Потное лицо и блеск белков глаз в полутьме. Глаза стали большими от ужаса и напряжения. Мышцы и вены рельефно выступили на шее, покрытой грязными потеками.

Бетонная узорчатая решетка на окне исказила свет, и тень с чуть удлиненным, но таким же витиеватым узором легла на бледно-желтую стену, на которой углем нарисован контур мечети и написано по-арабски: «Аль мут ль аль-куфар! Аль мут ль Исраэль! Аль мут ля Амрика!». На стене, как раз между словами «смерть Израилю» и «смерть Америке», бурые брызги по диагонали. Справа налево, от потолка к полу. Бил, наверное, левша, и, когда жертву разворачивало от удара на пятках, она, падая, именно так забрызгала стену своей кровью. В дальней комнате звучали нашиды, сиплые, как из старого магнитофона, и было обиднее и страшнее умирать под песнопения, возносящие хвалу Всевышнему и призывающие на войну против кафируна[1].

На него только что вылили бутылку воды. Лучше бы дали ее выпить, чтобы ощутить, как прохлада скользнет по пищеводу, остужая легкие, раздутые от частого, одышливого дыхания. Кондиционер забило песком в очередную песчаную бурю, и тот издавал такие же хриплые звуки, как магнитофон в соседней комнате…

Как же Муниф аш-Шараф не хотел ехать в этот проклятый Аллахом Идлиб! Город только недавно отбили у повстанцев правительственные войска. Кругом разрушения, посты, но в то же время всё как всегда — разгильдяйски-демократично, тебя везде пропустят, проведут и чаем угостят. Да и от миссии, порученной ему генералом Али Мохсеном, он не мог отказаться. Добрый джадд[2] Мохсен — он только выглядит таким улыбчивым и спокойным. Муниф, как никто другой, знает, какой генерал вспыльчивый и жесткий человек. Счастье, что успел передать документы и деньги контактеру из местного ИГИЛ.

Едва они с Васимом вышли из небольшой кофейни и контактер скрылся за овощной лавкой, приткнувшейся на углу улицы, визг тормозов в метре от Мунифа и облако обдавшей его пыли известили, что прибыли крупные неприятности на пикапе. Мунифа закинули в него, не обращая внимания на торговца овощами, который отвернулся и прикрыл морщинистую смуглую щеку краем гутры, и на двух женщин в хиджабах, шарахнувшихся в тень каменной ниши в доме напротив, где в глубине скрывалась голубая выцветшая резная дверь.

Муниф все это заметил с фотографической точностью. Даже капля пота, скользнувшая с его переносицы и полетевшая к пыльным клочкам асфальта под ногами, казалось, падала целую вечность. Надетый на голову мешок, черный и вонючий, отгородил его ото всего и предрек скорый и фатальный исход. Он вспомнил брата и стал истово молиться.

Везли его около суток, стянув руки пластиковым жгутом. Останавливались, выволакивали из машины, затаскивали в чьи-то дома, где он запинался на входе на ступенях, бросали на пол. В одном из домов Муниф пролежал часа четыре, тогда ему руки развязали. Однажды в кромешной темноте с него сняли мешок и влили из пластиковой бутылки воду в рот, облив лицо и плеснув за ворот рубашки.

Кто, кроме ИГИЛ[3], мог похитить его в Сирии? Банд хватало, но самый страшный для него вариант — правительственные силы, местный Мухабарат. Версию о том, что контактер Васим сдал его разведке, Муниф отмел, слишком игиловцы дорожили этим каналом поступления денег, чтобы сдать властям посыльного. Но то, что схватили не до, а после встречи и после передачи денег, говорило о том, что Васим мог шепнуть своим же игиловцам о важном госте. Ведь за пленника удастся получить хороший выкуп.

Муниф знал, что за него платить никто не станет, не так уж он дорог акиду[4] Джазиму, как ему хотелось бы думать, а тем более самому генералу. Связь с генералом для Мунифа — это огнеметная смесь, напалм, он им словно облит с ног до головы. Осталось поднести зажигалку. Надеялся только, что схватившие его люди не осведомлены, как и Васим, о том, кем он является на самом деле. К тому же Васим не обладал информацией, где именно в Идлибе остановился Муниф.

По инструкции, полученной от Джазима, он ехал до Джазана на машине, а оттуда самолетом до Аммана. Через пятнадцать часов, еще преодолев на автобусе часть Иордании и Сирии, прибыл в злополучный Идлиб.

Ни о каких гостиницах изначально речь не шла. Знакомые Джазима-сейида в Сирии дали Мунифу ключи от квартиры, которую специально для него сняли. Там он оставил свои документы и вещи.

На встречу с Васимом вышел налегке — с небольшой суммой наменянных еще утром сирийских фунтов в кармане и пачкой сигарет, купленной уже здесь. В непривычных после камуфляжа джинсах и рубашке, с гутрой на голове и с пакетом для Васима…

Теперь его везли будто бы в обратном направлении, в глубь страны. Так он решил, и догадка ему не понравилась. В район Пальмиры или к Эр-Ракке?

Он помнил, что примерно с месяц назад игиловцы захватили Эр-Ракку, отбив ее у сил сирийской оппозиции. Наверное, халифату пригодились и деньги генерала, отправленные им раньше и переданные Мунифом теперь. У Али Мохсена какие-то счеты с AQAP[5], и деньги для сирийских игиловцев могли быть попыткой генерала ублажить своих алькаидовцев, местного разлива. Зачем? У Мунифа имелись догадки на этот счет. Но сейчас его больше волновало, как выбраться из скверной заварушки.

Единственный выход — молчать во что бы то ни стало о цели приезда в Сирию, не выдавать ничьих имен и фамилий. Он решил назваться именем соседа, зная, что у игиловцев прекрасно работает служба безопасности. Они все могут проверить, обладая обширным доступом к базам данных, особенно в арабских странах, предоставленным им американскими и израильскими спецслужбами. Сеять хаос по миру, и в особенности на Ближнем Востоке, — дело хлопотное, затратное, требующее в большой степени аналитических изысканий и дотошной работы задействованных и заинтересованных в процессе разведок и контрразведок Великобритании, США, Катара, Израиля, Саудовской Аравии.

Как только с него сняли мешок в том самом помещении со стеной, забрызганной кровью, он тут же торопливо сообщил взволнованным голосом «свои» имя и фамилию. Дал адрес в Омане, реальный адрес — Муниф часто бывал в приграничной Салале.

Двое бородачей принялись его бить с удивительным азартом и энтузиазмом, наглядно дав понять, что не собираются верить Мунифу сразу и безоговорочно и не стоит юлить и врать. А лучше подумать, и еще раз подумать, и еще… Пока кровь не брызнула на бетонный пол из брови, с губ, из носа.

Они разговаривали, пока он стоял перед ними на коленях и утирал кровь, неудержимо капающую с разбитого лица. Муниф прислушался и вдруг понял, что говорят они не по-арабски, а на незнакомом языке. Не английский, не французский, который он знал неплохо. В сирийское ИГИЛ прибывали головорезы со всего мира. Эти бородатые могли быть откуда угодно.

Муниф отмахнулся от этих мыслей — какая, в сущности, разница, кто его убьет? Он не хотел есть, только пить и спать, да так уснуть, чтобы, проснувшись, не увидеть этой комнаты. Пусть будет что угодно, хоть скалы, хоть пустыня. Он разглядел перед собой неожиданно пару поджарых почти белых оманских верблюдов, переходящих ручей неторопливо, с насмешливым выражением губошлепых морд. Только когда очнулся от новой порции воды, которую ему плеснули в лицо, понял, что после очередного удара впал в забытье.

Его оставили на пару часов в покое. Он лежал на спине, вытянувшись во весь рост, боясь пошевелиться, чтобы не нахлынула боль, и опасаясь привлечь внимание стонами. Лишь бы не пришли больше.

Жара придавила не слабее, чем боль. Хотелось выйти наружу, вдохнуть хоть чуть пыльного воздуха, может, в последний раз.

«Глупо, — думал Муниф. — Как глупо. Выжить тогда, когда хотел умереть, и сгинуть, когда забрезжили на горизонте перспективы и надежды, пусть и на что-то эфемерное. Мне казалось, что я обрел почву под ногами… Но плен, как прожектор, высветил, что я стою уже по колено в топком болоте. Никто за меня не заплатит ни риала, ни фунта, ни доллара».

Муниф вытащил из-под себя гутру, которая слетела, когда его били. Вытер ею лицо и машинально повязал на голову, надев под нее гахфин[6]. Это привычное действие его успокоило и вернуло хладнокровие. «Сразу не убьют, будут выяснять, кто способен за меня заплатить. Лишь бы не забили так, что я безнадежно ослабну. Стоит попробовать сбежать».

Он мог заплатить сам, но это худший вариант. Получив деньги, они, скорее всего, не отпустят.

Смотрел на надпись на стене, пытаясь уснуть. Необходимо чуть отдохнуть перед следующим актом устрашения. Слова «смерть Америке» запечатлелись на сетчатке, отзываясь как эхом в мозгу и дополняясь знакомыми фразами: «Проклятье евреям, победа Исламу».

Пришедший человек показался очередным миражом. Высокий, худой, хмурый, даже угрюмый, в белой гутре под уккал.

«Он из Ирака, — вяло проскользнула мысль, непонятно откуда приплывшая, наверное, оттуда же, откуда возник этот человек. — А если не мираж, то будет бить. Вон какие кулаки костлявые, крепкие…» Муниф горько вздохнул.

— Ты живой? — спросил мираж хрипловатым голосом, прислонившись к той самой стене и пригладив свою бороду, не такую окладистую, как у тех двоих, и слегка встрепанную, словно он только что бежал и ее разметало встречным ветром.

— Да, — Муниф вяло пошевелился не в силах встать. Услышал отдаленные выстрелы. «Пулемет», — оценил он профессионально. Затем ухнуло что-то, и лежащий на полу Муниф ощутил вибрацию затылком, подумав, что это орудие калибром не менее ста двадцати двух миллиметров.

— Можешь идти? — поинтересовался незнакомец.

— Куда? — поднял голову Муниф, снова вздрогнув от звука отдаленного взрыва.

Его подозрения, что захватившую его в плен группировку игиловцев теснят какие-то неведомые силы и сейчас боевики попытаются перевезти его в более безопасное место, подтверждали выстрелы и взрывы. Свет в комнате давала армейская лампа на аккумуляторных батареях, принесенная незнакомцем. Уже исчезли узорные тени от решеток, но от света лампы решетки теперь выглядели объемными, и стала заметна пыль в углублениях. В одной из ячеек копошился какой-то черный маслянистый жук, один вид которого вызывал тошноту.

Муниф ожидал, что худощавый игиловец наденет ему на голову мешок, как сделали те двое бородатых. Однако, когда ему удалось с трудом подняться, хватаясь за стену, незнакомец шагнул в сторону, освобождая проход к двери. Ни мешка, ни пластикового жгута на запястья.

«Значит, не потащат с собой, когда будут отступать. А здесь не хочет пулю мне в затылок пускать, чтобы не запачкать пол кровью. — У Мунифа задрожали руки. — Осталось несколько шагов, и все будет кончено».

Ноги не слушались. Игиловец не торопил. Шли, казалось, вечность. Из-за спины только раздавались команды: «Направо, налево, прямо». И вдруг вышли во двор — Муниф едва не упал с каменной ступеньки, ведущей вниз.

Темноту, кромешную, обволакивающую своим бархатом и сорокаградусной, не ослабевшей ночью жарой, пронзали трассеры вдалеке, направленные вверх, словно стрелявшие с земли люди метили в звезды. Несколько ярких вспышек прожгли черное небо и сетчатку глаз, заставив прищуриться. Муниф различил невысокий заборчик и каменную скамью. Вдоль забора, где двор не замостили камнем, темнели растения. Мирно и почти тихо, если бы не сухой треск перестрелки, особенно тревожной во тьме. Муниф вдохнул раскаленный пыльный воздух, готовясь услышать единственный выстрел позади себя.

— Послушай, хабиби, — сказали спокойно из-за спины, — что ты встал как столб? Ждешь случайную пулю?

Когда Муниф обернулся, незнакомец похлопал по каменной скамье, где уже сидел сам.

У Мунифа дрогнуло внутри, как от взрывной волны, невидимой, но разрушительной, и это содрогание позволило пробить панцирь, которым он заблокировал все чувства, приготовившись к мгновенной смерти. В трещины панциря просочились тонкими ручейками песка надежда и любопытство. Он присел на край скамьи, ожидая удара. Может, незнакомец с ним играет от нечего делать и вот-вот примется бить?

Но игиловец вздохнул и спросил:

— У тебя случайно нет сигарет?

— Наверное, отобрали, — пробормотал Муниф и вдруг нащупал в кармане пачку, которую те двое бородатых почему-то не взяли. Зато забрали золотую зажигалку, подаренную Джазимом. — Вот, бери.

Он увидел, как блеснули белки глаз игиловца и белозубая улыбка.

— Здесь с этим делом напряг, — пожаловался парень, спрятав сигареты. — Курильщиков палками бьют. Ну а теперь поговорим, — сказал он изменившимся тоном. — Ты давно из Йемена?

У Мунифа снова задрожали руки. Воображаемая взрывная волна продолжала крушить все внутри него, будто он ее проглотил, и она неистово рикошетит от всех органов, вышибая дух из легких, заставляя с перебоями биться сердце, выстукивая из мозга азбукой Морзе обрывки мыслей, несвязанных и непоследовательных.

— С чего ты решил, что я из Йемена? — поерзал на скамье Муниф, приходя в себя и уже утвердившись в мысли, что попал все-таки в руки спецслужб. Ему морочат голову, оказывают психологическое давление. А что дальше?

Да чем, по сути, отличаются методы ИГИЛ и Мухабарата, иракского, сирийского, или турецкой MIT? Тоже бьют и выколачивают то, что им нужно. Вопрос в том, что конкретно нужно. Этот тощий явно офицер в отличие от тех двоих костоломов. Наверняка за йеменцем следили от границы Иордании и забрали его рюкзачок из квартиры, когда он пошел на встречу с Васимом. Теперь Муниф засомневался и в предательстве контактера. Не исключено, что тот сейчас схвачен точно так же, и, может, его утюжат в комнатке по соседству.

— Ты сказал «айва» вместо «на'ам»[7]. Так говорят только йеменцы. И потом, твоя гутра с кисточками, и повязывают ее почти по-бедуински только йеменцы. Вот сижу и думаю, почему тебя занесло в Сирию? Все-таки не ближний свет. — Он помолчал, углубившись в размышления или ожидая ответа. — Не будь дураком! Во-первых, я тебя перекупил, а во-вторых, мы ограничены во времени, имей это в виду, если ты собираешься выбраться отсюда.

В первое мгновение Муниф растерялся. Но все-таки сообразил, что перекупили его в качестве пленника. Игиловец, сидящий рядом с ним, приобрел его, Мунифа аш-Шарафа, у других игиловцев.

Услышав про гутру и способ ее ношения, он догадался, почему сам пришел к выводу, что перед ним человек из Ирака. По той же примете: повязывать платок тюрбаном или надевать гутру под уккал — привычка слишком въедливая, сформированная с юности.

— Перекупил? Я знаю, что иракские офицеры, бывшие, такие, как ты, пошли в ИГИЛ, но чтобы один игиловец перекупал у других пленника… Это что-то новенькое.

Собеседник хлопнул в ладоши пару раз и кашлянул смущенно.

— Однако ты ушлый парень. Насчет иракца почти угадал. Но, — игиловец поднял палец (Муниф уже пообвыкся в темное, чувства обострились от ярого адреналина. Он, кажется, смог бы и читать в таком состоянии), — тебе сейчас стоит откинуть все твои домыслы и «открыть разум», как любят говорить наши «друзья», — он хмыкнул, и Муниф понял, что имеются в виду американцы.

Он не любил американцев, как и все арабы. Все, без исключения. Дружившие с Штатами саудовцы, катарцы ненавидят янки точно так же, как и избитый до полусмерти Ирак, зализывающий сейчас свои раны не без помощи иранских шиитов, как и Ливия, как и Сирия, от которой потихоньку отгрызают куски американские и английские псы-игиловцы, «оппозиция», вскормленная звездно-полосатым молоком, курды и турки, вкушающие из той же кормушки и еще попутно грызущие друг друга. Саудиты слишком богаты, чтобы поддаваться на сладкие речи американцев, но и слишком хитры, чтобы вступать в открытое противоборство. Пока что их ближайшая цель — прибрать к рукам беспокойный и нищий Йемен, который мечется, как ребенок с сильным жаром. Этот чужой ребенок вызывает смешанные чувства жалости и брезгливости. При этом нет особого желания тратиться на лекарства, и порой кажется наиболее простым вариантом положить подушку на лицо беспокойного объекта и подержать ее так некоторое время, чтобы расчистить плацдарм. Они так и делают.

— Открыл разум? — спросил игиловец, пытаясь разглядеть лицо молчавшего Мунифа. — Здесь нас никто не слышит. Минут через сорок ты сядешь в машину, и мои люди отвезут тебя в безопасное место.

Муниф удивился, насколько изменился голос собеседника. Человеку, говорившему с такой железобетонной интонацией, сложно было противоречить. Нельзя противоречить. Это сродни гипнозу. Или тому, когда с тобой разговаривают, приставив к твоему виску ствол пистолета.

— Ты укажешь им ту съемную квартиру, где обитал до сего дня. Предъявишь свои документы моему человеку, он их сфотографирует. И поедешь домой со спокойной душой.

— И все? — Мунифу нестерпимо захотелось домой, и так же сильно он желал посветить в лицо собеседнику, чтобы увидеть его глаза. Успел заметить, когда еще были внутри здания, при свете армейской лампы, что глаза у игиловца голубые, усталые и честные. С такими глазами легко блефовать. Подобным людям хочется верить, даже когда нельзя. — Ты кто?

Игиловец откинулся на скамье и вытянул длинные ноги:

— Два правильных вопроса, которые подтверждают, что из тебя будет толк. Сколько тебе лет? Двадцать три?

— Четыре, — поправил его Муниф, невольно подчиняясь, поддаваясь укачивающей, как на волнах, манере собеседника вести разговор.

— Очень хорошо. Значит, у нас много интересного впереди.

— У нас? — переспросил йеменец. Он уже встрепенулся после пережитого страха близкой смерти, как петух, на которого напала кошка и которому удалось выжить — он прохаживается гордо по двору, встряхиваясь и демонстрируя курам, что контролирует ситуацию. А кошка все еще сидит на заборе и наблюдает за ним пристальным взглядом убийцы.

— У нас, — повторил незнакомец и добавил: — И у нас мало времени, хабиби Муниф. Тут вообще-то война идет. Мы в Эс-Сауре и пока еще не полностью ее контролируем.

— Мы? — снова не удержался йеменец, отметив с холодком между лопаток, что этот тип знает его имя.

— Давай не будем играть. Я — боец халифата. Так? — Он не ждал ответа на риторическое уточнение. — И ты должен быть в этом уверен. Ты понимаешь? О том, что ты побывал в Эс-Сауре, твоему генералу Мохсену лучше не сообщать. Тебя неправильно поймут. Побывавшего в плену ИГИЛ вряд ли отпустили бы просто так — выкуп или вербовка. Улавливаешь мысль? Надо беречь нервы начальства.

Холодок сменился на удушающий жар. По спине уже струился пот ручьями. Ну собственно, чему удивляться. Если его сдал Васим, то, выходит, что он знал, кто стоит за посыльным вопреки предположениям Мунифа о своей анонимности и предосторожностям самого генерала. Наверное, Васим все разведал специально по запросу этого длинноногого любителя сигарет.

«Кто же он такой? Только ли вывел меня во двор, чтобы не подслушали наш разговор или чтобы в темноте я не смог как следует запомнить его лицо, увиденное мельком?» Теперь лишь хриплый, гипнотически звучащий голос все крепче врезался в память.

Волной накатил пряный запах цветов, вызывая досаду оттого, что невозможно быть теперь прежним — беззаботным и независимым. Он скручен в жгут чей-то злой или, быть может, доброй волей, но, в любом случае, чрезвычайно неумолимой и непререкаемой. Что бы он сейчас ни предпринял, это не сработает. Ни побег от подручных этого типа, дабы не показывать им свои документы; ни обманное согласие, лишь бы сбежать, а потом надеяться, что про него забудут. Не забудут. Такие из-под земли достанут.

Хотя Муниф лукавил перед самим собой по поводу беззаботности и независимости. Глубоко внутри него сидела занозой старая боль, подзатертая временем, когда-то острая нестерпимо, как осколок, теперь обросшая, словно мясом и мышцами, наслоениями событий, накопившихся за девятилетний срок. Она все же причиняла дискомфорт при неловком движении мысли или от чьих-то неосмотрительно сказанных слов.

Он снова подумал, что его не только некому выкупить из плена, но и любой случай, вызывающий подозрение в его неблагонадежности, будет истолкован не в его пользу. Кажущееся благополучие в одночасье может обвалиться, как бывает после ураганов на побережье Индийского океана, когда половину дороги слизывает соленая вода, а грязевыми потоками, сходящими с гор, сметает дорожное полотно.

— Ты ведь офицер?

— К чему все эти вопросы? — угрюмо спросил Муниф, чувствуя, что из угла, в который его загнали, выхода нет, даже мышиной норки рядом с полом. — Я тоже должен понимать, с кем разговариваю. И стоит ли начинать? Как мне тебя называть?

— Зови Салимом. У тебя выбор небогатый. Вернее, не самый приятный. Могу вернуть тебя моим кавказским братьям. С их физическими способностями ты уже знаком. Кстати, тебе придется какое-то время пересидеть на съемной квартире в Идлибе, пока не сойдет этот черно-синий макияж. Эти двое те еще визажисты. Не стоит возвращаться домой с боевой раскраской.

— Ты не ответил.

— Мне показалось, что ты довольно сообразительный парень. Речь идет о работе на другое государство. Не Йемен и не Сирия.

— Ирак?

— И не Ирак. Россия. Им нужен такой молодой расторопный человек, находящийся в Йемене, в неспокойном сейчас Йемене, куда пытаются влезть те же ребята, что и в Ирак, да и в Сирию, чтобы навести свои порядки. Я уже не говорю про саудовцев и остальных игроков Среднего Востока. Особенно привлекательно выглядит в этой ситуации твой статус человека, приближенного к одному из людей, находившихся в окружении президента Салеха, его дальнему родственнику, способствовавшему свержению президента. Существует еще занимательный факт, что этот генерал, командующий северо-западным военным округом, послал тебя, офицера своей бронетанковой бригады, с таким деликатным, если не сказать странным, поручением не к кому-нибудь, а к игиловцам. В связи с этим прослеживается любопытная возможная взаимосвязь генерала с вашими местными боевиками из ИГИЛ. У вас ведь они уже есть, хоть и официально пока не влились в Исламское государство. Кстати, какое у тебя звание? Лейтенант?

— Накиб, — невольно поправил Муниф, подавленный осведомленностью Салима. Несмотря на свой испуг, он все же заметил, что Салим отгородился от принадлежности к разведке России местоимением «им».

— Тем более. В двадцать четыре года получить капитанские погоны, я тебе скажу… Либо ты герой йеменского народа, либо, что вероятнее, это из-за твоих заслуг в какой-то иной сфере.

— Что ты себе позволяешь? — вспыхнул Муниф. — Я ненавижу генерала, ни о каких отношениях…

— Я имел в виду родство или услуги курьерского характера — вот как сейчас. Ничего более. А про то, что ты его ненавидишь, хотелось бы узнать поподробнее.

— Я с ним лично почти не общаюсь. Зря ты рассчитываешь, что я вхож к нему в дом или в служебный кабинет. — Муниф покраснел и порадовался, что в темноте это не заметно. — Думаешь, я смогу подслушать, подсмотреть, а затем и подсыпать ему какую-нибудь отраву? Так вот, я не по этой части.

— Ты путаешь. Не нужен киллер. Подслушивать и подсматривать — это да. Но в задачи разведки не входят убийства. Никому не хочется, чтобы затраченные на тебя деньги пошли прахом, а ты сгнил в тюрьме. Если доживешь до нее после пыток. Мы же, арабы, это обожаем, добиваться своего любыми способами. И к тому же «не может верующий убить верующего, кроме как по ошибке… А кто убьет верующего преднамеренно, наказание тому — вечный Ад», — процитировал он Коран. — Мы не будем посягать на собственность Создателя — на его творения.

Мунифа передернуло. Ему доводилось видеть тех, кто прошел через мясорубку йеменских спецслужб — мертвых, естественно. Однажды Джазим отвез его ночью в морг Саны, где было несколько трупов, привезенных из родной для Мунифа Саады. Три исковерканных трупа не выглядели бы такими ужасающими, если бы не понимание того, что все эти чудовищные раны нанесли этим людям при жизни.

Дня три Мунифа рвало при одном воспоминании о холодном подвале с белоснежными кафельными стенами, в которых отражались мертвенный свет ламп над прозекторскими столами и тени убиенных, замученных до смерти, скорбно присутствующих при опознании, когда Мунифа привели на них поглядеть. Он словно бы видел их тут, стоящих рядом…

Акт устрашения, с одной стороны, — вот что будет с непокорными, а с другой стороны, полковнику Джазиму действительно требовалось убедиться, что это приближенные бывшего лидера хуситов Хуссейна Бадр ад-Дина аль-Хуси, убитого 10 сентября 2004 года.

…В разговоре Салим пересыпал речь то базарными ругательствами, простонародными выражениями, то цитатами из Корана, обнаруживая эрудицию, контрастирующую с лексикой торговца или рядового бойца халифата. Такой тип мог быть и тем, и другим, и третьим, как многоликий, как шайтан. Он и сейчас принял облик человека, худощавого, усталого, а на самом деле…

— Ты сам родом не из Саны?

— Из Саады.

— Северянин, — чему-то обрадовался Салим. — Это даже лучше. Но как же ты настолько приблизился к генералу? Северяне — враги. Оттуда же родом ваши хуситы. Люди с севера. Судя по твоему молчанию, ты как раз один из них, что еще более загадочно.

— Ты что, телепат? Гипнотизер? — разозлился Муниф, испытывая ощущение, что его выворачивают наизнанку и копошатся во внутренностях.

— Просто я внимательно слушаю. И к тому же ты не из бедных слоев населения, если судить по твоей лексике. Скорее всего, член семьи какого-то высокопоставленного хусита. Тогда каким немыслимым вихрем тебя занесло в Сану? Я бы подумал, что это замысел хуситов — заслать своего человека в окружение президента, но твой возраст несколько противоречит такой теории.

Муниф чувствовал себя измочаленным. Сначала били, а теперь в словесной борьбе Салим один за одним проводит удушающие приемы, а то и болевые. Муниф увидел слабое свечение от фосфоресцирующих стрелок и точек на циферблате часов Салима, когда тот поднял руку поближе к глазам.

— Твои сегодняшние «спарринг-партнеры» уехали. Но они могут передумать и вернуться. Со мной они ссориться не захотят, но и я не заинтересован с ними вступать в конфликт. Не исключено, что придется отдать тебя, при условии, что они поделятся выкупом. Тогда ты отправишься дальше — в Эр-Ракку. Оттуда мне будет еще сложнее тебя вывезти. Так что не в твоих интересах тянуть время. Давай ближе к делу… В Сирию больше ни ногой. Тут в ближайшее время начнется еще более крутая заваруха. Сюда ни под каким видом! Если не будет конкретных указаний Центра. Ты понимаешь, что такое Центр?

— Догадываюсь, — подавленно ответил Муниф, испытывая сильнейший эмоциональный спад.

— В доме может быть прослушка службы безопасности ИГИЛ. Когда мы сейчас туда зайдем, ты напишешь свое согласие работать на российскую разведку. Только просьба — пиши разборчиво. Знаю я вас, йеменцев, потом ни слова не разберешь. Напишешь свою краткую биографию и укажешь те места, где бываешь регулярно в Сане, чтобы на тебя смогли выйти, перечислишь имена-фамилии родственников, адреса, в том числе и в Сааде. Ты ведь наверняка сохранил там дом?

— А если я не стану ничего писать?

— Мы начинаем ходить по кругу, хабиби. Слушай, парень, ты веришь во Всевышнего? — Он заметил, что Муниф неохотно кивнул. — Ты же понимаешь, что живым ты бы отсюда по-любому не выбрался? Если бы даже за тебя заплатили выкуп.

— Не заплатили бы…

— Тем более. Так вот, рассуди с позиции человека уже мертвого… Во всяком случае, теперь у тебя есть редкая возможность — воскреснуть. Тебе дают шанс. Так хватай его! В этом высшая предопределенность. Стоит ли против нее дергаться? Сам же говоришь, ненавидишь генерала, платить за тебя некому… Подумай, прикинь, что ты теряешь и что приобретаешь. Я уж не говорю о том, что ты будешь получать деньги за свою работу. Никто не собирается тебе выкручивать руки бесплатно, — он хмыкнул. — Ты парень сообразительный, можешь стать не просто агентом и на территории третьих стран пройти спецподготовку… Я забегаю вперед, понимаю, что ты сейчас мечтаешь только об одном — свалить отсюда побыстрее и подальше от меня и своих обязательств. Но когда ты окажешься в безопасности и осознаешь, что от обязательств тебе не уйти — у меня есть твои фотографии в компании избивавших тебя игиловцев, а также будут фотокопия паспорта и собственноручно написанное согласие, — ты вернешься ко всему сказанному здесь, взвесишь все на холодную голову и поймешь — это не то чтобы единственный выход, а единственно верный. Рассуждать в состоянии цейтнота слишком сложно. Надо спешить. Я не могу до конца доверять тем, кто повезет тебя в Идлиб, но выбора нет. Все же это довольно верные люди, насколько это здесь возможно. Ты свалился на мою голову несколько не вовремя.

— Я с тобой буду встречаться? — впервые спросил что-то внятное Муниф.

— Очень маловероятно. Впрочем, когда-нибудь не исключаю. Надо будет прикинуть, где ты бываешь в Сане часто, чтобы это не вызвало ничьих подозрений. Твоя безопасность превыше всего. На этом маршруте для тебя оставят знак, означающий готовность встретиться. Ты в ответ оставишь свой. Укажешь место, где сможешь безопасно увидеться с человеком из Центра. Далее он сам будет назначать место встречи. Ну там разберешься. Я даже не смогу тебе в данный момент описать того, с кем ты станешь контактировать. Только потому, что у меня сейчас сложная ситуация со связью. Установочная встреча расставит все по местам. Одно знаю наверняка — тебе придется восстановить свои связи с хуситами. Ты ведь, как я понимаю, с ними порвал?

«И предал», — подумал Муниф, но вслух ничего не сказал.

Они вернулись в дом, но теперь в другую комнату. В тесной кухне стояла плита с газовым баллоном. Трубка явно подтравливала: в воздухе витал запах газа. Узкий стол с откидной доской был заставлен пустыми консервными банками. Салим сгреб их в большой пластиковый бачок на колесах. Мусор из города наверняка не вывозят, а доволакивают в бачках до ближайшей зловонной свалки с тучами черных мух над ней. Такие свалки были и в Йемене. Их периодически поджигали, и тогда горьким очень характерным дымом заволакивало близлежащие кварталы.

Салим положил на стол несколько листков бумаги и ручку, а сам достал из рюкзака, стоящего у окна, пару консервных банок и бутылку с водой. Муниф, подивившись, как в такой ситуации этот разведчик может есть, сел и начал писать, но когда Салим вскрыл банки и протянул одну ему вместе с бутылкой воды, Муниф вдруг жадно принялся есть и пить взахлеб, прикончив разом полбутылки. Он, наверное, никогда в жизни не ел так неистово.

Украдкой поглядывал на Салима, испытывая одновременно ненависть, уважение и любопытство. Увидел только безмерную усталость на его лице. Он знал некоторых офицеров из йеменских спецслужб — поверхностно, выполняя поручения Джазима и встречаясь с ними. Муниф не был склонен их недооценивать, но и не боялся. Воспитывали его с ощущением свободы и независимости от Саны и власти президента. Племена оставались своевольными всегда, и по сей день. Их законы превыше всех законов — и юридических, и даже мусульманских. Они могли диктовать президенту свои требования. И диктовали. Муниф ощущал свою принадлежность к такой силе. До тех пор пока не увидел изуродованные трупы своих соплеменников в морге. Там, под мертвенным светом люминесцентных ламп, рассеялись остатки иллюзий о мнимой безопасности. Хотя они развеялись, вообще-то, чуть раньше…

— Ты будешь пялиться на меня? Когда все закончится, я подарю тебе свой портрет на память, — пошутил Салим и постучал по листку бумаги, намекая, что надо писать.

— У тебя кровь на рукаве, — с брезгливостью заметил Муниф, подумав, что этот разведчик не гнушался кого-то бить, как те двое. Он и с ним, Мунифом, так поступил бы, если бы не сломал его сразу же морально.

— Шайтан! — Салим начал расстегивать камуфлированную куртку, морщась. Под ней обнаружился тренированный торс и пропитавшийся кровью бинт на левом плече. Салим достал из того же рюкзака черный вакуумный ИПП. Когда он его разорвал, Муниф узнал израильский перевязочный пакет. Видел такие у схваченных властями бойцов «Аль-Каиды» — AQAP. Этот был с двумя подушечками для сквозного ранения, которое, собственно, у Салима и наличествовало.

— Помоги, — попросил он и протянул нож, чтобы распороть прежнюю повязку, нисколько не опасаясь вооружить своего пленника.

Муниф и в самом деле не решился на него напасть. Аккуратно снял повязку, обнаружив под ней неприглядное незашитое отверстие с рваными краями, из которого вяло сочилась кровь.

— Где это тебя? — Муниф довольно ловко его перевязал, затянув эластичным бинтом, чтобы кровь остановилась.

— Здесь же, в Эс-Сауре, — Салим снова постучал по бумаге.

Пока Салим одевался, Муниф разглядел заинтересовавший его нож. Американский «Вестерн» с деревянной ручкой из красного дерева, довольно старый, истертый и поцарапанный, по-видимому, сменивший не одного владельца. Ведь наверняка Салим не участвовал в «Буре в пустыне», где использовали эти ножи «последнего шанса». А почему, собственно, не участвовал? Ему сейчас около сорока, даже чуть больше. Если был иракским солдатом… Иракцев побили в Кувейте, но ведь мог быть у него трофей? Однако как мог разведчик России в качестве иракского солдата да еще в таком юном возрасте оказаться в той заварушке?..

На одном листке Муниф быстро написал биографию, благо она небольшая. Несколько раз Салим заглядывал ему через плечо и указывал пальцем на те слова, которые не мог разобрать. Муниф тоже молча приписывал сверху более четко.

«Я, Муниф ибн Наджи аш-Шараф…» — вывел он дрожащей рукой. Пот струился по вискам. Было ощущение, что он сейчас собирается прыгнуть с вершины Эн-Наби-Шуайб[8] в неизвестность и холод.

Он в произвольной форме написал согласие работать на разведку неведомой ему страны, о которой не знал практически ничего. Только то, что это часть могущественного СССР, который участвовал в создании МГБ Южного Йемена, да и всех видов войск. В гражданской войне в Йемене Советский Союз поддерживал в большей степени Аден, но все же имел дела и с Саной. У Мунифа, как и у многих йеменцев, дома хранится советское оружие еще с тех времен, особенно ценятся автоматы Калашникова. Тем более не требовалось для этого никаких разрешений и лицензий. Власти пытались регулировать владение оружием, но тщетно.

Салим все время поглядывал на часы, явно кого-то ожидая. И наконец они оба услышали, что к дому подъехала машина. Он забрал листки, исписанные небрежной рук'ка[9], сложил их и спрятал в нагрудный карман. Кивнул на дверь. Но вышли они не на улицу, а снова на задний дворик.

Стало светлее, звезды словно приблизились, и заметно похолодало, что заставило ежиться обоих мужчин.

— Быстро договорим, в двух словах, — уже не присаживаясь на скамью, сказал Салим. — Связь может быть только через несколько месяцев, точнее сейчас не скажу. Все зависит от моих успехов… Короче, держи ствол, — он ткнул в руки Мунифу пистолет. — На случай если мои люди поведут себя неадекватно. Не должны, но мне важно, чтобы ты добрался до дома в целости и сохранности. Так и тебе будет спокойнее. Это турецкий девятимиллиметровый СМ9. Предохранитель слева. Семнадцать патронов. Выбросишь его, когда убедишься, что тебе ничего не угрожает. Отсидись на съемной квартире, как я уже говорил, пока не сойдут синяки. Лучше квартиру сменить. Но это как получится. Лишних телодвижений делать не стоит.

— Если я начну воевать с твоими людьми, как они сделают фото моего паспорта?

— Обойдусь, на худой конец, но не рекомендую самому нападать. Толку не будет. Твоя подписка все равно у меня, — он постучал по карману, Муниф услышал характерное шуршание. — Спрячь пистолет как следует. Если эти люди увидят, им не понравится, поверь.

Они молча проследовали через дом и вышли с другой стороны на улицу, где стоял джип с выключенными фарами. Даже когда открылась дверца на заднее сиденье, свет в машине не зажегся — никому не нужны внезапно прилетевшие снаряды.

В салоне остро пахло оружием и потом. Сидели двое — водитель и пассажир рядом с ним. Муниф уселся на заднее сиденье, не зная, как себя вести — не здороваться же, в самом деле. Его тоже не поприветствовали.

Салим, подойдя к машине со стороны водителя, облокотился о кромку опущенного оконного стекла и быстро заговорил на незнакомом Мунифу языке, вроде бы на турецком. Водитель засмеялся, хлопнул по подставленной ладони Салима, и машина тронулась с места.

Измученный Муниф и хотел бы заснуть, но только крепче сжимал рукоять пистолета и таращился в темноту за окном. Ехали, останавливались, пережидали, иногда с кем-то созванивались по спутниковому телефону, переговаривались на том же языке, на каком водитель разговаривал и с Салимом. Муниф подумал, что они не знают арабского и даже вздрогнул, когда водитель ему велел, не оборачиваясь:

— Ляг на пол и лежи тихо, лицом вниз.

Муниф не заставил просить дважды и уткнулся носом в резиновый коврик, ухитрившись так изогнуться в позвоночнике, что коленки при этом уместил в выемку под сиденьем водителя.

Услышал снова турецкую речь, когда машина остановилась и водитель, не выходя из машины, с кем-то заговорил. Обливаясь потом от неудобного положения, духоты и страха, Муниф подумал, что люди Салима решили того обмануть и отправились к границе с Турцией. Однако прикинул, что до границы доехать еще не успели бы, к тому же не стали бы прятать пленника, если приехали к своим. И все же Муниф сдвинул флажок предохранителя на пистолете и замер. Боковым зрением увидел свет фонарика, скользнувший по заднему сиденью, но скрюченного на полике человека не заметили. Машина тронулась с места, набирая скорость.

— Вылезай, — сказал водитель.

Больше прятаться не приходилось. Ехали до рассвета, не останавливаясь. Муниф не спал уже третьи сутки. Вполглаза дремал в машине, но ни мозг, ни тело не отдыхали и не восстанавливались, он испытывал только щекочущее ощущение в голове от раздражающей усталости, словно термиты пробрались в черепную коробку и вгрызались в кости изнутри.

В очередном доме из череды бесконечных перевалочных квартир игиловцев они провели часа три. Первый час водитель лежал на ковре в комнате и храпел, задрав бороду к потолку. В его приоткрытый рот норовила залететь муха, которую лениво отгонял второй игиловец. Муха отлетала к потолку, кружила какое-то время вокруг лопастей вентилятора и снова пикировала к приоткрытому рту спящего. Потом спал второй.

Муниф не сомкнул глаз. Ему дали бутылку воды и велели сесть под окно, что он беспрекословно и сделал. Старался не встречаться глазами ни с тем, ни с другим своим проводником. Знал всегда, что хищникам — лисам или волкам, если встретятся в горах Йемена, — не стоит смотреть в глаза. Эти двое, хоть и двуногие, хищники.

Поехали дальше уже при дневном свете. И вскоре Муниф увидел долины, засаженные оливами и финиковыми пальмами, росшими под Идлибом. Теперь уже после недавних боев в этих рощах слишком много железа, и к тому же взрывоопасного железа. Муниф потер распухшие от ударов подбородок и скулу, подумав, что такие парни не остановятся на достигнутом. Вовсе сожгут эти рощи и разломают то, что пока еще не доломали… Впрочем, Сирия мало его волновала, а уж тем более ее сомнительное будущее. Свое будущее куда интереснее.

Когда въехали в Идлиб, Муниф воспрял духом и указал водителю, куда ехать. Однако до последнего не верилось, что все закончится мирно. Он подозревал, что, зайдя в квартиру, боевики заберут документы и вещи и либо отвезут его обратно вместе с барахлишком, либо прибьют тут же. Зачем им нужен его труп, он не додумал воспаленным от бессонных дней и ночей мозгом. Сознание пробуксовывало и ходило по замкнутому кругу, в котором движителем был инстинкт самосохранения.

Он отдал паспорт одному из боевиков, поднявшемуся с ним в квартиру. Другой остался в машине, и это вселяло надежду на мирный исход. Боевик быстро сфотографировал все страницы паспорта и даже обложку. Бросил небрежно документ на столик у двери и сказал со злостью:

— Скажи спасибо Аббасу. Из-за тебя мы рисковали.

Муниф кивнул машинально. Запер за боевиком хлипкую дверь съемной квартиры и почувствовал, что вот-вот упадет. У него опустилась голова и руки повисли плетьми, словно из него вынули сразу все кости и мышцы. Он стоял так несколько минут, боясь сделать шаг и потерять сознание. Оно ему еще было нужно, чтобы сообразить, стоит ли тут же сбежать или лучше не дергаться, как советовал Салим. Позвонить знакомым Джазима, чтобы подыскали другую квартиру? Или пойти на ближайший базар и там найти того, кто сдаст на несколько дней квартиру или хоть комнату?

Покачиваясь, он таращился в зеркало на свое лицо в кровоподтеках, осунувшееся, со щетиной на щеках, с густым кровоизлиянием вокруг темно-коричневой радужки глаза, с бледностью, проступившей через природный загар. Чуть вьющиеся смоляные волосы были встрепаны, когда он стянул с головы гутру, заметив на ней кровь.

Нет, сейчас идти куда-то немыслимо. Нет сил, нет понимания, куда идти, да еще в таком виде. На базаре он может привлечь излишнее внимание. Его могут снова захватить в плен. У него вид жертвы, подранка, от него исходит сигнал слабости и уязвимости. Даже если существует риск оставаться здесь, в квартире, адрес которой известен недружественным силам, больший риск выйти из дома.

Муниф дошел до кровати в комнате, упал на нее и уснул свинцовым сном. Обрывки событий монотонно и тошнотворно мелькали перед глазами. Спал он почти сутки. Потом помылся, постирал одежду с чувством брезгливости и вдруг ощутил, насколько он голоден, даже голова закружилась.

Выглянув в окно, увидел мальчишек, гонявших мяч во дворе. Некоторые играли босиком, другие ухитрялись это делать в драных вьетнамках. Подозвав одного из них, Муниф попросил его подняться на второй этаж. Дал ему денег и поручил купить хлеба, фиников, блок сигарет и пару бутылок воды.

Чумазый мальчишка, не сильно отличающийся от йеменских парней, сочувственно посмотрел на его избитую физиономию и согласился сбегать в магазин за символическое вознаграждение. Через пятнадцать минут все принес.

Муниф поел совсем немного и еле успел добежать до туалета. Его рвало неудержимо. Он даже испугался, что ему отбили внутренности. Однако, умывшись теплой водой из-под крана, решил, что раз нет сильной боли, то это реакция на переутомление и стресс.

Ему хотелось как можно быстрее вырваться из Сирии, но, если судить по тому, как на него таращился мальчишка, становилось понятно, что лучше переждать хотя бы дней пять. Телевизора в квартире не было. Мобильный у Мунифа отобрали еще в плену. Однако о том телефоне он не жалел — купил его здесь для одноразовой акции, там никакой персональной информации о нем и его связях.

Совершив омовение, Муниф долго молился, обнаружив на стене метку направления Киблы[10]. Ему было за что благодарить Всевышнего. Завершив молитву, Муниф почувствовал себя окончательно очистившимся от плена и омерзения, которое испытывал все это время, в особенности омерзения от собственной слабости и постоянного металлического привкуса крови, возникшего во рту не столько из-за разбитых губ и расшатанных зубов, сколько из-за страха.

Улегшись на кровать, Муниф поставил рядом с собой железную пепельницу, взятую с кухни. Предстоящее ожидание казалось бессмысленным и мучительно долгим. Муниф вынужденно остался наедине со своими мыслями. Никаких отвлекающих факторов — ни телевизора, ни интернета, ни компании, жующей кат[11].

Он закурил, пожалев, что под рукой нет ката, чтобы, набив рот, пожевать его и забыть обо всем, как он это делал, хоть и нечасто, в последние годы. Ощутить чувство эйфории и обезболить нывшее от побоев тело.

Муниф не слишком злоупотреблял катом, а уж тем более не любил жевать его в компании. Закрывшись в своей квартире, купленной благодаря Джазиму и прибылям от плантации ката, полулежа на ковре, он обычно смотрел телевизор, если электричество не отключали, забив за щеку листья наркотика. Хотя жевание ката считалось престижным занятием и все знакомые должны видеть степень твоего благосостояния (делали это, как правило, публично), Муниф ходил на подобные посиделки с катом только по просьбе Джазима в компанию его приближенных.

Кат запрещен и в соседнем с Йеменом Омане, а здесь, в Сирии, тем более. Поэтому сейчас Муниф довольствовался табачной отравой. Выдыхал дым, выглядел сонным и вялым.

Он пялился в потолок съемной квартиры, пытаясь сосчитать мух и думая, что упал еще ниже, чем мог предполагать. Он смирился с тем первым падением, случившимся девять лет назад. Тогда у него фактически не было выбора — или смерть, или безбедная жизнь и предательство, правда, не в таких масштабах, о каких его попросили вчера. Буднично попросили, усталым хриплым голосом из темноты сирийской ночи. И снова безальтернативно, и опять же он один на один с решением своего дальнейшего пути…

Муниф давно чувствовал себя почти стариком. Средний возраст в Йемене восемнадцать-девятнадцать лет. Именно юнцы активно участвовали в «арабской весне», когда американцам, англичанам, израильтянам и некоторым стабильным странам арабского мира удалось взбаламутить население в Тунисе, Сирии, Йемене, Египте… Ставку делали на молодчиков, необразованных, неустроенных в жизни, да и не особо желающих работать. Подобные им всегда готовы на решительные действия, при этом они зачастую искренне верят в свою правоту.

Однако уже тогда Муниф смотрел на все это с позиции взрослого человека, умудренного опытом. Он стоял по другую сторону баррикад, носил офицерские погоны, неплохо разбирался во взаимоотношениях племен и йеменских партий, знал цену подковерной борьбе, невольно оказавшись непосредственным свидетелем многих перипетий во власти. Успел окончить Военное инженерное училище в Сане, оказавшись опасно образованным в стране, где чуть меньше половины населения не умеют читать вовсе. Особенно женщины. Афаф, вдова брата, неграмотная. Только деньги очень ловко считает и благополучно сидит на шее Мунифа. Одно утешение: она в Сааде, в доме родителей Мунифа, а он в Сане, и они не видятся. И тому есть объективные причины.

Он не желал задумываться, зачем и кому возит деньги в Сирию. Его это не касается — так он считал, хотя, конечно, не верил в благотворительность генерала и тех, кто за ним стоит. Такая «работа» уж точно не имеет отношения к безопасности Йемена. Генерал же выполняет, по-видимому, какие-то обязательства, чтобы его продолжали поддерживать не только американцы, но и саудовцы.

После вчерашних событий Муниф вынужденно задумался, почему такие парни, как Салим, внедряются в ИГИЛ и ведут активную работу против вызревающего халифата. В Йемене есть свои такие же игиловцы, только их более раннее издание — алькаидовское, но того же производства, совместного саудо-американского, их спецслужб.

Муниф уже успел понять, что бывший президент Али Абдалла Салех использовал AQAP в своих интересах, да и нынешний президент Хади тоже. Вливание денег с помощью таких курьеров, как Муниф, позволяло руководить очередными терактами или на время прекращать деятельность боевиков, когда правительству и президенту это было нужно, и возобновлять ее снова, чтобы под борьбу с терроризмом получать финансирование от США и саудовцев. А самим Штатам и Саудовской Аравии подпитка террористов позволяла получить внешний повод для вторжения на территорию Йемена для борьбы с теми же самыми террористами, которых они подкармливали.

На деле в стремлении хоть что-то заработать террористами становятся местные жители. Обычные йеменцы хотят прекращения войны, получить рабочие места и достойную оплату труда. А получают пули, страну, набитую оружием, чужаками, отсутствие еды, воды и электричества. Они мешают своим существованием Штатам и саудитам выкачивать нефть, газ, добывать другие полезные ископаемые на их собственной земле.

Первым звоночком грядущей для Йемена катастрофы стала попытка самосожжения очередной жертвы западной пропаганды, экзальтации, умелой работы психологов спецслужб, обрабатывающих молодежь через соцсети. В случае с Йеменом и с его безграмотным населением такая пропаганда велась в том числе и через культурные центры, в мечетях, везде, где только можно.

В начале 2011 года произошло самосожжение таксиста из Адена. Такой же акт предварял события в Тунисе. Это могло бы выглядеть как жест отчаяния — из-за нищеты и тирании несменяемой власти, если бы перед этим не была проведена капитальная психологическая обработка и материальная. Уже подготовленные и накачанные морально-психологически люди вышли на улицы Йемена, как и в Тунисе, Иордании и Алжире, практически одновременно с египетскими волнениями. Все происходило после Нового года немусульманского мира, когда европейская и западная общественность еще шуршит обертками бессмысленных подарков, находится в расслабленном состоянии и не слишком возбуждается по поводу арабских беспорядков. Да и что им эти арабы — народ дикий и никчемный по их представлениям! Кто из правозащитников будет вопить о гуманитарной катастрофе! Даже если кто-то и воспылает желанием, ему закроют рот руками с пальцами, унизанными изумрудными перстнями, какие носят шейхи, и не только. Им мало своей нефти, нужен еще удобный и спокойный проход по Баб-эль-Мандебскому проливу, без пиратов, контроль над всеми территориями, присоединение их к королевству.

Два года Йемен лихорадило. Одна «пятница гордости» сменяла другую «пятницу толерантности», за ними следовала «пятница ухода» — манифестации. По митингующим стреляли снайперы, принадлежность которых приписывали Салеху, а на самом деле наемники, оплачиваемые из тех же источников, из каких снабжали демонстрантов. Снайперы «тирана», трупы невинно убиенных — все это было нацелено на активизацию нового витка противостояния, усиление градуса всеобщего негодования.

Так называемую оппозицию финансировал Катар, и не только. Все соседи норовили подлить масла в огонь. Салех обвинял в организации беспорядков и США, и Израиль, но он уже упустил власть из рук в тот момент. Да и зависело ли что-нибудь от него, или Саддама Хусейна, или Каддафи? Они стали разменными пешками на шахматном поле больших игроков, хотя сами считали себя уж если не игроками, то ферзями, способными на многое в этом мире.

Муниф никогда не стремился в ферзи, он согласен был на роль пешки, ну в самом лучшем случае слона, офицера, которым, собственно, и являлся. Так легче всего удавалось выжить в сложившейся обстановке.

