже.

— Продолжай, — попросила я.

Во рту пересохло. Одна лишь мысль звенела в голове, словно кто-то ударил в гонг: Иванов сомневался в том, его ли Яся дочь. Может быть, супруга в сердцах намекнула на это, или что-то другое заставило его усомниться в отцовстве.

Одно очевидно: найденный бланк не имел ко мне никакого отношения. Учитывая оставленное на мое имя завещание, отец был уверен, что я — его ребенок.

Удивительно, как за такой короткий промежуток времени я успела узнать, кто мой отец, найти этому опровержение и, наконец, снова убедиться в личности родителя.

— Я тогда понял главное: Ярослава не родная дочь Аркадия Александровича, а вот известно ли это самой Ясе, я не знал.

Это и я в данный момент считала главным из услышанного, стараясь не показать своего потрясения.

— Выходить из комнаты было страшно, не хотелось, чтобы Иванова знала, что я нахожусь в доме. Я уже приготовился тихо сидеть в спальне до вечера, но примерно через час услышал, как она вышла на улицу. Из окна я увидел, что она выехала за ворота, и тихо спустился. На кухонном столе были разложены какие-то пузырьки, ампулы и порошки, а рядом лежал клочок бумаги, на нем торопливым почерком было записано: «52, 89, 178».

— Формула? — догадалась я.

— Я тогда не понял ничего, но на всякий случай сфотографировал.

— Записку?

— И стол. Показать?

— Пока не надо. Ты молодец, что догадался это сделать.

— Мне стало ужасно не по себе от того, что Яся, возможно, и не знает, что Иванов не ее отец. Она так его любила, а он и вовсе души в ней не чаял! Мне срочно нужно было кому-то рассказать, и я отправился к Вагану.

— Лучший друг — самые надежные уши в таких вопросах, — согласилась я.

— А еще голова. Родись он в столице, учился бы в МГУ, не меньше. Он во всем смыслит, он… — Мотя осекся. — В общем, я пересказал ему все в деталях, показал фото, и он моментально все соединил в одну общую картину.

Воспоминания о товарище давались Матвею тяжело: лоб его покрылся мелкими капельками пота.

— Он объяснил, что волосы могут понадобиться для ДНК-тестирования и что Людмила, вероятно, обнаружила пакет с волосками Яси в вещах Аркадия Александровича, который собирался в Москву на какую-то очередную встречу. Она испугалась, что он сдаст их на анализ и поймет, что Яся — не его дочь. Увидев фото, Ваган догадался, что Иванова записала возраст, вес и рост своего мужа на листке бумаги, чтобы начать делать некие расчеты. Значение терминов, которые я услышал, он тоже помог найти. Там что-то сложное, но суть такая, что все это запросто может убить, да так, что потом не прикопаешься.

— Идеальный расклад, — вздохнула я.

— Мы, конечно, были в ужасе, и я бы, может, и не придал этому всему значения, но Вагану очень не понравилась картина, которую я увидел на столе. Он сказал тогда: «Она настроена решительно».

— И не ошибся.

Матвей посмотрел на свои пальцы, перевел взгляд на окно и продолжил:

— Все вроде немного улеглось, но на Иванову я посматривал с опаской, а потом Яся приехала ко мне в слезах… Оказалось, что Людмила Борисовна увидела на электронной почте мужа письмо, в котором говорилось о тебе.

— Ярослава привыкла быть единственной в семье.

— Не только это. Как бы сказать, мать всегда воспитывала ее в духе: свое никому не отдавать. Не то чтобы жадность, нет… Вот и тут она Ясю зачем-то накрутила, но та по-своему восприняла. Та рыдала и рассказывала, что мать ей заявила, будто у отца теперь новая любимая дочь и что после его смерти все достанется самозванке… То есть тебе.

— Ярославу беспокоило наследство?

— Оно беспокоило Людмилу Борисовну, а Яся сокрушалась: как так, с какой стати что-то оставят какой-то Майе, и почему ты — любимая, а она нет? Ярослава ведь привыкла быть единственной и самой родной, не знает, бедная, что отец-то ее — вовсе не Иванов. Я, конечно, тогда утешил ее как мог… Ну а на похоронах, когда ты появилась, Яся как с цепи сорвалась. Думаю, что мать ее продолжала все это время настраивать против тебя. Только если Иванова уж очень переживала за наследство, то Ярослава — за свои отношения с отцом, не хотела делить его любовь ни с кем.

— Даже после смерти?

