В Поднебесной есть пять известных гор, или, как их называют иначе, пять священных пиков: Тайшань – на востоке, Хуашань – на западе, на юге – Хэншань, на севере – Хыншань и в центре – Суншань. Из них гора Хэншань – самая отдаленная от центральных районов Китая. К югу от нее высятся отроги Цзюишань, с северной стороны расположено озеро Дунтин, река Сяосян вьется у ее подножия. Пять вершин венчают Хэншань: Бог огня, Аметистовый пик, Небесный столб, Каменная глыба и Лотосовый пик. Но облака закрывают их лица, туман стелется по их спинам, и в непогожий день недоступны взору человека их очертания.

Еще во времена династии Цзинь удостоившаяся бессмертия фея – госпожа Вэй, по велению Неба возглавив сонм прекрасных юных фей, поселилась в этих горах и стала хозяйкою Южного пика. И невозможно счесть деяния, совершенные ею с той поры.

А в эпоху династии Тан один высокого ранга старец, монах из Индии, которому очень полюбился вид на Лотосовый пик горы Хэншань, собрав около шестисот своих учеников, возвел там большой храм со статуей Будды. И в этом храме творили они молитвы и заучивали сутры. Звали того старца преподобный отец Юккван. Он повелевал всем живущим и обуздывал нечистую силу, и поэтому его почитали чуть ли не Буддой, спустившимся на землю.

Среди тридцати учеников Юкквана, посвятивших себя служению Будде, выделялся Сон Чжин – юноша лет двадцати от роду, обладавший незаурядной внешностью. Он знал назубок все буддийские каноны, отличался проницательностью и мудростью. Преподобный отец души в нем не чаял и думал в будущем сделать его своим преемником.

Однажды, когда отец Юккван совершал со своими учениками обычное моление, Дракон озера Дунтин, обернувшись простым старцем, присоединился к молящимся и стал слушать. Окончив проповедь, преподобный отец обратился к ученикам:

– Я стар и немощен, уже почти десять лет я не поднимался в горы. Кто из вас вместо меня отправится в Подводное царство выразить почтение Дракону?

Вперед выступил Сон Чжин:

– Я, недостойный, готов пойти вместо учителя!

Преподобный отец с великой радостью благословил его. Выслушав наказ, Сон Чжин повесил на шею четки весом в семь кынов[1], взял в руки волшебный посох и удалился в направлении озера Дунтин.

Некоторое время спустя даос-привратник доложил отцу Юкквану:

– Госпожа Вэй с Южного пика прислала восемь фей, они ждут у ворот.

Юккван распорядился впустить их. Феи вошли чередой, почтительно приветствовали его и, стоя на коленях, передали слова своей госпожи:

– Преподобный отец – на западном склоне горы, я – на восточном; расстояние невелико, да из-за вечной занятости ни разу не выбралась я к вам послушать проповеди и по нехватке житейской мудрости закрывала себе путь к добрососедским отношениям. Посылаю теперь к вам своих служанок справиться о вашем здоровье и, пользуясь случаем, выражаю вам свое нижайшее почтение небесным цветком, плодами персика, а также золотом, серебром, шелками и прочими драгоценностями.

Закончив речь, феи стали по очереди преподносить отцу Юкквану дары госпожи Вэй. Юккван принимал подарки и передавал ученикам, а те складывали их на жертвенник перед статуей Будды. Сложив ладони, преподобный отец поблагодарил их со словами:

– Чем заслужил старый монах такие дорогие дары?

После этого он устроил феям угощение и проводил их с почестями.

Распростившись с отцом Юккваном, вышли феи за ворота и стали говорить меж собой:

– И всего-то примечательностей Южного пика – один изгиб реки да одна вершина, но это наш дом, наш мир. Изумительные виды Лотосового пика, можно сказать, у нас под боком, а мы давно уже, пожалуй с тех пор, как здесь поселился преподобный отец Юккван, не любовались ими. Теперь мы пришли сюда по поручению госпожи – очень удобный случай! К тому же весенние краски так прекрасны, и день в горах еще не померк. Как вы посмотрите на то, чтобы, используя это время, подняться нам еще выше в гору, читая стихи, полюбоваться природой, а возвратясь, похвастать во дворце?

И, взявшись за руки, они не спеша отправились в путь. Посмотрели, как стремительно низвергается водопад, потом пошли вдоль реки и остановились отдохнуть на Каменном мосту. Стоял третий месяц весны – пора буйного цветения, пора густых облаков и туманов. Весенним ликованием наполнились голоса птиц, краса природы завораживала человека. Затронула она и души фей – вселила в них томление и беспокойство. Они уселись на мосту и, перегнувшись через перила, засмотрелись на водную гладь. Словно в зеркале, отражались их синие брови-бабочки да алый парадный наряд – они были настоящими красавицами. И так полюбилось феям это зрелище, что они глаз не могли отвести от него и шепотом поверяли друг другу навеянные весной заветные думы. Незаметно подкрались сумерки.

Тем временем Сон Чжин добрался до озера Дунтин, погрузился в пучину и попал в Хрустальный дворец. Дракон уже знал, что к нему направляется посланник отца Юкквана, и лично вышел встречать его за ворота дворца в сопровождении свиты. Сон Чжин пал ниц перед владыкой Подводного царства и почтительнейше передал ему слова Юкквана. Дракон любезно выслушал, поблагодарил, потом велел подать угощение и стал потчевать гостя. Сон Чжин с любопытством разглядывал стол – все не людская еда: какие-то диковинные плоды, невиданные овощи.

Дракон сам наполнил чашу вином и поднес ее гостю со словами:

– Мне ли не знать пятой заповеди?[2] Но наше вино весьма отличается от того, что пьют люди: оно не может придать силы и взбудоражить душу человека. Так что ты не стесняйся!

Польщенный вниманием, Сон Чжин не посмел отказаться, выпил вино, а затем, трижды поклонившись, распрощался с Драконом и покинул Подводное царство. Ветерок примчал его к подножию Лотосового пика, и тут он почувствовал, как вино бросилось ему в голову и все поплыло перед глазами.

«Не похвалил бы меня учитель, попадись я ему на глаза в таком виде да учуй он запах вина!» – невольно подумал Сон Чжин и решил освежиться. Выйдя к реке, он снял верхнюю одежду, положил ее на чистый песок и, зачерпнув воды, стал омывать лицо. Вдруг легкий порыв ветра пахнул на него удивительным ароматом. Сон Чжин встрепенулся.

«Возможно, в верховьях реки есть какой-нибудь необыкновенный цветок, и запах его долетел по течению до этих мест? – предположил он. – Пойду-ка поищу». Одевшись, он зашагал вдоль реки и на Каменном мосту лицом к лицу столкнулся с восьмью феями, которые все еще продолжали сидеть там. Отставив посох, Сон Чжин сложил в приветствии руки и смиренно обратился к феям:

– Всемилостивые сударыни, выслушайте ничтожного монаха. Я ученик даоса, отца Юкквана. По велению учителя ходил во дворец Дракона и теперь возвращаюсь домой, но ничтожному монаху негде пройти, поскольку на таком узеньком мосту сидите вы. Прошу вас, уступите, пожалуйста, дорогу.

А феи ему в ответ:

– Мы служанки госпожи Вэй с Южного пика. Госпожа послала нас справиться о здоровье отца Юкквана. Теперь мы возвращаемся обратно и решили здесь немного отдохнуть. Кажется, мы соблюли правила приличия – представились вам, а теперь можем продолжать путь: вы – налево, мы – направо. Этот мостик в самом деле крохотный, и, поскольку мы раньше расположились на нем, просим вас, монах, пройдите другой дорогой.

Сон Чжин, сложив ладони, отвесил им земной поклон и молвил:

– Река глубока, а другой дороги нет. Куда же мне прикажете идти? Посторонитесь, пожалуйста, немного!

– Некогда проповедник Ананда[3], – отвечали феи, – на листе лотоса переплыл море. Если вы действительно ученик отца Юкквана, то, наверно, изучали все Пути. Неужели для вас составляет трудность перебраться через маленькую речушку, что вы спорите с девушками из-за дороги?

Сон Чжин рассмеялся:

– Насколько я вас понял, красавицы, вы непременно хотите получить с прохожего пошлину. Но у бедного монаха, право же, нет других сокровищ, кроме вот этих восьми жемчужин. Ими я и откуплю у вас дорогу.

С этими словами он сломал веточку персика и бросил ее феям: с дивным благоуханием цветы превратились в восемь почти прозрачных жемчужин. Каждая фея улыбкой и взглядом отблагодарила Сон Чжина за дар, тут же они поднялись и взмыли на облаке ввысь. Когда он, ступив на мост, огляделся, красавиц и след простыл. Вскоре растаяло отливающее всеми цветами радуги облако, исчез и аромат.

Охваченный безотчетным волнением, не в силах вернуть душевную чистоту и покой, предстал Сон Чжин перед своим наставником и передал ему слова Дракона. Преподобный отец побранил его за позднее возвращение.

– Дракон так радушно принял меня, – ответил Сон Чжин, – что, право же, не было возможности уйти раньше.

Юккван не стал больше расспрашивать и приказал тотчас же идти отдыхать. Сон Чжин побрел в келью. Одиноко сидел он в своей бедной обители, а в ушах звенели чистые, яшмовые голоса фей, перед глазами мелькали их лица, похожие на прекрасные цветы, они словно были здесь, совсем рядом. Неосознанные желания томили его, и он не мог подавить их. Душевные муки и сладостные грезы не давали заснуть, и вдруг в голову пришла мысль: «Родиться бы мне обыкновенным мальчиком – с малых лет стал бы читать я Кун-цзы и Мэн-цзы[4], а подрос – проявил бы себя, верно служа мудрому государю, и стал бы полководцем всего войска, а то стал бы старшим над всеми чинами, разоделся бы в золотые одежды, носил бы на поясе золотую печать, радовал бы взор красивыми вещами, услаждал бы слух чудесными звуками, побеждал бы сердца красавиц, и слава пережила бы меня, и память обо мне жила бы в поколениях… Все это так естественно для обыкновенного человека! А наш печальный монашеский удел – миска риса да кружка чистой водицы. Навесишь на шею четки в сто восемь бусин да знай читай сутры. Хоть говорят, что эта доля высока и значительна, но до чего же она скучна! И пусть даже, постигнув высшие законы и следуя по пути Учителя, воссяду я на лотосовый трон; если прокалю в горниле все частицы моей души[5], кто вспомнит, что был на земле Сон Чжин?»

Подобными мыслями будоражил он свою душу, и сон бежал от него. Уже глубокая ночь, а едва он сомкнет глаза – все восемь фей перед ним, откроет – нет и следа их. И горько раскаялся Сон Чжин. «По буддийским законам, – упрекал он себя, – учение очищает душу. За десять лет, с тех пор как я стал монахом, у меня не возникло ни малейшего сомнения, а тут такие пустые мысли… Разве не порчу я этим свое будущее?»

Он воскурил благовония, стал на колени и, перебирая четки, начал перебирать в памяти тревоги прошедшего дня. Вдруг его позвали в окно:

– Брат, вы не спите? Учитель зовет.

Сон Чжин удивился: «Зовет среди ночи – значит, что-то важное». И он направился в храм.

Отец Юккван в окружении учеников восседал на возвышении, величественный и строгий. Ярко горели светильники. Вот раздался его грозный голос:

– Сон Чжин, сознаешь ли ты свой грех?

Пораженный, Сон Чжин пал на колени у ног учителя и воскликнул:

– Уж скоро десять лет, как я, недостойный, служу учителю и не помню за собой ни малейшего неблаговидного, нечистого поступка! Да и мог ли бы я его утаить? Вы так сурово вопрошаете, но я действительно не знаю за собой вины!

Юккван еще больше разгневался:

– Благочестивый монах пьет вино во дворце Дракона – это уже грех немалый! На обратном пути он пускается в разговоры с восьмью феями на Каменном мосту, ломает ветку персика и в насмешку превращает цветы в жемчуг! А в довершение всего, возвратясь, мечтает о мирских благах, начисто забыв учение Будды; его мятежной душе уже претит наш образ жизни! Такому здесь не место!

Сон Чжин ударился лбом о землю и взмолился, рыдая:

– В самом деле, грешен я, ничтожный! Но примите же во внимание: пил вино я во дворце Дракона потому, что не мог отказать настойчивым просьбам хозяина; заговорил с феями на мосту, прося уступить дорогу, и хоть предался было мечтам я в своей келье, но тотчас же опомнился и раскаялся. Вот и все грехи, других нет. А если бы даже и были, ваш долг, учитель, на исповеди предостеречь и наставить меня! Как же можно так бессердечно изгонять из обители? Это значит – уничтожить все пути к исправлению! Двенадцати лет, оставив родителей, пришел я к вам, учитель, и стал монахом. Почитал вас как родного отца, и, сказать по справедливости, вы тоже обрели, как говорится, в моем лице сына. Я всегда свято относился к нашему назначению. Куда же я уйду с Лотосового пика?

– Тебе предоставляется возможность идти туда, куда ты хотел, зачем же ты будешь оставаться здесь? И еще спрашиваешь, куда тебе идти! Куда хотел, туда можешь и отправляться, – ответил ему Юккван и громко провозгласил: – Эй, Силач Желтая Повязка! Бери этого преступника, веди его к Ёмвану![6]

Услыхав эти слова, Сон Чжин похолодел от ужаса. Отбивая земные поклоны и обливаясь слезами, стал умолять отца Юкквана:

– Учитель, послушайте, учитель! Когда-то Ананда разделил ложе с гетерой, и то Будда не покарал его смертью, а лишь наказал. Мой же грех, совершенный по неосторожности, по сравнению с его грехом совсем незначителен. Почему же вы гоните меня с Лотосового пика и отсылаете в Подземное царство?

Святой отец ответил сурово:

– Ананда ложе с гетерой разделил, да мысли-то его остались неизменными; ты же только раз увидал красоток и уже утратил истинную веру, не мог противостоять первому же соблазну.

Проливая слезы, Сон Чжин сказал последнее прости Будде и учителю, распрощался с собратьями и уже приготовился следовать за Желтой Повязкой, когда Юккван сказал ему в утешение:

– Раз не смог сберечь ты чистоту души – не завершить тебе Дао, даже если ты останешься в горах. Но если не забудешь главного, то пусть истопчешь ты пыль хоть десяти дорог, а непременно наступит день, когда ты вернешься. И когда ты пожелаешь вернуться, я сам возьму тебя. А теперь отбрось сомнения и ступай.

Сон Чжин и Силач спустились в преисподнюю и, миновав Ворота тоски по родине, подошли к стенам ада. Привратник спросил их, кто они и откуда идут.

– По приказу отца Юкквана привел к вам грешника, – отвечал Силач.

Привратник открыл ворота и впустил их. Когда Силач по прибытии во дворец Ёмвана изложил суть дела, владыка ада, указав на Сон Чжина, сказал:

– Тело этого человека из грешного мира осталось на Лотосовом пике, а имя записано в кумирне Властителя Подземного царства. Ты думал о спасении мира, а угодил сюда. Как же это случилось?

Сон Чжин сначала растерялся и не мог слова вымолвить, потом ответил:

– Я по недомыслию провинился перед Учителем и вот прибыл к вам, наказывайте!

Вскоре снова явился Силач. На этот раз он привел с собой восемь фей. Ёмван приказал им встать на колени и вопросил:

– Феи Южного пика! Ведь вам было суждено бессмертие, вечное блаженство, что же привело вас сюда?