…Мухи на потолке сменили диспозицию, напоминая карту звездного неба. Муниф сонно прикрыл глаза, и тут же под веки заползли бородатые боевики, избивавшие его, стена с лозунгом, под которым могли подписаться почти все арабы, в том числе и хуситы. Затем откуда-то предательски добавилась стираемая им тщательно все эти годы картинка из прошлого: окровавленные камни дороги, носилки, на которых тело брата, его белые судорожно сжатые пальцы, на одном из них платиновый перстень с коричневым агатом с розовыми прожилками…

Вздрогнув, Муниф проснулся, сел, вытирая пот с лица. Давно он не вспоминал тот день, запрятав это воспоминание поглубже. Он подумал, что весьма предусмотрительно не взял с собой в Идлиб перстень, а оставил его на работе. Благо в его распоряжении имеется отдельный кабинет с сейфом в генштабе Йемена.

— Никогда не знаешь, когда тебя захватят в плен, — пробурчал Муниф, подбадривая себя самоиронией.

Он решил поесть. Со второго захода организм принял и кусок хузбы, и финики. Муниф слегка повеселел и подумал, что этот Салим нескоро до него доберется. Сам же сказал, что у него какие-то проблемы. Эти проблемы Муниф и сам наблюдал на расчерченном трассерами черном небе, их олицетворяли «коллеги» иракца, источающие злобу и недоверие.

«Интересно, сколько он за меня заплатил?» — подумал Муниф. Это не было праздным любопытством. Племена Йемена промышляли похищением людей, но чаще речь шла даже не о выкупе. Захватывая высокопоставленных людей или иностранцев, шейхи таким образом стремились манипулировать руководством страны, чтобы получить преференции для своего племени, в своей мухафазе. При этом с пленником обращались как с дорогим гостем. Кормили его, вели с ним беседы и терпеливо ждали, когда выполнят их требования.

За Божье провидение, проявившее себя очередной раз в жизни Мунифа, теперь уже в Сирии, говорила неподготовленность Салима к эвакуации пленника обратно в Идлиб — разведчик импровизировал. Кроме того, он упомянул о проблемах со связью и о том, что контакт с человеком из Центра будет возможен не в ближайшее время. Значит, сам он в шатком положении, но все же отказаться от приплывшего в руки потенциального агента не смог. Профессиональная жадность. «Люди Салима», доставившие Мунифа в Идлиб, — понятие условное. Не толпа же российских разведчиков орудует в стане ИГИЛ. Этим людям просто по пути с Салимом на данном этапе, и он явно до конца не был уверен, что они не кинут его, но все равно рисковал, причем слишком сильно, добывая агента в лице Мунифа.

«Однако он фанатик! — решил Муниф, с кровати пытаясь попасть косточками от финика в пепельницу, переставленную им на подоконник. — Если сам находится на острие (не в отпуск же он приехал в Сирию), а при этом не удержался от вербовки моей персоны».

Теперь предстояло придумать достоверную версию для Джазима о причине незапланированной задержки с возвращением из Идлиба в Йемен. Причем Муниф решил привязать эту причину к категорическому отказу от дальнейших поездок в Сирию, чтобы тем самым выполнить указание Салима. Что бы там ни было дальше, но игнорировать просьбу разведчика он не осмелится.

Чувствовал себя как мышь в мышеловке, раздумывающая, имеет ли смысл съесть сыр напоследок, и питающая надежды, что либо сломается механизм ловушки, либо удастся вырваться, когда мышеловку приоткроют. Но с учетом того, что он не сейчас попал в мышеловку, а давно уже обитает в ней, приноровился к такому положению, когда тебя в любой момент могут прикончить, Муниф обладал определенным опытом жить сдержанно, осмотрительно и не слишком печалился и беспокоился. Как-то все уладится…

Он подумал, что лучше всего подойдет для Джазима туманная история о том, что после встречи с Васимом за ним увязался «хвост», а когда попетлял по городу, пытаясь сбросить преследователя, в одном из районов на окраине его обстреляли.

«Сбежать!» — эта мысль взорвалась в голове фейерверком и так же, как фейерверк, потухла, сползая гаснущими искрами по небосклону сознания.

Куда? Кому он нужен где-то на чужбине? Податься разве в ИГИЛ? Но это противоречило его человеческой сущности. Стать таким же, как эти костоломы? И в конце концов, погибнуть за мизерные деньги, за эфемерную идею? Муниф точно знал, что создание всеобщего халифата, живущего по законам шариата, невозможно. Йемен и так живет по законам шариата, а по сути, делает это формально. Шейхи обходят любые правила, если пожелают. Законы ударяют только по незадачливым и нищим грешникам. А уж для ИГИЛ идея халифата как воплощения справедливости в нынешнем мире — это словно огромный плакат о нравственности и богобоязненности, висящий на публичном доме. К тому же ИГИЛ создано с определенными целями людьми, далекими от веры вообще и Ислама в частности.

Исламское государство лопнет в какой-то момент либо само, либо благодаря чей-то военной мощи, более серьезной, чем могут явить миру войска Сирии. Однако лопнувший этот мыльный пузырь, надутый и собранный из сброда со всего мира, заставит слезиться глаза у многих из-за организованных боевиками разрозненных терактов, из-за расползания недобитков по арабским странам и не только. При желании тех, кто изначально создавал этот проект, его довольно легко реанимировать, когда, казалось бы, все заглохнет, развалится, распадется… Всегда отыщутся желающие острых ощущений, а при тотальной нищете в арабских, африканских и азиатских странах даже за те небольшие деньги — боевые выплаты — найдется довольно большое количество рекрутов (в Йемене около двух долларов в день — это удачный день для рядового йеменца), а еще фанатиков, которым импонирует тот самый плакат на публичном доме про благообразие и безгрешность. Он тешит их религиозное тщеславие. Когда они уже окажутся внутри здания «ИГИЛ» и под ногами будут хрустеть разбитые ампулы из-под наркотиков, одноразовые шприцы и кости менее удачливых предшественников, а вдоль стен обнаружатся истасканные шлюхи, которые услаждают похотливые взгляды, но так далеки от идеалов истового мусульманина, кто-то из новобранцев спохватится, но дверь за спиной уже захлопнется на крепкий засов с железным лязгом.

Не исключался Мунифом и самый худший вариант — прийти с повинной в Управление общественной безопасности Йемена. Мало того что полетят его офицерские погоны, которыми он втайне гордится, но и голова. Понимание презумпции невиновности для шариата — пустой звук. Как он докажет, что дальше разговоров с Салимом дело не пошло? Может, он уже продал военные тайны Йемена? Но страшнее то, что Джазим не простит такой выходки с признанием о попытке его вербовки русским разведчиком. Полковника вряд ли волнует судьба выкормыша Мунифа, а только то, что в ходе расследования и, несомненно, пыток всплывут детали манипуляций Джазима и стоящего за ним генерала — финансовые тонкости и закулисные игры. Пытки прекратятся быстрее, чем можно ожидать, поскольку Джазим предпримет все возможное, чтобы Муниф ничего не рассказал.

Если задержанным боевикам АКАП удавалось довольно легко сбежать из тюрьмы с помощью людей Джазима, работающих надзирателями, то и прикончить незадачливого Мунифа, чтобы не наболтал лишнего, дело пустячное.

Нет, попасть из одной ловушки в другую никак нельзя. Это Муниф понимал слишком ясно, прохаживаясь по тесной комнате съемной квартиры от подоконника до кровати и обратно.

А чтобы прятаться в других странах, надо, во-первых, иметь большие капиталы, а во-вторых, надежные связи в этих самых других странах. Он не знал, насколько недовольны будут его пропажей русские, потерявшие агента, и насколько хорошо они умеют мстить, но в любом случае его станут разыскивать люди Джазима, недоумевая по поводу его пропажи и опасаясь опять-таки, что Муниф со своими знаниями попал в руки, скажем, тех же саудитов или по своей инициативе продался кому бы то ни было, впоследствии способному навредить Джазиму и генералу. Он не жилец при любом варианте.

А если замереть? Плыть по течению легко, по поверхности, притворившись упавшим с дерева листом или веткой. Тогда, может, удастся проскочить даже самые злые пороги с острыми, как бритва, камнями?

Мунифа тревожила мысль: намеренно охотились за ним и за ним ли конкретно, случайна его встреча с Салимом или спланирована опытной рукой? Если намеренно, то он завяз сильнее, чем ему могло показаться на первый взгляд. Тогда его, несомненно, возьмут в оборот, и рассчитывать не приходится, что с гибелью Салима в боевых действиях в Сирии (а такой расклад нельзя исключать) закончится вся эта история, по-настоящему не начавшись. При таком раскладе о существовании Мунифа ибн Наджи аш-Шарафа знают еще люди, которые вывели разведчика Салима на этого самого Мунифа.

Однако многие факторы убеждали его, что Всевышний послал ему избавление от гибели в таком компромиссном варианте. Выжить удастся, но так, что придется начать новую жизнь, тайную, еще более опасную, чем прежняя. Испытания, которые и так с лихвой выпали на его долю в жизни, не иссякли, а только щелкал счетчик.

Муслима — единственного близкого Мунифу человека — убили люди генерала. Бой был в горах, и брата привезли домой на следующий день для похорон. Пришли друзья Муслима, чтобы помочь обмыть тело. Из родственников-мужчин был только Муниф, но он никогда еще не совершал гусль[12]. Когда израненное тело Муслима оголили, прикрыв, как положено, на бедрах тканью, Муниф, увидев его раны, крепкое, но безжизненное молодое тело, закричал так страшно, что Рушди бросился к нему, чтобы вывести. Сам Муниф помнил все это смутно, только из рассказов Рушди.

…Ему было тогда пятнадцать лет, он жил безмятежно со старшим братом, несмотря на то что они остались без родителей давно. Мать умерла при родах вместе с ребенком, новорожденной сестрой. Отец за два года до гибели Муслима скончался от малярии.

Муниф, как и все, ходил в мечеть с братом в джума и очень хорошо запомнил, как в те годы начали в мечетях после салята скандировать: «Смерть Америке! Смерть Израилю!» Зарождалось и крепло движение хуситов, но в то время они еще не обрели это название, по которому их узнали через несколько лет во всем мире.

Тогда они просто пытались сохранить свою самобытность и веру. Шииты-зейдиты — не радикальные исламисты, тем более среди шиитов они и вовсе умеренные (близкие во многом по традициям к суннитам). Живут на северо-западе Йемена и на юге Саудовской Аравии — среди саудовцев их около миллиона. Зейдиты стали объединяться, организовываться под началом хашимитов[13] аль-Хуси.

Брат состоял в охране лидера хуситов — Хусейна Бадр ад-Дина аль-Хуси. Был не просто охранником, а человеком приближенным, как и его друг Рушди. Летом 2004 года аль-Хуси провозгласил себя имамом и обвинил президента Салеха в том, что тот продался американцам и саудитам. Салех в ответ уличил Хусейна в связях с иранскими спецслужбами и с ливанской «Хезболлой».

Муниф в то время не интересовался политикой. Но позднее, повзрослев, уже не сомневался в правоте слов аль-Хуси и был убежден, что в тот период хуситы не имели отношения к иранцам. Салех заигрался со Штатами, а когда возомнил, что достаточно самостоятелен и может повысить голос, его решили сместить и поставить кого-то более сговорчивого и тихого. Но произошло это значительно позже.

А в 2004 году Али Абдалла Салех царил еще полноправно и после открытых обвинений аль-Хуси в его адрес велел арестовать «самопровозглашенного имама». Добровольно сдаваться аль-Хуси не стал бы, да и его последователи отдавать своего лидера не собирались. Они нарастили силы, вооружились в горах, обустроив там базы, и надеялись, что уже способны противостоять правительственным войскам.

Салех направил в мухафазу Сааду танки, артиллерию и авиацию. Горные районы Марран, где располагались базы, откуда родом был аль-Хуси, вздрогнули от бомбежек 19 июня, и бои продолжались до 9 августа. Полиция шарила по горам, разыскивая Хусейна аль-Хуси, группу его охраны и близких ему людей.

10 сентября аль-Хуси ликвидировали. В том бою погиб и Муслим. К счастью для семьи Муслима, его друзья довезли тело домой, в Сааду, и Мунифу удалось похоронить брата как положено.

Он знал, что в убийстве брата участвовала 1-я бронетанковая дивизия, возглавляемая генералом Мохсеном. Рушди рассказал об этом, баюкая свою простреленную в бою руку. Он не считал Мунифа слишком молодым для мести, да и сам жаждал отмщения — подержать, пусть и не лично, Мохсена за горло.

Муниф пребывал в тумане от горя и свирепел от одной только мысли, что убийца брата, как и большинство людей у власти в Йемене, живут на деньги Саудовской Аравии или Штатов, в то время как подавляющее большинство йеменцев нищенствуют. Не везде удавалось даже напиться воды каждый день. Свет в некоторых районах горел около часа в день.

Но самое страшное, что эта изнуряющая, как самый жестокий зной, нищета подготовила благодатную почву для того, чтобы к первым пришедшим в страну захватчикам йеменцы кинулись с распростертыми объятьями, рассчитывая, что при любом другом правлении жить станет лучше, а то, что это иноземцы, имеет ли значение, особенно когда под потолком жалкой лачуги худо-бедно горит лампочка и на плите с газовым баллоном бурлит мясо.

Потихоньку с девяностых годов на территорию Йемена стали проникать ваххабиты из Саудовской Аравии, салафиты еще раньше теснили традиционных для севера Йемена зейдитов. Устраивали свои школы в Сааде и в мухафазе аль-Джауф, и не только, пытаясь навязать йеменцам свою веру, считая ее более чистой, по эталону первых мусульман.

Саудиты, понятное дело, опасались, что рано или поздно чья-нибудь светлая голова вспомнит о зейдитском имамате, существовавшем с шестнадцатого века почти до середины девятнадцатого. А у Саудовской Аравии не только Йемен под боком, где треть населения зейдиты, но и юг собственной страны охвачен той же верой. Пошатнуться могут основы королевства. Да и выход к проливу, Аденскому заливу, заманчивая и давняя мечта.

Не осознавать опасность, исходящую от сильной Саудовской Аравии, поддерживаемой Штатами, могли люди либо недальновидные, либо предатели. Муслим внушал это брату. Муниф часто слышал его разговоры с друзьями, когда они пылко обсуждали предстоящее противостояние с нынешней властью и с саудовцами, пытавшимися нивелировать авторитет зейдитов. Чтобы отстоять свою самобытность, предотвратить проникновение в страну экстремистского, радикального ислама, необходимо было сражаться. Муслим свято верил в мудрость Хусейна аль-Хуси, тем более что семейство аль-Хуси — потомки Пророка.

Чтобы властям не удалось уничтожить всех последователей Хусейна, после его гибели ставших называться хуситами по названию места, откуда происходил род Хусейна, они решились на временное перемирие. Чего это стоило отцу Хусейна — Бадр ад-Дину, который не мог даже похоронить сына как положено на родине в Сааде! До хуситов дошла информация о том, что Хусейна захоронили на территории центральной тюрьмы в столице Йемена во избежание непременного паломничества.

Должен был приехать в Сааду генерал Мохсен в составе делегации, планировавшей заключать договор о перемирии с поверженными хуситами. Парламентеры от власти прибыли, торжествуя после недавней победы. Никто не собирался срывать переговоры. Слишком нуждались сейчас хуситы в передышке, чтобы зализать раны, собраться с силами, подготовить новых бойцов.

Однако Рушди и некоторые другие приближенные погибшего Хусейна мечтали о мести. Если бы они сами посмели напасть на кого-то из делегации, переговоры были бы сорваны, и тогда продолжившиеся жестокие бои смели бы, как горные сели, остатки хуситов в бездну, уничтожив надежду на восстановление былых сил.

Но, как они убеждали Мунифа, совсем иначе воспримется покушение, совершенное лицом в какой-то степени сторонним. Надо только, чтобы это выглядело не как акт политической диверсии, а лишь как личная, кровная месть. При этом нападающим можно в итоге и пожертвовать ради заключения важного перемирия, чего мальчишке, само собой, не объясняли.

Мунифа, бредившего отмщением, избрали такой жертвой.

Это был тихий дворик, где в особняке велись переговоры. К вечеру тут уже не оставалось хуситов, только столичные гости. Камеры, охрана… Но, как видно, Рушди и его люди подкупили охрану. Позади особняка удалось забраться на забор беспрепятственно.

На довольно широкой кромке забора лежало битое стекло, его осколки слабо поблескивали в свете ближайшего фонаря. Эту улицу освещали хорошо, однако деревья, растущие во дворе, своей листвой почти закрывали оранжеватый свет, делали его рассеянным, дробили на пятна, перемещавшиеся по плиткам двора вяло, с малейшим движением ветра в кроне, медитативно, усыпляюще.

Рушди заставил Мунифа перед вылазкой пожевать кат, чтобы устранить страх или хотя бы его анестезировать. Страх никуда не ушел, от него жгло все внутри и немели руки и ступни, зато реакции кат замедлил.

Рушди подогнал к забору машину, чтобы с ее крыши подсадить мальчишку. Не обсуждали даже, что после акции самостоятельно забраться на такой забор изнутри Муниф не сможет. Этот забор с битым стеклом, словно символизирующий осколки пятнадцати лет, прожитых Мунифом, отгородил его от дальнейшей жизни. Рушди передал ему автомат. Стрелять мальчишка умел.

Ему показали фотографию генерала. Когда он увидел врага в лицо, то готов был идти на него хоть с гранатой (кстати, такой план существовал первоначально — дать Мунифу гранату со спиленным замедлителем). Все понимали, что акция одноразовая, для мальчишки одноразовая. Чтобы не захватили в плен и не пытали, лучше уж так.

Однако Рушди накануне, сидя на ковре перед низким столиком с дымившейся в объемной пепельнице сигаретой, забытой им, пока он жевал кат, вдруг посмотрел на потолок, где вращались лопасти вентилятора, и сказал:

— Лучше я дам тебе автомат.

Муниф непонимающе глянул на него. Слабый ветерок то ли от вентилятора, то ли от узкого окна, зарешеченного в глубокой каменной нише, шевелил густые волосы Рушди. Шероховатые бежевые каменные стены, как казалось Мунифу, колыхались словно мираж или раскаленный воздух над горной дорогой — это впечатление возникло от смеси ката и табака. Свою сигарету Муниф держал в руке и видел, как дрожит ее кончик со столбиком седого пепла.

— Все-таки шанс. Аллах знает как там все сложится. Я не возьму на себя ответственность. Все настаивают на том, чтобы снарядить тебя гранатой. Предадим тебя в руки Всевышнего.

Муниф не стал спрашивать, почему так и кто именно из людей, считавшихся друзьями брата, принимал такие решения, кто собрался поквитаться руками мальчишки с врагом, повергшим их в бегство и заставившим принимать сейчас позорное перемирие. Не потому, что он узнал цену их дружбе, а потому, что в голове клубился туман от ката. Как морской прибой то накатывала эйфория, то, когда спадала волна, наступало опустошение, будто на берегу сознания оставались весь человеческий мусор и все самое гнусное, как пластик и разный хлам, набросанный на всех пляжах Йемена.

Раздавленные в блестящие на солнце жестяные блины банки из-под газировки можно было принять за монеты из пиратских сундуков, но эти жестянки ничего не стоили, как и жизнь обитателей глиняных лачуг на побережье. Муниф ездил в прошлом году к дяде, живущему у Аравийского моря. Впервые увидел море и даже купался.

Теперь всю его прежнюю жизнь отсекли острые осколки на заборе, огораживающем двор. Автомат он повесил на шею. От брезентового ремешка «калашникова» пахло чьим-то потом, застарело и уныло. Муниф опасался, что автомат звякнет о камень и его обнаружат и застрелят. Разбираться не станут, кто он и зачем поздно вечером залез на забор.

Оценив высоту со стороны двора, Муниф убедился, что здесь забор кажется еще более высоким, ведь тут не стояла машина, на крышу которой можно спрыгнуть. Он поискал дерево, росшее чуть в стороне. Пришлось по кромке забора пробираться к нему. Встать в полный рост он не решался, его фигура стала бы слишком заметной на фоне слабой подсветки от фонарей с улицы, поэтому он пробирался пригнувшись.

Ему то и дело приходилось хвататься за кромку забора, и он довольно сильно порезал ладонь об осколок стекла. Кровь полилась обильно, и ладонь стала скользкой и липкой одновременно. О шершавый ствол дерева удалось стереть часть крови, но она продолжала течь. Возникла боль, словно бы отдаленная, приглушенная все еще действующим как анестезия катом.

Во дворе было очень тихо, будто и в здании никого нет. Слабый свет проникал из глубины дома, едва достигая окон.

У Мунифа закралось подозрение, что его предали, и здесь, во дворе, тихом и вроде бы мирном, ждет засада. Сейчас его покрошат из автоматов, и главное, не состоится такая желанная месть. Спускаясь с дерева, хватаясь за ветки дрожащими руками, он впервые подумал, что будет после. Он посмотрит на поверженного им врага, а дальше? Окровавленное лицо генерала — это последнее, что он увидит в своей жизни? В лучшем случае, сразу пристрелят как бешеную собаку.

Мелькнула мысль вернуться, спрыгнуть на крышу машины Рушди и бежать куда глаза глядят. Но в этот момент Муниф услышал тихое урчание мотора, шуршание шин. Автомобиль уехал. Видимо, ни Рушди, ни сидящий за рулем Акрам не рассчитывали, что Муниф выживет. Или испугались за свою шкуру, ведь когда поднимется шум, а он неизбежно возникнет, могут схватить и их, сидящих в машине под забором.

По сведениям, полученным Рушди, у Мохсена большая охрана, головорезы, вооруженные до зубов, разве что в форме танкистов, и оружие их не джамбии[14]. Переговорщики от хуситов видели у них автоматы Калашникова и пистолеты Стечкина помимо штатных армейских стволов.

Уже в тот период Йемен был наводнен оружием, самым разнообразным, в большом количестве присутствовало на рынке и на руках советское и российское оружие. У Мунифа дома хранился ТТ, подаренный братом на четырнадцать лет, и, само собой, он хорошо умел им пользоваться, правда, пока что стрелял только по мишеням, когда ездил на базы зейдитов в горы, где подолгу находился Муслим.

Нет, бежать было некуда да и незачем. Что ему, Мунифу, останется? Сражаться в рядах сторонников аль-Хуси? Навряд ли удастся, если учесть, что отец Хусейна аль-Хуси ведет переговоры с убийцами сына. Значит, он сдался, склонил голову, и лишь мальчишка оказался настолько смелым или глупым, чтобы продолжить бой за брата, отомстить убийцам, которым поперек горла встала идея возрождения, идея исконности, самобытности верований собственного народа. Продались они саудитам и Западу с потрохами.

В то время Муниф вряд ли догадывался, что перемирие это маневр перед долгой и затяжной борьбой, противостоянием, которое приведет в том числе и к падению режима Салеха, к краху. В итоге хуситы станут мощной и отчасти стихийной силой, которую возглавит брат погибшего Хусейна — всю полноту власти ему в последующем передаст их отец.

Мальчишка, кипящий яростью, одинокий, загнанный в угол уговорами друзей Муслима, которые подогревали ненависть, используя его как оружие отмщения, крался по темному двору, как кобра, собирающаяся смертельно укусить чуть ли не еще более ядовитого скорпиона, окружившего себя заборами и охраной, имеющего власть, деньги, статус. Чего ему бояться мальчишки?

Муниф замер в тени забора, не выпуская из виду вход в особняк, глиняный, как и большинство домов в Йемене, но более аккуратный, предназначенный для приемов высокопоставленных гостей и делегаций из-за рубежа.

Когда началась война в горах, то и гости из-за рубежа не рвались в Йемен, понимали, что тут становится небезопасно. Слишком много оружия на руках у йеменцев, слишком нищее население, жаждущее заработать любыми путями, готовое заниматься пиратством наравне с головорезами из Сомали или Джибути, похищением людей, торговлей оружием и наркотиками, несравнимыми с довольно безопасным катом.

Пробраться внутрь особняка Муниф не решался, опасаясь, что в узких коридорах, которыми славились дома Йемена, тесных, как лисьи норы, первым, кого он встретит, будет не генерал, а кто-то из его охраны. И на этом вылазка закончится, толком и не начавшись.

Рушди достал схему внутренних помещений особняка и даже пометил крестиком комнату, где предположительно разместился Мохсен. Муниф, стоя в тени стены, высчитал, какое окно принадлежит той самой комнате. Гипотетически можно было взобраться по стене, шероховатой, украшенной множеством кругов и ромбов наподобие лепнины, однако его могли заметить или он сорвался бы, утратив остроту восприятия из-за ката.

Оставалось ждать, когда генерал либо подойдет к окну, либо сам выйдет во двор. Шансов на второй вариант немного, и не потому, что генерал кого-то боится. Перемирие не несло в себе на данный момент никакого подвоха. Единственное, чего Мохсену справедливо стоило опасаться, так это малярийных комаров. В этом месяце как раз разгорелась очередная эпидемия. Было слишком много больных и в Сааде, и в других городах.

Муниф не замечал укусы комаров. Он видел перед собой только черный проем входной двери и собирался безмолвно и недвижимо стоять хоть до утра. Когда-нибудь враг все же появится, к примеру, выйдет встретить представителей хуситов. Все же традиционную вежливость никто не отменял. Он не принимающая сторона, но поскольку в особняке, где ведутся переговоры, генерал и живет, то должен встретить гостей и проводить в дом. Без приглашения, настойчивого, произнесенного порой и дважды, зайти в дом нельзя.

Мунифу уже было наплевать на то, что Рушди строго-настрого предупредил не совершать нападение, когда во дворе окажется кто-то из хуситов. Он может ранить своих, да к тому же не стоит срывать переговоры. Одновременное появление хуситов и нападение… Хотя какие сомнения в том, что мальчишка связан с хуситами? Никаких. Он, конечно, официально не состоит в их организации. Но наверное, лишь неискушенному в политических играх Мунифу не приходило в голову, что переговоры непременно будут сорваны покушением.

Рушди и его друзья хотели провала переговоров, но явно не с целью навредить деятельности хуситов. Стремились к продолжению открытого противостояния, невзирая на то, что на данном этапе они абсолютно обескровлены нехваткой людей и оружия.

Они, в общем, рядовые бойцы, малограмотные, не могли оценить в тот момент дальновидность отца Хусейна аль-Хуси. Как он вообще смог сжать свою ненависть к убийцам сына в пружину и сдерживаться до поры, до времени?

О подкупе Рушди и остальных не могло быть и речи. В этом Муниф не сомневался и спустя годы, зная, что Рушди теперь уже занимает еще более высокое положение в организации, пользуется бешеным авторитетом как человек, присутствовавший при гибели их духовного лидера и хоронивший героев той войны — их помнили и почитали как самых первых мучеников.

Потом уже погибших йеменцев-зейдитов никто не считал. Они становились безымянным хворостом, из которого разгорался костер. Их самих, их семьи он же согревал непродолжительное время за мизерное содержание. Дешевое топливо, полуграмотные, не успевшие ничего понять в жизни, кроме того, что воюют за правое дело и что так дальше не может продолжаться. И это все же правильно, как полагал повзрослевший Муниф, только хуситы не собрали еще достаточных ресурсов, чтобы воевать с армией Йемена на равных, с армией, за спиной которой маячит американский шайтан и трепещут на ветру белоснежные дишдаши саудовцев и их кипельно-белые гутры. Не слишком верил Муниф в победу хуситов. Но в душе все еще гнездилось то чувство захватывающей дух правоты, с каким он тогда, сжимая липкими от крови ладонями автомат, стоял во дворике особняка, где находился его враг. Всё в те мгновения было просто, однозначно, и потому охватывало ликование. Такого чувства, кристально чистого, как горные речки родной мухафазы, он никогда больше не испытывал. Стыдился теперь этого чувства, считая его юношеской глупостью и наивностью и отчасти воздействием ката, и в то же время пытался скрыть от самого себя, что тоскует по себе прежнему.

…Он стоял во дворе, влажный от пота, лицо его поблескивало в полутьме, как и белки глаз. С руки капала кровь на камни под ногами — он этого не замечал, только чувствовал изнуряющую слабость.

Присел, отступив на узкую грядку с сухими комками земли между тонких жилистых стволов цветущих кустов. Лепестки с них сыпались ему за шиворот, не хотелось думать, какая живность сидит в кронах этих кустов. Могли быть и змеи. Но кусты давали хоть какое-то ощущение безопасности. Его не должны заметить в первый же момент, когда кто-нибудь выйдет во двор. Но царила тишина, даже голосов из дома не доносилось, хотя там вряд ли спали. Наверное, ужинали где-то в глубине особняка или в тех комнатах, окна которых выходили на другую сторону.

Из темноты проема человек появился совершенно неожиданно. Тогда, когда Муниф уже перестал ждать и как будто задремал. Ему даже показалось, что он видит сон.

Человек в камуфляже и в расстегнутой на груди куртке выглядел расслабленным и довольным прекрасным вечером. Он закурил и посмотрел на небо.

Муниф всматривался, но никак не мог разглядеть лица. Человек был очень похож на генерала Мохсена. Он докурит и уйдет, поэтому на принятие решения оставалась минута или две, если он еще задержится, чтобы полюбоваться на звезды. Муниф почувствовал, как кровь прилила к лицу. Он сжал деревянный приклад «калашникова». Еще отцовский автомат, оставшийся со времен объединения Северного и Южного Йемена и войны 1994 года с южанами. Отца тогда сильно ранило, но могло и убить, если бы не приклад этого автомата, принявший на себя часть осколков, летевших в лицо. От приклада откололась большая щепка, примотанная теперь изолентой. Затем автоматом какое-то время пользовался отцовский брат, пока отец с раздробленной челюстью лежал в больнице — шрамы у него на подбородке остались на всю жизнь. Муслим в нынешнюю войну дал автомат кому-то из своих приятелей, но Рушди вернул оружие, когда наметилась акция по ликвидации генерала.

Сомневался Муниф еще несколько секунд, вглядываясь в фигуру незнакомца, затем выпрыгнул из своего укрытия, решив, что генерал должен увидеть последним в своей жизни полные ненависти глаза мстителя.

Мальчишка выстрелил, но автоматная очередь ушла вверх, к звездам, которыми любовался генерал. Пули с сухим цоканьем прошлись по стене особняка так, что пыль от расколовшейся глиняной лепнины полетела во все стороны.

От сильной отдачи автомат вырвало из рук, правая ладонь оказалась слишком скользкой от крови, а левая и так еле придерживала автомат. Ослабевшего от страха и потери крови мальчишку кинуло назад. Однако он устоял и собирался было дать еще одну очередь, в любую секунду ожидая ответных выстрелов либо со стороны генерала, либо от выбегавшей во двор охраны. Но человек, стоявший в нескольких шагах от него, поднял вдруг руку, и все замерли как на стоп-кадре, показалось, что воздух во дворе, уже по-ночному прохладный, сгустился и стал концентрированным от запахов пороха, крови и цветущего кустарника за спиной Мунифа.

Мальчишка попытался снова нажать на спусковой крючок, но вдруг что-то обрушилось на него сзади, на затылок и плечи. Он не успел почувствовать боль, только скользнуло по краю сознания сожаление, что все слишком быстро закончилось. Это кто-то ловкий подкрался все же с тыла, едва Муниф покинул надежную и глубокую тень под кустами.

Очнулся он будто бы сразу, на самом деле за окном уже начался рассвет, не принесший ни облегчения, ни надежды. Он лежал на каменном полу, наверное, в подвале особняка и видел слабый свет над собой, который источало узкое полуподвальное окно, забранное решеткой. Двое в военной форме, увидев, что он открыл глаза, ни о чем не спрашивая, стали его бить ногами, поскольку он лежал прямо перед ними. Сразу хрустнуло ребро под тяжелым армейским ботинком, лицо и без того было залито кровью, как видно, после того, как его сзади ударили по голове еще во дворе. Били недолго, иначе бы все закончилось слишком быстро. Его не собирались убивать, просто хотели проучить. Но проучить довольно жестко, явно по приказу, а не по собственной инициативе. Если бы по собственной, убили бы — это желание читалось в их глазах.

Причем убили бы еще ночью, во дворе. Никто не стал бы разбираться, кто он и откуда. Прикопали бы здесь же, под забором, в корнях тех душистых кустов. Правительственным войскам тоже нужно было перемирие, а дохлый мальчишка посреди двора переговорщиков, тем более из местных, — это провокация и срыв переговоров. Они первые этого не допустят, скроют преступление, и дело с концом. Его и сейчас убить не поздно.

Муниф, сглатывая кровь, понимал зыбкость своего положения и чувствовал себя мертвецом. Собственно, он мысленно уже умер, когда Рушди ему дал в руки автомат, тот самый, которым он играл в детстве, который воспринимал уж если не как игрушку, то как нечто обыденное, как отцовскую саджаду[15], как семейный Коран в бархатном мешочке, как кусочки ладана, красноватые и лимонные, хранившиеся в черной шкатулке, оставшиеся с рождения Мунифа и Муслима, — остатки былой роскоши. Последние годы покупали более дешевую мирру, по запаху она отличалась не столь существенно. И эта «игрушка» стала смертью, когда обрела убийственную начинку в виде магазина с патронами.

Муниф едва различал перед собой ботинки военных. Кровь склеила ресницы. Но ему и не хотелось открывать глаза. Вдруг он услышал голос — низкий, бархатистый, вкрадчивый:

— Я же просил не калечить! Позови Захаба с его прикладом.

Прозвучало это устрашающе.

Но Захабом оказался врач. Правда, довольно зловещий, с чемоданчиком, из которого с брезгливым выражением очень смуглого лица он достал марлю и какие-то бумажные свертки. В одном из них оказались стерильные иглы, в других вата и бинты. Доктор велел Мунифу сесть, и, когда тот не смог из-за боли в ребрах, Захаб сказал кому-то за своей спиной:

— Его бы надо обезболить. Может развиться болевой шок.

— Так обезболь! — повысил голос главный.

Муниф наконец разглядел говорившего — тот самый человек, что стоял во дворе. Только теперь при слабом свете стало ясно, что этот тип совсем не похож на генерала, гораздо моложе, мукадам от силы, а не генерал, хотя виски седые.

Глаза колючие, умные, он и не пытался маскироваться под доброго дядюшку. Циничный военный человек, который продумывает каждый свой шаг. Если он пока и оставил Мунифа в живых, то это напоминало эксперимент, опыт, когда, скажем, тебя в пустыне укусила какая-то тварь, хорошо бы ее поймать и принести врачу, чтобы понять, каким ядом ты отравлен.

В данном случае неизвестный подполковник хотел разобраться, что за гаденыш вылез в ночи из кустов, кого винить в покушении, кто из охраны прошляпил и как можно использовать мальчишку в идущих переговорах, ведь подполковник не мог не понимать, что самостоятельно пятнадцатилетний парень в охраняемый особняк пробраться не смог бы — задействованы нешуточные силы со стороны новоявленных хуситов.

Муниф ошибался в одном — подполковник уже знал, кто лежит перед ним на бетонном полу, кто он, этот окровавленный мальчишка со слипшимися густыми вьющимися волосами, со взрослым лицом, искореженным гримасой не боли, а предчувствия скорой смерти. Подполковник много видел погибших на поле боя, и чаще всего их лица коверкала похожая гримаса. Посмертная маска. Оскал белых зубов на лице, перепачканном землей и кровью, уже застывшей коркой.

— Захаб, откуда столько крови? Он ранен, что ли?

— Не думаю, — доктор склонился над Мунифом и обнаружил продолжавшую кровить рану на ладони. — Тебя спасла эта рана, сейиди[16], — заметил Захаб. — Он не смог бы нормально стрелять при таком ранении.

— Порезался о стекло, когда лез через забор, — вмешался один из охранников. Он тут же заткнулся, так как подполковник взглянул на него настолько свирепо, что любой бы понял — судьба и карьера его решены.

— Приведи его потом ко мне, когда обработаешь рану и он сможет говорить, а не стонать.

Захаб разложил свой инструмент прямо на полу рядом с Мунифом. Достал иглу, вдел в нее нить, которую вынул из одноразового пакетика. Обещанное обезболивание он делать не стал. Муниф, оглохший от собственного крика, пока ему зашивали рассеченную ладонь, а затем и бровь, подумал, что это было все же негласное распоряжение подполковника — так с ним обойтись. Чтобы понял, прочувствовал всеми фибрами, что стоит на грани и не в его положении быть несговорчивым.

Завершив свои манипуляции, Захаб оттер лицо мальчишки салфетками, остро пахнущими больницей и спиртом. Муниф сейчас, как никогда, чувствовал себя в руках Всевышнего и то, что, наверное, пока не пришел его срок.

— Тебя предали, Муниф. Генерал, за чьей жизнью ты пришел, уехал за два часа до того, как ты перелез забор, — сказал ему подполковник, когда Мунифа к нему привели.

Мальчишка не поверил. И у него были основания так думать… В комнате, где на ковре сидел подполковник, на низком столе перед ним стояло блюдо с ароматной козлятиной и рисом. Пошатывающегося пленника усадили напротив, даже подложили под спину подушку, но не из жалости, а чтобы он не завалился на спину. Захаб все-таки вколол ему обезболивающее, и Муниф слышал слова подполковника как сквозь вату.

Не поверил он словам офицера, потому что, если все так, как он говорит, не вышел бы он под пули мальчишки, не мог ведь знать, что парень порезался и залитая кровью рука соскользнет с приклада в самый неподходящий момент.

«Стал бы так рисковать этот прожженный шакал, лис», — вяло подумал Муниф, которого даже не удивило, что подполковник знает его имя. В этом он не усмотрел никакого предательства. Если оно и произошло, то позже — пока Муниф валялся в беспамятстве, подполковник задействовал контрразведку, и та подняла на ноги всех своих осведомителей в Сааде, и кто-то раскололся-проговорился, что брат Муслима собрался совершить акт мести за гибель брата. Многие в городе подозревали, что такое может произойти.

— Брата не вернуть, — вздохнул подполковник, — сочувствую твоему горю, — он закурил и протянул пачку сигарет Мунифу. Тот не отказался и, сжав разбитыми губами мундштук сигареты, затянулся, когда собеседник помог ему прикурить, поднеся зажигалку. От едкого дыма защипало в глазах, терпкий вкус табака взбодрил и немного прояснил мысли, правда, при этом слегка закружилась голова.

— Ты же понимаешь, что не лично генерал Мохсен убил твоего брата. Да, не буду скрывать, без его приказа ничего не могло произойти, но война есть война.

— Не мы пришли на вашу землю, — распухшими губами Муниф еле шевелил, но не терял присутствия духа, понимая, что смерть ходит рядом, может, именно она так притягательно пахнет козлятиной, дорогими сигаретами и пряным одеколоном мягко стелющего подполковника, плетущего сеть с ему одному ведомым узором.

Что он хочет получить от мальчишки, о котором знает уже все: сирота, не из семьи высокопоставленных родителей, хотя его брат и добился довольно высокого положения, приблизившись к объявившему себя имамом Хусейну аль-Хуси? Но брат мертв, и его статус обнулился, по наследству он не переходит. На мальчишке к тому же теперь висит и забота о вдове брата и его трех детях. Их всех ждет нищета.

— Допустим, я тебя отпущу. Что будет? Как ты думаешь? Даже если тебе удастся объяснить тем, кто тебя послал, каким чудом ты уцелел, хоть и не выполнил свою священную миссию, тебе придется подумать о том, как выживать и кормить семью брата, теперь ты старший мужчина в семье. У тебя нет профессии, нет никаких перспектив… — подполковник задумчиво бросил в рот кусок козлятины и пожевал. Опомнившись, предложил взять мясо «гостю», даже оторвал кусок лепешки и протянул ему, чтобы тот мог ею подхватить еду с блюда.

Муниф покачал головой. Если бы и не болели губы и прикушенный язык, у него все равно кусок в горло бы не полез в доме врага и в предчувствии скорого конца.

— Я не злодей, как и сейид Мохсен. Мы такие же йеменцы, как и все вы тут.

— «Вы — силы высокомерия», — повторил Муниф лозунг, вбитый ему в голову. — Мы защищаем нашу исламскую умму, вам, продавшимся американцам и саудитам, нас не понять.

Подполковник даже не улыбнулся.

— Может, ты и прав. И мне даже импонирует твой патриотизм и в некоторой степени фанатизм. Будь побольше таких солдат на нашей стороне, мы бы победили вас гораздо быстрее, чем вышло на деле. Но я продолжу о твоем будущем… Полагаю, что нынешнее перемирие не продлится долго. Я не идеалист. Временная передышка, возможно, приведет Салеха к фатальному исходу. Я воевал с вашими людьми и видел их глаза, глаза раненых, когда они умирали, — такие не сдаются. Вам нечего терять. Нищета не способствует возникновению иллюзий, вам некуда отступать и глубже вы не упадете. В такой ситуации люди более религиозны и дерутся отчаянно. Нам есть что терять, и это, как ни странно, расслабляет, расхолаживает, мы чаще посылаем воевать за нас других, а сами ожидаем побед, наблюдая за процессом со стороны. Это я к чему?.. — он потер седой висок. — К тому, что, если тебя не прикончат свои за предательство, когда решат, что ты спасовал или тебя здесь перекупили, возможно, завербовали, ты пойдешь воевать. Тебе помогут, ты наверняка будешь кем-то большим, чем рядовой боец, один из последователей аль-Хуси, но и высот брата навряд ли достигнешь. Кто возглавит хуситов, пока сказать сложно, вряд ли сам старик, — он имел в виду отца Хусейна, — кто-то из братьев. Они бросятся активно искать помощи на стороне, что и делают уже сейчас — в частности, побегут в Иран, даже, возможно, поступятся своей самобытностью, о которой ты тут мне загибал. Станут шиитами джаафаритского толка.

— Мы боремся с присутствием ваххабитов и не поменяем наших убеждений.

Подполковник поглядел на него с удивлением и удовольствием:

— Ты не глуп, и это обнадеживает. Есть шанс, что у тебя в жизни все сложится. Жаль, что ты оказался не на той стороне. Но я тебе скажу, что нет никакой другой стороны, кроме той, когда ты сможешь служить своему народу. Не бегая бессмысленно по горам с автоматом. Там тебя твоя пуля найдет быстрее, чем кажется, поверь старому вояке. Тебе надо получать образование, становиться взрослым мужчиной, достойным йеменцем, офицером. Не стоит умирать юным, пусть это и сулит тебе посмертную славу героя-мученика.

Муниф молчал обескураженный такими словами человека с другой планеты — вражеской, неверной, непримиримо злой и непредсказуемой.

В этот момент у него в ушах звучал только шум мотора уезжавшей в ночь машины Рушди.

— Перед тобой виноваты и я, и генерал. Ты осиротел по нашей, пусть и косвенной вине. Лично я готов содержать твою семью, пока ты будешь учиться. Для тебя сделаем льготное место в инженерном училище с полным содержанием и стипендией. Я готов взять тебя в собственный дом, ты мне будешь как сын.

— Напрасны твои старания, — ядовито усмехнулся Муниф. — Если будет так, как ты тут расписываешь, то я не стану, не смогу общаться со своими. А значит, не смогу шпионить для тебя, как ты того хочешь.

— Ты не глуп, — повторил он. — Но зря отказываешь мне в уме. Я прекрасно понимаю, что обратный путь тебе будет отрезан. Я сам беру на себя большое обременение, ведь ты из другого племени. И все же. Есть вещи, стоящие над нашими бренными условностями. Я мусульманин и прекрасно знаю, что такое милость Всевышнего и благодать. Не обещаю тебе райской жизни, я буду строг с тобой и даже суров, как со своими сыновьями. Твой ум надо направить на созидание, а не на разрушение.

— И все-таки зачем я тебе? — устало спросил Муниф.

— Ешь, потом тебя проводят к воротам, — отмахнулся подполковник, легко поднялся и вышел, оставив Мунифа сидеть в одиночестве и полнейшем смятении.

Муниф понимал, что такие, как этот офицер, ничего просто так не делают и благодать Всевышнего покупают со скидкой, за все торгуются и имеют не один счет в банках Эр-Рияда и США. И сейчас подполковник собирался сделать своего рода вклад, положить деньги на депозит, чтобы иметь под рукой парня из вражеского стана, им всегда можно воспользоваться хотя бы для ведения переговоров в дальнейшем. Подполковник не надеялся на мирный исход зейдитского вопроса. Он довольно ясно дал понять, что высоко ценит не только военные качества зейдитов, но и перспективы договоренностей хуситов с Ираном.

Есть Муниф не стал и, с трудом поднявшись, побрел к двери, держась за стену, оставляя на ней кровавые следы. Кровь все еще сочилась из раны на руке, пропитав повязку. Захаб зашил рану грубо, несколькими швами то ли от злости, то ли неумело. Это уже потом, спустя годы, увидев грубый шрам на руке Мунифа, знакомый хирург, узнав историю с ранением, сказал, что Захаб спас ему жизнь и знал толк в полевой хирургии. Если бы зашил слишком аккуратно и плотно, учитывая, что рана была грязная, Муниф мог лишиться руки от сепсиса, а если бы не стал зашивать вовсе, то парень истек бы кровью — доктор выбрал золотую середину.

Но в тот момент рана на ладони все еще кровила и причиняла сильную боль, как и ребра. Муниф спустился по узкой лестнице. Он запомнил дорогу, когда его вели к подполковнику наверх.

Беспрепятственно вышел во двор и добрел до металлических ворот, обойдя по дороге черный джип представителей правительственных переговорщиков. Они даже машину Мохсена оставили во дворе, чтобы хуситы не заподозрили подвоха и того, что птичка уже упорхнула из подготовленной ловушки.

Калитка на воротах была приоткрыта. Никого рядом, Муниф до последнего момента ожидал получить пулю в спину, до тех пор, пока не перешагнул порог калитки и не оказался на залитой солнцем улице.

Солнце его ослепило после всех ночных перипетий. Он остановился, привыкая к свету, и вдруг заметил знакомую машину. Ее капот выглядывал из-за поворота дороги. Они ждали. Неужели на что-то надеялись?

Но вот он вышел, машина с места не тронулась, хотя его оттуда прекрасно было видно. Может, не верили своим глазам? Но скорее всего, опасались, что это ловушка. Мальчишку выпустили, чтобы подманить их и уничтожить или проследить за ним, если никто не придет его встречать. Хотя зачем следить, если известно, кто он и где живет.

Муниф, щурясь на солнце и покачиваясь от слабости, глядел на машину, на белую от солнца улицу и начинал понимать все коварство подполковника. В самом деле, как объяснить, что жестокий враг отпустил мальчишку, пытавшегося убить генерала? А без преувеличения враг в лице йеменской армии был так же жесток, как и сами хуситы, — народ-то один, нравы и манера ведения боя одинаковые, порой на грани садизма. Оттачивались методики умерщвления давно — многие века противоборства между племенами.

Акт доброй воли в преддверии заключения перемирия?

Муниф подумал, что вряд ли кто-то из друзей брата станет разбираться в причинах, отчего несостоявшегося убийцу выпустили, пусть и избитого. Ответ напрашивается сам собой — он предатель. Не поверят, что его пожалели. Он наверняка пообещал шпионить. Никто не питал иллюзий по поводу его возраста. В Йемене пятнадцатилетний человек — вполне взрослый. И такой же опасный. Умеет воевать, стрелять и легко сообщит врагу о планах хуситов, будучи внутри их системы, ведь явно в ближайшее время его привлекут ко всеобщей борьбе и постараются найти ему наиболее значимое место, как брату героя, а потому и информацией он будет обладать довольно обширной.

Муниф и сам бы приговорил такого, как он, человека, побывавшего в плену и выпущенного без существенных на то оснований.

Повернулся и побрел обратно. Перешагнул порог калитки и увидел стоящего в дверях особняка подполковника. Тот курил и наблюдал за всеми душевными муками мальчишки без улыбки на бронзовом лице. Он вообще редко шутил, как убедился спустя годы Муниф.

— Меня зовут Джазим, — сказал он довольно громко, так как Муниф все еще стоял около ворот, не в силах сделать несколько шагов и пытаясь смириться с новой реальностью, в которой ему придется теперь жить.

— Вечером уезжаем, — сообщил Джазим, обращаясь к высокому офицеру с погонами капитана. — Мальчишку накормить и переодеть. Он поедет в машине генерала. Я уже обговорил с ним, так надежнее, скорее всего, его попытаются отбить. — Он повернулся к Мунифу и улыбнулся. — Я бы сказал, отбить, чтобы убить.

Муниф промолчал. Он в тот момент был слишком ошарашен происходящим. Будь он послабее физически, наверное, лежал бы уже в беспамятстве. Однако и потом больше отмалчивался. Не в том положении, чтобы болтать лишнее, поэтому сдерживался.

Капитан повел Мунифа в дом. Ему явно не нравилась затея с мальчишкой, но перечить Джазиму он не решался. Даже поддержал Мунифа за локоть, пока тот форсировал ступени, кривясь от боли. В ванной помог ему умыться, поливая из медного кувшина, поскольку воды в городе снова не было. Для Мунифа принесли комплект новенькой камуфлированной формы, и он наконец смог снять перепачканные кровью и землей джинсы и рубашку, порванную в нескольких местах. Камуфляж был ему велик, пришлось закатать рукава, а штаны подвернуть, отчего Муниф выглядел еще более худым и жалким.

Он с трудом поел, когда ему дали то же самое блюдо с козлятиной, съел только немного риса, пропитанного мясным соусом. И больно, и в глотку ничего не лезло. Затем его оставили в покое до вечера. Он прилег на ковер рядом с низким столиком и уснул. В лежачем положении боль в ребрах не так донимала. Уснул мертвецки. Его с трудом добудились вечером. В доме пахло миррой, которой обычно отпугивали комаров.

— Тебя ждут, — недовольно пробормотал капитан. — Живее!

Во дворе при неярком освещении, проникавшем сквозь крону дерева, стоял около джипа и курил генерал Мохсен. Он улыбнулся, его рот показался щербатым из-за редко стоящих зубов. Стекла очков поблескивали в слабом свете.

— Мой несостоявшийся убийца? А форма ему идет.

Муниф замер, чувствуя, что неудержимо краснеет. Он осознавал свою беспомощность и одновременно хотел бы кинуться к генералу, вцепиться ему в горло, но все же сдержал порыв. Его наверняка убьют, на этот раз церемониться не станут.

— Бисмилляхи Рахмани Рахим[17], — сказал генерал, садясь в машину и уж больше не обращая внимания на Мунифа.

— Охрана уже у ворот, две машины, сейиди, — сообщил Джазим. Он откинул спинку сиденья и показал Мунифу на третий ряд сидений, находившихся почти в багажнике. — Как вы и просили, третью я отпустил. Они уже уехали в Сану, хотя, по-моему, это неосмотрительно.

— По-моему, это не твое дело. А твоя забота журналисты. Ты уже зарядил Нафиза? Надо подгадать эту статью под окончательное заключение перемирия. Но, пожалуй, не стоит упоминать тебя. Можно написать: один из офицеров генерала Мохсена. Пусть это выглядит не как единичный случай. Этот парень был довольно известным в их среде человеком. Фигура заметная, будет резонанс. Что ты морщишься? Ну говори же!

— Звучит вроде заманчиво. Однако северные племена могут воспринять это как оскорбление. Что, среди них не нашлось бы людей, способных помочь семье героя, поддержать, устроить судьбу мальчишки?..

Муниф уже понял, что речь идет о нем. Что же, все встало на свои места — статья в газете нужна генералу. И Муниф подвернулся как нельзя кстати, чтобы продемонстрировать человеческий облик не только самого генерала, но и его офицеров, взявших на себя заботу о брате убитого героя хуситов, одного из…

— И тем не менее. У них хватает сирот, которые требуют внимания и заботы, — генерал усмехнулся, и хоть Муниф не видел его лица, он услышал это по голосу. — Хорошо бы сделать фотографию.

— А синяки? — напомнил Джазим.

— Ну что мне тебя учить?

