La Tres Catastrophique Visite Du Zoo

© Joël Dicker, 2025

© И. Стаф, перевод на русский язык, 2025

© А. Бондаренко, художественное оформление, макет, 2025

© ООО «Издательство Аст», 2025

Издательство CORPUS^®

Жители городка, где прошло мое детство, годами вспоминали события, случившиеся однажды в пятницу, под Рождество, в местном зоопарке.

И все эти годы никто не знал правды о том, что же там на самом деле произошло. Пока не появилась эта книга.

Сама я сыграла в этой истории не последнюю роль, но даже представить себе не могла, что когда-нибудь обо всем расскажу. Передумала я потому, что поняла: вырастая, мы приобретаем досадную склонность забывать, что когда-то были детьми. А ребенок живет в нас по-прежнему. Я обещала себе однажды это исправить, и книга как раз удобный случай. Вот почему я решила – раз уж приходится рассказать о том, что произошло, я расскажу это именно так, как видела все эти события, когда была еще маленькой девочкой.

Я с радостью представляю вам эту девочку – и передаю ей слово.

Вечером меня оставили без сладкого. Из-за того, что случилось в зоопарке. Папа весь ужин повторял: «Это немыслимо, Джозефина! Просто немыслимо!» Мама вообще молчала, но смотрела на меня с осуждением. Потом сказала только:

– Завтра мы поедем в больницу его навестить. А теперь ешь фасоль.

Фасоль я не люблю, но чувствовала, что торговаться не время. Так что все съела без звука. Это называется «не высовываться». Потом мама заявила, что сладкого мне не будет. Я обиделась, потому что на сладкое был морковный пирог, а он мой любимый. Чуть не заплакала, но подумала, что наверняка всех моих одноклассников тоже оставили без сладкого, и утешилась.

После того случая в зоопарке все родители стали друг другу звонить. Я слышала, как мама все время говорила по телефону и каждый раз повторяла: «Я совершенно убита, я совершенно убита! Это катастрофа, как такое могло случиться?» Я не очень поняла, почему мама убита, если говорит по телефону, но, если речь зашла о смерти, ничего хорошего ждать не приходилось.

Я доела фасоль и спросила, можно ли выйти из-за стола, раз сладкого мне все равно не будет. Но мама ответила «нет», потом встала, отрезала кусок морковного пирога, положила мне на тарелку и сказала:

– Можешь съесть пирог, если объяснишь, что сегодня произошло в зоопарке.

Вообще-то это называется «шантаж», но я воздержалась от комментариев. Взяла ложку и поделила кусок на восемь маленьких долек.

Ни одна катастрофа не происходит ни с того ни с сего: она завершает собой череду мелких, почти незаметных толчков, которые мало-помалу превращаются в землетрясение. То, что сегодня стряслось в зоопарке, не стало исключением: это был финальный салют целой цепочки катастроф.

Родители хотели объяснений, но чтобы все объяснить, нужно было сперва объяснить, что катастрофический поход в зоопарк случился из-за катастрофического школьного спектакля, который случился из-за катастрофической пьесы, которая случилась из-за катастрофического похода к Деду Морозу, который случился из-за катастрофического урока по безопасности дорожного движения, который случился из-за катастрофического урока физкультуры, который случился из-за катастрофического собрания в школьном актовом зале, которое само случилось из-за начальной катастрофы.

Наверное, с этой первой катастрофы и надо начать.

Однажды утром, в понедельник, под конец осени, за несколько недель до Рождества, произошло что-то очень важное.

Когда приближается катастрофа, обычно никто ни о чем не подозревает. Вот и тот понедельник притворялся нормальным днем: у меня зазвонил будильник, я встала, позавтракала (съела хлопья, но сначала налила молоко, а потом насыпала хлопья, иначе не видно, сколько молока наливать), почистила зубы, причесалась, оделась, и мама отвезла меня на машине в школу. До сих пор все шло как обычно.

Моя школа называется «Школа Зеленых Вершин». Это специальная школа. Специальной школой называется такая школа, куда отправляют детей, которые не ходят во все остальные школы. Я люблю свою школу. Она совсем маленькая, потому что в ней всего один класс. Она вроде большой дощатой беседки. Мама говорит, просто прелесть. Я бы скорее сказала, просто улет. Большой вестибюль, он же раздевалка. По одну сторону классная комната, по другую – игровая. Еще там есть маленькая кухня, а рядом с ней туалет. Школьный двор у нас – это сад с цветами, вокруг него деревянный забор, за который выходить нельзя, только с родителями или с нашей учительницей мисс Дженнингс. А за забором маленький парк с детской площадкой и скамейками, на которые усаживаются старые дамы, пока какают их собачки. Собачьи какашки положено убирать, но они часто притворяются, будто не заметили, что их песик справил нужду. Наш школьный сторож как такое увидит, бежит к ним как бешеный и требует сию минуту подобрать нечистоты. Тогда старые дамы делают брезгливое и брюзгливое лицо, достают из кармана пластиковый пакетик и превращаются в чистильщиц. А потом в недоумении держат пакетики двумя пальцами, словно какашки сейчас на них выпрыгнут. Выходит очень смешно.

Рядом с парком есть школа для нормальных детей. Туда ходят все дети, кроме нас. Это большое кирпичное здание, там большой бетонный двор, а по соседству – огромная спортивная площадка. Школу для нормальных детей видно из нашей специальной школы. В ней очень много детей, а нас в нашей школе всего шестеро. Я спрашивала маму, пойду ли когда-нибудь в школу для нормальных детей. Она сказала, что, наверное, нет, но она любит меня такой, какая я есть.

Самое прикольное в специальной школе – это мисс Дженнингс, наша учительница. Она самая потрясающая учительница. Терпеливая, милая, умная, ласковая. И еще очень красивая. Всегда хорошо одета, и волосы красиво причесаны. Ее все обожают.

Второе самое прикольное в специальной школе, после мисс Дженнингс, – это пятеро моих приятелей-одноклассников, они все мальчики.

Там есть Арти, он ипохондрик, то есть все время думает, что у него всякие болезни. Для него самого это не очень удобно, но для нас весело, потому что когда он думает про какую-нибудь болезнь, то вопит от ужаса. Арти, когда вырастет, хочет быть доктором, чтобы самому себя лечить. Он говорит, что когда ходишь к другим докторам, рискуешь заразиться чем-нибудь в приемной, там до фига больных. Тут он скорее прав.

Есть Томас, он просто здоровский каратист, потому что у него отец – учитель карате. (Когда у тебя отец – учитель карате, легче стать здоровским каратистом.) Томас, когда вырастет, хочет стать учителем карате, как отец.

Есть Отто, у него родители живут каждый в своем доме. Это называется «разведены». Мама сказала, что развод – это когда папа и мама больше не хотят спать в одной комнате. Думаю, когда я вырасту, я тоже буду разведена, потому что терпеть не могу, когда в моей комнате живет кто-то еще.

Отто знает все и обо всем. И всегда просит на день рождения всякие энциклопедии и словари. Он обожает объяснять разные вещи и знает трудные слова вроде «мородунка», «казуистический» или «келоидный» – мы все выучили это слово благодаря Арти. Отто, когда вырастет, хочет читать лекции.

Есть Джованни, он всегда носит рубашку, даже когда идет на улицу играть. У него родители богачи – это значит, у них много денег; похоже, когда ты богач, то должен всегда ходить в рубашке. Надеюсь, когда я вырасту, то не буду богачкой, потому что ненавижу надевать рубашки. У Джованни дома есть официант. Вот это правда удобно. Мне дома приходится после еды относить тарелку в раковину. А у Джованни никто даже со стула не встает. Он меня однажды пригласил на обед, так все сидели за столом, а официант поставил перед нами еду и потом все убрал. Мама говорит, что это называется «мажордом», но у Джованни говорят «Бернард». Джованни, когда вырастет, хочет работать на предприятии отца, которое основал его дед. Похоже, у них семейное предприятие. Это значит, все предпринимают по очереди.

Есть Йоши, он не говорит. Совсем-совсем не говорит. Он мой самый лучший друг. Чтобы понимать друг друга, говорить не нужно. У Йоши куча пунктиков. Это значит, что он все десять раз проверяет. Иногда даже больше, чем десять раз. Например, он все утро проверял, стоят ли его ботинки в школьной раздевалке. Йоши обожает пластилин и лепит потрясающие вещи. У него есть столик в углу класса, он там придумывает офигенные штуки. Йоши, когда вырастет, хочет стать скульптором.

Ну и, наконец, есть я, Джозефина. Я, кажется, чересчур быстро все понимаю. Никакой проблемы я в этом не вижу, но она, похоже, есть. Это по крайней мере одна вещь, которой я не понимаю. Когда я вырасту, я хочу изобретать грубые слова. Это папа мне такую мысль подсказал.

Папа однажды прочитал в газете статью о семье Джованни. Их семейное предприятие-все-по-очереди занималось производством туалетной бумаги. По папиным словам, туалетная бумага приносит им много денег. Он читал статью и кричал: «Туалетная бумага – это гениальная идея! Товар, который потребляют все, каждый день, во всем мире, который всегда будет нужен и который не сможет заменить ни одна технология!» Я подумала, что когда буду работать, надо найти и производить такой же товар. Потом папа сказал маме: «Нет, ты представляешь, дорогая, вся эта куча бабла благодаря сортирной подтирке!» Мама попросила папу успокоиться и не говорить при мне таких слов, но было уже поздно. Я не только поняла, что «сортирная подтирка» – шикарное грубое слово; я поняла главное: что изобретать грубые слова – это профессия будущего: их говорят каждый день, они всегда будут нужны, и их не сможет заменить ни одна технология.

Однажды я напишу книгу и вставлю туда все грубые слова, какие изобрету. Это будет как бы словарь грубых слов.

Так вот, возвращаясь к тому пресловутому утру в понедельник, – утру, когда случилась начальная катастрофа, которая будет вызывать катастрофу за катастрофой до того самого катастрофического похода в зоопарк, – когда мы с мамой подъезжали к школе, там на обочине стояли пожарные машины[1]. Мы вошли в маленький парк и увидели, что пожарные суетятся вокруг специальной школы. В эту минуту я поняла, что нормальный день будет на самом деле совсем не нормальным и что случилось что-то серьезное.

Пожарные входили и выходили из специальной школы со шлангами и подключали их к урчащим машинам. Мы с мамой смешались с кучкой зевак, привлеченных всей этой катавасией. Потом я заметила мисс Дженнингс, сторожа и всех одноклассников с папами или мамами, они уже были здесь. Мы подошли к ним. Мама спросила у родителей, что происходит. «Потоп», – хором ответили они.

Отто, размахивая словарем, объяснил, что «потоп» по-латыни будет inundatio. Но мы-то прежде всего хотели знать, откуда он взялся, этот потоп. Дождей в последние дни не было, странно, что школу затопило. Томас сказал, что, наверное, прорвало трубу, такое уже случалось у его отца в зале для занятий карате, и пришлось покупать новые татами. Мы немножко встревожились.

Родители спросили у мисс Дженнингс, пострадала ли школа. Она ответила, что понятия не имеет, потому что не смогла попасть внутрь. Мы подождали еще чуть-чуть, потом один пожарный подошел к мисс Дженнингс и огорченно сказал: «Все затоплено, ваша школа непригодна к использованию».

Мисс Дженнингс заплакала, и мы очень расстроились, что она такая грустная. Сторож стоял ужасно хмурый. Пожарный и родители заговорили все сразу, и пожарный им объяснил, что такое «непригодна к использованию»: мы еще очень долго не сможем ходить в специальную школу. Пожарный сказал, что вода текла все выходные, и по тому, как он говорил, мы сначала решили, что речь о лопнувшей трубе.

– Вот видите, – сказал Томас, – это как в отцовском зале для карате.

Родители затараторили, а мы не могли понять, что же нам делать, если больше нельзя ходить в специальную школу. Потом появился длинный как жердь господин: это был директор школы для нормальных детей. Директор изобразил на лице катастрофу и подошел к мисс Дженнингс, чтобы ее утешить. Он попытался ее обнять, но ей было явно не до того; тогда он дал ей носовой платок и пообещал, что все пойдет на лад. Лучше бы он трубу наладил, затопившую нашу милую школу.

Потом директор разыграл перед родителями целое представление, говорил, что не надо волноваться, что он сейчас найдет нам класс в своей соседней школе для нормальных детей и что мисс Дженнингс совершенно не о чем беспокоиться. Мы сможем ходить в школу для нормальных детей сколько угодно, пока не починят нашу школу.

Мисс Дженнингс собрала нас вокруг себя, она всегда так делает, когда собирается сказать что-нибудь важное. Например, когда мы идем на экскурсию и она нам напоминает, как себя вести. Она объяснила то, что мы уже знали: в специальную школу больше ходить нельзя из-за потопа. И еще добавила то, чего мы не знали: потоп случился из-за забитых раковин в туалете. Слив в раковинах был закупорен пластилином, а краны оставались открытыми все выходные. Вода перелилась через край и растеклась повсюду. У нас сразу появилось много вопросов к мисс Дженнингс: как пластилин попал в раковины? И почему из кранов текло весь уикенд?

Лицо у мисс Дженнингс сразу стало очень серьезное.

– Вот именно, мои милые, это очень странная история. Кто-нибудь из вас в пятницу клал в раковины пластилин?

Мы все сказали, что, конечно, нет. Само собой, все посмотрели на Йоши – ведь только он лепит из пластилина, потому что, когда вырастет, хочет стать скульптором, – но Йоши вместо ответа, потому что он не говорит, изо всех сил замотал головой, объясняя, что вообще ничего не затыкал.

– Ничего страшного, если ты заткнул раковины, – повторила мисс Дженнингс, – я просто хочу понять.

Насчет «ничего страшного» мы сильно сомневались, раз в школу приехали пожарные и она теперь непригодна к использованию. Но Йоши еще отчаяннее замотал головой и чуть не заплакал.

– Когда в школе что-то ломается, – заметила я мисс Дженнингс, – это всегда замечает сторож. Если из раковин лилось через край, он бы увидел.

– Сторожу в пятницу пришлось уйти раньше, чем кончились уроки, потому что его мать попала в больницу, – сообщила мисс Дженнингс.

Мы все пожали плечами. Если Йоши говорит, что это не он, значит, это не он. Не тот он человек, чтобы врать. Но мисс Дженнингс явно сомневалась: не могли же эти раковины сами себя заткнуть. Она сказала, что пожарные начали расследование и главный пожарный хочет задать нам вопросы.

Тут мы все завопили от радости. Это же просто супер – встретиться с главным пожарным. Он, наверное, полупожарный и полудетектив, раз ведет расследование.

В эту минуту к нам подошел пузатый господин с усами, как у моржа, и в слишком широком костюме с галстуком.

– Дети, можно с вами поговорить? – спросил он.

Я вежливо ответила, что нет, потому что у нас встреча с главным пожарным, но тут Моржовые Усы заявил, что он и есть главный пожарный. Мы были страшно разочарованы. Очень он был не похож ни на главного, ни на пожарного.

– Вы уверены, что вы главный пожарный? – спросил Арти.

– Уверен, – ответил Моржовые Усы и показал нам жетон пожарного на поясе, думал произвести на нас впечатление. Но Джованни сказал:

– Очень уж вы толстый для пожарного…

– Если толстый, значит, точно главный, – вмешался Томас. – Папа говорит, что все главные – бездельники, только и делают, что пьют кофе с булочками целый день.

– Какой милый у тебя папа, – поморщился главный пожарный.

Тут захныкал Арти:

– Говорят, кофе вреден для сердца, надеюсь, я никогда не буду главным, а то придется пить его тоннами, и у меня будут проблемы с сердцем.

– А где ваши мускулы пожарного? – спросил Томас; уж он-то в мускулах разбирается, ведь у него отец – учитель карате.

– Должно быть, в машине оставил, – ответил Моржовые Усы.

– Лучше сходите за ними, а то вдруг придется людей спасать.

– Я в основном занимаюсь расследованиями, – пояснил главный пожарный. – Затем и пришел, чтобы понять, что же случилось у вас в школе.

Я попыталась ему помочь:

– Нашу школу кто-то затопил. Мисс Дженнингс говорит, что раковины были забиты пластилином, а вода из кранов текла все выходные.

Главный пожарный озабоченно почесал свои пышные усы:

– Знаешь, деточка, обычно так делают не нарочно, скорее по рассеянности. Просто заиграешься с друзьями и забываешь завернуть кран, вот и случается неприятность.

– А мы всегда воду закрываем, – сказала я. – И потом, зачем нам совать в трубы пластилин?

– Бывает, что для забавы, дети любят всякие штуки совать в сливы раковин. Чтобы посмотреть, что будет…

Главный пожарный явно считал нас недоумками.

– Зачем нам засовывать пластилин в раковины? Это же гадость…

Все остальные тоже считали, что это гадость, особенно Арти, потому что, если раковины заткнуть, вода будет застаиваться, а стоячая вода – рассадник микробов.

– Мы бы никогда не стали затыкать раковины, – повторила я.

Но главный пожарный явно не поверил:

– Ваша учительница сказала, что один из вас каждый день возится с пластилином…

Мы все показали пальцем на Йоши.

– Это ты любишь пластилин, малыш? – спросил главный пожарный умильным голосом киднеппера.

Йоши кивнул, а мы все объяснили главному пожарному, что Йоши совсем не говорит.

– Потому что не хочет или потому что не может? – спросил главный пожарный.

Этого мы и сами не знали. А главный пожарный добавил:

– Потому что хотеть – значит мочь…

– Мы особенные дети, – пояснила я.

– А! – отозвался главный пожарный. – Ладно, в общем, если вы каждый день беретесь за пластилин и немножко пластилина остается у вас на руках, то каждый раз, когда вы идете мыть руки, он накапливается и постепенно перекрывает воду в раковине. А в один прекрасный день – оп! – и все закупорено.

– Чтобы закупорить раковину, нужна целая гора пластилина, – возразила я.

– Чтобы закупорить слив в душе, хватает волос моей жены, – ответил главный пожарный.

Отто спросил у главного пожарного, неужели у его жены пластилиновые волосы. Тот в ответ только вздохнул:

– Дети, мне бы хотелось, чтобы мы вернулись назад, в ту пятницу, и снова прожили этот день.

Отто напомнил ему, что в прожитые дни вернуться нельзя.

– Я хотел сказать, вспомните, как прошел ваш день в пятницу. – Главный пожарный явно начал терять терпение. – Что вы делали в школе в прошлую пятницу?

Мы общими усилиями вспомнили и рассказали главному пожарному, что в пятницу был, в общем, нормальный день. Мы занимались с мисс Дженнингс математикой, потом ботаникой. Потом у нас было свободное время. Йоши возился с пластилином, Томас ему немножко помогал, а все остальные рисовали. Потом Отто нам прочитал маленькую лекцию. Он любил выбрать какую-нибудь тему, а потом сделать сообщение. Получалось всегда очень интересно. В этот момент его особенно увлекал развод. Наверняка из-за родителей.

Родители Отто перестали жить дружно. Они могли бы покричать друг на друга еще громче, но решили, что лучше разойтись. В этом был один плюс: теперь Отто на день рождения или на Рождество (которое скоро наступит) получает не один подарок от обоих родителей, а по подарку от каждого родителя. С точки зрения математики, все умножается на два.

Короче, в пятницу Отто рассказывал нам про развод, по алфавиту.

Он начал с буквы А – Адвокат: это такой господин или дама, которые, по идее, должны защищать ваши интересы, но, по словам его отца, стоят целое состояние и только проигрывают дело.

Потом Б – Брань: потому что его родители все время бранятся из-за всякой ерунды.

Потом В – Вина. Вина – это когда родители больше не могут сказать ребенку «нет», потому что им не по себе из-за того, что они сделали. Например, развелись. Когда родители Отто были женаты, Отто ни за что не разрешали завести какое-нибудь животное. А теперь они развелись, и у него есть черепаха и кролик у папы и рыбки и два хомячка у мамы. Поодиночке родители слабые, а вместе сильные. Потому они и сходятся попарно, чтобы заводить детей.

Про развод Отто стал рассказывать на букву Д, потому что по-латыни «развод» будет divortium, разделение. Но тут мисс Дженнингс перебила Отто:

– Отто, дорогой мой, хватит этих историй про развод. Найди к понедельнику другую тему на букву Д и прочитай нам лекцию.

– Очень правильно ваша мисс Дженнингс прервала такую одиозную лекцию, – заявил главный пожарный.

Томас спросил, что такое «одиозный». Отто ответил, что это значит «очень неприятный», и мы все решили, что главный пожарный, пожалуй, злюка.

Мы рассказали главному пожарному, что было в тот день дальше. После обеда у нас была экскурсия в музей естественной истории. Мы туда поехали на автобусе. Когда мы вернулись в специальную школу, Арти велел нам хорошенько вымыть руки, потому что автобусы возят не только пассажиров, но и всякие болезни. Он перечислил столько названий ужасных болезней, которые мы могли подцепить, что мы все побежали в школьный туалет. Как следует намылили руки и терли их так и этак, как показывал Арти. Он нас предупредил: «Когда смоете мыло, не трогайте краны. Вы их открывали руками, которые, может быть, были уже заразны, значит, если вы тронете краны, вам придется опять мыть руки». Вообще-то это довольно логично, даже довольно бактерио-логично.

Когда мы всё это рассказали главному пожарному, он спросил:

– Так кто же закрыл краны после того, как вы помыли руки?

– Никто, – торжествующе ответил Арти, – и это хорошо, иначе мы бы все заразились.

– Ну вот, – оборвал его главный пожарный, – а я что говорил. Потоп по неосторожности.

Он принялся что-то писать у себя в блокноте, а потом спросил мисс Дженнингс:

– Это вы в пятницу закрывали школу?

– Да. Обычно это делает сторож, но в пятницу ему пришлось ехать к матери в больницу, потому что она сломала ногу.