Преодолев смущение, феи отвечали:

– Мы по светлейшему приказу госпожи Вэй ходили к отцу Юкквану осведомиться о здоровье, а на обратном пути нам довелось вступить в разговор с Сон Чжином. Святой отец написал об этом госпоже, нас схватили и послали к вам. Умоляем, владыка, смилуйтесь над нами и сделайте так, чтобы мы родились на благодатной земле!

Ёмван призвал девять стражей и приказал им:

– Всех девятерых препроводите на землю, в Царство людей!

И только он произнес эти слова, как вдруг налетел на дворец ураган, подхватил грешные души, поднял в небо и раскидал их по всем сторонам света.

Поднятый вихрем, Сон Чжин летел вслед за своим стражем неведомо куда. Но вот шум ветра стих, и ноги его коснулись земли. Оправившись от испуга, он открыл глаза и огляделся: кругом зеленеют горы, по склонам с журчанием струятся прозрачные ручейки. Сквозь чащу деревьев Сон Чжин разглядел изгородь и соломенную крышу. Он приблизился и заглянул в поросшую лишайником калитку: трое стоят во дворе и разговаривают.

– Супруга Яна зачала после пятидесяти, – услышал он, – право же, редкий случай. И уж должна бы родить, а крика ребенка все не слышно. Все это странно и вызывает тревогу.

Когда Сон Чжин услышал эти слова, он подумал про себя:

«Должно быть, это я сейчас появлюсь на свет. Я все вижу, все сознаю, но ведь это только душа моя, а тело осталось на Лотосовом пике и, наверно, уже предано огню. По молодости я не оставил после себя учеников, кто же предаст земле мой прах?»

От таких размышлений Сон Чжин впал было в уныние, но тут явился страж и жестом подозвал его.

– Эта земля, – сказал он, – Великая Танская империя, провинция Хуайнань, уезд Шоучжоу. Дом, у которого ты стоишь, – дом отставного чиновника Яна. Это твой отец. Его супруга, госпожа Лю, – твоя мать. Ты должен стать ее сыном. Поспеши же, не упусти подходящего момента.

И Сон Чжин пошел. Чиновник в одежде из грубого полотна и шляпе из конского волоса сидел на террасе у жаровни и варил лекарство, запах которого пропитал его одежду. Из дома доносились глухие стоны жены.

– Входи же в дом! – торопил Сон Чжина страж, но, так как тот в сомнении медлил, он подтолкнул его в спину. Сон Чжин растянулся на земле, сознание его помутилось, и он громко закричал. Звук рвался из горла, а слова застревали. Раздался плач младенца: «У-a! У-а!»

Занятый приготовлением лекарства, господин Ян вдруг услыхал детский крик и поспешил к жене, испуганный и обрадованный, – она уже благополучно разрешилась от бремени. Счастливый отец обмыл младенца в ароматной ванне и воздал хвалу жене.

Ребенок кричал, когда был голоден, и умолкал, когда насыщался, но все помыслы души только что появившегося на свет младенца были по-прежнему устремлены к Лотосовому пику. Однако, подрастая, он стал мало-помалу привыкать к родителям, старая жизнь тускнела в памяти и наконец стерлась совсем.

Замечая, как хорош его сын, чиновник в отставке только потирал свой лоб.

– Это дитя – не иначе как небожитель, спустившийся к людям, – сказал он как-то жене.

Ребенка нарекли Со Ю. Любовь и забота окружали его. Так незаметно пролетело десять лет. Лицом он был прекрасен, будто яшма, взор – как утренняя звезда, нравом скромен, умом широк, – одним словом, многообещающий сын.

Однажды Ян сказал госпоже Лю:

– Я ведь, в сущности, человек не этого мира, но долго хранил это в тайне лишь потому, что был связан с тобой земными узами супружества. Бессмертный друг с горы Пэнлай[7] уже звал меня в письме, но я не мог уйти, покинув тебя в одиночестве. Теперь, благодарение небу, у нас растет замечательный сын – умница, тебе есть на кого опереться. В старости непременно увидишь ты светлые дни, насладишься богатством и знатностью, а о том, что я ухожу от вас, не печальтесь.

Едва проговорил он эти слова, как тут же, воздев руки к небу, вознесся на белом журавле, и не успела жена слово сказать – исчез бесследно. Безутешно горевали мать с сыном и время от времени слали на небо письма, но ответа не получали.

С тех пор как бессмертный Ян покинул этот мир, мать и сын жили, оберегая и поддерживая друг друга. Исключительные таланты и способности Со Ю обратили на себя внимание уездного начальства, и оно решило представить необыкновенно одаренного ребенка императорскому двору. Но Ян Со Ю, не желая оставлять старушку-мать одну, с легким сердцем отказался и не поехал.

К пятнадцати годам это был юноша, прекрасным обликом походивший на Пань Юэ, литературным талантом равный Ли Бо, а манерой письма не уступавший Ван Си-чжи; к тому же он был остроумен и находчив, как Сунь Бинь и У Ци[8]; астрономию, географию и тактику он знал превосходно; копьем и мечом владел как дьявол, и не было того, чего бы он не знал. Разумеется, человека, который заглаживает грехи прошлой жизни, ни чистотой души, ни пылкостью сердца, ни познаниями нельзя было сравнить с обыкновенным смертным.

Однажды обратился он к матери со словами:

– Перед тем как уйти на небо, отец завещал мне добиться богатства, знатности и славы. Сейчас мы бедны, и вам до сих пор приходится трудиться. И если я, превратясь в пса, который сторожит дом, в черепаху, которая еле волочит свой хвост, не сыщу себе в мире известности, то так и не засверкает моя слава и нечем мне будет порадовать душу родимой. Этим самым нарушу я волю отца. Как я недавно слышал, скоро в стране будут проводиться государственные экзамены, будут отбирать наиболее талантливых. Поэтому я хочу ненадолго покинуть родной кров и попытать счастья.

Госпожа Лю понимала, что ей нечего возразить на разумные доводы сына, но ее тревожили и трудности дальней дороги, и мысли о долгой разлуке. Однако и препятствовать бьющей через край энергии сына она уже не могла, а потому скрепя сердце благословила его и собрала в дорогу.

– Ты еще молод, неопытен, – напутствовала мать, – в дальний путь пускаешься впервые. Береги себя и поскорее возвращайся: не забывай, что старая мать ждет тебя с нетерпением.

Выслушав наставления матери, Со Ю распрощался с нею и, прихватив с собой слугу-мальчика, ростом от земли в три чхока[9], на маленьком ослике тронулся в путь.

Через несколько дней путешествия прибыли они в уезд Хуаинь провинции Хуачжоу. Отсюда рукой подать до столицы.

Природа края пленила Со Ю, и, поскольку день экзаменов был еще далеко, он ежедневно совершал прогулки по нескольку десятков ли, то любуясь известной в этих краях горой, то разыскивая памятные места исторической древности, и это до некоторой степени отвлекало его от тоски по дому.

Однажды он разглядел притаившийся в одном месте домик. Густо разрослась великолепная роща, плакучая ива отбрасывала густую тень, стелился шелком голубой дымок, а в глубине ютился крохотный домик с башенкой, отделанный яркой росписью, чистенький и аккуратный. Его нарядный вид радовал глаз. Со Ю потянул ослика за поводок и приблизился.

Длинные и короткие ветви ивы, переплетаясь, склонялись до самой земли, и казалось, что это красавица вымыла голову и сушит волосы на ветру, – право же, глаз не отвести. Ухватившись рукой за ветку ивы, он замер и не в силах был сдвинуться с места. «И в наших краях есть замечательные деревья, – вздохнул Со Ю с грустью, – но такую иву я вижу впервые». Он тут же сочинил оду «Плакучая ива» и прочитал ее вслух:

Громкому голосу юноши гулко вторило эхо; его громовые раскаты остановили вдруг плывущие облака и потревожили красавицу, что как раз находилась в верхних покоях уютного домика. Глубок был ее дневной сон, но вдруг она в испуге пробудилась, оторвала голову от подушки, распахнула окно и, опершись о резной подоконник и протирая глазки, стала смотреть по сторонам, отыскивая источник звука, но неожиданно встретилась глазами с Яном… Облачком распушились волосы, яшмовые шпильки вот-вот выпадут, румяна на щеках наполовину стерлись, в глазах – недоумение… А вся она еще полна дремотной лени, следы сна притаились даже в кончиках бровей… Невозможно ни передать словами, ни изобразить красками всю прелесть ее неподдельной красоты и естественной позы.

Оба не обронили ни слова, лишь, не отводя глаз, смотрели друг на друга.

Ян еще раньше отправил мальчика-слугу на постоялый двор позаботиться об ужине. Теперь слуга возвратился с докладом, что ужин готов, поэтому красавица, послав Яну последний, полный чувства, долгий взгляд, скрылась, затворив окно. Лишь ветерок обдал его тончайшим ароматом. А когда она, думая, что он продолжает разговаривать с мальчиком, выглянула из-за унизанной жемчугом шторы, юноше показалось, что всколыхнулись волны реки Яошуй[11]. Удаляясь вслед за слугой, он на каждом шагу оборачивался раза по три, но окошко больше не открывалось.

Возвратясь на постоялый двор, Ян сидел будто потерянный, все чувства его были в смятении.

Девушка эта, по имени Чхэ Бон, была дочерью тайного ревизора Чина. Она рано потеряла мать, и не было у нее ни братьев, ни сестер. Чхэ Бон только что достигла возраста, когда волосы закалывают шпильками[12], и еще не была просватана. Сейчас ревизор уехал в столицу, и барышня была дома одна. Неожиданно встретив юношу необыкновенной привлекательности, услыхав его стихи, она подумала: «Главное назначение женщины – быть спутницей мужа. Слава и позор, радость и горе всей жизни – все зависит от мужчины. Вот почему Чжао Вэньцзюнь последовала за Сыма Сянчжу[13]. Я же еще девушка, и хотя самой предлагать себя в жены считается предосудительным, но древняя мудрость гласит, что даже подданные выбирают себе государя. Я ведь даже не спросила ни имени юноши, ни откуда он родом, и, если я стану ждать отца и, выслушав меня, он захочет послать сватов, в какой же стороне света искать тогда моего избранника?» Приняв решение, Чхэ Бон взяла лист бумаги, набросала стихи и, вложив их в конверт, вручила кормилице со словами:

– Иди на постоялый двор, разыщи того господина, который только что, проезжая на маленьком ослике, останавливался под нашей башенкой и читал оду об иве, вручи ему это письмо и дай понять, что я хочу соединить с ним свою жизнь, обрести в нем опору. Этот юноша прекрасен, как яшма, брови у него будто нарисованные. Среди толпы людей он выглядел бы, пожалуй, как феникс среди стаи кур. Иди, кормилица, убедись сама и передай письмо.

– Допустим, я в точности исполню то, что вы велите, – отвечала кормилица, – а потом батюшка узнает, тогда что мне ему отвечать? А если этот господин уже женат или собирается жениться – что тогда?

– Если отец поинтересуется, расскажем ему все как было, – успокоила ее барышня. – Если же этот юноша уже женат, я не остановлюсь перед тем, чтобы стать его наложницей. Но я видела этого человека – он совсем юн, я думаю, он не успел еще жениться.

Кормилица пришла на постоялый двор и спросила господина, который читал оду об иве. Ян быстро вышел к ней и спросил:

– Человек, сочинивший оду «Плакучая ива», – я. Что вам угодно?

Красивое лицо юноши разрешило все сомнения кормилицы.

– Здесь неподходящее место для беседы, – сказала она.

Насторожившись, Ян провел ее в свою комнату и сдержанно спросил, зачем его разыскали. Но кормилица ответила вопросом же:

– Скажите, когда вы сочиняли оду «Плакучая ива», случилось ли вам встретиться с кем-нибудь?

– Да, – неопределенно отвечал Ян. – Я видел в башенке девушку. Ее светлый образ до сих пор перед моими глазами, нежный аромат еще сохранился в моих одеждах.

– Все верно, – обрадовалась кормилица. – Этот дом – дом моего хозяина, тайного ревизора Чина. Девушка – его дочь, а я ее кормилица. У нашей барышни с младенчества душа чистая, головка разумная, и она умеет разбираться в людях. Вот и нынче она с первого взгляда пожелала соединить свою жизнь с вами. Старый-то господин сейчас в столице. Надо бы дождаться его возвращения, тогда и договориться о большом деле, да ведь вы, господин, за это время уедете в другое место и затеряетесь, как щепка в океане. Как найдешь тогда ваш след? Глубокая привязанность на всю жизнь – вот что важно, а временные пересуды – пустое. Так решила моя барышня, отбросила стыд и велела мне, старой, спросить ваше имя и откуда вы родом, а также выяснить, женаты вы или нет.

Весь просияв от радости, Ян поблагодарил кормилицу и представился:

– Имя мое – Ян Со Ю, родом я из страны Чу, по молодости лет еще не женат, из родных у меня одна лишь старая матушка. О торжественном событии мне хотелось бы известить родителей обоих домов, а на прекрасный договор я готов без промедления, клянусь зелеными дорогами горы Хуашань и неиссякаемыми водами реки Вэйшуй.

Кормилица обрадовалась еще больше и, достав из рукава конверт, подала его юноше. Ян распечатал конверт, пробежал глазами письмо – ода иве. В стихах говорилось:

Юноша прочитал стихи. Они понравились ему, и он воскликнул:

– Ван Мо-цзе и даже академик Ли не сказали бы лучше![14]

В мгновение ока он написал ответный стих и отдал кормилице. Та спрятала послание за пазуху и уже направилась к двери, как Ян окликнул ее:

– Барышня живет на земле Цзинь, а я – из страны Чу. Если придется расстаться, нас разделят длинные горы и реки, даже весточку переправить будет трудно. Чтобы заключить договор как положено, сейчас нет настоящего свата, да и место здесь неподходящее. Мне бы хотелось сегодня ночью при лунном свете снова увидеть прелестные черты барышни. Матушка, попытайтесь уговорить ее! Ее стихи говорят о чувстве, устройте же непременно свидание!

Кормилица пообещала и, возвратясь домой, доложила барышне:

– Господин Ян поклялся горой Хуашань и рекой Вэйшуй, подтверждая готовность вступить в прекрасный союз, а еще похвалил ваши стихи и тут же ответил стихами. – И она протянула Чхэ Бон листок. Та, развернув, прочитала:

Прекрасное лицо Чхэ Бон засияло светом радости, переполнившей все ее существо. А кормилица добавила:

– А еще господин Ян почтительно просит вас сегодня ночью встретиться с ним потихоньку и обменяться стихами.

Барышня с улыбкой отвечала:

– Кажется, юноше и девушке не полагается общаться друг с другом до свадьбы. Но, поскольку я собираюсь обрести себе опору в этом человеке, как же могу я ослушаться его? С другой стороны, если мы встретимся ночью, пойдут разные толки, да и отец, если узнает, не похвалит за это. Лучше уж мы дождемся светлого дня, встретимся с ним в парадной комнате, тогда и договоримся обо всем. Сходи еще раз к нему и передай мои слова.

Кормилица, не мешкая, отправилась на постоялый двор и слово в слово передала Яну все, что сказала барышня.

– Могу ли не внять я ее мудрому сердцу и справедливым речам? – воскликнул юноша и несколько раз повторил свою убедительную просьбу: – Передай барышне все точно!