Матвей вздохнул и развел руками.

— Когда Иванов скончался, ты сразу понял, что это дело рук его жены, поэтому в больницу с вопросами наведывался?

— Ты и это знаешь? — удивился он. — Хотел узнать причину смерти не со слов Людмилы Борисовны, а из медицинских документов, но там все чисто было. Она подготовилась. Ваган, как только о кончине Аркадия Александровича узнал, стал настаивать, чтобы я в полицию шел.

— А ты?

— Я люблю Ярославу, понимаешь? Кем я стал бы в ее глазах, если бы принялся обвинять ее родную мать в убийстве? А потом бы она и вовсе узнала, что единственная дочь Иванова — это ты. Для Яси все это было бы смерти подобно, а я — не убийца.

— Значит, решили действовать через меня?

— Да, мы с Ваганом не были даже уверены, что вы с Ивановым знакомы, письмо ведь пришло незадолго до его смерти, непонятно, успел ли он связаться с тобой за это время…

«Только завещание оставить», — невесело усмехнулась я про себя. Выходит, если Иванова свела супруга в могилу из корысти, то опоздала. Отец позаботился о наследстве для меня практически сразу после того, как узнал, что у него есть еще одна дочь. Жаль, что корыстная Иванова недооценила благородство своего супруга. Если верить Виктору Сергеевичу, после него осталось внушительное состояние, которое унаследует вдова, а может, и дочь, ведь по документам отцом Яси по-прежнему является Иванов. Она отчего-то решила, что муж, ошарашенный новостью, лишит их с Ярославой всего. Людмила судила по себе, а отец был совсем другим человеком, и девочку явно любил, несмотря ни на что.

— Тогда, когда Яся рыдала, ошарашенная новостью о твоем существовании, я пытался ее утешить как мог… Говорил, может, увидитесь, подружитесь. Она только фыркнула и сказала, что ты на восемь лет ее старше, и город назвала, где ты живешь, не ближний свет.

— В общем, имея имя, место жительства и год рождения, Ваган нашел пару десятков твоих тезок, подходящих по параметрам, а вот отчество Аркадьевна было только у тебя. Он попытался найти больше информации в интернете и наткнулся на адрес центра, где ты работаешь с подростками. Там был твой имейл, но главное — фото. Когда он мне показал снимок, я понял, что сомнений быть не может, это точно ты!

— На что вы рассчитывали?

— Не я, — он вытер со лба проступивший пот, — Ваган. Я испугался тогда: и за Ясю, и за себя. Смалодушничал, подумал, что в полиции меня на смех поднимут. Что у меня есть? Фото стола с ампулами и подслушанный разговор? Подумал, что подставлю отца, если подмочу свою репутацию, выставив себя шутом. В общем, я и сам ничего не сделал, и Вагана попросил не соваться.

— Но он написал.

— Да, и сразу мне в этом признался. Но ты долго не отвечала, а потом… приехала на похороны.

— И ты понял, что это твой шанс очистить совесть? Даже если я посмеялась бы над твоим рассказом, кто я такая? Как приехала, так и уеду, не то что местные товарищи, стражи правопорядка, с кем предстоит жить бок о бок.

— Ну уж прости, — усмехнулся он.

— Тогда, на площади у гостиницы, ты пришел, чтобы рассказать мне все, что знаешь?

— Да, я еще в день похорон понял, что ты… нормальная. Особенно когда после всего, что произошло, пришла в дом к Ивановым на ужин. Тем вечером я тебя там увидел и сразу все решил. Наутро пошел к тебе, но не успел: мимо, как назло, ехала Яся, везла мать в больницу.

— Почему она так рьяно уводила тебя тогда с площади? Поняла, что ты хотел встретиться со мной?

— Думаю, нет. Я тогда ответил, что к отцу иду, а вот Людмила Борисовна, видимо, почувствовала что-то, когда меня там увидела. Потому что Яся тащила меня в машину, настаивая, что у Ивановой для меня что-то срочное.

— И что это было?

— Просьба приехать переставить комод в прихожей.

— Да уж, — покачала я головой. — Она точно не поняла, что ты был в доме тогда?

— Я думал об этом. Когда она вошла, то вряд ли обратила внимание на мои ботинки в прихожей, была слишком занята разговором по телефону, а вот когда выходила… вполне могла их заметить. Но точно сказать я не могу.

— Интересно, как она поняла, что что-то известно не только тебе, но и Ваган тоже в курсе? Не просто же так она его убила. Тебе, как я понимаю, она что-то подсыпала.