– И вы перед уходом не проверили туалет?

– Честно говоря, нет… я немного опаздывала…

Главный пожарный с понимающим видом кивнул, потом еще что-то нацарапал в блокноте и заявил:

– Дело раскрыто: этот маленький немой все забил, когда мыл руки, и…

– Нельзя называть человека по его недостатку! – рассердилась мисс Дженнингс.

– Ох, уж и слова не скажи! – взбесился главный пожарный.

– Ведите себя прилично! – отругала его мисс Дженнингс.

– Короче, – продолжал главный пожарный, – умывальники наверняка уже какое-то время были забиты, и этот малахольный, который всего боится, убедил приятелей…

– Можно спросить, кого вы назвали «малахольным»? – закричала мисс Дженнингс.

– О-ля-ля, – выдохнул главный пожарный, – с вами не соскучишься! В общем, детишки мне сказали, что не закрыли краны после того, как помыли руки, вернувшись из музея. Сливы были забиты, вода пошла через край, и за выходные все затопило.

Вид у главного пожарного был страшно самодовольный.

Мы с мальчиками переглянулись. Йоши поднял палец, чтобы мы его послушали. Йоши не говорит, но мы его прекрасно понимаем. Он нам рассказал знаками, что сам закрыл все краны. Арти, услышав это, состроил гримасу и сказал, что Йоши наверняка заразился и что он теперь никогда не пожмет ему руку. Впрочем, Арти вообще никогда никому не пожимает руку.

Я уставилась на приятелей. У Йоши пунктик, это значит, что он всё десять раз проверяет. Если он сказал, что закрыл краны, значит, он их действительно закрыл.

А это значит, что потоп был не случайный. Кто-то это сделал нарочно. Совершил преступление. Кто-то нарочно напал на нашу специальную школу. Но кто? И почему?

Мы на минуту задумались, не сказать ли про это главному пожарному, но не стали говорить, потому что он ноль без палочки. Он ни за что не найдет преступника.

И тогда мы решили сами провести расследование.

Мы найдем, кто затопил нашу школу.

Вот так все и началось.

После потопа в специальной школе мы переехали в школу для нормальных детей – раз директор пригласил. Сначала мы были немножко ошарашены, что больше не в специальной школе, не под защитой нашего милого цветущего сада. Мама с папой сказали, чтобы я не парилась, что с другими – нормальными – детьми все будет хорошо. И потом, школа для нормальных стояла рядом со специальной, ездили мы туда по той же дороге, и это меня чуть-чуть успокаивало.

Нас поместили в классе на втором этаже. Мисс Дженнингс обклеила стену фотографиями наших любимых мест, а главное, водрузила большой глиняный горшок с цветами из нашего сада. И даже устроила нам такой же уголок для рисования и поделок и поставила стол с пластилином для Йоши.

Поначалу в школе для нормальных детей все шло не так уж плохо.

Директор был с нами страшно мил. Такой предупредительный. И все время толокся у нас в классе. Директор, он не очень красивый, но правда очень славный. Как его зовут, мы не знали и сперва хотели называть его Кузнечиком, потому что он был длинный как хворостина, но в конце концов стали звать просто «Директор». Зачем он нужен в школе, мы не совсем поняли. Во всяком случае, заняться ему, видимо, было особо нечем, потому что у него хватало времени постоянно вваливаться к нам в класс – убедиться, что все в порядке.

– Все хорошо, маленькие проказники? – спрашивал он.

А мы сразу поднимали руку, чтобы задать вопрос, который не давал нам покоя:

– Мы пойдем в зоопарк в последний день учебы, как договаривались?

Мы с мисс Дженнингс всегда куда-нибудь ходили в последний день перед рождественскими каникулами. В прошлом году ходили в кино. А в этом мисс Дженнингс сказала, что мы пойдем в зоопарк. Мы страшно радовались, но не знали, сможем ли все-таки туда пойти, раз школа сменилась.

Директор отвечал уклончиво:

– Видите ли, дети, для школьных походов есть очень строгие правила. Надо подать заявку, убедиться, что автобус свободен и есть нужное количество сопровождающих, по числу детей. Я выкрою время и разберусь со всем этим вместе с вашей учительницей.

Через несколько дней Директор, устав отвечать на один и тот же вопрос, наконец сказал:

– Ну, маленькие проказники, хватит меня про это спрашивать: да, вы пойдете в зоопарк.

Мы все завопили от радости, а Директор сказал:

– Вот, надеюсь, теперь вы успокоились.

Вопрос с зоопарком был решен, и теперь мы могли заняться расследованием. Кто же мог устроить потоп в нашей школе?

Легко сказать – «вести расследование», а как его вести? Мы даже не знали, с чего начать. Обычно, когда мы первый раз во что-нибудь играем, кто-то из взрослых всегда нам помогает и объясняет правила игры. Тут мы не могли спросить у родителей, они бы вряд ли пришли в восторг от идеи расследования. А потом мы вспомнили про бабушку Джованни: в расследованиях она разбирается от и до, потому что целыми днями смотрит по телевизору детективные сериалы.

Бабушка Джованни живет у Джованни, а он живет в огромном доме. В воскресенье, после того как мы попали в школу для нормальных детей, Джованни пригласил нас всех к себе, типа поиграть, а на самом деле чтобы расспросить бабушку.

Ходить к Джованни в гости было просто классно. Во-первых, ходить в гости к однокласснику всегда классно. Но главное, потому что мы выяснили, что дома у Джованни есть не только официант, но на кухне еще и повар из ресторана. Повар испек громадный шоколадный торт, и мы все на него накинулись. Поскольку нами занимался официант, родители Джованни не стали нами заниматься, и мы могли делать что угодно, например, объедаться огромными кусками торта.

После этого мы отправились к бабушке. В доме у Джованни целая куча гостиных. В одной из них сидела бабушка, она смотрела телевизор, жевала маленькое сухое печенье и курила сигарету, вставленную в пиратскую подзорную трубу, которая называется мундштук.

Мы закашлялись из-за дыма в комнате, но это было неважно, потому что мы были очень рады поговорить с бабушкой Джованни. Только Арти стал жаловаться на дым, потому что вечно боится заболеть. Он предупредил, что мы все можем задохнуться, и натянул себе на нос свитер. Мы уселись на ковре вокруг бабушки, а она ласково смотрела на нас.

– Ну что, мои милые? Вы, кажется, ведете расследование насчет потопа в вашей школе?

Мы дружно кивнули.

– Бабушка Джованни, – сказала я, – вы, кажется, хорошо разбираетесь в полицейских расследованиях…

– Это правда.

– Нам нужна ваша помощь. Мы не знаем, с чего начать.

Лицо у бабушки стало очень серьезное.

– Надо действовать методично.

Мы дружно кивнули: нам показалось, что это отличная идея, только мы не знали, что значит действовать методично.

– «Методично» – это что значит? – поинтересовался Томас.

– Согласно определенному методу, – ответила бабушка и проглотила печенье. – Полицейские во всем мире, когда ведут расследование, всегда следуют одному и тому же методу.

– И вы знаете этот метод? – спросила я.

– Само собой, – торжествующе сказала бабушка.

И бабушка открыла нам тайный рецепт успешного следствия: у преступника всегда бывает мотив, то есть веская причина совершить преступление. Значит, чтобы найти виновного, надо поставить вопрос так: не кто совершил злодеяние, а почему кто-то совершил злодеяние.

– Кому было выгодно затопить вашу школу? – спросила бабушка.

Хороший вопрос.

Бабушка рассказала, что в сериале, который она недавно смотрела, внучатый племянник убил богатого старика-дядюшку, чтобы получить наследство.

– В ходе расследования, – говорила бабушка, – всех, у кого есть веская причина совершить преступление, называют «подозреваемые». Но какую выгоду мог кто-то извлечь из потопа в вашей школе?

Мы понятия не имели, и тогда бабушка Джованни составила для нас список подозреваемых. По ее словам, следы ведут в двух главных направлениях: либо кто-то из нас решил устроить себе лишние каникулы, либо владелец школы захотел получить страховку (похоже, в детективных сериалах поджечь здание, чтобы получить страховку, – классика жанра).

Мы знали, что никто из нас потопа в школе не устраивал. Нам всем очень нравилось ходить в эту школу, и мы бы никогда так не поступили с мисс Дженнингс. Значит, оставался владелец школы. Кто он такой? И как это выяснить?

Обсудить эти вопросы как следует мы толком не успели, потому что в эту минуту в прокуренную гостиную вошла мать Джованни. Она стала кричать на бабушку за то, что та курит в комнате при детях, и еще накричала на Джованни, потому что теперь его красивая рубашка вся провоняла табаком, а еще она рассердилась на всех нас, потому что мы съели весь торт, а она его приготовила «для гостей».

Я хотела возразить матери Джованни, что мы тоже гости. И что она могла бы просто за нами присмотреть, а не бросать нас на своего официанта. Но я ничего не сказала. Это называется «не высовываться».

У нас на кухне меня перебила мама:

– Бабушка Джованни курит прямо при вас?

– Покуривает, – уточнила я.

– Ты же сама только что сказала, что вы кашляли от дыма, а Арти натянул на нос свитер!

– Мама, ты же знаешь Арти. Он вечно преувеличивает…

– Не знал, что у Мондани личный повар, – сказал папа.

– Да, у них ресторан, но прямо в доме, – объяснила я.

– И все благодаря сортирной подтирке, – пробормотал папа.

– Марк! – рассердилась мама, потому что он сказал грубое слово.

Папа повернулся ко мне и сменил тему:

– Не вижу, какая связь между тем, что ты рассказываешь, и тем, что случилось сегодня в зоопарке.

– Дайте мне дорассказать, тогда поймете…

Назавтра после разговора с бабушкой Джованни мы продолжили расследование в школьном дворе.

Мы начали со списка подозреваемых. Туда мы включили четыре имени: загадочного владельца школы (чтобы получить деньги по страховке), мисс Дженнингс и сторожа специальной школы (оба прямо связаны со школой и, быть может, имели вескую причину хотеть, чтобы она закрылась), а еще главного пожарного (неспроста он так накосячил со своим расследованием).

Мы всё обсудили и сошлись на том, что по факту главного пожарного можно вычеркнуть, потому что он попросту тупой.

Почти точно можно было вычеркивать мисс Дженнингс. Во-первых, она заплакала, увидев разрушенную школу (кто-кто, а мы прекрасно знаем, когда плачут только для вида: у мисс Дженнингс слезы были настоящие), а главное, ей совсем не выгоден этот потоп – только работы прибавилось, пришлось заново оборудовать наш новый класс.

Зато сторожу после потопа и закрытия специальной школы стало нечего делать. Лень – отличный мотив. Правда, в пятницу, то есть прямо перед потопом, сторожу пришлось уйти из школы пораньше и поехать к матери, которая сломала ногу. Если это правда, тогда он невиновен. Бабушка Джованни нам объяснила, что это называется «алиби».

Что касается владельца школы, то жадность – очень сильный мотив (так бабушка Джованни сказала). И никакого алиби у него не просматривается.

В общем, в нашем списке осталось два подозреваемых: владелец школы и сторож. Мы должны были выяснить, кто этот таинственный владелец, и проверить алиби сторожа. Преступник – один из них.

Тут подошел Директор и нас отвлек:

– Здравствуйте, дружочки! Чем занимаетесь?

– Расследованием, – ответила я, потому что никогда нельзя врать.

Директор пожал плечами, как будто это неважно, и сказал:

– Маленькие проказники, я организовал собрание, чтобы вас представить и познакомить с вами всю школу. Оно состоится прямо сейчас, в актовом зале.

Мы не были уверены, что представлять нас – хорошая идея. И мисс Дженнингс тоже, но она сказала, что нужно следовать указаниям Директора. Не то чтобы мы убедились в том, что от Директора есть какая-то польза, но спорить с мисс Дженнингс не хотелось.

Похоже, дорога в ад вымощена добрыми намерениями: то есть ты думаешь кому-то помочь, а на самом деле совсем даже не помогаешь. Пусть лучше каждый занимается своими делами.

После перемены Директор собрал всю школу в актовом зале, а потом попросил нас всех, меня и мальчиков, подняться на сцену.

Директор сказал остальным ученикам:

– Позвольте вам представить наших новых маленьких друзей из специальной школы. Как вы знаете, их школу затопило и они теперь учатся с нами. Надеюсь, вы окажете им теплый прием, я на вас рассчитываю.

До сих пор все было еще ничего. Но потом Директор захотел, чтобы мы сами представились. И протянул каждому микрофон.

Йоши, естественно, не сказал ни слова.

Арти посмотрел на микрофон, но трогать его не стал, потому что Директор набрызгал в него слюной и теперь там разгулялись микробы; нет уж, спасибо.

Джованни терпеть не может говорить на публику и пропустил свою очередь.

Томас решил показать приемы карате и всех насмешил.

Отто воспользовался случаем и захотел прочесть небольшую лекцию. Поскольку про развод ему говорить запретили и просили придумать что-то на букву Д, он объявил в микрофон, что будет говорить о Демократии.

Директор тут же его перебил и сказал, что это очень плохая идея.

Мисс Дженнингс, которая стояла рядом с нами, вступилась за Отто:

– Дайте ему сказать, что такое!

Тогда мисс Дженнингс и Директор устроили апарт. А мы всё слышали, потому что стояли совсем близко. Апарт – это такая штуковина в театре, когда два персонажа что-то тихо друг другу говорят и думают, что их не слышно, но на самом деле зрители всё слышат. Родители, они тоже вроде актеров и часто устраивают апарты при детях.

– Я не хочу, чтобы в школе говорили такие слова… – прошептал Директор.

– Как слово демократия? – задохнулась мисс Дженнингс.

– Нужно щадить чувства родителей…

– Чьи чувства может оскорбить слово «демократия»?

– Послушайте, мисс Дженнингс, у нас тут публичная школа, это не ваша милая крошечная специальная школа. В прошлом месяце одна учительница объяснила классу, что помидор – это ягода, так на меня все родители налетели! Да и что эти бедные детки могут понимать в демократии?

– Вы меня разочаровали, – сказала мисс Дженнингс. – Я думала, вы храбрее…

Директора это сильно задело. Он как будто не мог вынести, чтобы мисс Дженнингс считала его нулем без палочки. И он воскликнул:

– А знаете что, вы правы!

Потом взял микрофон и объявил всем собравшимся:

– Мисс Дженнингс пришла отличная мысль! Она подает нашей школе потрясающие идеи, честное слово. Темой этого семестра будет «Демократия». И неважно, нравится это вашим родителям или нет.

– А демократия – это что? – спросил какой-то ученик из зала.

Отто взял микрофон из рук Директора:

– Слово «демократия» происходит от греческого demos, народ, и kratos, власть. Это означает, что власть принадлежит всему народу и он управляет политикой. В отличие от диктатуры, где вся власть принадлежит одному человеку. Теперь я приведу несколько примеров диктатур…

– Большое спасибо, – перебил его Директор и отобрал у Отто микрофон. – Никто не хочет слушать названия ужасных диктатур, а главное, мы же не хотим никого обидеть.

Потом Директор опять устроил апарт с мисс Дженнингс:

– Мисс Дженнингс, мы выберем время и поговорим с вами наедине, составим общую программу по этой достойной теме.

А дальше Директор протянул микрофон мне:

– Теперь твоя очередь представиться, малышка.

Я послушно начала:

– Всем здравствуйте, меня зовут Джозефина, и когда я вырасту, я хочу придумывать грубые слова. Когда-нибудь я даже напишу книгу со всеми грубыми словами, которые придумала, например, со словом «сортирная подтирка».

Весь зал покатился со смеху, а Директор тут же забрал у меня микрофон, простонав: «Час от часу не легче». Потом он объявил остальным ученикам:

– Ну вот, наше собрание окончено. Как вы сами могли убедиться, наши маленькие друзья немножко особенные. Так что не смейтесь над ними, я на вас рассчитываю!

Само собой, такие слова произносить нельзя.

Потому что когда вы кого-то просите не смеяться над вами, он тут же начинает смеяться. Так и случились все следующие катастрофы.

После собрания в актовом зале над нами начали смеяться все ученики школы. Особенно один ученик постарше, повыше и потолще остальных, по имени Балтазар: он стал дразнить нас «Прибабашками». Сначала мы не обращали внимания на его шуточки. Он говорил, что лекции Отто тупые, но мы-то знали, что Отто знает все и обо всем. Он насмехался над Томасом, говорил, что тот полный ноль в карате, но ведь невозможно быть полным нулем в карате, когда у тебя отец – учитель карате. Он смеялся над мнимыми болезнями Арти, кашлял на него и говорил, что заразил его лептоспирозом, но Арти прекрасно знал, что лептоспироз передается человеку только от кошек и кроликов. В итоге Балтазар попал в яблочко, когда стал смеяться надо мной. Он сказал, что изобретательница грубых слов из меня как из бутылки молоток, потому что «сортирная подтирка» – всем известное грубое слово и его отец постоянно им пользуется. Он сказал (дословно): «Папа, когда сидит на толчке, часто кричит: „Подтирка кончилась!“ Тогда надо быстро тащить ему новый рулон, а не то по шее получишь».

Созвали других учеников, и все подтвердили, что сортирная подтирка – всем известное слово, а еще ее называют пипи-какс.

Я ужасно расстроилась, потому что это было первое грубое слово, какое я придумала, к тому же с помощью папы. Я расплакалась. Я была безутешна. Тогда одноклассники, они ведь классные, решили меня защищать. Они предложили либо сделать Балтазару сэндвич с какашкой, либо хорошенько его поколотить. Сперва остановились на сэндвиче с какашкой, тем более что в парке полно бабулькиных собачек, которые производят свои колбаски как заведенные. Но Арти сказал, что вводить в организм экскременты страшно опасно, это может вызвать болезни вроде холеры, которая точно ужасная болезнь. Тогда мы решили его поколотить. За дело взялся Томас. Окей, у него отец – учитель карате.

Томас подошел к Балтазару в школьном дворе и со всей силы двинул его кулаком «от имени всех нулей в карате». Балтазар повалился на землю с разбитым носом и заплакал. Прибежали мисс Дженнингс с Директором, и Балтазара отвели в медпункт.

Директор по такому случаю вызвал Томаса к себе в кабинет, вместе с родителями. Отец Томаса очень на него разозлился, потому что заниматься карате не на уроках карате точно запрещено. Он даже пригрозил Томасу, что подарка на Рождество ему не будет. «Если ты не уймешься, я все расскажу Деду Морозу!» – предупредил папа-каратист.

Когда Томас нам про это рассказал, мы сказали, чтобы он не беспокоился: мы все выступим в его защиту на суде Деда Мороза. Но из-за этого разбитого носа в школе было общее собрание родителей (без детей), на котором все родители, похоже, плохо себя вели, что совсем не удивительно, ведь родители вообще всегда плохо себя ведут. Мы живем в мире, где люди забыли, как правильно себя вести.

Родители нормальных учеников заявили, что их очень тревожит, что их дети контактируют с детьми из специальной школы. Некоторые даже испугались, что их дети от нас заразятся, как будто быть особенным – это болезнь. Мисс Дженнингс очень горячилась, защищала нас, утверждала, что, наоборот, очень хорошо, что мы здесь все вперемешку, особенно при таких родителях. Сказала, что это называется «инклюзия и толерантность». Директор подчеркнул, что толерантность – главная школьная ценность и что уже завтра он снова соберет всех учеников в актовом зале и поговорит с ними об этом. Мисс Дженнингс считала, что снова устраивать собрание в актовом зале – очень плохая идея. Но Директор, наоборот, решил, что это отличная идея. Вообще-то, когда Директор думает, что ему пришла хорошая идея, ему приходит плохая идея.

Так что на следующий день после родительского собрания Директор собрал всех учеников в актовом зале и сказал:

– Здесь у нас демократия!

Демократия! Выглядело это прямо офигительно. Но кто-то все-таки поднял руку и спросил, что это такое, потому что из греческих объяснений Отто никто ничего не понял.

– Демократия, – разъяснил Директор, – это значит, что мы все равны, каждый должен уважать другого таким, какой он есть, каждый волен поступать, как он хочет, и чтобы никто к нему не приставал.

– Мы можем делать что хотим? – спросила я.

– В рамках правил, – уточнил Директор.

– Каких правил?

– Демократических правил.

Демократия выглядела неплохо, но немножко сложновато.

– При демократии, – подытожил Директор, – вы можете делать что хотите, но только если не мешаете другим.

Какой-то ученик поднял руку:

– Мой отец говорит, что те, кто не любит демократию, называются фашисты.

– Верно, – ответил Директор.

– А мой брат храпит, когда спит, и его поведение мне мешает. Он фашист? – спросил еще кто-то.

– Нет, – отрезал Директор, не вдаваясь в объяснения.

У меня тоже возник вопрос:

– А если кто-то мешает тихо?

Директор попросил прекратить задавать вопросы.

– При демократии, – добавил он, – мы живем все вместе, со всеми нашими различиями. Это моя твердая позиция: нетолерантным нет места в нашей школе!

Тут Арти громко разревелся и прервал речь Директора.

– Почему ты плачешь, маленький проказник? – спросил он.

– Потому что я не толерантный, у меня непереносимость лактозы, – ответил Арти.

– Непереносимость лактозы – это ничего, – заверил его Директор и торжественно объявил: – Будем толерантны к нетолерантным к лактозе!

Еще один ученик поднял руку, у была непереносимость глютена. К нетолерантным к глютену тоже будут толерантны? Директор энергично подтвердил и сказал, что можно быть нетолерантным ко всему, кроме других детей. А потом сказал, что всем можно разойтись по классам.

В тот же день, но позже Директор зашел к нам:

– Маленькие мои проказники, у меня идея.

Мы еще не знали, какая именно, но уже знали, что плохая, как все его идеи. Но промолчали. Нужно уметь не высовываться.

– Я решил, что завтра утром мы начнем день с общего урока физкультуры, вместе с классом Балтазара.