Кормилица пообещала и ушла.

В эту ночь Ян Со Ю так и не сомкнул глаз, ворочался с боку на бок и ждал лишь, когда запоют петухи. А весенняя ночь, как назло, была томительно долгой. Но вот забрезжил рассвет, послышался бой барабана, Ян кликнул слугу и приказал накормить осла. Вдруг из-за двери послышался топот конницы, словно заклокотала кипящая вода. Шум надвигался с запада, и Ян побледнел от страха. Быстро накинул одежду, вышел на дорогу и видит: воины и беженцы скопились в горах, запрудили поля; шум, крики, суета… Войско ревело, словно буря, стоны толпы сотрясали землю и воздух.

Ян обратился к случайному соседу, и тот поведал ему, что ловкий полководец Цзюй Ши-лян провозгласил себя ваном[15] и, подняв войско, двинулся на столицу. Тогда Сын Неба покинул ее и выехал в Янчжоу. Слышал он также, что застава Гуаньчжун в панике, а войска мятежника рассыпались и грабят дома простого народа. А еще слыхал, будто заставу Ханьгу закрыли и не пропускают прохожих – всех без исключения забирают в армию, невзирая на происхождение.

Это известие встревожило Яна. Он велел мальчику подстегнуть осла и поспешно направился в Ланьтяньские горы, с тем чтобы укрыться в скалистом ущелье. Неожиданно на одной из вершин он заметил среди деревьев домик, крытый соломой. Радужное облако окутывало его, уныло кричал журавль, из чего Ян заключил, что домик обитаем. Приказав мальчику подождать немного, он отыскал в ущелье тропинку и поднялся.

Даос-отшельник полулежал, опершись на столик для письма, но при появлении Ян Со Ю сел и сказал:

– Ты беглец и не кто иной, как сын чиновника в отставке Яна из Хуайнаня.

Со Ю удивился, дважды смиренно поклонился и отвечал, роняя слезы:

– Перед вами действительно сын отставного чиновника Яна и после вечной разлуки с отцом – единственная опора матушки. Хоть я и бесталанный, да запала в душу заветная мечта, и я, дерзкий, отправился держать государственные экзамены. Успел доехать только до Хуаиня, как вдруг начались беспорядки. Я пришел искать убежища в неприступных горах да невзначай набрел на ваше жилище, бессмертный. Видно, само небо направило меня в этот волшебный край. Мы давно уже ничего не знаем об отце, и чем дальше, тем неотступнее тоскливые мысли. Судя по тому, что я сейчас услышал, мне кажется, вам что-то о нем известно. Умоляю вас, святой отец, скажите хоть слово о нем – утешьте душу его сына. Отец теперь на какой-нибудь из священных гор. Как-то он себя чувствует?

Даос засмеялся и сказал:

– Твой отец на Аметистовом отроге играл со мной в падук[16], и мы только недавно расстались. Не знаю, куда он пошел. На вид он не изменился, даже волосы не побелели, так что ты не очень беспокойся о нем.

– Я надеюсь, что святой отец поможет мне хоть разочек повидаться с родителем, – обливаясь слезами, взмолился Со Ю.

Даос опять усмехнулся.

– Как ни глубока привязанность сына к отцу, – сказал он, – но мир бессмертных – это нечто особенное, и как ни хотелось бы мне помочь тебе, все равно не смогу. Три горы бессмертных далеки, острова обширны, так что трудно даже узнать, где пребывает сейчас твой отец. А ты, раз уж пришел сюда, пока побудь здесь. Успеешь возвратиться, когда беспорядки улягутся.

Хотя Ян и получил весточку об отце, но надежда на свидание пропала, так как даос и не помышлял о том, чтобы помочь ему. Слезы горя увлажнили одежду юноши.

– Встречи и разлуки, разлуки и встречи – это естественный закон природы, – утешал его даос. – И сколько ни горюй, сколько слез ни лей – ничего не поделаешь.

Со Ю осушил слезы, и вдруг мирские мысли испарились. Он забыл, что внизу его ждут слуга и ослик, подошел к сиденью, сел и поблагодарил даоса.

Даос указал на комунго[17], что лежало на полке, и спросил:

– Умеешь ли ты играть на нем?

– Вообще-то я очень люблю играть на комунго, но не мог найти учителя и потому сложных мелодий играть не умею, – ответил Ян.

Даос велел слуге подать гостю комунго и предложил попробовать сыграть. Ян положил инструмент на колени и заиграл песню «Сосна в объятиях ветра».

– Рука у тебя легкая, думаю, тебя можно будет научить, – заметил старец с улыбкой и, переложив комунго к себе на колени, одну за другой сыграл четыре мелодии – мелодии, которых с давних времен уже никто не играл. Такой чистоты, такого изящества звука не услышишь на земле. Ян, будучи вообще способным юношей, с первого раза усвоил мелодии и уловил все приемы игры. Учитель остался очень доволен. Вслед за этим он достал тансо[18], отделанное белой яшмой, сыграл сначала сам одну мелодию, потом стал обучать Яна.

– Встретиться с «постигшим звук» было великой редкостью даже для человека древних времен. Дарю тебе и комунго, и тансо, они тебе непременно сослужат службу в дальнейшем. Бери на память, – сказал он.

Ян принял и поблагодарил с поклоном:

– Учитель, вы истинный друг моего отца, и я хочу служить вам как родному отцу. Прошу вас, возьмите меня в ученики.

Даос рассмеялся и сказал:

– Ты не сможешь избавиться от жажды мирских благ. Как бы ты стал, следуя мне, проводить время в горах? Нет, твой путь иной, и ты не тот, кто мог бы стать моим учеником. Но, принимая во внимание твой искренний порыв, дам я тебе сочинения Пэн Цзу[19]. Изучишь их и хоть не продлишь свою жизнь на века и не станешь бессмертным, но наверняка проживешь жизнь без болезней и отдалишь старость.

Ян снова поднялся, с поклоном принял дар и спросил:

– Учитель упомянул о том, что я буду наслаждаться мирскими благами. Могу я спросить вас об одном деле? Только что я начал договариваться о женитьбе на девушке из дома ревизора Чина в уезде Хуаинь, как смута загнала меня сюда, и теперь я не знаю, сможет ли состояться эта женитьба.

Даос громко рассмеялся.

– Женитьба – дело темное, как ночь, – сказал он, – и тайны природы так вдруг не раскроешь. Но прекрасные союзы ждут тебя в разных местах, так что не стоит задумываться над слепой привязанностью к девице Чин.

Ян на коленях выслушал наставление и вслед за хозяином отправился спать в комнату для гостей.

Еще не рассвело, когда даос разбудил его:

– Путь уже свободен, а экзамены отложены до следующей весны. Я думаю, матушка ждет не дождется тебя. Не заставляй ее тревожиться понапрасну, быстрее возвращайся на родину.

Он дал Яну денег на дорожные расходы, и тот, не переставая благодарить, взял комунго, тансо и книгу и покинул домик отшельника. Не в силах подавить в себе чувства сожаления, оглянулся – ни домика, ни даоса как не бывало, лишь легкое облачко светилось всеми красками на фоне ясного дня.

Когда Ян Со Ю бежал в горы, цветы ивы еще не опадали. Теперь же – в полном цвету хризантемы. А прошла всего одна ночь! Яну это показалось странным. От людей он узнал, что чуть ли не пять месяцев понадобилось для того, чтобы, созвав войска со всех провинций страны, усмирить мятежников, что Сын Неба уже вернулся в столицу, а экзамены отложены на будущую весну.

Ян поспешил к дому ревизора Чина.

Печальная ива, истерзанная непогодой, утратила прежнюю красу, расписной теремок превратился в кучу пепла, от него остались лишь обгоревшие руины да груда обломков черепицы. Деревня словно вымерла – ни кудахтанья кур, ни лая собак. Сокрушаясь о том, что так легко все может измениться в жизни человека, сожалея, что нарушена клятва верности, Со Ю пригнул к себе ветку ивы и, стоя спиной к закату, без конца повторял оду «Плакучая ива» барышни Чин, а из глаз по щекам струились слезы.

Печальный возвратился Ян на постоялый двор и спросил у хозяина:

– Где же теперь семья ревизора Чина?

Хозяин нахмурился.

– Разве уважаемый господин не слышал? – спросил он. – Еще до смуты ревизор уехал по делам службы в столицу, а барышня одна управляла челядью и смотрела за домом. А после подавления мятежа выяснилось, что ее отец был замешан в деле бунтовщиков. Его приговорили к смертной казни и обезглавили, а барышню увезли в столицу. Как я слышал потом, она погибла, хотя ходят и другие слухи: будто она стала даже придворной дамой. А сегодня утром мимо нашего двора гнали толпу семей преступников. Спросил – куда и зачем? Говорят, продали их всех в рабство в округу Ённань. Сказывали, будто барышня тоже среди них.

Как услышал все это Со Ю, залился слезами, загоревал. «Говорил ланьтяньский даос, что дело с женитьбой на госпоже Чин покрыто мраком. Не иначе как умерла барышня», – думал он.

Вскоре, собрав свои пожитки, Ян Со Ю отправился в Шоучжоу.

Когда госпожа Лю услышала о мятеже в столице, она, опасаясь за жизнь сына, стала день и ночь горячо молиться небу о продлении дней его. Сама же вся извелась, иссохла, и казалось, что дни ее сочтены. А как увидала, что возвратился сынок, припала к нему, зарыдала и радовалась так, будто встретила воскресшего из мертвых.

Незаметно пролетел год, пришла новая весна, и Ян Со Ю стал снова собираться на экзамены. Госпожа Лю поучала его:

– В прошлом году ты поехал в столицу и подвергся опасности, до сих пор не опомнюсь я от страха за тебя. Ты молод и успел бы еще прославиться, но я не удерживаю тебя, и на то у меня особая причина. Наш Шоучжоу слишком мал и захолустен. Ни по родовитости, ни по уму, ни по красоте нет здесь достойной тебя невесты. А тебе уже исполнилось шестнадцать, и, если теперь не обручишься, легко упустить время. В столичном храме Цычуань живет моя двоюродная сестра Ту Ён Са. Она уже давным-давно стала даосской монахиней, но взглянешь на нее и скажешь, что она молода. У нее общительный характер, хорошие манеры, широкий ум. Она вхожа в родовитые семьи. Я уверена, что она примет тебя как родного и уж постарается сыскать тебе добрую невесту. Ты это прими во внимание, – сказала мать и вручила ему письмо для сестры.

И только теперь Со Ю решился рассказать матери о девице Чин. Глядя на его скорбное лицо, госпожа Лю попыталась утешить сына:

– Может быть, девушка Чин и прекрасна, но ведь она уже потеряна. К тому же она дитя дома, который явился источником бед. Если даже допустить, что она не умерла, встретиться все равно трудно. Оставь эту мысль и заключай союз в другом доме – утешь свою старую мать.

Со Ю простился с матерью и отправился в путь.

У самого Лояна он попал под проливной дождь. Спасаясь от него, Ян Со Ю заглянул в кабачок у Южных ворот и потребовал себе вина. Выпив, он заметил хозяину:

– Это вино не из лучших.

– Если уважаемый господин хочет найти доброе вино, – ответил хозяин, – то самое лучшее вино продается у моста Тяньцзинь, и называется оно «Весна Лояна». За один маль – тысячу лянов[20].

Ян Со Ю подумал про себя: «Лоян – древняя столица государей, сердце страны. В прошлом году я поехал другой дорогой и не мог увидеть ее красот. Уж на этот раз я немного задержусь здесь».

Приказав мальчику подстегнуть осла, Ян Со Ю поехал в направлении моста Тяньцзинь. Въезжая в город, он был поражен его великолепием: роскошные пагоды, кривая лента голубой Лошуй и от берега к берегу переброшенная многоцветная радуга – мост Тяньцзинь. Живописная беседка взмывала в небо и, освещенная солнцем, опрокидывала в воду свое четкое отражение, а на ароматную дорогу косо прокладывала длинную узкую тень – право, можно сказать, дивная картина!

Ян Со Ю подъехал к беседке. Белые лошади в серебряной сбруе загородили дорогу, шумели погонщики и слуги; заглянул на верхний ярус – между небом и землей звучала музыка, на десять ли вокруг распространялся аромат, исходящий от шелковых одежд. Он послал мальчика разузнать, что происходит. Мальчик принес ответ, что это молодежь города – отпрыски знатных семей – развлекается, пригласив знаменитую кисэн[21].

Едва Ян Со Ю услыхал это, как у него сразу же поднялось настроение, на него нахлынуло поэтическое вдохновение. Он подогнал ослика к самой беседке и вошел. С десяток юных господ в обществе красавицы восседали на шелковом ковре, в беспорядке были разбросаны чарки с вином, блюда с закусками. Забыв о приличии, молодые люди шумно разговаривали, горячо спорили – словом, страсти разгорелись.

Вошедший обратился к компании:

– Я провинциал и здесь проездом на государственные экзамены. Услышал музыку, и молодая душа не могла устоять – пришел к вам незваным гостем. Прошу вас, господа, простите меня за навязчивость.

Молодые люди, выслушав скромную речь пришельца, поднялись все разом, без особых церемоний потеснились и предложили ему сесть. После того как каждый представился, тот, который назвался господином Тун, сказал:

– Раз брат Ян действительно едет на государственные экзамены, то, хоть он и незваный гость, мы не воспрепятствуем ему принять участие в нашем сегодняшнем веселье. Такой дорогой гость не часто попадается, и это тем более приятно. Что ж тут раздумывать?

– Судя по всему, – заметил Ян, – вы не только обмениваетесь чарками вина, но составляете одновременно поэтическое общество и состязаетесь в поэзии. Весьма неучтиво с моей стороны столь дерзко вторгаться в вашу компанию.

Но молодые люди, великодушно отнесясь к скромным речам новичка и снисходительно – к его молодости, ответили:

– Брат Ян – наш гость. Напишет он стихи – прекрасно, не напишет – тоже ничего. Хорошо то, что он будет пить с нами вино и веселиться.

Тут они, потребовав вина, пустили чашу по кругу, а кисэн попросили играть. Подняв немного захмелевшие глаза, Ян устремил на нее свой взор: красавица лет двадцати была исполнена достоинства, лишь одна она сидела подтянуто и чинно. Даже когда она не играла, не разговаривала, ее ясный облик отличался поистине непревзойденной красотой. Все всколыхнулось в душе юноши, он даже забыл про круговую чашу. Красавица тоже засмотрелась на Яна и украдкой нежным взглядом выразила свою симпатию.

Когда он несколько пришел в себя, то увидел, что перед ней лежат листки, исписанные стихами.

– Очевидно, эти стихи – творения почтенных братьев, – обратился он к молодым людям. – Позвольте полюбопытствовать?

Прежде чем успели те ответить, красавица стремительно поднялась и, собрав листки, положила их перед Яном. Он прочитал каждое: одни были лучше, другие хуже, но ни одно не произвело впечатления. «Я раньше слышал, что Лоян славится своими талантами, – подумал Ян, – а на поверку выходит – это неправда». Он передал стихи обратно красавице, сложив ладони, поблагодарил господ и сказал:

– Человек земли Чу не видывал еще настоящих стихов. Теперь же я имел счастье насладиться перлами братьев, и душа раскрылась, а глаза прозрели.

К той поре молодые люди уже изрядно захмелели и заплетающимися языками переговаривались:

– Брату Яну только и остается восхищаться, на большее-то он неспособен.