— Я даже знаю, когда это случилось. После смерти Иванова я и воды в их доме не пил, боялся. Все про ботинки вспоминал у входа и гадал: знает она или нет, что я в то утро в доме был. А тут провожал Ясю, и Людмила Борисовна настояла, мол, помянуть покойного надо. Я отнекивался, она меня пристыдила, и в итоге рюмку водки я опрокинул, подумал еще: что от одной стопки сделается?

Он замолчал, теребя краешек больничной простыни. На лице усталость и тень тревоги, которая никуда не делась.

— Все началось с какой-то странной вялости. Я думал, что просто не высыпаюсь, накопилась усталость и весь этот стресс. Сначала не придал значения, но потом стало хуже, очень резко, будто щелкнули тумблером внутри.

Мотя замолчал на пару секунд, вспоминая.

— Сердце билось так, будто его кто-то тянет за нитки: то часто, то медленно, потом снова скачки. Я даже думать нормально не мог, только одна мысль: что-то не так.

Грачев провел рукой по лицу, словно пытаясь стереть тот день из памяти.

— А Ваган… Тогда, когда Яся уводила меня с площади, я ведь не пошел к ним в машину, сказал, чтобы Людмила Борисовна звонила, если что-то срочное, что меня друг ждет. Она тут же набрала меня, стала про этот свой комод говорить, жутко разозлила этой ерундой. Мы тогда сели в машину и уехали с площади, чтобы еще раз с Ваганом все обсудить. А на светофоре поравнялись с машиной Яси: они в левом ряду, мы — в правом. Со стороны пассажира в их машине окно было открыто. Что-то дернуло братишку тогда, он опустил окно и бросил Ивановой прямо в лицо: «Убийца!» — покачал головой Мотя, словно не веря, что это действительно так и было.

«За что и поплатился жизнью», — с горечью подумала я.

— Я все-таки ответила на его письмо, но опоздала.

— Ты тогда в автосервис приезжала, чтобы меня найти?

— Да, — призналась я. — Любопытно было, что ты хотел мне сказать, зачем приходил к гостинице.

— Ваган мне тогда сразу звонить принялся, хотел сообщить, что ты пришла, а я, как назло, уехал в соседний город, батарейка на телефоне села.

— Почему он сам мне не рассказал?

— Хотел для начала со мной посоветоваться, все ждал, что я перезвоню.

— А потом я уехала.

— Да.

— Я вернулся и снова в гостиницу пошел. Оставил там конверт для тебя, но ты не звонила.

— И вы вспомнили, что у вас есть моя электронная почта?

— Ваган, — кивнул Мотя.

— Он предложил встретиться на кладбище, а в назначенное время не появился, теперь я знаю почему… Иванова начала избавляться от свидетелей. К тебе подобраться было проще простого, а вот Вагана пришлось устранять другим способом.

Мы замолчали. Из коридора доносились чьи-то приглушенные разговоры и лязг каталок.

— Я должен был поступить по совести с самого начала.

— Что ты планируешь делать теперь?

— Пойду в полицию, как только здоровье позволит.

— Думаю, ради такого случая, можно пригласить их сюда. В конце концов, тебя ведь пытались отравить, и вполне логично рассказать им все, что знаешь.

Мотя кивнул и отвернулся к окну. Я еще немного посидела в тишине его палаты, соединяя воедино услышанное, а уходя сказала:

— Мы не знаем, что у Ивановой на уме. Не ровен час, она и в собственной дочери увидит конкурентку за наследство. Я бы не стала оттягивать разговор с полицией.

Уже в машине по дороге в Красные Овраги я пересказала Анатолию наш разговор с Грачевым.

— Одно не укладывается в голове, — задумчиво произнес он. — С виду они были хорошей парой, дружной семьей. Неужели деньги Иванова любила больше мужа?

— Был еще один человек, которого она, похоже, не переставала любить всю жизнь, просто в определенный момент корысть победила, и она предпочла светлому чувству более перспективного Иванова, хоть уже и ждала на тот момент ребенка от другого.

Я рассказала Толику историю о том случае в столице, после которого Ивановым пришлось перебраться в Красные Овраги.

— Значит, он жив?

— Похоже на то, по крайней мере, судя по тому разговору, что Мотя слышал.

Я вспомнила, что так и не позвонила Виктору Сергеевичу, чтобы сообщить то, что узнала от нотариуса.