Через двадцать минут из джипа, пропахшего духами генерала с сандалово-табачными оттенками, пассажиры пересели в вертолет, летевший до Саны. У Мунифа дух захватило от стремительной смены событий — от похорон брата, ползанья по ограде, усеянной стеклом, под покровом ночи, от побоев и надежды остаться в живых, к шикарному салону джипа, пропитанному дорогими духами генерала, и головокружительному полету. Ему не доводилось летать раньше, хотя на машине он ездил в отличие от многих сверстников. Муслим возил его в горы.

В Сане, в доме Джазима, Мунифа снова переодели, на этот раз в джинсы и рубашку одного из сыновей подполковника, затем приехавший гример замазал на лице мальчишки следы побоев и передал Мунифа в распоряжение фотографа из «Ат-Тауры».

На следующий день его фотография, бледного и встрепанного, вышла не только в этой газете, но и в ряде других центральных изданий. Было написано, что один из доблестных офицеров генерала Мохсена приютил парня и взял на себя содержание всей его семьи. «Юный Муниф будет ходить в школу в столице, а затем ему обеспечат место в военном училище. Страна и правительство не бросают своих граждан, попавших в беду».

«Гражданин, попавший в беду», остался в доме Джазима. Его поселили в комнате с младшим сыном подполковника Раджи и отправили в школу доучиваться. Все как было написано в статье в газете. И дело было не в том, что кто-то мог заинтересоваться судьбой мальчишки из Саады, просто Джазим оказался добропорядочным мусульманином. Он исправно отправлял деньги вдове Муслима, к ней ездили его подчиненные, отвозили вещи и продукты помимо денежного содержания. Она жила безбедно. К Мунифу относился как к дальнему родственнику из деревни, не сыну, но племяннику. Его хорошо одевали, лечили, хотя болел он редко, если не считать периодических рецидивов малярии.

Джазим избил его только дважды. Один раз за прогулы школы Мунифу досталось палкой, которой Джазим нередко пользовал своих сыновей-разгильдяев, а второй раз, поскольку палки поблизости не оказалось, Мунифа отлупили ремнем.

Джазим сделал это в своем служебном кабинете, уже получив к тому времени погоны полковника. Он решал вопрос о поступлении Мунифа в училище, собирал документы на парня. Муниф принес ему на службу свои фотографии и анкету и осмелился вякнуть, что желал бы стать доктором. Джазим вспыхнул мгновенно, хладнокровия ему хватило лишь на то, чтобы запереть дверь. При этом он сказал: «Попробуй только пикни!» Муниф не понял, к чему относились эти слова. То ли к тому, что ему больше не стоит заикаться по поводу профессии врача, то ли к тому, что во время воспитательной экзекуции не следует вопить и привлекать внимание — все-таки общественное место. На всякий случай он не стал подавать голос ни в процессе порки, ни затем — вопрос выбора профессии больше не поднимал. Памятуя о жестокости своего приемного отца, он учился в училище блестяще, даже не делая попыток загулять или вырваться из-под опеки. Ему некуда было идти. Все эти годы он даже не думал съездить в Сааду, чтобы навестить племянников.

Джазим, после того как Муниф окончил училище, попытался было его женить на дочке нужного ему человека, однако молодой лейтенант воспротивился категорически и быть бы ему битым в третий раз, но, как видно, отказался и сам «нужный человек», узнав о происхождении Мунифа.

И все-таки Муниф привязался к Джазиму болезненной привязанностью, оказавшейся сродни «стокгольмскому синдрому». Он, конечно, не был в заложниках у Джазима, мог в любой момент уехать, и ему даже дали бы денег на дорогу… Впрочем, он и не пытался. Кстати, дома от брата и от отца, когда тот еще был жив, Муниф гораздо чаще получал по шее. Тогда он был озорным, еще мог позволить себе быть ребенком.

Прирученный Муниф теперь выполнял любые поручения Джазима, не пытаясь спорить и вникать в детали. Полковник купил ему отдельную квартиру, однокомнатную, крохотную, неподалеку от штаба, где служил Муниф, но все же это было свое жилье, хотя и в нем он не чувствовал себя полностью свободным.

Участвовал во всех семейных сборах. Полюбил по-настоящему сестер и братьев, дома часто называл полковника абб[18] Джазим, не позволяя себя этого на службе.

Из Саады его никто не пытался разыскивать. Там через несколько месяцев, весной 2005 года, в горах началось восстание.

Собственно, никто не сомневался, что на этом конфликт не завершится. Смерти погибших требовали отмщения. Древние обычаи никто не отменял. Поэтому отец Хусейна аль-Хуси уехал из Саны в свои вотчины на север и возглавил восстание.

Мотивировка, как водится, нашлась — Салех не соблюдает условия договоренностей перемирия. Разгоралась партизанская война. К хуситам присоединялось все больше северян, уже не столько возмущенных отношением к ним как к зейдитам, не столько тем, что вмешивались в дела страны саудовцы, — рядовых малограмотных бойцов это не слишком волновало, не разбирались они в подобных тонкостях. Зато знали, что у них пуст карман, а их семьи живут в такой нищете, что дальше за чертой уже смерть. Теперь они, воюя, хотя бы вместо двух долларов в день получали десять, рискуя ежедневно своей жизнью.

В газетах Саны их выставляли мятежниками, террористами, сравнивали с боевиками «Аль-Каиды», закрывая глаза на то, что они такие же йеменцы, которые живут и в Сане, и в Адене, и в других городах.

Страну начало штормить, всплыли и застарелые обиды, оставшиеся с войны между севером и югом. Впрыскивались, как стрихнин, и новые силы, парализующие власти.

К тому времени Муниф, не столь подверженный пропаганде, газетной и телевизионной, имеющий определенный иммунитет, все же стал задумываться, кому и зачем нужно было раскачивать эту лодку, пусть местами латаную, но еще вполне надежную, какой был Йемен. По всему выходило, что такие действия могли предприниматься только извне, чтобы с помощью созданного хаоса успеть выхватить из-под рук йеменцев, то философски жующих кат, то с налитыми кровью глазами идущими брат на брата, нефть и газ и манипулировать, дирижировать какофонией противостоящих племен и партий.

Единственное, что утешало во всей этой сумятице — Джазим сделал так, что Мунифа не посылали воевать со своими. Он отсиживался в штабе на канцелярской работе и в качестве порученца.

Свержение Салеха было лишь символом. Словно свержение хоть какой власти, хоть когда-нибудь сулило кому-то процветание сразу же после победы над «тираном». После подобного свержения на самом деле все только начинается, и это «все» — голод, гражданская война, сумятица, без надежды, вернее, без особой надежды, что придет некто сильный, способный навести порядок, имеющий подробный и надежный план, а главное, тот, кто знает обстановку в стране, сам вышел из недр этой страны и уж если не голодал со всеми, не делил последнюю лепешку, то воевал плечом к плечу со своим народом, от души помогал нуждающимся, вникал в разные судьбы, порой слишком горестные и требующие срочной помощи. Сложность выбора такого человека заключалась еще и в том, что он непременно будет представителем одного из многочисленных племен Йемена, приверженцем одного из течений ислама, а стало быть, не сможет быть угоден и приятен всем сразу. Поэтому ситуация непременно только усугубится.

В глубине души Муниф, конечно же, ратовал за своих, за северян, за хуситов, за шиитов-зейдитов, но с обидой на них же понимал, что ему не быть с ними ни при каких раскладах. Очень вероятно, что его вынудят все-таки воевать против своих, когда пружина гражданского противостояния сожмется до предела. А она сжималась с каждым днем все туже. И тревожнее становилось.

Генерал чутко замечал малейшие изменения, политические и на полях боевых действий, вспыхивающих то в одной части страны, то в другой, и ожидал занять место пошатнувшегося Салеха. К тому же они сводные братья, определенная преемственность прослеживается. Ему обещали, что он займет место Салеха, после того как президент уйдет.

Но Салех видел своим преемником собственного сына — Ахмеда. Потому генерал и пошел против него, перейдя на сторону оппозиции в марте 2011 года.

К тому времени, как достоверно знал Муниф, генерал очень активно участвовал в торговле оружием, причем, посылая своих военных на борьбу с хуситами, продавал им же, хуситам, оружие, тесно взаимодействуя с братом мэра Саады — таким же пройдохой и торговцем оружием.

Когда Муниф в начале 2011 года стал участником подавления антиправительственных выступлений, он все больше задумывался о том, что Салех не так уж плох для страны. Муниф к тому времени мог способен полноценно анализировать ситуацию, опираясь на полученные в училище знания, слушая разговоры в курилке и в доме Джазима, в его компании высших офицеров Йемена. Он понимал, что в стране зарождался робкий экономический рост при Салехе.

Но тут налетел шквалистый ветер «арабской весны», уже прошедшейся кровавым колесом по другим арабским странам. И в каждой из этих стран западные дирижеры давили на одни и те же болевые точки, чтобы взбунтовать людей: вы нищие, из-за ваших тиранов-правителей ваши дети будут влачить такое же жалкое существование, они не могут получать полноценное образование, поскольку коррупция и семейственность во власти. И это во многом было правдой, вот только свержение действующих президентов, как единственный выход из застоя и нищеты, открывало ворота, за которыми бушевал Огонь, о котором упомянуто в Коране. На смену обычной нищете пришли голод и война, беженцы, сотни и тысячи, обездоленные люди, казни и банды наподобие «Аль-Каиды», а затем ИГИЛ.

Пробный камень — Ирак, но там другое дело. В Ираке схема цветной революции в ее классическом исполнении и не смогла бы сработать. Саддама Хусейна в стране не только боялись, но и уважали. Здравоохранение, образование — все находилось в великолепном состоянии. Не удалось бы подбить иракцев выходить на улицы, в том числе и из-за пресловутого курдского вопроса. Тогда вдруг в руках Колина Пауэла, как в руках престидижитатора, и возникла таинственная пробирка. Еще стеснялись американцы, им нужен был прецедент. Позднее они легко побороли смущение и, если им требовался какой-то формальный повод для оправдания перед своими налогоплательщиками (которые с трудом отличают Оман от Йемена, а Ирак от Ирана и всех выходцев со Среднего Востока называют «чертовыми арабами»), им вешали лапшу на уши о борьбе с мировым терроризмом, который непременно возглавляют арабы, так же, как за любой мафиозной бандой стоят русские.

Не только Мохсен перешел на сторону оппозиции, но и еще три генерала, и множество офицеров, в том числе, естественно, и Джазим, и, конечно же, сам Муниф, хотя он не испытывал горячего желания это делать — пугала вероятность быть расстрелянным своими же бывшими однокашниками по училищу, оставшимися верными присяге. Утешало одно: генерал всегда точно знал, что делает, потому и стал генералом и оставался все эти годы в привилегированном положении, к тому же будучи родственником высокопоставленного Салеха. Он хорошо знал всю эту кухню и многократно пробовал на ней самые разные диковинные экзотические блюда наподобие заговоров, предательства, лжи и тому подобного бланманже.

Уже через несколько дней после перехода на сторону оппозиции Муниф и правда был вынужден выйти на улицу, чтобы охранять мятежников, которых считал бездельниками и идиотами, особенно тех, кто не брал деньги за участие в протестах, в этих диких пятницах — джума ат-тасамах[19], джума ар-рахиль[20]… Изобретательности технологов арабских революций не было предела. Все началось с йаум аль-гадаб[21]. Эти названия бесили Мунифа, поражая, как кто-либо мог всерьез воспринимать такую нарочитую показушность и в названиях, и в целях демонстраций. Внешне все было вроде правильно, все их требования, но они ровным счетом ничего не давали обычным йеменцам из отдаленных от центральных мухафаз районов, тем же хуситам. Демагогия и популизм, которые не улучшали повседневную жизнь — хлебом не накормят и одежду не купят, пусть хоть традиционную футу[22]. Джинсы все же дороже, да и жарко.

Мунифу выдавали казенное обмундирование даже тогда, когда он уже находился в оппозиции. К тому же в то время он стал обладателем небольшой плантации ката рядом с плантациями Джазима. Муниф ездил туда пару раз, не заезжая в саму Сааду. Там же, в горах, он встречался с братом губернатора мухафазы Фарисом — посредником при продаже оружия хуситам.

За плантацию Мунифа заплатил Джазим по просьбе Мохсена, чтобы у Мунифа был отличный повод ездить в мятежную Сааду, будучи офицером йеменской армии (еще до перехода в оппозицию). Чтобы его, брата Муслима, погибшего вместе с Хусейном аль-Хуси, спецслужбы не заподозрили в связях с хуситами.

Вообще-то Муниф считал, что до него нет никому никакого дела. Он слишком изменился с возрастом, чтобы кто-нибудь смог сопоставить его с той юношеской фотографией в газете 2004 года.

Однако генерал оказался более дальновидным. Следили и наблюдали за ним самим, а не за его шестерками, за ними постольку-поскольку. И все же вдруг проскользнула в одной из газет заметка о том, что генерал посылает кого-то из своих офицеров к хуситам, чтобы то ли договориться о чем-то, то ли помогать.

Состоялся неприятный разговор с Мохсеном. Муниф замер навытяжку в кабинете и слушал негромкий, но жесткий голос, выговаривающий ему, что это его, Мунифа, упущение, дескать, он кому-то проболтался, иначе каким же образом произошла утечка?

В кабинете стоял огромный письменный стол, ряд стульев у стола для совещаний и на месте висевшего раньше на стене портрета Салеха остался прямоугольник невыгоревшей, яркой, голубой штукатурки. Муниф смотрел на этот квадрат, раздумывая, какая сволочь сдала его поездки в мухафазу Сааду? Как личный порученец Джазима он в принципе ни перед кем не отчитывался о своих отлучках — ни в кадрах, ни в бухгалтерии.

Скорее всего, либо сам генерал где-то кому-то ляпнул, считая собеседника надежным человеком, либо среди хуситов появилась крыса или правдорубец, считающий, что эти подачки генерала, тем более за которые приходится платить долларами, гордым хуситам ни к чему. Они воюют в сандалиях и в стареньких камуфляжах, в лучшем случае, а в худшем — в обычных футах, питаясь вареными бобами, финиками и козлятиной, обитают, как первобытные люди, в пещерах, там же и прячутся от бомбежек.

Разве им нужно оружие, пусть и БУ, — так, наверное, рассуждал этот «патриот», сливая журналистам информацию и пытаясь перекрыть канал поставок оружия.

С учетом того, что ни имени, ни фамилии Мунифа не прописали на страницах газеты, значит, этот правдорубец не из высшего командного состава хуситов и не из тех, кто прикупал оружие при посредничестве генерала.

— Молчишь как всегда? — вдруг спросил генерал, выдернув Мунифа из состояния задумчивости. — Надеюсь, у тебя не возникло желания присоединиться к мятежникам?

«Я сейчас на стороне других мятежников, — подумал Муниф, — и неизвестно, какие из них более противозаконные и чья программа противоречит интересам йеменцев, их историческому пути в большей степени».

Вслух ничего не сказал. За ним и правда закрепилось прозвище Молчун почти сразу после выпуска из училища. Джазим снисходительно относился к его манере отмалчиваться, ведь, несмотря на это, Муниф выполнял все его указания досконально, и Джазим, в отличие от генерала, понимал, что Муниф молчит, не замышляя что-то против благодетеля, а просто выработал за годы жизни среди чужих людей для себя такую защитную тактику — меньше будешь говорить, меньше последствий придется потом разгребать. И все же иногда прилетало, как после выхода скандальной заметки в газете.

— Молчун! — повторил Мохсен.

После разговора, явно по наущению генерала, Джазим сводил Мунифа в морг на ту злополучную экскурсию-опознание. Вид мертвых, замученных пытками, напугал Мунифа. Но он зашел слишком далеко, чтобы впадать в панику. К тому же хорошо помнил то чувство, когда уже практически сам был мертв в том особняке в Сааде…

Попав в плен к игиловцам, Муниф испугался гораздо сильнее. Это все же не свои, не йеменцы, он не понимал их психологию. И «чудесное спасение» стало следующей ступенью страха, на которую он взобрался, снова избитый, как в Сааде.

Лежа на кровати в съемной квартире в Идлибе и зализывая раны, анализируя всю свою не слишком длинную, но богатую на события жизнь, он, усмехнувшись, решил, что это его судьба — быть битым и оказываться всегда в роли подручного. Он и не претендовал на главные роли, уже успел узнать за свою недолгую жизнь, что солистов режут первыми — они на виду.

Еще в училище, заметив его манеру внимательно слушать собеседника, выявив у него способности к языкам и математике, цепкую память, на него вышли сотрудники йеменской военной разведки. Ему предложили встретиться в военном музее Саны. Он догадался, о чем пойдет речь, и пришел, испытывая не только любопытство, но и затаенную гордость, что именно его с их курса позвали на подобное «свидание».

Он проторчал минут десять около пушек, стоящих у входа. Билет ему покупать было не нужно — он в форме курсанта инженерного училища. Просто пришел слишком рано и не хотел бродить по душным залам, которые знал наизусть, так как на первом курсе их сюда водили строем.

Внутри, как всегда, залы пустовали. Если здесь не толклись экскурсии школьников или военных, то сюда заглядывали разве что редкие туристы. Но в последние годы в неспокойный Йемен отваживались приезжать или самые любопытные, или дураки.

Шагнув через порог калитки массивных ворот, Муниф прошел сразу в зал, где хранились домусульманские каменные идолы и столы для жертвоприношений, — от камня хоть чуть-чуть исходила прохлада. Как и во всех музеях, тут под предлогом сбережения экспонатов не включали кондиционеры и даже самые примитивные вентиляторы, а на самом деле дирекция музея банально экономила на электричестве.

Рядом с просторным столом для жертвоприношений к нему и подошел йеменец с печальным и слишком подпеченным от природы или от избытка солнца лицом — словно сунул его в духовку, выискивая там секреты, которые могут повредить безопасности Йемена. Уже после Муниф вспомнил, что такой загар дает горное солнце на Севере, именно таким возвращался Муслим из поездок в горные лагеря хуситов, но воспоминание пришло потом… Когда этот человек, одетый к тому же как обычный торговец с базара в футу и сандалии и с небрежно повязанным на голове подобием тюрбана, появился, Муниф подивился этому карнавалу. В Сане чиновники все же старались облачаться как европейцы, натягивая брюки и прея от жары. Впрочем, разведчик не совсем чиновник, хоть и служит государству.

Разговор как-то слишком быстро зашел о происхождении Мунифа. «Всё раскопали, — подумал он сразу, чувствуя, как покрылся испариной лоб. — И явно не удовлетворились статьей в газете 2004 года, а похоже, знают и о покушении на убийство крупного военачальника Йемена — генерала Мохсена».

— Ты нам очень интересен, — вздохнул Подпеченный, — однако твое прошлое не дает нам гарантии в твоей верности. Удивительно, как при таком послужном списке, если так можно выразиться, тебя приняли в училище. При любом раскладе тебе лучше ни под каким видом не попадать в зону нашего внимания.

Мунифу хотелось уточнить, при каком раскладе? Но он привычно промолчал, проглотив затаенную обиду. Уж если решился уйти от хуситов, какой ему резон предавать? Он и так ходит по лезвию хуситской джамбии.

Теперь подобное предложение о работе на разведку прозвучало снова — без оговорок, без унижений его достоинства, тихим хриплым голосом незнакомца в гутре, надетой на иракский манер.

Все громче звучавшие в голове слова Салима начинали казаться вполне реальными, их словно высекли из камня, не исключено, что это мог быть тот самый жертвенный камень из военного музея. Как бы в ближайшем будущем по тем двум желобкам не потекли его кровь и другие телесные жидкости. Выжмут как лимон, не стоит сомневаться.

И все же в груди стала теплиться незнакомая ранее лампадка тщеславия и торжества, что он все-таки кому-то нужен, пусть пока и в роли случайно подвернувшегося под руку кадра для легкой вербовки, но в будущем ему хватит ума и сноровки показать, что он тот проблеск золота в горной породе, который может оказаться настоящим самородком, стоит лишь ударить киркой чуть сильнее.

Он думал о Салиме. И чем больше размышлял, тем острее становилось желание узнать, что будет дальше.

Возвращение в Йемен показалось карабканьем в гору. Не сказать, что раньше он охотно возвращался на родину, но теперь стало еще хуже. Едва он пересек границу Йемена, начал испытывать навязчивое ощущение, что все смотрят на него и все знают о его ночном разговоре с Салимом в Эс-Сауре. Если бы не привычка молчать, а значит, умение контролировать эмоции и мимику, на него и в самом деле обратили бы внимание. Он взял себя в руки, только въехав в Сану и почувствовав подзабытое за дни «увеселительной» прогулки давление на уши из-за высокогорья. Сана располагалась даже выше Саады.

Добравшись до своей квартирки, находящейся неподалеку от Военного музея, Муниф с радостью обнаружил, что вода из крана идет, и влез под душ с мыслью: «Хоть в чем-то повезло». Синяки на ребрах и животе еще не сошли, как на лице.

Вода смыла остатки дорожной пыли, и вдруг померещилось, что ничего не было — ни поездки, ни похищения, ни вкрадчивого усталого голоса Салима, до сих пор звучавшего в ушах. И все же синяки красноречиво напоминали о реальности произошедшего.

Что-то еще беспокоило Мунифа кроме унылых воспоминаний и побоев. Он выскочил голышом из душа и помчался в комнату, где из мебели и вообще единственной ценностью был письменный стол, сирийский, инкрустированный и когда-то очень красивый, с большим количеством ящичков, в том числе и потайных.

Муниф схватил со стола карандаш и стал лихорадочно записывать почтовые адреса, которые ему велел запомнить Салим. Пока стоял под душем, показалось, что он их забыл, потому и бросился записывать, как на пожар. Вдруг испугался, что русские его потеряют, попытаются выйти на связь и не найдут. Джазим нередко отправлял его в командировки по их с генералом темным делишкам. Причем напугало не то, что русские не смогут выйти на него и выдадут его спецслужбам Йемена, а то, что они его не отыщут и он упустит шанс на перемены в жизни. Правда, шанс этот, вероятнее всего, приведет его к гибели…

Он бросил взгляд в окно. Дождь. В Сане он идет часто, потому и земля здесь плодородная — в садике около дома Джазима растут густые и пахучие кусты, особенно острым и пряным их аромат кажется после дождя. Муниф порой испытывал непреодолимую тягу к этому саду, дому, его обитателям, подспудно считая их все же своей семьей.

Ему необходимо было пойти туда, отчитаться перед Джазимом, но сейчас не хотелось. Он помнил, как его просчитал Джазим в 2004 году, как скрутил в бараний рог и дальше сделал так, что Муниф не трепыхался все эти годы. Вдруг и теперь просчитает?

Однако и Муниф не тот, что прежде. Ему главное не перегнуть палку с послушанием и покладистостью, необходима золотая середина — баланс между привычным поведением и угодливостью, который позволил бы остаться в зоне доверия и получать задания, способствующие сбору информации.

Чтобы стать неслучайной находкой для Салима и тех, кто за ним стоит, придется поворачиваться, добывать интересные сведения, хотя пока что он едва ли понимал, в какой плоскости могут лежать интересы России в Йемене.

Они уже профукали все свои «интересы», когда произошло объединение Йемена. СССР ушел из Адена в начале девяностых, осталось только множество оружия и то, что русские в его стране успели построить и создать, в том числе и структуры спецслужб, надежные и опасные.

Русские везде строили и созидали, ну и старались насаждать свою идеологию, которая им самим не принесла счастья как китайцам — те оказались хитрее, мудрее, жестче и дальновиднее. Коммунизм требует жесткости и даже жестокости, чтобы добиваться пресловутого равноправия и благополучия. Если кто-то в стране начинает воровать, руку отрезать, а то и голову, чтобы не повадно было у братьев красть. Начинает наркотики продавать и совершать другие правонарушения, снова топориком по шее — и нет проблем, никто никому не мешает благоденствовать, все тихо и мирно, и маршируют по площадям люди в одинаковой одежде, в пионерских галстучках с флагами и дежурной улыбкой. А затем ездят по всему миру китайские туристы — молодежь, бабульки и дедульки под цветастыми зонтикам от солнца. Они долгожители — им надо беречь себя. И обо всем сообщают своему правительству и великому руководителю, что видели в заморских странах в турпоездках, что и где заметили в США и других государствах, работая домработниками, на заводах и фабриках, учась в институтах и университетах.

Но что-то и в России изменилось, если она имеет таких разведчиков, работающих на Ближнем Востоке в самом сердце черного халифата. И не просто работающих по своему направлению, но и, находясь на волосок от гибели и разоблачения, с изумительным хладнокровием вербующих тех, кто неосмотрительно оказался в поле их внимания. По принципу лягушки, которая лучше лишний раз метнет, как лассо, свой липкий язык в пространство и, глядишь, к нему что-то приклеится, чем будет сидеть с закрытым ртом, — это непродуктивно.

Джазим ничему не удивился и ни в чем не усомнился. Даже поверил в слежку — плод фантазии Мунифа. В меру поволновался. Муниф поглядывал на его реакцию и старался себя сдерживать, чтобы не стать вдруг чрезмерно болтливым — уж больно ему это не свойственно, а когда врешь, всегда хочется усилить эффект и начинаешь трепаться излишне. Муниф терпел. Не вдавался в излишние подробности. Лишь в довершение рассказа пробормотал:

— Ты как хочешь, но я туда больше ни ногой. Мне моя шкура дорога.

— От тебя это странно слышать, — Джазим подлил себе и Мунифу кофе, настоящего, а не тот эрзац, который пили йеменцы в большинстве своем.

В кофейной стране им кофе не по карману. Жена Джазима готовит его традиционно — с корицей, кориандром и имбирем. От него разъедает глаза, настолько острый дух он источает.

— Я всегда считал, что у тебя отключен механизм самосохранения. Какой-то генетический сбой.

— Не смешно, — пожал плечами Муниф.

— Поедешь как миленький, а понадобится, и побежишь, — мрачно заключил Джазим. — Вот только, наверное, и не понадобится. Кормить их больше нет смысла. У нас тут под ногами земля горит. Да и там скоро будет еще тревожнее. Меня куда больше интересуют наши дела. Поедешь проведать свои плантации и мои заодно.

— А что-то еще будет «заодно»?

Муниф понял, что генерал продолжает вести торговлю оружием. Что это? Очередное предательство теперь уже нынешнего президента Хади? Хотя Мохсен у него вице-президент, у власти, но не на самой вершине, к которой настолько стремился, что нарушил присягу. И все-таки не главный. Выходит, одно из двух — либо приторговывает оружием, как и при Салехе, чтобы свергнуть и Хади, либо для того, чтобы нагрести побольше денег и вовсе свалить в Саудовскую Аравию. Он туда ездит частенько — и сам там лечится и отдыхает, и вся его семья, а еще наверняка встречается там с людьми, заинтересованными в нем и его влиянии на йеменские внутриполитические течения. Муниф уже давно ждал, что генерал вот-вот заиграется с саудовцами, но пока что Мохсен умело маневрировал.

— Когда ехать?

— Завтра. Вот это отвезешь ему, как обычно, — он протянул папку с документами — прейскурант на стволы. — Все дорожает, — ответил на вопросительный взгляд Джазим. — Война — это накладно. Пускай раскошеливаются.

— Тогда они рано или поздно слезут со своих гор и устремятся в Сану, — нарочито пренебрежительно отозвался о своих сородичах Муниф.

Вот тут Джазим уловил фальшь:

— Не надо, Муниф, меня ты не проведешь. Я помню твои глаза, когда ты выскочил из кустов там, во дворе. Такие, как ты, остаются верными до конца, — полковник замолчал, ожидая реакции, но Муниф сидел опустив голову, словно изучал дым от сигареты, дымившейся у него в руке. Хотя в голове вспыхнула масса вопросов.

— Спрашивай, я же вижу, что хочешь спросить, — подбодрил Джазим.

— Во дворе было темно, какие там глаза ты мог увидеть, да и прошло столько лет… Если ты верил и… веришь, что не предам своих, так зачем ты взял меня к себе и, что называется, подпустил к телу? Я же мог повторить покушение.

— Не каждое животное, в том числе и загнанное в угол, бросится на того, кто устроил ему ловушку. Это своего рода тест на сообразительность. Умный приспособится и нанесет удар, когда от него этого уже и не ждешь, — он бросил быстрый взгляд на Мунифа, морщинки собрались на смуглом лбу полковника с более светлой полоской у кромки волос от ношения гутры. — Ты и тогда был умен, и теперь. Тебя бы стоило бояться, если бы не твоя порядочность. Она у тебя врожденная. Такими были и твой отец, и твой брат. Я тебе не говорил никогда, но знал лично обоих.

Муниф впервые почувствовал, что теряет самообладание. Он не понимал, что делать и как реагировать на эти шокировавшие его слова.

— Твой брат и погиб из-за своей кристальной честности. Ты ведь не спрашивал у его друзей, как они выбрались из той заварушки? Они знали, что будет обстрел и ушли, уговаривали и его, но он остался, то ли не поверил, то ли не смог оставить Хусейна. Предал себя воле Всевышнего, и Он его забрал. — Джазим сделал молитвенный жест, подняв перед собой ладони, сведенные вместе мизинцами, словно собирался умыться или утереть слезы, которые вдруг в самом деле выступили у него на глазах.

— Зачем ты мне это говоришь? — Муниф болезненно щурился, словно сидел годами в подвале и теперь его внезапно вывели на яркий солнечный свет.

— Мне много раз снилось, как ты меня убиваешь. Я подумал, что если расскажу, то однажды, в критический момент, это качнет чашу весов твоей справедливости в мою сторону. Все же я тебя кормил и поил на протяжении стольких лет, не обижал, обращался как со своим сыном.

— Я помню добро, отец, — наклонил голову покорно Муниф, — вот только ты мог всегда нанести удар первым и не дожидаться воплощения своего сна в реальность. Тебе ведь хватит сил и власти со мной разделаться. Что тебя останавливает? — Он впервые заметил, как постарел Джазим — тень обреченности лежала на лице полковника.

— Ты слишком прямолинеен. Я, конечно, еще силен и могу поквитаться с любым врагом, но не с сыном. Ты привык к моей семье, моя жена даже не носит при тебе никаб, но и мы тоже привыкли. Или ты отказываешь нам в простых человеческих чувствах?

Муниф не отказывал, но и не верил хитрому Джазиму. Только не мог понять, отчего полковник стал его бояться или пока только прощупывает, стоит ли бояться, не пригрел ли в самом деле волчонка на груди? И в то же время чувство предопределенности и обреченности витало в комнате, колыхалось вместе с табачным дымом под потолком и его никак не разгоняли лопасти вентилятора.

До этих откровений Муниф еще размышлял, надо ли говорить Джазиму о своих планах навестить Афаф и племянников. В итоге промолчал.

Едва вышел из дома Джазима, прошел до ворот по мокрым, блестящим от дождя плиткам дорожки и свернул за угол, тут же поспешил на почту, чтобы отправить письмо по одному из указанных Салимом адресов. По дороге к почте несколько раз проверил, не идет ли кто-нибудь следом. После нынешнего разговора с полковником сложилось впечатление, что могут и проследить. Неспокойным и недоверчивым показался Джазим. Может, ему из Сирии сообщили о гастроли пасынка к игиловцам? Тот же, кто сдал его, мог и сообщить.

А про порядочность Джазим зря сказал. Муниф все же предал своих: был момент, когда он мог пройти по выбеленной солнцем улице, и пускай если не тогда же из окна машины его срезали бы автоматной очередью, а позже, он все равно бы сохранил верность.

Но кто же предал Хусейна? Кто-то навел правительственные войска на местоположение Хусейна аль-Хуси, а чтобы его не заподозрили, вывел с собой из-под обстрела довольно много бойцов. Насколько бы все было проще для Мунифа, если бы не упрямство Муслима!

«И Джазим знает наверняка, кто предатель! — Муниф пнул камешек, улетевший в лужу на дороге. Но, пройдя несколько шагов и усмирив гнев, все же признал: — Хотя конкретной фамилии может и не знать. В таких делах обычно работает контрразведка, а не общевойсковики, и, уж если и докладывали представители контрразведки генералу Мохсену, проводившему операцию, могли сделать это в общих чертах, не выдавая агентурный источник полученной информации. Впрочем, генерал может быть осведомлен…»

Но что если нет никакого предателя вовсе? Вдруг проверка? Муниф побежит к своим, забыв былые обиды, чтобы предупредить о существовании крысы в их рядах, — вот тут и станет ясно, что он не вырвал своих корней из каменистой почвы Саады.

В связи с этим Муниф какое-то время размышлял, не посчитают ли намеченный визит в его саадский дом именно тем самым случаем — попыткой предупредить своих, да еще с учетом того, что продолжаются боевые действия хуситов против правительственных войск.

Но в связи с чем могла состояться такая проверка? Столько времени не возникало вопроса о доверии, а что теперь? Как вариант, чтобы рассмотреть его на какую-то должность, которая, возможно, повлечет за собой прямое столкновение с хуситами.

Несомненно, Хади попытается восстановить порядок в стране. Хуситы, которые, хоть и отчасти, были причастны к приходу Хади к власти, довольно быстро отказались от положения ноябрьского соглашения 2011 года. Это соглашение подразумевало довольно искусственное разделение Йемена на федеральные регионы, большинство из которых оставались бы в нищете в силу экономического и географического положения. Причем этот «водораздел» проходил по территории, подконтрольной хуситам, чтобы ослабить их влияние в регионе и не допустить его распространения по стране в целом. Ходили слухи, что хуситы, как видно с подсказки иранцев, стали наводить мосты с бывшим президентом Салехом. По всему выходило, что он не так уж плох был для страны. Стоило ли прилагать столько усилий, чтобы его свернуть? Поддались всеобщему сумасшествию.

Теперь то ли надеются отмотать ситуацию назад, то ли цепляются за связи Салеха, а они у него, несмотря на свержение, все же остались. Хоть десять раз он подписал бы добровольный уход, это все-таки было свержением.

Все решилось в отношении Салеха в двадцатых числах марта 2011 года, когда уже начались откровенные отмашки со стороны Штатов. Они осудили гибель демонстрантов очередной пятничной сходки и начали педалировать ситуацию, дернули от властной кормушки нескольких чиновников и генералов, которые вдруг объявили, что они теперь на стороне народа и, видите ли, разглядели наконец, с кем находились бок о бок многие годы и с кем в неизвестном направлении вели любимый Йемен. Понятно куда вели — в тупик, в нищету, в безграмотность, словно до этого веками и при имамате, и при власти турок кого-то волновала грамотность простых йеменцев или их благосостояние. Турки строили мечети, базары и занимались торговлей, а не образовательными программами, впрочем, в мечетях они усиленно вели работу и «образовывали» йеменцев в суннитском русле, чтобы и духу не осталось от зейдитского имамата.

…Муниф побрел к Сук аль-Мил после почты, решив, что и дома шаром покати, да и с собой в дорогу стоит взять съестные припасы, а еще лучше запастись консервами, купить подарки племянникам двенадцати и четырнадцати лет и девчонке.

Мальчишки сейчас почти того возраста, какого был сам Муниф, когда последний раз перешагнул порог родного дома… Он очень страшился встречи с родными.

На базаре ничего не менялось. Война, беспорядки, перемирие и снова беспорядки, а торговцы с бронзовыми невозмутимыми лицами, с грязными ногами в размятых в лепешку сандалиях, с набитым за щеку катом казались вечными, стабильными, как горы и море, как глиняные древние дома, как запах ладана, сопровождающий йеменцев от рождения до смерти.

И воришки базарные были вечными, несмотря ни на какие шариатские законы, суровые по отношению к таким ловкачам с бегающими глазами, проворными руками и пустым брюхом. Однако последние годы, когда на берега Аравийского полуострова пришла «арабская весна», как грязная смрадная волна чужого, враждебного влияния и беспредела, и не только на Аравийский полуостров, но и в арабскую Африку, появились в Йемене обездоленные перекати-поле из стран, где во многом хуже, чем в Йемене, или, во всяком случае, им самим так казалось. Они прибывали в Йемен в надежде найти здесь лучшую долю или перебраться затем малой скоростью незаконно в Европу.

Именно такой парнишка, тощий и чернокожий, запустил руку в карман армейской куртки, в которую был одет Муниф. И тут же был схвачен. Муниф выглядел состоятельным — офицер, да еще с перстнем на пальце — и не производил впечатление человека, способного так быстро и настолько сильно вцепиться в запястье воришки.

Обычно воры начинали вырываться и грязно ругаться, но этот какой-то малахольный попался или больной. Он покорно стоял рядом с Мунифом, ожидая неизбежной расправы.

— Ты есть хочешь? — спросил Муниф, нисколько не заботясь о том, что у парня может оказаться и нож, и даже пистолет. Впрочем, профессиональным взглядом военного он не заметил никаких выступающих предметов на поясе под футболкой мальчишки. Стертые до дыр джинсы и выглядывающие в дыры тощие коленки с белыми коростами на коже.

Муниф вдруг поймал себя на мысли, что это было бы в какой-то степени решением многих проблем — быть зарезанным воришкой на базаре. Кто заплачет о нем? Разве что Афаф, помнящая его еще мальчиком, да Нурания — названная мать, жена Джазима, и Саадат — сестра, дочь Джазима, имя которой всегда напоминало Мунифу о родном городе.

Но, вспомнив, что совсем недавно боролся за жизнь, находясь в плену игиловцев, будучи на волосок от смерти, он понял, что на самом деле не жаждет смерти, и сейчас с ним ничего не случится, чувство опасности не возникло.

— А родители где? — задал еще один вопрос Муниф, не получив ответ на первый, в общем-то, риторический.

— Нет у меня никого! — раздраженно ответил мальчишка.

— Я тоже есть хочу, — пробормотал Муниф, однако не отпуская руку своего грабителя. — Если ты не будешь удирать и поможешь мне донести пакеты до дома, я тебе заплачу и накормлю. А воровать у меня не стоит — за такое я ногу прострелю, — Муниф положил руку на кобуру.

— Могу и сумки отнести, — покладисто согласился парень.

Когда Муниф его отпустил, он не пытался бежать, полагая, что этот мрачный тип, чего доброго, стрельнет вслед, не заботясь о том, что на базаре довольно людно.

Муниф же не собирался его останавливать, если воришка побежит. Сразу подумал, что паренек хоть и безродный, но смышленый, может сгодиться в будущем, в ближайшем будущем, но нужны его заинтересованность и желание. Таких дворняжек принуждением не завоюешь, только если удастся заинтриговать, накормить и вызвать чувство, что без него, Мунифа, ему уже не выжить. Парень не побежал.

Муниф пошел по знакомым торговцам, покупая хлеб, овощи, рис, мясо. Передавал пакеты мальчишке, не глядя за спину, где тот держался все время как мальчик на побегушках. Все брал, и в какой-то момент Муниф обернулся, чтобы убедиться, что мальчишка устоял под грузом покупок. По темнокожему лицу воришки струился пот, блестел в коротких жестких волосах, он сопел, пыхтел, прихрамывал, терял вьетнамки, но готов был еще навесить на себя сумки.

Забрав у него часть покупок, Муниф пошел к дому, уже не оглядываясь, он и так слышал, как щелкали шлепки о пятки мальчишки, семенившего следом.

— Меня вообще-то Пич зовут, — вдруг сказал он, догоняя Мунифа и пытаясь идти с ним в ногу.

— Рад за тебя, — буркнул Муниф, занятый своими мыслями о предстоящей поездке. — Меня зовут Муниф.

Пока они дошли до дома, ему удалось узнать, что мальчишка из Джибути, родителей убили «в какой-то заварушке» — так парень сказал. То ли слишком мал был, чтобы понимать, что произошло, то ли не желал вспоминать. Муниф из не всегда понятного южно-йеменского арабского диалекта вычленил, что парню четырнадцать лет, он знает французский помимо арабского и вознамерился пробраться во Францию, когда поднакопит денег, как видно, не праведными заработками, а грабежами на базаре. Такие парни-волчата довольно часто сбиваются в стаи, и с ними лучше не сталкиваться. Они уже не будут извиняющеся белозубо улыбаться, когда их схватят за руку, у них у самих пистолет за поясом. И они с большой охотой применят его, если лопух, которого грабят, окажет сопротивление.

— Пич? — переспросил Муниф. — Ты не араб?

— Я мусульманин, — невпопад ответил мальчишка, а затем все же сказал: — Я афар.

Муниф смутно помнил, что эти самые афары от арабских эмигрантов, смешавшихся с местными. Они в Джибути сражались с исса — другой народностью. Наверное, именно тогда погибли родители мальчишки.

Он прикинул, что по возрасту Пич слишком мал, если учесть, что его родителей убили на гражданской войне, длившейся до 1994 года, впрочем, радикалы, как раз-таки афары, продолжали вести боевые действия еще лет семь-восемь. Но тогда Пич остался сиротой примерно в годик или два. Кто его воспитал? Те же воинственные афары? И почему тогда он оказался в Йемене?

Слишком много вопросов возникло уже сейчас, но Мунифа это не особо напрягло, чем больше темных пятен в биографии мальчишки, тем легче будет им манипулировать — знал по собственному опыту. С усмешкой он впервые подумал, что словно бы готовил себя к работе в разведке (не важно в чьей), когда перечитывал тонны газетных подшивок в библиотеке училища, развивал кругозор.

По крайней мере, был неплохо осведомлен, что происходит вокруг Йемена, в соседних странах, да чего там, во всем арабском мире, на Среднем Востоке, в Северной и Восточной Африке.

Он не поверил Пичу совершенно, тот не врал разве что в двух вещах — в том, что его зовут Пич и что он из Джибути. Да и французским в самом деле владел. Муниф задал ему несколько вопросов по-французски и убедился, что говорит парень хорошо. Это могло пригодиться. В Йемене мало кто знает иностранные языки, разве что по-английски изъясняются с грехом пополам и то потому, что Йемен находился под британским протекторатом. С того времени много воды утекло, но все же английские слова засели в подкорке йеменцев, слегка замутненной катом. Все-таки сограждане Мунифа соображали довольно быстро, когда дело касалось долларов и заработков. Американцы наводнили Йемен, изображая мнимое участие в судьбе арабов, которых всегда считали людьми даже не третьего сорта, а чем-то вроде приматов, не вдаваясь в нюансы их древнейшей культуры и обычаев…

Когда пришли домой к Мунифу, мальчишка вдруг замер на пороге, словно не верил до конца, что этот чудак-офицер и в самом деле пригласит его в квартиру, или заподозрил нехорошее.

— Сними шлепки, — велел Муниф, — хотя у тебя ноги наверняка грязнее вьетнамок. И не стой столбом. Я есть хочу. Тащи все на кухню. Я не маньяк и не интересуюсь мальчиками. Не хочешь есть, тогда вали. На тебе, — он протянул Пичу скомканные риалы, которые ему надавали на сдачу на базаре.

Подхватив несколько пакетов, лежащих на полу, Муниф ушел на кухню. Через минуту позвал оттуда:

— Ты дверь закрой, с лестницы воняет, бери пакеты и иди сюда.

Приготовив в воге мясо с рисом, Муниф потребовал, чтобы Пич как следует помыл руки и нарезал лук и овощи. Через час они, сидя в комнате на полу, добирали с большого блюда лепешками остатки риса, пропитавшегося соусом.

Муниф откинулся на ковровые подушки, уложенные вдоль стены, окрашенной в салатовый цвет. Впервые за эти дни почувствовал облегчение, что все позади — эти игиловские выродки, сосущее чувство тревоги, опасение, что уже никогда не вернется в свою квартирку.

Всегда ощущал, что это хоть и его, но временное жилище, а он временный обитатель Саны. Рано или поздно события в стране перехлестнут какой-то определенный рубеж, за которым Мунифу придется определяться окончательно, с кем он. Хотя все в большей степени зависело от того, как отнесутся к нему его соплеменники, но, как бы то ни было, у Мунифа никогда не было выбора. Он сам хусит, хоть обвешается с ног до головы погонами государственной армии, наградами и шевронами.

Он скосил глаза на погоны на своих плечах. Форменную куртку не снял, только расстегнул ее до пупа. На капитанских погонах нет орла Саладина, символизирующего противостояние арабов и крестоносцев. Майорские погоны получит вскоре — это несомненно. И там будет этот символ. Подумал, что он теперь тоже своего рода крестоносец. Орел навел его на мысль о другом орле, американском, который норовил не только сесть на йеменские погоны, но и обгадить все древние традиции страны, арабский мир, разбомбить и разграбить исторические ценности, причем сделать это руками самих же йеменцев, стравленных друг с другом. Не так уж это сложно, учитывая пресловутый трайбализм[23], существующий в Йемене.

Американский орел с белоснежной головой, символизирующей чистые помыслы, в то время как все тело и деяния этого орла темные, а когти в крови жертв.

Так чего удивляться лозунгам хуситов! Хоть кто-то в стране смотрит на вещи открытыми глазами и называет вещи своими именами: «Смерть Америке! Смерть Израилю…»

— Ну что? Дать тебе денег и пойдешь? — со скрытой усмешкой спросил Муниф, развалившийся на подушках. «Вот усну сейчас, а он меня прирежет, — тут же подумал он с сомнением по поводу своей затеи. — И может, к лучшему».

Его бросало то вверх, то вниз — моральное состояние было то упадническим, то вдруг восторженным — наконец что-то сдвинется с мертвой точки. Вся его жизнь в какой-то мере была мертвой точкой, которую вроде поставил Джазим, но он же дал одновременно и новый отсчет, приведший к тому, что возникло в судьбе Мунифа сейчас.

— А что? Можно как-то иначе? — Пич облизывал пальцы. — Я никогда так вкусно не ел.

— Вариант — можешь остаться.

— А что взамен?

— Хороший вопрос. Ты знаешь, что такое назр? Обет перед Всевышним. Ты мне необходим, чтобы его выполнить. Проще говоря, благодеяние, милостыня своего рода. Я был примерно твоего возраста, когда мне вот так же помогли. Но есть и корыстный интерес — нужен помощник, который будет мне верен и который, если понадобится, жизнь за меня отдаст. К тому же будет держать язык за зубами.

Пич не верил ни одному его слову. Ни про обет перед Аллахом, ни про благодеяния, а вот то, что придется жизнь отдать, — это похоже на правду. Только его после вкусной козлятины это не слишком пугало. Если каждый день или хотя бы через день будут так кормить, можно и под пули. А то бывало, что под пулями, но с пустым брюхом. Сколько угодно! Пич вздохнул, вспомнив свое недавнее прошлое на корабле сомалийских пиратов. Его продал пиратам родной дядя, которому он достался в качестве наследства после гражданской войны от брата — отца мальчишки. Кроме французского и арабского, Пич знал еще родной сахо — родственный сомали, поэтому с пиратами они хорошо понимали друг друга. Он был при них в основном на побегушках, но, как и они, вооруженный автоматом Калашникова с прикладом, перемотанным изолентой, которая на жаре становилась мягкой и липла к рукам. Стрелял как и весь их бандитский экипаж, но без уверенности, что попадет. Все они выглядели оборванцами, но главные на корабле были богачами и всё равно выходили в море. Если бы не ранение Пича…

В одной из атак на корабль пираты получили отпор. Судно оказалось русским. Моряки забаррикадировались внутри своего танкера и вызвали подмогу. Их морпехи вскоре появились и штурмом взяли танкер. Один из пиратских кораблей потопили. Нескольких парней ранили, в том числе и Пича, ему тогда было почти двенадцать лет. Врач моряков оказал ему первую помощь, а затем, когда Пич остался наедине с доктором, он сообщил ему, что похищен пиратами. Сразу достигал этим две цели — избавлялся от надоевших пиратов и бил на жалость русских моряков.

В тот момент никто не знал, что, обезоружив пиратов, их отпустят восвояси. Они, правда, довольно долго лежали на раскаленной от солнца палубе, им давали пить и даже накормили. Все пираты выглядели изможденными, тщедушными, напуганными, но только Пич прекрасно знал, что это обманчивое впечатление. Они жестокие и изощренные. При любой возможности пытали и насиловали, и смеялись, скаля белые зубы на худощавых скуластых лицах. Пича многократно избивали за любую провинность или нерасторопность, несколько раз пытались изнасиловать, однако он сопротивлялся так отчаянно, что насильники с расцарапанными рожами отступались, тем более одного из предпринимавших подобную попытку Пич ночью прирезал. Больше желающих к нему приставать не появлялось.

На танкере по распоряжению русского капитана Пича отделили от остальных пиратов, вроде как под предлогом, что ему необходима особая медицинская помощь, впрочем, никаких объяснений никто и не требовал, да и не снизошли бы морпехи до объяснений — здоровенные парни в камуфляже. На их фоне распластанные по железной палубе пираты — в шортах и в футболках, а некоторые и в одних только шортах, босые — казались еще более жалкими.

Пич тогда впервые за всю свою никчемную жизнь почувствовал себя человеком. Он лежал на койке с чистыми простынями, укрытый одной из них, из иллюминатора дул легкий морской ветерок, работал вентилятор, стоявший на столе, окрашенном белой краской, пахло лекарствами. Доктор, с чистыми руками, сам непривычно белый (Пич крайне редко видел белокожих, только на кораблях, куда они карабкались с помощью легких алюминиевых лестниц с крюками, цепляясь ими за борт судна или за фальшборт), был ласковым.

Блаженствовал в чистоте Пич недолго, танкер прибыл в порт Адена. Русские моряки хотели сдать мальчишку местным властям, чтобы о нем позаботились, однако Пич не стал дожидаться полицию и, поскольку в порту они встали на рейд ночью, за три часа до рассвета спрыгнул с корабля. Он добрался вплавь до берега и, уже истекая кровью, попал в руки местного рыбака, который, к счастью, выходил из порта на своей лодчонке, только что починив мотор и собираясь на рыбалку. Чинил мотор он у своего зятя в мастерской порта, втихаря воспользовавшись блатом и украденными деталями, предназначенными для казенных нужд.

Рыбак подобрал мальчишку, спрятал у себя, выхаживал почти месяц и кормил, отнесшись с сочувствием и пониманием к его судьбе. В жалкой глиняной лачуге не было ничего — голый пол и стены и лишь тряпье на полу, где спала вся семья вповалку. Зато там кроме отвратительного запаха рыбьих потрохов, быстро тухнущих на жаре, и запаха нищеты витал тонкий аромат доброты и настоящего мусульманского великодушия и богобоязненности.

До сих пор Пич испытывал смущение и боль оттого, что, едва встав на ноги, он украл деньги, вырученные хозяином от удачного улова, и был таков. А ведь эта семья и воспитала бы его, и приспособила бы к профессии рыбака или портового рабочего, они бы наверняка праздновали его свадьбу когда-нибудь и нянчили бы его детей как собственных внуков, не делая различий между кровными и приемными. Но в тот момент Пич еще действовал по пиратской инерции, видел лишь возможность обогатиться и чувствовал опасность, оставаясь на одном месте. Если русские моряки заявили о нем властям Йемена, его могли искать.

Три следующих года он скитался по Йемену, перебиваясь милостыней, воровством, примыкая к группам попрошаек, а то и пытаясь зарабатывать на базарах грузчиком, продавцом чая, торговцем с тележкой хлеба. Ему доверяли, его жалели, что-то в его темнокожей худощавой физиономии было притягательное.

Теперь во второй раз в жизни он попал в нормальную обстановку — в квартиру этого чудаковатого офицера, которому либо скучно одному, либо он затеял нечто авантюрное, в чем охотно готов был поучаствовать Пич, лишь бы не прогнали. Он не хотел упустить свой шанс, как упустил его в случае с семьей рыбака из Адена. За три года мытарств в Йемене и ощущения голода, практически постоянного, изматывающего, Пич повзрослел и понял, что лопнула его затея пробраться в качестве беженца в Европу, во Францию (там ему было бы проще хотя бы потому, что он владел французским). Если бы с ним были взрослые, если бы удалось найти проводника, присоединиться к группе, собирающейся по обкатанному маршруту через Египет в Европу… Делали фальшивые приглашения в третьи страны, куда потом летели через Египет. В тех третьих странах этот бизнес с приглашениями процветал. Но суммы за такое приглашение и авиабилеты недосягаемые для малолетнего парня из Джибути.