– Чувствуя расположение братьев, я стал их преданным другом, так почему же не выразить мне своего восхищения? – возразил Ян, на что господин Ван громко рассмеялся и сказал:

– Разве вам запрещают говорить? Наш Лоян испокон веков славится талантами, и уж если лоянец на экзаменах не заслужит степени чанвона, то уж тхамхва[22] станет непременно. И пусть некоторые из нас получили неподходящие имена, но, в конце концов, не этим определяется наше достоинство и занимаемое положение. Вот, к примеру, фамилия этой девушки – Ке, что значит «коричное дерево», имя же – Сом Воль – «луна». Она в самом деле не только первая в столице по красоте, пению и танцам, она отлично знает поэзию и, что еще замечательнее, понимает ее. Все ученые Лояна советуются с ней по поводу своих стихов, и всегда ее суждение в точности совпадает с оценкой на экзамене, ни на йоту не расходится с ней. Мы тоже свои творения посылаем госпоже Ке. Что ей придется по вкусу, она оставляет для песни, подбирает мелодию, чем определяет успех произведения. Обратите внимание: имя госпожи Ке означает «коричное дерево на луне», и в этом для вас поистине доброе предзнаменование, что вы станете чанвоном на экзамене. Ну не удивительно ли?

– А есть нечто и того замечательнее и удивительнее, – добавил господин Тун. – Если госпоже Ке понравится какой-нибудь из наших стихов и она споет его, то автор того стиха нынешнюю ночь проведет с нею, а мы поздравим его. Ну разве это не великолепно? Брат Ян ведь тоже мужчина, и ему это небезынтересно. Попробуй тоже написать стихотворение, тем самым ты примешь участие в нашем состязании.

– Вы давно подали свои сочинения, и я не знаю, может быть, госпожа Ке уже пела чьи-нибудь стихи? – спросил Ян, а Ван ответил:

– Госпожа Ке, видимо щадя свой дивный голос, еще не размыкала вишневых уст и не обнажала прекрасных зубов. Ни одна чистая песня не касалась еще наших ушей.

– У себя на родине я писал стихи, но все это было лишь подражанием, – сказал Ян, – и мне даже неловко сравнивать свое умение с вашими талантами.

– Брат Ян лицом прекраснее женщины, – заметил Ван, – и образ мыслей у него не мужской. Действительно, он может не обладать поэтическим талантом.

Ян Со Ю только для приличия скромничал, а сам с первого взгляда на госпожу Ке еле сдерживал обуревавшие его чувства. Заметив возле нее чистые полоски бумаги, он вытянул одну из них, схватил кисть и стал писать. Кисть летала по бумаге с быстротой, с которой несется корабль, подгоняемый ветром, или глотает воду измученный жаждой конь. И вот уже стих в три строфы готов. Господа даже рты раскрыли от изумления.

– Попрошу вас всех делать надлежащие замечания, – сказал он, отбрасывая кисть. – Боюсь только, что я слишком долго писал свои стихи. Ведь сегодня судья – госпожа Ке.

И он подал листок кисэн. В нем говорилось:

Сом Воль подняла на мгновение глаза, взор блеснул, как утренняя звезда, и будто сама собой полилась ясная песня: то журавль застонал в облаках, то феникс рыдает в густых зарослях бамбука; видно, голос она отняла у свирели, а мотив похитила у комунго. Все присутствующие растерялись, изменились в лице. Как! Только что они с таким пренебрежением отнеслись к чужеземцу, а кончилось тем, что три строфы его стихов удостоились пения Сом Воль! Конечно, они были сражены и во все глаза уставились на него: неужели отдавать Сом Воль этому юнцу! Но нарушать условия тоже нельзя…

Ян Со Ю понял их состояние. Он живо вскочил и стал прощаться.

– Неожиданно братья приняли меня очень тепло, – сказал он. – Меня напоили и накормили. Немудрено, что я расчувствовался. А путь мне предстоит еще долгий, пора спешить в дорогу. Когда-нибудь на поэтическом собрании в третью луну я поведаю о переполнявших меня ныне чувствах.

После этих слов он спокойно удалился, а молодые люди, разумеется, не стали его удерживать.

Ян Со Ю вышел из беседки и едва успел сесть на ослика и выехать на дорогу, как его догнала Ке Сом Воль.

– Поедете этой дорогой, – сказала она, – и вашему взору предстанет цветущая вишня за оградой – там мой дом. Прошу вас, поезжайте раньше и подождите меня. Я приду вслед за вами.

Ян Со Ю согласился и поехал.

– Вы сами, господа, из уважения ко мне определили, что свидания со мной удостоится тот, чью песню я спою. Что ж прикажете делать теперь? – возвратясь, обратилась Сом Воль к компании.

– Господин Ян – гость, – отвечали они, – и для него наше условие необязательно. Как же мы могли задерживать его?

Молодые люди посовещались, но так ничего и не решили. Тогда Сом Воль заговорила снова:

– Если человеку не доверяют, что тут можно сказать? К тому же мне что-то нездоровится – пойду-ка я пораньше домой. Прошу вас, господа, проявите уж до конца ваше великодушие, которого вы не исчерпали за целый день.

Сказала и ушла. Господа были раздосадованы, они догадались, что их провели, и поняли ее насмешку, но не посмели и слова сказать.

Ян Со Ю меж тем, возвратясь на постоялый двор, подождал, пока стемнеет, и отправился разыскивать дом Ке Сом Воль.

Уже подметали центральную площадь, зажигали фонари. Выждав немного, Ян Со Ю привязал ослика к вишневому дереву и постучал в ворота. Сом Воль босиком выбежала его встречать.

– Вы же выехали раньше меня, почему же вы только сейчас прибыли? – спросила она.

– Не потому, – отвечал Со Ю, – что посмел пожелать явиться позже, а потому, как говаривали в старину, чтобы худая молва не пошла.

Обнялись они и пошли в дом, не отрывая друг от друга влюбленных глаз и не в силах сдержать охватившую их радость.

Наполнив до краев нефритовую чашу, Сом Воль предложила вниманию гостя «Песню о золотом замке».

Лицо как цветок, луноподобная красота да дивный голос кому бы не вскружили голову?

В постели Сом Воль сказала Со Ю:

– Поскольку в вас, мой господин, сыскала я того, кому хотела бы вверить свою жизнь, позвольте мне немного рассказать вам о себе. Выслушайте благосклонно и посочувствуйте.

Родом я из Сучжоу. Отец мой был мелким провинциальным чиновником. К несчастью, он умер на чужбине, и положение семьи пошатнулось. Не хватало средств переправить тело на далекую родину, но и не похоронить было нельзя. Тогда мачеха продала меня в кисэн и на вырученные деньги смогла увезти его. Я же стала, снося оскорбления и затаив тоску, унижаться и ублажать мужчин. За это Небо сжалилось надо мной: мне посчастливилось встретить совершенство, и я надеюсь вновь увидеть ясный свет солнца и луны. Мой терем стоит у дороги, что ведет в Чанъань[24], и ни один прохожий не преминет остановиться отдохнуть неподалеку. Но подобного вам я не видала ни разу за все пять лет. Сегодняшней ночью осуществилась мечта всей моей жизни. Если вы, мой господин, не брезгуете мной, я хотела бы стать рабой, готовящей вам обед. Что вы ответите мне на это?

Тронутый до глубины души, Ян Со Ю утешил ее добрым словом:

– Мои заветные мечты немного иные, чем у вас. Я еще беден и безвестен, и дома у меня престарелая мать. Не знаю, как посмотрела бы она на мое намерение соединить свою жизнь с кисэн. А положение наложницы, боюсь, не удовлетворит вас. Возможно, вы, Сом Воль, и не подозреваете, но в целом свете не встретишь женщины, подобной вам, и с этим нельзя не считаться.

– Ныне на всей земле нет того, – отвечала ему Сом Воль, – кто мог бы талантливостью сравниться с вами, мой господин. Поэтому быть вам на предстоящих экзаменах первым, а в недалеком будущем вас ждут шнурок печати первого министра и маршальский меч. И все красавицы страны воспылают желанием следовать за вами. А кто такая Сом Воль? Найдется ли тогда в душе моего господина хоть капля сочувствия к ней? Прошу вас, женитесь на знатной девушке, выполните сыновний долг, но не забудьте и меня, недостойную. Отныне, соблюдая себя, я буду ждать своей участи.

– Минувшей весной, – отвечал ей Со Ю, – я остановился проездом в Хуаине и случайно увидел девушку по фамилии Чин. Красотой и одаренностью она вполне могла бы сравниться с вами. К несчастью, ее больше нет. Не подскажете ли мне, Сом Воль, где следует искать добропорядочную жену?

– Та, кого вы назвали, не кто иная, как Чхэ Бон, дочь тайного ревизора. Когда-то мы питали друг к другу сердечную привязанность. Это было в те времена, когда отец госпожи Чин служил в нашей провинции. Значит, с Чхэ Бон случилось то же, что с Чжао Вэнь-цзюнь, могли ли вы не воспылать чувством Сыма Сянчжу? Впрочем, сейчас об этом думать бесполезно, лучше вам снова сделать предложение в другом доме, – посоветовала Сом Воль.

– Никогда еще, – отвечал юноша, – красавицы не рождались одновременно, а тут сразу и вы, и госпожа Чин, и я очень боюсь, вдруг природа уже растратила все свои светлые и чистые силы?

– Мой господин рассуждает, как лягушка на дне колодца, – громко рассмеялась Сом Воль, – и мне трудно удержаться от осуждения. Сейчас я поведаю вам лишь о том, каково мнение по этому поводу в мире кисэн. Говорят, что в Зеленых теремах страны – три королевы красоты: в Цзяннани – Ман Ок Ён, в Хэбэе – Чок Кён Хон и в Лояне – Ке Сом Воль, то есть я. Обо мне, конечно, зря болтают, а что до Ок Ён и Кён Хон, то они истинные королевы красоты нашего века. Как же можно думать, что в стране нет больше красавиц? Хотя с Ок Ён мы ни разу не виделись, так как она живет далеко, но не случалось еще, чтобы человек, побывавший на юге, не восторгался ею; можно думать, что это не ложная слава. С Кён Хон же мы были дружны, как сестры. Ее историю я вам также поведаю.

Родом она из Бачжоу, рано потеряла родителей и воспитывалась у тетки. Когда ей исполнилось лет десять, слух о ее изумительной красоте стал проникать за пределы Хэбэя, и не стало отбою от желающих взять ее себе в наложницы. При этом предлагались громадные деньги. Сваты роем лезли в ворота. Но Кён Хон велела тетке всем отказывать. Раз сваты полюбопытствовали:

– Вы всех отвергаете, не соглашаетесь. Какой же человек подошел бы вам? Уж не прочите ли вы ее в наложницы первому министру, не второй ли женой губернатора надеетесь сделать? Должно быть, вы хотите дать согласие только важному человеку, отдать ее только гению?

А Кён Хон отвечала на это:

– Я стала бы наложницей первого министра, отыщись подобный цзиньскому Се Ань-ши[25], что взял в жены певицу; я могла бы стать второй женой губернатора, если бы нашелся сейчас Чжоу Юй[26], что жил в период Троецарствия и научил людей ценить музыку; я, пожалуй, могла бы стать подругой великого человека, если бы встретила похожего на Ли Тай-бо, который во времена танского Сюань-цзуна сложил «Оду миру и спокойствию», и, наконец, охотно стану спутницей гения, который может сравниться с Сыма Сянжу, во времена ханьского У-ди подарившим миру песню о фениксе. За таких людей я отдам всю свою душу. Теперь, надеюсь, вы все поняли?

Сваты посмеялись и разошлись, а Кён Хон сказала себе: «Много ли видит, много ли слышит женщина захолустной провинции? И как сможет она, сидя в женских покоях, подыскать себе доброго супруга по сердцу, избрав самого достойного из всех? Только кисэн, разделяя с героем ложе, говорит с ним или, открывая ворота, принимает юношу из благородного семейства, а то и императорского внука. Ей нетрудно отличить ум от тупости, она способна прекрасно разбираться в людях. Иначе говоря, она „ищет бамбук в горах Чжушань, а яшму – в Ланьтяньских горах“. Только кисэн дано отыскать талант и утонченность».

Вскоре она стала кисэн, надеясь таким образом встретить своего суженого. Не прошло и нескольких лет, как имя ее прогремело. Минувшей осенью в уездном центре собрались литературные таланты двадцати уездов Шаньдуна и Хэбэя. Они устроили пиршество, веселились и пели, а Кён Хон со своего места пела «Радужное оперение»[27] и танцевала. Плавно скользя, словно испуганная лебедь, ослепляя красотой, подобно порхающему фениксу, она затмила красавиц всех предыдущих поколений. Все воочию смогли убедиться в ее талантливости и красоте. А когда вечер кончился, одиноко поднялась она на башню Бронзового Воробья, печально бродила в лунном свете, вспоминая и декламируя старинные стихи, оплакивала остатки былых курильниц, посмеялась над Цао Цао, который не смог удержать двух Цяо[28]. И все, кто видел ее, не могли не оценить ее способностей, не признать оригинальными ее мысли.

И неужели вы думаете, что ныне в женских покоях нет больше подобных девушек? Как-то мы с Кён Хон, гуляя по монастырю Саньгосы, обсуждали свои сердечные дела, и она сказала мне: «Если бы одна из нас, встретив совершенного человека, порекомендовала бы ему и вторую и мы обе стали бы служить одному пришедшемуся по душе человеку, я считаю, мы не зря прожили бы свой век». И я согласилась с ней. Теперь, встретив моего господина, я сразу же вспомнила о Кён Хон, но она уже перешла во дворец удельных князей Шаньдуна, можно сказать – сама себе ножку подставила. Наложница удельного князя чрезвычайно богата и окружена почетом, и все же это не то, чего хочет Кён Хон, все ей постыло. Ума не приложу, как же свидеться с Кён Хон, как известить ее о нашей встрече с вами.

– Вы говорите, что много талантливых женщин в Зеленых теремах, но неужели же нет ни одной девушки из знатной семьи, которая не уступала бы кисэн? – спросил Ян Со Ю.

– Насколько я могу судить, – отвечала Сом Воль, – не сыскать равной госпоже Чин, и, если не ее, кого же могу порекомендовать я моему господину? Впрочем, я довольно наслышалась, как чанъанцы нахваливали друг другу дочь наместника Чона. Будто бы по неземной красоте и благонравию она первейшая среди женщин нашего времени. Сама я, правда, не удостоилась лицезреть ее, но ведь, говорят, громкое имя создается не ложной похвалой. Думаю, когда вы попадете в столицу, вы сами постараетесь отыскать и увидеть ее.

За разговором не заметили, как забрезжил рассвет. Оба встали, умылись и причесались.

– Вам не следует здесь дольше задерживаться, – сказала Сом Воль, – тем более что вчера все гости затаили невеселые мысли. Отправляйтесь пораньше в путь. После у нас будет много встреч. Ах, разве можно выразить словами всю безутешную мою печаль!

– Слова ваши – металл и камень, они запали мне в самую душу, – поблагодарил Ян Со Ю и со слезами на глазах распрощался с Сом Воль.

Из Лояна Со Ю прибыл в Чанъань, устроился на постоялом дворе и стал ждать дня экзаменов, а день этот был еще далек. Расспросив у хозяина двора, где находится храм Цычуань, и прихватив с собой кусок шелка в подарок, он отправился за ворота Чуньминмэнь разыскивать тетушку Ту Ён Са.