Мисс Дженнингс страшно удивилась. И спросила Директора:

– Вы уверены, что это хорошая идея?

– Это отличная идея! – возликовал Директор. – Спорт – лучшее средство завязать дружбу и завести товарищей из другого класса.

В эту минуту мы поняли, что работа Директора – это принимать решения, обычно не лучшие.

– Почему решения не лучшие? – спросила мама, которая до сих пор слушала очень внимательно.

– Потому что это привело к ужасно катастрофическому походу в зоопарк, – объяснила я.

– Какая связь между уроком физкультуры и сегодняшним походом в зоопарк? – спросил папа.

Я проглотила кусочек морковного пирога и воткнула вилку в следующий:

– Урок физкультуры обернулся катастрофой.

На следующее утро мы пришли в школу и вместе с классом Балтазара отправились на пресловутый урок физкультуры, устроенный Директором.

Урок проходил на улице, на большой спортплощадке; там была беговая дорожка, футбольное поле и куча каких-то непонятных сооружений. Было холодно и неспокойно. Балтазар подпрыгивал на месте и говорил, что в любом случае оставит от нас мокрое место, в общем, вел себя не очень демократично.

Мы с одноклассниками сбились в кучку. Йоши принес футбольный мяч с автографом знаменитого английского игрока. Томас предложил его погонять, но Йоши дал понять, что это сокровище, а не просто мячик для игры.

Потом появился Директор, а рядом с ним – маленький тощий человечек.

Мисс Дженнингс была с нами и сразу предупредила Директора, что урок физкультуры – не самая хорошая идея.

– Mens sana in corpore sano, – заявил Директор.

По-латыни это значит «в здоровом теле – здоровый дух».

– К тому же на улице холодно, – возразила мисс Дженнингс. – В это время года уроки физкультуры надо проводить в помещении.

– Они так закаляются, – объяснил Директор. – В помещении они проведут весь остальной день. Поверьте моему богатому педагогическому опыту, мисс Дженнингс, этим милым проказникам обязательно надо проветрить мозги.

– Вы нам будете вскрывать головы? – забеспокоился Арти.

Директор ответил, что никто никому голову вскрывать не будет. Потом повернулся к стоявшему сзади человечку:

– Препоручаю их вам, мистер Андре. До скорой встречи, дети. Пойдемте, мисс Дженнингс, выпьем кофе у меня в кабинете, нам с вами надо обсудить программу.

– Мне, наверное, лучше остаться… – предложила мисс Дженнингс.

Но Директор был непреклонен:

– Не волнуйтесь, они в хороших руках. Вы же сами сказали, что хотите просмотреть свою программу про демократию.

Мисс Дженнингс с Директором ушли, а мистер Андре, учитель физкультуры, оторопело уставился на нас. Он был такой маленький и тощий, что казалось, вот-вот улетит. Он подвел нас к веревкам, свисавшим в ряд с металлической рамы, и проблеял:

– Сегодня у нас лазание по канату. Алле-гоп! Все наверх!

Балтазар поиграл мускулами и первым ринулся к канату. Залез на него, как обезьяна, и съехал вниз, как пожарный.

– Следующий пошел! – заорал мистер Андре, глядя на нас.

– Надо залезть на самый верх? – заволновался Отто.

– Да.

– А если мы не хотим?

– Вы обязаны!

– Кому обязаны?

– Мне, – заявил мистер Андре.

– А во имя чего? – подала я голос.

– Потому что я так сказал. Я – учитель.

Арти спросил, какая у канатов высота. Мистер Андре ответил, что три метра, и Арти – он же ипохондрик и знает толк в опасностях – объяснил нам, что трех метров более чем достаточно, чтобы сломать себе позвоночник и остаться парализованным на всю жизнь.

– Кто хочет быть парализованным на всю жизнь? – обратился ко всем Арти.

– Не я! – сказали мы все, кроме Йоши, потому что он не говорит.

Балтазар быстренько снова залез на самый верх.

– Молодец! – похвалил его мистер Андре. – Вот что значит сознательный мальчик. Следующий!

И снова настойчиво посмотрел на нас.

– Нет уж, спасибо большое, – отказался Джованни. – Но вместо нас может залезть Балтазар, раз это ему так нравится.

– Вас не спрашивают, – рассердился мистер Андре. – Сейчас же лезьте все по очереди, я приказываю.

– Мы еще не сошли с ума, – возразил Арти. – Мы не полезем на эти веревки с риском остаться парализованными на всю жизнь.

Томас удивился, что у учителя физкультуры такие хилые мышцы:

– Докажите, что вы учитель физкультуры! Покажите свой диплом!

– Диплом, диплом! – закричали мы хором.

Отто спросил у мистера Андре, уж не хочет ли он заставить нас делать то, чего сам не умеет?

– Конечно, я умею! – оскорбился мистер Андре. – Но полезете вы, я приказываю!

– А почему не вы? – спросил Отто.

– Потому что потому! Здесь решаю я!

Мы заметили мистеру Андре, что так говорить не слишком демократично.

– Ах, вам демократию подавай? – сказал мистер Андре.

– Да! – закричали мы все.

– Ну так получите!

Мы пришли в восторг, потому что демократия – это просто супер.

– Полезете в порядке алфавита, – объявил мистер Андре.

Он повернулся к Йоши и рявкнул:

– Твое имя?

Мы ответили за него, потому что Йоши не говорит:

– Йоши, через Й.

Тогда мистер Андре повернулся к Арти и спросил, как его зовут. И поскольку Арти ответил «Арти», мистер Андре велел ему немедленно лезть по канату.

– Почему я? – захныкал Арти.

– Потому что твое имя начинается на «А», – ответил мистер Андре.

– Это дискриминация, – защищался Арти. – Я не виноват, что родители назвали меня Арти, а не Януарий.

Мы стали спорить: какое лучше всего иметь имя, чтобы тебя вызвали последним на физкультуре? И решили, что это Ящур.

– Если у меня будет ребенок, я его назову Ящур, – заявил Арти.

Джованни возразил, что Ящур – это все-таки не имя. А потом мы все согласились, что при настоящей демократии всех должны звать одинаково, чтобы на уроках физкультуры все были равны.

– Но как мы друг друга узнаем, если всех будут звать одинаково? – спросил Отто.

– Можно после имени ставить номер.

– Но номер тоже должен быть один и тот же для всех, иначе какое же это равенство, – возразила я.

Тут мы все задумались о том, возможно ли на самом деле абсолютное равенство. Но спорить дальше не получилось, потому что мистер Андре раскричался, что мы его довели и он с нами рехнется.

– Арти, у тебя имя начинается на «А», значит, полезешь первым! – приказал мистер Андре.

– Подождите, – возмутился Арти, – может, тут есть другой ученик, у которого имя начинается на «А».

Все ребята назвали свои имена, но ни у кого имя не начиналось на букву «А». Тогда я спросила мистера Андре, как зовут его самого.

– А тебе какое дело? – огрызнулся мистер Андре.

– Чтобы выяснить, кто должен лезть первым, все должны назвать свое имя.

– Имя! Имя! – завопили мы.

И мистер Андре в конце концов выдохнул:

– Абрахам…

Раз имя у мистера Андре начиналось на «А», за которым шло «Б», значит, лезть по канату должен был он. Он кричал, что не будет нас слушаться, что об этом не может быть и речи, но мы начали скандировать хором:

– ДЕ-МО-КРА-ТИЯ! ДЕ-МО-КРА-ТИЯ!

Тогда мистер Андре сказал «ладно». Уцепился своими маленькими худенькими ручками за один из канатов и забрался очень высоко. Но на самом верху выпустил канат и мешком грохнулся на землю.

Бедный мистер Андре стал кричать, что все себе вывихнул и переломал. Мы не знали, что делать, и поэтому тоже стали кричать.

На помощь мистеру Андре сбежались учителя и отвели его в медпункт. А потом пришли и Директор с мисс Дженнингс.

Мисс Дженнингс предложила прекратить на сегодня урок физкультуры. Но Директор воскликнул: «Если упал с лошади, сразу садись обратно!» Я хотела уточнить, что мистер Андре упал не с лошади, а с каната, но, по-моему, когда имеешь дело с Директором, про логику можно забыть.

И тут Директор увидел в руках у Йоши мяч.

– А! Ну вот, будем играть в футбол, футбол любят все.

Класс Балтазара пришел в восторг, потому что они все обожали футбол. Мы попытались объяснить Директору, что мяч Йоши – это прежде всего сокровище, на нем автограф звезды. Даже мисс Дженнингс сказала:

– Это не лучшая мысль.

Директор спросил Йоши:

– Ну, маленький проказник, дашь мне свой мяч?

Йоши, само собой, ничего не ответил, потому что он не говорит. Тогда Директор, явно большой любитель пословиц, объявил:

– Молчание – знак согласия!

И тут же, выхватив мяч из рук Йоши, послал его здоровенным ударом ноги в направлении футбольного поля.

Мы все кинулись ловить мяч Йоши, ведь он сокровище, а не просто футбольный мяч. Но Директор пнул его с такой страшной силой, что мяч взлетел высоко в воздух, перелетел через ограждение футбольного поля, приземлился на дорогу по соседству и скатился под откос.

Мы все кинулись на дорогу, к откосу, чтобы забрать драгоценный мяч. Директор примчался за нами в ярости и весь запыхавшийся от бега.

– Вы с ума сошли, переходить дорогу не глядя! Это очень опасно! – загремел он.

В общем, Директор решил, что урок физкультуры отменяется, а он устроит нам урок по безопасности дорожного движения, чтобы мы поняли, как нужно жить. Скорее уж, чтобы мы поняли, как переходить дорогу, но мы ничего не сказали. Это называется «не высовываться».

Вот так катастрофический урок физкультуры привел к катастрофическому уроку по безопасности дорожного движения.

Спустя несколько дней после катастрофического урока физкультуры в школу явился настоящий полицейский, чтобы провести для нас урок по безопасности дорожного движения.

Мы все страшно радовались, что увидим вблизи настоящего полицейского. А главное, нам не терпелось поговорить с ним о нашем расследовании. Он наверняка мог нам помочь разгадать две тайны, что высились на пути к истине: кто владелец школы? И надежное ли алиби у сторожа?

Полицейский приехал на полицейской машине и произвел на нас просто супербольшое впечатление. Мы ждали на школьном дворе, когда он появится, и, заметив сияющую машину, облепленную маячками, бросились на парковку, чтобы устроить гостю прием, достойный его сиятельства.

Директор тут же побежал следом и перехватил нас.

– Хорошенькое начало урока по дорожной безопасности! – сердился он. – Вы уже ведете себя на парковке как дурачки!

Мы объяснили, что хотим посмотреть вблизи на полицейскую машину, и он велел нам построиться парами и идти за ним.

Когда мы подошли к машине, полицейский как раз вылезал из нее. Вид у него был бравый – в форме, с большим пистолетом на поясе. Он очень приветливо с нами поздоровался. Мы попросили его включить сирену и маячки, он включил, и нам ужасно понравилось. Томас спросил, нельзя ли покататься на машине с сиреной. Но полицейский объяснил, что ее включают, только если случается что-то очень срочное.

– Ну немножечко, один кружок, пожалуйста! – взмолился Томас.

– Нет, – ответил полицейский.

– Это будет для нас такое удовольствие, – упрашивал Джованни.

Но полицейский был неумолим:

– Это запрещено законом.

– А закон, который не позволяет доставлять удовольствие маленьким детям, – это хороший закон? – поинтересовался Отто.

Полицейский поскреб затылок и сказал:

– Закон есть закон!

После этого мы проводили полицейского в наш класс и уселись в кружок, чтобы его послушать.

Я сразу подняла руку и сказала, что у меня вопрос.

– Да, девочка?

– У вас на поясе пистолет, мы все его видели, и нам интересно, вы кого-нибудь скоро убьете?

– О нет. – Вид у полицейского был изумленный.

– А если мы неправильно ответим на ваши вопросы, вы в нас будете стрелять? – заволновался Арти.

– Нет.

– Но вы бы могли?

– Нет, не мог бы.

– А почему? – осведомился Томас.

– Потому что я не стреляю в детей.

– А во взрослых вы уже стреляли? – спросил Джованни.

– Нет.

– Почему?

– Потому что я в людей не стреляю.

– Даже в грабителей? – не отставал Томас.

– Даже в грабителей.

– А в них почему нет?

– Грабителей ловят мои коллеги, а не я.

– Наверное, вы никудышный полицейский и поэтому не ловите грабителей? – спросил Отто.

– Послушайте, дети, – ласково объяснил полицейский, – каждому полицейскому дают свое задание. Мое задание – ходить по школам и следить, чтобы ребята переходили улицу безопасно и правильно.

– А если ребенка задавит машина, вы включите сирену?

– Если случится авария, вызовут не меня. Как я и сказал, каждому полицейскому…

– Вы, наверно, совсем никуда не годитесь, если вас никуда не вызывают, – перебил его Джованни.

– Как я вам уже сказал… – попытался отбиться полицейский, по-прежнему не теряя спокойствия.

Но его опять перебили, на этот раз Отто:

– А зачем вам сирена, если вы никогда ее не включаете?

– И ваш красивый пистолет, которым вы никогда не пользуетесь? – добавил Томас.

Мы потребовали у полицейского, чтобы он отдал пистолет нам, раз он ему ни для чего не нужен. Но полицейский ответил, что об этом не может быть и речи.

– Когда я больше не играю в игрушки, – заметила я, – мама отдает их тем, у кого их нет.

– Это очень хорошо, – сказал полицейский.

– Ну вот, а у нас нет пистолета, – рассудила я. – Значит, будет прямо здорово, если вы нам отдадите свой…

В конце концов Директор слегка рассердился:

– Дети, ну-ка прекратите свои разговоры про пистолет, слышите? Господин полицейский приехал, чтобы рассказать нам о правилах дорожного движения. А теперь тихо, и дайте ему сказать.

Мы замолчали, и полицейский начал урок:

– Видите ли, дети, самая большая опасность на дороге – это машины…

Полицейский не договорил, потому что Томас поднял руку.

– Да, мой мальчик?

– А в машине разрешается ругаться грубыми словами?

– Нет, – ответил полицейский.

Мы вздрогнули, потому что все родители ругаются в машине грубыми словами.

– Мой папа, когда водит машину, говорит кучу грубых слов, – добавил Томас. – Мама говорит, что у него крыша едет, когда он садится за руль…

– А вы будете стрелять в папу Томаса, потому что у него крыша едет? – спросил Отто.

Томас заплакал, потому что полицейский будет стрелять в его папу. Но полицейский успокоил его:

– Ни в кого я стрелять не буду, обещаю тебе.

– Тогда отдайте свой пистолет нам, – тут же потребовали мы.

Полицейский сделал глубокий вдох и сказал:

– Так. Сосредоточимся на правилах дорожного движения. Самая большая опасность для пешеходов – это переходить улицу, не глядя по сторонам.

Тут мы были с ним совсем не согласны. И дружно подняли руки, чтобы ему об этом сказать.

– Что еще? – спросил полицейский.

– Можно прекрасно переходить дорогу, не глядя по сторонам, – сказала я. – Это водителю машины надо лучше смотреть, куда он едет.

– Нет, прежде чем переходить улицу, вы должны сначала посмотреть по сторонам, – сказал полицейский.

– Слепые ведь имеют право переходить улицу, правда? – возразила я.

– Да, – согласился полицейский.

– Но слепые не могут водить машину, правда?

– Не могут, это верно.

– Значит, смотреть надо, когда ведешь машину, это же ясно!

Полицейский почесал затылок и решил вывести нас на улицу, чтобы все объяснить на практике. Мы пошли на обочину дороги перед школой. Он показал на полосы пешеходного перехода и сказал, что переходить дорогу мы будем вместе. Но мы хотели сначала поговорить, а потом уже переходить дорогу.

– А теперь вы о чем хотите поговорить? – Полицейскому было все труднее скрывать раздражение.

– Мы хотим поговорить про эти полосы на земле, – объяснил Арти. – Почему рисуют полосы, а не красят весь асфальт? Было бы гораздо лучше видно.

– Это точно, – добавил Отто. – Значит, есть какая-то причина, почему это именно полосы?

– Понятия не имею, – признался полицейский.

– Как это вы понятия не имеете? – взвился Томас. – Вы полицейский, специалист по дорожному движению. Уж если кто и должен все знать о пешеходных переходах, так это вы!

– Может, их надо перепрыгивать, – предположила я.

– Перепрыгивать? – недоуменно переспросил полицейский.

– Прыгать через полосы. Или прыгать по полосам, не ступая на землю между ними.

– Пропустишь полосу – и тебе смерть! – завопил Арти.

– Никто умирать не будет! – повторил полицейский.

– Точно одно, – сказал Отто. – Раз нарисованы полосы, значит, надо либо обязательно ходить по ним, либо ни в коем случае на них не наступать…

– Можно на них наступать, – отрезал полицейский.

– Надо ставить каждую ногу на каждую полосу? – стал выспрашивать Джованни. – А с какой ноги начинать?

– И почему полосы поперек, а не вдоль? Так было бы гораздо логичнее!

– Не знаю, – сдался полицейский. – Достаточно перейти с одного тротуара на другой, не выходя за пределы, обозначенные этими наземными знаками.

– Покажите, раз вы всё так хорошо знаете! – сказал Отто.

– Ладно, невелика наука, – сорвался полицейский, – улицу надо переходить вот так!

С этими словами он ринулся на пешеходный переход. На его несчастье, приближавшаяся машина не посмотрела как следует и въехала прямо в него.

Полицейский со стоном полетел на землю. Видно было, что ему больно до чертиков. Все закричали разом: полицейский, Арти и водитель машины, который все повторял: «Смотреть же надо, прежде чем дорогу переходить!»

Мы объяснили водителю, что смотреть должна машина.

– Слепые ведь могут переходить дорогу? – спросила я водителя.

– Ну да…

– А могут слепые водить машину?

– Нет.

– Ну так вот! Значит, чтобы переходить улицу, смотреть не надо, а чтобы водить машину – надо!

Подъехала скорая помощь, поднялась еще большая суета.

– Идемте, дети, – сказал Директор, – я отведу вас в класс.

– А как же урок по безопасности дорожного движения? – спросил Отто.

– Урок отменяется! – рявкнул Директор. Вид у него был не очень довольный.

Урок физкультуры отменен, урок по безопасности дорожного движения отменен. У нас появилось подозрение, что работа Директора в том и состоит, чтобы отменять уроки.

Мы вернулись в класс.

Мы были расстроены из-за того, что полицейский поранился, а еще из-за того, что не успели поговорить с ним про наше расследование. Но была и хорошая новость: благодаря Директору мы очень скоро снова повидаемся с нашим полицейским.

Из-за несчастного случая с полицейским Директор устроил поход в больницу.

– Когда кого-то ранили, надо его навещать, – объяснил он.

Отто, у которого родители в разводе, сказал Директору, что его мать говорит, что отец много раз ее ранил, но непохоже, чтобы он собирался ее навестить. Директор не знал, что ответить.

В общем, мы все отправились на школьном автобусе в больницу, с Директором и с мисс Дженнингс. Арти тревожился и не хотел садиться в автобус из-за болезней, но его успокоили: ведь мы едем в больницу, и если мы все заразимся, нас там сразу вылечат. В автобусе он спросил Директора:

– Можно будет сходить посмотреть на операционные?

Директор строго посмотрел на него:

– Нет! Мы не развлекаться едем, а чтобы он не остался без должного попечения!

Поскольку я обожаю печь, я ужасно обрадовалась, что мы доставим ему печенье. Но Арти возразил, что лучше было бы испечь его заранее, потому что кто же нам разрешит печь его в больнице, а Арти все знает про больницы, он туда все время ездит. Джованни добавил, что если бы он знал, то попросил бы своего ресторанного повара испечь печенье для всех.

– Не без печенья, а без попечения, от слова «печься о ком-то», это возвратный глагол, – объяснил Директор (он вообще любит строить из себя умного). – Это значит, что мы сожалеем о том, что сделали, и хотим о нем позаботиться.

На самом-то деле мы ничего не сделали, это машина сделала. Но мы ничего не сказали. К тому же мы были очень довольны, что не оставим полицейского без попечения, потому что теперь могли повидаться с ним снова и поговорить про наше расследование, которое не двигалось с места.

Когда мы вошли в палату полицейского, там был доктор, который его осматривал. Полицейский встретил нас широкой улыбкой, а доктор сказал, что с нашей стороны очень мило навестить полицейского. Арти, который был страшно доволен, что видит настоящего доктора, сказал:

– Нам бы очень хотелось посмотреть на операционные, но мы пришли, чтобы не оставить его без попечения.

На что полицейский заметил:

– Кстати, о печенье, я бы охотно чего-нибудь пожевал… Обед сегодня принесли невкусный.

Директор предложил сейчас же сходить в кафетерий.

– Пойдемте со мной, – сказал он мисс Дженнингс. – Можно выпить по чашечке кофе и поговорить о программе.

– Не самая хорошая идея – оставлять детей одних, – забеспокоилась мисс Дженнингс.

– Они же с полицейским, – возразил Директор. – Куда они могут деться?

Мисс Дженнингс уступила, и они с Директором ушли в больничный кафетерий. Нас вполне устраивало, что мисс Дженнингс с Директором пошли пить кофе, теперь мы могли забить на должное попечение и перейти прямо к расследованию.

Я объяснила полицейскому, что мы расследуем потоп в нашей специальной школе. Рассказала про то, как главный пожарный закрыл дело, и про то, как мы ходили к бабушке Джованни, большой специалистке по детективным сериалам, и про наш список подозреваемых, в котором было всего два человека: владелец школы, у которого мотив – получить страховку, и сторож, у которого мотив – не работать, потому что школа закрылась.

– У сторожа может быть алиби, – уточнила я. – Как раз в день потопа его мать сломала ногу, и он якобы отвозил ее в больницу.