Он понимал, что дальше так жить нельзя. Его ждала голодная смерть, гибель от болезней или наркотиков, на которые заработанных мизерных денег всегда хватало, — смерть в ассортименте. К кату он уж, во всяком случае, пристрастился. За доллар покупал самый дешевый, не слишком отличающийся от того, который за пятнадцать. Ну или в это хотелось верить. Все равно за пятнадцать долларов он ничего купить не мог, потому что и в глаза этих пятнадцати не видел разом, зарабатывая по нескольку центов в день, и то такой день можно было считать удачным.

И вдруг, когда он, измотанный малярией, с открывшейся снова раной на простреленном плече, голодный и ослабший, отчаявшийся, уже не надеявшийся ни на что и ждавший от жизни только смерти, полез в карман офицера, с задумчивым лицом разини прохаживающегося по базару, Пич был пойман. Он решил, что теперь этот хмурый офицер быстро и, может, даже безболезненно лишит его этой бессмысленной и очень короткой жизни. Но избавление пришло не в виде смерти, а в виде огромного блюда с козлятиной и рисом в крошечной квартирке, затененной жалюзи, аскетичной и мрачноватой, такой же, как ее хозяин. Пич видел, что офицер молод, но в то же время легкая седина на висках в густых чуть вьющихся волосах, и морщина над переносицей, и взгляд обреченный, такой же бывал у членов экипажей, захваченных пиратами кораблей. Его тоже кто-то «захватил», только не женщина, как подумал было Пич. Некто взял в плен все мысли и чувства офицера.

— Иди приведи себя в порядок, — Муниф достал из шкафа старый камуфляж и протянул разомлевшему от еды мальчишке, хотя Пича уже начинал пробирать ежевечерний малярийный озноб через сытую истому. — Пока вода есть. Давно лихорадит? — он заметил, что несостоявшийся грабитель поежился. Из холодильника, стоящего в комнате, достал бело-салатовую коробочку с таблетками от малярии — пириметамин. — Прими, полегчает.

Пич послушно выпил. Мыться он не любил, но подчинился. Снял футболку еще в коридоре, и Муниф увидел розовую кожу на грубых рубцах вокруг лопатки и на правом плече. К тому же правое плечо было замотано тряпицей с бурыми заскорузлыми пятнами.

— Давно тебя? Это что, еще в гражданскую в Джибути?

— Это русские, — сообщил Пич, без стеснения скинув шорты и шагнув за шторку душа. Его знобило, и ему хотелось согреться под теплыми струями. Он услышал вопрос Мунифа: «Откуда русские?» Размышлял секунду, стоит ли быть откровенным, и все-таки пояснил: — Мы захватили танкер, а нас выбили их военные. Когда штурмовали, многих ранили, я потому и смог избавиться от пиратов. Русские привезли меня в Йемен.

— Символично, — пробормотал Муниф, зная, что за шумом воды мальчишка его не услышит.

Он рискнул оставить Пича дома, пока сам уедет в Сааду. Там он хотел быть один, зная, что ему предстоит встреча с близкими и предполагая, что не только с ними. Да и про делишки генерала по поводу торговли оружием мальчишке пока знать необязательно. Воровать у него дома нечего, а пребывание здесь Пича покажет, насколько он честен и готов ли быть честным в дальнейшем.

Пич вылез из душа, оделся в чистую одежду, закатав рукав и брючины камуфляжа Мунифа, слишком большого для него по росту, улегся в уголке у стены, обложившись жесткими и прокуренными подушками, и, несмотря на тошноту и рвотные позывы от принятого лекарства, испытывал покой и умиротворение, как беспризорный щенок, которому дали миску похлебки и бросили тряпку под навесом от солнца и дождя, где можно ночевать.

Пич понимал, что у Мунифа не чиста совесть, что он готовится к какой-то авантюре или к чему-то страшному — у мальчишки, как у всех беспризорников, была обострена интуиция на опасность.

«Лишь бы не выгнал и лишь бы его не убили», — подумал Пич, засыпая.

Муниф не спал всю ночь, опасаясь нападения мальчишки, курил на кухне так много, что его уже самого подташнивало к утру, как от пириметамина. Но все же кроме опасений за свою жизнь Муниф еще не мог уснуть из-за мыслей о Джазиме.

Что затеял полковник? К чему эта история с предателем? Проверка на вшивость? Да к тому же ошеломившая Мунифа новость о том, что Джазим был лично знаком с Муслимом. Под каким соусом могло состояться подобное знакомство?

Муниф жил столько лет бок о бок с этим человеком, молился рядом с ним, видел, как Джазим после службы лежит на диване и смотрит телевизор, жует кат, играет с младшей дочерью во дворе в мяч — самый обычный йеменец. В праздники надевает традиционную футу и вставляет за пояс огромную джамбию — не пустые ножны, как носят многие, а старинный кинжал, острый, как бритва…

Расспрашивать его самого — не скажет, заподозрит в излишней заинтересованности. Расспросить Нуранию? Она тут же передаст Джазиму об интересе Мунифа. Любой из детей Джазима наверняка не знает ничего толком о прошлом отца.

Если только старший сын… Они с Тайибом окончили одно училище (Тайиб на год раньше) и служили вместе. Однако Тайиб точил зуб на отца, ведь более младший и неродной Муниф был и выше его по званию, и по должности, и вообще отец ему доверял то, что родному сыну никогда.

Причем Тайиб при таком раскладе не держал зла на сводного брата, наоборот, звал его на все свои семейные торжества, поскольку уже женился, стал отцом двоих сыновей и жил в собственном доме. Благоденствовал, но глодало его, как голодная собака кость, на которой уже давным-давно нет мяса, понимание, что нет уважения от собственного отца, нет любви; достижения — все без исключения — приписываются могуществу родителя.

Джазиму не было никакого дела ни до Тайиба, ни до его страданий, однако сын мучился, и весьма ощутимо. А ведь на самом деле был неплох и в профессии, и как отец семейства. Муниф его ценил, относился к нему уважительно и всегда пытался утешить, неумело, порой одним своим молчаливым присутствием. И все же…

Помимо тайн прошлого Джазима Мунифу не давала покоя мысль, что его проверяют для каких-то далеко идущих целей, возможно, по поручению генерала. Для этого стоило зайти в кадры и поговорить со старым знакомым — Фаязом.

После плана, который вырисовался у Мунифа в голове, к утру он заглянул в комнату, убедился, что Пич крепко и сладко спит, лег у противоположной стены и уснул сам.

В обеденный перерыв, когда многие начинали усиленно жевать, причем не обед, а кат, Муниф заглянул к брату и застал Тайиба, погрязшего в бумажной работе в собственном кабинете.

— Наконец-то хоть одно человеческое лицо за весь день. Здравствуй, брат!

Они обнялись, похлопали друг друга по спине и плечам и уселись на диванчик в углу кабинета.

— Ты знаешь, я озадачен, — начал без обиняков Муниф. — Джазим вдруг выдал мне вчера, что знал моего родного отца и брата. Каким образом? Когда началась заварушка с хуситами, отца уже не было в живых давным-давно. А мой брат к Джазиму каким боком?

Тайиб помолчал, пожевал пухлыми губами, надавил пальцем на кончик мясистого носа — так он делал всегда, когда старался что-то вспомнить.

— Ведь твой родной папаша воевал с южанами, как и мой отец. Так ведь? Вот тогда, я думаю, они и пересекались. Мой отец остался в армии, а твой вернулся в Сааду. Вот как-то так… А чего он вдруг впал в лирические воспоминания о своей героической молодости? Давненько я ничего такого от него не слыхал. Он тебя совсем замотал, ты худой и замученный. Брось ему прислуживать, ты давно его отблагодарил за то, что он тогда тебя спас.

Такая версия бытовала в семье Джазима — чудесное спасение несчастного мальчика, осиротевшего из-за военного конфликта с дикими северянами. Никто не говорил о том, что Муниф покушался на Джазима, приняв его за генерала.

— Ну молчи, Молчун, — улыбнулся Тайиб, — ты, как всегда, в своем амплуа. А надо все бросать, к шайтану. Уезжать либо в Саудовскую Аравию, либо в Европу. Не будет тут нормальной жизни. Перемирие и затишье ненадолго. Твои хуситы не остановятся. — Он оглянулся на дверь и добавил, понизив голос: — И правильно сделают. При саудитах или американцах нам лучше не станет. Те, кто сейчас у власти, полетят в тартарары. И не только политики, но и наш брат, полетят и погоны, головы полетят. Поставят своих, саудовцы навяжут ваххабизм и свой образ жизни. А надо нам это? Хуситы, хоть и стоят за их спиной персы, все же стараются отстоять свое, самобытное. Не знаю, что лучше, но нам не сидеть в этих кабинетах, а возможно, и не жить вовсе. Тебе проще, ты переметнешься к своим. Станешь у них генералом, а там, глядишь, и страну возглавишь или зейдитский имамат, который они наверняка стремятся возродить.

— Ха! — сказал Муниф, то ли реагируя на это своеобразное предсказание, то ли пытаясь скрыть свои подлинные эмоции, как всегда, за ничего не значащим междометием.

— А я, наверное, уеду, — понурился Тайиб. — Ты только отцу ничего не говори. Его в принципе никогда не интересовали мои дела и моя судьба. Ты-то ведь знаешь, что с моей стороны это не просто сыновья обида.

Муниф кивнул, подумав, что неизвестно, как лучше — жить без отца или с таким отцом, который к тебе равнодушен.

— Куда ты хочешь податься? — спросил Муниф. — У тебя же семья, налегке не поедешь.

— Подумывал уехать в Каир. У меня там дядя по материнской линии. С армией, конечно, придется распрощаться, но что поделаешь. Устроюсь охранником в музей древностей, — усмехнулся он грустно. — А тебе повышение грозит и новые погоны. Готовься обрести толпы завистников и большие проблемы. При таком служебном росте всегда есть риск получить пулю поздним вечером из-за угла. Будь осторожен. Мне кажется, тебя снова хотят сделать героем, но теперь другого толка. Поднять тебя как знамя борьбы с хуситами, как представителя их же племени. Дескать, не все они против власти, есть и те, кто праведно служит Йемену.

— Предателей и без меня хватает, — пробормотал Муниф, оправдываясь или просто констатируя.

— Да, но хуситов… Ты ведь так и не стал хуситом, — засмеялся Тайиб. — Тогда они еще, кажется, не приобрели это название, когда тебя наш отец забрал оттуда. Ты и не воевал. Так сказать, не запятнал себя ничем.

Муниф промолчал снова, подумав: «Джазим-то знает, что я «запятнал», и генерал в курсе, и все равно грядет повышение».

Распрощавшись тепло с братом, совершенно раскисшим и готовым сдаться, он все же решил заглянуть к Фаязу.

Кадровик зыркнул на него волком. «Вот и первый завистник», — решил Муниф. Но скрепя сердце Фаяз все же сказал, что в самом деле уже пришли документы на внеочередное звание, и его получение связано с тем, что на той должности, на какую его наметил генерал, нужно иметь майорские погоны. Должность полковничья.

— Очень ты нужен генералу, — признал Фаяз скрипучим голосом, выдавливая из себя слова с недоумением на лице, но понимая, что получающий такое повышение офицер, тем более молодой, может пригодиться в собственной карьере. Времена смутные, да к тому же и возраст уже приличный. В такой сумятице можно остаться и без пенсии.

Получив документы по оружейному прейскуранту и списки вооружения, которое генерал был готов продать хуситам, Муниф вполне подготовился к отъезду в Сааду.

В тумане терялись плантации ката. Пахло мокрой травой и листвой. Несмотря на мелкую дождевую взвесь в воздухе, между кустов копошились рабочие, виднелись их спины, накрытые пакетами и китайскими разноцветными дождевиками, из-под которых торчали ноги, обутые в сандалии и шлепки, заляпанные грязью, и края футы.

Муниф курил под навесом, где в ряд стояли столы и лавки, тут работники обедали и отдыхали. Эти навесы напоминали ему такие же в горах, где когда-то находились лагеря Хусейна аль-Хуси, куда приезжал несколько раз мальчишкой Муниф.

Тогда светило ослепительное солнце, висела в воздухе белая пыль от марширующих северян, готовых сражаться за своего лидера и свои идеалы. Среди них был лучезарно улыбавшийся Муслим с припудренным пылью лицом. Он снял камуфлированную футболку и начал умываться, поливая сам себе из шланга, лежащего около бетонной чаши, где поили коз и коров, которые тут обретались и служили питанием для бойцов. Он поигрывал нешуточными мышцами, бугрившимися на плечах и спине. Муслим всегда поражал воображение младшего брата своим атлетическим телосложением и здоровьем. Казалось, что этот великан вечный, в каплях воды, как в алмазной пыли, сияющий идеал, недосягаемый и великий… Таким его навсегда запомнил Муниф. А сам до сих пор ощущал себя внутренне мальчишкой, тощим и не слишком сильным, хотя, если бы увидел себя глазами Пича, весьма удивился бы. Тот воспринимал его как раз таким, как он когда-то Муслима.

Пича он оставил дома, велев не отвечать на звонки, не открывать дверь, не выходить. Еды ему хватит на несколько дней. Лишь бы квартиру не спалил.

— Сейиди, — вывел его из задумчивости высокий мужской голос Вафи, старшего на плантации. — Мне сказали, что ты меня ждешь.

— Как дела? Как твое здоровье, Вафи? — Муниф всегда был вежлив с людьми, стоящими ниже него по положению, тем более с подчиненными, тем более с земляками.

— Спасибо, уважаемый сейиди, все хорошо. Как ты сам? Как твои дела?

Они могли говорить так довольно долго, по нескольку раз задавая одни и те же вопросы. Так йеменцы делали в особенности с людьми посторонними, но если знали друг друга давно, то разговор про здоровье и дела сворачивали после первого круга расспросов и ответов.

— Он ждет тебя, — сообщил Вафи, отирая дождевые капли, стекавшие с волос на лицо. — Его оставили в домике на горе, чтобы не слишком обращал на себя внимание рабочих. Многие знают его в лицо, могут пойти разговоры. Они ведь тебе не нужны, сейиди?

— Ты, как всегда, проницателен и деликатен, дорогой Вафи. — Муниф поднялся со скамьи и дернул футу, от которой совершенно отвык на военной службе, поправил на поясе джамбию, принадлежавшую когда-то брату. Уже давно (сразу после отъезда Мунифа из Саады) Джазим посылал своего человека к Афаф, чтобы тот забрал вещи Мунифа. Именно тогда она положила к вещам этот кинжал.

Единственное, что сейчас порадовало Мунифа в его гражданском облачении, это пиджак — в горах сегодня было прохладно и сыро.

Он нацепил пояс и засунул за него джамбию, зная, что заедет к Афаф, ему этим хотелось продемонстрировать, что он чтит память о брате. Однако первым оценил его кинжал связной хуситов, дожидавшийся в домике.

Встал навстречу, когда Муниф вошел в полутемный сарай с нарами вдоль стен, где ночевали работники, возвращавшиеся домой только в джума. Перебросились дежурными фразами о здоровье, как вдруг связной спросил:

— Ты разве местный? Разговариваешь как все в столице, а джамбия у тебя здешняя, старинная и дорогая. Если мне не изменяет память, такие, а их было всего штук пять, подарил Хусейн аль-Хуси нескольким своим приближенным бойцам. Материалы все очень дорогие на ножнах.

— У тебя хорошая память, и она тебя не подвела, — кивнул Муниф, пожалев, что надел джамбию. — Читай эти бумаги. Тут то, что можно предоставить вам из оружия, и расценки. Мне кажется, и этого скоро не будет. Пользуйся моментом и сообщи об этом своим.

Связной кивнул и выложил на стол несколько пачек долларов:

— Я не с пустыми руками. Сейчас поставлю галочки на твоей бумаге, и когда ждать поставок?

— Сегодня же позвоню и грузовики отправятся к вам как обычно.

Муниф уже встал, чтобы попрощаться, но связной вдруг хлопнул себя по лбу и воскликнул:

— Ну конечно! Ты слишком молод, чтобы быть приближенным Хусейна. А вот твой брат! Муслим ведь твой брат? А я-то ломал голову, на кого ты так похож?

— Вспомнил? — со злостью уточнил Муниф. — А теперь забудь. Тебе же будет лучше. Если кто-то узнает…

— Понял-понял, сейиди, можешь не продолжать, — побледнел связной и поторопился уйти, схватив с грубого деревянного стола бумажку со списком оружия. — Я сейчас все помечу и верну.

Муниф завернул деньги в газету и отнес их в машину. Тут у него был джип, купленный в складчину с Джазимом, чтобы переезжать с одной плантации на другую, на этой же разъездной машине их встречали в аэропорту, когда они прилетали.

Вернувшись, он обнаружил список на столе и скромно сидящего рядом на скамье связного.

— Ты лично знал брата? — Муниф сложил вчетверо листок и убрал его в карман пиджака, собираясь уходить.

— Лично нет. Но кто же его у нас не знает! Все газеты пестрели не только портретами Хусейна, но и других героев, в том числе и твоего брата. Странно, что ты не в курсе дела. Хотя… — он осекся.

— Что говорили про меня? — спросил Муниф, догадавшись о чем не договорил связной.

— Разное, — уклончиво ответил хусит. — Кто-то плел, что ты погиб вместе с Муслимом, кто-то, что стал шахидом, а кто-то, что ты предал нас всех…

— Громко сказано, — хмыкнул Муниф, понимая, что легкой прогулки не будет и просьба-задание Салима воссоединиться с родичами и земляками может просто-напросто стоить ему жизни. Но не собирался отступать.

Он, взяв джип, поехал в Сааду, перед отъездом устроив втык Вафи, который считал, что рабочие могут безнаказанно таскать кат с плантаций Джазима и Мунифа. Он пообещал пустить на удобрения каждого, кто будет брать больше, чем можно унести за щекой. У Вафи не возникло сомнений, что Муниф выполнит обещание, когда он поглядел в глаза хозяина, злые и циничные.

Муниф покрутил по улицам Саады, не сразу найдя собственный дом. Слишком много времени прошло. Зато проехал мимо того особняка, и все, что нахлынуло при виде этого забора с битым стеклом поверху, чуть не накрыло его с головой. Он даже остановился неподалеку, за тем поворотом, где тогда ждали его Рушди и Акрам. Уже утром ждали, уехав ночью… Лег грудью на руль и прикрыл глаза, но тут же взял себя в руки, достал из бардачка сигареты и закурил. Слишком тяжело. Он чувствовал беспомощность, изнуряющую, лишающую сил, не ощущал себя свободным последние годы, только в качестве придатка Джазима.

Мысленно вознес молитву Всевышнему, и это придало ему сил.

«Словно в ту ночь», — так он подумал, когда, оставив машину за несколько домов, дальше пошел пешком — слишком узкая улица для джипа.

Муниф увидел соседа, старика Дауда, сидящего в глубокой тени дома на плоской ковровой подушке с подобием флюса из-за листьев ката, набитых за щеку. Дауд словно прирос к своей подушечке, древний и непоколебимый, как египетский сфинкс в песках. Его также однажды занесет временем и песком, а когда старика откопают, как того сфинкса, Дауд будет сидеть с задумчивым выражением смуглого, почти черного лица и жевать кат.

Сколько помнил Муниф, дед восседал около дома. И ничего у него не происходило в жизни. Никаких катаклизмов — они просто разбивались о невозмутимость старика, как о скалу, только расходились вокруг дерзкие мелкие волны турбулентности, и под ее удары попадали такие, как Муниф, менее монолитные и более подверженные бедам, сваливающимся на их голову систематически и болезненно.

Мимо Дауда проносили табут[24] с телом брата, а дед все так же сидел и жевал кат. Он даже не сказал, как положено при виде похоронной процессии: «Нет Бога кроме Аллаха», не прошел хоть несколько шагов вместе с процессией. Казалось бы, неспособный ничего увидеть и запомнить в тот момент Муниф все же обратил на это внимание. Опухший от слез и охрипший от криков, он тогда со злостью подумал, богохульствуя, что так вот сидит сам Аллах и равнодушно глядит на происходящее. Не вмешиваясь, не вникая в суть, не сочувствуя и не сопереживая.

Читали молитву за усопшего в доме, как и положено у шиитов. А после похорон все заторопились уйти с кладбища, только Муниф намеренно сбавил шаг, чтобы стать последним. По примете, тот, кто уходит последним с кладбища после похорон, умрет следующим. И он жаждал этого в тот момент как никогда до того и как никогда после. За прошедшие годы это чувство притупилось, но сидело в нем и нападало на него гиеной, когда что-то не ладилось в жизни…

Зажатый другими зданиями, его дом показался теперь крошечным. Облезлая коричневая дверь была чуть приоткрыта, словно его ждали.

Узкий коридор, сырой, такой же, как девять лет назад, где пахло сдобренной специями жареной харадхой[25] и одеколоном Муслима. Разве такое возможно, чтобы запах сохранился столько лет? У Мунифа возникла безумная мысль: «А вдруг ничего не было — все дурной сон?»

У него лихорадочно колотилось сердце, он прислонился плечом к шероховатой стене коридора и прикрыл глаза, вслушиваясь, что происходит в чреве дома. Слышались отдаленные голоса, женский и детский. Вдруг еще один голос раздался совсем рядом:

— Ты кто такой? — С улицы зашел мальчишка, по-видимому, старший племянник. Муниф помнил его совсем маленьким.

— Это мой дом, — сказал он, пытаясь улыбнуться, но вышло не очень, скорее, грустная гримаса.

— Ничего подобного, это наш дом! — возразил мальчишка на правах старшего мужчины в доме.

На их голоса вышла Афаф, прикрыв шаршабом[26] лицо. Муниф сразу узнал ее серые глаза. Она всматривалась в него в полутьме коридора и вдруг тяжело задышала и откинула шаршаб, который придерживала изнутри руками, показав свое лицо с довольно светлой кожей северянки, только сейчас еще более бледное от испуга.

— Ты так похож на брата, — наконец смогла произнести она хоть что-то. — Муниф, я знала, что ты жив, мне передавали деньги от тебя, но я не верила… Всевышний милостив, ты жив, — снова повторила она.

— Мама, ты открыла лицо перед посторонним, — строго заметил ей мальчишка, привыкший командовать дома.

— Это твой дядя Муниф, сынок. Он заботился о нас все это время, и мы живем безбедно, — последние слова она адресовала уже Мунифу.

Он жадно смотрел на нее, изумляясь, как постарела Афаф. Стала совсем другой — ни намека на прежнюю вздорность и сварливость. Просто очень усталая женщина, одинокая, измученная мыслями и горем. Афаф, как видно, в самом деле любила Муслима.

Что пришлось ей выдержать, когда ей сообщили, что младший брат мужа оказался на стороне врагов убитого мужа? Не знала ничего о его судьбе. Наверняка никто из друзей Муслима не удосужился предупредить ее о затее с покушением и об исходе этой авантюры. С женщинами такими проблемами не делились, однако соседи и те же самые друзья Муслима не преминули укорить ее в том, что она из семьи предателя, забыв о геройстве ее мужа. Ведь так легко забывать.

Однако Джазим был щедр и милостив. Он не заставил ее долго бедствовать с детьми. Как она рассказала Мунифу, когда тот, разувшись, прошел в дом, Джазим даже предлагал ей переехать в Сану. Полковник хотел, чтобы Муниф порвал все связи с Саадой и своими старыми знакомыми. Но Афаф хватило ума и мужества отказаться, и это теперь позволило Мунифу вернуться сюда, будучи в полном праве.

Она накормила его харадхой и все время плакала, глядя на него. Свои рассказы о житье-бытье без Муслима и без него, Мунифа, прерывала восклицанием, звучавшим рефреном: «Что же они с тобой сделали?»

Наконец Мунифу надоели ее причитания:

— Что со мной не так?

— У тебя глаза как у мертвеца. Ты был таким живым и озорным мальчишкой, а теперь… Потух, словно душу из тебя вынули. Сам не свой.

— Просто повзрослел, — пожал он плечами, не собираясь рассказывать ей о своей жизни, даже о том, что служит в армии Йемена, что вот-вот станет майором. Абсолютно ни о чем.

Женщины любят посплетничать, жуя кат, как и мужчины, а затем ее подруги расскажут все услышанное от нее своим мужьям, и вскоре вся Саада будет полниться слухами. А если учесть, что Афаф все так же дружит с женами командиров хуситского движения, то, если и запускать сплетни, надо делать это умело, с толком и дозированно. Пока ей достаточно той информации, что он жив, не бедствует, без напряжения содержит ее и племянников, живет в собственной квартире в Сане. Он только намекнул ей, что ему покровительствуют люди, чрезвычайно близкие к власти, нынешнему руководству Йемена. Посчитал, что этого довольно, чтобы заинтересовать тех, в ком на самом деле заинтересован он сам.

Теперь оставалось ждать. Он привез с собой кроме подарков из Саны ткани на платья для Афаф, множество консервов и шипучек для детей, игрушек, а еще и кат со своей плантации.

Сам он жевал его крайне редко, под любым предлогом увиливая от этой традиции, разве что по деловой необходимости, когда требовалось посидеть в компании и пожевать кат за сигаретой или за шишей[27]. Он обпивался водой как во время жевания, так и после. На следующий день чувствовал себя угнетенным, разбитым, да и в момент приема наркотика той эйфории, что остальные, не испытывал. Не принимал организм.

Зато Афаф листьям ката обрадовалась, а когда он предложил ей позвать подруг, чтобы она поделилась катом, впечатлениями от подарков и от произошедших событий — не так часто это случается в ее замкнутом мирке, — была просто счастлива. Она почти не выходила из дома. Жизнь ее проходила тускло и однообразно.

К вечеру пришли подруги, приведенные мужьями, с их разрешения или в сопровождении братьев или сыновей. Дамы исчезли на женской половине, а Муниф слонялся по дому, по узким коридорам и лестницам, трогал шероховатые стены, принюхивался, прислушивался, как дикий зверь, попавший в человеческое жилище.

Обстановка казалась ему знакомой и незнакомой одновременно. Хотя Афаф тут почти ничего не меняла. Все в доме дряхлело и оттого само меняло свое обличье.

Муниф испытывал мучительное замирание, будто постоянно задерживал дыхание, собираясь нырнуть глубоко и, возможно, уже не вынырнуть на поверхность. Не ожидал, что дом произведет на него такое тяжелое впечатление. Чувствовал себя покойником, который по недоразумению встал из могилы, отодвинул могильный камень и явился в собственный дом. Ему уже здесь ничего не нужно из вещей, и в то же время их вид вызывает в нем щемящую тоску — даже не оттого, что они ему не принадлежат, а потому, что они ему больше никогда не пригодятся.

Он нашел семейные фотографии, сделанные старой «мыльницей» «Кодак», и немного фотографий «Полароид», мгновенной печати, — эти совсем потускнели и пожелтели. Он долго и жадно вглядывался в забытые лица, а ощущение не покидало, что подглядывает в замочную скважину за чьей-то хорошей, счастливой жизнью.

Просмотрев фото, он собрал их в стопку, постучал ею в задумчивости по колену и положил обратно в обувную коробку и в ящик комода в большой комнате, где отец, а затем и Муслим со своими друзьями собирались и жевали кат.

Ему негде хранить фотографии, и он не знает, что с ним будет завтра. А у невестки они пролежали в целости и сохранности столько лет и будут лежать. Впрочем, еще одно. Он не хотел иметь возможность в любой момент на них смотреть, они и так теперь запечатлелись в его памяти, надолго, на десятилетия.

Когда поднялся на крышу, где частенько спали жители Йемена жаркими ночами, он вдруг под небольшим навесом обнаружил свой старый матрас, обветшавший, но все тот же, лежащий строго на том месте, где он его оставил, рядом с кадушкой с фикусом. Фикус стал шире и выше, а рядом с ним стояла банка из-под сухого молока, из которой растение поливали и девять лет назад.

Он бы заплакал, если бы мог, но не был уверен, что когда-нибудь умел, ему эта роскошь недоступна. Слезы приносят облегчение и хороши тогда, когда могут вызвать у кого-то жалость, растрогать и заставить пожалеть. Мунифу не перед кем было плакать, да и жалости он ничьей не желал. Не было на этом свете тех, кто мог пожалеть его искренне, так, как ему втайне хотелось бы.

Он лег на матрас, мысленно посетовав, как и в детстве, что из-под навеса не видно звезд, и уснул, крепко и сперва без снов. Затем ему приснился Муслим, поливавший себя из шланга, брызги веером разлетались, падая в пыль, капли воды сразу же сворачивались и становились темными, как капли крови. И едва Муниф во сне отвлекся, сосредоточив свое внимание на свернувшейся в пыли в комки воде, как фигура брата исчезла, а под ногами осталась только кровь, в которую трансформировалась вода. Он уже был в ней по колено, а она только прибывала. Муниф проснулся на рассвете от мычания коровы, которая стояла на улице около их дома. Слушая ее мычание и отирая пот со лба, думал, получили ли письмо те, кому он его послал, и когда на него все-таки выйдут люди из Центра.

Что изменится к тому времени? Будет ли он жив? Он чувствовал, что толковое руководство ему сейчас не помешало бы. Не слишком ли круто взялся за дело? Но он не видел другой возможности восстановить связи со своими земляками. И теперь предстояло узнать, поверят ему или нет, туда ли вложил весь свой капитал, целиком заключавшийся в его жизни.

В первых расчетах Муниф не ошибся. Он все еще пролеживал бока на крыше своего дома, когда услышал, как где-то поблизости просигналила машина и замычала корова, бродившая тут по улице еще с утра. Смотреть с крыши бесполезно — слишком тесная застройка глиняных домов, а ближе машины все равно не подъедут, даже если они по его душу. Муниф почему-то решил, что это не одна машина.

Он продолжал лежать, понимая, что теперь нет резона рыпаться. Еще вчера нашел в доме «стечкина», пистолет принадлежал когда-то брату. Почистил его и зарядил. На самый худой конец. Пистолет лежал теперь под матрасом, что называется, в шаговой доступности.

Через десять минут до него донесся стук в дверь. Он слышал его с крыши отчетливо. Колотили громко и властно. Наверх за Мунифом прибежал старший племянник, который по незнанию пытался выставить дядю вчера из собственного дома. Сам Муниф не торопился спускаться, дожидаясь такого вот гонца. Дождался.

— Дядя, там тебя ждет дядя Рушди. Он сказал, что ты должен его помнить.

«Еще бы! — мысленно со злостью воскликнул Муниф. — Еще бы мне его не помнить».

И снова не заторопился. Надел сандалии, которые снял пока спал, спустился сперва в ванную и причесался, поглядел на свое злое лицо и постарался сгладить выражение до умеренной досады и недоумения, дескать, что им от меня надо?

Он был в футе и слегка мятой серой рубашке — пояс с джамбией бросил еще вчера где-то в доме на диване. Но и так сойдет, даже лучше, не стоит демонстрировать Рушди кинжал, принадлежавший когда-то брату, это может вызвать нежелательные ассоциации. Но пиджак надел, чтобы скрыть «стечкина», который сунул за пояс футы на спине.

Несколько раз сжал и разжал кулаки, перед тем как войти в большую комнату, где обычно принимали гостей. Внутри Мунифа все дрожало от волнения. От этой встречи слишком многое зависело.

Как видно, Рушди услышал его нерешительное топтание в коридоре, так как он ожидал его, уже стоя рядом с дверью.

— Муниф! — воскликнул Рушди и бросился обнимать вошедшего хмурого, высокого и крепкого мужчину так, словно перед ним стоял тот пятнадцатилетний тощий и угловатый подросток. — Аллах всемогущий! Не думал тебя увидеть. Как же ты похож на Муслима!

Муниф почувствовал слабость и размяк в объятиях Рушди, постаревшего, но не слишком изменившегося. Разве стал чуть крупнее и его шевелюру теперь посеребрила седина.

— Ты себя ведешь так, словно только вчера виделись, — не выдержал Муниф, отстраняясь. — А между тем много воды утекло, Рушди.

Тот словно бы пропустил этот намек мимо ушей, сел на низкий диван, уже весьма потрепанный, и постучал ладонью по сиденью рядом с собой. Рушди явно избрал тактику — что было, то было, а теперь можно начать все с чистого листа и поговорить о многом.

— То, что ты появился в родном городе именно теперь, это знак.

Слушал голос Рушди, и мурашки бежали по коже от воспоминаний. Тот же голос в этой же комнате внушал ему, что можно и умереть за правое дело, необходимо отомстить за смерть брата, и непременно это должен сделать он.

Муниф выжил. Какие идеи будет внушать ему Рушди теперь? Если бы не поручение Салима, он уже послал бы его подальше, а вернее, не приехал бы в Сааду вовсе.

Муниф прислушался к себе и понял, что все равно приехал бы. Что-то изменилось, даже не в нем самом, а в обстановке в Йемене, нечто витало в воздухе, и это были не искусственные преобразования «цветных» революций Запада, назревало нечто глубинное, внутреннее противоборство, и нарастало давление, которое, как вулкан, бурлило под землей и начало уже поднимать камни и пласты почвы, образуя трещины, из которых выплескивалась магма то тут, то там.

Эти «толчки» непременно не останутся незамеченными саудовцами, и как они себя поведут — вот что интересно. Безучастно наблюдать вряд ли станут.

Афаф принесла мужчинам еду и чай. Муниф, памятуя о гостеприимстве, выложил на низкий столик несколько пучков ката.

— С твоих плантаций? — как бы между прочим спросил Рушди.

Стало ясно, игры закончились. Рушди пришел не засвидетельствовать свое почтение и трогательно пообниматься, а знал о Мунифе все. Абсолютно, будто жил где-то неподалеку все эти годы. Такая осведомленность могла говорить только об одном — у хуситов есть спецслужба и работает она исправно.

— Ну что же, так даже лучше, — пробормотал Муниф.

И Рушди его понял, если судить по улыбке.

Он отодвинул листья ката. Они были все еще влажные — Афаф их тщательно вымыла, чтобы смыть химикаты, которыми кусты опрыскивали от вредителей на плантациях.

— Давай-ка без этого. На ясную-то голову не разберешься, что у нас происходит. Налей чаю. — Он откинулся на диване и посмотрел на Мунифа долгим взглядом. — Тебя не узнаешь. Очень изменился. Ты приехал не в форме? Хотелось бы на тебя посмотреть при параде.

— Ты поэтому пришел — посмотреть на меня в форме? — Муниф налил чаю и себе, понимая, что пока идет только пристрелка, самое главное впереди, тем более если Рушди о нем настолько осведомлен.

— Муниф, ты же понимаешь, что происходит? — Рушди подался вперед и облокотился о колени. — Давление на Йемен усиливается. В Сирии и Ираке — ИГ, у нас тут своя «Аль-Каида»… Это я к тому, что отсидеться не удастся. Сейчас такой момент, когда придется решать, с кем ты, на чьей стороне.

— А ты сидел в Сааде и все это время ждал, чтобы начать вести со мной эти душеспасительные беседы?

— Я в самом деле ждал. Честно сказать, гораздо раньше ожидал твоего приезда, следил за твоими успехами. Было решение послать к тебе кого-нибудь в Сану, но вот ты и сам прибыл. Особенно разговоры о тебе пошли, когда ты стал в качестве курьера от генерала приезжать за деньгами за проданное оружие. — Он замялся, опустил лобастую голову. Его нос, слегка смещенный набок в юношеской драке (кажется, дрался-то он с Муслимом), уныло опустился в чашку с чаем, в которую Рушди заглянул, словно читал по чаинкам, стоит ли говорить дальше. Он вытащил из чашки листок мяты и задумчиво его пожевал. Седоватая щетина на лице шевелилась, как трава на ветру. Морщины вдоль губ уходили к квадратному подбородку и напоминали скорее шрамы. — Были горячие головы, предлагавшие поквитаться с тобой, когда ты приезжал в горы и там встречался с нашим человеком. Но высшее руководство хуситов решило иначе.

— Потому что оружие очень нужно было, — вставил Муниф, хотя видел, что Рушди еще не закончил говорить.

— Погоди, ахы[28]! — Рушди поднял квадратную ладонь. — В тебе вызрел цинизм за эти годы, ты отстал от наших дел, наших горестей и интересов. Не твоя вина в том. Понимаю. Хотя я тебе и тогда говорил, что мы поможем. Зачем ты сунулся в логово льва, оставшись у Джазима? Тебя и семью Муслима мы бы не бросили. Ты это прекрасно знаешь. Но ты пошел служить той власти, что убила твоего брата.

Мунифа раздражала интонация гостя и, уж конечно, смысл сказанного, и все же он отметил, что тот назвал его братом, несмотря на разницу в возрасте — Рушди старше чуть ли не вдвое. Проявил особое уважение, а значит, над Мунифом не подсмеивались, не пытались выказать ему недоверие, а видели в нем если не равного, то достойного разговора со взрослыми мужчинами. Он проигнорировал шпильку — не время сейчас сводить счеты.

— И все же погоди, — продолжил Рушди. — Дело не в оружии, Мохсен настолько же жаден, насколько и беспринципен. Не будь тебя, он нашел бы другого курьера. Послал бы самого Джазима, и тот побежал бы выполнять приказ, хоть они и считаются старыми соратниками и друзьями. Ты же не веришь в их благотворительность относительно тебя и твоей семьи. Так ведь? Можешь не отвечать. Знаешь ли, вопрос сейчас стоит не о тебе, не обо мне, даже не о хуситах, а о Йемене. Будет ли он существовать, либо станет частью территории Саудовской Аравии и придатком Штатов, ненужным, как больная блохливая собака, которую и лечить накладно, и не выбросишь, потому что худо-бедно охраняет сокровища, которые несправедливо оказались на ее территории? Мы для них такие же черномазые, как их собственные негры.

— Ты собираешься мне лекцию читать по геополитике? — поинтересовался Муниф, подливая гостю чаю и предложив закурить. — Я тебе тоже многое могу рассказать.

— Вот это нам и интересно, — отшутился Рушди, закуривая. — Я знаю, что ты образован и умен. Знаешь иностранные языки и весьма преуспел. О тебе отзывались чрезвычайно хорошо люди авторитетные и в нашей среде, и в той, где ты оказался волею судьбы.

— Да? — переспросил Муниф, и было непонятно, то ли он спрашивает о тех авторитетных людях, то ли сомневается по поводу «волею ли судьбы» попал в стан врага.

— Ты напрасно ерничаешь. Все, что я говорю, это не лесть, не попытка тебя склонить к чему-то. Мне необходимо, чтобы ты понимал, чтобы это понимание дошло до глубины твоего сознания. Умный враг опасен до тех пор, пока он не становится мертвым или не превращается в друга. Тебя оценивают у нас как человека перспективного, выгодного нынешней власти в борьбе с хуситами, а потому для нас опасного вдвойне.

— Теперь пошли угрозы. Тебе не кажется, что это не в нашей традиции, чтобы гость угрожал хозяину дома?

— Тогда ты зря приехал, если не понял до сих пор, что происходит, вернее, что произойдет, когда я выйду отсюда с недовольным лицом. К тебе придут другие.

— Они ждут в тех машинах, которые припарковались за несколько домов отсюда? — Муниф проявил проницательность, что вызвало улыбку у Рушди.

— Ты можешь со всем согласиться, уехать и прислать сюда бригаду с танками и артиллерией, не так ли? Но ничего не изменится, мы останемся на тех же позициях: ты в роли преследуемого, мы в роли преследователей, и рано или поздно…

— Не понимаю одного, зачем ты ломишься в открытую дверь? Сам же говоришь, я смышленый парень. Неужели считаешь, что, понимая весь расклад, я бы сунулся в Сааду добровольно, в здравом уме и твердой памяти, да еще без охраны и безоружный.

Рушди улыбнулся шире, продемонстрировав белоснежные зубы, не пострадавшие от многолетнего употребления ката и табака.

— Насчет того, что безоружный… У тебя «стечкин» за поясом на спине. Ты потому и преешь в пиджаке дома.

— Так я бы и сидел в Сане, мог и вовсе не искать предлога сюда приехать, я имею в виду в мухафазу, а не в сам город. Но я искал предлог. Поездки на плантации, курьером по оружейному вопросу… Надо было приехать много раз, усыпить бдительность, прежде чем теперь я смог выбрать время и добраться уже домой. Я долго выжидал, неужели непонятно? Отправь своих людей по домам, и будем разговаривать долго и обо всем. Иначе я и правда отделаюсь лишь пустыми обещаниями. Ты сам предположил, что такой исход возможен. Давай не будем ходить проторенными тропами.

Рушди кивнул и вынул из кармана пиджака мобильный телефон. Муниф, встав и отодвинув на окне жалюзи, прислушался. Затарахтели заработавшие моторы явно потрепанных жизнью машин — незримые статисты, так и не вмешавшись, покидали поле несостоявшейся бойни.

Воображение Мунифа разыгралось, он представил, как в его дом после всего входят соседи и полиция, оскальзываясь на залитом кровью полу. На стенах останутся кровавые отпечатки пальцев, из ближайшей комнаты будет виднеться детская нога…

— Давай продолжим лекцию по геополитике. Может, я не знаю чего-то, о чем ты хотел мне поведать.

Он закурил еще одну сигарету, пытаясь скрыть дрожь в руках. Рушди ее не заметил, отирая лоб от выступившего пота. Он не ждал от Мунифа такой жесткости и прямоты. Испугался и его, и его «стечкина» за поясом. В конце концов, они здесь наедине. А Муниф мог гореть местью, уложил бы и самого Рушди, и подоспевших бойцов их службы безопасности.

Рушди почувствовал, что все же серьезно недооценивал, насколько повзрослел и изменился Муниф. Он допил чай и заговорил:

— Американцы ковырялись в Йемене уже очень давно. И особенно активно с начала семидесятых. Влезли сперва с предложением помощи, казавшейся безвозмездной, в сельском хозяйстве, в здравоохранении, образовании. Уже начали окучивать молодых перспективных йеменцев, забирая их на учебу в Штаты и выплачивая стипендии, внедрились в местное образование. Помощь сняли в воспитательных целях, только когда Йемен поддержал Ирак во время вторжения того в Кувейт. А вспомнили о Йемене, начав большой проект по борьбе с «Аль-Каидой» — собственным порождением, созданным, чтобы увеличить вливания в оборону и на содержание спецслужб. Ну привыкли эти ребята жить хорошо за счет американских налогоплательщиков, а повода для увеличения бюджета спецслужб нет. Тогда надо его придумать. А Йемен не слишком богатый, еще не восстановившийся после объединения, Юг и Север не притерлись друг к другу, с президентом, считавшим, что помощь Америки придется кстати и можно ее получить, и нужно получить любой ценой, чтобы иметь надежного союзника и опору. Только когда и для кого Штаты были надежным союзником? Разве что для Израиля, ну отчасти для Великобритании. Они им ровня, а не мы — вонючие арабы и черномазые. Салеха стали приглашать в Вашингтон и даже на саммит восьмерки.

Рушди закурил новую сигарету и продолжил:

— Мониторили выборы, а главное, готовили военные кадры. Сечешь? Улавливаешь, в чей огород камешек? Твоего шефа-генерала и его не менее высокопоставленных товарищей. Американцы вливали почти по десять миллионов долларов в нашу армию и вооружение. А потом, наверное, сочли, что достаточно подготовили военные кадры, а заодно и политические, которые окажут им поддержку при перевороте в ходе очередной инициированной ими же революции. Тогда есть смысл предположить, что они не собирались идти в светлое будущее с Салехом — слишком он давно работал на Йемен, скован племенными узами, связями с другими племенами, слишком опасен для них. Они решили расстаться с ним давно, еще в начале своего тлетворного влияния внутри страны. Или рассорились с ним по дороге. Хотя я за первый вариант. Они его сразу приговорили к отстранению от власти… А еще мы видели влияние саудитов с их навязыванием нам ваххабизма. Но в сущности, религиозная составляющая, она только составляющая, как фон, как необходимая озвучка для фильма, а картинки на экране выглядят так — нефтяные вышки, газовые трубы, идущие по проливу мимо полуразрушенного Йемена, над глиняными домами которого развеваются звездно-полосатые — это в идеале. Ты же понимаешь.

— У нас в училище были американские инструкторы, — мрачно согласился Муниф с предложенным ему Рушди раскладом, подивившись, насколько умен друг его покойного брата. Он опасался, что во всей этой цепочке в связи с упоминанием об «Аль-Каиде» Рушди укажет и на скромную роль Мунифа в помощи алькаидовцам. Но этого Рушди, несмотря на его осведомленность, как видно, не знал или пока держал при себе, чтобы не усугублять нервный разговор.

— Вот-вот, — тряхнул седоватой гривой Рушди. — Вливали десятки и в какой-то момент даже сотни миллионов долларов. В спецназ Йемена и в 11-ю бригаду, но тебе это должно быть известно лучше, чем кому-либо. Там кормился и твой генерал, там ремонтировались танки его бригады.

— Все проще гораздо. Салех выпускал задержанных алькаидовцев из тюрем, устраивал им побеги, чтобы было с кем воевать, чтобы на эту борьбу американцы продолжали выделять ассигнования. Он даже охотно делился этими деньгами с боевиками «Аль-Каиды», как теперь делится Хади с игиловцами, — Муниф решил бросить пробный проверочный камень.

— Ты уверен?

— Я лично возил деньги. — Обратной дороги после этих слов для Мунифа не было. — Поэтому, когда американцы, а в частности американские спецслужбы, поняли, что Салех окуривает их ладаном, начали готовить переворот. Включили его в список на приход «весны», за три года подготовились — и началось.

— Почему ты думаешь, что решение по Салеху пришло в две тысячи восьмом? — заинтересовался Рушди.

— Я смотрел подшивки газет за тот период в училище. Любознательный я парень, что поделаешь. Запомнил статейку в американской «Newsweek», где не скрыли раздражения по поводу встречи Салеха и Мюллера — директора ФБР. Салех же перед этим выпустил Джамаля аль-Бадави из тюрьмы, прятались в Йемене Фахд аль-Кусо и Джабер Эльбанех — алькаидовцы, так насолившие американцам, а ведь ты знаешь, как к ним относилось большинство рядовых йеменцев — весьма положительно, чуть ли не как к героям. А других боевиков к тому времени уже пытали в Гуантанамо. Мюллер был крайне раздражен и, пожалуй, обескуражен разговором с Салехом и отлупом, который тот ему дал.

— Это вряд ли что-то меняет в сложившейся ситуации, — дернул плечом Рушди. — Никто не сомневается в его истинной подлой сущности. Но с другой стороны, не все полученные от США миллионы он клал в карман, очень многое пускал на вооружение. Если удастся сейчас перевернуть ситуацию, все это вооружение нам пригодится. Одного не пойму, зачем теперь Мохсен продает нам оружие, причем, скорее всего, то самое, купленное на американские деньги или поставленное ими в Йемен? Ты его лучше знаешь, какие цели он преследует кроме обогащения? Есть смысл взять его в союзники? Он пойдет на контакт? Если судить по тому раскладу, о котором я только что говорил, генерал как раз из тех военных, которые стали уж если не агентами влияния Штатов, то очень лояльными к американцам людьми, ведь именно армию в большей степени кормили штатовцы. Как бы понять, прощупать, готов ли он слить и Хади, как слил Салеха?

— Ты предлагаешь мне это выяснить? — спросил Муниф, глядя исподлобья без тени иронии.

— А ты готов на… — он осекся, подразумевая предательство.

— Это вы были готовы на предательство, — процедил сквозь зубы Муниф, сдерживаясь от более резких слов. — И бросили меня. Говорил, что будете ждать, и сразу же укатили. А потом вернулись, чтобы, наверное, подобрать мой труп, который генерал выбросил бы на улицу, как застреленную бешеную собаку. А я как был верен… — он замолчал, оттого что у него сбилось дыхание. Слишком много лет вымучивал и мысленно проговаривал эти слова, представляя, как встретится с Рушди. — Я никогда не чувствовал себя своим там. А здесь меня никто и не ждал. — Это прозвучало как детская обида. Но Муниф уже не был мальчишкой и, конечно, вкладывал в сказанное совершенно иной смысл, намекая, что его могли убить сегодня за малейшее подозрение в нелояльности.

— Никто даже не рассматривал такой вариант, — понял его Рушди, — разве что пара горячих голов. Но мы их быстро остудили, напомнив, кем был твой брат и на что пошел ты сам. Не могло быть с твоей стороны предательства, ведь ты не сдался и стрелял. Мы слышали выстрелы, а потом видели тебя, когда ты вышел на улицу. Пойди ты к нам, они бы наверняка тебя убили, выстрелили бы в спину, не допустили бы возвращения.

Муниф промолчал о том, что ожидал тогда выстрела не в спину, а в грудь.

— А сегодняшняя демонстрация силы? Машины с боевиками?

— Перестраховка. Психическая атака, — засмеялся Рушди. И тут же осекся, заговорил серьезно: — Он знает, что ты здесь?

— Иначе бы меня здесь не было. Я — челнок по финансовому вопросу и оружейному, — криво улыбнулся Муниф. — Так что отчасти можно считать, что я вам помогаю, хоть и завуалированно. Не знает, что заехал домой. Я не афишировал.

— Не бесплатно помогаешь.

— А что ты хотел? Мы же не в раю, чтобы все безвозмездно. Чтобы убивать йеменцев, пусть и из другого племени, требуются нешуточные вливания.

— Не утрируй! С теми, с кем мы будем воевать, основное сражение нам еще только предстоит. Они уже, в сущности, не йеменцы, это люди, пребывающие в заблуждении относительно будущего нашей страны. На данном этапе будущего нет.

— Основное сражение? — переспросил Муниф, догадываясь, что речь уже не о внутренней войне, а с внешним врагом. Саудовцы, стоящие за спиной Хади, непременно вмешаются, как только хуситы начнут наступление, а они вскоре его начнут, если судить не только по намекам Рушди, но и по той накачке оружием, свидетелем которой является сам Муниф. Он примерно представлял и как человек военный, и как человек осведомленный размеры вооружения хуситов и степень их боеготовности.

— Почему ты все же приехал к нам? Навестить Афаф и племянников? Мог бы только выполнить задание своих покровителей и уехать обратно в Сану.

— У меня встречный вопрос. Почему ты пришел в мой дом, узнав, что я здесь?

— Подумал, что у нас накопилось довольно много вопросов друг к другу. Не так ли? — теперь Рушди протянул ему пачку сигарет и закурил сам. — Давай начнем с твоих предложений.

— Есть подозрение, что меня ожидает повышение. Это, собственно, даже и не подозрение. Я перед отъездом на север заходил в кадры, и мне по большому секрету шепнули, что вот-вот получу внеочередное звание майора и приличную штабную должность. Я с тобой, как видишь, довольно откровенен. Дело в том, что перед этим меня пытался прощупать мой, как ты его назвал, покровитель на предмет лояльности к сородичам, то есть к хуситам. Это, как несложно догадаться, может быть связано с тем, что в ближайшее время ожидается прямое противостояние с хуситами, а мне уготована роль борца с вами, служба на вашем направлении. Улавливаешь ход моих мыслей? Возможно, наша встреча — последний шанс увидеться лично и о чем-нибудь договориться. Скорее всего, ты предлагаешь сотрудничество? Я же предлагаю себя. Если бы ты не начал меня запугивать с самого начала своего визита, услышал бы это раньше.

Рушди снова облокотился о колени.

— Я верю тебе безоговорочно, — сказал он наконец после долгого раздумья. — Однако теперь я возглавляю службу безопасности и, сам понимаешь, отвечаю за огромное количество людей, они мне доверяют. Отчитываюсь лично перед нашим лидером Абдул-Маликом аль-Хуси. То, что я тебе сейчас сказал, — он потер шею, — это преступление. Разболтаешь, подпишешь мне смертный приговор. Я должен буду ему доложить о твоем предложении, взять на себя личную ответственность за твою кандидатуру. Я в долгу перед тобой и потому сделаю это, но нет гарантии, что даже при моем поручительстве сейид аль-Хуси даст согласие.