Прекрасно сохранившись в свои без малого шестьдесят лет, Ту Ён Са стала к этому времени наставницей послушниц храма Цычуань.

Представ так неожиданно перед тетушкой, Со Ю передал ей письмо матери. Ён Са расспросила о ее здоровье и, проливая слезы, сказала:

– Более двадцати лет мы не виделись с твоей матушкой. Вон у нее какой герой вырос! Бежит время. А я уже стара. Мне надоели шум и суета столицы. Я собираюсь в самое ближайшее время уйти далеко в горы Кундуншань – хочу отыскать путь к бессмертию и удалиться от мира. Но в письме сестрицы такая просьба, что мне придется задержаться здесь ради тебя. Ты, мой племянник, прекрасен, как небожитель. Думаю, нелегко будет подобрать тебе подходящую пару из нынешних девушек. Однако это надо обдумать не спеша. Будет время – заходи еще.

– Дом наш беден, – отвечал ей Со Ю, – и матушка стара. Мои же годы приближаются к двум десяткам, но я, оставаясь до сей поры в глухой провинции, не мог, конечно, выбрать там себе жену. А пора уже как следует побеспокоиться об этом. К тому же нужно позаботиться и о средствах к существованию. Мне совестно, что я еще не смог исполнить сыновний долг. Вот сейчас повидался с вами, тетушка, и снова всплыли все треволнения, которым конца не видно.

Не задерживаясь долее, он раскланялся и ушел.

Приближался день экзаменов, но мысль о возможном сватовстве отодвинула на задний план честолюбивые мечты Ян Со Ю, и несколько дней спустя он снова заглянул в храм. Ён Са усмехнулась и сказала:

– Есть девушка в одном месте. Ее таланты и красота достойны супруги господина Яна, да только ее семья слишком родовита: шесть поколений носили титулы гун и хоу, и три поколения – первые советники трона. Если ты на экзаменах станешь чанвоном, тогда еще можно надеяться, а иначе и заикаться нечего. Так что не трать попусту время на визиты ко мне, а лучше приложи все силы для достижения цели и уповай на степень чанвона.

– А чей, любопытно, это дом? – спросил Со Ю.

– Дом наместника Чона. Красные ворота выходят на дорогу, а над воротами – копье. Это и есть их усадьба. Дочь Чона – чистая фея, она пришла будто из другого мира.

Ян сразу же вспомнил слова Сом Воль: «Слышала я, хвалят дочь наместника Чона…» – и спросил у Ён Са:

– А сами вы, тетушка, видели девицу Чон?

– Как не видать? Видела. Неземной красоты девушка. Невозможно выразить словами, как она прекрасна.

– Не сочтите это бахвальством, – сказал Со Ю, – но стать чанвоном на этих экзаменах для меня не составит никакого труда, об этом нечего беспокоиться. А есть у меня одно заветное желание: не делать предложения, пока не увижу девушку. Уж вы, тетушка, проявите великодушие, устройте так, чтобы я хоть одним глазком мог взглянуть на нее, – попросил он.

– Ты думаешь, так просто увидеть женщину из семьи важного сановника? – возразила Ён Са. – Неужели ты не доверяешь моему вкусу?

– Как могу я подвергать сомнению ваши слова, тетушка? – отвечал он. – Но ведь вкусы бывают разные, мои глаза и ваши глаза не одно и то же.

– Феникс и цилинь даже для младенца добрый знак, – не уступала Ён Са. – Голубое небо и яркое солнце одинаково радуют и глупца и мудреца; и если только у человека есть глаза, как может не распознать он, хороша или нет девушка, добра или зла?

Так на этот раз ни с чем возвратился Ян Со Ю на постоялый двор; но, решив во что бы то ни стало добиться от Ён Са согласия, на рассвете следующего дня снова был у даосского храма.

Ён Са заметила, смеясь:

– Тебе, видно, не терпится.

Ян тоже рассмеялся и ответил:

– Я не успокоюсь, пока не увижу барышню Чон. Умоляю, вспомните о желании моей матушки и внемлите моей убедительной просьбе! Придумайте какую-нибудь хитрую уловку и дайте мне возможность разок взглянуть на нее.

Ён Са покачала головой:

– Это чрезвычайно трудно. Как я вижу, – продолжала она после краткого раздумья, – ты умен и проницателен и, наверно, в свободное время увлекаешься музыкой?

– Недавно я встретил даоса, – отвечал Со Ю, – и научился от него чудесным мелодиям. Теперь я знаю все пять тонов и шесть ладов.

– Дом наместника, – продолжала Ён Са, – за высокой стеной, средние ворота в пять рядов, за ними – обширный цветник, и, если не вырастут у тебя крылья, не проникнуть тебе туда. К тому же барышня Чон начитанна, знает и строго соблюдает этикет. Согласно правилам, она не приходит рано в даосский храм воскуривать благовония, не совершает жертвоприношений в буддийском храме, не любуется фонарями в пятнадцатый день первой луны, не гуляет по берегу реки в третий день третьей луны – где ж постороннему увидать ее? Есть у меня надежда на успех в одном деле, да думаю, не пойдешь ты на это.

– Как могу я отвергать что-либо, когда речь идет о том, чтобы увидеть барышню Чон? Прикажите подняться в небо или опуститься в преисподнюю, броситься в огонь или в воду – я готов! – горячо возразил Ян Со Ю, и Ён Са поведала ему о своем плане:

– Наместник Чон теперь стар и болен, и высокий пост не тешит его. Только к природе и музыке сохранил он интерес; его супруга, госпожа Цой, тоже увлекается музыкой. Барышня же со своим умом и утонченностью знает все на свете, а что касается музыки, то стоит ей хоть раз услышать любую старинную мелодию, как она уже может ее воспроизвести, не уступая по виртуозности ни Историографу Ши[29], ни Чжун Цзы-ци. Госпожа Цой обычно, едва прослышит о новой песне, тотчас же призывает к себе музыканта, а барышне велит судить о достоинствах и недостатках произведения. Сама же обопрется о письменный столик, сидит, слушает и наслаждается.

Так вот мой план: если ты действительно хорошо владеешь комунго, подготовь заранее одну мелодию и жди последнего дня третьего месяца – дня рождения Достигшего истины. Из года в год наместник посылает в этот день в храм служанку с благовониями. Ты переоденешься в женскую одежду и будешь играть на комунго. Служанка услышит и обязательно по возвращении доложит госпоже, а та непременно возымеет желание пригласить тебя к себе. Ну а когда ты войдешь в дом, увидишь или не увидишь барышню – это уж как тебе повезет. От меня тут ничего не зависит. А другого пути нет. К тому же ты обликом словно красная девица, бороды еще нет, а переодеться нетрудно.

Ян Со Ю ушел, полный радостного ожидания, и, загибая пальцы, стал отсчитывать дни.

У наместника Чона никогда не было других детей, кроме одной-единственной дочери. Говорят, что, когда его супруга уже обессилела от родовых мук, с неба вдруг спустилась фея и оставила в комнате жемчужину, и вскоре родилась девочка. Ее назвали Гён Пхэ[30].

Барышня подрастала и становилась красавицей и умницей, каких еще не рождала земля. Наместник души не чаял в дочери и мечтал отыскать ей достойного жениха, но пока не находил подходящего. К шестнадцати годам она все еще не была помолвлена.

Однажды госпожа Цой позвала барышнину кормилицу Чон Гу и сказала:

– Сегодня день рождения Достигшего истины. Возьми благовония, ступай в храм Цычуань и передай их Ту Ён Са. Заодно отнеси ей шелку на платье, чаю и сладостей. Пусть она знает, что я горячо люблю ее и не забываю.

Чон Гу села в маленький паланкин и скоро уже была в даосском храме.

Приняв благовония, Ён Са возложила их на треножник, потом с многократными поклонами и словами благодарности приняла шелк, чай и сладости. Угостив Чон Гу, она вышла проводить ее. В это время Ян под навесом заиграл на комунго. Кормилица уже села в паланкин и вдруг прислушалась: из-под навеса с западной стороны лились звуки комунго, такие нежные, будто они доносились из-за облаков. Она велела остановить паланкин и вся обратилась в слух. Потом повернулась к Ён Са:

– Постоянно находясь при госпоже, много слышала я знаменитых комунго, но такую музыку слышу впервые. Не знаете ли вы, чья это игра?

– Монахиня одна на днях приехала сюда из княжества Чу, – отвечала наставница, – захотела посмотреть столицу, а пока что остановилась здесь и вот время от времени развлекается игрой на комунго. Я не разбираюсь в музыке и не могу судить, хорошо ли, дурно ли она играет. А вы вон с какой похвалой отзываетесь, – что значит знаток!

– Если наша госпожа узнает, – сказала Чон Гу, – непременно позовет ее к себе. Вы пока что подержите ее здесь, никуда не отпускайте.

Ён Са пообещала и, после того как Чон Гу отбыла, возвратилась и передала ее слова племяннику. Со Ю очень обрадовался и стал ожидать приглашения госпожи.

Сразу же по возвращении Чон Гу сообщила госпоже:

– В храме Цычуань какая-то девушка играет на комунго. Я слышала ее игру: это что-то необыкновенное, поистине удивительное.

– Я хочу ее услышать, – оживилась госпожа и на другой же день послала к Ён Са паланкин и служанку.

– Мне хотелось бы разок послушать, как играет на комунго молодая монахиня, – передала служанка слова госпожи. – Если даже она заупрямится, постарайтесь убедить ее приехать к нам.

Оставив служанку, Ён Са пошла к Яну.

– Тебя зовут в благородный дом, не смущайся и ступай.

– Хоть и очень неловко презренной монашке из далекого захолустья предстать пред очи высокой госпожи, – отозвался Со Ю, – но смею ли я ослушаться слов наставницы? – И, надев на себя головной убор и облачение даосской монахини, он взял комунго и вышел. Служанка из дома Чон так и ахнула от восхищения: «монахиня» была стройна, как Вэй Сянь-гун, прекрасна, как Ши Цзы-янь[31].

Когда они прибыли в усадьбу наместника, служанка провела «монахиню» в дом. Госпожа Цой восседала на террасе в величественной позе. Ян, как положено, приветствовал ее двукратным поклоном.

– Служанка рассказала мне о твоей игре, – обратилась к «монахине» госпожа Цой, – и я пожелала послушать комунго, а ты очень любезно пошла навстречу моему желанию. Хочется немного отвлечься от мирских забот.

Она предложила сесть, Ян почтительно поблагодарил.

– Я бедная монашка из княжества Чу, мой след – что плывущее облако. Благодаря своему маленькому таланту удостоилась я чести предстать перед госпожой, отчего чувствую себя крайне неловко, – сказал он.

Госпожа велела служанке поднести ей комунго «монахини», потрогала его и похвалила:

– Твой инструмент сделан из чудесного материала.

– Это дерево, – отвечал Ян, – столетний высохший платан с горы Лунмэнь, твердое как металл. Его не купишь ни за какие деньги.

Пока они разговаривали, на каменные ступеньки набежала тень, обрисовался расплывчатый силуэт и послышался тихий голос барышни. У Ян Со Ю заколотилось сердце, и он, робея и смущаясь, обратился к госпоже:

– Я знаю много старинных мелодий, но их теперь не играют, а если даже кто и может сыграть, так названий не знают. Но, как я слышала от служительниц храма Цычуань, барышня очень хорошо разбирается в музыке; говорят, что она возродила ныне талант Чжун Цзы-ци. Поэтому мне бы хотелось услышать замечания барышни по поводу моей неумелой игры.

Госпожа Цой отнеслась к этой просьбе благосклонно и послала служанку за барышней. Спустя некоторое время открылась вышитая штора, повеяло удивительным ароматом и вошла барышня. Она села неподалеку от матери. Ян встал, поклонился и на мгновение задержал на ней взгляд. Ему почудилось, будто занялась алая зорька рассвета, будто лотос распустился в голубой воде. Кровь прилила к сердцу, взор был ослеплен, не было сил смотреть дольше. Но она сидела далеко от него, и, боясь, не обманывают ли его глаза, Ян снова обратился к госпоже:

– Бедной монашке не хотелось бы пропустить ни одного замечания барышни, а здесь терраса, и к тому же широкая. Звук рассеивается, и я боюсь, будет плохо слышно.

Госпожа Цой предложила «монахине» сесть поближе. Теперь Ян оказался в непосредственной близости от госпожи, а барышня все равно оставалась справа, и они не могли видеть друг друга. Но просить второй раз он уже не осмелился. Служанка зажгла в курильнице благовония, Ян пересел и настроил комунго.

– А нет ли сейчас шести опасений? – спросил он, и барышня отвечала:

– Следует опасаться жестокого мороза и большой жары, сильного ветра и проливного дождя, грозы и бурана. Сейчас ничего этого нет.

– А нет ли семи запретов играть? – снова спросил он.

– Не должен играть тот, – отвечала барышня, – кто носит траур, тот, кого в чем-либо подозревают, у кого в душе смятение, кто не содержит в чистоте тела, кто не следит за одеждой и головным убором, кто не воскуривает благовоний и кто не встречает постигающих звук. Мне кажется, этими недостатками здесь среди нас никто не страдает.

Ян про себя похвалил ее ответы и для начала сыграл «Радужное оперение».

– Прекрасно, – заметила барышня. – Прямо в духе годов Тянь-бао[32]. Я думаю, это понятно каждому. Ну не волшебница ли эта удивительная монахиня? Ведь именно от этой наводящей страх музыки содрогнулась земля под ногами мятежников под Юйяном. Ужасная мелодия, ее невозможно долго слушать. Нельзя ли сыграть что-нибудь другое?

Ян Со Ю сыграл еще.

– Здесь и буйное веселье, и гнетущая печаль, – поясняет барышня. – Это «Цветы на яшмовом дереве» Чэнь Хоу-чжу[33], то есть та самая песня, о которой, как говорится, надо его самого расспросить, коль доведется встретиться на том свете. Право же, тут нечем особенно восхищаться. Давайте другую!

И он заиграл снова.

– А в этой мелодии, – продолжала Гён Пхэ, – и грусть, и радость, и глубокое потрясение, и тихая задумчивость. В старину, во время войны, варвары захватили в плен Цай Вэнь-цзи[34], и она на чужбине, в заточении, родила двух сыновей. А когда в конце концов Цао Цао выкупил ее и она возвратилась на родину, то разлучилась со своими детьми. Тогда она сочинила песню и вложила в нее всю свою печаль. В этой мелодии – радость и тоска Вэнь-цзи, которая вновь обрела родину, но потеряла сыновей. Думая о них, она льет слезы в густой траве, тоскует и любуется их портретами. Эту музыку можно слушать, но стоит ли задерживать внимание на переживаниях той, что нарушила верность? Пожалуйста, новую мелодию.

И Ян играет новую мелодию.

– А это «Тоска по родине» Ван Чжао-цзюнь[35]. Она вспоминает прежнего мудрого государя, устремляет взгляд в сторону родины и поет. В свою песню она вкладывает и тоску на чужой стороне, и досаду, и ропот на пристрастие художника. Как говорится, тот талант, который переложил на ноты эту печальную мелодию, еще долго-долго будет заставлять увлажнять слезами красивый воротник. Но ведь это мелодия жен кочевников, песня окраины. Не стоит задерживаться на второстепенных вещах. Возможно, найдется что-нибудь еще?