Когда мы добрались до городка и Толик пошел в душ, я набрала папиного друга:

— Результат анализа на отцовство, который я нашла в квартире, был сделан до написания завещания, — сообщила я. — Но это не главное. Отец сравнивал со своим не мой образец.

— Сына? — удивился тот.

— Дочери, Яси.

На том конце провода повисла тягучая тишина.

— Вы хотите сказать, что Ярослава — не его дочь?

— Об этом говорят результаты из лаборатории.

Он снова замолчал, вероятно, пытаясь осмыслить услышанное.

— Виктор Сергеевич, могу я попросить вас об одном одолжении?

— Конечно, все, что угодно, — откашлялся он.

— Вы можете узнать, что стало с тем человеком, первой любовью Ивановой, жив ли он?

— Надо же, — усмехнулся Виктор. — После нашего с вами разговора, когда мы вспомнили ту историю, мне и самому стало любопытно. Я навел справки, он вышел в стойкую ремиссию, несмотря на то, что никто не верил.

— Он в Москве?

— Нет, переехал.

— Поближе к Красным Оврагам? — догадалась я.

— Да, — подтвердил мои догадки Сидоров. — В областной центр.

Остаток лета я провела в городке с Анатолием, радуясь, что ему можно доверять. Мы гуляли по знакомым улицам и смеялись над мелочами: пыльной лавкой у местной школы, опечатками в меню кафе, где иногда ужинали. Сидели в гостиной до глубокой ночи, обсуждая все, что успело случиться за эти короткие, странные месяцы.

Матвей поступил по совести: рассказал все, что знал, полиции. Думаю, что им двигало чувство долга перед погибшим другом, который так хотел справедливости.

Анатолий передал им копии журналов, где хранились записи о выездах служебных машин на вызовы, там не значилось адреса возле автосервиса, по которому выезжала Иванова в день смерти Вагана. Сосед из дома напротив, куривший на балконе в то утро, видел, как женщина, в которой он узнал Людмилу Борисовну, незаметно подобралась к открытым воротам, которые мастера привыкли не опускать, когда отлучались на короткий перерыв.

В доме Ивановых нашли множество препаратов и соединений, которые отправили на экспертизу. Она выявила совпадения с тем, что обнаружилось в анализах Грачева, вызвавших подозрения в областной больнице.

Тело отца пришлось эксгумировать, так что, можно сказать, что и сам Аркадий Александрович тоже помог следствию выйти на своего убийцу.

Давняя история в московской больнице, где Иванова чуть не угробила пациента, тоже была поднята со дна. Женщину ждала весьма незавидная участь, а весь ужас был в том, что Иванова была буквально в шаге от того, чтобы выйти сухой из воды.

Меня не отпускала мысль, что двое погибли и один чуть не умер из-за чьей-то мерзкой корысти, беспочвенной к тому же. Выходило, что цена жизни моего отца — квартира в Москве, отписанная мне. При этом вдове отойдет имущество, по стоимости в разы превышающее мое наследство.

Хоть оказалось, что Ярослава мне вовсе не сестра, я очень за нее переживала, но она восприняла все на удивление стойко. Простить матери смерть того, кто растил ее как родную дочь и кого она всю жизнь называла отцом, девушка не смогла, как и покушение на убийство ее жениха.

Близилось начало учебного года, мне пора было возвращаться в родной город. Мы с Толиком сидели на траве возле реки, на том самом живописном месте, куда однажды он отвез меня по пути с кладбища.

Толик уговаривал меня не покидать Красные Овраги, уйти из школы и оставить только онлайн-сессии.

— Нет уж, — упрямилась я. — Лучше ты к нам!

— Не могу, — покачал он головой и вмиг стал каким-то слишком серьезным. — Завтра Грачев пригласил меня на встречу.

— Мотя?

— Никита Сергеевич. Мне кажется, он не хочет отказываться от идеи с реабилитационным центром.

— Грачев предложит тебе управление?

— Я надеюсь. — Он взял мою ладонь в свою руку и крепко сжал.

— Это очень хорошие новости! — вскочила я на ноги. — Прекрасные! Поздравляю тебя!

— А как же мы?

— Любовь на расстоянии — это ли не приключение? А потом, когда откроется центр, ты ведь найдешь мне должность психолога?

— Непременно. — Он поднялся, отряхивая пыль с брюк.

Толик обхватил меня за талию и принялся целовать.

На следующий день я уехала из Красных Оврагов.

Разлука с Толиком давалась мне куда тяжелее, чем я могла себе представить. Работала я словно из-под палки и постоянно думала о нем.