— Ты же сам только что хотел предложить мне прощупать Мохсена на предмет возможности его договора с хуситами. Специально приперся ко мне в дом не для того, чтобы каяться, что подставили меня Мохсену девять лет назад. Что ты теперь стал ломать тут комедию, строить из себя честнейшего борца за свободу и аутентичность Йемена? А когда речь зашла о том, чтобы сделать меня вашим официальным разведчиком в стане врага, давай называть вещи своими именами, ты вдруг пошел на попятную. Просто хотел использовать меня, не обеспечив никакими гарантиями? Не выйдет. Мне нужен статус. Вам необходима информация, а мне реабилитация в глазах своих же, с надеждой и перспективой, если меня не убьют Мохсен и его люди, я смогу перейти в ряды хуситов, в твое подчинение. Не так уж много я прошу. При этом, находясь постоянно по другую сторону баррикад, я ведь не смогу передавать Мохсену сведения о хуситах, поскольку много лет назад отошел от вас и не в курсе всех нынешних раскладов. Так в чем твои опасения? Единственное, чем мог бы навредить, — кормить вас дезинформацией, но, сам посуди, это вскроется слишком быстро. А риск? Ты понимаешь, на какой риск я иду? Тут уж меня никто не пожалеет, сейчас не повторится та ситуация, когда Джазим преследовал свои шкурные интересы, публикуя те статьи обо мне в газетах. Я не заблудшая овечка, не мальчишка-подросток. А враг. Поэтому буду умирать долго и многократно. Они найдут кого-то наподобие пророка Исы (мир ему и благословение Аллаха), который станет воскрешать меня как Лазаря. Только Иса ибн Марьям (мир ему и благословление Аллаха) оживлял мертвых, чтобы убедить иудеев в своей праведности и величии Аллаха, а в данном случае такие чудеса продемонстрируют исключительно для того, чтобы в следующий раз умертвить меня еще более изощренным способом.

— Что ты предлагаешь? Оформить наши взаимоотношения документально? — пыхнул сигаретным дымом Рушди.

— Это мне без разницы! Если вам не верить на слово, так кому верить? Но это слово должно быть произнесено. Да и доверять бумаге наши взаимоотношения пока не стоит. Особенно с учетом некоторых обстоятельств. Меня сейчас больше волнуют способы связи с тобой и твоими людьми. Ты же понимаешь, — уже в который раз за сегодняшний вечер воззвал Муниф к сознательности старшего товарища, — не письма же мне по морю в бутылках отправлять, тем более что ни в Сане, ни здесь моря нет.

— А сам говоришь, ничего не будешь знать про хуситов такого, что можешь слить своим новым друзьям. А явочные квартиры, а почтовые адреса, а телефоны, имена связных, пароли?.. Вот об этом я и говорил, десять раз надо все взвесить.

— И все-таки ты мне не доверяешь… — покачал головой Муниф и встал.

— Сядь, чего ты дергаешься? Я же не сказал, что это невозможно. Но мне нужны сутки, чтобы все взвесить, кое с кем посоветоваться. А на какие такие обстоятельства ты намекал? Не мнись, говори уж, не усугубляй недоверие.

Муниф рассказал ему о намеках, которые подвесил в воздухе Джазим по поводу предателя перед отъездом Мунифа в Сааду. Передавая тот разговор с полковником, он подразумевал, что Рушди исключен из списка подозреваемых. Муниф до последнего сомневался, стоит ли говорить, в самом ли деле Рушди не причастен к гибели Муслима и самого Хусейна аль-Хуси.

— Провокация? — нахмурился Рушди, заглядывая Мунифу в глаза.

Если бы он стал перебирать вероятные кандидатуры и попытался выведывать детали, Муниф засомневался бы в его честности и искренней заинтересованности отыскать предателя.

— Я бы не стал озвучивать, если бы мгновенно не откинул эту мысль. Да, я был слишком мал тогда, чтобы вникать во взаимоотношения в группе вокруг Хусейна, но когда Джазим сказал это мне на днях, не возникло сомнений, может, в силу нынешнего моего жизненного опыта. Работала разведка, вербовала охотников предать… Джазим убеждал меня, что знал лично и моего отца, и Муслима. Такое могло быть? — Он умолчал о беседе со сводным братом накануне своего отъезда в Сааду.

Рушди начал есть принесенную Афаф сальту, зачерпывая горох, бобы и чечевицу лепешкой и захватывая рис, лежащий отдельно. Он взял паузу и думал сосредоточенно. Наконец ополоснул руку в плошке с водой и вытер о полотенце, лежащее рядом.

— Все это требует уточнения. Я не исключаю, что они были знакомы задолго до событий. Такой расклад ничего не меняет. Не думаю, что сам Джазим при этом вербовал того предателя. Боюсь, что он прав. Подозрения были и у нас, но они заглохли, ушли на задний план. — Рушди спохватился: — И уж тем более я не думаю, что предателем мог быть сам Муслим. Тебя ведь это волновало? Заложил Хусейна и его самого убрали как ненужного свидетеля предательской сделки? Нет! Об этом нечего и думать. Если тебя твой Джазим вовсе не обманул.

— Зачем ему обманывать? Я столько лет с ним. Выполнял все его сомнительные поручения. Но именно сейчас он сказал о предателе. Да, была мысль о Муслиме, — признал он. Его утешила уверенность Рушди в невиновности брата.

— Надо знать Муслима. Ты был слишком мал, чтобы это понимать. Но для меня он почти как святой. Без иронии… Почему сейчас? У тебя не возникло ощущение, что Джазим хочет нам что-то продать через тебя, какую-то информацию, чтобы получить в дальнейшем неприкосновенность?

— Слишком мудрено. Ему проще уехать в Саудовскую Аравию, чем заискивать перед хуситами, которые его ненавидят и с которыми он давно и плодотворно воевал. Ты так говоришь, как будто хуситы захватили власть в стране, а вы даже еще не начали. Пока что это бои периферийного значения. Хотя я очень надеюсь, что вы возьмете верх.

Рушди рассмеялся. Увидев недоумевающий взгляд Мунифа, пояснил:

— Ты потому и решил именно сейчас вернуться в родные пенаты, когда понял, что мы непременно возьмем верх. Подсуетился? Тебе-то не светит отъезд в Саудовскую Аравию. Ну-ну, не каменей, я шучу.

— Пока что ничего не указывает на то, что власть пошатнется в ближайшее время. Не обольщайся. В столице спокойно, все идет своим чередом. А беспорядки… Они и раньше были, — Муниф говорил, но прекрасно понимал, что шутка Рушди имеет под собой основу. Все указывает на грядущие изменения — и активизация деятельности генерала по торговле оружием, и прекращение вливаний в ИГ в Сирии, о котором упомянул Джазим, и его невероятная откровенность по поводу существования предателя.

Именно сейчас Мунифу пришло в голову, что Джазим, говоря о предателе почти десятилетней давности, подразумевал, что этот человек никуда не исчез, не сдох внезапно в подворотне, не попал в автокатастрофу, а живет, здравствует и, скорее всего, продолжает действовать в стане хуситов и поставляет информацию генералу. Это, очевидно, кандидатура Мохсена. Откровенность Джазима могла указывать и на его размолвку с генералом, потому и подыскивает себе запасной аэродром — тут Рушди прав. Может, ему и не светит возможность уехать к саудовцам. Что-то сломалось во взаимоотношениях генерала и Джазима, их многолетний тандем дал тещину. Но Мунифу не хотелось даже при таком раскладе доверять Джазиму. Слишком тот многослойный человек. Пусть и жил с ним много лет в одном доме, все же совершенно не раскрыл его ни в профессиональном, ни в человеческом плане.

И все-таки Рушди прав. Красноречивая иллюстрация его словам о превосходстве хуситов события в октябре этого года, бои в Даммадже, где хуситы продолжали трепать салафитов, активно вооружившихся, получавших активную помощь от саудовцев, не только духовную, но и оружием. Впрочем, духовная и становилась камнем преткновения, и именно религиозной составляющей обосновывали конфликт между хуситами и салафитами в Даммадже на северо-западе Йемена, в городе примерно в семи километрах от Саады.

Год назад там же были столкновения в том же составе — салафиты и хуситы.

— Вот ты говоришь «беспорядки», — Рушди был явно недоволен последним замечанием Мунифа. — Это система. Это проникновение саудовцев. Мы ходим по кругу, как верблюд на привязи, надо разомкнуть этот круг, пора уже, иначе мы окажемся внутри него, в окружении. Год назад мы сталкивались с окопавшимися в Йемене эмиссарами саудовцев, в том числе с англичанами. Двоих мы там прикончили, они под видом студентов торчали в Даммадже. — Рушди хлопнул себя по колену и зло прищурился. — Как ты думаешь, что английским студентам делать в Даммадже?

Мунифа смущало то, что Рушди с ним разговаривает так, словно у него нет ни малейших сомнений в его честных намерениях. Но с чего такой карт-бланш? Конечно, получить агента под самым носом врага и не мелочевки какой, а самого генерала Мохсена — это большая удача, но правдив ли этот агент изначально? Судя по словам Рушди, хуситы следили за Мунифом продолжительное время и тщательно, но вряд ли подобная слежка дала бы им понимание характера Мунифа, лишь общие сведения — какое звание и должность, где живет, с кем общается. Понять бы, кто в окружении Мунифа или даже Джазима работает на хуситов? Не обязательно давно — все сведения он мог узнать за последние полгода-год.

— Донеси до своего руководства, — наконец решился сказать главное Муниф, — я выполню все поручения, но с условием: когда наступит фаза, когда я не смогу далее оставаться в Сане, меня примут у вас и, более того, выдадут список тех, кто выжил в две тысячи четвертом году, будучи среди приближенных Хусейна и знавших о его местонахождении. Список и все личные данные. Если был человек, причастный к гибели брата, он умрет мучительно. Тогда я смогу дышать спокойно и жить.

— До завтра, — Рушди кивнул, встал и протянул руку Мунифу. Снова обнял его. — Я тоже вздохну свободнее, брат. Но пока перебирал в уме всех, кто хоть каким-то боком, ни один не вызвал подозрений. Это будет сложная работа. Как ты предлагаешь держать связь, раз больше не собираешься приезжать?

— Может, на меня в Сане будет выходить ваш человек, который так хорошо проштудировал мою биографию?

— Поглядим, найдем способ, — кашлянул Рушди смущенно.

Муниф, обессиленный, опустился на диванчик, едва Рушди вышел. Он не исключал, что до утра может не дожить. Все зависит от того, что решат хуситы. Даже если Рушди верит ему безоговорочно, не факт, что не приговорят. Но сегодня за спиной не было спасительной калитки особняка, где его возвращения ждал Джазим.

Муниф хотел сходить на старое кладбище, поглядеть на словно бы зефирные крыши тамошней мечети, поклониться гробнице в мечети аль-Хади, где похоронен основоположник династии зейдитов имам аль-Хади Яхъя бен аль-Хусейн бен аль-Касим.

Город Саада песчаного цвета, из глины, как и большинство домов в Йемене. Здесь Мунифу знаком каждый закоулок, пусть и замусоренный и в зеленых пятнах от плевков ката, с коровами на улицах и босыми мальчишками в футах и с джамбией за поясом. И пусть чаще всего это пустые ножны, а мальчишки, как и их родители, нищие или находятся на базах хуситов в горах, все равно здесь все дорого и щемяще родное. В любой дом могут пригласить попить чаю…

Но Муниф размечтался. Так было бы, если бы он вернулся из долгого путешествия, а не с другой стороны Луны — оттуда, где больше цивилизованности, но меньше человечности, где есть доллары в кармане, но их ни на что неохота тратить, где вера превратилась в формальность. К тому же Рушди не посоветовал выходить из дома, когда уже покидал комнату, бросил эту просьбу-приказ напоследок.

— Тебя могут узнать, — сказал он непонятно.

Что за этим узнаванием последует, Муниф уточнять отчего-то не захотел. Но нашел для себя довод, что, если хуситы дадут согласие, и в самом деле, лучше ему не светиться в городе.

Из Саады он вылетел сразу в Сану, оставив джип в аэропорту. Домой… Он все же считал Сану домом. Первым делом заехал в квартиру переодеться в форму и с ужасом ожидал застать в квартире разгром, но все там было как перед его отъездом. Пич даже пол помыл, дожидаясь хозяина, как хорошая хозяйка. Отчитался, что никуда не ходил, в квартиру никто не звонил и не заглядывал.

— Отнеси на почту письмо, — распорядился Муниф и отдал написанный в самолете короткий отчет для неведомого Центра по все тому же французскому адресу. Письмо содержало лишь одну фразу: «Я дома».

Всю дорогу до Саны он прикидывал, не стоит ли ему отказаться от работы на русских, ведь, по сути, еще и не начинал. Хотя письмо на почтовый ящик отправил — это улика вдобавок к согласию работать на них. У него сейчас вроде наметилась совсем другая история, тоже авантюрная и шпионская, но более близкая сердцу — с хуситами. Однако голос Салима все еще завораживающе звучал в ушах. Что бы ни случилось дальше, более надежный тыл все-таки в лице русских, чем хуситов. Если придется бежать, будет куда.

Джазим, к которому он явился с отчетом и деньгами, огорошил своей осведомленностью:

— Все-таки в Сааду наведывался? Больше туда не поедешь! Узнает генерал, тебе головы не сносить. Заподозрит. И зачем тебе этот мальчишка-африканец?

Ошарашенный Муниф стоял перед полковником в его кабинете и думал с отчаянной злобой, скрипя зубами: «Да что они, сговорились все, что ли? Знают про меня больше меня самого».

— Заехал в Сааду на могилу брата и навестить племянников, — спокойно сказал он, — если надо, могу сам доложить об этом генералу. Кто мне запретит навещать близких? А при чем тут мальчишка? Он хотел обворовать меня на базаре, а я вспомнил о своем обете, данном еще пять лет назад, — помочь бесприютной душе, сделать добро, так же, как ты сделал когда-то, оказал мне милость. Я, кажется, говорил тебе про тот обет. Как ты узнал о мальчишке?

— Не вздумай лезть со своими откровениями к генералу, глупец! Это я могу оценить твою доверчивость, граничащую с глупостью. Ты прешь прямолинейно, как танк, забывая, что на тебе нет брони. Забудь о своей поездке! А мальчишка зажигал вечером свет в твоей квартире, а я ведь знал, что ты в отъезде, спросил соседа, он сказал, что ты привел африканца в дом. С ним это не одно и то же, что с тобой. Тебя я взял потому, что отчасти был виноват в твоем сиротстве.

— Отчасти? — не удержался Муниф.

— Напрасно иронизируешь. Несколько лет назад за такой выпад ты получил бы хорошенькую оплеуху. Сейчас ты все-таки мужчина, но это тем более не отменяет хоть толику уважения, которую ты должен проявить к старшему. Ты всегда считал, что я использую тебя как информационный повод, чтобы раскрутить идею великодушия тогдашней власти ко всем без исключения йеменцам. Власть уже сменилась… — он потер лицо ладонью, широкой и смуглой, так делает усталый человек. — Ну год, ну два я мог использовать этот «информационный» повод. Как ты думаешь, что было бы дальше? Стал бы я тебя держать около себя столько лет? Даже если ты наивно полагаешь, что у меня на тебя были далеко идущие планы как на представителя племени, то это имело бы смысл, если бы ты был, скажем, сын Хусейна аль-Хуси. Ты брат героя, с этим не поспоришь, но, в сущности, беспородный, такой же беспородный, как и я. Как видишь, я не чванлив. Не пытаюсь продемонстрировать свое эфемерное превосходство. Нет. Просто объясняю суть. Но ты оставался жить у меня. Ходил в школу, получил образование.

— Ты выбрал профессию за меня, — уже менее дерзко напомнил Муниф.

— Тайиб получил точно такое же образование. Я выбрал для тебя то, что ты смог бы осилить на тот момент. Ты умел стрелять, знал, что такое война… Я видел, понимал, что ждет нашу страну в дальнейшем — нас не оставят в покое. А потому необходимо уметь воевать. Сейчас это самая востребованная профессия. Любителей в этом деле хватает. Бегают чумазые в футе и пыльных сандалиях, с автоматом, но они пушечное мясо. А профессиональные военные, знающие основы тактики и стратегии, на вес золота и у нас, и в особенности у хуситов, — он бросил быстрый взгляд на Мунифа, глаза с красноватыми белками были цепкими и проницательными. Но Муниф, как всегда, оставался молчаливым и невозмутимым. — Ты удивительно безэмоциональный. Я даже как-то советовался с психологом по поводу такого твоего поведения, и мне сказали, что это следствие перенесенного стресса, с годами, может, пройдет. Пока динамика отрицательная, — улыбнулся он. — Хотя такие лица, бывает, спасают жизнь, — тебя не прочтешь. — Он помолчал и добавил: — Я не знаю, как сложится жизнь, но мой опыт подсказывает… — он осекся и снова умолк надолго. Когда заговорил, Муниф, вздрогнув внутренне, стал смотреть на него пристально, настолько непохожей на Джазима показалась интонация: — Как бы ни сложилось, я хотел тебя попросить быть милостивым ко мне и моей семье.

Теперь Муниф молчал не по многолетней привычке, а в самом деле потеряв дар речи. Джазим просит не убивать его?! При каких обстоятельствах такое возможно? И как может статься, что жизнь полковника будет зависеть от приемного сына? Надо было как-то прореагировать, хотя бы удивиться, но Джазим воспринял такую реакцию Мунифа как должное. Дескать, принял к сведению и ладно.

Джазим вел себя все более странно, словно вопреки своим словам все-таки не считал Мунифа таким уж безродным и бесполезным. Складывалось впечатление, что он в курсе переговоров Мунифа с хуситами, но ведь странности в поведении Джазима начались еще до отъезда приемного сына в Сааду. Либо, что совсем немыслимо, он каким-то образом узнал о той крайней заинтересованности хуситов в персоне Мунифа, в его судьбе и нынешней карьере, о которой упоминал Рушди. У Джазима, очевидно, существовали свои источники информации у хуситов.

«Интересно, это не тот же самый источник, который предал девять лет назад Хусейна, и в том числе моего брата? — подумал Муниф. — Неужели Джазим настолько боится хуситов и так высоко оценивает их шансы взять власть в Йемене, если заранее просит милости? У кого? У меня, его курьера, шестерки, пусть и при погонах, у “беспородного” щенка, как он меня только что охарактеризовал, и, надо сказать, довольно метко».

Муниф не страдал тщеславием, знал свое место и потому легко приживался в любом коллективе — и в школе, и в училище.

«Что от меня может зависеть? Тем более судьба такого человека как полковник Джазим, приближенный генерала Мохсена. Да если даже предположить, что ему кто-то сливает информацию от хуситов, то нет никаких серьезных предпосылок к тому, что я, во-первых, вернусь в их стан полноценным членом, во-вторых, займу при этом высокое положение. С чего бы? Одни домыслы и догадки. Если только сверхчутье Джазима, которое выработалось у него за годы маневрирования под началом генерала Мохсена и вообще службы во властных структурах».

Джазим завел разговор о продаже оружия, соскочив с темы, странной и скользкой для них обоих. Муниф вздохнул свободно. Но после слов Джазима о милости решил, что надо особенно проверять, нет ли слежки, памятуя и о словах Рушди, что хуситы о нем все знают. Тотальная слежка может привести к смерти теперь, когда он скрывает кое-что похлеще связи с хуситами. Работа на другое государство — это и гарантированная казнь в стане правительственных сил, и смертный приговор в среде хуситов.

Внизу лавка обувщика, увешанная плакатиками в поддержку власти и Хади, никакой крамолы, всякие побрякушки, обереги, вырезки из западных журналов, сандалии, подвешенные на бечевку, как рыбы на кукан, подхваченные за жабры. Эти «гирлянды» раскачивались от сквозняка, источали запах кожи, едкого клея и пота. Висели под низким потолком несколько керосиновых ламп на случай отключения электричества или просто для антуража, парочку из них можно было смело принять за лампу Аладдина. Не исключено, что сам джинн давно из лампы выбрался и сидел сейчас по-турецки на небольшом возвышении, застеленном обрезком вытертого до дыр ковра. Смуглый чрезвычайно, запеченный временем и солнцем. По морщинам на лице, наверное, можно было определить его возраст, как на спиле древнего дерева, — сколько колец, столько и лет.

Муниф блуждал по Сане уже четыре часа, проверяясь, нет ли за ним хвоста, чтобы наконец добраться до этой лавки обувщика. Из лавки на дорогу выползал свет и растворялся акварельным лимонным пятном, отражаясь в луже, он таял к противоположной стороне дороги, иссякал, и там все тонуло в сырой зимней темноте йеменской ночи.

Лампу тереть не пришлось, заметивший его «джинн» махнул рукой:

— Заходи, сейиди, — обувщик зыркнул на его армейские ботинки и поцокал языком. Вблизи он выглядел слегка слабоумным — или от сжеванного за долгую жизнь ката, или от рождения. Глаза слезились, рот беззубый и слюнявый, но в какое-то мгновение взгляд его стремительно прояснился, и обувщик сказал негромко, но отчетливо: — Тебя ждут, сейиди, проходи за шторку.

Муниф шагнул за штору. Там никого не увидел, едва не запнулся о ступеньки узкой каменной лестницы, ведущей наверх меж шероховатых стен.

Задевая плечами стены, Муниф пошел наверх, сердце гнало в голову кровь, которая пульсировала в шее и в ушах. Он впервые шел на контакт со связным из России.

На втором этаже его шаги приглушила ковровая дорожка. Около единственной здесь низкой двери Муниф замешкался, тронул кобуру на поясе, даже было расстегнул ее и все-таки доставать пистолет не стал, но и стучаться не захотел, все же элемент внезапности. Если что не так, у него будет мгновение на действия, решительные и наверняка необратимые. За дверью у дальней стены в комнате без окна спокойно сидел мужчина, выглядевший как обычный йеменец — в футе, стоптанных туфлях и в гутре.

— Мархабан, — сказал он неожиданно мягким голосом, практически тенором. — Вот мы и увиделись, уважаемый Муниф. Присаживайся, — подвинул стул к вошедшему и, дождавшись, когда Муниф сядет, устроился напротив на невысоком табурете.

— Ты спокойно сюда пришел?

— Все нормально. Как мне тебя называть?

— Шабиб, — представился связной. — В дальнейшем, я думаю, мы ограничимся бесконтактными способами связи, чтобы не подвергать тебя излишней опасности, но сегодня нам придется многое обсудить. Я включу запись? — спросил он, хотя ответ его, кажется, не слишком волновал.

Муниф смотрел на него, прикидывая, кто этот человек по профессии, сколько ему лет, но ничего на ум не пришло. Разве что возраст — лет сорок — пятьдесят, быть может, хотя и это неточно.

— Тебе передал привет Салим. Если судить по его докладу в Центр, он считает тебя очень перспективным кадром. В особенности с учетом возможного взаимодействия с хуситами. По его просьбе ты сделал что-нибудь на данном направлении?

— Не знаю, как насчет перспектив, — скривился Муниф, догадываясь, что это обычный трюк, который используется, чтобы поддерживать тщеславие агентов в боевом и рабочем состоянии. Погладили по шерстке. — Теперь сложно сказать что-то определенное по поводу хуситов. Я в самом деле возобновил свои связи, более того, фактически был ими завербован некоторое время назад.

— Рассказывай, пожалуйста, подробно. Далее тебе придется писать детальные доклады, поэтому сегодня я тебя сориентирую, укажу, какие аспекты нас особенно интересуют. Я дам тебе дополнительные инструкции, кое-какое оборудование и приборы, ты сможешь все подавать в сжатом виде, опять же в целях твоей безопасности. Ты понимаешь, что все, что получишь сейчас и позднее через тайниковые закладки, необходимо спрятать так, чтобы не выдать себя, не дискредитировать.

— Салим говорил, что, возможно, мне предстоит специальное обучение…

— Возможно, — связной склонил голову, и его доверительная интонация несколько потускнела, он, видимо, не считал обучение важным или пока не получил на сей счет указаний из Центра. — Все это необходимо увязать с твоим выездом из страны, обучение стоит проводить в третьих странах. Отпуск, командировка… Ты заранее будешь сообщать о подобных поездках, а Центр примет решение. Но сейчас ситуация в Йемене напряженная, получишь ли отпуск? Ты заинтересован в прохождении спецкурса, насколько я понимаю? Я доложу в Центр. Рассказывай о хуситах. А в первую очередь как удалось вернуться из Сирии? Не возникло ли осложнений?

Муниф рассказывал монотонно, не упуская нюансов, так что внимательно слушавший его Шабиб неожиданно для себя подумал, что неведомый ему Салим оказался весьма прозорливым, подцепив толкового парня. Сколько работал Шабиб, ему не доводилось встречать такого дотошного агента, причем те детали, которые он упоминал, каждая из них в отдельности, несли довольно серьезный пласт информации для размышления и анализа. Муниф не говорил о пустяках, опуская все несущественное, однако это не мешало составить полную картину того, что с ним происходило за те месяцы, пока на него не вышел Центр.

— Сейчас есть перемирие между хуситами и властью в лице Хади, конфликт в Даммадже с салафитами. Власть эвакуирует их оттуда, выводит в Ходейду из Саады и в Сану. В общем, это пробный камень. Победа осталась за хуситами, и они на этом не остановятся. Хади целиком и полностью под властью саудитов и короля Абдаллы, — Муниф вытащил пачку сигарет и посмотрел вопросительно на Шабиба. Тот кивнул и, встав, подал пепельницу, стоявшую на столике у стены. Муниф пристроил ее на колено, ничуть не смутившись неудобством и нерасторопностью хозяина, так сказать, принимающей стороной. Его куда больше беспокоило, что обещанное Салимом спецобучение откладывается на неопределенный срок, он рассчитывал, что оно его переведет в более высокий ранг, если таковые существуют среди агентов, работающих на разведку любой спецслужбы.

— Напрямую я сейчас не общаюсь с хуситами, через их людей в Сане передаю сведения из генштаба о поставках вооружения, об американских инструкторах, о саудовских советниках…

— Нам бы не помешал подробный отчет обо всех твоих донесениях для хуситов. Мы сегодня все же ограничены во времени, хорошо бы ты сделал это дополнительно.

Муниф достал из кармана несколько свернутых вчетверо листков и протянул связному.

— Здесь все, — сказал он, раскуривая новую сигарету. — У хуситов есть какой-то стопор, что ли, что-то удерживает их от решительных действий. Нет, я понимаю, происходит наращивание людской силы, оружия, которое они в том числе покупают у нынешней власти, приторговывающей из-под полы. Не назрел момент. Но как я ни анализировал ситуацию, все выводы приводят меня к Ирану. Нынешнее руководство хуситов не договорилось с ними о той степени поддержки, которая позволила бы им сделать решительные шаги по захвату власти в стране. Я заинтересован в том, чтобы мои соплеменники возвысились, тогда и я смогу быть наиболее информирован для вас.

— Ты в курсе их переговоров с иранцами? В теме? — Шабиб поморщился, взглянув в исписанные Мунифом листки. Йеменцы пишут чрезвычайно небрежно, порой разобрать их каракули слишком трудно. Но последние слова Мунифа заставили его отвлечься от писанины.

— Нет, деталей нет, но догадаться несложно. Хади открыто обвиняет их в переговорах, а уж его спецслужбы работают хорошо. Но как по мне, то союз с персами мог быть для нас полезен. Мы близки по вере, их вражда со Штатами и с Израилем нам импонирует. Иран на данный момент, пожалуй, единственный противовес амбициям упомянутых мною стран на Среднем Востоке. Даже то, что арабы и персы не самые лучшие друзья, не помеха, они шииты. Иран потихоньку приберет к рукам Ирак, используя свое шиитское влияние, тихо, по-соседски, обставив Саддама после его смерти. В Сирии обретет устойчивые позиции, опять же из-за лояльности религиозного характера к сирийским алавитам — это, по сути, и есть персидский ислам. Их ядерная программа, экономический подъем, ресурсы, поддержка ливанской, опять-таки шиитской, «Хезболлы»… Теперь Йемен. Как я понимаю, Иран дружен с Россией, насколько возможна такая дружба.

— У тебя есть какое-то предложение? — заинтересовался Шабиб, все больше убеждаясь, что Салим вытянул счастливый билетик в лице Мунифа, хотя могло возникнуть сомнение у Центра — не слишком ли умен, не слишком ли быстро соображает и хорошо анализирует? Не подставлен ли? (Шабиб не знал деталей вербовки). Он планировал в своей докладной все же высказать сомнения по поводу нового агента, не может ли быть Муниф уже кем-то ангажирован ранее, хотя бы йеменскими спецслужбами, может, перед ним кадровый разведчик?

— Я не знаю возможностей Центра, да, собственно, не хочу себя обременять лишней информацией, однако было бы неплохо, если бы у меня появился шанс выйти на серьезных людей в Иране, которые здраво оценят сложившуюся ситуацию и дадут какие-то гарантии хуситам, которые те, по-видимому, ждут от персов. Я чувствую, что сейчас подходит время для решительных действий. Все это чувствуют. Многие офицеры генштаба начинают потихоньку паковать чемоданы, собираясь кто в Египет, кто в Оман, а кто и к саудовцам, в зависимости от того, у кого и где нагрето местечко для дальнейшей жизни. Некоторые из них наверняка агенты влияния США или саудовцев, или Израиля. Но отчего-то засуетились. Генерал лихорадочно торгует оружием, а мой покровитель, полковник Джазим, намекал, чтобы я пощадил его при том раскладе, когда к власти придут хуситы. Он даже, как мне кажется, способствовал моему сближению с ними, отправлял именно меня в качестве переговорщика и курьера к хуситам по поводу оружия. Проигнорировал и то, что я заезжал в Сааду, где, как он не может не подозревать, я общался с друзьями брата. Рушди — ближайший друг и соратник моего покойного брата — занимает пост, сопоставимый с должностью главы службы безопасности страны. Если все сложится как надо, то я мог бы оказаться где-то рядом с ним. Понимаешь уровень информированности, особенно если хуситам удастся взять верх? Пока я по-любому в выигрыше. Останется Хади, я при Мохсене и Джазиме уже делаю карьеру, которая вызывает зависть, возьмут власть хуситы, если я окажу им тайно всемерную поддержку, я и тогда буду близок к властным структурам. Получу доступ к государственным тайнам, какую бы форму ни приняло государство и кто бы его ни возглавлял.

— Если удастся усидеть на двух стульях до окончательного решения вопроса о том, кто именно окажется у власти, — остудил его наполеоновские планы связной, однако подивившись размаху затеи. — А что в этой схеме тебе дает работа на наш Центр?

— Честно?

Муниф закинул ногу на ногу, откинувшись на спинку стула, и так отстранился от разговора, от присутствующего в комнате Шабиба, словно вышел из себя и из помещения, оставив свое тело в задумчивой позе с дотлевающей сигаретой в руке. Пауза затянулась, будто он передумал отвечать, но все же заговорил снова:

— Я только сейчас почувствовал себя кому-то по-настоящему нужным. Причем эта работа не слишком противоречит моим взглядам на жизнь, не разрушает Йемен. Это не США и не Израиль…

— А если бы Иран? Если бы предложение исходило от них? — увлекся Шабиб.

— Я персов знаю, может, чуть лучше, чем русских, однако опасаюсь и тех, и других. Но тот человек, Салим, я думаю, не стал бы служить там, где сосредоточие неправды или лукавства большее, чем, несомненно, требуется при вербовке. Может, я поспешил, сделав по одному человеку вывод обо всей нации и уж тем более о спецслужбе, которая априори не бывает прямолинейной, идущей напролом за правду, а обязательно посылает своим противникам дезинформацию и водит их за нос всеми возможными способами, вербует не всегда чистыми методами, используя шантаж и запугивание (куда без этого), но это ведь обычная практика, да и с врагами это допустимо. Вопрос, как она будет защищать своих? Но то, как повел себя Салим… — Муниф смущенно опустил голову. Он никогда так много и долго не говорил, а тем более не хотел распространяться, что ощутил исходящую от Салима силу и в то же время покровительственную доброжелательность. — Если Центр поможет мне подняться на нужный уровень в среде хуситов, это пойдет на пользу и мне, и вам, — заключил он и умолк.

— Ты упомянул мальчишку из Джибути, — вдруг сказал Шабиб, уйдя от скользкого разговора о морали и долге, который редко приводил к однозначным выводам. — Более чем уверен, это вызовет непонимание и недовольство Центра. Он может стать невольно слишком информированным. Ты ведь наверняка используешь его втемную для мелких поручений, в том числе для связи с хуситами. Так ведь?

— Отчасти. Я подумывал со временем использовать его в открытую.

— Вербовать? Тебе таких полномочий никто не давал, — быстро осадил его Шабиб. — Это совершенно неприемлемо. Учитывая отсутствие у тебя опыта и навыков разведчика… Но ты должен понимать, что любой человек, который приближается к тебе или ты сам приближаешь его, несет для тебя потенциальную опасность и почти гарантию провала.

— Есть нюансы, — Муниф начал злиться, осознавая, что с Пичем, конечно, погорячился, но не собираясь отступать. — Все дело в моей биографии. Такой шаг оправдан. И к тому же будет время проверить его всесторонне, прежде чем Центр примет в отношении него решение. Пока что у меня с ним, что называется, вынужденная посадка. В Сааду в ближайшее время меня не отправят, в Сане у меня мало возможностей для маневра. Я на службе большую часть времени.

— Он отправлял письма на почтовые ящики? Ты понимаешь, что будет, если его схватят и он выдаст эти адреса? Что ты усмехаешься?

— Он не умеет читать. Зато умеет стрелять, говорит по-французски, по-арабски и на афаре. Кроме того, он замешан в делишках сомалийских пиратов, у которых фактически был в рабстве. Его могут разыскивать, чтобы арестовать, а возможно, и казнить, поэтому есть рычаги воздействия на него. Впрочем, если Центр сочтет нужным, я могу его убрать, физически устранить, — уточнил Муниф хладнокровно, — или отправить к хуситам, им не помешает еще один боец.

Шабиб засмеялся, снова подумав, что этот агент — не расходный материал, с ним стоит работать, на него можно делать серьезную ставку, если выживет в предстоящей заварушке, а то, что она состоится, Шабиб не сомневался так же, как и осведомленный Муниф.

Связной поглядел на собеседника, словно увидел впервые. У Мунифа, промокшего под дождем, завились и без того вьющиеся черные волосы, по лицу то и дело стекала вода с волос, он отирал ее, но при этом выглядел спокойным, не сетовал, что промок из-за дурацкой проверки на предмет слежки, не говорил беспечно: «Да кому я нужен за мной следить?» Темные глаза не блестели при свете, были словно матовые, как черная вода в темноте.

— Убивать не стоит, — наконец сказал Шабиб. — Ты ведь понимаешь, что агентов, задержанных по уголовным делам, мы не будем вытаскивать и менять, да и в принципе… — он не договорил, подумав, что и профессиональных нелегалов ждут тяжелые дни в случае задержания, если не сказать, фатальные. Их, может, и вытащат со временем, если подвернется случай, но поначалу будут от них всячески открещиваться. — Пускай мальчишка останется при тебе до указаний Центра в отношении него. Пришли его фотографию и максимально точную биографию. Можешь подготовить ее к тому времени, когда будешь делать тайниковую закладку. Но все-таки есть возможность у тебя хоть куда-то выехать из Йемена безопасно, не обращая на себя особого внимания?

— Пока сказать сложно. Я не слышал о таких планах от Джазима на ближайшее время. Но если он готовит почву для отступления себе и своей семье, то речь может идти о поездке в Саудовскую Аравию, у него там дальние родственники, квартира и, насколько я знаю, счета в банках. Туда же уедет и Мохсен в случае опасности. Так что в Саудовскую Аравию с поручениями меня могут отправить. Этого я не исключаю.

— Как только будет информация о любой возможности оказаться за пределами Йемена, сразу же, без промедления, информируй меня. Мы сейчас обговорим условия такой связи — бесконтактной и экстренной. А еще я объясню, как пользоваться теми спецсредствами, которые тебе сейчас дам. Чаю? — спросил он, спохватившись, что надо проявить гостеприимство. — Не предлагаю переодеться, могу дать полотенце.

— Все в порядке, дорогой, достаточно чаю. И давай к делу. Мне, судя по всему, придется многое запомнить и успеть сегодня кое-что припрятать.

— Более всего тебе пригодится ручка-фотоаппарат. Это старо как мир, но до сих пор удобно и надежно ее использовать. Для работы с секретными документами вещь незаменимая. — Он показал, как ее следует держать, при каком освещении желательно, где должна находиться настольная лампа, как делать очередной снимок, как менять крошечные кассеты, напоминающие обычный стержень с чернильной пастой. — Я дам тебе накопитель информации, однако им ты вряд ли сможешь воспользоваться в своей конторе. Там ведь нельзя использовать нештатные флеш-накопители. Так ведь? — убедившись, что Муниф кивнул, Шабиб снова взял в руки ручку. — Вот поэтому она незаменима. Особенно нас интересует все, что касается взаимодействия вашего министерства обороны с Госдепом, с РУМО, с Пентагоном. Поставки вооружений, установочные данные инструкторов, советников от этих американских ведомств. Переписка, любое свидетельство интенсивного общения, а оно ведь интенсивное, не так ли? Можешь не волноваться, ни одна бумажка с твоего стола не будет обнародована, тебя не подвергнут опасности или, если будет необходимость, мы выясним у тебя, кто и когда имел доступ к этим документам, чтобы ты не оказался в одиночестве в кругу света, направленного на тебя, зажатым в углу ринга. В принципе все это необходимо в большей степени для аналитической работы и выхода на интересующих нас лиц из американской военной разведки и ЦРУ. И не только. MI6, Моссад, да любая спецслужба, которая проступит отчетливым силуэтом на страницах этих документов, — все чрезвычайно ценно. Будь осмотрительным, не суетись, не пытайся схватить все и сразу, не форсируй, все должно идти своим естественным путем.

Шабиб вышел ненадолго из комнаты в смежное помещение и вернулся с чаем на небольшом пластиковом подносе. Чай с мятой в узких стаканчиках обжигал, но быстро согрел Мунифа, который только теперь почувствовал, как продрог и вымок.

— Что там с предателем? — Шабиб делал так уже не первый раз, возвращаясь к узловым моментам, которые вроде мельком прозвучали в рассказе Мунифа. Связной безошибочно вычленил их как те, что особо волновали самого Мунифа, запомнил и спросил о них тогда, когда собеседник не ожидал вопроса. — Ты говорил о странной искренности твоего приемного отца. Это слишком на него непохоже? Он стал вести эти разговоры с тобой после поездки в Сирию, после того как ты внепланово задержался там? Нет ли взаимосвязи? Не мог он что-то узнать о похищении? С чем ты сам связываешь такую «откровенность»? Ловушка?

Слушая череду вопросов связного и попивая обжигающий чай, Муниф прислушивался к себе. Что в самом деле подвигло Джазима на такой разговор?

— Знаю его много лет, — он пожал плечами. — Но по сути… Сперва это был взгляд снизу вверх, взгляд мальчишки, потом училище, и я видел его редко, потом вовсе жил отдельно, встречались только на службе, где я снова в роли подчиненного, глядящего в рот начальству. Сближение стало происходить лишь последние года три, когда он начал давать мне поручения, личные и тайные. Финансового характера и не совсем легальные. Думаю, у них наметился разлад с Мохсеном. Кажется, помимо наживы, их больше ничего не объединяло, ну и служба, само собой. Однако Мохсен — западник. А Джазим в свое время воевал с южанами и, как выяснилось, был знаком с моим отцом и старшим братом, а значит, хотя бы какой-то период времени они разделяли общие интересы и сражались на одной стороне.

— Отмщение… — Шабиб задумчиво подергал себя за реденькие усы, слегка прикрывающие его верхнюю губу. — Оно деструктивно. Особенно для агента, для разведчика. Но в данном конкретном случае есть опасность разоблачения твоих связей с хуситами. Если там произойдет утечка, о твоих договоренностях с ними может стать известно предателю и впоследствии Мохсену. Но это не Рушди, иначе бы уже все вскрылось, — он призадумался, — хотя, если он предатель, может прийти к такому же умозаключению и на какое-то время затаиться или вовсе повести собственную игру.

— Это не Рушди, — уверенно сказал Муниф. — Считай это моей интуицией. Я уже понял, что надо быть осторожным, но при любой возможности я буду заниматься поиском предателя.

— Это так не работает, — покачал головой Шабиб. — С Центром не пройдет такой диалог. Я имею в виду твою ультимативную форму. Ты должен заниматься тем, о чем тебя попросят, и инициативу проявлять в рамках этой «просьбы», чтобы избежать неоправданного риска и добыть информацию, которая очень ценна. Если ты интересуешься не только денежными отношениями, информация — деньги, а видишь для себя в работе агента идеологическую и даже профессиональную подоплеку, придется и вовсе забыть об инициативе без санкции Центра. Каждый твой вдох и, само собой, выдох будет строго под контролем, для того чтобы не потерять подготовленный кадр, на который затрачены государственные средства. Это не игра в шпионов, а жизнь и работа. Очень сложная и серьезная. Извини, что говорю тебе прописные истины, но лучше сейчас, чем позже и, возможно, над твоей могилой. Могут проявить разумную инициативу лишь очень опытные и проверенные профессиональные разведчики-нелегалы. Хотя, как я уже говорил, свобода действия с толком и расстановкой возможна для достижения поставленной Центром цели. С учетом, что тебе «на земле» понятнее обстановка. Но поскольку агент информирует в деталях Центр обо всех своих действиях, встречах, знакомых, событиях, все это анализируется тщательным образом, то все наши специалисты довольно верно оценивают обстановку и остерегают от опрометчивых шагов, ведь, в конечном счете, важнее всего твоя безопасность. — Шабиб хмурился, думая о том, что вот он, подвох. Не бывает так хорошо, как он понадеялся. Толковый парень, с аналитическим складом ума, отбрасывающий все лишнее, говорящий предельно конкретно и со знанием дела, но не тут-то было, есть червоточинка, от которой может сгнить даже золотое яблочко. Гнетет его что-то из его прошлого. Руководствуясь местью, он может навалять дел, если встанет выбор между выполнением поручений Центра и погоней за эфемерным предателем, которого Джазим, может, и выдумал вовсе, преследуя какие-то свои шкурные интересы, чтобы манипулировать парнем, как он и делал, по-видимому, все эти годы.

— Хорошо, — Муниф допил чай. — Я человек военный, — он щелкнул себя по погону на плече, новому, майорскому. — Но прошу проинформировать Центр о сложившейся ситуации и о том риске, которому я подвергаюсь, если предатель в рядах хуситов продолжит действовать. Нет гарантии моей безопасности.

— Кто среди хуситов осведомлен о твоей лояльности? — Шабиб вздохнул. — Кроме Рушди, разумеется.

— Насколько я понял со слов Рушди, двое-трое, включая самого Рушди. Абдул-Малик аль-Хуси, вероятно, кто-то из службы безопасности.

— Неужели аль-Хуси? — улыбнулся Шабиб и покачал головой: — Да, нет гарантии, что информация не утечет и не попадет не в те уши. Но ведь и Рушди осведомлен о возможности утечки. Он поостережется, чтобы не подставить тебя. К тому же поиск предателя станет возможен, только когда ты открыто перейдешь на сторону хуситов, а тогда уже опасность твоего разоблачения не будет стоять так остро на повестке дня. Давай пока отложим эту проблему. Узнаем, что думают в Центре. Я рад знакомству, — он поднялся, демонстрируя, что визит завершен и пора прощаться.

Муниф спрятал по карманам шпионский приклад, надеясь, что его никто не задержит по дороге домой с таким содержимым в карманах.

Старик-обувщик уже закрывал свою лавку, когда Муниф спустился со второго этажа. За ним с шорохом и металлическим позвякиванием опустились рольворота.

Дождь перестал, но прибавились ветер и промозглая сырость, особенно ощутимая в промокшей и не до конца просохшей одежде. Муниф пошел быстрым шагом, положив ладонь на кобуру. Ощущение рукояти пистолета под рукой чуть успокаивало его. А он в самом деле разволновался.

Ему совершенно не понравились связной и все, что тот говорил, ткнув Мунифа в непрофессиональный подход к делу — и в отношении Пича, и по поводу выявления предателя. Злость нахлынула от осознания правоты связного и от собственной самодеятельности, которая казалась, по меньшей мере, предприимчивостью. Муниф почувствовал бы себя гораздо лучше, узнав, что на самом деле подумал о нем Шабиб: «золотое яблоко с червоточинкой» и что он довольно высокого мнения о его потенциальных способностях разведчика.

В доме Мунифа на первом этаже жил старый еврей Башан — торговец ладаном на базаре. Он так и не решился уехать вместе со всей своей семьей в Израиль. Те слали ему слезные письма, умоляя воссоединиться с семьей. В Йемене евреев оставалось все меньше, однако старик упорствовал, считая, что надо жить там, где родился. Его никто и никогда не обижал, а Муниф частенько приносил ему продукты, когда Башана мучил ревматизм, особенно в зимние месяцы. Не испытывал к нему неприязни, озвученной в лозунгах хуситов. Нелюбовь к иудеям не распространялась на тех, кто жил многие годы, десятилетия, с йеменцами бок о бок, а чаще всего исповедовал ту же религию, что и арабы. Их идентифицировали как своих, они не пытались разрушить арабский мир, как Израиль, науськивавший и подпитывавший ИГ и представителей крупного капитала в Штатах и Великобритании, который дергал за ниточки всех их дутых и слабоумных политиков-англосаксов. Ему сложнее было делать это с Саудовской Аравией и Катаром, однако и там удавалось оказывать воздействие через тех же англосаксов, которые все еще по инерции имели влияние во многих арабских странах. Французы от своего протектората таких дивидендов до сих пор не получали — крохи и шлейф влияния, как шлейф духов, смеси арабских и французских, но уже заметно выдохшихся. Арабы понимают силу и ценят ее. Из тех, кто какое-то время руководил арабским миром, только англичане и турки отличались этой жестокостью и силой.

Ладаном Башана пропахла вся лестница, поскольку товар он держал в маленькой кладовке в полуподвальном помещении. А Мунифу сделал ключ от той заветной дверцы, в которую, чтобы пройти, приходилось наклоняться. Ключ он ему отдал на случай очередного приступа ревматизма, когда привозили товар, а он не мог его принять. Несколько раз Муниф подгонял служебный микроавтобус, чтобы помочь старику отвезти люба[29] на Сук аль-Мил. Имел он при этом шкурный интерес — под потолком, в вентиляционный отдушине, оборудовал себе тайничок. Там хранил пистолет и несколько обойм на экстренный случай, а теперь положил туда и полученную от Шабиба ручку-фотоаппарат, флешнакопитель, запасные кассеты к ручке. По сути, все эти вещи, никак не персонифицированные, не указывали на их владельца. Разве что отпечатки пальцев Мунифа…

Собственная значимость слегка придавила приятной тяжестью, приглушив неприятные ощущения от недоговоренности и неудовлетворенности разговором со связным. Все же больше положительного. Поднимаясь по стертым ступеням к себе в квартиру, заперев кладовку Башана, Муниф даже остановился, не совладав с охватившими его эмоциями волнения и торжества. Потер лицо энергично, пытаясь взять себя в руки и стереть с лица нервную гримасу — то ли улыбку, то ли оскал человека, готового заплакать от бури противоречивых чувств.

Он не лукавил с Шабибом, когда сказал, что Пич не умеет читать. Тот отродясь не учился, и, когда Муниф попытался было пристроить его в школу, парень воспротивился совершенно. Потуги Мунифа научить его хотя бы читать не принесли плодов. Сообразительный в быту, мальчишка упорно не принимал грамоту. Муниф решил, что от злоупотребления катом произошло отупление, и с катом боролся нещадно, сперва убеждая, что от регулярного жевания листьев будет как минимум запор, а как максимум слабоумие, но более доходчивыми оказались кулак и сандалия, которую Муниф несколько раз впечатал в спину мальчишке, когда застал того с листьями ката и в обнимку с бутылкой воды, так как после ката мучила жажда.

Пристроив его на рынок к знакомому торговцу пряностями, чтобы мальчишка не сидел без дела, Муниф убедился, что Пич довольно покладистый, хотя и бездельник. Он пускал заработанное на сладости, газировку и поглощал это в огромных количествах, как видно, восполнял то, что недополучил в нищем и голодном детстве. Обклеил всю стену около своего спального места наклейками с футболистами и баскетболистами. В общем, его стремление ко взрослой жизни иссякло. Разве что, выполняя поручения Мунифа, он делался серьезным и ответственным.

Однажды, отправив его на почту, Муниф проследил за ним и убедился, что Пич, не отвлекаясь ни на что, выполнил задание и только потом залип около киоска, где продавались наклейки и значки со спортивной тематикой.

Мунифу начало казаться, что он вытянул пустышку, когда схватил мальчишку за руку на базаре. Шабиб в какой-то степени открыл ему глаза на вербовочные перспективы для парня. Ноль. Не собирался Муниф проявлять к мальчишке и отеческую заботу. Возвращаясь домой, он подумал, что Пича стоит в самом деле отправить в Сааду, для вида сперва к Афаф, а там она пристроит его к Рушди. Однако, когда Муниф зашел в квартиру и увидел Пича, наклеивающего очередную наклейку на стену, пожалел его. Убьют ведь парня в первом же бою.

— Завтра поедешь со мной на полигон, я буду там с инспекцией, можно будет пострелять. Посмотрим, что ты умеешь.

Пич беспечно тряхнул головой, а сам подумал, что появится шанс показать себя наконец. Он чувствовал, что Муниф охладел к нему, не воспринимал его как сообразительного и расторопного, после того как узнал, что парень неграмотный и не способен учиться. Между «не способен» и «не желает» — большая разница.

Пич ляпнул, что не умеет читать, чтобы не ходить в школу, а теперь боялся гнева Мунифа и не знал, как сознаться, чтобы не получить по загривку.

Он, разумеется, видел адреса, куда отправлял письма, не только французский, но и колумбийский, и венесуэльский. Мальчишка понятия не имел, где находятся эти страны, но безошибочно понял, что в этих письмах заключена какая-то тайна, и, хотя Муниф специально не акцентировался на том, что надо соблюдать эту тайну, Пич старался как можно быстрее опустить письмо в почтовый ящик. За все время он отправил всего четыре письма, и все их требовалось послать по загадочным адресам строго перед отъездом Мунифа в очередную командировку. Пич заметил определенную закономерность, но помалкивал. Его кормили, одевали, не обижали, и он готов был сделать многое для этого пусть и странного человека. Насмотревшись по телевизору приключенческих фильмов, он посчитал, что Муниф как-то связан с мафией.

Это мнение Пича о Мунифе подтвердилось на следующий день, когда они поехали за город. Светило белое солнце, зимнее, воздух выше в горах был пронзительно-прозрачным, чистым и звонким, особенно отражавшим звук, когда начали стрелять на небольшом стрельбище, находившемся на одной из баз вооруженных сил Йемена, куда Джазим отправил Мунифа с инспекцией.

Цель показалась Мунифу надуманной. Там нечего проверять. Небольшой объект с ПВО, идеальный порядок, известный Мунифу опытный командир, выше его по званию. Командир тоже недоумевал и выглядел, по меньшей мере, недовольным, однако гостеприимно принял представителя генштаба, напоил чаем, накормил, предложил пострелять — это занятие очень любили штабные. Ситуацию чуть смягчало присутствие восторженного Пича, сделавшее визит несколько неформальным. Его приняли за сына Мунифа — ничего, что чернокожий, значит, жена эмигрантка, их хватало в Йемене, хотя здесь они, как правило, не задерживались, устремляясь в более богатые страны Персидского залива.