Ян играет следующую мелодию. Барышня даже в лице изменилась.

– Давно не слышала я этой песни, – молвила она. – Ты, даоска, поистине необыкновенный человек. Это же «Поражение под Гуанлином» – предсмертная песня Цзи Шу-е[36]. Рожденный для подвига, не нашел в ту пору он себе применения и растратил свои силы по мелочам, с пчелиным усердием погрузился в политические дрязги, и, когда в конце концов был окружен на улице Дунши, то, оглядываясь на тень врага, он играл. И удивительно, что нашелся человек, пожелавший выучить эту песню скорби. У меня не хватало духу ее передавать: очень уж печальная. Я думала, она так и умрет. Как говорится, единственная птичка улетела на юго-восток, как же уцелела ее песня? Некому было передавать ее потомкам. Не иначе, душа даосской монахини встретилась с душой Цзи Шу-е.

Ян Со Ю стал на колени и отвечал ей:

– Сообразительность и мудрость барышни не имеют себе равных в наше время. Все сказанное ею полностью совпадает с тем, что я слышала ранее от учителя.

И заиграл снова. Барышня поясняла:

– Темнеют зеленые горы, бескрайни зеленые леса, видны следы бессмертного в пыли. Разве это не «Текущая вода» Юй Бо-я? Должно быть, ты от самого Чжун Цзы-ци слышала эту мелодию. Что ж тут смущаться? Если бы душа Бо-я знала, как ты постигла звук, она не так горевала бы о смерти Чжун Цзы-ци.

И снова зазвучало комунго. Барышня закрылась воротником и, став на колени, промолвила:

– Блестяще! Бесподобно! Смысл здесь в том, что в смутное для всей земли время святой бродил по свету и помогал простому люду. Кто же, кроме Кун-фуцзы, мог сочинить эту песню? Это не что иное, как «Орхидея среди бурьяна». Разве не рассказывает она о вечных скитаниях по Поднебесной?

Ян привстал на колени, подложил в курильницу еще благовоний и снова тронул струны комунго.

– Благородная и прекрасная мелодия, – отметила Гён Пхэ. – Весь мир, все сущее на земле ликует, всё в весеннем цветении. Настолько прекрасна эта песнь, что невозможно дать ей название. Это «Южный ветер» Великого Шуня[37]; как говорится, подул южный ветер и развеял горести народа. Это непревзойденный шедевр! Возможно, ты знаешь и другие мелодии, но мне больше не хочется слушать.

Ян почтительно отвечал ей:

– Слышала я, будто на музыку слетаются девять небесных духов. Я сыграла вам восемь пьес, осталась еще одна. Прошу вас, позвольте мне доиграть.

И, настроив комунго, он стал перебирать струны.

Полилась песня, глубокая и волнующая, она будила в душе человека неясные мечты и желания… Вот за один час распустились во дворе все цветы, кружатся парами ласточки, перекликаются соловьи… Барышня, немного сдвинув брови-бабочки, смотрела прямо перед собой и сидела притихшая. Когда пьеса дошла до того места, где феникс, возвратясь в родные края, радостно кружится, приветствуя новую весну, и ищет себе пару, Гён Пхэ подняла глаза, посмотрела на Яна и тотчас все поняла. Краска прилила к ее щекам, усилие воли отразилось в изогнутых бровях и как рукой смело приветливое выражение лица. Она тихонько поднялась и удалилась на женскую половину.

Ян не на шутку перепугался. Оттолкнув комунго, он вскочил и стоял ни жив ни мертв, словно глиняный истукан, широко раскрытыми глазами глядя вслед барышне. Госпожа велела сесть.

– Что за пьесу ты сейчас играла? – спросила она, и Ян, помедлив, ответил:

– Эту мелодию я переняла от учителя, но названия не помню и поэтому жду разъяснения барышни.

Так как Гён Пхэ долго не возвращалась, госпожа послала служанку узнать, в чем дело. Служанка возвратилась и доложила:

– Барышню, видно, продуло в полдень, она жалуется на недомогание и не может выйти.

Ян сильно подозревал, что он разоблачен, и, испытывая в душе беспокойство, не мог дольше задерживаться. Он стал прощаться:

– Поскольку барышня жалуется на нездоровье, я здесь лишняя. Насколько я понимаю, вы желаете сами пойти взглянуть на дочь, так что прошу разрешения удалиться.

Госпожа стала давать «монахине» серебро и шелк в награду, но Ян отказался.

– Хоть я и понимаю кое-что в музыке, – сказал он, – но для меня это только развлечение. Как же могу я, словно актриса, брать плату за игру?

И, поблагодарив госпожу еще раз поклоном головы, спустился по каменным ступенькам.

Обеспокоенная болезнью дочери, госпожа вызвала и расспросила ее. Оказалось, ничего особенного не случилось.

Возвращаясь в спальню, Гён Пхэ спросила служанку:

– Как себя чувствует сегодня сударыня Весна?

– Как только она узнала, что барышня слушает комунго, – отвечала служанка, – так и о болезни забыла – встала и привела себя в порядок.

Та, кого Гён Пхэ назвала сударыней Весной, была родом из Сиху, по фамилии Ка. Ее отец, переехав в столицу, поступил на службу в дом наместника и пользовался уважением в его семье. К несчастью, он заболел и умер, когда его дочери едва исполнилось десять лет. Супруги Чон, пожалев сироту, оставили ее у себя в доме и позволили ей играть вместе с барышней. В возрасте они разнились только на месяц. Обладая очаровательной внешностью и сотней достоинств, сударыня Весна тоже была настоящей красавицей, хотя, конечно, уступала барышне в строгости манер и благородстве характера. Что же касается оригинальности литературных упражнений и шитья, то в этом они с барышней были равны. Она считала себя младшей сестрой барышни и минуты не могла прожить без нее. И хотя одна была госпожа, а другая – служанка, их связывало чувство истинной дружбы. Ее настоящее имя – Чхун Ун – Весеннее Облачко. Барышня, которой нравилась ее резвость, взяла это имя из одного стихотворения Хань Туй-чжи[38], где есть такие слова: «Ты вся – весенних облаков стремленье». Но чаще она называла свою подружку просто сударыня Весна. И все домочадцы стали называть ее так.

Увидав барышню, Чхун Ун забросала ее вопросами:

– Только что служанки наперебой рассказывали, будто монашка, что на террасе играла на комунго, лицом – чистая фея и исполняла редкие вещи. Говорили, что вы очень хвалили ее игру, поэтому я, превозмогая болезнь, собралась хоть одним глазком взглянуть на эту монашку. Почему же она так быстро ушла?

Гён Пхэ покраснела и задумчиво проговорила:

– Каждое свое движение согласуя с этикетом, оберегая кристальную чистоту души моей, я ногой не ступаю за ворота, и даже, как тебе известно, не каждый родственник может видеть меня. И вдруг в один прекрасный день позволить обмануть себя постороннему! Так опозориться! Право же, как смогу я теперь смотреть людям в глаза?

– Странно! О чем вы говорите? – перебила ее с изумлением Чхун Ун.

– О той самой монашке, про которую ты только что слышала, с чистым лицом и удивительно талантливой игрой на комунго… – начала было барышня и запнулась.

– Так что же эта монашка? – не унималась Чхун Ун.

– Эта монашка, – продолжала барышня, – начала с пьесы «Радужное оперение», сыграла одну мелодию за другой и под конец заслужила похвалу исполнением «Южного ветра». На этом я просила закончить, но она сказала, что есть еще одна вещь, и заиграла новую мелодию: «Феникс ищет свою подругу». Это была песня, которой Сыма Сянчжу зажег сердце Чжао Вэнь-цзюнь. У меня сразу же возникло подозрение, и я присмотрелась: черты лица и манеры совсем не женские. Не иначе, какой-нибудь проходимец, желая полюбоваться весенним цветком, переоделся и проник к нам. Жаль только, что ты была нездорова, а то бы мы вместе посмотрели и вывели бы его на чистую воду. Подумать только! Девушка из женских покоев полдня сидела против незнакомого мужчины и разговаривала с ним! И хотя с нами была матушка, но я, право же, не могла рассказать ей об этом, да и кому, кроме тебя, могла бы я доверить такое?

Чхун Ун весело рассмеялась.

– А разве не могла девушка разучить песню Сыма Сянжу «Феникс ищет свою подругу»? – спросила она. – Да вы всего-навсего увидели тень лука в чаше с вином![39]

– Не в этом дело, – возразила Гён Пхэ. – Этот человек играл свои вещи в определенной последовательности. Если у него не было никакого умысла, почему он оставил «Феникса» под самый конец? Конечно, среди женщин встречаются и едва приметные, и очень красивые, но я не встречала еще ни одной с такой живостью манер, как у него. Сдается мне, накануне экзаменов ученые со всех уголков страны собрались в столице, и среди них один, до которого дошли слухи обо мне, задумал поискать цветок.

– Ну, если это действительно мужчина, то, выходит, лицо у него без изъянов, манеры живые, и похоже, что он неплохо разбирается в музыке, – все это говорит о высоте и многообразии его талантов. Откуда, право, мы можем знать, что это не второй Сыма Сянчжу? – заключила Чхун Ун.

– Если он даже станет Сыма Сянчжу, – ответила ей барышня, – то уж я-то ни в коем случае не стану Чжао Вэнь-цзюнь.

– Чжао Вэнь-цзюнь была вдовой, вы же – девушка, она пошла за ним по велению сердца, вы – попались случайно. Как же вы можете сравнивать себя с Чжао Вэнь-цзюнь? – сказала Чхун Ун.

Обе они весело рассмеялись и продолжали беседу.

Однажды, когда Гён Пхэ сидела в покоях матери, вошел наместник Чон и, подавая жене новый экзаменационный список, сказал:

– Брачные дела нашей дочери до сих пор не улажены, поэтому я хочу по списку кандидатов на последних государственных экзаменах выбрать ей достойного жениха. Вот взгляните: чанвон Ян Со Ю из Хуайнаня, возраст – шестнадцать лет, к тому же все очень лестно отзываются о его экзаменационном сочинении. Не иначе, это самый выдающийся литературный талант. Кроме того, я слышал, что Ян Со Ю весьма хорош собой и прекрасно сложен. Определенно, у него большое будущее. Говорят, он до сих пор не женат, и, если бы такого человека заполучить в зятья, я был бы доволен.

– Слышать ушами и видеть глазами не одно и то же, – возразила госпожа Цой. – Допустим, что люди и хвалят его, но как можно верить всему, что говорят? Лишь после того, как увидишь собственными глазами, можно определенно сказать, хорош ли он.

В ответ наместник сказал, что это не так уж трудно сделать.

После разговора родителей Гён Пхэ пошла на женскую половину и сказала Чхун Ун:

– «Монахиня», которая на днях играла на комунго, упоминала, что она из княжества Чу, лет ей приблизительно шестнадцать. Нынешний чанвон из Хуайнаня, а Хуайнань – на земле Чу, и возраст совпадает. Сомневаться не приходится: это он. Отец непременно приведет его к нам в дом, так ты внимательно рассмотри его.

– Я же его не видела, – отвечала Чхун Ун. – На мой наивный взгляд, самое лучшее барышне самой подсмотреть в дверную щелку.

Обе девушки рассмеялись.

Что до Ян Со Ю, то он за это время и в первом туре экзаменов, и на экзаменах в присутствии государя занял первые места, сразу же получил должность цензора, и имя его прославилось на всю страну. Отцы знатных семейств наперебой предлагали ему своих дочерей в жены и получали вежливый отказ. А сам он, посетив советника по делам церемоний и обрядов – господина Квона, выразил желание сделать предложение в доме наместника Чона и попросил рекомендации. Советник выполнил его просьбу. С рекомендательным письмом Ян Со Ю отправился в дом Чона и подал свой визитный листок.

Наместник вышел Яну навстречу и, пригласив в гостиную, рассмотрел его. Чанвон Ян с цветком корицы в волосах, статный и пригожий, учтивый и скромный, не мог не понравиться.

Все в доме, исключая барышню, спешили поглядеть на гостя. Чхун Ун спросила у служанок госпожи:

– Я слышала, как хозяин и хозяйка говорили меж собой, что чанвон Ян – двоюродный брат той монахини, что на днях играла на комунго. Правда ли, что между ними есть сходство?

– Истинная правда, – заговорили наперебой служанки, – до чего же они похожи!

После этого Чхун Ун оповестила барышню:

– Вы совершенно правы, не ошиблись нисколечко.

– Пойди и послушай, о чем они говорят, – попросила Гён Пхэ.

Чхун Ун долго не возвращалась. Наконец она пришла и рассказала:

– Наш господин предложил чанвону Яну вступить в брак с вами, а господин Ян поблагодарил и сказал: «Я действительно слышал о добродетельности и благонравии барышни и дерзко помышлял о браке с ней. С этой целью, говорит, я ходил к господину Квону и просил у него рекомендательное письмо к вам. Теперь это письмо со мной тут, у меня в рукаве». С этими словами он подал письмо хозяину. Ваш отец прочитал, очень обрадовался и поспешил договориться об основных условиях.

Гён Пхэ испугалась, хотела что-то сказать, но в это время прибежала служанка и сказала, что ее зовет госпожа. Гён Пхэ направилась в покои матери.

– Чанвон Ян Со Ю – первый в экзаменационном списке. Твой отец уже сговорил тебя за него, и мы, старики, обрели теперь того, кто станет нам опорой. Больше нам беспокоиться не о чем, – сказала ей госпожа, а барышня спросила:

– Я слышала разговор девушек-служанок. Говорят, он очень похож на ту монашку, которая на днях играла на комунго. Это действительно так?

– Что верно, то верно, – отвечала госпожа. – Меня очаровала ее необыкновенная красота, и теперь, как я взглянула на господина Яна, так будто предо мной снова предстала та молодая монахиня. Ее красоту нельзя забыть.

Гён Пхэ потупилась и тихо промолвила:

– Хоть он и прекрасен, но у меня есть кое-какие подозрения. Наша помолвка невозможна.

– Странно слышать, – удивилась мать, – наша дочь обитает в глубоких женских покоях, а господин Ян приехал из Хуайнаня, о каких же подозрениях может идти речь?

– Мне было очень стыдно говорить об этом, – решилась наконец Гён Пхэ, – поэтому я до сих пор молчала. Дело в том, что монашка и есть чанвон Ян. Возымев коварный замысел полюбоваться девушкой, он использовал свой талант игры на комунго и, переодетый, целый день общался с нами. Как же, вы говорите, нет причин для подозрений?

Госпожа Цой онемела от изумления.

Проводив жениха, наместник вошел на женскую половину и, весь сияя от радости, сообщил дочери:

– Ну, Гён Пхэ, сегодня ты оседлала дракона! Какая удача!

Тогда госпожа рассказала ему то, что узнала от дочери. Он расспросил Гён Пхэ подробнее и, услыхав, что Ян играл «Феникс ищет свою подругу», громко рассмеялся.

– Право же, чанвон Ян – мужчина со вкусом! Я как-то слышал, что в старину ученый Ван Вэй, переодетый музыкантом, играл на лютне в доме принцессы Тай-пин, а потом получил на экзаменах чанвона. А господин Ян переоделся в женскую одежду, чтобы подыскать себе жену по сердцу. Поистине, это человек, обладающий многими талантами! Неужели можно хоть на одну минуту заподозрить его в злом умысле? Тем более ты, дочка, видела только монахиню-даоску, а чанвона не видела. Так какое может быть тебе дело до красоты даоски? – успокоил ее отец.