Вероятно, и то, что случилось летом в Красных Оврагах, и наша с Анатолием разлука привели к тому, что мои кошмары стали являться мне все чаще и чаще.

Однажды, когда в выходной я ночевала на даче, увидела один сон, который на удивление хорошо запомнила. Не страх и ощущение паники, а детали.

Я была в подвале: сыром и промозглом, бесконечном, где стены из неровного камня сочились влагой и под ногами хлюпала гнилая солома. Свет исходил откуда-то сверху, но не касался пола — только очерчивал решетки и глухие двери с коваными петлями.

Я была не одна: в дальнем углу, прикованная к стене цепями, сидела девушка. Худощавая, с растрепанными волосами и воспаленной кожей вокруг запястий. Она не говорила, только смотрела: не было в ее взгляде ни страха, ни надежды. Только усталость и ожидание. Как будто знала, что будет дальше.

Тишина вдруг стала звенящей, и я поняла, что он идет: высокий брюнет в черном одеянии, похожем на плащ. Лицо было красивым, но резким — черты будто вырезаны лезвием. Лоб высокий, губы тонкие, глаза холодные: не жестокие, а равнодушные. Как у человека, который считает, что все, что он делает, неизбежно и правильно.

Он подошел медленно, не торопясь. Ни тени эмоций на его лице не было. Остановился между мной и той, другой пленницей. Посмотрел на нас обеих, как будто выбирал.

Я закричала только в тот момент, когда он коснулся моей руки. Вскинулась, проснулась — в темноте, в постели, в реальности. Сердце билось, как загнанная птица. Пот стекал по спине.

А тень его руки, кажется, все еще лежала на моем запястье, холодная, как металл.

Тогда я не придала этому кошмару особого значения, хоть и удивилась, что запомнила его в подробностях, пока однажды не набрела на один букинистический магазин, что находился в самом центре нашего города на площади Победы.

Сам вид особняка, первый этаж которого и занимала лавка, навевал на меня ужас: готика не была моим любимым стилем в архитектуре, а горгульи на водостоках и вовсе словно ехидно подмигивали прохожим.

Но в тот день меня будто магнитом потянуло туда, и я вошла. Внутри пахло пылью, старой бумагой и чем-то древесно-пряным. Половицы скрипели под ногами, не скрывая возраста, а воздух был плотным, почти теплым — как в библиотеке, куда давно никто не заглядывал, кроме времени.

Полки поднимались до самого потолка, одни в потрепанных кожаных переплетах с выцветшим тиснением, другие — в бархатных оправах с застежками. В углу стоял узкий стол с лупой и пером в чернильнице — не декоративным, настоящим, с засохшими черными потеками.

Старик, который, вероятно, выполнял здесь функцию продавца, внимательно за мной наблюдал из угла помещения. Взгляд его был мягким и внимательным, как у кота, но мне все равно стало не по себе. А потом я резко обернулась, словно меня позвали, и увидела, как в магазине, словно из-под земли, возник он: тот самый брюнет из моих снов.

Не помню, как вышла из магазина, но через площадь я уже бежала, уверенная, что никогда туда не вернусь. Я ошибалась. Через несколько дней я пришла снова, а потом еще, словно туда меня тянула невидимая сила.

Однажды я встретила там девушку, мне показалось, что я узнала в ней ту самую изможденную пленницу из ночного кошмара.

После того случая я решила рассказать обо всем матери.

— Это не безумие, Майя, — сказала она спокойно. — Мозг хранит образы глубже, чем тебе кажется. В снах он работает иначе — не подчиняется логике, зато вытаскивает то, что мы в реальности отодвигаем. И если образы сильные — они не уходят, а начинают подстраивать реальность под себя.

— То есть я додумываю?

— Это защита. Сны — это не просто кино по ночам, в них может быть скрыта зашифрованная тревога. В конце концов, на твою долю выпало немало потрясений за последнее время.

— Это уж точно.

— Есть один хороший препарат…

— Справлюсь, — отмахнулась я.

Впрочем, вскоре об этом пожалела, потому что стала подозревать у себя еще и паранойю. Мне показалось, что за мной следят. Раз, два… На третий я вдруг вспомнила о Епифане, любителе прятаться за чужими заборами, и тут же позвонила Лизе:

— Дай ты своему бывшему мой номер телефона, наконец!

— Он больше и не спрашивал, — удивилась она. — Нашел себе одну, страшная до невозможности, еще и старше его на два года, впрочем, с ним у вас еще больше разница.