Полицейский был просто поражен нашим расследованием. Подумав с минуту, он сказал:

– Владелец школы – это мэрия. И поверьте, мэрии совсем не выгодно портить собственные здания. Теперь им придется на ушах стоять, чтобы все отремонтировать, а страховка у них к тому же наверняка очень маленькая.

– Значит, этого подозреваемого можно вычеркнуть из списка? – спросила я.

– Да, – подтвердил полицейский.

– Итак, это сторож! – решительно заявил Томас.

– Погоди, не спеши, – сказал полицейский. – Сперва надо проверить его алиби. Если мать сторожа в самом деле отвезли в больницу, это легко проверить, потому что в нашем городе всего одна больница, и мы сейчас в ней находимся.

Хорошо, что мы все рассказали полицейскому. Он встал с постели (похоже, ничего серьезного он себе не повредил), порылся в ящике ночного столика и достал оттуда свою бляху полицейского. Мы все захотели потрогать бляху, кроме Арти – из-за болезней.

– Пошли со мной, – сказал полицейский и вышел из палаты.

Мы все пошли за ним.

Он был такой смешной, этот полицейский: в больничной ночной рубашке, из-под которой было видно его задницу. Мы вместе с ним вошли в приемный покой, и он показал администраторше за стойкой свою бляху. Прямо как в детективных сериалах бабушки Джованни, только в сериалах у полицейского не видно задницы.

Поскольку мы не знали, как зовут мать сторожа, полицейский сосчитал в уме, сколько дней назад случился потоп, и спросил администраторшу, поступала ли к ним в тот день дама со сломанной ногой.

Администраторша страшно изумилась, что должна сообщать такие сведения голозадому полицейскому, но раз бляхе полицейского ни в чем нельзя отказать, посмотрела в компьютере и ответила:

– Да, действительно, некая Миранда Солтмэнер.

Мы не знали, мать она нашему сторожу или нет, но поскольку дама все еще находилась в больнице, полицейский спросил, какой у нее номер палаты, и мы следом за ним дошли по коридорам до той, где лежала старушка со сломанной ногой. Она явно нам очень обрадовалась.

– Ко мне гости! – воскликнула старушка. – Здравствуйте, дорогие, хотите конфетки?

Мы все взяли по конфете, а потом объяснили, что ведем расследование насчет потопа в нашей школе.

– Вы те самые дети из специальной школы? – спросила она.

– Вы знаете нашу школу? – удивилась я.

– Мой сын там работает школьным сторожем.

Полицейский спросил старушку, когда она сломала ногу: да, в тот самый день, когда случился потоп. И сын оставался у ее постели до позднего вечера.

– Вот это да! – воскликнул Джованни. – Сторож невиновен!

– В чем невиновен? – поинтересовалась старушка.

– В потопе.

Мы объяснили старушке, что ведем расследование. Потом полицейский сказал:

– Сторож мог вернуться на выходных и устроить этот потоп…

– Мой сын? – встрепенулась старушка. – Затопил школу? Он бы никогда ничего подобного не сделал. И знаете, что он мне сказал? Судя по последним новостям, мэрия не уверена, что вернет здание специальной школе, и мой сын может потерять работу.

Мы очень огорчились, узнав, что сторож может потерять работу. Это подтверждало, что потоп устроил точно не он. К тому же мы растерялись, потому что в нашем списке подозреваемых теперь никого не осталось. Если это не владелец школы и не сторож, то кто же преступник? Кому было выгодно затопить нашу школу?

Мы все пали духом и чуть не заплакали. Но полицейский сказал:

– Носы вверх, детишки (обычно полицейские говорят «руки вверх», но это, наверно, был особенный полицейский), наверняка есть какая-то улика, которая от нас ускользнула.

– Какая улика ускользнула? – заинтересовался Отто.

– Не знаю, – ответил полицейский, – но мы ее найдем. Вы ничего не заметили на местности?

– На какой местности? – спросила я.

– В вашей школе. В принципе при расследовании положено обыскать место, где имело место преступление, чтобы найти улики.

Это была отличная идея. Мы не могли это сделать в день, когда обнаружился потоп, потому что там были родители, учительница, пожарные и всякое такое. Тогда полицейский решил:

– Поехали туда немедленно!

Мы и представить себе не могли, что там обнаружим.

Благодаря помощи полицейского в расследовании случился перелом.

Мы вместе с полицейским подошли к школьному автобусу, ожидавшему на больничной парковке. Директор с мисс Дженнингс так и не появились, они явно были страшно заняты своими чашечками кофе. Нас это более чем устраивало: мы знали, что они никогда бы нам не позволили поехать в специальную школу и вести расследование. И мы решили, что успеем быстренько съездить и вернуться, пока они не спохватились.

Полицейский сказал водителю, что мы все возвращаемся в школу, и водитель без лишних вопросов тронулся с места.

Так странно было снова очутиться в специальной школе.

Вокруг здания стояли строительные ограждения, и на одном из них висел большой щит:

Вокруг никого не было, никто не мешал нам войти, да и вообще, с полицейским мы могли попасть куда угодно. Так что мы зашли за ограждения и вошли внутрь.

И вот мы в нашем классе. На самом деле это уже был не совсем наш класс. Пол жутко грязный и все еще сырой. Все перепачкано. Столы и стулья свалены в кучу в углу. На стенах пятна.

– Натворила вода дел, нечего сказать, – заметил полицейский.

Потом мы проводили его в наш туалет, откуда начался потоп. На полу в туалете до сих пор стояла тонким слоем вода.

Полицейский осмотрел раковины: они уже не были забиты, наверное, пожарные их прочистили. Шесть раковин, стоящих в ряд.

Мы толком не знали, куда смотреть, чтобы найти улики, но полицейский вроде бы знал, что делает. Он довольно долго постоял молча, с полицейским видом, потом сказал:

– Чтобы так все залило, все шесть раковин должны быть заткнуты одновременно, а краны открыты до упора весь уикенд.

– Да, главный пожарный пришел к тому же выводу, – подтвердила я. – Раковины кто-то заткнул пластилином.

Полицейский открыл до упора все шесть кранов и пошел в классную комнату, а потом в школьный вестибюль.

– Послушайте, ребятки… отсюда ясно слышен звук льющейся воды. Это значит, что даже если сторожа не было на месте, последний, кто уходил из вашей школы, не мог не услышать, что в туалете льется вода…

– Обычно школу запирает сторож, – сказала я, – но в тот день, когда случился потоп, он был с матерью в больнице. Значит, последней уходила из школы мисс Дженнингс.

– Значит, если бы из кранов текло, мисс Дженнингс обязательно бы услышала, – рассудил полицейский.

– Тогда почему она не выключила воду, если все слышала? – спросил Отто.

– Потому что из них в тот момент не текло, – предположила я.

– Или потому, что это она устроила потоп, – сказал Томас.

Полицейский с серьезным видом кивнул. Мы беспокойно переглянулись. Неужели мисс Дженнингс затопила школу? Зачем она это сделала?

Затем полицейский осмотрел все окна и входную дверь.

– Ни единого признака взлома, – произнес он.

– А что такое знаки в соломе? – спросил Джованни.

– Взлома, а не соломы. Это значит, нигде ничего не сломано, – объяснил полицейский; он явно был очень хорошим полицейским. – Никто не пытался разбить стекло или высадить дверь, чтобы проникнуть в школу.

– Это вы к чему, господин полицейский? – спросила я.

– У того, кто затопил школу, был ключ, – сказал полицейский с серьезным видом. – Хотите услышать мою версию?

Мы все закричали «да», кроме Йоши, который не говорит, и Томаса, который не знал, что такое версия. Джованни объяснил, что в бабушкиных сериалах сыщик, когда думает, что нашел преступника, рассказывает, как и почему этот преступник действовал. И в сериале, пока сыщик говорит, на экране показывают действия преступника.

Полицейский предложил рассказать свою версию, как в сериале:

– Какое-то время назад мисс Дженнингс пришла в голову мысль сделать школу непригодной для использования. Какой у нее был мотив? Этого мы пока не знаем. Но у нее возник план: затопить школу и убедить всех, что это просто досадная случайность, это ее особенные ученики нашли себе развлечение. Как действовать, она знала: взять любимую игрушку одного из учеников, пластилин, и заткнуть им раковины. Потом открыть краны и оставить на все выходные. Но нужен был удобный момент, чтобы это сделать. Это называется «возможность». Возможность представилась в тот памятный всем день, когда к ней подошел сторож и сказал, что ему нужно ехать к матери, которая сломала ногу. «Идите спокойно и займитесь вашей матерью, – сказала мисс Дженнингс. – Никаких проблем, я тут все закрою». Сторож ушел. Потом учебный день подошел к концу. Ученики ушли, и мисс Дженнингс осталась одна. Она поскорей заткнула раковины пластилином, потом открыла краны и тоже ушла. И со зловещей усмешкой заперла школьную дверь на два оборота ключа.

Мы стояли в вестибюле нашей затопленной специальной школы. Версия полицейского нас просто ошеломила. В мгновение ока мисс Дженнингс сделалась нашим подозреваемым номер один.

– Подозреваемый обычно всегда тут, прямо под носом, – сказал полицейский. – Иногда он даже остается на месте преступления, в толпе зевак.

В то утро, когда обнаружился потоп, мисс Дженнингс действительно была на месте преступления, но это нормально, ведь это все-таки ее школа.

– Что мы теперь будем делать? – спросил Джованни. – Позвоним в полицию?

– Я сам полиция, – напомнил полицейский. – Теперь нужны доказательства. Без доказательств никого обвинять нельзя.

– Вы сами только что обвинили мисс Дженнингс, – возразила я.

– Нет, я только предложил «версию», – уточнил полицейский. – Теперь нужны конкретные доказательства. И мотив. Почему ваша учительница могла затопить школу?

Обсудить это мы не успели, потому что в как раз в эту минуту увидели в парке перед школой саму мисс Дженнингс и Директора. Они бежали сюда. Мы вышли из специальной школы, и мисс Дженнингс в слезах бросилась к нам:

– Милые мои, я так перепугалась, я думала, что вы потерялись… И что вы тут затеяли, сюда входить очень опасно, пол может провалиться.

Вид у Директора был ужасно сердитый. Он стал кричать на полицейского:

– Вы в своем уме? Уехали с группой детей и даже меня не предупредили! Взяли школьный автобус и повезли детей в эту школу-развалюху! У вас совсем с головой не в порядке или что?

– Но вы же ушли в кафетерий, – заметил полицейский.

– Потому что это вы меня попросили! – возразил Директор.

– Ну надо же, – отбивался полицейский, – а с виду вы были страшно рады сходить выпить кофе с этой дамочкой!

– Уж кто бы говорил! – взвился Директор. – И что вы тут расхаживаете в больничной рубашонке? Вся задница наружу, вы что думаете, детям полезно на нее любоваться? И вообще, это же особенные дети!

– Что значит «особенные»? – спросил полицейский.

– Вы что, не видите, что они не такие, как все? – крикнул Директор.

– Я полицейский, а не детолог! – защищался полицейский.

– Что еще за «детолог»? – задохнулся Директор.

– Специалист по детям! – ответил полицейский.

– Ну и ну! Нет такого слова «детолог»! «Диетолог» есть, а «детолога» нет! Вам бы самому в школу походить не помешало, мой бедный друг.

– Да шли бы вы, мистер Всезнайка! И кстати, никакой я вам не друг!

Директор с полицейским остались кричать друг на друга, а мисс Дженнингс попросила нас взяться за руки, и мы пошли обратно в наш класс.

Я взяла за руку мисс Дженнингс и пристально посмотрела на нее.

Я спрашивала себя, что она от нас скрывает.

Все следующие дни мы присматривались к поведению мисс Дженнингс. И могли сказать одно: она по-прежнему всегда была в хорошем настроении, милая, жизнерадостная, нежная, всегда готовая нас выслушать.

Когда настало воскресенье, Джованни пригласил нас в гости, чтобы мы еще раз расспросили его бабушку. Бабушка считала, что виновна наверняка мисс Дженнингс.

– Вся эта ее милота ужасно подозрительна, – сказала она. – К тому же в моих сериалах дельце всегда проворачивает хорошенькая дамочка.

– Почему? – спросила я.

– Потому что заводит шашни и хочет избавиться от мужа.

– Это правда, она у нас в классе завела шашки, – вспомнил Джованни.

– Не шашки, а шашни, – поправил Отто. – Шашни заводят с любовником, это который в тебя влюблен, но не твой муж или жена.

Томас сказал:

– Полицейский думает, что мисс Дженнингс могла что-то такое спрятать в школе, чтобы никто не нашел.

– Наверняка труп своего мужа, и он гниет в школьном подвале, – решительно заявила бабушка и выпустила на нас клуб дыма.

У нас по спине побежали мурашки. Но эта версия никуда не годилась, потому что, во-первых, в специальной школе не было подвала, а во-вторых, мисс Дженнингс не замужем. Надо было искать дальше.

Пока мы были страшно заняты расследованием, Директор, со своей стороны, был страшно занят своей программой по демократии. Однажды утром он вошел к нам в класс и объявил:

– Маленькие проказники, мы с вашей учительницей обсудили программу. (Та самая чашечка кофе наконец принесла плоды.) Мы решили, что перед Новым годом поставим большой спектакль про демократию.

– Лучше бы мы поставили спектакль про пиратов, – сказал Томас.

– Но мы решили иначе, – ответил Директор.

– Не очень-то демократично решать за нас, – заметил Отто.

– При демократии всегда есть главные, которые решают за остальных. Главного выбирают все, то есть демократическим путем, чтобы он принимал коллективные решения.

– Так значит, вы в школе главный? – спросил Джованни.

– Именно так.

– И вас выбирали?

– Нет, – ответил Директор, – но меня назначили люди, которых выбирали. За этих избранников голосовали ваши родители – например, за мэра города, в обязанности которого входит организовывать школы, пожарных, полицию и так далее и тому подобное.

– Мой папа больше не ходит голосовать, – заявил Томас. – Он говорит, что все политики продажные.

– А почему он так говорит? – поинтересовался Директор.

– Потому что ему не дали субсидию от мэрии на его студию карате.

– Если люди не голосуют, демократия не работает, – объяснил Директор. – Голосовать очень важно, иначе мы ослабляем демократию.

– Почему? – спросил Джованни.

– Демократия работает как надо, только если голосуют все избиратели. Потому что тогда решение, принятое большинством, то есть наибольшим числом голосующих, действительно отражает волю большинства. Большинство принимает решение, и меньшинство должно подчиниться. Но если люди не ходят голосовать, их голоса не слышно, а это значит, что решение, которое будет принято, на самом деле отражает волю не большинства населения, а меньшинства. Когда люди не ходят голосовать, они оставляют право решать меньшинству, а это противоречит основам демократии.

Мы смотрели на Директора с удивлением, потому что ничего не поняли из его объяснений. Директор понял, что мы не поняли, и сказал:

– Я вам приведу очень простой пример, маленькие проказники. Сейчас мы будем голосовать.

Мы решили, что это круто, ведь мы еще ни разу в жизни не голосовали.

– А за что мы будем голосовать? – спросил Отто.

– За ваш ланч. Вы должны проголосовать за свою еду, но имейте в виду, всем придется есть одно и то же. Вы должны выбрать между брокколи и пиццей. А теперь голосуем, и внимательней, каждый может проголосовать только один раз. Кто за пиццу, поднимите руку.

Отто, Томас, Йоши и я подняли руку.

– Четыре голоса за пиццу, – посчитал Директор. – А теперь голосуем, кто за брокколи?

Арти и Джованни подняли руку.

Арти объяснил, что брокколи богата клетчаткой, которая полезна для перистальтики и предохраняет от непроходимости кишечника. А Джованни сказал, что мать заставляет его раз в неделю обязательно есть брокколи, так что он заодно избавится от этой повинности.

– Итак, у нас четыре голоса за пиццу и два за брокколи, – подсчитал Директор. – На этих выборах победила пицца. Это значит, что сегодня на ланч ваш класс будет есть пиццу!

Мы завопили от радости.

– Но в школьном буфете нет пиццы, – напомнил Отто, который и правда знает все, включая меню в буфете.

– Я вам ее принесу из ближайшей пиццерии, – сказал Директор.

Мы все опять завопили от радости, потому что Директор вел себя просто суперски. Но тут Директор сказал:

– А теперь представим, что мы голосуем снова. Пицца или брокколи. Но Отто, Томас и Йоши воздерживаются от голосования, потому что забыли или им это неинтересно. Кто хочет пиццу?

Руку подняла одна я. Потом Директор спросил, кто хочет брокколи, и тогда руку подняли Джованни и Арти.

– Итак, два голоса за брокколи против одного за пиццу, – сказал Директор. – Победа за брокколи!

– Но это несправедливо, – возмутилась я. – Если бы все остальные голосовали, победила бы пицца.

– Ты совершенно права, – сказал Директор. – Как видите, если не голосовать, демократия слабеет: меньшинство навязывает свою волю большинству.

– А пицца нам все-таки будет? – заволновался Томас.

– Да, – сказал Директор.

Мы успокоились.

– А люди обязаны голосовать? – спросила я.

– Нет, – ответил Директор.

– Должны быть обязаны, раз это так важно, – заметила я.

– Ты не ошиблась, – сказал Директор, – но это будет недемократично.

– Мама заставляет меня есть брокколи, это недемократично? – спросил Джованни.

– Нет, – отрезал Директор.

– То есть голосовать важнее, чем есть брокколи?

– Да, – подтвердил Директор.

– Тогда почему можно заставлять есть брокколи, но нельзя заставлять голосовать?

Лицо у Директора стало растерянное, и он ничего не ответил.

– А вы сами голосуете? – спросила я.

– Ну конечно.

– Вы голосовали за мэра?

– Я предпочитаю держать свои взгляды при себе.

Я кивнула:

– Мама говорит, что не надо рассказывать, как голосуешь, особенно за семейным ужином, иначе все перессорятся.

– Это точно, – согласился Директор.

– Но тогда это не очень демократично: ты не имеешь права говорить, за кого хочешь голосовать.

– Верно, – сказал Директор. – Потому что люди не любят, когда другие думают иначе, чем они сами.

– Почему?

– Потому что это их раздражает. Они не понимают, как нам повезло, что мы все можем быть разными, и все-таки вместе. В этом красота демократии. И даже определение свободы: когда можешь быть самим собой среди всех остальных.

Мисс Дженнингс подошла к Директору и сказала:

– То, что вы сказали, просто потрясающе…

– Вы так думаете? – просиял Директор.

– А как же! – восторженно отозвалась мисс Дженнингс. – Вот и путеводная нить нашего спектакля: опыт демократии!

Мы решили, что такая идея спектакля – это очень круто. И начали работать вместе с другими классами. Спектакль назывался «Разные – вместе». До сих пор мы еще никогда не работали с другими учениками; шум и гам стоял страшный, но было ужасно весело. Мисс Дженнингс с Директором решили, что в спектакле мы покажем выборы пиццы или брокколи на обед. Как при настоящем голосовании, и брокколи, и пицца должны привести аргументы в свою пользу.

Пиццу будет играть Балтазар. А меня назначили на роль брокколи, и я страшно гордилась, что получила такую важную роль. Остальные ученики сыграют аргументы, или контраргументы, или избирателей, не желающих голосовать.

Спектакль предстоял многообещающий: кого же выберут – Балтазара-пиццу или меня-брокколи? Пицца появлялась в окружении аргументов, которые описывали ее как вкусную пищу, объединяющую людей и придающую силы. Мои аргументы хвалили меня за то, что я богата витамином С, полезна для десен, зубов и кожи, битком набита клетчаткой и снижаю уровень холестерина.

Потом появлялись контраргументы: пицца богата насыщенными жирами, а брокколи безвкусная.

Затем каждый из кандидатов должен был выступить со своей программой. «Я приношу счастье!» – кричала пицца. «Я полезна для здоровья!» – голосила брокколи.

Мисс Дженнингс внесла предложение: пусть в конце спектакля родители проголосуют по-настоящему, и от результата голосования будет зависеть, что подадут перекусить после представления – брокколи или пиццу. Директор сказал, что это гениальная идея.

– Это будет самый первый интерактивный спектакль за все время моей работы! – ликовал он.

К несчастью, наш спектакль про демократию уперся в родителей учеников. У них пока не было никакого желания быть разными, но вместе.

Целая делегация родителей пришла к Директору жаловаться, и ему, чтобы отстоять спектакль, пришлось устроить вечером большое родительское собрание.

Обычно родительские собрания бывают только для родителей, но на этот раз детей пригласили тоже, чтобы поговорить всем вместе: ведь быть вместе как раз и было замыслом этой новогодней пьесы.

Директор собрал нас всех в актовом зале, потом поднялся на сцену и произнес речь. В школе есть правило: когда кто-то один говорит, нужно подождать, пока он закончит, а потом уже выступать самому. Но школьные правила явно не действовали для родителей, потому что не успел бедный Директор открыть рот, как его тут же перебили:

– Что это значит: «Разные – вместе»? – заволновалась чья-то мама.

– Фигня это, а не название спектакля! – добавил чей-то папа рядом с ней.

– И почему это надо быть разными?

Директор попытался рассуждать:

– Мы же все разные, это факт…

Но из зала немедленно полетело новое обвинение:

– Это опять из-за особенных детей?

– Точно! Почему вы не ставите обычный рождественский спектакль?

– Мой сын – пицца! – негодовал какой-то мужчина, видимо, отец Балтазара. – В прошлом году он, между прочим, был Иосифом! Так что позвольте вам сказать: мой сын не будет пиццей в этом году! Еще бы сортирной подтиркой его назначили, раз такое дело!

Родители захихикали. Я огорчилась, что он сказал «сортирная подтирка», потому что это мое грубое слово.

После этого началось что-то вроде общей перебранки.

– Это что еще за история с демократией? – спросила чья-то разъяренная мамаша.