– Но ведь он обманул меня! – возразила Гён Пхэ. – Право же, умереть со стыда можно.

Наместник снова рассмеялся и сказал:

– Этого старому отцу не понять. Ты потом спросишь у господина Яна.

Поскольку выяснилось, что чести не причинен ущерб, госпожа Цой полюбопытствовала:

– А когда господин Ян желает совершить бракосочетание?

– Свадебный подарок он сделает сразу, – ответил Чон, – свадьбу же откладывает до осени: хочет сначала привезти сюда матушку.

Вскоре, выбрав благоприятный день, жених преподнес невесте свадебный подарок, ее родители пригласили Яна к себе в дом и поселили в садовом павильоне. На правах зятя Ян Со Ю ухаживал за стариками, и те полюбили его как родного сына.

Однажды барышня случайно проходила мимо спальни Чхун Ун и заглянула: Чхун Ун, не в силах одолеть весеннюю истому, дремала, положив голову на пяльцы с начатым рукоделием. Гён Пхэ вошла и залюбовалась искусным шитьем, позавидовала чудесному таланту и вдруг заметила под пяльцами листок бумаги, исписанный иероглифами. Подняла, прочитала: это оказались стихи, воспевающие башмаки. В них говорилось:

«Эти стихи свидетельствуют о зрелости поэтического таланта сударыни Весны, – подумала про себя Гён Пхэ. – Она сравнивает себя с цветными детскими башмачками, а меня – с яшмовой красавицей. До сих пор мы никогда не расставались, но скоро я выйду замуж, и она совершенно явно выражает здесь желание и тогда не разлучаться со своей хозяйкой. Чхун Ун действительно любит меня!»

Гён Пхэ еще раз прочитала стихи и усмехнулась: «Тут совершенно ясно выражена мысль, что она хотела бы подняться на мою постель. Значит, она хочет вместе со мной прислуживать одному человеку. Видно, ее „сердце стремленья познало“», – подумала Гён Пхэ, хотела вспугнуть прекрасный сон Чхун Ун, но пожалела и тихонько вышла.

Когда Гён Пхэ вошла к матери, та как раз отправляла служанку с ужином к Яну.

– Матушка, – обратилась к ней Гён Пхэ, – вы заботитесь о его одежде и пище, а я боюсь, как бы он не соскучился: обрекли его на затворничество, словно девушку. Свадьба все откладывается – что люди подумают? Чхун Ун уже в возрасте и могла бы, я думаю, быть вам полезной, освободить вас от лишних хлопот. По-моему, хорошо было бы отослать ее в сад и поручить ей заботу о господине Яне.

– Отец Чхун Ун имел большие заслуги перед нашим домом, – возразила госпожа Цой, – к тому же Чхун Ун хороша собой, какой-нибудь благородный юноша влюбится в нее и пожелает найти в ней добрую супругу. Тогда, я думаю, Чхун Ун уже не пожелает прислуживать тебе.

– Я знаю ее мысли, – сказала Гён Пхэ. – Она не хочет со мной разлучаться.

– Бывают, конечно, исключения, когда служанка остается и после замужества у своей госпожи, но Чхун Ун нельзя сравнивать с безответной рабой, – возразила опять госпожа. – Я полагаю, она не собирается вместе с тобой выходить замуж?

– Господин Ян, будучи юнцом, которому едва исполнилось шестнадцать, позволил себе, переодевшись, с помощью комунго подшутить над девушкой из дома знатного вельможи; как с его характером можно выдержать почти целый год одиночества? – убеждала дочь. – И если ему посчастливится стать министром, кто знает, сколько Весенних Облачков[40] будет тогда у него в доме?

Не успела она договорить, как вошел отец, и госпожа передала ему слова Гён Пхэ. Наместник закивал головой и сказал:

– Это только делает честь дочери. Пусть не расстаются они с Чхун Ун, пусть, в конце концов, выходят вместе замуж. И что может помешать отправить Чхун Ун раньше к господину Яну? По крайней мере, если даже молодым человеком овладеет страсть, он не наделает глупостей. Скорее посылайте сударыню Весну в сад и развейте скуку нашего цензора! Но я вижу, Гён Пхэ чем-то недовольна. Что же угодно твоей душеньке? Мать, расспроси ее хорошенько и уладь все.

И он удалился.

– Есть у меня одна мысль, – поделилась барышня с матерью. – Я хочу с помощью Чхун Ун отплатить за свой стыд. Если еще Сип Сам поможет мне, то мой позор будет смыт.

Чон Сип Сам из всех племянников наместника выделялся покладистым характером, остроумием и живостью и был мастером на проказы и шутки. К тому же они с Ян Со Ю пришлись по душе друг другу и сделались друзьями.

– Чхун Ун, – сказала барышня, войдя в спальню, – мы крепко привязались с тобой друг к другу еще в ту пору, когда бегали с челками на лбу, вместе играли, спорили до слез из-за веточки цветка и даже ссорились. А теперь я уже получила свадебный подарок; ты тоже, видно, подумываешь про себя о замужестве. Не знаю, может, есть уже у тебя на примете кто-нибудь, кому хотела бы вручить ты свою судьбу?

– До сих пор я неизменно пользовалась вашим ласковым расположением, – отвечала Чхун Ун, – и, только беззаветно служа вам, смогу я хоть в малой степени отплатить за ваше добро и ласку. Других помыслов у меня нет.

– Если так, – продолжала барышня, – я хочу обсудить с тобой одно дело. Кто, как не ты, может помочь мне смыть оскорбление, нанесенное господином Яном? Так вот, наша горная беседка – самое безлюдное место на горе Чжунань, очень живописное, просто райский уголок. В этой беседке мы устроим твою комнату для новобрачных. А если еще нас поддержит Сип Сам и вовлечет господина Яна в свои затеи, нам удастся его порядком подурачить, а после – разоблачить. Только уж ты не отступай перед трудностями.

– Как могу я ослушаться вашего приказа? – отвечала Чхун Ун. – Но с какими глазами предстану я после перед господином Яном?

– Разве больше стыда в том, чтобы обмануть мужчину, чем самой быть им обманутой? – возразила Гён Пхэ.

Цензор Ян Со Ю во время ночных дежурств при дворе не знал других важных дел, кроме ревностного изучения литературы. В промежутках между дежурствами у него оставалось много свободного времени, и он в эти дни либо посещал друзей, либо выходил в поля и любовался цветами да плакучими ивами. Как-то зашел к нему Чон Сип Сам и предложил:

– На юге усадьбы, недалеко отсюда, есть прелестный укромный уголок. Вот бы, брат, нам с тобой развлечься немного!

– Таково и мое желание, – ответил Ян.

Прихватив с собой вина и закусок, отослав прочь погонщиков и служанок, проехали они с десяток ли, и высоко в горах, у прозрачного ручья, открылся им уголок неземной красоты. Аромат дивных цветов и трав дурманил головы гостей с грешной земли.

Расположившись у ручья, Со Ю и Сип Сам пили вино и читали вслух стихи. Стояла теплая пора ранней весны. Но уже расцвели сотни всевозможных цветов, зазеленели деревья. Вдруг по воде проплыл опавший цветок. Со Ю продекламировал:

– «Пришла весна, и персика цветы поплыли по волнам», – и добавил: – Не иначе как именно в этих местах – персиковый лес Улина[41].

– Этот ручей берет свое начало на Аметистовом отроге, – заметил Сип Сам. – Я от кого-то слышал, будто лунными ночами в пору цветения из-за облаков доносятся звуки музыки бессмертных. И говорят, что есть даже люди, которые ее слышат. У меня же отношения с бессмертными не налажены, они меня и близко-то к своей обители не подпускают. Однако сегодня я надеюсь, ступая по твоим следам, проникнуть в волшебный край, вкусить бальзама бессмертных и испить вина яшмовой красавицы.

– Может быть, и нет бессмертных на земле, – перебил его Со Ю, – а уж если есть, то искать их следует только в этих горах.

И он выразил желание не мешкая отправиться на поиски. Вдруг видят: бежит, обливаясь потом, слуга из дома Чон Сип Сама и, еле переводя дух, докладывает:

– Госпоже вдруг стало очень плохо!

Сип Сам вскочил.

– Жене моей стало хуже, – сказал он. – Вот вам доказательство моих неналаженных, как я только что упоминал, отношений с бессмертными.

И, подхлестнув осла, Сип Сам уехал.

Ян Со Ю очень заскучал, проводив Сип Сама, однако ему еще не надоело любоваться природой. Он пошел вдоль ручья и дошел до ущелья – вода и камешки здесь были прозрачные и чистые, без единой пылиночки. На душе у Яна стало как-то легко и приятно. Побродил в одиночестве, видит – по воде плывет листочек красной корицы. На листе Ян заметил несколько знаков. Выловил, смотрит – стихи. В них говорилось:

Цензор был поражен. «Откуда на этой горе могут быть живые люди? – подумал он. – Ведь эти стихи написаны человеком!» И, полный любопытства, пошел дальше. Через семь-восемь ли дорога вдруг оборвалась.

День клонился к концу, светлая луна поднялась над восточной вершиной. Следуя за собственной тенью, продираясь сквозь заросли, переправился через ручей. Сколько вспугнутых птиц закричало! Им вторили печальные голоса обезьян. Звезды мерцали в вышине, выпала вечерняя роса. Надвигалась ночь. Ян заспешил и вдруг на берегу заметил девочку лет десяти. Она стирала белье, но, увидав его, испуганно вскочила и закричала на бегу:

– Госпожа! Господин идет!

Ян расслышал это совершенно явственно. Он прошел еще несколько десятков шагов – круто повернув за гору, дорога зашла в тупик. Маленький павильон, словно взлетев, повис над ручьем. Поистине это было место, где могли жить только бессмертные.

И вот на фоне вечерней зари перед ним возникла прекраснейшая из женщин. Облитая лунным светом, стояла она одна под персиковым деревом, потом поклонилась Яну и молвила:

– Почему господин Ян изволили пожаловать так поздно?

Он очень удивился и присмотрелся внимательнее: на этой женщине была одежда ярко-розового цвета, в волосах – малахитовые шпильки, на поясе – яшмовые подвески. В руках она держала веер в виде хвоста птицы феникса. Судя по всему ее прекрасному и чистому облику, она не принадлежала к смертным людям. Ян отвечал поспешно:

– Перед вами обыкновенный житель бренного мира. Простите, но мы не уславливались о встрече под луной. Как же вы можете говорить, что я пришел поздно?

Женщина пригласила его пройти в павильон, и, после того как гость и хозяйка расположились там, она позвала девочку и приказала:

– Господин прибыл издалека и, кажется, голоден. Подай-ка нам чаю и сластей.

Спустя некоторое время на столик, инкрустированный жемчугом, наставили всяких яств, в чаши из белой яшмы налили вина небожителей, прозрачного и прохладного, аромата крепчайшего, так что с одной чаши гость захмелел.

– Хоть и высока эта гора, – заговорил он, – но все же находится под небом. Как случилось, что вы, бессмертная госпожа, покинули друзей Яшмовой столицы и живете здесь, на нашей грешной земле?

Красавица только вздохнула.

– Если хотите, – отвечала она, – я расскажу вам одну давнюю историю, только она очень печальная.

Я была придворной дамой Властительницы Запада – Си Ван Му, а вы служили во дворце Цзывэйгун. Яшмовый владыка устроил пир в честь Си Ван Му, на который собрались все служители неба. Вы случайно обратили на меня внимание и, улучив момент, стали заигрывать со мной. За это вас, подвергнув несправедливо тяжкой каре, изгнали в мир людей; я же, к счастью, понесла более легкое наказание и нахожусь здесь во временной ссылке. Покрывшись дымом и пылью земного бытия, вы не можете помнить о прошлой жизни; мое же изгнание подходит к концу. Но, перед тем как покинуть эту землю, мне захотелось хоть раз увидеться с вами и напомнить вам о нашем прежнем чувстве. Я упросила служителей Неба несколько отсрочить возвращение и, зная, что вы приближаетесь сюда, ждала вас с нетерпением. Теперь мы на грешной земле и имеем возможность поддержать нашу прежнюю связь.

В тот час коричное дерево отбрасывало длинные тени, Млечный Путь перекинулся через все небо; Ян Со Ю и красавица бросились друг другу в объятия. Такое же блаженство испытали когда-то в древности Лю и Юань[42], повстречав на горе Тянь-тай двух прекрасных фей. И будто бы сон – и все же не сон, и будто бы явь – и все же не явь.

Когда они наконец утолили свою страсть, на ветвях деревьев уже защебетали горные пташки и просветлел восток. Фея поднялась и сказала Яну:

– Сегодня срок моего возвращения на небо, и его служители по указанию небесного владыки выйдут меня встречать. Если они узнают, что вы были здесь, мы оба понесем наказание. Господин мой, быстрее уходите отсюда. Если вы не забудете прежнего чувства, наступит день, когда мы снова увидимся.

На шелковом платке написала она стихи и отдала Яну. В стихах говорилось:

Когда Ян Со Ю прочел эти стихи, его охватила тоска предстоящей разлуки. Он оторвал лоскут от своего рукава и, начертав ответные стихи, подал их фее. В его стихах говорилось:

– Луна уже спряталась за древо облаков, и на корице оседает иней, – сказала фея, прочитав его стихи. – Только эти строки будут напоминать мне о вас в заоблачной выси!

Она спрятала стихи в мешочек с благовониями и поторопила Яна:

– Пора, мой господин, поспешите!

Ян отер слезы, наказал ей беречь себя, и они расстались.

Выйдя из рощи, он оглянулся на павильон: зеленые деревья стояли сплошной стеной, сгрудились белые облака. Ему показалось, что он увидел во сне дворец бессмертных и теперь пробудился.

Полный горьких сожалений, вернулся Ян Со Ю домой. «Хоть фея и сказала, что наступил срок окончания ее изгнания, – думал он, – но надо бы мне немного задержаться в горах и, спрятавшись в укромном местечке, посмотреть, как встретят ее служители неба и как уйдет она с ними, а потом уже возвращаться назад. Как бы мне поскорее снова попасть туда, чтобы не опоздать?» – не находил он себе покоя и чуть свет, прихватив с собой мальчика-слугу, снова отправился разыскивать место, где накануне встретился с феей.

Цветы персика словно смеялись. Ручей будто плакал. А бедный павильон стоял одинокий и безлюдный, и ароматная пыль уже осела. Опершись на перила, Ян устремил взор в синее небо и, заметив цветное облачко, вздохнул. «Должно быть, на то облачко ступила моя бессмертная госпожа и вознеслась к небесному владыке. Сколько ни смотри – не достанешь», – подумал он. Выйдя из павильона, Ян Со Ю прислонился к персиковому дереву, слезы катились из его глаз. «Только цветы могут понять мою неутешную печаль», – подумал он и грустно побрел обратно.

Однажды Чон Сип Сам зашел к Яну и говорит:

– До сих пор сожалею о том, что прошлый раз из-за болезни жены мне пришлось так внезапно прервать прогулку. Но меня все же влекут длинные ветви ивы в лесу за замком. Я все подумывал, что неплохо бы нам с тобой как-нибудь на досуге прогуляться да послушать пение соловья.

– Что ж, пора пения птиц не хуже поры цветения, – согласился Ян.