— Ты же сама говорила, что мужчина должен быть моложе, — напомнила я и быстро отключилась.

Потом позвонила Толику, и мы болтали обо всем на свете, пока я возвращалась домой. С его голосом на том конце провода я чувствовала себя удивительно спокойно.

Пора было что-то решать: за месяц мы увиделись лишь дважды, и я ощущала острый недостаток его компании, отчего, похоже, мне и начали чудиться слежка и люди из снов в книжной лавке.

На следующий день я вышла из школы после занятий и отправилась к воротам, за которыми сотрудники оставляли автомобили. Возле них стоял крепкий высокий мужчина чуть за тридцать, в толстовке, капюшон которой он решил накинуть на голову, несмотря на то, что бабье лето подарило городу несколько дней настоящей жары.

— Привет, Майя, — обратился он ко мне.

Я остановилась и внимательно на него посмотрела.

— Я Вадим, — представился он буднично. — Твой брат.

Мужчина снял капюшон, и я увидела его короткую стрижку, перевела взгляд на нос, губы, не в силах понять, что происходит. Человек казался мне знакомым, хотя я была уверена, что мы ни разу не встречались с ним раньше.

— Вы обознались, — ответила я тихо.

— Странно, а смотришь так, словно узнала.

Он был прав: я и правда его узнала. Точнее, его образ. Еще один человек из снов, только тех, содержание которых к утру я толком вспомнить не могла. Если верить матери, сейчас мой мозг снова активно проецирует увиденное ночью на реального человека.

Я усмехнулась:

— Прозвучит странно, но вы мне, кажется, снились, и если бы не заявили, что являетесь моим братом, глядишь, я бы приняла это за знак судьбы.

— Это он и есть, — серьезно заявил мужчина.

— Что вы имеете в виду?

— Думаю, наш разговор вряд ли состоялся бы, не испытай ты это странное чувство смутного узнавания. Так что нас свели высшие силы. Кровными узами, между прочим.

Я нахмурилась и все-таки решила спросить прямо:

— Как зовут вашего отца?

— Его звали Иванов Аркадий Александрович, и недавно я узнал, что он скончался. Матери, которая всегда была против моего интереса относительно родителя, давно нет в живых, так что ты, Майя, — единственный мой родной человек на этом свете. А может, и не только на этом!

Принимая во внимание его последнюю фразу, я бы подумала, что он бредит, если бы сама не замечала за собой некоторые странности в последнее время: кошмары, люди, которые вдруг воплощаются в реальности, ощущение слежки…

— Постой, — насторожилась я. — Это ты за мной следил последние дни?

— Наконец-то мы на «ты», сестренка, — широко улыбнулся он. — Я.

— Зачем?

— Хотел убедиться, что ты — это ты.

— Убедился?

— Теперь — на все сто, — усмехнулся он.

Против воли мои губы растянулись в ответной улыбке. Мы смотрели друг на друга минуту, не меньше, а потом крепко обнялись.

— Как ты меня нашел?

— Это было непросто, — признался он. — Пришлось обратиться к высшим силам.

— К президенту, что ли?

— Назовем это так.

— А ты шутник!

Вадим пригласил меня прогуляться, и мы не придумали ничего лучше, чем пройтись по школьному саду. Он рассказывал мне о своем детстве, о книгах, которые недавно прочитал, и очень много спрашивал о моей жизни.

— Я рад, что нашел тебя, — сказал Вадим, прощаясь.

— Всю жизнь мечтала о старшем брате, — пришлось признаться мне.

Оказавшись дома, я первым делом позвонила Толику, не терпелось рассказать последние новости. Уже схватив в руки телефон, я улыбнулась: еще несколько месяцев назад с подобной информацией я бы первым делом решила поделиться с Ромкой, а теперь набираю номер Медянцева.

— Представляешь, брат нашел меня! — заявила я без приветствий.

— Шутишь? — не поверил он.

— Нет, сегодня он встретил меня после работы. Он существует!

— Ты сомневалась?

— Нет, но не верила, что мы встретимся когда-нибудь.

— Если бы не смерть отца, я бы сказал, что отличный год у тебя выдался, Майя: нашла и брата, и любовь.

Я рассмеялась.

— Кстати, знаешь, где я сейчас? — спросил Анатолий.

Прислушавшись, я попыталась понять, где он может находиться, но не преуспела.

— Где? — сдалась я.

— За рулем, в десяти километрах от твоего города. Успеешь приготовить ужин?