– Это наша программа на этот год, общая для всех классов, – пытался объяснить Директор, но его тут же перебили снова.

– Вы чем забиваете головы нашим деткам? – кипятился кто-то.

– Вашим деткам не мешало бы быть повоспитаннее, – ответил ему другой.

– Вы на что тут намекаете, хамло базарное?

Обычно, когда кто-то начинает горячиться, он заражает всех. И если от детей всегда ждут, что они будут вести себя хорошо, то взрослые имеют право вести себя неизвестно как. Поэтому все родители стали вести себя очень плохо и собачиться, в том числе родители моих одноклассников, которые сидели все вместе.

– Эй вы, поосторожнее, – крикнул всем отец Томаса, – не то я вам покажу приемчики карате!

– При демократии не показывают людям приемчики карате, если у них другое мнение! – упрекнул его отец Арти.

– Политиканы – все продажные твари! – завопил отец Томаса.

– Ну да, ну да, – подала голос мать Джованни, – знаем мы вашу песню: не дали вам субсидий на вашу каратистскую лавочку…

– Скажите на милость, на каратистскую лавочку! – раскипятился отец Томаса. – Не все срут жемчугами, дражайшая!

Мы засмеялись, потому что он сказал грубое слово. Меня это чуть-чуть утешило после обиды за «сортирную подтирку».

Тут в спор вступили родители Отто:

– Говорил же я тебе, пора заканчивать с государственным образованием и отправить Отто в частную школу! – обрушился его отец на мать.

– А ты знаешь, сколько стоит частная школа? – возразила мать. – Алименты сперва заплати, чем умничать тут при всем честном народе.

Арти заныл, что у него от всех этих криков лопается голова. Мать поскорей закрыла ему руками уши, но Арти развопился еще громче, потому что она не помыла руки, прежде чем его трогать.

Папа сказал только, что нужно сохранять достоинство, и мама кивнула. «Что за спектакль устроили, жалкое зрелище», – вздохнула она. Я не решилась ей сказать, что это еще не спектакль, а просто родительское собрание.

Единственные, кто не произнес ни слова, были родители Йоши, они явно тоже не говорили.

Наконец посреди этой какофонии раздался вопль Директора в микрофон: СТООООП!

В зале разом настала тишина. И тогда Директор закричал:

– Раз так, я отменяю наш спектакль про демократию! Вот! Мы сделаем обычный новогодний спектакль со смешными номерами ваших ребят и песенками про Рождество и про Хануку, да хоть про праздник Вишну, коли на то пошло, чтобы уж все были довольны!

Директор швырнул микрофон на землю и в гробовой тишине удалился. Лицо у него было бешеное.

После этого все без лишних разговоров покинули актовый зал.

На пути домой, в родительской машине, мне было очень грустно. Не из-за сортирной подтирки, а из-за спектакля. Такой здоровский был спектакль, и мне так нравилось быть брокколи. Жалко, что все отменили. И что меня особенно огорчило – в сущности, насколько я поняла, очень немногие родители на собрании были против. Но именно они шумели громче всех. Это называется «шумное меньшинство». Родители, которые за, почти ничего не говорили. Начиная с моих собственных. Молчать – это не слишком-то храбро.

В сущности, демократия в тот вечер была попрана. И я сказала себе, что на самом деле виноваты в этом не столько члены шумного меньшинства, которые имели право высказать свое мнение, сколько все остальные, которые не сказали ни слова.

Похоже, именно это называется «молчаливое большинство».

После того катастрофического родительского собрания Директор решил, что под Новый год устроит большой праздник на тему, которая никого не обидит – про Деда Мороза.

– И не надо мне говорить про религию, – добавил он. – Санта-Клауса придумала «Кока-Кола»!

Мы не поняли, что хотел сказать Директор, но решили, что это клевая идея, потому что мы очень любим Деда Мороза. Вот только всякий раз, когда у бедняги Директора появляется идея, все кончается катастрофой.

Директор обошел все классы и объяснил, какой у него замысел:

– Это будет Рождество многообразия.

Мы спросили, что такое многообразие.

– Многообразие, – объяснил Директор, – это право каждого быть каким он хочет, и чтобы никто к нему по этому поводу не приставал.

– А как это связано с демократией? – поинтересовался Отто.

– Многообразие позволено свободой, а свобода позволена демократией. Только при демократии может существовать многообразие. А значит, каждый может прийти в костюме Деда Мороза, каким он его себе представляет.

Когда наступил праздник, все ученики пришли в школу в разных костюмах Деда Мороза. Были костюмы зеленые, синие, красные. Были супергерои, деды с бородой и без бороды. Это было очень прикольно.

В нашем классе каждый нашел свою идею.

Я пришла в костюме Бабы Морозки. В конце концов, почему Дед Мороз не может быть женщиной?

Отто пришел в костюме Деда Знайки.

Томас – Деда Каратиста.

Арти – Деда Доктора.

Про Йоши мы не поняли, но вид у него был довольный.

А Джованни оделся очень элегантно. И сказал:

– Я Дед Шикардос!

Сперва все шло хорошо. До перемены. В школьном дворе Балтазар, который пришел в костюме нормального Деда Мороза, стал нас задирать.

– У тебя костюм кого, немой? – пристал он к Йоши. – Что-то я не догоняю.

Йоши, естественно, ничего не ответил, и ему на подмогу пришел Джованни.

– Отстань от него, – велел он Балтазару.

– А ты-то в кого оделся? – спросил Балтазар. – Ну и костюмчик, со смеху помрешь.

– Я Дед Шикардос! – гордо ответил Джованни.

– Скорее уж Дед Говносос! – отозвался Балтазар.

Ученики вокруг покатились со смеху и стали кричать: «Дед Говносос! Дед Говносос!» Джованни так обиделся из-за насмешек, что даже заплакал. Тогда Томас – он не выносит, когда его друзья плачут, – примчался на помощь в своем костюме Деда Каратиста и завопил:

– А я – Дед Дай-в-Нос! Я раздаю плюхи непослушным детям!

Раз! Раз! Он стал щедро раздавать оплеухи всем насмешникам, и те заревели, как маленькие дети. Все, кроме Балтазара: тот поскорей удрал – помнил, наверное, что Томас ему уже один раз разбил нос до крови.

– Ловите Балтазара! – приказал Дед Дай-в-Нос.

Мы все бросились за Балтазаром, который, как заяц, улепетывал к забору школьного двора. Едва мы его настигли, как он перепрыгнул через забор и оказался в маленьком парке по соседству. Мы все тоже перепрыгнули через забор, чтобы его поймать, хотя прекрасно знали, что выходить за территорию школы запрещено.

Балтазар добежал по парку до нашей специальной школы, куда вход был запрещен. Мы думали, что тут-то мы его и поймаем, но он обежал здание и оказался у запасного выхода из специальной школы. И, к большому нашему удивлению, толкнул дверь: она открылась, и он влетел в нашу милую школу. Откуда Балтазар знал, что в школу можно проникнуть через эту дверь, когда мы сами об этом не знали?

Мы тоже толкнули дверь и наткнулись на Балтазара, который стоял прямо за ней.

– Попался! – сказал Томас Дед Дай-в-Нос.

Он хотел было дать Балтазару оплеуху, но я удержала его и спросила:

– Откуда ты знаешь, что дверь запасного выхода открывается снаружи? Это ты затопил нашу школу?

Ответить Балтазар не успел, потому что в эту минуту мы услышали вопль Директора:

– Кто здесь? Выходите немедленно, иначе будет плохо!

Мы так и застыли. Особенно Балтазар. Он весь побелел и взмолился:

– Не говорите, что я здесь! Мне здорово попадет!

Мы заколебались, и Балтазар, заметив это, добавил:

– Слушайте, Прибабашки, это не я затопил вашу прибабашкинскую школу, честное слово… Но я в тот день кое-что видел… Если вы меня не выдадите, я вам скажу все, что знаю…

– Если врешь, Дед Дай-в-Нос до тебя доберется, – предупредил его Томас.

– Заметано! – заверил Балтазар.

– Ладно, – сказала я.

Поскольку я вроде как главная, остальные кивнули, и мы вышли из запасного выхода, а Балтазар спрятался в школе.

Перед нами высился Директор, и вид у него был страшно сердитый.

– Вот, значит, где ты прячешься! – наставил он палец на Томаса. – Это ты надавал оплеух своим товарищам?

Потом подошла мисс Дженнингс, и нас отвели обратно в школу. Балтазар так и прятался, а потом, шито-крыто, вернулся на школьный двор.

Мисс Дженнингс нас всех отчитала. Сказала, что выходить со школьного двора нельзя, а находиться в затопленной школе ужасно опасно. Я никогда не видела ее такой рассерженной. «Я попрошу закрыть на замок все входы в здание», – сказала она. Интересно, она действительно испугалась за нас или боялась, что мы раскроем ее тайну?

Мне не терпелось расспросить Балтазара, что ему известно.

А что до бедняги Томаса, то из-за раздачи оплеух Директор вызвал его отца, а тот его страшно отругал и сказал: «Я тебя предупреждал! На этот раз я звоню Деду Морозу: никаких подарков тебе не будет!» И папа-каратист на глазах заплаканного Томаса достал из кармана мобильник, тут же позвонил Деду Морозу и договорился с ним, что у сына не будет подарка под елкой.

Это было ужасно несправедливо.

Но мы не оставим Томаса в беде.

Назавтра после истории с Дедом Дай-в-Нос Балтазар сдержал обещание и все нам рассказал.

Бабушка Джованни сказала, что он осведомитель. В детективных сериалах всегда есть осведомитель. Это такой человек, который в чем-то виноват и которого полиция берет под защиту в обмен на информацию. Мы были очень горды, что у нас есть осведомитель.

Балтазар рассказал нам по секрету в школьном дворе:

– Я давно знал, что запасный выход вашей прибабашкинской школы сломан и не запирается снаружи. Директор однажды меня там застукал после уроков. Он вызвал моих родителей и сказал, что это вторжение на частную территорию и что если это повторится, меня выгонят из школы. Отец на меня после этого жутко наорал.

– Как это связано с потопом? – спросила я.

– Погоди, сейчас. Однажды, в пятницу вечером, когда отец раскричался на мать, я сбежал из дому. Я всегда так делаю, когда родители ругаются. Они так увлеченно срутся, что не замечают, что меня нет. Я пошел в маленький парк. Не в вашу школу, честное слово. Просто в парк. И там я заметил в вашей школе свет, как будто от фонарика. Мне стало любопытно. Я хотел подойти поближе, посмотреть, что там делается, но не успел, только увидел какую-то тень, которая скрылась в темноте.

– И это было в момент потопа?

– Скажем так, в понедельник утром там были пожарные, – уточнил Балтазар. – Вряд ли это просто так совпало.

– А эта тень, она была какая? – допрашивала я.

– Понятия не имею, я ж вам говорю, просто тень. Но я увидел, что она садится в машину. В красную машину с наклейкой на бампере, там пес и кот пожимают друг другу лапы. Как будто логотип зоомагазина.

– Зоомагазина? – повторила я.

– Мне так показалось. Но я не совсем уверен. Зато помню, что у машины задняя правая фара была разбита…

Мы с минуту помолчали. Наконец я спросила:

– Почему ты никому ничего не сказал?

– А кому я должен был сказать? Если родители узнают, что я удираю без спросу, мне головомойку устроят и зададут как следует.

Теперь у нас была серьезная зацепка. Значит, у того, кто затопил школу, была наклейка на бампере машины и разбитая правая задняя фара. С этого мы и начали: осмотрели машину мисс Дженнингс на школьной парковке. Но машина у нее была синяя, к тому же на бампере не было никакой наклейки, а обе задние фары были целы. Впрочем, так же обстояло дело со всеми остальными машинами на парковке. Ни одной красной машины. Джованни предположил, что машину могли перекрасить, наклейка могла оторваться, а фару могли починить. Его бабушка говорила, что это называется «заметать следы». Джованни, конечно, был прав, но пока стоило рассмотреть те улики, которыми мы располагали, а уже потом усложнять себе жизнь.

Вся эта история с красной машиной, наклейкой и разбитой фарой вроде бы снимала вину с мисс Дженнингс, и меня это немножко успокаивало. А поскольку машину мы пока найти не могли, надо было найти пресловутый зоомагазин с логотипом, на котором кот и пес пожимают друг другу лапы. Джованни возразил, что это не обязательно зоомагазин и что мы, быть может, на неверном пути. Он был прав. Но, как сказал нам полицейский, если напал на след, надо идти по нему до конца.

Отто, большой специалист по сбору информации, сообщил нам, что в городе четыре зоомагазина. Теперь нам оставалось всего лишь сходить в каждый из них и выяснить, у которого на логотипе пес и кот пожимают друг другу лапы. Что мы там найдем? Пока неизвестно, но это единственный способ продвинуться вперед в расследовании.

Отто очень пригодился в этой части расследования. Ведь ему всегда запрещали иметь домашнее животное, а после развода родителей он получил от отца черепаху и кролика, а от матери – рыбок и двух хомяков. Причем, что для нас было особенно удобно, его родители закупались в разных магазинах, потому что оба поклялись, что ноги их не будет в том, куда ходит другой.

Так что Отто сходил с отцом за сеном для кролика, а с матерью – за кормом для рыбок и смог вычеркнуть из нашего списка два магазина из четырех, потому что ни у того ни у другого не было логотипа с псом и котом, которые пожимают друг другу лапы.

В третий магазин сходил Джованни вместе с бабушкой, она там обычно все покупала для своей таксы-сосиски. И там тоже логотип был не тот, который мы искали.

Четвертый зоомагазин находился в городском торговом центре. Никому из нас не разрешали выходить из дому одному, но убедить родителей сводить нас туда не составило никакого труда. Между прочим, особенно пап. Близилось Рождество, и мы все сказали папам, что пора сходить в торговый центр и купить подарок маме. А поскольку папы обычно ничего не смыслят в подарках для мам, они решили, что это отличная идея, и в субботу утром мы все в одно и то же время оказались в торговом центре. Даже Отто, которому отец сказал: «Твоя мать пусть сама себе подарки покупает! Но надо что-нибудь подыскать для моей новой подружки».

В торговом центре у маленького фонтана есть кафе. Там мы договорились встретиться с одноклассниками. И когда папы увидели друг друга, да еще и прямо в кафе, они попались в ловушку: уселись за столики выпить кофе (просто мания какая-то!) и сказали нам: «Сходите посмотрите, может, найдете что-то для мамы».

Мы все вместе пошли по рядам торгового центра. Все очень довольные, кроме Томаса: он был грустный, потому что в торговом центре его отец сказал: «Подарок для матери – это хорошо. Но тебе ничего не будет, ты знаешь, Деда Мороза я предупредил!»

Торговый центр большой, мы никак не могли найти там зоомагазин. К счастью, нам попался очень милый охранник, который нас туда проводил. Мы гуськом шли за ним, и он, завернув за магазин посуды, сказал: «Ну вот, это здесь». И ушел.

Потрясенные, мы уставились на витрину магазина: на ней красовался гигантский логотип с псом, пожимающим лапу коту.

– Вот он… – прошептала я. – Тот самый магазин, какой мы ищем…

Вдруг нам всем стало страшно. Мы ничего друг другу не сказали, но все это почувствовали.

– Что делаем теперь? – спросил Джованни.

– Надо туда зайти, – сказала я.

– А если мы наткнемся на того, кто устроил потоп? – возразил Отто. – Вдруг он нас узнает и нападет на нас.

– Я не пойду, – спасовал Томас.

– Я тоже, – сказал Отто.

– Я вообще не захожу в зоомагазины, – добавил Арти. – У меня нет никакого желания подхватить бруцеллез, или лептоспироз, или токсоплазмоз, или лимфоретикулез!

А Йоши кивнул мне, показывая, что зайдет в магазин.

– Пошли! – сказала я ему.

И мы решительным шагом направились к дверям магазина. Правда, у меня поджилки тряслись.

Внутри была целая аллея: двумя рядами стояли клетки с хомяками, песчанками, карликовыми кроликами. Она вела к кассе. Мы с Йоши притворились, что рассматриваем животных. В магазине было пусто и тихо. Это настораживало.

Мы направились к кассе. За ней никого не было. Вдруг за нашей спиной раздался женский голос:

– Вы тут зачем?

Мы с Йоши так и подпрыгнули. Обернувшись, мы увидели огромную даму, которая смотрела на нас с подозрением.

– Вы тут зачем? – снова рявкнула она.

Поскольку Йоши не говорит, отвечать пришлось мне:

– Мы посмотреть, миссис.

– На что посмотреть? – спросила она своим жутким голосом.

– На животных.

– Посмотреть, чтобы просто посмотреть или чтобы купить?

Я не знала, что сказать. Я была ужасно напугана, и больше всего мне хотелось убежать. Дама ответила за меня:

– Все вы, дети, приходите сюда глазеть. Хотите смотреть на хомяков и ящериц, а покупать ничего не покупаете. Надо мне ввести плату за вход!

Я старалась сохранить спокойствие. И в конце концов выговорила:

– Мы чтобы купить. Папа сказал, чтобы я посмотрела, а он попозже подойдет.

Жуткая дама противно ухмыльнулась. Схватила что-то вроде большой визитной карточки и сказала:

– Отдай это отцу и приходи вместе с ним. Не люблю, когда дети одни шныряют у меня в магазине.

Я взяла карточку, и мы вышли.

Снаружи одноклассники забросали меня вопросами:

– Ты как, Джозефина? Какой-то у тебя вид опрокинутый. Что ты там видела?

– Жуткую злую даму, она, похоже, ненавидит детей.

Я показала визитную карточку и только в этот момент поняла, что это наклейка с логотипом магазина.

– Думаешь, это она устроила потоп? – спросил Томас.

– Не знаю…

Прежде чем делать поспешные выводы, надо было показать карточку Балтазару, убедиться, что картинка совпадает с той, какую он видел на бампере подозрительной машины.

На этом мы пока закончили и направились к кафе, где нас ждали папы. Подарки для мам мы не посмотрели, ну и ладно. Нас слишком занимала эта противная дама из зоомагазина.

Мы не знали точно, куда идти, чтобы вернуться к папам, и в итоге заблудились в торговом центре.

Вот так мы на него и налетели.

Совершенно случайно.

Он был прямо тут, перед нами, посреди центральной аллеи.

Мы застыли в изумлении.

Мы не верили своим глазам.

Дед Мороз! Он был тут, жирдяй, лихо развалился в огромном красном кресле, а вокруг, за ограждениями, теснилась, как селедки в бочке, целая орда детей, чтобы с ним сфотографироваться.

Ну и пыжился же он! Делать ему было нечего, что ли, кроме как красоваться здесь за несколько недель до Рождества?

В других обстоятельствах мы бы радовались, повстречав Деда Мороза, но сейчас мы страшно на него сердились из-за Томаса. Лишить ребенка подарка – это просто жестоко!

Мы поглядели, как он берет детей на колени и расточает улыбочки. Отто объяснил, что Дед Мороз, в сущности, нарцисс-абьюзер. Таким словам Отто научился от матери: она так называла отца после развода. Это означало: снаружи милый, а внутри злой.

Я решила, что Дед Мороз ужасный жулик: ходит в красном, хотя на самом деле Арбузер, притом что арбуз красный внутри, а снаружи зеленый! Думает, что всех обманет, скотина такая, но нас-то водить за нос у него не выйдет. И поскольку он сидел прямо перед нами, мы решили, что сцапаем его и убедим пересмотреть несправедливое решение лишить Томаса подарка.

Мы затаились и немножко подождали. К Деду Морозу стоял еще целый хвост детей, терпеливо ждавших своей очереди, и тут он вдруг встал и заявил, что у него перерыв. Ну и лентяй! Он сделал пару шагов и исчез за дверью, на которой было написано СЛУЖЕБНОЕ ПОМЕЩЕНИЕ. Совсем стыд потерял, он что, считает, что он у себя дома или как?

Мы незаметно подкрались к двери и – рраз! тоже проскользнули внутрь, так, что нас никто не видел. За дверью оказалась большая захламленная комната. Дед Мороз сидел в уголке на жалком пластиковом стуле и пил воду. Мы тут же навалились на него:

– Дед Мороз, – крикнула я, – ты должен отдать Томасу его подарок!

Дед Мороз подскочил. По-моему, он перепугался до чертиков.

– Вы о чем, дети? – Он удивленно уставился на нас.

Я сказала:

– Мы знаем, что ты говорил с папой Томаса и что он тебя убедил не приносить ему подарок на Рождество. Но это несправедливо! Томас дал в нос Балтазару, только чтобы защитить Джованни, которого тот обзывал «Дед Говносос»! Тебе бы понравилось, если бы тебя назвали «Дед Говносос»?

– Нет, – согласился Дед Мороз.

– Тогда утром на Рождество принеси Томасу его подарок!

– Не могу, – с сожалением ответил Дед Мороз.

Мы сначала подумали, что Дед Мороз очень боится отца Томаса, ведь тот – учитель карате. Но Дед Мороз признался:

– Ничего не могу поделать, ведь я не настоящий Дед Мороз…

Нас как громом поразило. Дед Мороз на подряде! Какое безобразие! И каков бездельник! Мало того что работает по-настоящему один день в году, так еще и замену себе нашел в торговом центре!

Я сказала подставному Деду Морозу:

– Ты должен поговорить с настоящим Дедом Морозом.

– Не могу.

– Почему?

– Я его не знаю.

– Да ну? – сказала я. – Кто же тебя тогда нанял?

– Директор торгового центра.

– Значит, нам надо поговорить с директором торгового центра, – заключил Отто.

– Думаю, он тоже ничего не сможет сделать, – печально сказал подставной Дед Мороз.

– От директоров вообще никакого толку, честное слово! – разозлился Томас.

– Не поспоришь, – согласился подставной Дед Мороз.

Я решила взять дело в свои руки:

– Послушай, подставной Дед Мороз, ты правда должен нам помочь. Если ничего не сделать, Томас не получит подарка! Это будет слишком несправедливо!