Когда Муниф увидел двоих американцев-инструкторов, зашедших к командиру на чай с гостем из штаба, он начал догадываться, что Джазим придумал сегодняшнюю инспекцию неспроста, хотел показать ему этих рейнджеров, впрочем, Муниф принял их скорее за гражданских, одетых в камуфляж. Не боевики, их профессия думать головой, а не тренировать мышцы.

Пич, глядя на то, как обхаживают его покровителя, которого он считал старшим братом, зауважал его еще больше, но, когда увидел, как Муниф стреляет, как обращается с оружием, утвердился в мысли, что офицером он является для отвода глаз, а на самом деле мафиози. Его мастерству стрелка подивился и командир объекта, и инструкторы заинтересованно запереглядывались.

«Вы, как видно, стреляли с детства. Навыки у вас отменные», — сказал один из американцев на хорошем арабском, классическом, и Муниф мысленно отругал себя за бахвальство. Вызвать любопытство еще и американские спецслужбы… Эти двое, если они те, за кого их принял Муниф, могут им заинтересоваться не с целью вероятной вербовки, а чтобы обратить на него внимание йеменских спецслужб. А ведь он в самом-то деле не проходил никакого спецобучения ни в каких спецслужбах, стрелять его учили в лагере Хусейна аль-Хуси.

Отойдя в сторону и предоставив возможность пострелять Пичу, Муниф сел под навесом в тени на брезентовый стул и закурил. Он не любил быть в центре внимания. За сигаретным дымом скрылся как за занавесом, неожиданно вспомнив, что научил его стрелять перс. Да, он, несомненно, был иранец. Брат еще с ним шутил, что тот уцелел в войне с Саддамом, а значит, у него особый иммунитет к свинцу… Муниф поглядывал на Пича, предоставленного самому себе.

Командир в этот момент, извинившись, ушел в штаб, куда его срочно вызвали, а инструкторы через несколько минут поспешили следом, оставив дежурного офицера — старшего руководителя стрельбы (сегодня на их объекте как раз проводились стрельбы подразделений) и начальника стрельбища.

Пич лихо обращался с автоматом Калашникова, что неудивительно — излюбленное оружие пиратов и повстанцев. Он даже разобрал и собрал автомат, пострелял из ТТ и сделал это весьма метко. Муниф засомневался, что Пич в бытность свою пиратом не стрелял в людей, как сам утверждал. Слишком хладнокровен в стрельбе, не пытается рисоваться, как сделал бы любой мальчишка, дорвавшись до настоящего оружия, собран, деловит.

Оставшись на какое-то время вне поля зрения местного начальства, Муниф задумался, поглядывая на горный рельеф. Здесь не страшны осыпи от выстрелов, база на небольшом плато, солнце, хоть и зимнее, припекает, и под навесом приятнее, чем под прямыми и радиоактивными лучами. Пахло порохом и кремнием от камней, в выбоинах стояли лужи после вчерашнего дождя, они отражали небо, но при этом казались черными.

Глядя в эти мнившиеся бездонными лужи, Муниф думал о том, как, наконец, прощупать генерала по поводу возможной лояльности его к хуситам — продает же он оружие, не может не понимать, что вооружает тех, кто рано или поздно придет в Сану свергать то правительство, которое представляет и сам Мохсен.

Вопрос — с кем начинать пристрелочный разговор? С самим генералом и боязно, да и слишком редко они видятся, тем более наедине. К тому же в кабинете Мохсена вести подобные разговоры рискованно — его могут слушать для безопасности самого же генерала госохрана или спецслужбы.

С Джазимом… И то только в камерной обстановке, к примеру, на свадьбе его младшей дочери, назначенной на ближайшую джума, до полуденного азана. Джазим, считая его особенно набожным из своих детей, пригласил Мунифа в мечеть присутствовать во время никяха Маджиды. Она только окончила школу (у Джазима все дети учились — он вел довольно светский образ жизни, но и невесты с образованием ценились больше).

Муниф уже купил у Башана самый дорогой свадебный бахур, выложив за него почти четыреста долларов и надеясь, что Маджиду не слишком неволят, отдавая замуж, вроде она не против выбранного отцом кандидата — офицер из их генштаба. Пришлось Мунифу потратиться на футу для Пича и джамбию, пиджак и рубашку, потому что Джазим великодушно пригласил и парня.

Отмечали свадьбу в специально снятом для этого зале, привезли целый грузовичок ката — тоже свадебный подарок Мунифа, с его плантации для гостей.

Когда гости уже изрядно обалдели от ката, перед этим станцевали альмезмар, забросали весь пол зала листьями и ветками ката и пустыми бутылками из-под воды, наелись и некоторые стали разъезжаться уже по домам, Муниф подошел к Джазиму, сидевшему на диване поджавши босые ноги — замшевые туфли он скинул, чтобы ничего не мешало ему расслабляться на празднике.

— Отец, позволь я отвезу тебя домой?

— А где твой парень?

— Отправил его домой, не хочу, чтобы увлекался катом, он после него совсем дуреет. Ты знаешь, я и сам его не слишком люблю.

— Это правильно, — поднял корявый палец Джазим. — Надо учить сына быть трезвым и совершать взвешенные поступки. Отвези, хабиби. Я отправил шофера доставить новобрачных в гостиницу.

Они ехали по вечерней Сане мимо блестящих от дождя тротуаров, вдалеке темными махинами нависали горы на фоне все еще ясного неба, светились подсвеченные минареты мечети Аль-Салех.

— Ты хотел поговорить? — все еще расслабленным, вальяжным, но неожиданно трезвым голосом спросил Джазим из темноты салона джипа. Это личный автомобиль полковника.

— Нет, просто хотел тебя отвезти… — не отрывая взгляда от дороги, сказал Муниф. — Впрочем, я так и не понял, зачем понадобилась инспекция на тот горный объект. Там все в полном порядке, и за этим самым порядком следят американцы. Ты знал о них?

— Конечно, эти собаки повсюду, — вдруг резко сказал Джазим, он закурил, и в зеркало заднего вида Муниф то и дело видел его лицо, озарявшееся оранжеватым светом после очередной затяжки. — Они все опутали, все структуры, влезли везде. Я в какой-то степени начинаю понимать твоих хуситов, когда они пытаются восстановить статус-кво. Может, и настало время?

— Думаешь, Мохсен понимает это? — Муниф не избежал соблазна задать довольно прямой вопрос, даже опустив реплику, ожидаемую от него Джазимом, что «хуситы не его». Некогда было размениваться на словесные реверансы. — Он ведь снабжает их оружием, как еще можно расценивать его деятельность?

— Не так банально, как тебе кажется, — ничуть не удивился вопросу Джазим и даже не попытался одернуть его, указать на то, что такой разговор неприемлем. — Американцы его кормят, как в свое время подкармливали Салеха. Где теперь Салех, мы все знаем, поэтому Мохсен более осмотрителен. Может, это запасной вариант. В случае если все пойдет не так, как он наметил, у него будут оправдания перед хуситами. С другой стороны, это просто способ обогащения. В любом случае, я не поверю, что он подспудно желает победы хуситам. Это точно нет.

— Ты думаешь, он не пойдет на то, чтобы совершить с ними сделку? — Муниф произнес этот вопрос и замер, ожидая гневной реакции. Никогда ранее «приемыш» не позволял себе таких откровенных вопросов и обсуждения на равных генерала. Но сейчас ему позволил это сделать расслабленный тон Джазима.

Он не ошибся. Полковник отнесся к вопросу снисходительно.

— Нет! Мохсен?! — переспросил он, словно до него только сейчас дошел вопрос или, вернее, подоплека. Он хрипло рассмеялся. — Он уже договорился однажды. Его прокатил Салех. Теперь у него договоренности с теми, кто мог бы его привести к власти — с американцами и саудитами. Хуситы не в состоянии ему в этом помочь. Они его не любят еще с тех пор, когда погиб Хусейн аль-Хуси по вине генерала.

— А если бы хуситы ему предложили? — Муниф удержался и не бросил взгляд в зеркало заднего вида, чтобы увидеть реакцию Джазима.

— Ты сам в это веришь? Я не про то, что предложат, это не исключено, я про то, что они выполнят обещанное. И Мохсен знает это не хуже меня. Да и ты должен понимать цену их посулам. Тебя они ловко кинули под пули охраны Мохсена.

Муниф привычно промолчал, хотя его отчего-то больно задели эти слова.

— Напрасно обижаешься, — Джазим понял, о чем молчит Муниф. — Хуситы активизируются — это несомненно, и так же несомненно то, что если бы они с кем-то из нынешнего правительства пошли на сделку, чтобы облегчить себе работу, то в итоге власть никому не отдадут. Аль-Хуси — хашимиты, и они строят на этом все — и власть, и политику, и новый миропорядок, хотя новое — это давно забытое старое, как известно.

— А что на самом деле было бы лучше для нашей страны?

— Как это ни горько, — вздохнул на заднем сиденье Джазим, выдохнув сигаретный дым, — Йемена уже, по сути, нет. Это как раковая опухоль. Нас заразили, и вроде внешне все еще выглядит благообразно, удавалось до сей поры то в одном, то в другом месте подавить начало болезни, но метастазы уже расползлись. Я не исключаю, что лучшим выходом было бы стать частью Саудовской Аравии.

Муниф даже на мгновение обернулся, так ему хотелось увидеть лицо Джазима — не шутит ли? Как можно дойти до такого состояния? Или возраст? Усталость? Апатия? Или ему в самом деле все равно?

«Что, по большому счету, им всем надо? Жить, есть, пить, растить детей», — сам себе ответил Муниф, поддавшись этому расслабляющему и отупляющему чувству, когда человек перестает себя осознавать человеком — жить на уровне инстинктов, без самосознания, самоидентификации как общность, единый народ. Пусть их всегда и разделяли условности, даже то же деление на племена, суть не меняется. Они всегда имели традиции, переходившие из поколения в поколение, и веру, конечно же, за которую стоило бороться. Верой и самоидентификацией человек отличается от животного. Муниф остро почувствовал, как любит эту землю, горы, коров на улицах с глиняными домами, йеменцев с катом за щекой, дома, пропахшие бахуром и ладаном, горные прозрачные ручьи, разреженный воздух, привычное ощущение тяжести во всем теле, которое проходит, когда уезжаешь в другие страны, но та легкость, которую испытываешь там, давит сильнее земного тяготения. Он готов был в любой момент лечь на родную землю, вцепившись в каменистую почву пальцами, ломая ногти и сдирая костяшки пальцев в кровь, чтобы его не оторвали от Родины, от родных могил и мечетей с причудливыми зефирными крышами, от мечетей, где в его детстве верующие скандировали: «Смерть Америке! Смерть Израилю!»

«Мертворожденная страна, — думал он про Америку, глядя на слезливую от дождя улицу Саны. — Люди разных народов, из разных стран отказались от своих корней, смешались, стерлись. Пусть они богаты и считают себя цивилизованными, но любой сидящий в тени дома старик-йеменец, безграмотный и голодный, более духовный и глубокий, чем большинство из тех, цивилизованных. Он обязательно в праздник подаст милостыню еще более нищему человеку, он будет думать о душе, о жизни вечной, глядя на пустынную пыльную улицу. Этот старик более ценный, непознаваемый, чем сотня американцев, сутками пялящихся в экраны дорогих гаджетов. Ему и в голову не придет воевать в чужой стране только потому, что там иначе молятся и по-другому хотят жить, выбирать свою власть. Если им и нужен диктатор, в которого они верят и чьей силе покоряются, — это их выбор, их диктатор, из той же среды. Он им понятен, его принимают и понимают, ходят с ним в одну мечеть. И диктатор ли он? Знают ли в их стране такое слово?»

Муниф свернул на знакомую улицу, подъехал к забору и припарковался, продолжая размышлять: «С одной стороны, саудовцы — арабы, но всё не то! Небо и земля их чужие. Мы хотим жить со своим языком, верой и традициями».

Муниф знал, что те, кто работают в Саудовской Аравии (были у него такие знакомые), снимают футу в самолете, чтобы переодеться в дишдашу, потому что ношение футы запрещено у саудовцев. Если противоречия начинаются уже в таких мелочах, то что говорить о более глубоких вещах. Менталитет другой. Так чем Йемен обидел Всевышнего, что его пытаются лишить самобытности и независимости? Нищие и обездоленные дерутся куда отчаяннее богатых и сытых. Духовность в такие периоды истории выходит на первый план, и в человеке просыпается человек, который умеет не только есть, пить и отправлять естественные надобности, он вдруг осознает, что горит в нем свет лампады, уникальный, пусть неяркий, но это пламя греет его и подвигает на свершения и самопожертвование, когда вдруг инстинкт самосохранения удается перешагнуть, и шаг этот будет в вечность…

— Кстати, о Саудовской Аравии. Мне нужно, чтобы ты съездил в Эр-Рияд на той неделе. Там надо уладить кое-какие дела с квартирой.

Муниф знал, что у Джазима в Эр-Рияде квартира и даже был там пару раз, когда шел ремонт, требовалось проконтролировать процесс и записать видео для Джазима.

— Сейчас? Ремонт ведь завершен. А у меня отчет не закончен по инспекции…

У Мунифа перехватило дыхание от удачи. Связной ведь спрашивал о поездках.

— Мне надо, чтобы ты встретился там с парой человек, подписал по доверенности договор купли-продажи. Свадебный подарок для Маджиды — ей квартиру там тоже купил. Но это строго между нами, ты же понимаешь.

— Излишне напоминать, — сухо заметил Муниф. — Почему жениху не купить квартиру самому?

— Потому, — отрезал Джазим, открыв дверцу машины — дождь зашелестел громче и ворвался в салон сырой ветер. — Ты непрактичный человек, Муниф, учишь тебя учишь. Бить тебя надо было — палка лучший учитель. Пусть квартира на мне будет, зачем молодым обременять себя имущественными вопросами? — он покровительственно улыбнулся. — Тебе тоже пора жениться. А то дурь в голове, мальчишку этого взял. Он, между прочим, пират и в розыске. Что ты на меня уставился?

Муниф в этот момент вышел из машины и посмотрел на полковника поверх крыши джипа.

— Я же не мог допустить, чтобы у тебя под боком жил неизвестно кто, — продолжил полковник. — Естественно, я его проверил. И ты должен был. Хотя, по-моему, тебя удивляет не прошлое мальчишки, а то, что я в курсе. Ты знал?

— Не о том, что он в розыске. Впрочем, это ничего не меняет. Это же не международный розыск?

— Нет, — неохотно признал Джазим. — О нем сообщили российские моряки, которые привезли его в страну. Его не за пиратство ищут, а за незаконное пересечение границы. Депортируют, когда найдут. Впрочем, уже нет, — он хмыкнул, достал из кармана листок бумаги: — Забыл тебе отдать. Теперь парень в Йемене легально.

— Спасибо, отец, — Муниф забрал бумагу и раскрыл зонт над Джазимом. Фута намокла от дождя и липла к ногам. Ему привычнее был камуфляж.

— Тебя надо женить, — вдруг сказал Джазим, когда они уже подошли к дому. — Я подобрал тебе невесту, ей шестнадцать лет, дочка полковника Тофика.

Муниф, хоть и обалдел от этого неожиданного и теперь особенно несвоевременного предложения, все же промолчал. Спорить бесполезно, если Джазим решил.

— Выпьем чаю, — решил полковник. В глубине дома засуетились, услышав, что приехал хозяин. Женщины вернулись со свадьбы раньше.

Они сидели в кабинете Джазима, довольно европейского вида комнате с книжными полками, с желтой картой стран Персидского залива в раме, с двумя креслами рядом с угловым книжным шкафом. Его дом вообще не напоминал обычные йеменские постройки с узкими коридорами-норами и лестницами, в которых разве что не хватало амбразур, но с большими комнатами, казавшимися такими потому, что в них, как правило, практически не было мебели. Джазим тяготел к цивилизации, как он это называл, у него даже дома были ножи, вилки и ложки, правда, пользовались ими редко, предпочитая старый добрый «столовый прибор» — пятерню и лепешку. В кабинете пахло смесью сигарного дыма, бахура и сладковато сандаловым деревом.

— Если все сложится с Тофиком, поженим тебя к осени. Надо бы тебе подумать о приличном жилье. Твоя берлога, где ты обитаешь, никуда не годится. Может, имеет смысл продать часть плантации и прикупить квартиру в Эр-Рияде, поблизости с моей? Вскоре понадобится.

Муниф промолчал, глядя на оранжевый огонек своей сигареты, который особенно ярким виделся в полутьме кабинета. В Сане снова выключили свет, и горела масляная лампа, вздрагивая судорожным пламенем.

— А ты не считаешь, что стоит так поступить? — вдруг вывел его из задумчивости вопрос Джазима.

— Зачем мне о чем-то думать, когда все решаешь ты?

— Это укор? — полковник подался вперед, скрипнув креслом, массивные ножки которого сдвинулись по каменному полу.

— Это покорность, — кивнул Муниф. — Я хотел бы тебя спросить. Ты упоминал предателя из-за которого в том числе погиб и мой брат. Ты знаешь, кто он?

— Я оценил это твое «в том числе», все же брат для тебя важнее Хусейна, — ничуть не удивился вопросу Джазим. — Я его не знаю, только то, что он существовал.

— Существовал? — переспросил Муниф.

Джазим пожал плечами и затушил сигарету в большой металлической пепельнице, намекая, что пора расставаться. Поднимаясь из кресла, он пригладил седые волосы:

— Подумай насчет Эр-Рияда. С трудоустройством я тебе там помогу. А мальчишку можем пристроить здесь в военное училище.

«Стране понадобится пушечное мясо», — выходя из кабинета, подумал Муниф недосказанное Джазимом. Пич и без такой протекции найдет возможность сложить горячую голову на очередном фронте. Только вопрос: на чьей стороне он будет?

Больше всего Мунифу не понравилась новость, что Джазим проверял мальчишку без предупреждения, не спрашивая мнения Мунифа по этому поводу. Что если за Пичем какое-то время наблюдали, что если заметили, что тот ходит на почту и опускает какие-то загадочные письма? Они дошли до адресатов, но нет гарантии, что перед этим люди Джазима, а это могли быть и сотрудники службы безопасности, не делали выемку писем, не засекли адреса и не прочли содержание посланий. В содержании нет никакой такой информации, но сообщения о передвижениях офицера генштаба Йемена, отосланные в Европу и Латинскую Америку, уже сами по себе подозрительны.

Пока дошел до дома, Муниф несколько раз проверился — слежки не было. И все-таки он решил подстраховаться.

На следующее утро первым делом оставил парольный знак для связного и через три часа после этого заложил срочное сообщение в оговоренный тайник о наметившейся поездке в Эр-Рияд.

Далее пошел по цепочке, только в обратном направлении тому, как Джазим получил индульгенцию для Пича. Муниф неплохо знал всех знакомых полковника, со многими имел дело сам или выполняя поручения Джазима. В итоге он с определенной долей уверенности убедился, что за мальчишкой слежки не было, просто Джазим через знакомых пограничников сделал запрос о переходах границы эмигрантами из Джибути. Довольно быстро узнал, что о легальном переходе и речи быть не могло. А к тому же из Адена сообщили об инциденте с мальчишкой, сбежавшим с российского танкера, о котором добросовестно известил капитан судна, подвергшегося нападению сомалийских пиратов. Все эти исследования происходили недели две до свадьбы, не более того, а стало быть, хождения мальчишки на почту не могли быть зафиксированы, поскольку Пич уже месяц писем не носил.

Со связным обсуждать эти свои исследования Муниф не собирался, чтобы не показаться профаном, но для себя решил Пича к делам не привлекать даже с незначительным поручениями — они и не могут быть незначительными, если от них зависит его жизнь, ну и Пич в случае провала пойдет с ним в связке.

Муниф ходил унылый, убедившись, что Шабиб мгновенно ткнул его в слабое звено, и оно буквально сразу задребезжало, готовое разорваться. Его наивные построения вокруг Пича лопнули. Остался только мальчишка в качестве обузы. Вроде бы случайность — Джазим решил проверить, кого беспечный приемный сын пустил в дом. Но проверка могла обернуться разоблачением. Муниф прошел по лезвию джамбии, и теперь его прохватывал озноб от одной мысли о провале. Все-таки отправить Пича в Сааду?

Через два дня Муниф получил ответ из Центра через связного. Его будут ждать в Эр-Рияде, как следовало из записки Шабиба, и не только по поводу переговоров с кем-то из Ирана, но и для связи с представителем Центра. Муниф с трудом расшифровал послание связного: он еще толком не понял, как работают шифроблокноты и ключи к ним — все одноразовое, но, учитывая, что по образованию он инженер, все же дружил с математикой, с горем пополам разобрался.

Догадался, что представитель Центра это, скорее всего, его куратор и человек, который в отличие от связного может решать относительно самостоятельно большинство вопросов, возникающих по ходу работы агента и по самому агенту. Наверняка его появление связано с той информацией, что Центр уже получил от Мунифа через Шабиба, и с просьбой Мунифа о необходимости его профессионального обучения.

Светло-серый серебристый костюм, купленный в прошлую поездку в Эр-Рияд, гутра поверх пиджака, как носят ее йеменцы, на плечах, из тонкого и очень дорогого хлопка мышиного цвета с белой отделкой, легкие мокасины, бежевые, из мягкой замши, небольшой портфель командировочного, находящегося в деловой поездке, перстень с коричневым камнем на пальце смуглой руки. Разве что руки, грубоватые, привыкшие держать оружие, могли выдать в Мунифе не бизнесмена. Да он и не старался выглядеть не тем, кем является, просто так лучше путешествовать в Эр-Рияд, чтобы не показаться сезонным рабочим из бедного Йемена, который хочет наняться чистить королевские конюшни от навоза царственных скакунов.

Запах одеколона с удом и мускусом довершал его представительный образ, а рука то и дело тянулась к отсутствующей на поясе кобуре. Он привык держать там ладонь — это его всегда успокаивало, а теперь словно обнаженный в этом дорогом костюме.

В какой-то степени он все же бизнесмен — владелец плантации ката, только вот в Саудовской Аравии кат запрещен, хотя и привозится сюда контрабандой, в том числе и с плантаций Мунифа и Джазима. Их работники не участвуют в контрабанде, но передают кат для продажи саудовцам в приграничных с Йеменом районах. Везут из мухафазы Хадджи, из Харада и Миди, однако и из родной Саады тоже пробираются караваны. Большая партия — миллион йеменских риалов, и это получает только контрабандист… Так что неудивительно, что Муниф мог себе позволить забронировать люксовый номер в отеле в центре Эр-Рияда «Хаятт Ридженси Рияд» за двести тысяч йеменских риалов за четыре ночи.

Самолет приземлился, покружив над пустыней Ан-Нафуд. Аэропорт в тридцати с небольшим километрах от центра города, и кругом пустыня. Муниф не любил приезжать сюда летом — жара за сорок градусов, а теперь, зимой, около двадцати, вполне комфортно. Летом он однажды хватил тут лиха, попав к тому же и в песчаную бурю, когда вынужден был приезжать по поводу ремонта квартиры Джазима в прошлом году. Хотя, если бы Джазиму понадобилось отправить его сюда летом, поехал бы как миленький, куда деваться.

Мунифа ожидала машина с шофером, присланная отелем, — водитель в костюме и при галстуке, причем костюм, пожалуй, ненамного дешевле наряда Мунифа, хотя выглядит скромнее, черный.

Слишком сухой воздух в Эр-Рияде, у Мунифа уже першило в горле, словно в воздухе висели частицы песка из пустыни. Как мираж вскоре выросли небоскребы на фоне ослепительного голубого неба. Таким оно бывает только над пустыней — словно медное большое блюдо, натертое до блеска песком.

Небоскреб, в котором находился отель «Хаятт Ридженси», упирался в это зачищенное небо, а внутри был сделан дизайн в стиле минимализма с легким нотками восточной тематики.

Мунифа гостеприимно встретили еще в вестибюле, быстро зарегистрировали, предложив чаю со сладостями, пока он ожидал, а затем проводили на двадцать восьмой этаж, где располагались люксовые номера.

Муниф не в первый раз останавливался здесь и брал всегда один и тот же номер с большим панорамным окном, из которого хорошо просматривался весь город с белоснежными сахарными домиками, будто кто-то огромный выкладывал в линии куски сахара, добавляя между ними немного зелени, листочков мяты, возможно. В этом чае марки «Эр-Рияд» варился нешуточный бизнес, банки «отгружали» миллиарды долларов, обслуживая счета самых богатых людей в мире, город, отстроенный на огромные доходы от нефти, то и дело закипал машинами и людьми — мужчинами либо в белоснежных дишдашах, либо в деловых костюмах, женщинами в черных никабах или абайях.

Кофейни, рестораны, множество торговых центров — здесь на улицах пахло не помойкой и нищетой, а дорогими духами, кофе, ванилью, какой-то особенный аромат уюта, благополучия и стабильности.

Тут было бы неплохо жить, но отчего-то каждый раз, приезжая сюда, Муниф чувствовал себя в стерильности госпиталя, где он однажды лежал на обследовании после очередного приступа малярии, полученной еще в Сааде в подростковом возрасте. Пусто, одиноко. Мечтал вернуться побыстрее в свою квартиру-нору, хотя финансово мог позволить себе безбедную жизнь и в Эр-Рияде, и в любой столице мира благодаря предприимчивости Джазима и его помощи — полковник дал стартовый капитал, а затем высчитал с Мунифа стоимость плантации из прибыли.

Для своих двадцати пяти лет Муниф сделал головокружительную карьеру: в двадцать лет окончил училище, недавно получил внеочередное звание и должность инспектора инженерных войск, специализирующегося на минно-взрывных работах, был обладателем собственной квартиры в центре Саны, приличного капитала, в том числе и в банке Саудовской Аравии (по настоянию Джазима).

Он ничего не имел против саудитов, создавших свое государство и установивших во всем особый порядок, продиктованный в том числе и законами шариата. Муниф все это понимал, оценивал по достоинству, не желая принимать позицию саудитов по Йемену с его самобытными историей и традициями, нищему и кому-то покажущемуся убогим и бандитским. Но йеменцы любили свою страну и не собирались терять суверенитет, тем более в угоду Саудовской Аравии.

Не снимая костюм, Муниф лежал на кровати, глядя на темнеющее небо за окном и расцвечивающийся красочно город. Ему надо было сегодня уладить еще массу дел, но он провалялся до вечера на кровати, мучимый чувством тревоги и изнуряющей усталости. Позвонил риелтору и перенес встречу на завтра, думая о том, как и когда на него выйдут те люди, о которых упоминал в шифровке Центр. По просьбе связного Муниф указал название отеля, где остановится, и предвидел, что его разыщут именно здесь.

Сидеть в номере и дожидаться звонка он не стал. Разыгрался жгучий аппетит, и, вспомнив, что в отеле есть ресторан «Azure» со средиземноморской кухней, греческой и турецкой, он туда и пошел, сперва умывшись в белоснежной ванной комнате размером с его йеменскую квартиру.

Он понимал, что за все эти дни не удастся покурить толком. С прошлого года запретили курить и поблизости с отелем тоже. А сигареты купить можно только в маленьких магазинчиках в жилых кварталах. Муниф не считал себя заядлым курильщиком, но сам запрет выводил его из себя.

В ресторане он все еще переживал невозможность закурить и подумал о том, что в Турции или Греции сейчас без проблем бы это сделал. Опять же благодаря полковнику, любителю европейского образа жизни, Муниф легко управлялся с вилкой и ножом и не чувствовал себя в ресторане неловко.

Греческий салат и запеченная рыба на подушке из баклажанов и сыра показались ему подходящими для ужина. Он почти закончил трапезу, когда к нему подошел незнакомый мужчина в пиджаке, но без галстука, как ходят иранцы. На галстук Муниф обратил внимание неспроста: мужчина и выглядел иранцем, и был им. Спросил по-английски, который час, облокотившись о стол, и тут же удалился.

Под оставленной им салфеткой Муниф увидел записку и незаметно спрятал ее в карман. Доедал торопливо, желая поскорее прочесть послание. Написано оно было тоже на английском. И первые слова снимали все сомнения. Записка от тех, кого он ждал: «Лучше всего виды из “Ридженси”… — парольная фраза. — Через полчаса на 27-м этаже в клубе “Ридженси”. Девушка в серой абайе с черной отделкой».

Муниф подумал, что так может написать только женщина, и почерк женский — слишком аккуратный. Его очень смутило бы, если в самом деле пришлось вести переговоры с дамой. Он привык, что в Йемене они в большинстве своем неграмотные и в общественной жизни никакой роли не играют. Как с ней можно вести переговоры? Однако выбора нет. Он разорвал записку на мелкие клочки и спустил их в унитаз, зло покосившись на датчик дыма, висевший в том числе и в туалете.

В клуб могли заходить только постояльцы номеров люкс, живущие начиная с двадцать восьмого этажа и выше. Значит, она тут тоже поселилась, как и ее спутник, который сразу же ушел из-за столика, где она сидела, едва в дверях клуба появился Муниф. Перед ней стояла чашка кофе, незнакомка читала газету «Аль-Джазира». Муниф не видел ее лица и на мгновение замешкался. Подумал, что влез не в свое дело. О чем он с ней может говорить, ведь у него даже нет полномочий от хуситов на подобные переговоры с иранцами? Они наверняка и сами ведут с персами диалог, но пока не столь продуктивный, чтобы хуситам хватило решительности перейти к активным действиям. Хотя если Центр организовал ему эту встречу, то прекрасно понимал уровень его компетентности и насколько он уполномочен вести такие переговоры.

Незнакомка опустила газету и поглядела по сторонам. Мунифу ничего не оставалось как подойти.

— Присядь же, не стой, — негромко сказала она по-арабски. — Если что, ты хотел купить мою картину для квартиры Джазима.

Его изумили ее осведомленность и ее красота. Он редко видел женщин так близко, если не считать приемную мать и сестру.

— Какие картины? — так же тихо спросил он.

— Я художница Симин Сарда. Мои картины стоят дорого и есть в некоторых музеях Европы и США, а также в домах очень богатых людей… Идет официант, — предупредила она. — Так что, уважаемый Муниф, тебе понравилась та моя картина с быком? — уже громче заговорила Симин слегка надменно. — В принципе я могу исполнить такую же или нечто похожее. Что предпочитает ваш заказчик? Масло, акварель?

Официант остановился в шаге от стола. Муниф заметил его и попросил кофе, как у госпожи, а сам заговорил с художницей с похожими интонациями:

— Его вполне бы устроила картина маслом, сейида Симин. Надо сказать, вкус у него европейский. Он весь дом обставил как джентльмен. Я надеюсь, это не будет слишком современно? Он в какой-то степени ретроград, может не понять новомодные тенденции в живописи и просто-напросто огреет меня палкой за такую самодеятельность. Я-то человек более широких взглядов. Я бы и Цзя Айли повесил в доме, если бы не опасался гнева Джазима. «Божественное государство» — эта картина прямо про нас. Человек с горящей головой, — Муниф случайно недавно видел это произведение художника Айли по телевизору и запомнил.

Однако его познания удивили Симин.

— Странный у тебя вкус, — пожала она плечами.

— А ты так легко везде ездишь? — спросил он. — Тебя выпускают? Ах ну да, ты же известная художница. — Он подался вперед: — КСИР?

— Тебе это так важно? МИ, если тебе это о чем-то говорит. Какие еще вопросы? Или перейдем к делу?

— Кто он? — Муниф кивнул в сторону мужчины, отсевшего на диванчик у стены и тоже увлекшегося чтением газеты.

— Брат, — коротко ответила она и добавила раздраженно: — Сюда же не въедешь без сопровождения мужа или родственника.

— Стало быть, он из той же организации, тогда почему не присутствует при разговоре? — Он и сам не знал, зачем прицепился к ней с вопросами, у него вдруг сложилось впечатление, что его водят за нос и добром эта сегодняшняя встреча не закончится. Он хотел понимать все до конца.

Симин облокотилась о краешек стола, положила подбородок на ладонь.

— Твоя осмотрительность не излишняя, — неожиданно одобрила она его, хотя он опасался, что художница сейчас встанет и уйдет. — Посторонних ушей ни в каком деле не нужно, а тем более… — Она снова подалась вперед и сказала негромко: — Как ты считаешь, каким образом я узнала о твоем существовании?

Муниф оторопел. А в самом деле, неужели Центр позвонил в Иран и попросил прислать кого-нибудь из КСИР или Министерства информации? Такой «звонок» был просто-напросто невозможен. Однако Симин сидела перед ним, и этот факт неоспорим, — живая, с красиво очерченными губами, продолговатыми черными глазами, с чуть крупноватым для женщины носом, но нисколько не портившим ее. Либо агент МИ, работающий на два фронта, подкинул ей информацию о жаждущем встречи представителе хуситов, либо, что вовсе невероятно, Симин сама работает на два фронта. Тогда Центр поражает сразу две цели: помогает Мунифу упрочить свое положение среди хуситов, а для сотрудницы МИ несомненная удача заполучить агента-хусита, способствовать успеху продвижения Абдул-Малика аль-Хуси к власти и установлению правления шиитов-зейдитов.

Мунифу во всем этом построении, ставшем для него сейчас очевидным, неприемлемым показалось одно — он не собирался становиться агентом Ирана, это, собственно, никак не оговаривалось с Центром.

— Допустим, — сказал он, как бы согласившись со всеми своими умозаключениями. — Хуситам нужна конкретная и существенная помощь. Оружие и деньги. Региональные стычки с властями — не тот уровень. Пришло время действовать кардинально, потому что решительно начали действовать саудовцы и американцы. Шпионы саудовцев шныряют по всему Йемену, получая инструкции от эмиссаров в мечетях и в культурных центрах. Мне кажется, настал момент, когда необходима не только поддержка морального характера. Публичные выступления после наших удачных действий и похвалы — это хорошо, но уже надо вложить финансы. Прислать своих инструкторов. Противостоять вместе американскому влиянию. Я знаю, знаю, — Муниф поднял руку, увидев, что Симин хочет возразить. — Помощь и так есть, я помню то судно «Джихан», которое перехватили пограничники в прошлом году. На нем везли из Ирана оружие…

— Ты же знаешь, что мы к этому не имеем никакого отношения, — улыбнулась Симин.

— Само собой, но хотелось бы, чтобы вы активнее «не имели к этому отношения». Назрел момент.

— В самом деле, — кивнула Симин. — Я-то больше по идеологической линии, ты понимаешь?

— Ловишь предателей, диссидентов за границей? — догадался Муниф, отпив принесенного официантом кофе. — Но надо помочь. Свести заинтересованные стороны, причем на серьезном уровне, чтобы это носило не спорадический характер, а приобрело постоянную основу.

— Кто с твоей стороны, я имею в виду хуситов, способен вести такие переговоры? Ты ведь только посредник?

— Да, я бы не хотел вникать в это глубже, до поры, до времени уж точно. Рушди Зияр. Я полагаю, это имя тебе о чем-то говорит?

— Я не настолько в теме. Надо проконсультироваться. Ты ведь здесь еще побудешь?.. Продолжим переговоры по поводу покупки картины через пару дней, — вдруг сказала она, Муниф боковым зрением заметил, что подошел официант. — Вообще, продажей занимается мой агент, как и устройством моих выставок по всему миру. Но в данном случае для уважаемого Джазима я подберу нечто особенное.

Официант забрал пустые чашки и ушел.

— Переговоры застопорились. Надо, чтобы Иран проявил инициативу и не на том уровне, что прежде. Чтобы свести Рушди с действительно влиятельными людьми, заинтересован не только я лично, но и ты получишь от организации такого общения дивиденды.

Она посмотрела на него снисходительно, как только может смотреть женщина, которая, очевидно, умнее собеседника-мужчины и более опытная в профессии. Она улыбнулась:

— Если бы я не планировала получить «дивиденды», как ты изволил выразиться, я бы даже шагу из своей мастерской в Тегеране не сделала. Не стала бы утруждаться. К тому же попросил один человек, — она вздохнула, грустно посмотрела в панорамное окно, где виднелся ночной Эр-Рияд, повертела на пальце перстень, отличавшийся от остальных — дешевенький, но, наверное, дорогой ее сердцу. Симин тряхнула головой, словно откинула от себя грустные воспоминания. — И уж конечно, не для того, чтобы полюбоваться на твои красивые глаза. Что ты краснеешь? Наверняка сердцеед.

— Ты слишком эмансипированная, — вроде бы и с упреком сказал Муниф, с печалью подумав, что жизнь его пока складывалась так, что он вел совершенно аскетичный и замкнутый образ жизни, а последние события предполагали еще большее одиночество. Возможная женитьба в ближайшем будущем, скорее, несла проблемы, чем радость и размеренный образ жизни.

Симин рассмеялась, сочтя это за комплимент.

— Я подолгу живу в Европе и в Штатах. И настолько эмансипированная, что скажи спасибо, что ты не мой враг.

У Мунифа похолодел затылок. Он не сомневался, что она способна убить, хотя в ее задачи входила палитра из уловок, словесных провокаций, чтобы, оказавшись в компании иранцев-эмигрантов за границей, вызвать их на более чем откровенный разговор об Иране. Запись этих разговоров могла стать поводом для попыток вернуть изменников в Иран и казнить, а то и просто ликвидировать, если разоткровенничавшийся человек покажется сотрудникам Министерства информации обладающим изрядным влиянием, чтобы вести за рубежом опасную для Ирана пропаганду. Ее слова не прозвучали как банальное запугивание, да, они вроде бы на одной стороне.

— Мой брат найдет возможность с тобой связаться. Жди. Я думаю, что твой запрос отыщет понимание у заинтересованных лиц.

Муниф вернулся в свой номер, все сильнее ощущая, что сунулся не в свое дело, его инициатива может стоить ему жизни. Если сейчас удалось уйти от Рушди живым и даже с поручением и некоторыми гарантиями, пусть и на словах, дальнейшего взаимодействия, то теперь… А что, собственно? Он ведь обратился не к врагам, помощью Ирана не пренебрегут. Она нужна как воздух, иначе, стоит им высунуться из Саады, их сметут, уже не только силами йеменских войск. Немедленно «законно» влезут американцы вместе с саудовцами. Нельзя допустить такой осечки, уж если выбираться с горных баз, надо действовать наверняка, мобилизовать еще бойцов из мухафазы Саады и не только — много сочувствующих хуситам и в других регионах Йемена. Они, может, и не готовы голову сложить за идеи восстановления суверенитета страны, но хотя бы не возражают, чтобы северяне бились за это до потери пульса. «Хуже не будет», — утешил он себя и, едва разделся и лег, тут же уснул.

Встреча с человеком из Центра предполагалась, но могла и не состояться. По условиям, оговоренным в шифровке, парольный знак стоило оставить в условленном месте только в случае успешных переговоров с иранской стороной, с Симин.

Через два дня, вернувшись со встречи с риелтором, прошедшей в Международном выставочном центре Эр-Рияда неподалеку от отеля, Муниф обнаружил у себя в номере картину, лежащую на кровати. Примерно сорок на пятьдесят сантиметров, в небольшой скромной раме.

На картине был изображен маслом крокодил, вернее, вблизи это выглядело как пузырьки зеленой краски, вспучившейся на горячем солнце, в обрамлении таких же пузырьков, оранжевых и серо-синих, но, стоило отойти на несколько шагов, становилось ясно, что это крокодил, старый, битый жизнью, в шрамах, с одним глазом, собирающийся зайти в реку, наверное Амазонку, сияющую оранжевыми бликами то ли заката, то ли зарева пожара, может, войны…

Едва он вошел и успел разглядеть картину, в номере раздался телефонный звонок с ресепшна.

— Мистер аш-Шараф, — администратор говорил по-английски, — извините за беспокойство, но вы так быстро прошли по вестибюлю, я не успел предупредить вас. Художница Симин Сарда сегодня в двенадцать часов выехала из нашего отеля и просила отнести к вам в номер картину, приобретенную вами. Она спешила на самолет и не успевала передать картину лично.

— Спасибо, — пробормотал Муниф в растерянности и повесил трубку.

«Что это? Способ отказа? Мы же не в игрушки играем…»

Он повернул картину и увидел торчащий из-под рамы клочок бумаги. Он сперва решил, что это нечто вроде квитанции, однако, развернув, прочел:

«Не удержалась от того, чтобы сделать тебе презент. Слишком ты похож на этот экземпляр. Молчаливый, замкнутый, страдания написаны на твоем лице, однако это до той поры, пока твои челюсти не сомкнутся на ком-то, а тело не начнет вращаться в смертельных поворотах. Не смотри на то, что картина небольшая, поверь, стоит она дорого, как мой автограф на этой записке, только не думаю, что тебе придет в голову кому-то ее показывать. Через неделю твоему другу Р. позвонят с незнакомого телефона, пускай берет трубку и разговаривает вежливо и уважительно. Не советую тянуть время, долго раздумывать и, не дай Бог, отказаться. Больше предложений не последует. Звонящий сошлется на договоренности с тобой. Это и будет твоими «дивидендами». Когда-нибудь, когда будет можно, я тебя нарисую. Симин Сарда».

Муниф повертел записку, словно из нее еще можно было вытрясти пару слов-пояснений. Он поймал себя на том, что улыбается и одновременно злится на сравнение с крокодилом.

— Художница! — пробормотал он и расправился с запиской в туалете, как и в прошлый раз разорвав ее на мелкие кусочки и спустив в унитаз.

Худощавый мужчина с узким загорелым лицом европейца, долго живущего на Востоке. Очки в золотистой оправе на носу с горбинкой, тонкие губы и весь он утонченный, Муниф бы даже сказал, субтильный. Такие, как правило, очень умные, чересчур. Салим понравился ему куда больше, и Муниф не слишком хотел общаться с этим типом. Но выбирать не приходилось, хотя он знал, что в случае несовместимости куратора могут и поменять, если для Центра в самом деле ценен агент.

Встреча состоялась на конспиративной квартире, адрес которой Муниф получил через почтовый ящик в квартире Джазима. А перед этим он сложил на подоконнике стопку книг из библиотеки Джазима, полковник уже и здесь ее обустроил, в новом жилище.

Книги Муниф положил в оговоренное заранее время дня, а через три часа заглянул в почтовый ящик и обнаружил там адрес. Цифры на открытке были указаны неверные, и только Муниф знал, какие требуется к ним добавить числа, чтобы получить правильный адрес.

Еще через четыре часа, вечером, он уже был в означенной квартире, сообщив пароль тому, кто открыл. Это был местный, как видно, содержавший конспиративную квартиру и завербованный российской разведкой. Затем после получасового ожидания явился запыхавшийся Лопес, он так назвал себя, хотя совсем не походил на жителя Латинской Америки, разве что белокожий аргентинец.

В комфортной гостиной стоял круглый черный обеденный стол, как для переговоров, а может, банкетов. В черной полированной столешнице отражался круглый матовый плафон на потолке, свет от него был рассеянный и терялся в углах большой комнаты, но там ему в подмогу висели бра на стенах над креслами — два кресла в одном углу и два в другом, огромные, черные кожаные. Комната порождала тревогу, как бывает в помещениях, где ждут визита к зубному врачу.

Лопес по-хозяйски устроился за столом, положил рядом блокнот, ручку и бумажную папку, словно готовился к совещанию.

— Мне тебя рекомендовали как человека очень сдержанного, но компетентного и эрудированного. Очень рад личному знакомству.

Муниф сухо кивнул, подумал: «Бла-бла, не стоит терять энергию, я и так в ваших руках».

Лопес уловил его настроение и открыл блокнот, будто сверялся с планом беседы.

— Я считаю крайне важным, необходимым, чтобы ты прошел спецобучение. Для этого нужно, чтобы ты смог выехать из Йемена на срок недели в две, а лучше на месяц. К сожалению, не уверен, что это будет возможным в ближайшее время с учетом складывающейся у тебя на родине обстановки.

— Связной в Йемене считает, что мне не будет предоставлена возможность обучения, — Муниф сказал это, не сдержав недовольства.

— Это не возможность, а необходимость. Она даже не обсуждается. — Лопес поморщился. — Шабиб склонен несколько спешить. Но решает не он. Нам нужен в Йемене человек компетентный, тем более связанный с хуситами. Что тебе сказала Симин?

— Есть готовность вести переговоры с Рушди, — Муниф не стал себя утруждать объяснениями, кто такой Рушди. Проверку Лопес прошел — не переспросил. Значит, в самом деле крайне заинтересован и в курсе всех нюансов. — По возвращении я свяжусь с хуситами и передам им информацию. Человек из Ирана выйдет на контакт с Рушди в ближайшее время, главное, чтобы он был подготовлен и не стал тянуть время и отказываться от предложений. Так велела Симин. Как я понял, речь идет о больших людях из МИ или КСИР.

— Ты полагаешь, эта помощь будет принята и поспособствует продвижению хуситов к захвату власти в Йемене?

— Я постараюсь, чтобы это было так, если Центр того хочет. Во всяком случае, попытаюсь донести до Рушди, что сейчас благоприятный момент, чтобы перехватить инициативу до того, как войска Йемена, понукаемые Штатами и саудитами, сами пойдут в атаку. Еще не восстановилась власть в полной мере после смены президента. Хади пока не слишком силен, но ему непременно понадобится маленькая победоносная война с хуситами. Если те нанесут удар первыми, то баланс сил может поменяться кардинально, тем более среди военных разброд и шатание. Те, кто в свое время предали Салеха, в ближайшее время подпадут под подозрения новой власти. Таких людей, предавших однажды, — он усмехнулся, — не слишком любят, им не доверяют. Многие уже собираются уехать из страны, чтобы не угодить под каток репрессий. Джазим подумывает о том, чтобы перетащить в Эр-Рияд всю семью, и я приехал сюда, чтобы оформить квартиру для его дочери, только вышедшей замуж, причем за офицера генштаба. Его сын собирается в Египет к родственникам, они готовы работать кем угодно, бросить хорошую карьеру в Йемене, чтобы выжить. Он и мне предлагал купить здесь квартиру. Планирует меня женить.

Лопес во все время монолога Мунифа делал короткие записи в блокноте карандашом, готовым прорвать лист бумаги, настолько он был остро заточен.

На слове «женить» Лопес поднял глаза, блеснули стекла очков. Он, кажется, чуть смутился.

— А твое мнение по поводу женитьбы? Повременить с этим нельзя? Сейчас не самый благоприятный момент. Хотелось бы поглядеть на развитие событий, и если тебе удастся влиться в ряды хуситов, то…

— То лучше мне жениться на чьей-то дочери… Скажем, Рушди? — Муниф улыбался. — Я даже не знаю, есть ли у него дочь. Но замысел понятен. Вопрос в том, сколько придется тянуть время, чтобы избегать женитьбы. Джазим прикажет — и побегу. Не знаю, как у вас в Латинской Америке, — он ехидно взглянул на куратора, — но у нас не забалуешь.

— Извини, ты же понимаешь, что своего подлинного имени я тебе назвать не могу, не имею права. А что Мохсен? Не удастся его перетянуть на сторону хуситов?

— Нет. Я и раньше не особо верил в эту затею. Мне она просто нужна была как повод для переговоров с Рушди. Как зацепка, одна из… Мохсен всегда смотрел на Запад. Йемен ему ни к чему, особенно в том состоянии, в каком он сейчас. Если взять власть ему не удалось после Салеха, не удастся и сейчас. Во-первых, потому что Хади — ставленник Эр-Рияда и протеже короля Абдаллы. А во-вторых, как я говорил, генерал уже предал Салеха, слишком втянут был в его дела, во все махинации. Торгует оружием с хуситами, и это не может быть неизвестно спецслужбам Эр-Рияда при том, как у них поставлена работа, и если учесть, сколько в Йемене их агентов. У Мохсена только один шанс. Хади свергают, и тогда он попытается пролезть к трону между хуситами и новым ставленником Эр-Рияда, воспользовавшись войной и сумятицей.

— Тогда Мохсен может быть очень опасен, — пожал плечами Лопес. — Если ситуация будет благоприятствовать тебе, ты пробьешься во властные круги хуситов, Мохсен тебе этого не простит, учитывая ваши длительные и непростые взаимоотношения. Не простит, — снова сказал он и покачал головой. — Ну поживем, увидим. Мы тоже считаем, что вскоре события в Йемене могут измениться кардинальным образом. Теперь мне необходимо, чтобы ты ответил вот на эти вопросы, — он протянул листок вынутый из папки. — Это стандартная формальность. Обычный опросник. И еще раз подробнейшим образом изложи свою биографию, остановившись особенно на взаимоотношениях с Джазимом. И как ты считаешь, чем обусловлены его перемены относительно тебя.

Муниф вздохнул и занялся бессмысленной, как ему казалось, писаниной, она имела смысл только тогда, когда речь шла о переходе из агентов в профессиональные разведчики. О специальном обучении вроде заговорили, но все откладывалось до лучших времен. А наступят ли эти времена?

— Что там за история с предателем? Мутная какая-то… — Лопес взял исписанные листки.

— Пока ничего, — Муниф нахмурился. Ему не понравилась интонация, будто идея с предателем его блажь. В глубине души он опасался еще одного вопроса — насчет Пича. Вряд ли Лопес о мальчишке забыл, такие ничего не забывают, наверное, решил пока не дразнить строптивого агента. Но розыски предателя могли привести к провалу агента, выявив связь Мунифа с хуситами. Ведь если он только начнет копать, тот же Джазим, закинувший удочку в омут ненависти Мунифа, отдаст его спецслужбам.

— Я уже говорил Шабибу, я не собираюсь рисковать своим нынешним положением, тем более перспективами работы с вами, чтобы поймать его. Если повезет… А почему вы тоже считаете, что в Йемене грядут перемены? — этим вопросом Муниф закрыл тему предателя и к тому же решил понять, нет ли еще одного агента у Центра в Йемене. Он испытал что-то вроде чувства ревности.

Лопес понимал, что упрямый Муниф соскакивает с темы, но все же ответил:

— Ты ведь знаешь, сколько лет Абдалле ибн Абдул-Азизу Аль Сауду?

— Он, кажется, тысяча девятьсот двадцать четвертого года рождения. — У Мунифа отлегло от сердца, он догадался, что выкладки Центра относительно перемен в Йемене базируются на анализе обстановки в Саудовской Аравии.

— Ему девяносто. Он уже нездоровый человек.

— Сколько ему осталось, один Всевышний знает, — Муниф достал пачку сигарет.

— Кури. Так вот, Абдалле осталось немного. Поверь, это не предположения, — Лопес пригладил светлые блеклые волосы, довольный успешно добытой информацией о состоянии здоровья короля. — С одной стороны, Абдалла покровитель вашего Хади, а стало быть, тот лишится поддержки после смерти короля. С другой — Абдалла, как бы кто к нему ни относился, удерживал ситуацию от скатывания в открытое противостояние.

— Однако он сделал хорошую подготовку к решительным действиям, если судить по количеству саудовских шпионов у нас в стране, — Муниф не выразил оптимистичной солидарности со сказанным Лопесом.

— Согласись, Абдалла не так уж плох. Еще шесть лет назад американские газеты ставили его в списке жесточайших диктаторов мира на четвертое место. А их газеты, штатовские, учитывая их «свободу слова», пишут все с подачи спецслужб и Госдепа. А этот «диктатор» первым делом отлучил от государственной казны всех своих многочисленных родственников, много чего сделал и для народа, и для повышения образования, и для расширения меджлиса, и для прав женщин.

— А они им нужны? — хмыкнул Муниф. — В общем, великий Абдалла даже позволил не целовать ему руку, а ограничился рукопожатием… Я лично ничего против него не имею, если бы этот любитель лошадей и соколиной охоты не поглядывал хищно в сторону моей родины. А то, что американцы делают вид, якобы осуждают его и диктат в Саудовской Аравии, это обычное дело. Внешнее, то, что на страницах газет и на экранах телевизора, совсем не то, что происходит за кулисами. Охлаждение отношений было, только когда американцы влезли в Ирак. Тогда Штаты переключились на Катар — там разместили пункты управления своими базами, в том числе и саудовскими. Но все равно тринадцать баз, огромные денежные вливания, обучение американскими инструкторами армии саудовцев, правда, за их же вырученные от продажи нефти деньги.