– Дети, мне правда очень неприятно, но я не знаю, чем вам помочь. Я просто на выходных перед Рождеством изображаю Деда Мороза в торговом центре, чтобы немножко подзаработать.

– У тебя нет работы?

– Есть, – ответил подставной Дед Мороз. – Я драматург.

Мы все вздрогнули. «Драматург» – ужасно страшное слово.

– «Драматург» значит, что я пишу пьесы для театра, – объяснил подставной Дед Мороз.

Уф. Мы сразу успокоились. А подставной Дед Мороз добавил:

– Но мои последние пьесы провалились. Самую последнюю даже играть никто не хочет.

– Значит, ты неважный драматург, – заметил Джованни.

– Это точно, – согласился подставной Дед Мороз.

Нам стало очень жалко подставного Деда Мороза. И внезапно нам пришла в голову гениальная идея: предложить мисс Дженнингс сыграть неважную пьесу подставного Деда Мороза, сделать из нее школьный новогодний спектакль! Мы сделаем доброе дело для этого подставного Деда Мороза, и тогда настоящий Дед Мороз будет доволен и взамен наверняка пересмотрит свое решение оставить Томаса без подарка.

План выглядел идеально.

Впонедельник мы пришли в школу и сразу бросились к нашему осведомителю Балтазару, показать ему наклейку из зоомагазина, которую мне дала та противная дама. Едва увидев картинку с псом, пожимающим лапу коту, он воскликнул: «Это та самая наклейка, какую я видел на бампере той машины!»

Наше расследование двигалось вперед семимильными шагами.

Благодаря сведениям, полученным от Балтазара, мы теперь знали, что тот, кто устроил потоп, сделал это в пятницу вечером.

Еще мы знали, что тому, кто устроил потоп, не нужен был ключ от специальной школы, чтобы попасть внутрь, и совершать взлом тоже было не нужно, что и выяснил полицейский: вероятнее всего, преступник проник в школу через запасный выход.

И еще мы знали, что у того, кто устроил потоп, была красная машина с разбитой задней правой фарой и с наклейкой на бампере. А наклейка вела в зоомагазин, где сидела злая дама, которая очень не любит детей.

Может, преступник – это она?

Тогда выходит, что преступник – это преступница.

Джованни возразил, что, возможно, злая дама здесь ни при чем. Раз она раздает наклейки налево и направо, наклеить ее на машину мог кто угодно: работник магазина, покупатель или даже кто-то, кто сознательно хотел ввести нас в заблуждение. Джованни сказал, что в бабушкиных детективных телесериалах это называется «ложный след». Теперь нам предстояло отделить ложные следы от настоящих следов.

Мисс Дженнингс сказала, что сыграть пьесу подставного Деда Мороза – отличная идея. И что это позволит автору из нашего города получить известность. Она поговорила с Директором, и тот тоже решил, что это очень хорошая идея (но на него полагаться особо не стоило).

– Вы проявили отличную инициативу, маленькие проказники, – похвалил он нас. – Отныне мы будем с помощью школьных спектаклей делать рекламу местным талантам!

– Но на родительском собрании вы сказали, что будете ставить обычный рождественский спектакль, – заметила я.

– Ты права, малышка. Но нужно уметь пересматривать свои решения, особенно когда они были приняты в спешке.

Насколько я помнила, он принял это решение не в какой-то спешке, а в актовом зале. Но я ничего не сказала. Не надо высовываться.

Мисс Дженнингс с Директором явно вместе выпили кофе, потому что у них был готов целый план насчет спектакля. До Рождества оставалось мало времени, мы не успеем сыграть пьесу целиком, но мисс Дженнингс достала ее текст в городской библиотеке и выбрала для каждого класса отрывок, короткую сценку. Директор сказал, что это называется «фрагмент». Фрагмент – это лучше, чем ничего. И это все-таки доброе дело, это важно, тогда Дед Мороз вручит Томасу подарок.

А в следующую субботу в нашем расследовании случился решающий поворот.

Каждый год перед Рождеством родители Джованни устраивают дома большой праздник.

Праздник у них бывает потрясный, с официантами и поварами в колпаках, которые суетятся вокруг шведского стола, на котором царственно возлежат целые рыбины, индейки, лобстеры на ледяных скульптурах и потрясающие пирожные. Это и правда похоже на празднование Рождества, разве что родители Джованни называют это все Christmas Party. Мама говорит, что так шикарнее.

На этом празднике всегда бывает много народу. Даже мэр и куча всяких очень важных людей. И еще мы с одноклассниками, нас приглашают вместе с родителями.

Все родители по такому случаю наряжаются суперкрасиво. Думаю, они потрясены, потому что только и делают, что охают и ахают, держатся все вместе и чинно болтают о всяких пустяках. Можете мне поверить: на Christmas Party все ведут себя хорошо, а не как на родительских собраниях. Даже родители Отто не ругаются.

В машине, по дороге к дому Джованни, я прямо подпрыгивала от возбуждения. Мы с друзьями обожаем этот праздник, потому что на детей никто не обращает внимания и можно объедаться печеньем и пряниками и сколько угодно пить гоголь-моголь.

Мама надела украшения, которые никогда не носит, а папа в костюме был просто бесподобен. Когда мы подъехали к дому Джованни, там уже стояла куча машин; по-моему, они были похожи просто на машины, но, наверное, в них было что-то еще, потому что папа, который никогда не смотрит на машины, сказал: «Вы только поглядите, ну и тачки!» – и добавил: «Слава богу, я свою помыл».

Нас поджидал машинный парковщик. Папа оставил свою машину машинному парковщику. Снаружи все было пышно украшено. Деревья на подъездной аллее сверкали тысячей огоньков, а сама аллея, ведущая к парадному входу, была прочерчена десятками свечей. Мы стояли как зачарованные.

Я сказала: «Вау!»

Мама тоже сказала: «Вау!»

Папа сказал: «И все это благодаря сортирной подтирке!»

Мама сказала папе: «Тс-сс!»

В доме, внутри, праздник был в разгаре. Прямо вихрь музыки и разговоров. Всюду уже были люди, а между ними разгуливали официанты с большими подносами. Любезная дама взяла у нас пальто, и мы присоединились к остальным гостям. Как и каждый год, родители пошли к родителям, а я – к одноклассникам.

Мы сразу решили совершить налет на шведский стол. Все выглядело очень вкусно. Мы как раз накладывали себе полные тарелки, и тут обнаружили Директора, он тоже пришел. Он стоял совсем один, чистил лобстера и мазал майонезом галстук. Похоже, ему не хотелось общаться с нашими родителями, и он увязался за нами.

– Ку-ку, маленькие проказники, вы не видели мисс Дженнингс? – спросил он.

Мы ответили, что мисс Дженнингс никогда не ходит на Christmas Party, и вид у него стал ужасно огорченный. И еще он спросил:

– А вы не знаете, что ей подарить на Рождество, чтобы ей понравилось?

Мы понятия не имели, а главное, нам было совершенно до лампочки. Мы держали на прицеле шведский стол и вовсе не желали вести разговоры со взрослыми. На Christmas Party взрослые держатся со взрослыми, а дети с детьми. Раз Директор не хочет общаться с нашими родителями, а мисс Дженнингс здесь нет, пусть найдет себе других приятелей.

Вытащил нас Джованни: он сказал Директору, что нам надо отнести десерты его бабушке и что невежливо заставлять старушку ждать. Услышав это, мы бросились к стойке с десертами, навалили на тарелки побольше пирожных и сластей и смылись, петляя между официантами, чтобы оторваться от Директора.

Мы с Джованни дошли до маленькой бабушкиной гостиной. Она, как обычно, сидела в кресле, не отрываясь от телевизора и покуривая сигареты. Казалось, Christmas Party ее совершенно не интересует.

– Мои любимые гости! – улыбнулась она нам.

– Мы подумали, что ты, наверное, хочешь есть, – сказал Джованни.

Мы поставили перед ней тарелки. Она осмотрела их с подозрительным видом, потом горделиво выпрямилась:

– Нет, спасибо, мои милые. Но вы единственные, кто обо мне заботится.

– Вы не хотите пойти на праздник? – спросила я.

– Знаешь, дорогая, я уже не в том возрасте, чтобы заниматься всякой ерундой. К тому же не хочу пропускать сериал.

Здорово, наверно, быть старым, можно целыми днями смотреть телевизор.

Бабушка закурила новую сигарету, выпустила гигантский клуб дыма, от которого мы закашлялись, а потом спросила:

– Как ваше расследование? Продвигается?

– У нас новый подозреваемый, – сказала я.

– Уже не учительница, кто-то другой?

– Другой.

Я подробно рассказала, как мы вышли на противную даму из зоомагазина, которая стала нашим новым подозреваемым номер один.

Потом Джованни поделился своими сомнениями относительно виновности злой дамы:

– Она всем раздает наклейки из своего магазина. Любой мог иметь у себя на машине такую наклейку, – и добавил, что в сериалах всегда есть злодей, у которого злодейский вид, но который на самом деле не злодей.

На бабушку наши находки произвели большое впечатление. Она объяснила, что в любом расследовании сперва собираются какие-то факты, которые указывают на нескольких возможных подозреваемых, а потом появляются неопровержимые доказательства, которые позволяют отсеять ненужное и в итоге разоблачить виновного.

Действительно, вначале все были немножко виновны: мисс Дженнингс, сторож, главный пожарный, владелец здания, которым на самом деле была мэрия. По мере того как появлялись новые улики, эти виновные оказывались невиновными. У сторожа было алиби, у мэрии отсутствовал веский мотив и вообще какая-то выгода от этого потопа, главный пожарный был реально тупой, а машина у мисс Дженнингс была не красная, без всяких наклеек и без разбитой фары.

Теперь оставалась только злая дама из зоомагазина. Нам недоставало неопровержимого доказательства, чтобы ее уличить. И у бабушки появилась идея, как его добыть.

– А у злой дамы из зоомагазина есть красная машина с разбитой правой задней фарой и наклейкой на бампере? – спросила она.

– Вот про это мы ничего не знаем, – ответила я.

– Есть очень простой способ это выяснить, – заявила бабушка.

– Какой?

– Надо установить за ней слежку!

Честное слово, бабушка знала все словечки, какими говорят сыщики. Она объяснила, что слежка – это когда за кем-то ходят по пятам.

– Торговый центр скоро закрывается. Мы как раз успеем туда добраться. Мы проследим за вашей злой дамой от магазина до парковки и увидим, какая такая у нее машина.

– А может, она на автобусе ездит, – предположил Отто.

– Вот слежка нам и покажет, – отрезала бабушка. – Пошли, живо!

– А как мы туда доберемся? – спросил Томас.

– На машине, – ответила бабушка. – Встречаемся на улице, я предупрежу своего горячего парня.

Джованни сказал, что у бабушки есть водитель, который ее всюду возит и которого она называет «горячий парень». Когда на улице такой холод, удобно, наверное, иметь горячего парня. Интересно, есть ли у бабушки на лето холодный парень.

Естественно, мы не спрашивали разрешения на слежку у родителей, потому что они бы ответили «нет». Мы прокрались к парадному входу, чтобы взять пальто, и никто нас не заметил. Так всегда бывает на Christmas Party. Родители шумно разглагольствовали с важным видом. Но не успели мы выйти в вестибюль, как нас кто-то позвал:

– Ку-ку, проказники!

Чертов Директор нас засек.

Теперь он поглощал куриные шашлычки, и соус стекал ему на галстук. Наверное, у Директора нет возлюбленной, раз он ест как последняя свинья.

– Все в порядке? – спросил он.

Ему явно было скучно, но нам-то совсем не было скучно! Надо было от него избавиться. Мы сказали, что нам срочно нужно покакать, и сбежали в противоположном направлении. Плевать на пальто.

Джованни выпустил нас через заднюю дверь, и мы оказались на улице. Стоял жуткий мороз. Арти захныкал, что без пальто он в такую погоду заболеет, но я ему велела не париться, потому что бабушка наверняка одолжит ему своего горячего парня.

Джованни вывел нас на большой двор, где стояли машины, и показал на одну из них, сказав, что это и есть бабушкина. Это была одна из тех красивых машин, про которые папа сказал: «Вы только поглядите, ну и тачки!» Мы все поскорей забрались в нее и уместились на заднем сиденье. Бабушка уже сидела на переднем. И был еще один господин, водитель; видимо, он и был горячим парнем, потому что в машине было очень тепло, несмотря на ледяной ветер снаружи.

Мы покатили к торговому центру. Бабушка в машине продолжала курить, и горячий парень заметил ей, что лучше бы не курить, когда в машине дети. Бабушка ответила, что в сериалах, когда сыщики ведут слежку, они курят сигареты, пьют кофе и едят чипсы прямо в машине. Поэтому мы остановились на заправке и купили чипсы на всех и кофе для бабушки. Это было очень весело.

Мы приехали в торговый центр незадолго до закрытия. Бабушка велела горячему парню ждать нас в машине. Наверное, потому что в торговом центре и так было тепло. Потом мы гуськом пошли за бабушкой внутрь.

Похоже, бабушка здорово разбиралась в слежках. Она изучила большой план торгового центра на стене, чтобы не спрашивать охранника, и нашла зоомагазин. Большинство покупателей уже ушли, везде было пусто.

Мы уселись на скамейку, откуда было видно магазин. Бабушка велела вести себя так, как будто мы оказались здесь случайно. С этими словами она достала из сумки газету и притворилась, что читает.

Вдруг мы увидели, как из магазина выходит злая дама. Она заперла дверь на два оборота ключа и ушла.

– Незаметно идем за ней, – сказала бабушка.

Мы шли за бабушкой, а она шла за злой дамой. Немножко прошли вперед, потом спустились по трем разным эскалаторам и оказались на парковке. Злая дама не заметила, что за ней следят. Она прошла мимо нескольких рядов машин и вдруг остановилась – у красной машины с разбитой задней правой фарой и наклейкой ее магазина на бампере. Она открыла дверцу и села в машину.

– Та самая машина! Та самая машина! – дружно закричали мы.

Бабушка сделала нам знак молчать, чтобы нас не заметили.

– Что будем делать теперь? – спросил Джованни.

– Едем за ней! – решительно заявила бабушка.

Мы все побежали к бабушкиной машине, которая, к счастью, стояла довольно близко. Быстро загрузились в нее, и бабушка велела своему горячему парню:

– Давай за той машиной!

Она показала пальцем на машину злой дамы, которая двигалась к выезду с парковки, и горячий парень тут же нажал на газ и пустился ее догонять.

Бабушка вскрикнула от восторга и сказала, что мы как будто в кино. Она была так довольна, что даже воскликнула:

– Тысяча чертей мне в глотку, это лучший день в моей жизни!

Я никогда не слышала такого грубого слова и тут же спросила бабушку, могу ли я взять ее грубое слово и записать в свою книгу грубых слов. Она сказала, что без проблем, и я чертовски обрадовалась.

Машина злой дамы свернула на большой бульвар, и наша машина тоже свернула. Бабушка все твердила своему горячему парню:

– Только не упусти ее!

Но мы вряд ли могли ее упустить, потому что буквально сидели у нее на хвосте.

Бабушка закурила еще одну сигарету, поела чипсов и отпила кофе. Стаканчик у нее был огромный, и она несколько раз повторила: «С таким я могу всю ночь продержаться». Но мы все-таки надеялись, что не всю ночь, иначе наши родители начнут волноваться.

На самом деле слежка длилась недолго. Довольно скоро машина злой дамы въехала в жилой квартал. Дама припарковалась у симпатичного домика и вошла в него.

Мы немножко там постояли. Видно было, как в разных комнатах зажигается свет, потом злая дама стала возиться на кухне. Значит, вот где живет та, что устроила потоп.

Она у нас в руках. Наконец-то.

Мы спросили, что будем делать теперь. Постучимся и скажем ей, что нам все известно?

Бабушка сказала, что не надо торопиться. Злая дама всегда может заявить, что Балтазар все выдумал. Надо было еще суметь разоблачить ее так, чтобы все поверили.

– Нам пока не хватает мотива, – напомнила бабушка. – Мы должны найти этот последний кусочек пазла. Дама наверняка как-то связана со школой, раз знает, что можно туда войти через запасный выход. Если мы найдем связь, то найдем и мотив…

– А как найти связь? – спросил Джованни.

– Терпение, детки. Терпение, – ответила бабушка.

В конце концов мы поехали обратно. Пора было возвращаться, пока родители ни о чем не догадались.

Спьесой подставного Деда Мороза возникла жуткая проблема. Судя по всему, там было что-то вроде грубого слова. Это родители учеников нажаловались. Я только очень надеялась, что это грубое слово – не «тысяча-чертей-мне-в-глотку», потому что это было мое грубое слово. У меня и так украли сортирную подтирку, если еще и его уведут, будет уже чересчур.

История с грубым словом сразу наделала в школе большого шума, и родители потребовали еще одно собрание с Директором. На этот раз собрание было без детей, но наши родители рассказали, что некоторые громко вопили, что это произведение не предназначено для детей и в нем есть грубое слово.

Мисс Дженнингс объяснила, что в школьный спектакль войдет только фрагмент пьесы, и сцену с этим словом все равно в него не включили. Но родителям этого было мало, они требовали просто-напросто отменить представление.

– Из-за одного слова, которое даже не вошло в тот фрагмент, над которым мы с учениками работаем? – рассердилась мисс Дженнингс.

– Мы не потерпим пьесу, где есть непристойности! – упирались родители.

– Да ладно, нет там ничего непристойного! – взвилась мисс Дженнингс. – А ничего, что дети из разных классов столько работали над своими сценами?

Но родители не желали ничего слушать.

Вроде бы мисс Дженнингс кричала, и Директор кричал, и родители кричали, а поскольку родители точно всегда кричат громче, Директор уступил и принял решение, что он отменяет пьесу подставного Деда Мороза, а вместо нее дети сделают какой угодно спектакль по своему выбору. Мисс Дженнингс сказала Директору, что он струсил, и ушла, ни с кем не попрощавшись, что совсем на нее не похоже. И вроде бы Директор остался с глупым, а главное, грустным видом.

Назавтра после этого собрания мисс Дженнингс все еще очень сердилась на родителей. Директор, которому явно не нравилось, когда мисс Дженнингс сердится, надолго зашел к нам в класс. Мы спросили у Директора, почему родители не хотят нашей пьесы.

– Потому что в ней есть одно слово, которое им не нравится, – объяснил Директор.

– А это грубое слово? – спросил Томас.

– Не совсем. Но родители считают, что грубое…

– А при демократии грубые слова запрещены? – спросил Джованни.

– Нет, – ответил Директор.

Тут мы решили, что демократия – суперская штука.

– Значит, нам можно говорить грубые слова? – обрадовался Арти.

– Закон это не запрещает, – ответил Директор, – но это запрещено правилами приличия. Говорить грубые слова очень некультурно. Это называется «грубить».

– Значит, грубить не антидемократично, – подытожил Отто.

– Верно, – согласился Директор. – Можно быть большим грубияном и большим демократом.

– Но какие-то слова при демократии запрещены? – спросила я.

– Никто не имеет права говорить про людей гадости, – уточнил Директор. – Это прямо запрещено законом.

– Мама говорит про папу много гадостей, – заметил Отто. – Это незаконно?

– В частном пространстве – нет.

– А что значит «в частном пространстве»? – поинтересовался Джованни.

– Это значит: когда говорят друг с другом только два человека, – пояснил Директор.

Мы не совсем поняли, и Директор объяснил получше:

– Если вас в комнате только двое, вы можете говорить гадости про кого-то третьего. Это не слишком красиво, но не запрещено.

– А если ты один, можно думать гадости про людей? – спросил Томас.

– Да, думать можно что угодно. Это называется «свобода мысли». Но если кто-то начинает извергать гадости про другого публично, то есть перед всеми, тогда это запрещено.

Мы потребовали привести пример, чтобы убедиться, что всё хорошо поняли, и Директор снова взял пример голосования за пиццу или брокколи:

– Если ради того, чтобы победить на выборах, пицца будет утверждать перед всеми избирателями, что брокколи – гнусная злодейка и травит маленьких детей, тогда брокколи может подать жалобу в суд.

– Почему?

– Потому что это ложь, которая посягает на личность брокколи.

– Но это же просто брокколи, – возразил Джованни.

– При демократии все граждане равны и все в равной мере защищены законом. Никто не имеет больше прав или больше значения, чем все остальные.

– А если пицца имеет в виду не эту отдельную брокколи, но все брокколи вообще, это не такой серьезный проступок? – спросил Томас.

– О нет, это еще хуже! – сказал Директор. – Потому что тем самым пицца возбуждает ненависть ко всем брокколи, а это тоже запрещено законом.

– Значит, при демократии театральная пьеса может быть запрещена? – спросил Отто.

– Да. Например, если пицца напишет пьесу, где говорится, что все брокколи травят детей, такая пьеса будет запрещена. Когда свободу слова ограничивают, это называется «цензура». Но имейте в виду, при демократии какие-то права ограничивают, только если есть веская причина.

– Но это будет прежде всего в интересах брокколи, – заметил Джованни.

– Не только, – ответил Директор. – Защищая меньшинство, цензура защищает большинство. Поясню: пусть даже брокколи – просто овощ, такой же, как все прочие овощи, защищать брокколи в общих интересах, потому что если позволить нападки на нее, то в следующий раз под угрозой могут оказаться салаты, баклажаны и все остальные овощи. При демократии, когда защищаешь других, тем самым защищаешь и самого себя.

Мы все подумали про себя, что демократия – дело непростое. Но не решились сказать об этом Директору, опасаясь, как бы он не начал объяснять все сначала.

– Если вы – кабачки или баклажаны, будьте внимательны к брокколи, – продолжал Директор, – даже если вы считаете, что у нее нет с вами ничего общего. Потому что следующим после брокколи, быть может, станете вы сами. Это называется теорией канарейки в шахте.

– Канарейки, птички? – спросила я.

– Да, – ответил Директор.

– Я хотел завести канарейку, но никто из родителей не захотел, – сказал Отто. – Тогда я взял черепаху.

Директор объяснил:

– В свое время в угольных шахтах ставили клетку с канарейкой. Если в шахте начинали выделяться опасные газы и первые струйки еще не были опасны для шахтеров, то канарейка, которая гораздо меньше них, задыхалась и умирала. Это был сигнал для шахтеров, что опасность близко и что они будут следующими, если ничего не предпримут.

– Как это связано с демократией? – спросил Томас.

– В нашем обществе тоже есть канарейки. Люди, которые кажутся нам иногда такими далекими, что между ними и нами не может быть никакой связи. Но если эти канарейки под угрозой, то мы будем следующими.

– В сущности, не такие уж мы разные, – сказала я.

Директор кивнул. Потом Отто задал вопрос, который задавали себе все мы:

– Но какие такие гадости были в пьесе подставного Деда Мороза, что родители ее запретили?

– Гм. – Вид у Директора был смущенный. – Вот тут все сложно… На самом деле это не совсем гадость… Это слово, которое не устраивает некоторых родителей…

Услышав такое, я пришла в бешенство и начала кричать. (Вообще-то кричать нельзя, но я правда пришла в бешенство.)

– Слово, которое не устраивает некоторых родителей? Вы отменили нашу пьесу из-за одного-единственного слова, которое не устраивает некоторых родителей? Но это же ужасно несправедливо! Мы так много работали над этой пьесой! И это несправедливо для подставного Деда Мороза, который мог бы стать хоть немножко известным! И потом, мы ставили эту пьесу еще и чтобы задобрить настоящего Деда Мороза, а теперь из-за вас Томас не получит подарка на Рождество!

– Мне очень жаль, – извинился Директор. – Я оказался между молотом и наковальней.

Я подумала, что, в сущности, тяжело, наверное, быть главным. А Томас сказал:

– От главных вообще никакого толку.

– Это правда, – согласился Директор.

– Значит, если мы правильно понимаем, – снова заговорила я, – несколько родителей не дали поставить пьесу, которую хотели ставить все?

– Да, – согласился Директор.

– Значит, это незаконная цензура!

– В известном смысле, – уступил Директор.

Шумное меньшинство опять одержало верх над молчаливым большинством.

Мы все заорали: «Демократия!» А потом спросили Директора:

– И все-таки, что это за запрещенное слово?

Директор выглядел растерянным. Он посмотрел на мисс Дженнингс, и она велела ему говорить свободно:

– Ну же, давайте, скажите им.

После минутного колебания он пробормотал:

– Гениталии…

Директор сказал это довольно тихо, мы его не расслышали.

– Гениально? – переспросил Арти. – Нельзя говорить слово «гениально»?

Он был прав: почему все так взбудоражились из-за того, что гениально?

– Гениталии, – повторил Директор.

Мы остолбенели, потому что вообще не знали, что это такое – гениталии.

– Гениталии – это наши половые органы, – объяснила наконец мисс Дженнингс.

– Вы хотите сказать, пипки? – спросил Арти.

Мы захихикали, потому что он сказал «пипки».

– А это неприлично? – поинтересовался Отто.

– Нет, – ответил Директор.

– Тогда в чем проблема? – спросил Арти. – У нас у всех есть пипки. У мальчиков пипки видно, а у девочек они спрятаны.

– Вот именно, – сказала мисс Дженнингс. – И все это только из-за этого.

Вид у мисс Дженнингс был прямо растроганный. Мы все закричали:

– Нет цензуре!

И тогда нам с друзьями пришла суперская идея.

Идея, которая наверняка доставит удовольствие мисс Дженнингс, а главное, приведет к торжеству демократии. Но мисс Дженнингс мы ничего не сказали.

Мы решили сделать ей сюрприз.

Да уж, вышел сюрприз так сюрприз…

До новогоднего спектакля оставалась неделя.

На перемене все ученики только про него и говорили. Директор сказал, что это свободный спектакль, то есть каждый поднимется на сцену и исполнит перед родителями, что хочет. Все спрашивали друг друга, кто что собирается делать. Балтазару хотелось вместо представления громко рыгнуть в микрофон. Нас очень насмешила эта идея, но Балтазар сказал, что если он так сделает, отец наверняка отвесит ему пару здоровенных оплеух, а это уже совсем не так забавно.

– А вы? – спрашивали нас остальные ученики.

Мы отвечали уклончиво:

– Мы что-то сделаем все вместе. Сами увидите.

Время летит быстро, и не успели мы оглянуться, как великий вечер настал! Школьный актовый зал был набит битком. Директор открыл собрание довольно-таки жалкой речью:

– Добро пожаловать, дорогие родители. В этом году новогодний спектакль будет на вольную тему. То есть мы разрешили всем детям показать на этой сцене то представление, какое они сами захотят. Все возможные претензии высказывайте непосредственно детям. Спасибо и веселого Рождества!

Потом ученики стали поочередно выходить на сцену, по классам. Директор занимался тем, что нажимал на кнопку, которая поднимает и опускает занавес. После каждой сценки родители вяло хлопали, Директор опускал занавес, а когда выходил следующий ребенок, опять поднимал. Там были стихи, песенки, много музыкальных номеров, кто-то жонглировал, кто-то решил показать, как он считает в уме, и провалился, а акробатический номер кончился слезами.

А вот Балтазар нас очень насмешил. Он притворился, что микрофон не работает. Поднялся на сцену, взял микрофон, как будто собрался что-то прочитать, и стал молча шевелить губами. Все подумали, что микрофон сломался, и родители стали кричать: «Микрофон! Микрофон!» Директор вышел на сцену, постучал по микрофону, и микрофон заработал. Директор ушел со сцены, и Балтазар опять притворился, будто говорит. Директор решил, что микрофон не работает, и бегом прибежал обратно. Балтазар повторил свой трюк несколько раз. Директор весь вспотел. Папа Балтазара завопил из зала:

– Все дети имеют право на нормальный микрофон, а мой сын, конечно, нет!

– У него тот же микрофон, что у всех! – возразил Директор в микрофон, показав всем, что тот прекрасно работает.

Тут все поняли, что Балтазар просто пошутил. По-моему, сценка у Балтазара была самая забавная и самая интерактивная из всех, но его папа явно держался другого мнения.

– Балтазар, грязная скотина, вот я тебе дома надаю по шее! – заорал он.

Директор, по-прежнему стоявший с микрофоном в руках, так рассердился, что даже покраснел:

– Никто никому не надает по шее! Скоро Рождество, и я требую, чтобы все было тихо и мирно! Иначе я полицию вызову!

Это охладило горячие умы. Видно было, что бедный Директор на пределе. Хорошо, что скоро каникулы. Отдохнет немножко.

А потом очередь дошла до нас. Начинала я. Я поднялась на сцену, и Директор нажал на кнопку занавеса.

У меня живот сводило от страха, но о том, чтобы слинять, не могло быть и речи.

Занавес открылся.

Я была вся в белом. Я стала ходить по сцене и произнесла:

– Я – Демократия. Благодаря мне все люди свободны.

На сцену вышел Отто. Он налепил на одежду страницы пьесы подставного Деда Мороза, а в руках держал сумку.

– Я – Пьеса! – выкрикнул Отто.

– Идем со мной, подруга Пьеса, – сказала я. – Я тебя защищаю. Благодаря мне ты свободна! Что у тебя в сумке, подруга Пьеса?

– У меня в сумке одно слово, – ответил Отто-Пьеса.

– И твое слово я тоже защищаю.

Потом на сцене появились Джованни, Арти и Йоши в седых париках на голове и с палками в руках. Они закричали (все, кроме Йоши):

– Мы – родители, и нам не нравится демократия!

Они притворились, будто меня убили. У меня была в кармане бутылка кетчупа, и я полила им везде свою белую одежду, чтобы зрители как следует поняли, что я умерла. По-моему, это было гениально. Но настоящие родители сидели с какими-то странными лицами.

Потом подставные родители (Джованни, Арти и Йоши) притворились, что только сейчас заметили Отто-Пьесу.

– Нападем на эту пьесу! – закричали они.

Отто-Пьеса громко завопил:

– На помощь! На помощь! Они убили Демократию! Теперь некому меня защитить!

Тут подставные родители напали на Отто-Пьесу со своими палками и сделали вид, будто срезали сумку, которую он держал, а потом показали ее публике, словно добычу.

Отто-Пьеса простонал:

– Они срезали мою драгоценную сумку для слов!

Я сделала вид, что не совсем умерла, и, приподняв голову, спросила страдальческим голосом:

– Какие слова были у тебя в сумке, подруга Пьеса?

– Гениталии! – закричал Отто-Пьеса. – Я пьеса, но не целая, потому что мне отрезали гениталии!

Потом Отто-Пьеса встал на колени перед подставными родителями и взмолился:

– Отдайте их мне, пожалуйста! Отдайте мне мои гениталии!

– Нет, – сухо ответили подставные родители. – Потому что гениталии – это запрещенное слово!

И подставные родители стали водить хоровод вокруг Отто-Пьесы и затянули надоедливую песню: «Запрещенное слово! Запрещенное слово! У нас нет демократии!»

А потом мы все выстроились в ряд перед публикой и закричали:

– Что нельзя сказать, то можно показать!

И разделись догола.

А Отто-Пьеса потряс своей пипкой и обратился к зрителям:

– Смотрите на мои гениталии! Во имя демократии, смотрите хорошенько!

И добавил на публику:

– Друзья, идемте все голосовать, чтобы спасти демократию!

Тут появился Томас в костюме каратиста и с огромными накладными усами под носом, как у его отца. И сказал:

– Ну нет! Я не хочу голосовать! Лучше я буду ворчать в своей студии карате!

Вот. Наш спектакль был окончен.

В зале стояла гробовая тишина.

Ни единого хлопка.

По-моему, родители были огорошены. Мы все-таки поклонились, потому что все актеры так делают после представления. Потом Директор опустил занавес. Кажется, он был в полном ужасе.

Наши родители выходили из зала со странными лицами. Отто здорово отругала мать за то, что он заляпал клеем одежду, а мне мама тоже устроила выговор, потому что мое красивое белое платье было все в кетчупе, а пятна от кетчупа не отстирываются. Я решила, что это не так уж важно: каждый раз, надевая это платье, я буду вспоминать, какая у нас была классная пьеса.

– Не так уж важно? – перебила меня мама на кухне. – Думаешь, я тебе позволю надеть платье, когда оно все в пятнах?

Я между делом отъела еще немножко морковного пирога.

– Новогодний спектакль был на прошлой неделе, – сказал папа. – Хотелось бы знать, что могло произойти всего за неделю, чтобы сегодняшний поход в зоопарк обернулся такой катастрофой?

– Это из-за того, что я увидела, когда после спектакля выходила из зала, – объяснила я.

– А можно узнать, что такое ты увидела? – нетерпеливо спросил папа.

Неделю назад, когда мы с родителями выходили из зала, я вдруг заметила ее в толпе зрителей – ее, злую даму из зоомагазина! Она была здесь, среди публики! Я думала, у меня сердце остановится. Поскольку направлялись мы к парковке одновременно с ней, я легко продолжила за ней слежку и увидела, как она садится в свою красную машину с разбитой правой задней фарой и наклейкой на бампере.

Я прямо оторопела: значит, злая дама – мать кого-то из учеников.

После новогоднего спектакля все в школе только и говорили, что о нашем представлении.

Родители были в шоке. Но все остальные ученики, те самые, что смеялись над нами, когда мы только пришли в их школу, теперь глядели на нас с восхищением.

Больше всех изумлялась мисс Дженнингс. Прямо опомниться не могла от того, что мы сделали. Она сказала, что мы хорошенько проучили родителей и что она очень нами гордится. Нам было суперприятно, потому что мы правда очень любим мисс Дженнингс.

До рождественских каникул оставалась всего неделя учебы, и мисс Дженнингс напомнила, что в последний день, как и договаривались, она поведет нас в зоопарк. Мы вяло согласились, и мисс Дженнингс спросила:

– С вами все в порядке, птенчики? Вид у вас страшно озабоченный.

Мы ответили, что все хорошо, но на самом деле мы точно были озабочены: наше расследование подходило к концу. Мы обнаружили связь между той злой дамой и нашей специальной школой: дама была матерью кого-то из учеников школы для нормальных детей. Может, она хотела от нас избавиться? Или завидовала нашей милой маленькой школе? Или просто была злая? Скоро мы все узнаем. Потому что теперь мы должны сойтись с ней лицом к лицу. Мы условились, что это случится в следующую среду. Вместе с бабушкой Джованни.

Бабушка Джованни говорила, что это финальный поединок. В сериалах сыщик сваливается как снег на голову к преступнику домой и подробно рассказывает, как он на него вышел и что ему не отвертеться. Мы так и сделаем. Это будет невероятно круто. Но мы все-таки волновались.

В ту самую среду Джованни как ни в чем не бывало пригласил нас всех в гости. Поскольку у Джованни никто за нами не присматривает, мы не стали тянуть кота за хвост: незаметно выскользнули во двор, где нас уже ждали в машине бабушка со своим горячим парнем.

Мы поехали в торговый центр, думая, что в будний день злая дама точно будет в своем зоомагазине.

Но ее там не оказалось.

В зоомагазине был только молодой человек, который чистил аквариумы. Он сказал, что у хозяйки сегодня выходной. Поэтому мы снова сели в машину и отправились к злой даме домой.

Подъезжая, мы увидели, что ее машина стоит перед домом. Она была здесь. Час истины пробил.

Но прежде чем пробьет час истины, надо пробиться в дом. Мы нажали на дверной звонок. Мы стояли, тесно прижавшись друг к другу, а бабушка держалась позади.

Дверь медленно открылась, и мы увидели злую даму. Она высилась перед нами, и нам стало немного страшно. Глядя на нас своими маленькими глазками, она сухо спросила:

– Что надо?

Теперь, когда она стояла совсем близко, я подумала, что она, пожалуй, старовата для матери кого-то из учеников.

Ответила бабушка Джованни:

– Дети хотят вам что-то сказать…

– Ах, это вы опять запулили свой проклятый футбольный мяч ко мне в сад и помяли мои грядки? – напустилась на нас злая дама.

Бабушка изрекла тоном сыщика из телесериала:

– Нам лучше поговорить внутри.

Злой даме стало любопытно, она посторонилась, и мы все вошли. Думаю, в телесериалах всегда всем хватает места, но тут мы набились в прихожую, как селедки в бочку.

– В чем дело? – нетерпеливо спросила злая дама. – Мне что, весь день тут торчать?

Тогда я решилась:

– Злая дама, мы знаем, что вы сделали.

– И что я такое сделала?

– Вы затопили нашу школу.

Злая дама, казалось, была ошарашена. Она уставилась на нас, как на полоумных.

– Мы все знаем, злая дама, – добавил Джованни.

– Нет смысла запираться, злая дама, вам крышка, – подытожила бабушка.

– Может, хватит называть меня «злая дама»? – разозлилась злая дама. – И может, вы объясните, о чем речь?

– Вы проникли в нашу специальную школу, вы заткнули раковины пластилином Йоши и открыли краны на все выходные, чтобы нашу школу затопило. Не отрицайте: у нас есть свидетель, он вас видел в тот вечер, когда случился потоп, вы выходили из школы через запасный выход и уехали на своей машине. На красной машине с разбитой правой задней фарой и наклейкой вашего зоомагазина на бампере.

Злая дама стояла разинув рот.

– Пиф-паф! – воскликнула бабушка. – Шах и мат!

В эту минуту мой взгляд упал на тумбу в прихожей. На ней стояла лампа и несколько фотографий в рамках. На одной из них был человек, которого мы все знали. Я остолбенела.

Я схватила рамку с фотографией и спросила злую даму:

– Почему у вас стоит фото Директора?

– Потому что он мой сын, – ответила злая дама, которая на самом деле была не злая.

Она оглядела нас со смущенным видом, а потом ласково предложила:

– Может, нам посидеть в гостиной? Я сделаю горячий шоколад, а еще у меня есть очень вкусное печенье.

В гостиной дама рассказала нам, что произошло. В точности как в телесериалах.

– Я знаю, кто вы такие, – призналась она. – Вы дети из специальной школы…

Мы дружно кивнули.

– Мне тогда вечером очень понравился ваш спектакль, – продолжала она. – Это было жестко. И вы преподнесли этим дебилам родителям хороший урок. Знаете, сын мне часто про вас рассказывает. Вы ему очень нравитесь. И есть еще один человек, который ему очень нравится. Которого он любит, в общем-то. Ваша учительница…

– Мисс Дженнингс? – переспросила я. – Директор влюблен в мисс Дженнингс?

– Давно уже. Но мой сын такой робкий…

– По нему не скажешь, – возразил Отто.

– Часто самые робкие люди лучше всех это скрывают, – сказала дама. – Сын уже много месяцев восхищался мисс Дженнингс, но не решался к ней подойти или с ней заговорить. Сколько раз он пытался, даже поджидал ее с цветами у выхода из школы. И всякий раз смотрел, как она проходит мимо, и не мог выговорить ни слова. Из-за этого он был несчастен, а ни одна мать не хочет видеть своего сына несчастным. Вот тогда-то мне и пришла эта слегка безумная мысль: сделать вашу школу непригодной для использования, чтобы сын мог принять вас в свою школу, в школу для нормальных детей. Я не нашла другого способа, чтобы он начал общаться с мисс Дженнингс.

– Так это вы затопили нашу специальную школу или Директор? – спросила я.

– Мы оба. Я отвезла его на машине. Хотела убедиться, что он не уйдет в кусты. И чтобы не опознали его собственную машину. Потом он проник в школу и устроил этот потоп. Это плохо, это очень дурно, я знаю. Но я ни о чем не жалею, потому что никогда не видела сына таким счастливым, как после вашего переезда в его школу.

И тут все частички нашего пазла встали на место. У Директора имелся мотив, то есть большая выгода от потопа: он мог сблизиться с мисс Дженнингс, в которую был влюблен. За несколько недель до этого он застукал в специальной школе Балтазара и в итоге выяснил, что запасный выход больше не запирается снаружи и через него можно попасть в здание. В то утро, когда обнаружился потоп, он был там, стоял в толпе зевак. Полицейский сказал, что преступники часто так делают. Директор с самого начала был у нас перед глазами, а мы ничего не замечали!

– Мама Директора, – сказала я, – ваш сын сделал громадную глупость! Это серьезнее, чем когда упал учитель физкультуры или попал под машину полицейский, это серьезнее, чем с Дедом Дай-в-Нос или со спектаклем про гениталии! Он затопил нашу школу! А мы нашу школу так любили!

– Простите, мне правда очень жаль, – прошептала Мама Директора. – Бывает, что от любви теряешь голову. Сами потом поймете… Я потеряла голову от любви к сыну, а сын потерял голову от любви к вашей мисс Дженнингс. И теперь он потеряет работу…

Я улучила момент и задала матери Директора вопрос, который нам всем не давал покоя:

– А в чем, собственно, состоит работа вашего сына?

– Его работа – заботиться о детях.

Мы очень огорчились, что Директор потеряет работу. Мы с одноклассниками и бабушкой Джованни немножко посоветовались, а потом сказали даме:

– Мы никому не скажем про потоп. Не волнуйтесь.

Дама была растрогана. Она поблагодарила нас и добавила:

– Вы славные ребятки.

На кухне папа с мамой глядели на меня квадратными глазами. Казалось, челюсти у них вот-вот упадут на пол.

– Это… это Директор затопил вашу школу?

– Это секрет, – напомнила я им. – Вы не имеете права никому о нем рассказывать. Мы Директора простили. Знаете, когда люди влюблены, они иногда творят неизвестно что.

Тут папа сказал:

– Я все равно не понимаю, как это все связано с тем, что сегодня случилось в зоопарке?

Связано это было так, что после похода к матери Директора мы решили помочь Директору – заставить мисс Дженнингс в него влюбиться.

Мы с одноклассниками очень любим помогать людям. Но, как говорит мама, добрыми намерениями вымощена дорога в ад.

Нужен был план, как помочь Директору. Как сделать так, чтобы мисс Дженнингс в него влюбилась?

Перед нами стояла непростая задача: бедняга Директор был лысоват и довольно некрасив. Мы даже провели опрос среди учениц: 100 % девочек сказали, что он страшный.

Идея у нас появилась в итоге накануне похода в зоопарк, когда Директор зашел к нам в класс (теперь мы поняли, что он заходил повидать мисс Дженнингс) и сказал: «Маленькие проказники, завтра мы с вами поедем в зоопарк». И тут нас осенило: надо, чтобы Директор совершил подвиг.

Сначала мы думали что-нибудь устроить в автобусе. Например, в фильмах герой спасает детей из автобуса, охваченного пламенем. Но мы были не совсем уверены, что Директор сможет нас спасти, поэтому решили, что играть с огнем все-таки очень опасно. Потом Томас сказал, что притворится, будто подавился едой и задыхается, а Директор его спасет. И показал, как он притворяется, будто задыхается. Мы решили, что это просто супер.

И вот назавтра, когда мы ехали на школьном автобусе в зоопарк, Томас сделал вид, что подавился печеньем. Но Директор, который к тому же сидел с ним рядом, вместо того чтобы его спасти, стал паниковать и вопить от ужаса: «На помощь! Он задыхается! Помогите кто-нибудь!» Автобус остановился, мисс Дженнингс бросилась к Томасу, крепко обхватила руками его живот, и Томас притворился, что больше не задыхается.

Директор вздохнул с большим облегчением и сказал мисс Дженнингс, что она героиня. А мисс Дженнингс сказала нам, чтобы мы были осторожнее, когда что-то жуем.

Наконец мы приехали в зоопарк – страшно озабоченные, потому что вышли из автобуса, не успев сделать из Директора героя.