— Да я и не сомневаюсь, что Абдалла с американцами дружен, несмотря на единичные разногласия и колкости в адрес друг друга. Однако если будет смена власти здесь, то для хуситов это реальная возможность занять более выгодную позицию, а не отсиживаться в Сааде.

Хуситы наступали. Начало тлеть еще в феврале 2014 года. В то время уже состоялась встреча Рушди, а затем и брата Абдул-Малика аль-Хуси с людьми, посланными иранскими спецслужбами. Кроме того, Муниф сообщил через Рушди руководству хуситов, что нечего даже и пытаться договориться с Мохсеном, бессмысленно. Тот сам рвется к власти. Сообщил и о том, что дни короля Абдаллы сочтены.

На какое-то время бои приостановились в марте, пока шло усиленное вооружение хуситов, подготовка бойцов, в том числе и иранскими военспецами. Всё это тянулось часть весны, до лета, когда выросшие цены на бензин сподвигли очень многих присоединиться к движению хуситов. В сентябре хуситы уже были около Саны.

К тому времени Тайиб переехал в Египет. Джазим не уезжал в Саудовскую Аравию, мешкал. Надеялся на то, что хуситы захлебнутся или что с ними удастся договориться, если войска вдруг перейдут на сторону «повстанцев, боевиков», как называли их власти.

Муниф замер, не предпринимая никаких шагов. Он практически свернул деятельность на всех своих подпольных фронтах — и с Россией, и с хуситами. Потому что и те, и другие велели ему затаиться и выжидать. Связь с хуситами только в том случае, если бы он узнал нечто такое, что помогло бы успешному продвижению хуситов в Сану. В случае с российским Центром на связь он мог и должен был выйти лишь в ситуации непосредственной угрозы собственной жизни.

Генерал, которого он изредка видел, оставался спокойным, как скала. У него уж как минимум был план отступления к саудовцам. От Джазима, по некоторым оговоркам полковника, Муниф знал, что речь идет о том, чтобы генерал укрылся в посольстве Саудовской Аравии и затем улетел на вертолете, который пришлют саудовцы для эвакуации, в том числе и генерала Мохсена.

Тучи сгущались над столицей, бои шли то в одном районе города, то вспыхивали в другом. Жители или уезжали, или прятались по домам, которые при сильном обстреле превращались в пыль.

В штабе царило смятение. Ряды офицеров редели, а те, что оставались на службе, казались загнанными, поглядывали на начальство, понимая, что у тех возможностей сбежать больше, и подумывали, а не стоит ли переметнуться, ведь все равно сметут, но боязно, примут ли хуситы?

Эти метания слабо волновали руководство, которое мысленно уже вдыхало сухой воздух пустынь Саудовской Аравии или сырой туманной Великобритании, а может, и солнечного Майями. Хотя вдруг, между обстрелами, начали офицеров выдергивать с дежурства (все находились на военном положении и дома почти не бывали) и требовать то в отдел кадров, то к Джазиму, то даже к самому генералу. Те, кто побывал на таких «беседах», не желали обсуждать это с товарищами, замыкались, едва Муниф пытался что-то разузнать. Эти странные хождения по начальственным кабинетам вызывали смутную тревогу, нервы и так были раздерганы постоянными обстрелами, звуками боев, словно расплескавший лаву вулкан уже клокотал поблизости, ощущался жар и земля под ногами дрожала.

С Джазимом Муниф почти не виделся, но обострившаяся в последнее время интуиция подсказывала, что тучи сгущаются не только над Саной, но есть еще персональное облачко над головой Мунифа, готовое разразиться молниями и ливнем. Наступил черед Мунифа, когда его вызвал генерал.

«Предатель», — стучало в висках Мунифа, пока он шел по длинному коридору генштаба от адъютанта, который вызвал и сообщил о том, что завтра надо предстать перед генералом в десять утра. Сквозняком натягивало запах дыма — жгли документы в кабинетах. Это был запах страха и признак того, что мысленно уже многие сдались.

«Сейчас бы связаться с Рушди. Где он? Может, совсем недалеко, на подступах к Сане? — Муниф зашел в свой кабинет и почувствовал некоторое облегчение — сейчас никто не мог видеть его лица. — Нет, нельзя высовываться, если подозревают, а это очевидно — с подачи предателя ищут крысу в штабе. Он, как видно, что-то услышал, но не знает, кто именно агент хуситов. Минус в том, что я довольно часто ездил в Сааду, к тому же сам из семьи погибшего хусита. Но отмазка у меня железная — направлял меня туда исключительно Джазим или сам Мохсен, никакой инициативы с моей стороны, даже намека на желание поехать на родину. Однако если сейчас выяснится, что никто из штаба, кроме меня, не вступал в контакт с хуситами, то взгляды волей-неволей опять обратятся в мою сторону. И тогда…»

Если бы у Мохсена были не только туманные подозрения, а факты, то Муниф находился бы уже в камере и взирал в крошечное окошко под потолком, зарешеченное и далекое, глазами, превратившимися в кровавые щелки от побоев.

Муниф отер лоб. Он, во-первых, не хотел думать, что будет «тогда», во-вторых, рассчитывал, что к тому времени ситуация в Сане кардинальным образом изменится и не придется больше таиться.

Однако сидеть и ждать, когда проверки пройдут по кругу, он посчитал, по меньшей мере, неразумным. Тут уж либо бежать немедленно, и пусть Мохсен потом топает ногами, или попытаться понять, какова степень опасности — критично или можно подождать?

Едва досидел до конца рабочего дня. Сегодня утром окончились сутки его дежурства, он добывал рабочий день, чтобы пойти отсыпаться, завтра планировался отдых. Но теперь придется утром предстать перед Мохсеном.

Муниф посетил кладовую Башана, где в тайнике хранился «серый» телефон. Такие, ворованные, можно было легко купить на базаре из-под прилавка, сколько угодно. Главное, не звонить с него из собственной квартиры.

Переодевшись дома в гражданское — джинсы и рубашку, он поехал на базар, проверяясь то и дело, но убедился, что слежки нет. Пока нет. Вряд ли она ведется настолько умело, что он бы ее не заметил. Свой мобильный оставил дома. В тесном переулке за базаром, откуда подвозили товар, Муниф и позвонил.

— Тайиб, дорогой, как ты устроился? Как прошел переезд? — Муниф звонил ему в Египет.

Голос брата прозвучал удивленно, а затем встревоженно:

— Да все хорошо, брат. Как ты? У тебя все нормально? Отец обмолвился, что у вас там как-то неспокойно. Я не про боевую обстановку. Ты с какого телефона звонишь? Вроде номер незнакомый.

Муниф понял, что Тайиб опасается говорить открыто, чтобы не подставиться самому, не подвести отца и уж тем более не укрепить подозрения тех, кто взял Мунифа на карандаш.

— Можешь говорить свободно. Я и сам не понимаю, что происходит. Меня назавтра вызвал сердитый «дедушка», — они так иногда называли между собой генерала.

— Я боялся, что тебя уже арестовали. Отец дал понять, что все сходится на тебе. Я ни во что такое не верю. Это глупая паника, как всегда бывает во время войны и сумятицы, все вокруг ищут шпионов, там, где их быть не может. Но тебе теперь грозит опасность. Разбираться, знаешь ли, не станут. Ты же понимаешь, по законам военного времени…

— Тогда зачем меня вызвали? Если бы я был тем, за кого меня принимают…

— Не знаю. Чтобы успокоить? — намекнул Тайиб. — Хотели понаблюдать, куда и зачем побежишь в первую очередь. Чтобы выявить больше сообщников. Ведь не факт, что ты станешь говорить, когда тебя возьмут. Ты же Молчун, — он попытался шуткой смягчить страшную новость.

— Предлагаешь стать раскрепощеннее? — хмыкнул Муниф нервно. — Бежать? Сразу таким образом подтвердить их подозрения?

— Ты считаешь, что тебе удастся оправдаться в тюрьме? — удивился Тайиб наивности или беспечности Мунифа.

— А что тебе будет, если их подозрения в отношении меня окажутся правдой?

В трубке повисла пауза, но через мгновение Тайиб сказал довольно спокойно:

— Они могут заставить тебя признаться. Но что бы ни было, ты мой брат… — он вдруг засмеялся, чтобы снизить градус патетики. — К тому же я в Египте. Потому и уехал, чтобы никто не пытался меня взять за бока. Охотники найдутся. У отца врагов много, потому и у меня их хватает. В конце концов, хуситы — йеменцы, а не марсиане и даже не из другой страны…

Отключив телефон, Муниф подумал про себя, что он хладнокровный, как арабская жаба, и такой же редкий, как эта эндемичная тварь, но выжидать, в самом деле, больше не стоило.

Он избавился от телефона и вернулся к дому. Долго стоял и глядел на вход издалека, пытаясь увидеть хоть что-нибудь подозрительное. Пустая темная улица. Однако что-то ему подсказывало, не стоит открыто идти к двери подъезда. Он чувствовал — слежка ведется из противоположного дома.

Муниф зашел с другой стороны здания. Окна его квартиры сюда не выходили. Зато узкая фрамуга полуподвального помещения, где располагался склад Башана, как раз находилась тут, поблескивала, отражая слабый свет из окон дома напротив. Муниф порадовался, что предусмотрительно оставил ее приоткрытой, когда забирал мобильный телефон, чтобы позвонить Тайибу.

Брат, возможно, прав в своих рассуждениях по-поводу планов генерала об аресте. Тому подтверждением то, что Мунифа легко впустили и выпустили, когда он вернулся домой после работы, — рассчитывали, что он их куда-нибудь приведет, однако хвоста он не заметил, надеялся, что если наружка все же и была, то разговор с Тайибом они не подслушали. Но уж точно не слышали, что именно говорил Тайиб. Хотя — слабое утешение.

Убедившись, что на улице никого нет, Муниф ужом скользнул внутрь склада, памятуя, что под окном стоит стол наподобие верстака. Там Башан раскалывал куски ладана на более мелкие фракции, чтобы продавать их для небогатых покупателей. Муниф опасался, что его ждут в подъезде, тогда все его ухищрения могут пойти прахом.

И его ждали. Он чуть слышно, на маленькую щель, приоткрыл дверь кладовки и увидел их спины. Двое мужчин стояли по обе стороны от двери в подъезд. Муниф разулся, взял пистолет из тайника, дослал патрон в патронник и снял с предохранителя. У него только один шанс пробраться незамеченным в квартиру и забрать Пича, ни в чем неповинного, но которого долго и мучительно будут допрашивать, если Муниф скроется в одиночку.

Он готов был стрелять, если кто-то из сидящих в засаде повернет голову, но они внимательно следили за улицей, приоткрыв тяжелую, с резьбой, дверь.

Муниф поднялся к квартире, осознавая, что стрелять все же придется, когда спустится уже с Пичем.

Теперь главной задачей было, чтобы Пич не заговорил, едва увидит вернувшегося Мунифа, — квартиру наверняка прослушивают, тогда к ним поднимутся те двое раньше, чем Муниф будет к этому готов.

Пич спал, и Муниф, подкравшись, зажал ему рот ладонью. Почти сразу на него поверх ладони уставились два карих испуганных глаза.

Муниф прижал палец к губам, покачал головой. Он все-таки надеялся уйти без жертв среди тех, с кем еще утром находился как бы в одном окопе. Однако не знал, как объяснить Пичу, что надо бесшумно собраться и идти с ним. Зато Пич знал. Он тихонько подошел к письменному столу, взял с него листок и написал: «Что случилось?»

Мунифу некогда было разбираться, почему это мальчишка все же умеет писать. А Пич сделал вид, что не заметил его гневный взгляд.

«Надо уносить ноги. Меня пришли арестовывать. Внизу в подъезде двое, попробуем пройти мимо них к кладовке Башана. Если не получится…» Он дал Пичу пистолет, который забрал только что из тайника.

Оттуда он также взял все свое шпионское снаряжение. На микропленках, которые еще не успел переправить в Центр, было много информации из секретных документов, подписанных Мохсеном, в том числе несколько его писем саудовцам и американцам.

Надо было, конечно, уничтожить всю эту аппаратуру. Всякое может случиться, и, если его захватят с такими занимательными вещичками, мало не покажется… Но, учитывая, что добытую с трудом и риском информацию он уничтожать не собирался, оставил при себе и шпионский приклад. Рассовал по карманам ветровки. Забрал деньги, хранившиеся в квартире. Написал Пичу коротко: «Начнется стрельба, стреляй, только не попади в меня». Дочитав, мальчишка ухмыльнулся.

…Их заметили, когда они почти добрались до цели, до двери кладовки, — руку протянуть, и дверь там не прикрыта, и петли смазаны Мунифом, тщательно следившим за этим… Не вышло.

Задачи ранить или убить объект у этих двоих не было, наверное, так же, как у тех, кто на подхвате ожидал сигнала на улице или в доме напротив. Однако у Мунифа не имелось желания идти с ними вместе куда бы то ни было.

Первым выстрелил Пич, очень метко, левый сразу же упал, правый, отодвигая полу ветровки, пытался сделать несколько шагов в сторону лестницы, но наткнулся на пулю Мунифа.

Эти два оглушительных выстрела в подъезде вряд ли остались незамеченными снаружи, поэтому Муниф, не теряя ни минуты, пихнул мальчишку в кладовку, забежал следом и запер дверь на засов, который предусмотрительно прикрутил изнутри.

Прятаться или отстреливаться из кладовки он не собирался, ждать, когда оцепят район, тоже. Поэтому они тут же выбрались через фрамугу на соседнюю улицу и, стараясь держаться поближе к домам, в глубокой тени наступившей ночи стали уходить от дома.

Муниф неплохо знал военную обстановку в Сане и где кто в городе находится. Но пробираться сейчас к хуситам — дело опасное, можно наткнуться на встречный огонь, а можно получить и от «своих». Да они все для Мунифа свои. Только прежние «свои» — одурманенные, наученные западными инструкторами. Им вдруг показалось, что они чуть лучше и умнее, понимают в жизни больше, чем их же соседи по городу или селению из одной и той же мухафазы, их верования чуть правильнее, а может, в конечном счете можно обойтись и без религии. Живет же Запад без Всевышнего, они там меняют свои тела, свою жизнь как перчатки, меняют религии, национальность, место жительства. А Всевышний, от которого они отмахиваются, наблюдая за ними, то смеется, то плачет и ждет встречи.

Бить себя кулаком в грудь и утверждать, что хуситы — это истина в последней инстанции, Муниф не стал бы именно потому, что и те, и другие все-таки один народ. Все йеменцы привыкли к размеренному образу жизни, а потому с ленцой, опаздывающие везде, поскольку никуда не спешат, готовые деловой встрече предпочесть кат, если нельзя его пожевать на этой самой деловой встрече. Но все же парадокс в том, что хуситы, при всей их инертности, все же пошли в атаку. Так допекли их и в материальном, и в моральном плане, что они побороли пассивность. Другая сторона конфликта такой железной мотивации не имеет, потому и сбежали уже многие из Йемена, а те, кто воюют, делают это без того задора, который обеспечен голодным хуситам.

Муниф решил пересидеть, а потому направился к обувщику. Хватало его небольшого опыта работы разведчиком, чтобы понимать — это нарушение конспирации. Но еще хуже остаться на улице с секретными документами на микропленке и со шпионским снаряжением в кармане, тем более даже при нынешней суматохе в городе его и Пича уже наверняка объявили в розыск в качестве шпионов хуситов. И будут искать.

В это время лавка обувщика была, конечно же, закрыта, опущены рольворота, на которых кто-то черной краской написал «Ансар аш-Шариа» — это местное, йеменское, подразделение «Аль-Каиды». Мальчишки с баллончиком краски подшутили над старым обувщиком, впрочем, не догадываясь, что отчасти близки к истине — во всяком случае, в том, что дед подпольщик, только совершенного иного толка.

Муниф постучал в ворота легонько и отошел на несколько шагов, чтобы его можно было увидеть из окна второго этажа. Пич по его приказу стоял около стены дома, дабы не смущать старика. Муниф должен был приходить сюда один. Через пять минут раздался шорох, запертые изнутри рольворота открывали. Они приподнялись до пояса Мунифа.

Согнувшись, первым вошел он, следом влез Пич.

— Кто это? — спросил старик сразу же.

— Мой приемный сын. — Мунифу не нравилась такая формулировка, но надо было ответить коротко и так, чтобы снять подозрения быстро. Старик держал руку чуть сзади и только после этих слов, разглядев в полумраке, что перед ним в самом деле мальчишка, а не чернокожий громила, руку из этого тревожного положения перевел вперед, перед этим отчетливо щелкнув предохранителем.

— У меня непредвиденные обстоятельства. Его ведь здесь нет? — он не стал называть связного по имени, таким образом продемонстрировав старику, что мальчишка не в курсе всех его дел. — Мне необходимо спрятаться. Меня пытались арестовать. — Муниф счел, что этой информации достаточно для обувщика, большего ему знать и не стоит.

А тот и не стремился разведать больше. Махнул рукой, показывая, что Муниф с Пичем могут пройти через лавку на второй этаж.

Они пробрались между гирляндами сандалий на бечевке.

Муниф чувствовал себя сейчас примерно как в тот период, когда оказался у Джазима в Сане, тогда вся прежняя жизнь, как казалось, оборвалась и была утеряна безвозвратно. Теперь ему предстояло вернуться отчасти в прежнюю колею, но уже истоптанную сотнями чужих ботинок и сандалий, политую кровью в битвах, в которых он никогда не участвовал. Трудно будет.

Обувщик выделил им маленькую комнату без окна и велел не высовываться, что бы ни происходило.

— Вас тут нет, — сказал старик. — А если сюда придут, то я скажу, что вы явились меня грабить. Уж не взыщите! — он сонно потер сморщенное лицо. — Хотя могу сказать, что ты мой племянник с сыном.

— Если в самом деле придут, у них могут быть наши фотографии. Да и даже если случайно нагрянут, документы ведь проверить несложно. Нет, не рискуй, в самом деле, старик. Но и ты не взыщи, если в перестрелке тебя положат. Сами мы не сдадимся, будет стрельба.

Так они по-джентльменски оговорили условия сосуществования. Единственное, что еще уточнил Муниф: если придут хуситы, он выйдет сам.

Они просидели в доме обувщика два месяца. Наступил европейский Новый год, а в Сане все так же шли бои. Выручали деньги, которые взял с собой Муниф из квартиры. Где-то существовали гипотетические деньги от Центра, поступавшие на его счет, открытый в другой стране, однако сейчас Муниф к ним доступа не имел. По каналам обувщика, а у этого обувщика были свои каналы, стало известно, что по городу ищут Мунифа и мальчишку. Имен их не называли, но рассказывали про высокопоставленного шпиона, окопавшегося в генштабе Йемена.

Связной все это время не появлялся, обувщик ничего не объяснял, но его, как видно, не информировали по этому поводу. Муниф только надеялся, что Шабиба в заварушке случайно не убили. Для Центра теперь Муниф потерян до тех пор, пока не встретится со связным. Оставалось ждать, ждать и надеяться, что Рушди жив, иначе и с хуситами будет порвана связь. Удастся ли ее восстановить, ведь гарантии Муниф получил от своих соплеменников только словесные и только от Рушди.

До того как перешел на подпольное положение, он активно передавал хуситам все те данные, которые сперва отсылал в Центр. Некоторые сведения ему велели ни под каким видом им не отдавать.

Сейчас при нем была информация для хуситов, одобренная Центром, и новая — для Центра. Он чувствовал себя ходячей бомбой, начиненной порохом и поражающими элементами. Только бомбой, нацеленной против него же самого. Взорвется, и его на клочки разорвет.

Муниф пропах обувным клеем на всю оставшуюся жизнь. Этот въедливый запах преследовал его днем и ночью.

Поначалу они пикировались с Пичем. Муниф ему высказал, что он думает о вранье и к чему оно может привести в дальнейшем, допытывался, зачем тот соврал насчет своей неграмотности, но услышал только то, что тот банально не хотел учиться. А потом, когда вранье зашло слишком далеко, уже молчал из опасения получить тумаков от Мунифа. «Когда я тебя бил?» — сердито спрашивал Муниф каждый раз, услышав такие отговорки с горячим желанием все-таки навалять парню за ложь.

Пич справедливо заподозрил его в сотрудничестве с хуситами. Эта версия более чем устраивала Мунифа. Теперь он точно вознамерился сбагрить мальчишку в «Ансар Алла» к хуситам. Ему все же лучше действовать в одиночку…

— Умер король Абдалла, — с этой новостью пришел старик с базара 23 января 2015 года. Телевизор он дома не держал, да и электричества не было уже пару дней, а до этого давали его всего на несколько часов. — Говорят, что Хади отрекся от власти, подал в отставку, — старик протянул Мунифу блок сигарет и хлопнул Пича по руке, когда тот сунулся за сигаретами тоже.

У них сложились странные отношения. Обувщик мальчишку не замечал, но, если тот был уж слишком навязчив, Пич получал то по затылку, то по вороватым ручкам.

— Еще бы, — оживился Муниф, — теперь он поддержку утратил. Хотя как только в Эр-Рияде будет новый король, все вернется в прежнее русло. Но эта нерешительность Хади на руку хуситам.

Его прогноз подтвердился через несколько дней. И хоть Хади отозвал свое заявление об отставке, хуситы захватили административные здания в Сане. Власть рассыпалась. Хади осел в Адене, объявив его временной столицей, и в войну вступила коалиция во главе с Саудовской Аравией, подхлестываемая Штатами и англичанами. Влезли в заварушку и некоторые арабские страны, впрочем, они довольно быстро смотали удочки, понимая, что у них тут, скорее, роль статистов. Хуситы пришли надолго, они у себя на территории и сражаться будут всерьез, да и Иран, маячивший за их спиной, тоже не стал бы втягиваться в противостояние без надежды на успех.

В дни, недели и месяцы невольного своего заточения в лавке обувщика, вернее, в его маленькой квартирке над лавкой, Муниф частенько вспоминал Симин, думая о ней несколько более того, чем это требовалось с профессиональной точки зрения.

Муниф узнал, что Мохсена эвакуировали из Саны, и, пока он отсутствовал, его дом в районе Хадда в столице захватили хуситы. Вернулся Мохсен в Йемен уже в мухафазу Хаджа и возглавил военную операцию против хуситов.

Муниф решил, что пора возвращаться домой. Рушди мог его найти только по прежнему адресу.

Дверь в квартиру была закрыта, но не заперта, замки сломаны. Внутри не было живого места — все изрезано, выпотрошено, ковер на полу, собранный гармошкой, залили чем-то, а судя по запаху, на него помочились неоднократно. Здесь проходили и обыск, и вакханалия, и засада. Валялись обрывки листьев ката, тут же и плевки с комками пережеванных листьев.

Ковер Муниф выбросил, пол Пич отмыл, но у обоих осталось гнусное ощущение оскверненного жилища и преследовал запах мочи.

Положение спас появившийся внезапно на пороге квартиры Рушди, осунувшийся, в камуфляже, перетянутый ремнями портупеи.

— Наконец-то! — он выглядел взволнованным и раздраженным. — Я уж думал, прикончил тебя генерал.

Муниф подумал, что Рушди на самом-то деле посчитал, что он, Муниф, не погиб, а просто обманывал хуситов все это время, но промолчал о своих подозрениях. Промолчали оба.

— Твой сосед, старый еврей, сказал, что слышал выстрелы на лестнице, а потом приходили из спецслужб и забирали трупы тех, кого ты перестрелял. Тогда у меня появилась надежда, что ты все-таки жив и скрываешься.

— Предатель, — намекнул Муниф, оглянувшись на Пича, с интересом прислушивающегося к разговору. — Надо разбираться, где у вас до сих пор течет. Сначала брата, теперь из-за него я едва не погиб…

— Разберемся, — кивнул Рушди. — Ты собирался еще что-то нам передать, насколько я помню, еще до начала заварушки. Кстати, хотел сказать тебе лично… — он обернулся на Пича, тот, понятливый, сразу ушел на кухню. Рушди понизил голос: — Благодаря твоей рекомендации и той встрече с представителями МИ наши дела пошли в гору. Мы сейчас в Сане и столицу больше не отдадим.

— «Наши» дела? — уловил намек Муниф.

— Вот именно, — ухмыльнулся Рушди. — Ты отсиживался в какой-то норе столько времени и, наверное, не в курсе дела. Наш генерал сбежал, но еще полон задора. Более того, есть список врагов, которых он жаждет ликвидировать, твоя персона в нем одна из первых, и это подвигло наше руководство принять решение. Ты теперь мой заместитель в службе безопасности «Ансар Алла». Твои донесения последних месяцев, твоя помощь в выходе на тех людей в Иране, которые разговорный жанр перевели в разряд деловой и активной помощи, — все это, да, пожалуй, родство с Муслимом, возвысило тебя серьезно. Но все равно еще будут проверки, в том числе и полиграф. Мохсен знает твой адрес, поэтому ты переедешь в другую квартиру.

— Думаешь, ему при его связях будет сложно узнать мое новое место жительства? Хотя спасибо. Я бы переехал. После того как тут все обшманали, такое чувство, что мы с Пичем здесь не одни, преследует ощущение чужого присутствия.

— Кстати, теперь и не вспоминают, что ты жил у Джазима — правой руки Мохсена. Все выглядит, словно мы тебя намеренно заслали в стан врага, — Рушди улыбался смущенно, будто до сих пор не мог себе простить, что отправил Мунифа на верную смерть. — Ах да, мальчишка. Какие у тебя на него планы? Как его зовут?

— Пич! — позвал Муниф. — Тут дядя Рушди спрашивает, что с тобой делать? Пич, кстати, весьма помог, когда меня пришли арестовывать. Одного из пришедших собственноручно уложил. Стреляет отменно.

— Ты же понимаешь, если я сейчас его кину как рядового бойца в бой, то его хватит, даже при его везении, дней на пять, в лучшем случае. К сожалению, среди таких юнцов у нас смертность наиболее высокая. Но кому воевать? Мы слишком молодая нация. Нам не дают стареть.

Рушди встал так, что его лицо видел только Муниф. Он вдруг скривил такую физиономию, на которой читался вопрос: «Или ты хочешь, чтобы его?..» Муниф чуть заметно покачал головой.

— Внизу сейчас ждет охранник, которого к тебе приставили. Это мой человек, его опасаться не стоит, он не для проверки, — предваряя вопрос, сказал Рушди. — Из-за угроз генерала. Так вот Пич мог бы побыть какое-то время твоим телохранителем. Залиль его поднатаскает.

— Как бы мне самому не пришлось его охранять, — пошутил Муниф. Идея приставить к нему телохранителя больше напоминала не охрану, а стражу. Ему все же не доверяют. Да и почему бы доверять? То, что предлагают такой пост, это, скорее, в пику Мохсену. К тому же человека, который много знает о противнике, лучше держать под рукой. До той поры, пока противник жив. Потом, как правило, избавляются и от подобных осведомленных людей.

— Я буду телохранителем, — сказал Пич так, словно его кто-то спрашивал.

— Поживем — увидим, — Муниф махнул рукой. — Выметайся. Сходи вниз, познакомься с Залилем.

— Скажи, что Рушди послал, — вдогонку ему крикнул сам Рушди, добавив уже тише: — Залиль может принять его за африканского попрошайку.

— Ну уж! — обиделся Муниф. — Он у меня одет-обут… — Услышал, как хлопнула входная дверь. — Что ты приберег напоследок, брат?

— Мои люди взяли Джазима и работают с ним сейчас.

Муниф поежился после слова «работают».

— Я подумал, что ты бы хотел с ним увидеться.

— Присядь-ка, Рушди. Есть дело…

Они говорили минут двадцать, вернее, говорил Муниф, а Рушди, закурив, слушал, склонив голову.

— А по поводу предателя… — начал было Муниф, когда они пришли к совместному решению, непросто давшемуся Рушди.

— Нет, Муниф, с этим повременим. Пройдешь проверки, тогда. Иначе меня не поймут уж точно. С Джазимом-то придется туго. Но я тебя услышал.

Когда Муниф вошел в кабинет, где допрашивали Джазима, он несколько секунд привыкал к полумраку. Снова в Сане отключили электричество, горела масляная лампа. Допрос велся в одном из кабинетов генштаба, захваченного хуситами. Когда Муниф шел по темным коридорам, где на поворотах стояли вооруженные бойцы в футе и пыльных сандалиях, он пожалел о том времени, когда тут ходили лощеные офицеры. Но что же делать, если эти образованные продались саудовцам и церэушникам! Значит, придется таким вот крестьянам в традиционных юбках начинать строить свою страну заново, и когда-нибудь снова в этих коридорах появятся подтянутые офицеры, но уже настоящие патриоты родной страны, не отмахивающиеся от традиций и собственной веры.

Джазим сидел на стуле около стены в окровавленной рубашке с разорванным воротом, встрепанный и бледный, показавшийся Мунифу сильно постаревшим и сломленным.

Муниф узнал эту рубашку на приемном отце — тот покупал такие в Париже, куда летал не так давно. Похожую привез и Мунифу в подарок.

Джазим взглянул на него и опустил голову, делая вид, что не признал, из опасения навредить или боясь горького разочарования, после которого причиняемая тут физическая боль только усугубится.

Дознаватель от той же службы, в которой теперь оказался и Муниф, с недовольным лицом оторвался от плошки с поздним ужином, стоящей перед ним на письменном столе. Как видно, прервал допрос на перекус, да еще с целью подразнить наверняка голодного задержанного.

— Что еще? — спросил он, поглядев на Мунифа в камуфляже с погонами майора (хотя Рушди посулил в ближайшее время, после окончания проверки, звание подполковника), и на всякий случай привстал.

— Читай, — Муниф протянул ему бумагу, полученную только что от самого аль-Хуси. — Его придется отпустить.

Дознаватель дрогнул. Он видел аль-Хуси мельком лишь однажды, а сейчас держал бумагу, подписанную им лично. Кажется, на ней еще чернила не высохли.

— Я… Конечно, сейиди. Вы заберете арест… господина с собой?

Муниф взял Джазима под локоть и почувствовал, что это не было излишним, полковник едва ли мог идти самостоятельно.

Конечно, хитрый Джазим подстраховался, чувствуя, как рушится их власть в Йемене, и в особенности когда понял — надеяться на помощь Мохсена в эвакуации не стоит.

Рушди догадывался, что намек полковника о существовании предателя в рядах хуситов не был благодеянием, а лишь холодным расчетом, так же, как и то, что он отправлял Мунифа торговать оружием с хуситами, а не кого-нибудь другого — полагал, что два старых пса, живших в юности в одном дворе, все же снюхаются. Неспроста и Тайиб сообщил о том, что Мунифу грозит арест — с подачи отца он это сделал. Выходило, что Джазим подыгрывал хуситам, догадываясь о сотрудничестве с ними Мунифа.

Теперь заслужил свободу. Сам и вся его семья, которой аль-Хуси позволил уехать из страны. Чем быстрее, тем лучше.

Пока они шли по коридору и их никто не мог слышать, Джазим пробормотал:

— Я догадывался, знал. Спасибо тебе… Это не то, что я сделал для тебя тогда, это несравнимо. Ты спасаешь всю мою семью.

— Не надо, отец, — этими словами, а в большей степени интонацией Муниф продемонстрировал, что прекрасно понимал подоплеку всех действий Джазима в последнее время. Действовал тот не движимый любовью, альтруизмом или подпольной приверженностью идеям хуситов, а шкурными интересами.

Однако Джазим хотел что-то объяснить:

— Ты не понял, я воевал с твоим отцом когда-то вместе. Мы верили, что Йемен будет другим. Я остался на военной службе, наши дороги разошлись, как оказалось, навсегда и кардинально. Однако Аллах велик! Позволил мне искупить многое. Мы действительно сможем уехать? — он попытался заглянуть в глаза Мунифу.

— Я надеюсь, что меня не обманут, постараюсь проконтролировать твой отъезд, — поморщившись, произнес Муниф (у него оставались опасения, что хуситы водят его за нос — дали бумагу, формально отпустят, но едва полковник с семьей доберется до границы с Оманом или Саудовской Аравией, его попросту ликвидируют).

— Может, ты что-то еще скажешь мне о предателе? Хоть что-нибудь ты о нем знаешь?

Прихрамывая Джазим брел по коридору, тяжело опершись о руку Мунифа, и молчал. Заговорил, только когда они вышли из здания генштаба. Около подъезда ждала машина. Рушди специально выделил ее для того, чтобы Муниф уладил дела Джазима, которого хуситы перевели в разряд тех, кто уж если не способствовал их приходу к власти, то помогал в захвате Саны. Во многом это было правдой.

— Я не знаю, кто он. — Джазим поежился в одной рубашке.

Муниф торопливо открыл дверцу машины, чтобы полковник не успел совсем озябнуть на ветру. Начинал накрапывать дождь.

В машине лежала камуфлированная куртка Мунифа, он протянул ее Джазиму, и тот, с благодарностью кивнув, накинул ее себе на плечи.

— Знаю, что именно он сдал тебя, вернее, указал, что в генштабе есть пособник хуситов, довольно высокопоставленный. Даже меня какое-то время подозревали. Джакарта… — Джазим потер лицо, увидел на ладони кровь и усмехнулся. — Дай закурить. Они меня замучили без табака. Единственное, что я слышал… Накануне того, как начали поиски крота в генштабе, я зашел к Мохсену, он беседовал с кем-то по телефону. Увидев меня, замялся. Сказал, заканчивая разговор: «Только не в Джакарту, у него там любовница, и он надолго подвиснет».

— Не понимаю, почему ты связываешь этого типа с тем, что про кого-то сказал генерал?

Джазим развел руками:

— Он и раньше упоминал, что у него есть верный человек из Индонезии, причем заполучил он его, со слов самого Мохсена, от Картера.

— Кто такой Картер? — Муниф прекрасно знал ответ на этот вопрос, имея на руках последние документы о встречах Мохсена с американцами. По-видимому, Картер — куратор от ЦРУ.

— Его американский приятель, — Джазим это сказал таким тоном, словно не сомневался в том, что Муниф в курсе дела. — Куда мы едем? — вдруг встревожился полковник. — Ты же не знаешь, наверное, наш дом разбомбили. Наши все у моего брата.

Муниф тронул водителя за плечо и назвал другой адрес. Он боялся спросить, все ли живы? Но раз Джазим молчал, то, наверное, все. Иначе бы уже поделился горем.

— Я не пойду с тобой. Собирайтесь быстро, лишнего не берите, к тому же капиталы у тебя за границей, — распорядился Муниф.

Ему не хотелось видеть сейчас Нуранию, да и сестру. Его наверняка обвинят в том, что из-за таких, как он… пригрели гадюку на груди… А может, что еще хуже, начнут руки целовать, что спас Джазима, а заодно и всю их семью.

Полиграф удалось пройти без осложнений после полученных из центра инструкций. Очень вовремя объявился Шабиб, который отсиживался тоже в какой-то норе, пока хуситы штурмовали Сану. Он оперативно передал данные в Центр о том, что Муниф может занять высокий пост в службе безопасности хуситов. Получил ответ и передал Мунифу подробнейшие инструкции, как обойти полиграф.

Самая главная проблема теперь заключалась в том, что за Мунифом ходил Залиль, да и Пич. Мальчишка облачился в камуфляж, нацепил кобуру на пояс, автомат Калашникова висел у него на плече, ствол АК он довольно часто поднимал на всякого подходившего к Мунифу, даже на своих.

Пришлось выбираться к обувщику вечером, когда отпускал Залиля. Тот хотел было и ночевать рядом с Мунифом, но сошлись на том, что Залиль осматривает квартиру тщательнейшим образом в поисках посторонних предметов, перед тем как запустить Мунифа, и удаляется.

Поселили Мунифа с Пичем недалеко от его бывшей квартиры, в доме сбежавшего или погибшего офицера армии Йемена. Три комнаты, хорошая мебель, тоже на европейский манер. Муниф с некоторой уязвленностью подумал, увидев обстановку квартиры, что он, наверное, один такой уникум, который придерживался традиционного обустройства жилища.

Рушди снабдил Мунифа и машиной. Хотел было дать ее в комплекте с водителем, но еще один соглядатай ему был не нужен. За рулем сидел или сам, или Залиль, хотя чаще телохранитель, по его собственному настоянию.

Муниф не сомневался, что, если Мохсен захочет убить, убьет. Не поможет с десяток таких, как Залиль. Хотя телохранитель, здоровенный бывший офицер спецназа, перешедший на сторону хуситов, когда свергли Салеха, человек опытный и надежный. Однако в Сане неспокойно, если выстрелят из гранатомета в окно квартиры, то решат проблему под названием «Муниф» разом.

Найти новое место жительства Мунифа несложно, если учесть, сколько в Сане находится сторонников Хади (Хади бежал в Аден в феврале) и Мохсена, да плюс агентура спецслужб свергнутого правительства.

Уже втянулась в войну Саудовская Аравия и начала наносить авиаудары по Йемену, когда хуситы активно стали захватывать города в Южном Йемене и вынудили Хади бежать из своей резиденции в Адене в Саудовскую Аравию.

Генерал аль-Саккаф, бывший начальник Залиля из Специальных сил безопасности, вернее, его люди штурмовали аэропорт Адена, что способствовало бегству Хади, чему радовался Залиль, а заодно и тому, что хуситов поддерживает бывший президент Йемена Салех.

Несмотря на успехи, именно в марте обострилась ситуация в Сане. Произошло несколько террористических атак на шиитские мечети в столице. Застрелили журналиста Абдель-Карима аль-Хейвана на улице Хаял. Ответственность за убийство взяла на себя AQAP.

Но, зная, как прикармливал алькаидовцев сначала Салех, а потом и Мохсен, Муниф не сомневался, что они в самом деле могли совершить теракты, а не просто пытались взять на себя чужую вину из тщеславия и из желания усилить авторитет удачным покушением на убийство.

Муниф накануне собирался в мечеть на пятничную молитву, однако его не пустили дела. Приходилось разбираться с задержанными офицерами, лично допрашивать бывших коллег, в том числе и по генштабу. Допросы велись жестко, и Муниф, быть может, воспротивился бы участию в этих мероприятиях под благовидным предлогом, однако был лично заинтересован в получении информации.

Последнее время, когда его уже утвердили в новой должности, он испытывал некоторое облегчение. Теперь хоть и приходилось работать как бы против своих, все же не на два фронта. Да и не совсем против, если благодаря его посредничеству события начали развиваться более решительно и в пользу хуситов.

Мечети аль-Бадр и аль-Хашуш взорвали смертники в эту пятницу, когда Муниф присутствовал на одном из допросов. Он сперва услышал отдаленные взрывы. Один, затем почти сразу другой. Тут же начал звонить мобильный телефон.

Он выехал на место по приказу Рушди. Его машину знали, пропустили за оцепление. Взволнованный Пич вытягивал шею, выглядывая поверх полуопущенного стекла на дверце машины.

Они увидели останки дымившейся, исковерканной взрывом машины у ворот мечети аль-Бадр. Подошедший к машине офицер-хусит, узнавший Мунифа, наклонился к окну и через голову Пича доложил:

— В этой машине взорвался первый смертник, сейиди, а затем, услышав взрыв, совершил самоподрыв и второй, который был внутри. Жертв очень много, сейиди. Очень, — он отер лоб, испачканный сажей и чьей-то кровью. — Несколько сотен… Игиловская тварь!

— Почему считаешь, что ИГИЛ? — заинтересовался Муниф.

— Первого, который на машине, заметили и пытались задержать. Он выкрикнул: «Смерть шиитам!» Что-то еще, но все так поняли, что он из ИГИЛ. Пойдете смотреть?

Муниф кивнул и вышел из машины. Тут же следом выскочили его полтора телохранителя, как он их про себя называл.

В развороченной машине дымился разметанный, размазанный по металлу труп боевика-смертника. Пич с любопытством заглянул через плечо офицера и торопливо отвернулся. Муниф обратил внимание, что мальчишку не вывернуло наизнанку от вида исковерканного тела, значит, видел нечто подобное.

На площади перед мечетью стоял вой множества людей, толпа металась от одного тела к другому, суетились, помогали нести на носилках раненых к машинам, чтобы везти в госпиталь. Пытаться упорядочить это хаотичное движение бесполезно, зная йеменцев. И все же Муниф обернулся к офицеру:

— Надо бы оттеснить толпу. Как бы тут не оказался и третий смертник. В такой неразберихе это возможно…

Он не успел договорить, как услышал несколько автоматных очередей, затем его оглушили пистолетные выстрелы над ухом, он куда-то летел, когда его оттолкнули, очень жестко встретился с асфальтом, тут же нахлынула резкая боль в предплечье левой руки. Он повернул голову и увидел лежащего рядом Пича, белого настолько, насколько это могло произойти с темной кожей джибутийца.

Муниф вскочил и взял мальчишку на руки, бесчувственного и обмякшего, как тряпка. «Ну вот и угробил я парня», — подумал Муниф.

В эту же минуту его и Пича сгреб в охапку Залиль, впихнул в машину на заднее сиденье и рванул с места так, что толпа едва успела рассыпаться в стороны. Муниф отметил, что у Залиля половина лица в крови.

— Это покушение, — отрывисто заговорил Залиль. — Пич закрыл тебя, я убрал стрелявшего. — Он вдруг стал клониться вперед на руль.

Муниф с заднего сиденья, протиснувшись между передних кресел, схватился за рычаг ручного тормоза, надеясь, что сзади никто не едет. Судя по резким сигналам, ехали…

Превозмогая боль в руке, Муниф вылез из машины, перетащил Залиля на пассажирское сиденье. Сам сел за руль. Обернулся взглянуть на безжизненное тело Пича и быстро поехал к ближайшему госпиталю.

Пич зашевелился и застонал, когда Муниф стал вынимать его с заднего сиденья, перед этим перегрузив на носилки раненного в голову Залиля.

— Живой! — обрадовался Муниф, увидев, что Пич схватился за ребра. — Что там у тебя?

— Залиль, — простонал Пич, — заставил надеть тонкий бронежилет. Мне из-за него все ребра перемололо.

— Он тебе жизнь спас, а сам… В голову ранен. Однако зачем ты кинулся закрывать меня своим птичьим тельцем? Героем себя возомнил?!

Оказалось, что переломом пары ребер мальчишка не отделался, пуля пробила ему ногу, к счастью, не задев кость.

В госпиталь примчался сам Рушди, когда Муниф уже с перевязанной рукой сидел в кабинете главного врача, пил чай и дожидался окончания операции Залиля.

— Как он? — спросил Рушди.

— Крепкая черепушка, только сильно контузило пулей. Пич лежит на обезболивающих. Сломаны ребра и ранение в ногу. Закрыл меня от пуль. Что там на месте?

— Труп подобрали и опознали. Один из бойцов Мохсена. Генерала работа. Покушение на месте теракта наводит на мысль, что эти два события связаны и инициированы одним человеком. Мохсен взялся за тебя всерьез. А нам нежелательно тебя терять. Надо их сбить со следа. Завтра отправишься в Сааду вместе с парой телохранителей.

— Я не уеду, — заартачился Муниф, — здесь я нужнее.

— Ну это мне решать, — лицо Рушди приняло задумчивое выражение и чуть лукавое. — Я же не просто так тебя туда отправляю. Там у нас вся документация кадрового характера. Сечешь, к чему я клоню?

— У меня будет допуск ко всем личным делам тех, кто был тогда с вами, кто знал о местонахождении Муслима и Хусейна?

— Вот именно. А потом отправишься куда-нибудь отдохнуть. Сделаем тебе документы, чтобы не по своим установочным данным. А там поглядим, как будут развиваться события. Уж больно Мохсен закусил удила.

— Ты меня отстраняешь от дел? Только назначили на должность…

— И в мыслях не было! Просто ты мне нужен живым. Придется тебя на какое-то время законспирировать. Только захватишь с собой Пича. Он мне тут не нужен, к тому же раненый.

— Мне тоже, — вздохнул Муниф.

— Есть насчет него кое-какие идеи, но об этом позже. Его надо учить и пристроить к делу. Некоторых раненых из мечетей отправили в Тегеран на лечение. Нам сейчас персы передали существенную гуманитарную помощь.

Муниф подумал, что догадался о ходе мыслей Рушди, когда тот в разговоре перескочил с Пича на иранцев. Уж не думает ли он сделать из мальчишки нелегала в будущем и отправить, да хоть бы и в Иран. Дружба дружбой, а разведка должна работать на всех направлениях. Судя по тому, что в разваленной стране Рушди размышляет о развитии службы разведки и контрразведки, он либо большой оптимист, либо идеалист. Хотя, наверное, только так и надо.

— Он все же мальчишка, — сказал Муниф.

— У нас такие мальчишки воюют…

— И погибают.

— Наши хотя бы идейные. А SIS сейчас активно вербует детей для войны на стороне коалиции саудовцев.

Взяв с собой побольше обезболивающих для Пича, да и для себя, Муниф тем же вечером выехал на север, в Сааду, благо северные мухафазы хуситы прибрали к рукам еще в прошлом году во время активных боевых действий. В Сааде было меньше шансов получить пулю в лоб. Там нет сторонников Мохсена.

Добрались до Саады к вечеру. Но еще было довольно светло. Мунифа вымотала дорога. У него болела рука, Пич всю дорогу стонал на каждой колдобине, требовал то пить, то есть, то почесать там, где чешется, — из-за боли в ребрах он никуда не мог дотянуться.

Муниф никак не мог понять, как можно назвать конспирацией трех телохранителей и машину сопровождения, поскольку все в одну машину не вместились.

— Смотри-ка! — вдруг воскликнул Пич.

— Ну что тебе еще? — раздраженно обернулся Муниф и увидел, что Пич куда-то показывает.

На стене дома, мимо которого проезжали, висел огромный плакат с изображением не аль-Хуси и даже не Муслима, как ожидал Муниф, а самого Мунифа. В камуфляже с погонами подполковника и пламенным взглядом, устремленным на мечеть аль-Хади.

— Что за?… — он почувствовал, как кровь прилила к лицу.

— Ты герой, — подал голос охранник, сидевший за рулем. — Как и твой достопочтимый брат Муслим.

«Вот почему Рушди так боится меня потерять. Живое знамя».

Чтобы поставить Центр в известность о своем местопребывании, Мунифу пришлось отправить письмо на почтовый ящик во Франции, послав с письмом на почту племянника.

Афаф ворчала, что в доме посторонние мужчины, хотя с любопытством зыркала на старшего охраны в прорезь шаршаба.

Муниф даже поинтересовался у него, женат ли он, посчитав, что она достойно погоревала по брату, в самом деле любила его и убивалась искренне. Сватая ее, Муниф держал в уме недавнее покушение на себя. Кто будет содержать семью? Племянник? Он не хотел ему своей участи или судьбы тех мальчишек, которые воюют с саудовцами за долю малую, чтобы прокормить семью. За свою безопасность он теперь не мог поручиться.

Хорош разведчик, за которым таскается круглосуточно три охранника! Но выхода не было. Он пока аккумулировал информацию. Работа предстояла большая — изучить личные дела тех, кто теперь, спустя многие годы после гибели брата, занимал высшие посты в рядах «Ансар Алла». И в особенности требовались серьезные усилия, чтобы скопировать все эти дела для Центра.

Еще в Сане он обсуждал с Шабибом алгоритм встреч, если будет длительно находиться в Сааде. По дороге к плантации ката, принадлежащей Мунифу, в горах располагался старый пастуший домик, где можно было беспрепятственно встретиться и поговорить. Муниф передал связному всю полученную за последнее время информацию. Обсудили, куда ему лучше поехать в отпуск, если эту временную ссылку или даже бегство от всемогущего Мохсена можно так назвать. Сошлись на Греции.

— Я так понимаю, что работа по поиску предателя пока безуспешна? — спросил Шабиб. — Центр считает, что вычислить его необходимо. Иначе твоя жизнь подвергается постоянной опасности с учетом открытой на тебя охоты. Он будет нацелен на тебя, а потому есть риск, что докопается до твоей тайной жизни, о которой ему вовсе знать необязательно. Пока вы с Мохсеном находились в одним рядах, таких проблем не было. Но теперь все усугубилось, ты заполучил грозного врага в лице генерала. Он не простит тебе то, что ты переметнулся, и перенацелит своего агента на твою персону. Это отчасти может выдать предателя, когда он попытается сблизиться с тобой, вдруг начнет со слезой в голосе вспоминать твоего брата и все такое, будет стремиться узнать о твоих планах. А что Джазим?

— Пока в Омане с семьей, удалось его успешно эвакуировать. Вот-вот переедет в Эр-Рияд. Он кинул информацию о том, что предатель как-то связан с Джакартой.

— И? — с ожиданием поглядел на него Шабиб. Он сидел на деревянной лавке у стола. Сквозь щелястый потолок проглядывало солнце, нарезая пыльный воздух пластами, пропахшими верблюдами и козами.

— И ничего. Ни у кого никаких связей с Джакартой. Данных об их поездках туда тоже нет. Пока я завис. Все детали у меня в голове, — Муниф постучал пальцем себя по виску и поморщился от боли в руке. Рана заживала плохо. — Пускай все сварится, нужно немного времени. Может, подключить людей из иранского МИ? Я напрямую уже общался с некоторыми, когда был еще в Сане. Толковые парни.

— Это решит Центр. Никакой инициативы. В Грецию ты поедешь один. Там пройдешь первичный этап спецобучения, а заодно сможешь проработать с аналитиком из Центра все кандидатуры в предатели. А как ты относишься к Рушди? Он пока единственный из тех, кто был близок с твоим братом, а сейчас придвинулся к тебе максимально плотно.

— Скорее, я к нему, — хмыкнул Муниф. — Если бы это был Рушди, Мохсен взял бы меня сразу, как только предатель вякнул ему, что в генштабе человек хуситов. А он не знал, кто конкретно.

Муниф промолчал о том, что еще его убедило в невиновности Рушди, из-за чего тот выпал из круга подозреваемых. Пич вдруг воспылал жаждой учиться. Муниф нанял ему педагога, чтобы подтянуть до уровня одноклассников-ровесников, не в первый же класс его отправлять. А когда стал допытываться, что изменило убеждение Пича в бесполезности учебы, мальчишка неохотно признался, что Рушди пообещал лично отлупить его палкой, если тот будет оставаться безграмотным и позорить отца, то есть Мунифа. Мелочь, штрих, но он неплохо характеризовал Рушди.

— Центр особо интересовался возможностью вербовки Джазима, раз у тебя с ним сложились такие своеобразные, можно сказать, доверительные отношения в последнее время, да и раньше… Слова Джазима о том, что он воевал вместе с твоим отцом, подтвердились?

— Да, отец Рушди жив, и он подтвердил. Но вопрос сейчас в другом: куда устроится работать Джазим? Он офицер страны, с которой саудовцы находятся в состоянии войны. Но бежал от хуситов, а стало быть, может по многим аспектам подсветить саудовским спецслужбам обстановку в Йемене — он неплохо знает методы работы хуситов. Что-то мне подсказывает, что им заинтересуются наверняка и уж если не добровольно, то добровольно-принудительно заставят потрудиться на благо королевства.

— Тем более. Но Центр будет еще обдумывать эту ситуацию. От тебя требуется пока не прерывать с ним контакты, как ты и планировал сделать изначально. — Шабиб вздохнул и сощурился. Свет из щелей в крыше добрался до его глаз, высветил их так причудливо, что они показались Мунифу прозрачными. — Отпечатки пальцев у тебя все-таки взяли? Избежать этого не удалось? Жаль.

— Что делать? Тут без вариантов. У всех, чьи личные дела я отсматривал, есть упоминание о дактокарте. Пальчики у всех откатали.

— Теперь будем ждать от тебя сигнала, куда и когда ты поедешь в «отпуск».

Муниф раньше никогда не отдыхал за пределами стран Персидского залива. В нескольких километрах от Салоников он оказался на небольшой вилле, хотя формально жил в клубном отеле поблизости.

Весной тут прохлада и ветер с моря, тревожный, постукивающий деревянными выбеленными морской солью и солнцем ставнями. Сладковатый запах сосен пропитал Мунифа и настроил на романтический лад. Однако единственной девушкой, которую ему удалось увидеть в Греции вблизи и даже мимолетно пообщаться с ней, была гречанка на ресепшне отеля-клуба, куда он заселялся по приезде. Затем он уехал оттуда под предлогом череды экскурсий по континентальной и островной Греции. Черноглазая, чернобровая, с бледной кожей, не скрытой тканью шаршаба, она вызвала смущение в душе Мунифа. При всей его религиозности он все чаще задумывался, что предпочел бы жену не мусульманку. (Хотя небезосновательно предполагал, что при его образе жизни нескоро сможет жениться.) Или такую, как Симин. Она мусульманка, но словно с другой планеты. Умная и волевая. Его не привлекала в противоположном поле покорность.

Но теперь ему предстояло отключить волнующие мысли о девушках и включить мозги, чтобы воспринять науку конспирации и способы добычи информации с помощью не только смекали, но и спецтехники.

Преподавали приезжавшие из Москвы учителя. Объяснялись чаще на английском, но, чтобы до Мунифа дошло как следует, в конце концов прислали переводчика. И даже с ним возникали сложности из-за тонкостей йеменского диалекта, но все же так Мунифу было легче.

Военные дисциплины он освоил в училище, здесь добавились только некоторые нюансы работы со взрывчатыми веществами, азы диверсионной тактики на «всякий случай», как ему объяснил лысый инструктор с черными сверлящими Мунифа глазами. Пришлось осваивать и работу с ядами, с химикатами для работы с документами.

Лишь к вечеру он выбирался из комнат виллы и мог посидеть на покрытой плиткой открытой веранде в плетеном кресле, покурить и выпить кофе, глядя на закат на море. В кустах шуршали черепахи, пели цикады, колыхались на ветру цветущие травы. Пахли цветы пряно и сладко, особенно к вечеру.

Муниф впервые вырвался из воюющей страны. И то, что внутри Йемена казалось нормальным, естественным, здесь, в расслабляющей атмосфере тихой виллы у моря, изменило его отношение к происходящему на родине — не слишком хотелось туда возвращаться. Снова ходить, как под конвоем, с телохранителями, остерегаться выстрела в спину, разоблачения, пыток в случае провала.

«Остаться бы здесь, найти себе такую чернобровую гречанку, затеряться где-нибудь на островах, где время течет словно бы вспять». Но едва мысли Мунифа перетекли в русло этой мирной, практически растительной жизни, он понял с внутренним содроганием, что слишком прирос к той действительности и не сможет уже от нее отказаться, отодрать себя с мясом от своего тягостного черно-белого существования… Он сам стал черно-белым, во всяком случае, воспринимал себя таким. Променять на цветную жизнь не решился бы. И в самом деле, она цветная или раскрашена кем-то?

Муниф ежился от ветра с моря, перебирая в голове все вычитанное в личных делах хуситов. Всплывало то одно, то другое, но ни слова про Джакарту. Не было в Индонезии ни у кого родственников, во всяком случае, ни один из тех, чьи дела изучал Муниф, не упоминал об этом в своей биографии.

— Джакарта, Индонезия, — пробормотал Муниф, снова поежился от вечерней свежести и пошел в дом.

Просторные холлы, белоснежные стены, много света — тут мало что напоминало йеменские норы, дома-крепости, как правило с небольшими окнами и узкими коридорами, глухими и сырыми. Здесь пахло старой мебелью и немного музеем, но и в этом заключался уют, особая атмосфера. Хозяин конспиративной виллы сам привозил еду из города, из местной таверны, но его Муниф ни разу не видел. Только своих инструкторов.

Муниф ходил по коридору туда и обратно, пытаясь вспомнить, где и когда он сталкивался с упоминанием Индонезии. Что-то сидело в подкорке. Он поправил вазу с местными полевыми цветами, стоящую не по центру консольного столика, подивившись, кто же здесь собирает цветы и меняет их почти ежедневно. Он никого не замечал, увлеченный занятиями.

Вдруг вспомнил, что учился в училище с парнем, прожившим много лет в Индонезии, родившимся там, но приехавшим на родину деда, чтобы получить образование и стать военным. Идейный был парень. Его похоронили в сентябре, когда хуситы пошли в атаку на Сану. Однокашник рассказывал историю своей семьи. Что-то о том, как его предки бежали из Йемена еще в начале XX века. Арабы-хадрами когда-то селились на территориях современного Йемена и отчасти Омана и Саудовской Аравии…

«Саудовская Аравия», — повторил про себя Муниф и вошел в просторную гостиную с низкими мягкими креслами. Инструктор, тот самый, лысый, сидел в одном из кресел и смотрел телевизор, русский канал. Муниф несколько секунд послушал непонятную речь и сказал по-английски:

— Мне необходимо срочно связаться с Центром. Как здесь это сделать?

Инструктор поморщился недовольно, но с таинственной виллы на берегу Средиземного моря связь удалось организовать довольно быстро.

Муниф затребовал копии всех дел, отправленных ранее в Центр, подумав, что нащупал ниточку, за которую смог бы ухватиться. Однако, когда заново изучил дела командиров-хуситов, не нашел того, что искал. Слишком далеко в историю пришлось бы заглядывать. Стандартные анкеты включали в себя только ближайших родственников — отца-мать, брата-сестру. Но на дедушек, а уж тем более на прадедушек не распространялись.

Но его мысль уже неудержимо влекла дальше. Он запросил из Центра справку о деятельности ЦРУ в Индонезии. Проводились ли там активные вербовки среди мусульман, в частности, среди арабов-хадрами? Получил утвердительный ответ. ЦРУ шуровало и в Индонезии (да где оно только не промышляло!). В пятидесятые годы, к примеру, рьяно боролось против возможного коммунистического пути для этой страны, а далее билось за свое влияние, не гнушаясь откровенной уголовщиной и убийств.

Предатель мог быть завербован еще там, если он из эмигрантов, а переехал на родину предков по указке ЦРУ. Очень может быть, если учесть, как тесно, рука об руку, с церэушниками сам Мохсен. Они могли ему своего готовенького агента подкатить с надежной легендой. Но как он так ловко внедрился к хуситам? Придется копать по каждому, как и откуда попали в подчинение Хусейна аль-Хуси. Что-то должен помнить о своих соратниках сам Рушди.

Из справки, полученной из Центра по Индонезии, Муниф понял с некоторой долей оптимизма и даже восторга, что советская разведка работала в Индонезии довольно виртуозно, отбивая в середине прошлого века попытки ЦРУ свергнуть тамошнее прокоммунистическое правительство и посадить свое. Несколько раз советские разведчики дезавуировали деятельность церэушников и предавали огласке их попытки по свержению власти, организации военного переворота. И это останавливало американцев… На какое-то время. Заявления советского правительства были, во всяком случае, услышаны. Сейчас времена другие, и ЦРУ настолько обнаглело, что их ничего не останавливает — они не ограничены ни в средствах, ни в методах работы, не одергивает их общественное мнение и всеобщее порицание, если кто-то и осмеливается сказать против них хоть слово.

В конце концов, когда им удалось подорвать СССР изнутри умелыми действиями агентов влияния и шпионов, то и советский авторитет во многих странах мира стал минимальным. В Индонезии это привело к ожидаемой смене режима и преследованиям коммунистов, проще говоря, их физическому устранению, а списки неугодных лиц новым властям предоставили сотрудники ЦРУ.

Муниф связался с Рушди и сообщил о своем скором возвращении, а к тому времени попросил достать более подробные биографии всех бойцов — соратников Муслима.

В Сааде его ждали дополнительные анкеты. Рушди распорядился, чтобы все бойцы из списка их заполнили. Конечно, была опасность, что предатель насторожится, но, с другой стороны, это могло способствовать тому, что он проявит себя каким-то образом.

И снова усилия не увенчались успехом, зато знания Мунифа пополнились именами-фамилиями дедушек-бабушек, их профессиями, в данном случае дедушек, конечно. Ни слова о том, что кто-то из них, скажем, жил в мухафазе Хадрамаут или тем более в Индонезии.

Рушди приехал в Сааду по делам и, сидя в той же комнате, где они с Мунифом встречались несколько месяцев назад, спросил уже чуть раздраженно:

— Ты все-таки уверен, что Джазим не водил нас за нос с этой информацией о предателе? Ну что тебе еще надо? Ты же не говоришь ничего конкретного. Что именно ты выискиваешь в их личных делах? Дай намек, может, я знаю то, что ты ищешь.

Муниф пока придерживал сведения о том, что предатель имеет какое-то отношение к Индонезии. Теперь и вовсе стал сомневаться, правильно ли определил, что предатель из хадрамутов. Могло статься и так, что у него просто любовница в Индонезии.

— Меня интересует эта группа, — Муниф бросил на столик перед Рушди одиннадцать листков с анкетами. — Это наиболее вероятные кандидаты для разработки. Где они жили до две тысячи четвертого года, как попали в разряд приближенных Хусейна, как познакомились с тобой, как познакомились с Муслимом?

— Ну допустим, — Рушди быстро пробежал глазами преамбулы листков, где значились имена хуситов. — Кого-то я знаю лучше, кого-то хуже. Могу просветить. А вообще, с ними лучше всего знаком Дауд.

— Кто? — переспросил Муниф. — В ближайшем окружении у меня только один Дауд — старик, который сидит на солнышке целыми днями на улице. — Увидев, что Рушди с улыбкой кивнул, Муниф в изумлении почесал затылок.

— Никак не привыкну к тебе с новой стрижкой, — засмеялся Рушди. В Греции Муниф коротко постригся, срезав довольно длинные волосы, жесткие и вьющиеся, выглядел намного старше, хотя короткая стрижка обычно молодит. — Ну что ты на меня смотришь, как верблюд на колючку? Да, тот самый Дауд. Он был доверенным человеком у Хусейна, был готов участвовать во всех начинаниях аль-Хуси, занимал пост, сравнимый с моим нынешним, начальник службы безопасности. Но когда его семью в горах накрыли в одну из бомбежек, он, что называется, отошел от дел. Сел вот так около дома, ни с кем не разговаривает, ни на что не реагирует. Удивлюсь, если тебе удастся выдернуть его из мира теней. Но уж он знал их всех, — Рушди постучал пальцем по листкам анкет. — Если не спятил от горя и огромного количества ката, которое сжевал за эти годы, то просветит тебя. Удалился в себя Дауд как раз перед гибелью Муслима. Попробуй достучаться. Давай поедим, и я тебе расскажу о тех, о ком знаю я.

— Погоди, а откуда он берет деньги на кат и на что вообще существует?

— Мы все его содержим. И я в том числе. Вот они содержат, — Рушди снова постучал по анкетам на столе.

Муниф опустился на землю рядом со стариком. Тот восседал на своей плоской ковровой подушке, истертой до дыр. Дауд даже глазом не повел. Редкий случай — сейчас он сидел без ката за щекой, а потому подношение Мунифа пришлось как нельзя кстати. Привезенный на днях с плантации кат был самым лучшим, самым дорогим.

— Я хотел тебя угостить, Дауд, — Муниф положил на колени старика пучок листьев.

Дауд быстрыми пальцами сорвал листки с ветки и сунул их в рот.

С полчаса они оба молчали. Муниф надеялся, что старик хоть что-то скажет, но тот только жевал, причмокивал губами и был погружен в свои размышления.

— Мне нужна помощь, — сказал Муниф. — Я брат Муслима, который погиб вместе с Хусейном. Их смерть неслучайна. Их предали. Я хочу отыскать предателя из их окружения. Ты знал их всех, знал их близких. Если ты не поможешь, будут гибнуть дети и старики. Наши дети, йеменские, ненужные ни саудовцам, ни американцам. Он продолжает прикидываться честным и верным нашей вере и нашему народу. Скорее всего, он виноват в гибели и твоей семьи.

— Ты убьешь его?

Муниф вздрогнул. Дауд не шелохнулся, он вроде бы даже не разомкнул губы, а голос прозвучал, низкий, грубый.

— Да, — согласился Муниф.

— Спрашивай. Только пообещай, что ты перед смертью напомнишь ему обо мне.

— Ты знал Джазима? — Муниф подался вперед, чтобы лучше видеть выражение лица Дауда. Но глаза старика оставались плотно прикрытыми.

— Он воевал с нами, подручный Мохсена.

«А старик не так уж погружен в себя. Да и старик ли он?» — подумал Муниф, догадываясь, что Дауд ровесник его покойного отца.

— Что он за человек?

Дауд приоткрыл глаза и покосился на Мунифа:

— Он всегда хотел жить хорошо. Понятия не имел о том, что такое зухд[30]. И это все его грехи. В остальном он обычный, не самый злой, не самый жестокий. Воевал как все, кстати, вместе с твоим отцом, до того как захотел жить лучше всех.

— Ты помнишь, был кто-то из окружения Хусейна аль-Хуси из Индонезии?

Неожиданно для Мунифа Дауд пожал плечами:

— Что такое Индонезия? Я безграмотный. Почти всю жизнь воевал, а потом сидел здесь, смотрел на людей, коз и коров и молился, — он отчего-то говорил о себе в прошедшем времени.

Разочарование накатило на Мунифа. Что-то Рушди напутал. Не похож этот человек на начальника службы безопасности. Может, Рушди его разыграл? Но все же Муниф попытался зайти с другого конца:

— Кто из них был приезжим или его родители?

— Так семья Акрама из Хадрамаута. А до того они жили где-то далеко. Все остальные из Саады. В том году… — Дауд замолчал надолго и скрюченным заскорузлым пальцем потер заслезившийся глаз. — Его родители уехали отсюда. Говорили, что кто-то из них заболел серьезно, вроде он их отправил на лечение. Считалось, что они переехали обратно в Хадрамаут, там у них вроде бы родственники.

Муниф похлопал старика по плечу с благодарностью и почувствовал, что Дауд довольно крепкий мужчина. В исламе нет монашеской жизни, но Дауд стал практически отшельником, причем для уединения ему не требовалось уходить в пустыню, он мог быть один на людной улице в своем тоже, наверное, черно-белом мире. А может, и не было там белого? Только оттенки черного…

— Ну куда ты запропастился, сейиди? — из дома вышел охранник и уставился на сидящего на земле Мунифа. — Мне же Рушди голову оторвет, что без охраны. Он сейчас приедет, просил тебе передать.

— А ты важный человек, с охраной, — сказал Дауд то ли в самом деле с уважением, то ли со скрытой иронией.

Муниф поднялся, подивившись, как старик может целый день сидеть в такой скрюченной позе.

Рушди подкатил, остановившись за несколько домов до жилища Мунифа и запылив улицу.

Он отмахнулся от пыли и своей охраны одним жестом и стремительно зашагал к Мунифу. Кивнул Дауду, когда приблизился, и, взяв Мунифа за локоть, увлек его в дом. В сумраке тесного коридора сказал взволнованно:

— Я еще раз прикинул, по всему выходит, что Акрам, — он потер шею, пошевелил могучими плечами так, что заскрипели ремни его портупеи. Это было старомодно, но Рушди носил именно портупею. — Только он мог догадываться о том, что у нас есть свой человек в генштабе. Честно сказать, я косвенно виноват. Болтнул при нем, что мы обо всех шагах генштаба осведомлены.

— Ты уверен, что Дауд был во главе службы безопасности при Хусейне? Он даже читать не умеет.

— Все он умеет! Еще как минимум три иностранных языка знает. Что он тебе сказал? Раз ты не удивился моим словам об Акраме, то…

Муниф вкратце изложил историю с Индонезией и предполагаемым происхождением Акрама.

— Надо послать людей в Хадрамаут, осторожно раскопать историю семьи Акрама, чтобы до него не дошли эти круги по воде, — заключил он. — Тем более наши с тобой подозрения совпали. Это уже не случайность.

— Тот самый Акрам, которого я помню? Он был за рулем тогда, когда я пошел убивать генерала?

— Не могу поверить! — Рушди с досадой стукнул кулаком по стене. — Он один из моих близких людей, но я никогда не слышал, что он хадрамут, что его родители из Индонезии.

— Он сам, возможно, жил там какое-то время. С какого года ты его знаешь?

Рушди промолчал, кусая губы от досады.

Его взяли ночью… В Сане. Прошло две недели после того разговора в коридоре дома Мунифа в Сааде.

Сам Муниф уже вернулся к тому времени в Сану. Ему надоело отсиживаться на севере. Джадд Мохсен то ли затаился, то ли был занят делом — бомбил города Йемена с помощью саудовцев и американцев, усиливая нищету несчастной страны, плодя сирот и вдов. Только успевали хоронить детей, женщин, стариков, едва отмыв покойников от мучнистой белой пыли — их заживо погребали бомбежки под обломками глиняных домов.

Пича он оставил в Сааде, хотя тот рвался защищать Мунифа. Охрану ему Рушди усилил до пяти человек, что вызвало у Мунифа и смех, и раздражение одновременно, ведь фактически подполковник Муниф аш-Шараф выполнял функцию контрразведчика, а о конспирации и мечтать не приходилось. Перемещался по городу в сопровождении двух машин, и всем становилось ясно, куда поехал заместитель Рушди.

Центр распорядился вести себя очень осмотрительно, пока не удастся завоевать уверенное положение, когда все забудут о том, что еще недавно Муниф сражался на другой стороне. Центр не мог глубоко осознать, что в Сааде Муниф — герой, его портреты буквально на каждом углу. И более того, самым жестким образом в категорической форме запретил участвовать в казни предателя.

…Акрам стал полноватым, с тех пор как Муниф его видел последний раз за рулем той машины, когда Мунифа бросили на произвол судьбы. Правда, они с Рушди вернулись утром, но ведь уже тогда Акрам понимал, что Мохсена нет на той вилле, а мальчишку с автоматом ждет жестокая засада. Не мог не догадываться, что парня убьют и перед этим будут пытать изощренно, как умеют, наверное, только арабы.

Полное лицо Акрама покрывал пот, как лак, глаза метались от одного к другому из находившихся в кабинете для допросов. Кроме Мунифа и Рушди здесь были еще двое из того списка, который составлял Муниф, разыскивая предателя.

Последние две недели интенсивно разыскивали родню Акрама в Хадрамауте. Нашли и дом, где они жили до 2004 года. Соседи просветили одного из людей Рушди, что после 2004 года семья вернулась в Джакарту, откуда приехала в Йемен в середине восьмидесятых. У них в Индонезии много родственников, они к ним периодически ездили, особенно их сын Акрам. Долго не было денег на возвращение в Джакарту, хотя они мечтали уехать. Чаще всего мать Акрама об этом говорила. И особенно когда заболела раком. Утверждала, что там хорошая медицина и она смогла бы вылечиться. Никому ничего не сообщали, просто однажды утром соседи встали и увидели, что дом семьи Акрама опустел. Считали, что они отбыли в Индонезию, но откуда такие деньги?

Муниф догадался, что поехали они на деньги, вырученные за смерти Хусейна аль-Хуси, Муслима и многих других, которые считали Акрама другом. Со слов Рушди, предатель даже был ранен в тех боях с правительственными войсками.

Они все стояли, кроме сидящего перед ними Акрама и присевшего на табурет в углу Лябиба. В боях за Сану ему раздробило ногу, он опирался на костыль и стоять долго не мог. Но смотрел таким тяжелым взглядом на Акрама, что ему и не требовалось нависать над задержанным, как делали Рушди и остальные. Муниф подпирал стену чуть позади остальных. Он опасался, что не сдержится.

— Когда тебя завербовали? В Джакарте? — спросил Рушди таким тоном, словно он на самом деле все знал и ему не требовались ответы.

— Кто? Что? С чего вы взяли? — заерзал на стуле Акрам. — Кто вам сказал такую чушь? Я же с самого начала с вами…

— Не ломай комедию! Ты сообщил врагам координаты местонахождения аль-Хуси, из-за тебя погибли многие наши товарищи, в том числе брат Мунифа. Ты пытался выдать нашего человека в генштабе, к счастью, не зная, что это Муниф. Кроме тебя, я ни с кем об этом не говорил. Сам Мохсен сдал тебя, когда обсуждал при нашем человеке твои поездки в Джакарту, которые ты от нас скрывал. Так там тебя завербовало ЦРУ, а потом подложило Мохсену, чтобы получать горячую информацию про наши действия? Ты находился на самой вершине, ты был один из наиболее осведомленных.

— Доказательства! — Акрам постучал тыльной стороной ладони о ладонь. — У вас их нет. Может, и есть предатель, но вы настоящего ведь не нашли, схватили первого подвернувшегося, то есть меня. Это все Муниф! Что ты прячешь глаза, щенок?! Он и есть предатель! Всегда им был!

Рушди ударил Акрама так, что тот захлебнулся кровью… И умолк, чего и добивался Рушди.

— Ты продал не только Муслима, ты выдал и нашу затею с покушением на Мохсена, ты предупредил его, фактически убив пятнадцатилетнего мальчишку, брата твоего друга. Он чудом выжил. Кроме тебя, о подготовке к покушению никто не знал. Тогда я списал это на случайность, потому что верил тебе как себе. Вспомни семью Дауда! — об этом Рушди напомнил по просьбе Мунифа. — Кто из ЦРУ тебя вербовал, в каком году, сколько ты получил за предательство аль-Хуси? Хватило на лечение матери от рака?

— Она умерла, — промямлил Акрам, давясь кровью. — Дайте мне застрелиться.

Лябиб рассмеялся до слез.

От его хохота у Мунифа побежали мурашки по спине. Этот смех звучал в ушах и когда он шел по коридору от комнаты для допросов, и когда вышел на улицу под очередной дождь. Ему не было жаль Акрама, он нисколько не сожалел о том, что сейчас будет происходить в допросной. Просто в какой-то момент представил себя на его месте.

Рушди распорядился, чтобы он ушел. Повел себя так же, как Центр. Не желал, чтобы он был причастен к тому, что должно неизбежно свершиться. Возмездие. Справедливость. Казнь.

«Мы виноваты, что недосмотрели еще тогда, — сказал накануне ареста Рушди. — Тебе не стоит руки марать. Это наши разборки, стариков».

Муниф побрел по улице, не обращая внимания на засуетившихся охранников. Двое пошли за ним следом, остальные запрыгнули в машину и медленно поехали по дороге. Он прислушивался к себе. Опустошение, хотя это явно не конец пути, только лишь его начало.

Муниф добрался до Сирии с тягостным чувством дежавю. Конечно, сейчас он ехал с другими намерениями и в другом статусе. Полковник Муниф аш-Шараф в только что созданной Службе превентивной безопасности, объединившей в себе разведку и службу безопасности, занимал должность первого заместителя начальника. А шеф СПБ Рушди Зияр непосредственно подчинялся Абдель-Малику аль-Хуси, а стало быть, Муниф стал третьим лицом в иерархии хуситов.

Большую часть времени он проводил в Сааде, где располагалась штаб-квартира СПБ. Более трех тысяч человек сотрудников в подчинении. Муниф курировал вопросы законспирированных резидентур хуситов, раскинувших свою сеть по всему Йемену, держал в руках нити агентуры, занимался контрразведывательной деятельностью, причем тесно взаимодействовал с сотрудниками КСИР, которые помогали структурировать службу, проводили обучение сотрудников. Были в Йемене и представители ливанской «Хезболлы».

Два покушения за два года. Мохсен не оставлял надежду поквитаться с «выкормышем», как он его называл в переписке с саудовцами, перехваченной хуситами. Еще три покушения удалось предотвратить. Последнее из двух, почти удавшихся, доставило Мунифу много неприятных минут, пока из него вытаскивали мелкие осколки, которыми посекло левую сторону его тела и лица. Хорошо что глаз не выбило. И хоть зашивал раны ему опытный хирург из Ирана, специально прилетевший, чтобы оперировать, зашил «по-пиратски», как пошутил Пич, пытаясь подбодрить Мунифа.

Парень учился сейчас в училище и вскоре собирался прийти служить в СПБ, рассчитывая, что «по блату» приемный отец возьмет его к себе. Он посмеивался и называл себя хуситом, разве что очень чернокожим.

Центр вызвал Мунифа в Латакию со странной формулировкой: «для встречи с контрразведчиком». Его это встревожило. Ему не доверяют? Хотят провести какую-то проверку? Сейчас, когда он действует так успешно…

Под видом поездки в Египет для встречи с Тайибом он смог отделаться от охраны. Оттуда перелетел в Ирак, а затем уже перебрался в воюющую Сирию.

Приключений удалось избежать, потому что Центр прислал ему документы, надежные, подтверждающие, что в Латакии у него родственники и он едет к ним по вызову, поскольку его дядя тяжело заболел. Наверняка в природе даже существовал этот «дядя», письмо от которого Муниф мог предъявлять тем, кто его, не дай бог, задержит. Не задержали. И он благополучно прибыл в Латакию.

Как оговаривали, потолкался на базаре, затем прогулялся до моря, а оттуда пошел к приморскому, когда-то туристическому району, где местные сдавали квартиры приезжим. Теперь сюда перебрались многие сирийцы из воюющих районов страны, которым некуда было бежать, да и не хотелось покидать родину.

В одном из таких домов, с грязным подъездом, с нанесенным на ступени песком с пляжа, на лестнице витал запах жареной рыбы, что показалось чужеродным в полупустом доме в прифронтовом городе.

Муниф подумал было, что Сирию тоже надо бы воспринимать в черно-белом цвете, но отчего-то видел эту страну в бело-голубом, наверное, из-за того, что проблемы в Йемене принимал ближе к сердцу. Может, учитывал, что Россия пришла на помощь Сирии в борьбе с ИГИЛ, а потому есть у Сирии надежда.

Помогающий Йемену Иран, братско-шиитский, — это хорошо, но молчаливая поддержка России тоже внушала робкий оптимизм. Однако Муниф понимал, что, возможно, всю свою жизнь он будет воспринимать родину в таких полярных и тусклых цветах. Не исключено, правда, что и жизнь его не будет столь уж долгой стараниями Мохсена, который все еще барахтается, надеется на возврат власти.

Муниф наконец подошел к двери конспиративной квартиры, постучал негромко, чтобы не привлекать внимание соседей, если они еще тут существовали, провел влажными ладонями по брюкам, чтобы унять волнение. Дверь открыл Салим, бодрый, улыбающийся.

— А вот и ты! — сказал он и хлопнул Мунифа по плечу так, словно виделись только вчера, а не четыре года назад при не самых благоприятных обстоятельствах. — Проходи, хабиби. У меня рыба горит.

Муниф не ожидал, что можно так фривольно использовать конспиративную квартиру, но это однокомнатное жилье, по сути, и не являлось таковой. Берлога Салима. В коридоре валялась разгрузка и автомат, рюкзак и пыльные берцы, песочные и вроде бы бельгийские. Сам Муниф носил в Йемене похожие, легкие и нежаркие.

Салим в песочного цвета футболке и камуфлированных штанах, но босой стоял у плиты и шевелил десантным ножом рыбу на сковороде.

— Это ты и есть контрразведчик, присланный из Центра? — с сомнением уточнил Муниф, протиснувшись за крошечный кухонный столик.

— Увы, — вздохнул Салим. — Теперь так. Решил воспользоваться твоими услугами благодаря служебному положению и с разрешения, надо сказать неохотного, твоего Центра. Ты теперь важный человек, как я понял. Но внешность твою слава подпортила, — он указал кончиком ножа на шрамы на лице Мунифа. — Твое йеменское ИГИЛ все же ИГИЛ. С ним воюете не только вы, но даже и ваш AQAP — алькаидовцы. Доставляет проблемы оно и в Сирии, связано со штатовскими кураторами и косвенно оказывает влияние на подпольные организации в России. Мне бы нужно подсветить ситуацию по поводу ваших террористов.

— Подожди, дай прийти в себя, — смущенно улыбнулся Муниф. — Кого угодно ожидал увидеть, только не тебя. Знаешь ли, всколыхнулись воспоминания…

— Гони их прочь, — посоветовал Салим весело. — Тебе хватило ума втянуться, и ты, наверное, не пожалел.

Муниф покачал головой:

— Ты не представляешь, насколько вовремя ты возник на моем горизонте. Чем мы сейчас занимаемся? Одно из основных направлений — дезинформация разведки коалиции, получаем данные, уточняющие координаты целей на территории Саудовской Аравии. У нас работают первоклассные программисты, хакеры. Почти два года назад разбомбили их базу ВВС…

— Не без помощи КСИР, однако, — заметил Салим. — Результат их радиоперехвата?

— Да, они развернули у нас на территории несколько постов радиоперехвата. У меня в подчинении с десяток человек из бывшего УПБ…

— Управление политической безопасности? — уточнил Салим, раскладывая рыбу по тарелкам. — Ты, наверное, предпочел бы козлятину, но рыба хороша сегодня!

— И рыба сойдет, я проголодался. Это занимательно — работать с теми, кого я всю жизнь опасался. Они опытные контрразведчики, у них хорошая агентурная сеть на юге Йемена. Активизировались Объединенные Арабские Эмираты, закрывают глаза на поставки нам оружия через Оман, а сами пестуют двух родственников Салеха, рассчитывая влезть в нашу политическую систему — поставить снова Салехов к власти. А что касается терроризма… — Муниф вытащил из рыбы длинные изогнутые кости и веером разложил их по краю тарелки. — Нас считают террористами. Карманная «Аль-Каида» и ИГ нашего местного разлива, они в большой степени подконтрольны Мохсену, хоть и не ладят. Когда-то и Салех ими манипулировал. Теперь эти его шавки совершают покушения и на меня в том числе, — он хмыкнул.

Салим с интересом смотрел на него, заметив, как изменился Муниф. Он и в первую их встречу не выглядел юнцом, несмотря на свой тогда юный возраст, а сейчас, с короткой стрижкой, со шрамами на щеке, с глубокой складкой на лбу у переносицы, казался более чем зрелым и умудренным жизнью. «Удивительно цельная натура, — подумал о нем Салим. — При таком странном образе жизни его не расщепило, не повлияла на его характер двойная жизнь».

— Ты же со своими контрразведчиками задерживаешь террористов. Допрашиваешь. А ваши методы допроса несколько более решительные, нежели наши. Зато и с информацией у вас побогаче. Меня интересует связь ваших бойцов ИГ с теми, что воюют здесь, в Сирии. Многие ваши ведь проходили обкатку и в Сирии?

— А как Центр отнесется?

— Есть решение, что в своих донесениях для Центра ты можешь прибавлять информацию персонально для меня. «Для Салима» — с такой пометкой пусть и идет.

Умолчал, что получил устный выговор от своего бывшего начальника по Управлению нелегальной службы разведки СВР генерала Александрова по поводу того, что он, Салим, он же полковник Петр Горюнов, завербовал с риском для собственной жизни не пойми кого, бесперспективный объект.

В тот момент связь Мунифа с Мохсеном не была очевидна. Лишь со слов игиловцев, захвативших ценную добычу в плен. Салим тогда на ворчание Александрова ответил, что как минимум спас человека от головорезов, а когда (как той ночью и спрогнозировал соображающий чрезвычайно быстро Салим) Муниф возобновил связи с хуситами и продвинулся в нынешней иерархии в йеменском руководстве, чего вроде бы нельзя было ожидать даже в самых смелых прогнозах, Горюнов получил за ту вербовку орден «За военные заслуги».

Именно поэтому полковнику Горюнову позволили встретиться с Мунифом в Сирии — Александров понимал, что был неправ несколько лет назад, когда укорил Горюнова за опрометчивую вербовку, но к тому же он слишком хорошо относился к своему бывшему подчиненному.

«Одно дело делаем для России», — сказал генерал, когда давал разрешение на личный контакт, хотя Горюнов прекрасно знал, что обычно подобные вопросы отнюдь не всегда решались на такой высокой патриотической ноте.

Тем более генерал прижимистый что касается информации. Любые утекающие на сторону сведения, даже на дружественную сторону, — все равно каждый раз это риск для агента, от которого они получены. Информация в чужих руках ведь не будет лежать в сейфе, ее попытаются использовать (пусть и во благо), но могут пойти круги по воде.

— А также очень любопытно про твое взаимодействие с КСИР и с «Хезболлой». Имена-фамилии инструкторов и кураторов, прибывших в Йемен от них. Это ты сможешь мне рассказать здесь. До утра есть время. Завтра отправишься в обратный путь.

Они прокурили всю маленькую кухню. Горюнов вел диктофонную запись всех детальных излияний Мунифа. Молчун говорил коротко, сжато, но такая манера, в общем-то, импонировала Горюнову. Он, правда, то и дело, слушая, прикрывал глаза, чтобы включить воображение и почувствовать в довольно монотонных интонациях Мунифа хоть какой-то намек на личные впечатления йеменца от того или иного описываемого офицера КСИР или ливанца из «Хезболлы».

— Ты как сводки Информбюро, — пробормотал он по-русски, когда Муниф иссяк, прикуривая очередную сигарету. — Что тебя беспокоит? — заговорил он снова по-арабски.

— С чего ты взял? — Муниф укрылся за облаком табачного дыма.

— Все время поглядываешь в окно, а если и смотришь на меня, то взгляд у тебя словно бы внутрь себя повернут. Может, есть что-то…

— Есть, только это не связано с информацией. А Центру мои терзания безразличны. Это не формат шифровки. Связной… Сейчас я вообще в затруднении. Связь приходится осуществлять через Оман, российское посольство работает по Йемену дистанционно из Эр-Рияда. А мой связной, как оказалось, уехал с посольством. В общем, есть проблемы. Да и не о чем мне с ним откровенничать. Как с почтовым ящиком разговаривать.

— Ты хочешь потолковать с тем, кому адресуешь письмо, — догадался Горюнов. — Что тебя гложет?

— Тебе проще, — Муниф встал и прошелся к окну, которое притягивало его взгляд несколько часов, проведенных на кухне. Немытые тарелки лежали в раковине, источая уже не слишком приятный запах в жаркой и задымленной кухне.

— Не маячь перед окном, — попросил Горюнов. — Чем же мне проще? Ты хочешь сказать, что я работаю на свою родину, а не против нее?

— Ты меня так легко читаешь? — с обидой в голосе спросил Муниф. — И это тоже, — вдруг согласился он с такой постановкой вопроса даже с облегчением. — Все произошедшее со мной напоминает… — он замялся, подбирая слова. — Это вроде как орудийный снаряд. Достали его из ящика, смахнули с него солому, мусор, протерли тряпочкой, опустили в ствол и дали залп. И вот снаряд летит-летит, наверное, преисполненный значимостью своей миссии, своим исполнением и совершенством формы, а потом что?

— А ты можешь быть метафоричным, — кивнул контрразведчик, опустив голубые глаза, все такие же усталые, какими запомнил их Муниф после первой встречи с Салимом. — Не совсем правомерное сравнение. Однако, в целом, не лишенное смысла. Насколько я понимаю, испуг после нашей с тобой встречи довольно быстро сменился осознанием этой самой значимости, заполнил ту пустоту, которая тебя мучила. Так? Так, — сам себе ответил он. — Дальше ты попер к цели, казалось, недостижимой, которую перед тобой поставил Центр — внедриться к хуситам и добиться там устойчивого положения, затем Центр же способствовал налаживанию связей с иранцами и ливанцами, чтобы хуситы перестали быть в роли повстанцев в собственной стране, а взяли власть в пику американцам и саудовцам. Ситуацию перевернули. — Горюнов тоже закурил. Муниф молчал, с замиранием прислушиваясь к его словам, которые падали как капли благодатной дождевой воды на иссушенную долгими и бесплодными раздумьями почву. — А лучше не стало. Йемен, разбомбленный, нищий, его надо поднимать с нуля, а перед этим прекратить войну, которую прекратить не дают, потому что у коалиции слишком большие средства, интересы и уже теперь и обозленность после попаданий ваших снарядов на их территорию. Как у нас говорят, нашла коса на камень. Ситуация, по большому счету, патовая. Прогнозы давать не берусь. Но тебя ведь волнует даже не это, а твоя дальнейшая роль. Ты помог своим, а теперь должен, как тебе кажется, работать против них. Это не совсем так. Центр просто хочет контролировать ситуацию, держать руку на пульсе, он в какой-то степени на стороне хуситов. А что касается конца пути для снаряда… Взрыв, провал… Я скажу тебе так. Один Всевышний ведает, что нас ждет. Провала может не случится никогда. Ты доживешь до преклонных лет, если тебя раньше не прикончит настырный Мохсен, выйдешь на почетную пенсию и скончаешься тихо-мирно в окружении детей и внуков.

— Я не женат, — напомнил Муниф, почувствовав, что напряжение последних лет вдруг слегка ослабло от монотонного, хриплого и уверенного голоса собеседника.

— Так женись. Живи спокойно. Размеренно. Ты перестал видеть перспективу. Но ты на своем месте и этим ценен, поэтому на данном этапе продвижение по карьерной лестнице в разведке, по сути дела, невозможно. Вот ты сравнил нас. Если пользоваться твоими же аллегориями, то я как раз взорвавшийся снаряд и, как видишь, жив и даже вполне бодр и энергичен.

— Ты же на своей родине, — напомнил Муниф. — «Взорвался» ты на чужой территории, а затем тебе было куда вернуться. Я уж не говорю о том, что, если провал будет в моем случае, я не выживу. Свои не простят того, что простили бы чужие. А если бы и удалось удрать, Йемен — мой дом. У меня сейчас на свете нет ничего ближе и дороже родины. И нет ничего, кроме возникшей внезапно в моей жизни профессии разведчика, которая мне дорога, но входит в неразрешимое противоречие с моей любовью к родине. Меня это разрывает.

— Тебя наверняка посещали мысли, когда добился нынешнего положения, якобы можешь порвать связь с Центром и наслаждаться жизнью. Не стоит. Даже не потому что Центр, шантажируя тебя, выдаст хуситам твою подноготную. А потому что с Центром твой статус стабилен, хоть и сопряжено все с риском. Хуситы сегодня у власти, а завтра… Кто знает… Если возникнет опасность для тебя в случае падения хуситов, тебя эвакуируют. Но тогда придется, конечно, прожить остаток жизни в другой стране, возможно, в России. Может, продолжишь работать в одной из арабоязычных стран. Неужели тебе все это не разъяснили во время прохождения курса спецобучения?

Муниф покачал головой:

— Одно дело инструкторы что-то там лепетали. Переводчик… А другое дело поговорить с человеком, который в той же шкуре. Что ты улыбаешься? — раздраженно дернул он плечом.

— Я просто думаю, что ты хороший парень. Правильный. И сомнения у тебя понятные и оправданные, а то, что ты завел со мной эту беседу, говорит о том, что ты человек верный и надежный. Об этом я доложу в Центр. Во всяком случае, как я понял, такой выбор для тебя губительный. А Центр вовсе не заинтересован тебя потерять. Пойдет на компромиссы. Всегда помни об этом. Не доводи себя до состояния клинча с собственными внутренними противоречиями. К добру это не приведет.

Про себя Горюнов подумал, что с такой изломанной судьбой и психикой парня бы не взяли в профессиональные разведчики. Только так, волею случая. Хотя все, что Горюнов ему сказал, не было лукавством. Он убедился, что к Мунифу требуется особый подход, если Александров хочет сохранить этот, теперь бесценный, кадр. Горюнов уже думал о полученной от йеменца информации и прикидывал, как с наибольшим КПД ее использовать.

Мунифа отпустило, но он сидел, все еще погруженный в свои переживания, прислушиваясь к себе и пытаясь соотнести услышанное с тем, что сказал Салим. Нельзя загонять самого себя в угол, должна существовать возможность однажды выйти из комнаты с запертыми наглухо окнами и вдохнуть сырого свежего воздуха после дождя. Сейчас Салим хотя бы приоткрыл форточку в его затхлом воображаемом пространстве. Должен быть кто-то, кому удастся посмотреть на ситуацию со стороны и сказать нужные слова, доносящиеся глухо в запертое помещение, но все же проницаемое. Муниф услышал эти слова.

— Понимание, что ты кому-то нужен, необходимо. Только на самом деле мы никому не нужны, — вдруг мрачно огорошил его Салим. — Детям нужны, пока их содержим и учим, у жен вообще совершенно разные мотивы — их тоже содержим, любим, с ними, согласно инстинктам, производим этих самых детей… Разве что родителям. Но и те от нас требуют успехов, денег, поддержку. А уж службе или родине — воплощению чаяний всех наших сограждан — мы нужны как солдаты, воины. И должны ими оставаться до конца. А не глотая слезы и сопли, выпрашивать любовь и привязанность окружающих, их уверения, что ты все же ценный, без тебя не обойдутся. — Он выставил ладонь. — Обойдутся, поверь на слово. Еще как. Замену найдут быстро. И конечно, можно будет себя потом утешать, что «сменщик» не обладает такими выдающимися способностями, но для тебя, выброшенного на обочину, это будет хиленьким доводом.

— Кто глотает слезы и сопли? — нахмурился Муниф. — Хотя у меня было много поводов для этого, поверь. И на обочине я валялся многократно, всеми брошенный и никому ненужный. Однажды в таком состоянии ты меня подобрал и показал, что уж если и не я сам, такой хороший и умный, кому-то нужен, то хотя бы мои знания, умения и происхождение. Тоже немало.

— Вот и правильно, — вздохнул Горюнов. — А я долго, слишком долго считал, что этого мало. И рвался всем доказать, какой я хороший и незаменимый. Мой друг оказался на более выгодной для руководства позиции, а чтобы ее улучшить, для пользы Родины, разумеется, меня слили, закончилось это провалом. Провал мой тоже использовали с толком.

— Ты жалеешь об этом и обижен? — Муниф посмотрел ему в глаза.

— Боже упаси! Я теперь контрразведчик, а друга моего турки забили до смерти, — он хлопнул Мунифа по колену. — Ложись спать. Уже ночь.

— Ты похож на моего брата, — вдруг сказал Муниф ему в спину, когда Горюнов отошел к раковине, чтобы помыть посуду. — Нет, не внешне. Но он, вот как и ты, был убежденным и очень осмысленным человеком. Мне кажется, в нашей жизни, особенно в той, которой мы с тобой живем, очень трудно придерживаться какой-то генеральной линии. Слишком штормит… Я смогу с тобой увидеться еще вот так, лично?

— Это может быть опасно для тебя. Однако возможно, если ты затребуешь нашей встречи у Центра.

Муниф улегся в комнате на матрасе у стены. Салим расположился на диване. Они еще курили оба в темноте. Салим вдруг сказал:

— Парадокс. А может, закономерность. Американцы добились совершенно обратного результата своими действиями в Ираке, Сирии, Йемене, политикой против Ирана — свергали в ходе «арабской весны» руководство стран, устраивали хаос, подпитывали террористов, даже жертвуя своими гражданами, чтобы возбудить патриотические чувства у американцев и ненависть к тем странам, в которых окопались «Аль-Каида» и ИГИЛ. Что в итоге? Сирия активно и успешно с помощью России и Ирана борется с ИГ, хотя там хватает проблем с влезшими к ним турками и американцами, сидящими как ненасытные пауки на нефтяных месторождениях. Йемен развален, но хуситы у власти. Те самые хуситы, которые по-настоящему воевали с «Аль-Каидой», а не устраивали игрушечные показательные войны и ликвидации. В Ираке к власти пришли проиранские шииты, и мир не тот, который их большеголовые сотрудники спецслужб выстраивали в своем далеком от понимания арабского мира больном эгоцентричном воображении, в котором американский ковбой сидит на трупе индейца и ковыряет пером из его головного убора у себя в носу или где там ему охота поковырять для ощущения полного счастья и унижения поверженного врага.

Он умолк. Больше они не разговаривали. Муниф переваривал сказанное им. А утром, прощаясь, Салим обнял йеменца и сказал:

— Удачи тебе, ахы Муниф.

Возвращаясь в Египет, а потом и в Йемен, Муниф то и дело ощущал на своих плечах крепкие ладони Салима. Словно и в самом деле увиделся с Муслимом.

Перемирие витало в воздухе все семь лет войны. Бдительность хуситов норовили усыпить переговорами. Считается, что переговоры лучше войны, но чаще всего они оборачиваются еще более свирепым и беспощадным витком противостояния, даже когда переговорщики пожали друг другу руки. Хотят передышки и одна, и другая стороны конфликта, но временные договоренности не приносят разрешения застарелых вопросов, из-за которых, собственно, все и началось.

После успешной атаки на нефтебазу в Саудовской Аравии и инфраструктуру Эр-Рияда хуситы не участвовали в переговорах, но благожелательно приняли перемирие. Не они развязывали войну, не они казнили в марте этого года в числе террористов ИГ и «Аль-Каиды» «пособников хуситов». Обезглавили. Хуситы хотели и требовали лишь одного — чтобы с территории Йемена ушли и саудовцы, и американцы.

Еще в 2017 году, через несколько месяцев после встречи Мунифа с Салимом в Латакии, в декабре пришлось ликвидировать Салеха, который все это время выступал со своими оставшимися ему верными военными на стороне хуситов, но вдруг переметнулся, стал делать попытки вести переговоры с саудовцами, обвинив хуситов, что именно они довели страну до такого плачевного состояния — не он, не Хади, а именно хуситы.

Недели не прошло с его заявления, как люди Мунифа, агентура, стали выслеживать Салеха, докладывали обо всех его перемещениях, а когда поступила информация, что его планируют вывезти из страны, за ним послали бойцов НСБ[31] в Санхан. Именно бывшие сотрудники Управления политической безопасности, работавшие в свое время при Салехе, легко вычислили его местонахождение, задействовав прежние связи Салеха. Конечно, предал кто-то из ближайшего окружения. В перестрелке, при попытке его задержать, Салеха убили выстрелом в голову. Собственно, Муниф и не отдавал приказ брать его живым, скорее, наоборот. Взяли тогда и раненного в перестрелке младшего сына Салеха.

Вице-президенту генералу Мохсену Салеху аль-Ахмару суд в Сане вынес заочный смертный приговор. Правда, это не помешало ему еще дважды покушаться на жизнь теперь уже генерала Мунифа аш-Шарафа.

Старший сын убитого президента Салеха возглавил борьбу против хуситов, а с ним вместе племянник Салеха, которого хуситы вынуждены были отдать Объединенным Арабским Эмиратам, чтобы те не перекрыли им порт Ходейду, через который иранцы поставляли оружие и гуманитарную помощь. Вскоре в боях удалось ликвидировать и племянника — генерала Тарека Салеха в Сане.

Повзрослевший Пич, обвешанный с головы до ног оружием, осуществлял, и весьма успешно, руководство охраной Мунифа.

До Мунифа долетали отголоски работы Салима и его людей в Сирии. Муниф понимал, кто стоит за тем или иным событием, связывая его с информацией, предоставленной им самим российской контрразведке — ликвидация главарей ИГ, их похищения, разборки внутри ИГ, умело срежиссированные и спровоцированные извне… По словам ксировца, с которым Муниф тесно взаимодействовал и даже дружил (если это возможно между представителями спецслужб разных стран), в Сирии, в стаде ИГ, действует волк, жестокий, хладнокровный, беспощадный. Когда Муниф услышал про этого волка из уст ксировца, он мысленно добавил: «И голубоглазый…»

Тридцатипятилетнего генерала чаще всего видели в Сааде, со шрамами на суровом лице, такого же, как на плакатах, развешанных по городу. Его всегда сопровождала вооруженная до зубов охрана в камуфляжах и на двух машинах, каждый из них готов был пожертвовать жизнью за своего генерала.

Если охрана позволяла ему переночевать в родном доме, а не ездить с одной конспиративной квартиры хуситов на другую, чтобы замести следы, он выходил спать на крышу, как делают жаркими ночами многие йеменцы.

Глядя на звезды, он просил Всевышнего только об одном — остановить войну, прекратить дикий и безумный танец смерти, бряцающей оружием и костями на обезлюдевших землях родного Йемена. Но остановить не при нынешнем положении вещей, а чтобы из Йемена убрались все чужаки, чтобы племена образумились и перестали раздирать страну на части. Возможно ли это? Во всяком случае, как думал Муниф, обращаясь к Аллаху, не в человеческих силах такое. Может, вулкан войны затихнет на какое-то время, перестанет выплевывать из своего жерла расплавленные дома, сгустки тел и судеб… Но дремать он будет недолго.

Пошатнулась вера, пошатнулись общечеловеческие ценности, и порой у Мунифа возникало чувство, что не только обессилевшее, истощенное тело Йемена уложили на каменный стол для жертвоприношений, но и всех тех в мире, кто пытается сохранить свою идентичность, веру, язык, принципы. И жертвы эти приносят не дикари, не люди домусульманской эпохи, а эпохи вроде бы просвещенной, пострелигиозной, извращенной и скатывающейся в пропасть безумия. По желобку каменного стола стекает нефть, замешанная на крови.

Молился с горечью. Покойники встанут в йаум ал-хисаб[32], и брат Муслим тоже — Муниф верил в это. Но как видно, сам Муниф этого уже не увидит. Брат сложил голову за их лидера, за свою землю, Муниф же работает на другое государство. Хоть и слабым, но все-таки утешением ему служит то, что он сделал очень многое, чтобы хуситы оказались у власти, они пытаются вывести из тупика их нищую страну с богатыми залежами ценных газа и нефти. Только благодаря поддержке России он смог почувствовать себя настоящим сыном Йемена.

Кафируна (араб.) — мн. ч. неверные. Люди, отвергающие веру в Бога согласно исламу.

Джадд (араб.) — дед, дедушка.

ИГИЛ — террористическая организация, запрещенная в РФ.

Акид (араб.) — полковник.

AQAP — «„Аль-Каида“ на Аравийском полуострове», АКАП, суннитская исламистская группировка, действующая в основном в Йемене и Саудовской Аравии, являющаяся частью сети «Аль-Каида».

Гахфин (араб.) — кружевная тюбетейка, надеваемая под гутру — головной платок арабов.

На'ам (араб.) — да.

Эн-Наби-Шуайб — гора, 3666 метров над уровнем моря. Высшая точка Йеменских гор.

Рук'ка (араб.) — рукописный текст.

Кибла — направление к Каабе в священной мечети в Мекке.

Кат — растение, листья которого используют в качестве легкого стимулирующего наркотика, который употребляют массово в Йемене и некоторых африканских странах.

Гусль (араб.) — омовение.

Хашимиты — потомки Хашима ибн Абд Манафа — прадеда Пророка Мухаммада. К хашимитам относится и сам Пророк.

Джамбия — кинжал, являющийся традиционным элементом национального мужского костюма йеменцев.

Саджада (араб.) — коврик для салята.

Сейиди (араб.) — мой господин.

Бисмилляхи Рахмани Рахим (араб.) — во имя Аллаха, Милостивого и Милосердного, аналог выражения «С Богом!»

Абб (араб.) — отец, папа

Джума ар-рахиль (араб.) — пятница ухода

Джума ар-рахиль (араб.) — пятница ухода

Йаум аль-гадаб (араб.) — день гнева

Фута (араб.) — мужская традиционная юбка в Йемене

Трайбализм — форма групповой обособленности, характеризуемая внутренней замкнутостью и исключительностью, чаще всего сопровождаемая враждебностью по отношению к другим группам. В данном случае речь о племенах Йемена

Табут (араб.) — погребальные носилки

Харадха (араб.) — мясной фарш

Шаршаб (араб.) — чадра

Шиша (араб.) — кальян

Ахы (араб.) — мой брат — обращение к равным по возрасту

Люба (араб.) — ладан

Зухд — воздержание — простая жизнь, без стремления к роскоши

НСБ — Национальная служба безопасности, контрразведка

Йаум ал-хисаб (араб.) — Судный день, букв. день расчета