Мы вошли в зоопарк радостные и возбужденные. Каждому выдали маленький план, на котором было обозначено, где какие звери, и нам не терпелось начать их обходить. Вот тут и началась катастрофа.

Мисс Дженнингс строго-настрого велела нам держаться всем вместе. Мы послушались и в самом деле держались вместе. Не послушалась сама мисс Дженнингс: она осталась одна с Директором у пруда с розовыми фламинго и не заметила, что мы отошли на несколько шагов. Розовые фламинго нам были до лампочки. Нам первым делом хотелось посмотреть больших зверей.

Мы поглядели на план и стали решать, с кого начнем. Естественно, всем хотелось посмотреть разное. Поскольку у нас демократия, мы решили голосовать, и большинство проголосовало за вольер «Африканская саванна», где были, в частности, львы, слоны, зебры и гориллы.

В этот момент мы услышали знакомый голос, кричавший: «Дети! Дети! Вы где?» Это мисс Дженнингс стала нас искать. И тут мы поняли, что мисс Дженнингс нас не видит, потому что мы стоим за большими кустами.

Тут нам пришла гениальная идея: мы притворимся, что заблудились в зоопарке, а Директор нас найдет. Он будет героем, и мисс Дженнингс в него влюбится.

Мы незаметно пустились наутек. С одной стороны, надо, чтобы нас нашел Директор, а не мисс Дженнингс, а с другой – чем сильнее мы заблудимся, тем большим героем будет Директор, когда нас найдет.

Чтобы хорошенько заблудиться, надо было пойти в такое место, где нас никто не станет искать. Мисс Дженнингс догадывалась, что мы хотим посмотреть зверей из саванны, она наверняка пойдет туда. Значит, надо идти смотреть самых неинтересных зверей. Мы опять заглянули в план и сошлись на том, что самое бессмысленное животное в этом зоопарке – снежная коза. Мы ничего не имели против бедной козы, но по сравнению со львами, тиграми, слонами, жирафами, бегемотами, зебрами, крокодилами, гориллами, белыми медведями, пингвинами и рептилиями снежная коза в самом деле имела бледный вид.

Поэтому мы направились к вольеру со снежными козами. Как мы и ожидали, там никого не было, только сидела на скамейке какая-то очень старая дама, она говорила сама с собой и твердила как заведенная: «Да… Да… Да…»

Мы немножко посмотрели на коз: те стояли на огромных скалах и пощипывали рассеянные там и сям пучки травы.

Вдруг к нам направился проходивший мимо служитель зоопарка и подозрительно спросил:

– Это вы дети, которые потерялись?

– Нет, – хором ответили мы.

– У нас разве потерянный вид? – добавил Отто.

Служитель внимательно оглядел нас:

– Вы здесь одни?

– Нет, мы с бабулей, – сказала я, показав пальцем на старую даму.

Служитель подошел к бабуле:

– Простите, миссис, вы бабушка этих детей?

– Да… Да… Да… – отозвалась старая дама.

Удовлетворенный служитель пошел своей дорогой.

Чуть не попались! Не хватало еще, чтобы нас нашел какой-то служитель, а не Директор!

Оставаться здесь дальше было нельзя: стоит мисс Дженнингс дать наше описание, как служитель сразу поймет, что его надули. Надо скорей спрятаться где-то еще, но где?

Мы изучили план, и нам показалось, что самое подходящее место – это террариум. Закрытое со всех сторон здание, внутри довольно темно, и там собраны всякие рептилии и насекомые.

В здании было людно, и мы смешались с толпой, прилипшей к стеклам: кто смотрел на боа, кто на ящериц, кто на паука-птицееда или на пестрых и ужасно ядовитых жаб.

Вдруг из громкоговорителей прозвучал сигнал. Чей-то голос сообщал посетителям, что в зоопарке потерялась группа детей, их шестеро. Голос дал очень точное описание нашей одежды. И как только мисс Дженнингс умудрилась запомнить, кто во что одет? Все-таки она отличная учительница!

Нам показалось, что все посетители вокруг начинают к нам приглядываться. Пора было уходить отсюда и прятаться где-то еще.

Выходя из террариума, мы увидели через стеклянную дверь зоопарковый автомобильчик. Он катил по центральной аллее, и в нем сидели служители и мисс Дженнингс. Она и вправду твердо решила нас найти. Но куда подевался этот чертов Директор?

Мы подождали, пока машина не скрылась из виду, побежали в другую сторону и оказались у водоема с морскими котиками. Народу там было полно: в это время служители их кормили, и вся огромная толпа расселась на каменных ступенях. Мы устроились среди зрителей в надежде сделаться невидимками. Но из громкоговорителей снова прозвучал сигнал тревоги, и на этот раз из них раздался голос мисс Дженнингс: «Дети, дорогие мои, это я, мисс Дженнингс. Если вы меня слышите, подойдите к кому-нибудь из взрослых и попросите его отвести вас к служителю зоопарка».

Голос у нее был очень грустный и тревожный. Мы очень огорчились: решили помочь Директору, порадовать его, и расстроили мисс Дженнингс.

Мы незаметно ушли со ступенек. Проходя мимо автомобильчика для служителей зоопарка, который стоял на обочине аллеи, мы услышали потрескивание рации и слова: «Потерявшиеся дети по-прежнему не найдены. Полиция извещена, скоро полицейские прибудут на место». Мы вздрогнули. Шутки кончились, за дело взялась полиция. Нам хотелось отказаться от своего плана и пойти искать мисс Дженнингс. Но, с другой стороны, раз мы столько всего проделали, раз ситуация в самом деле стала серьезной, то если Директор нас найдет, он станет самым геройским героем.

А поскольку Директор был явно не способен нас разыскать, мы решили сами его найти. До чего же утомительно все-таки все делать самим.

Мы шли, внимательно глядя по сторонам, чтобы не пропустить Директора, но его нигде не было. В конце концов мы случайно вышли туда, куда хотели направиться с самого начала – к вольеру «Африканская саванна».

Тут мы забыли про Директора, потому что пришли в полный восторг. Там в огромных смежных вольерах были львы, пантеры, жирафы, зебры, бегемоты, носороги, гориллы. Зрители находились уровнем выше зверей, поэтому их всех было прекрасно видно.

Мы немножко постояли, любуясь львами. И вдруг услышали: «Мои маленькие проказники! Вот вы где!» Мы обернулись: это был Директор, он нас нашел. Наконец-то!

Директор бросился к нам и ощупал с ног до головы, чтобы убедиться, что мы живы, здоровы и никто не поранился.

– Где же это вас носило? – спросил он.

– В зоопарке! – ответила я.

– «В зоопарке!» В зоопарке, но не с нами! – стал нас отчитывать Директор. – Вы нас так напугали, знаете ли! Пошли со мной, найдем мисс Дженнингс. Вот она обрадуется!

Наш план вот-вот сработает! Но едва мы послушно двинулись за Директором, как он вдруг добавил:

– Теперь, когда вы нашлись, я наконец смогу отдать ей письмо.

– Какое письмо? – спросила я.

– Я… я ей написал письмо, – признался Директор.

– Любовное письмо?

– Ну-уу… да. А ты откуда знаешь?

– Когда мужчина пишет женщине письмо, обычно это бывает любовное письмо.

– А у меня, когда папа пишет маме, это одни ругательства, – уточнил Отто.

– И что там говорится, в вашем письме мисс Дженнингс? – не унималась я.

– Э-э… – Директор колебался. – Я ей признаюсь в своих чувствах. Я несколько недель трудился над этим письмом, но мне так и не хватило духу отдать его ей. Сегодня мой последний шанс, потом будут каникулы…

– Не хотите прочитать его нам? – предложила я. – А мы вам скажем, что про него думаем.

Директор решил, что это прекрасная идея, и достал из кармана пальто большой конверт. Внутри было письмо, по крайней мере страниц на десять. Интересно, что такого он мог понаписать мисс Дженнингс.

Директор взял в руку письмо и начал читать:

– «Дорогая, самая дорогая Мэри-Джейн. Я долго колебался, прежде чем написать вам эти строки…»

– Почему вы говорите «дорогая», а потом еще «самая дорогая»? – перебил Отто.

– Чтобы подчеркнуть свою привязанность, – ответил Директор.

– И почему вы пишете Мэри-Джейн? – спросил Томас. – Я думал, вы влюблены в мисс Дженнингс. Вам надо выбрать из них двоих!

– Мисс Дженнингс зовут Мэри-Джейн, – объяснил Директор. – Я продолжу, если не возражаете…

Нет, мы совсем не возражали. Мы просто пытались ему помочь. Но едва Директор собрался читать дальше, налетел сильный порыв ветра. Его листки улетели и оказались на ветках дерева, которое росло в вольере с носорогами.

– Мое письмо! – жалобно закричал Директор.

Поскольку дерево росло уровнем ниже, Директор мог дотянуться до веток, в которых угнездились его листки. Тут он перешагнул заградительный канатик – что строго запрещено – и залез на бетонный парапет – что строжайше запрещено! Встал на цыпочки и ухватил один листок, потом другой, и еще. Он собрал их все, кроме одного: последний повис прямо на стволе. Отчаянным движением Директор встал одной ногой на ветку, чтобы опереться, и, медленно потянувшись рукой, ухватился за драгоценный листок и зажал его двумя пальцами.

– Победа! – воскликнул он.

В этот момент ветка, на которую он наступил, не выдержала, и Директор скатился в вольер к носорогам. Мы все бросились посмотреть, что с ним. Совершенно ошалелый Директор сидел на земле.

– Не волнуйтесь, дети, все хорошо! – крикнул он нам. – Я… я сейчас вылезу.

Один из носорогов подошел к нему поближе. Директор встал на ноги. Вид у него, бедняги, был совсем очумелый. Мы стали искать поблизости кого-нибудь из служителей, чтобы он помог, но если кто-то понадобился, его, естественно, никогда не бывает на месте.

Вид у носорога был сперва изумленный, а теперь стал разъяренный. Он замотал рогом и начал рыть ногой землю. Отто, который все обо всем знает, сказал, что носорог наверняка затопчет Директора. Надо было найти выход, прежде чем бедного Директора насадят на рог. Но носорог, нагнув голову, уже ринулся на Директора, боднул его сзади и повалил на землю.

– Не волнуйтесь, дети, – крикнул Директор, растянувшись во весь рост. – Все хорошо!

Но мы решили, что все не очень хорошо. И тут мы заметили в дальней части вольера для носорогов ворота, выходившие в соседний вольер, вроде бы пустой. Мы подсказали Директору, чтобы он перебрался в пустой вольер, пока не подоспела помощь. Директор кинулся к воротам, которые были заперты на большие скользящие засовы. Он сдвинул засовы, открыл металлическую дверь и, оказавшись в соседнем вольере, тщательно запер ворота за собой.

Мы крикнули Директору:

– Никуда не уходите, господин Директор. Мы позовем кого-нибудь на помощь и вернемся.

Но тут Джованни увидел большой щит, который мы не заметили и на котором было написано, что в вольере, где теперь находился Директор, обитают гепарды.

Отто сказал, что это дело серьезное, потому что гепарды – все-таки страшные хищники. Мы подумали, что Директору, пожалуй, лучше будет вернуться к носорогам, но не успели ему сказать, потому что услышали его крики. Мы заглянули в вольер: вынырнув из высокой травы, к Директору с рычанием приближались три гепарда.

Отто объяснил, что при виде диких зверей ни в коем случае нельзя бежать, у них срабатывает инстинкт хищника. Но прежде чем мы успели что-то сказать Директору, он помчался к другим воротам, выходившим в другой вольер. Один из гепардов прыгнул Директору на спину, тот опять закричал и скинул пальто, чтобы избавиться от зверя. Гепард набросился на пальто и стал его рвать, а Директор успел добежать до ворот. Отодвинул засовы, как и в первый раз, и кинулся в следующий вольер.

Вид у бедного Директора был совсем перепуганный, но он сказал:

– Не волнуйтесь, дети! Все хорошо.

Мы помчались смотреть, какой зверь там живет. Томас первым добежал до щита и сказал: «Все в порядке, тут обезьяны».

– Все в порядке, тут обезьяны, – повторили мы Директору.

Но Отто, большой знаток животных, только охнул, когда увидел щит:

– Это горилла «серебряная спина», самый крупный и самый сильный самец гориллы из всех!

И тут Директор опять закричал. Мы побежали посмотреть, что происходит, и увидели гигантскую гориллу, высившуюся перед Директором. Рядом со зверем Директор казался совсем маленьким. Он поднял голову и сказал:

– Не волнуйтесь, дети! Все хорошо.

Не успел он это произнести, как горилла схватила его и начала трясти во все стороны. Директор орал как резаный. Мы должны были спасти Директора, ведь он оказался там отчасти и по нашей вине.

Томас сразу заявил, что покажет горилле приемы карате. С этими словами он залез на бетонный парапет и заглянул вниз. Прямо под ним была огромная охапка листьев. И он прыгнул.

Когда Томас приземлился на листья, горилла ужасно испугалась и отпустила Директора. Она отошла от него и оглядела Томаса.

Отто сказал, что если нас будет много, мы удержим гориллу на расстоянии. И тоже спрыгнул, и мы все спрыгнули, потому что мы банда и всегда заодно.

Едва мы оказались внизу, как сверху донеслись крики. У парапета столпились посетители и все кричали по очереди:

– Дети упали в вольер с гориллой!

Горилла посмотрела на нас, мы посмотрели на гориллу. На земле лежали фрукты, и мы стали бросать их ей. Она ела фрукты и по-прежнему смотрела на нас. Кормить огромную обезьяну было весело, она была, в сущности, вполне симпатичная. Зато бедный Директор после того, как его повалил носорог, атаковал гепард и трясла горилла, выглядел совсем неважно. Он растянулся на земле и повторял:

– Не волнуйтесь, дети! Все хорошо.

Над нашими головами толпилась куча людей, они все смотрели и вопили. Вдруг с грохотом открылась металлическая дверь, и появились служители зоопарка. У одного из них было ружье с дротиками, но оно ему не понадобилось. Горилла сидела спокойно: думаю, на нее произвела впечатление отвага Томаса-каратиста. У зверей вроде бы есть шестое чувство, они такие вещи чувствуют.

Служители зоопарка увели нас. Мы пошли с ними, но Директор так переволновался, что ноги его не держали. Его потащили два служителя. Мы поднялись по потайной лестнице и оказались на одной из центральных аллей зоопарка. Вокруг нас сразу образовалась жуткая толпа. Это было потрясающе. Кто-то спросил:

– Что случилось?

И я ответила:

– Мы упали в вольер с гориллой, и наш Директор школы нас спас!

По толпе прокатился рокот. Потом подоспели другие служители зоопарка и мисс Дженнингс. А еще полицейские и врачи скорой помощи. Мисс Дженнингс бросилась к нам и, плача, стала нас обнимать. Врачи занялись Директором и положили его на каталку. А потом мы шли к выходу из зоопарка, и люди в толпе кричали, показывая пальцем на Директора: «Этот мужчина спас детей! Этот мужчина спас детей!»

Все начали хлопать. А мы с одноклассниками говорили всем: «Если бы не Директор, мы бы все погибли!» И люди хлопали еще громче.

У выхода из зоопарка было целое столпотворение: полицейские, пожарные, врачи скорой помощи и толпы зевак. Там был даже мэр города и журналисты. Наши родители должны были вот-вот подъехать, их предупредили.

Журналисты фотографировали Директора на каталке. Все кричали: «Он герой! Он герой! Он спас всех этих детей!»

И все стали хлопать Директору и бурно его приветствовать: «Спасибо!», «Браво!», «Слава герою!». Директор с каталки показывал пальцами букву V в знак победы, фотографы снимали его, а журналисты тянули к нему микрофоны.

На кухне папа с мамой глядели на меня глазами размером с блюдце.

– Но… это вы спасли Директора! – воскликнула мама.

– Это вы герои! – добавил папа. – Без вас его бы забодали носороги, или разорвали гепарды, или прихлопнули гориллы.

Я промолчала. А поскольку родители таращились на меня, разинув рот, я положила себе еще кусок морковного пирога. А потом сказала им, прижав палец к губам:

– Тс-ссс… это должно оставаться тайной.

Это называется «не высовываться».

Назавтра после ужасно катастрофического похода в зоопарк родители повезли меня в больницу навестить Директора.

В палате была мисс Дженнингс. В руках она держала сегодняшнюю газету, на первой полосе которой красовалось огромное фото Директора, а сверху заголовок:

На лице у мисс Дженнингс было написано, что она страшно гордится Директором. Когда я вошла в палату, она встала, чтобы уступить мне место.

– Я скоро вернусь, – сказала она.

Тут Директор поймал ее руку и сказал:

– Мэри-Джейн… когда я отсюда выйду, мы могли бы вместе поужинать.

– С удовольствием, – ответила мисс Дженнингс с широкой улыбкой.

Я только надеялась, что во время этого ужина Директор будет есть прилично. Потому что я же видела, как на Christmas Party он весь облился соусом, а если он станет есть как свинья, мисс Дженнингс в него никогда не влюбится.

Мисс Дженнингс ушла. Тогда Директор улыбнулся мне и сказал:

– Спасибо, Джозефина.

Вид у Директора был страшно довольный. И меня это прямо жуть как обрадовало.

Я положила перед ним пакет, который мы с мамой купили в кондитерской.

– Что это? – спросил Директор.

– Это должное печенье, – ответила я.

Он расхохотался.

Очень он мне нравится, наш Директор.

В сущности, люди, они как звезды: только когда к ним присмотришься, понимаешь, как ярко они светят.

После того, что случилось в зоопарке, прошло много лет.

Я окончила специальную школу и еще другие школы, уехала из нашего городка поступать в университет и все так же мечтала писать. Правда, первой моей книгой стал не пресловутый словарь грубых слов, а рассказ о приключениях особенной девочки под названием «Маленькие сортирные подтирки».

Когда «Маленькие сортирные подтирки» вышли в свет, я стала проводить автограф-сессии в разных книжных магазинах и оказалась в городе, где прошло мое детство. Я не возвращалась туда уже много лет.

Пока я подписывала книги, ко мне подошла пара, им обоим было около пятидесяти, и я их сразу узнала.

– Как я рад снова тебя видеть, Джозефина! – сказал Директор.

– Ты совсем не изменилась, – добавила мисс Дженнингс.

Я была счастлива повидаться с ними.

Мы стали вспоминать поход в зоопарк, и тут Директор предложил мне все рассказать.

– Тебе обязательно надо написать об этом книгу, – посоветовал он. – Это заставит задуматься кучу детей и кучу взрослых.

– Но это же как бы наш секрет, – напомнила я.

– Срок давности истек, – постановил он, глядя на мисс Дженнингс.

«Истек срок давности» – это значит, что про секреты можно рассказывать всем.

В тот вечер, раздав автографы в магазине, я написала первые строки того, что станет этой книгой.

Я посвящаю ее детям во всем мире.

Для тех, кого интересует этот вопрос: Томас получил свой подарок на Рождество. Ему подарили фигурку каратиста. Томас был в восторге.

Все-таки Дед Мороз – классный парень.

В начале 2024 года вышел в свет мой седьмой роман. С начала моей писательской карьеры и успеха книги «Правда о деле Гарри Квеберта» прошло двенадцать лет.

Каковы итоги этих двенадцати лет?

С тех пор закрылось множество книжных магазинов, которые когда-то приглашали к себе меня, молодого писателя. Оставшиеся выживали, выставляя на полках всевозможные предметы, не имевшие никакого отношения к литературе. В автобусах, в метро, в поездах и самолетах люди не отлипали от экрана телефона, во многом отказавшись от удовольствия читать в поездке.

Значит ли это, что читателей в самом деле почти не осталось? Или просто нас всех оглоушили соцсети с их дьявольскими алгоритмами и мы забыли, что они воздействуют на мозг как игральные автоматы, высасывающие из нас если не деньги, то энергию, время и внимание? Вездесущие экраны отучили нас оглядываться вокруг, брататься, обмениваться новостями, погружая все глубже и глубже в междусобойчики и даже в сам-с-собойчики.

Несмотря на то что этот мир становится все более поляризованным и разделенным из-за нашей неспособности высунуть голову из телефонов и сделать совместную жизнь лучше, я остаюсь оптимистом. Я полон надежд, потому что за двенадцать лет кое-что не изменилось. Подписывая каждую новую книгу, я встречаю во всех странах мира сотни восторженных читателей, совершенно не похожих друг на друга. Есть ли какие-то точки соприкосновения между этими читателями? В том-то и дело, что никаких! Молодые, старые, читающие по книге в неделю или по книге в год. Самого разного происхождения и вероисповедания, любых убеждений, любых взглядов. Дети, родители, дедушки и бабушки. В паранджах, кипах, тюрбанах, с пирсингом, татуировками, в костюмах-тройках. Маргиналы и оригиналы. Люди, которых, казалось бы, разделяет все, но которые братаются, стоя в очереди в книжном магазине.

Я видел, как завязываются связи и дружбы, как люди обмениваются номерами телефонов, рукопожатиями, поцелуями. Вот он, подлинный успех книг. Не моих книг, а книг вообще. Примирять людей, давать им повод встречаться снова и снова – вот что может литература.

В обратной связи с читателями меня больше всего трогает чтение сообща, когда книгой делятся – с родными, с друзьями, в читательских клубах. «Ужасно катастрофический поход в зоопарк», который вы только что прочли, – это моя скромная, смиренная попытка написать такую книгу, какую могут прочесть вместе все читатели, кто бы они ни были, будь им семь лет или сто двадцать. Вместе с детьми, с супругом, с родителями, соседями, коллегами по работе.

Книгу, после которой захотелось бы читать самому и предлагать читать другим, всем, без всяких различий. И которая позволила бы нам встретиться. Взаправду.

^{Пожарные в некоторых странах выполняют функции спасательных служб при чрезвычайных ситуациях. (Прим. перев.)}