И два приятеля тронулись в путь. Они миновали ворота усадьбы, углубились в цветущую рощу и расположились на траве. Ветви цветов расшили их одежды своим узором. Друзья стали пить вино и вдруг заметили в стороне одинокую заброшенную могилу. Бурьян на ней при легком дуновении ветерка грустно покачивался. Сквозь его заросли на заброшенном холмике тускло просвечивали два-три чахлых цветочка, да кругом – несколько в беспорядке разбросанных деревцев.

Со Ю, будучи в лирическом настроении, указал на могилку и, глубоко вздохнув, изрек:

– Благородный и низкий, мудрый и глупый – все, единожды покончив счеты с жизнью, уходят в землю. Вот в древности воспевались на комунго богатство и знатность Мэнчан-цзюня[44]. А прошли века, и разве что пастушок забредет на его могилу, поиграет да при словах: «Это могила Мэнчан-цзюня!» – прольет слезу. Как же не пить при жизни?

– Ты, брат, очевидно, не знаешь, чья это могила, – заметил Сип Сам. – Здесь покоится девица Чан. Замечательная красота этой девушки в свое время прославилась на всю страну, и поэтому ее звали Прекрасным Цветком. К сожалению, она рассталась с жизнью двадцати лет от роду. Похоронили девицу Чан здесь. Люди, оплакивая ее, посадили перед могилой цветы и ивы, утешив этим скорбную душу покойной. Давай и мы порадуем душу молодой красавицы, опрокинем по чаше вина на холмик! – предложил он.

– Дело ты говоришь, – ответил Ян Со Ю, будучи человеком чувствительным, и, подойдя вместе с Сип Самом к могилке, вылил вино. Вдобавок каждый, сочинив по стиху, выразил сочувствие одинокой душе. В стихотворении Яна говорилось:

В стихах Сип Сама говорилось:

Оба прочитали свои стихи вслух. Сип Сам хотел было обойти могилку, но вдруг, заметив на свободном от бурьяна местечке клочок белого шелка, поднял его и прочитал написанные на нем стихи.

– Что за дерзкий человек сочинил эти стихи и положил на могилу девицы Чан? – воскликнул он.

– Дай-ка! – протянул руку Ян Со Ю, взглянул и обмер: это были стихи, которые он записал на оторванном рукаве и отдал фее! У него даже пот выступил на спине. «Значит, красавица, которую я встретил в беседке, на самом деле – дух девицы Чан», – подумал он, потрясенный до глубины души. Но вскоре страх прошел, и сомнения сами по себе рассеялись. «И бессмертие – предопределение Неба, и участь злого духа – его же воля, – подумал он. – Никому не дано самому предрешать, стать ли бессмертным или превратиться в злого духа!»

Выбрав момент, когда Сип Сам отвернулся, он вылил на могилу еще одну чашу вина и взмолился про себя: «Пусть у нас разные судьбы, но для дружбы расстояния нет. Прошу тебя, о дух прекрасный! Внемли моей мольбе и сегодня ночью снова раздели со мною ложе».

Вскоре они отправились по домам. А ночью, оставшись в саду один, Ян приклонил голову к подушке, но неотступные думы о красавице гнали прочь сон. Свет луны просачивался сквозь бамбуковую штору, в окно теснились тени деревьев, кругом стояла тишина. Вдруг послышался глухой человеческий голос, явственно можно было различить звук шагов. Ян приоткрыл дверь и выглянул: это была фея, которую он повстречал на Аметистовом отроге! Удивленный и обрадованный, он выбежал за порог, взял ее за руку, узкую и тонкую, и хотел вести в покои, но красавица заупрямилась.

– Ведь вы уже знаете, кто я такая, – молвила она, – сомнений нет? Я хотела все прямо рассказать вам еще при первой встрече, но, побоявшись отпугнуть вас, назвалась бессмертной и на одну ночь разделила с вами ложе. Счастье было столь безмерно, а чувство так глубоко, что мне казалось, будто вновь воскресла почившая душа и ожило уже истлевшее тело. А сегодня, найдя мою могилу, вы сделали жертвоприношение вином и выразили соболезнование стихами, чем утешили бесприютную, одинокую душу. Не в силах справиться с охватившим меня волнением, я пришла на один миг, чтобы принести вам большую и глубокую благодарность и поведать вам о своем чувстве. Разве посмею я своим тленным прахом еще раз приблизиться к телу совершенного человека?

Но Ян снова потянул ее за рукав.

– Кто боится душ умерших на этом свете, – сказал он, – тот просто глупец и трус. Умрет человек – станет душой, и душа, переродившись, может стать человеком. И тот, кто, будучи человеком, страшится душ умерших, – недалекий человек, а тот, кто, будучи душой, избегает людей, – не мудрый дух. Ведь все – от Неба, а как можно предугадать его волю? Мои желания те же самые, мое чувство прежнее, почему же вы переменились ко мне?

– Как могла бы я отвергнуть ваше чувство, господин мой? – отвечала красавица. – Но вы влюбились в мои желтые брови-бабочки, в мои румяные щеки, а все это – обман, фальшивая оболочка; все – лишь хитрая уловка, используемая для того, чтобы общаться с живыми людьми. Если бы вы пожелали увидеть меня в подлинном виде, то убедились бы, что я – это всего-навсего несколько косточек, поросших зеленым мхом. А к такому отвратительному предмету разве хотело бы приблизиться ваше благородное тело?

– Человеческое тело, как сказал Будда, – это нечто ложно облеченное в пену и облако пыли, – возразил Ян Со Ю. – Кто же может знать, что есть истинное и что – фальшивое? – И предложил красавице: – Отныне каждую ночь будем вместе, не станем таить дружеских чувств!

– У человека и души умершего пути различны, – отвечала красавица, – но между нами возникло глубокое чувство, и нас неудержимо влечет друг к другу. Раз ваши неотступные мысли обо мне исходят от чистого сердца, как может моя душа, жаждущая приюта, не довериться вам?

Некоторое время спустя, поднявшись с рассветными звуками колокола, она ушла в направлении цветущих деревьев, а Со Ю, опершись на перила, провожал ее взглядом и просил снова прийти ночью. Красавица не ответила и словно растворилась во мгле.

После того как Ян Со Ю встретился с феей, он перестал посещать друзей и принимать гостей у себя. Тихо живя в саду, он по ночам ожидал прихода феи, а днем с нетерпением ждал наступления ночи. Красавица, забавляясь, приходила не каждую ночь, и страсть Яна все разгоралась.

Однажды к садовой калитке подошли двое: впереди – Чон Сип Сам, позади – незнакомец. Чон подозвал отставшего спутника и представил Яну:

– Это предсказатель Ту из дворца наследника трона. По искусству физиогномики и умению предсказывать судьбу он подобен Ли Чунь-фэну и Юань Цзин-цяню[45]. Я привел его, чтобы он погадал тебе, брат Ян.

Ян Со Ю протянул обе руки предсказателю со словами:

– Я был наслышан о вашей славе, а теперь удостоился видеть вас. Это полная неожиданность для меня! Вы, вероятно, уже предсказали судьбу брату Чону? Какова же она?

– Мою судьбу учитель Ту уже определил, – ответил Сип Сам. – Сказал, что я буду три года сдавать экзамены. А еще он сказал, что в будущем я стану негласным ревизором восьми уездов. Мне это вполне подходит. Посмотрим, что скажут тебе.

– Мудрый не станет гадать о судьбе, – возразил Ян, – разве что о грядущих бедах спросит. Только уж, учитель, говорите прямо все как есть, – попросил он.

Предсказатель Ту некоторое время пристально всматривался в лицо Яна, потом сказал:

– Брови у вас не такие, как у прочих людей, глаза феникса направлены к вискам – это говорит о том, что вы станете одним из трех советников государя. Лицо ваше, будто припудренное, и гладкое, как круглый жемчуг, свидетельствует о том, что ваше имя в будущем прогремит по свету. У вас норов летящего дракона и повадки крадущегося тигра – это значит, что своими военными подвигами вы завоюете славу и вам пожалуют высокий титул и обширные владения. Однако хотя нет в вас ни малейшего изъяна, но последнее время с вами творилось что-то неладное, и не приди я к вам, не миновать бы вам беды.

– Счастье и несчастье человека, его взлеты и падения – все это зависит от нас самих, – заметил Ян Со Ю. – Если бы человек сам ни к чему не стремился, то не случалось бы с ним ни того ни другого. Не зависит от нас только болезнь. Вы видите во мне признаки грядущего тяжкого недуга?

– Право же, то, о чем я говорю, – беда не совсем обычная, – отвечал предсказатель Ту. – Голубой свет льется с неба, а вероломные силы вторгаются на благодатную землю в тени гор. Скажите, возможно, в вашем доме бывает юноша или девушка, чье прошлое для вас не совсем ясно?

Ян сразу понял, что речь идет о девице Чан, но, оберегая свою любовь, ответил, не задумываясь:

– Ни разу не видал у себя ни одной девушки.

– Тогда, может быть, было с вами такое, – допытывался предсказатель, – что, когда вы проходили мимо заброшенной могилы, у вас дрогнуло сердце от жалости? Или, возможно, к вам во сне являлся злой дух?

– И этого не было, – ответил Ян Со Ю.

Тут вмешался Сип Сам:

– Учитель Ту ничуть не ошибается. Ты, брат Ян, постарайся-ка хорошенько все припомнить.

Так как Ян Со Ю не ответил, то предсказатель изрек:

– Человек – это Ян, злой дух – это Инь. Поэтому они противоположны друг другу точно так же, как день и ночь, как огонь и вода. И вот я вижу по вашему лицу, – продолжал он, – что чары злого духа уже опутали ваше тело, еще несколько дней – и болезнь проникла бы в душу. Опасаюсь, что тогда уже невозможно было бы спасти вашу жизнь. Вот когда вы пожалели бы, что физиогномист не предостерег вас.

«Странно слышать все это, – подумал про себя Ян Со Ю, – ведь нам так хорошо с девицей Чан, наше счастье скреплено клятвой, и наша любовь горячей с каждым днем. Как же она может повредить мне?»

– Продолжительность и прочность человеческой жизни – все предрешено еще в момент появления человека на свет, – отвечал он предсказателю Ту. – И если вы узрели в моих чертах признаки полководца и советника, богатого и знатного человека, то как может повредить мне вероломная нечистая сила?

– Жизнь и смерть – всё от Неба, я здесь ни при чем, – в сердцах тряхнув рукавами, сказал предсказатель и раскланялся. Со Ю не стал его удерживать.

– Ты, брат Ян, в сущности, счастливый человек. Жизнь явно благоволит к тебе. И что тебе бояться злого духа? – стал утешать его Сип Сам. – А всякие тут маги своими вымыслами только изводят человека!

Остаток дня они провели за вином и под конец, изрядно опьянев, расстались.

Ян Со Ю к ночи протрезвился и, воскурив благовония, тихо сидел, ожидая прихода возлюбленной. Но она все не шла.

– Красная утренняя звезда слишком ярка, поэтому красавица не пришла! – стукнув кулаком по столу, сказал он и, загасив свечу, уже собрался отойти ко сну, как вдруг услышал: плачет под окном его фея!

– У вас в волосах спрятано заклинание вероломного даоса, – молвила она сквозь слезы, – и я не могу приблизиться! Я знаю, что это не умышленно, но уже все кончено. Это сильнее меня, я вся трепещу. Берегите себя, мой господин, прощайте навеки!

Потрясенный, Ян открыл дверь – ее и след простыл. Остался только клочок бумаги со стихами на каменной ступеньке. Схватил – ее стихи. В них говорилось:

Прочитал Ян и опечалился. В то же время он был удивлен и озадачен. Потрогал голову рукой: что-то запуталось в волосах. Извлек: так и есть – отгоняющее духов заклинание! Вне себя от ярости он стал громко браниться:

– Подлый человек вмешался в мои дела!

Он разорвал на мелкие клочочки заклинание и снова схватил стихи. Прочитал их еще раз, и ему все стало ясно. «Она досадует на господина Чона – значит, это проделка Чон Сип Сама! И мое счастье разрушено не колдовством предсказателя Ту, а Чоном! Ну не злодей ли он? Уж я ему покажу!» – негодовал Со Ю.

Он написал ответные стихи и, спрятав их в карман, вздохнул с сожалением – написать-то написал, но кому же он отдаст их? А в стихах говорилось:

На другой день Ян Со Ю пошел к Чон Сип Саму, но его не оказалось дома. На следующий день – то же. Три дня подряд заходил и ни разу не застал. И феи его хоть бы тень показалась! Ходил в павильон на Аметистовом отроге в надежде застать ее там, но ведь с духом встретиться трудно. Все было тщетно. Во сне и наяву грезя о ней, он почти перестал есть и пить.

Однажды супруги Чон пригласили его на обед. Когда немного выпили, наместник спросил:

– Отчего ты так побледнел за последнее время?

– Да с Сип Самом несколько дней подряд пили, хватил лишнего. Боюсь, что все дело в этом, – ответил Ян.

Внезапно появился Сип Сам. Ян только покосился на него и не проронил ни слова.

– Ты что, брат Ян, перегружен по службе в последнее время? – спросил Сип Сам. – А может быть, заболел от тоски по родине? Отчего у тебя вид такой изнуренный и настроение мрачное?

– Ну чем ты не лягушечья трава?[46] – вместо ответа процедил Со Ю.

– Челядь в доме поговаривает, что господин Ян с какой-то красавицей беседовал в саду наедине. Это верно? – спросил наместник.

– Чистейший вздор! – отвечал Со Ю. – Сад такой безлюдный – живая душа редко пройдет.

– Как мог ты, такой всеми уважаемый человек, позволить себе какие-то сомнительные отношения с женщиной? – начал Сип Сам. – Хоть ты и прогнал предсказателя Ту, но взгляни на свое лицо – оно же ничего не утаивает! Ради твоего блага я спрятал у тебя в волосах изгоняющее духов заклинание, которое мне оставил предсказатель. Ты был пьян и не почувствовал ничего. В эту ночь я спрятался в саду и подглядывал из-за деревьев: какая-то фурия поплакала перед твоими покоями, сказала последнее прости и ушла. Я догадался, что заклинание оказало действие. Моя преданность тебе бескорыстна, и мне не нужно благодарности. Однако зачем же злиться? – закончил он.

Со Ю, понимая, что ему теперь не скрыть случившегося, начал оправдываться перед тестем:

– То, что приключилось со мной, действительно необычно. Я расскажу вам все по порядку.

И он подробно изложил то, что нам уже известно.

– Брат Сип Сам, вероятно, полагает, что удружил мне, – добавил он в заключение. – Но, право же, пусть даже эта девушка и злой дух, но она так жизнерадостна, правдива, бесхитростна, что вряд ли может причинить вред человеку. А я хоть малодушен и глуп, но уж никак не дал бы совратить себя злому духу, и меня очень задело, что брат Чон своим заклинанием отпугнул ее.

Наместник захлопал в ладоши, громко захохотал, потом сказал:

– По своим задаткам и наружности ты очень похож на Сун Юя. Так неужели ты не знаешь, как вызвать фею?[47] Не думай, что я смеюсь над тобой. В юности я случайно встретил одного волшебника и научился у него вызывать духов. Так и быть, сейчас я вызову для тебя, зять, душу девицы Чан. Этим я заглажу вину племянника и ублаготворю зятя. Только не знаю, что ты думаешь по этому поводу?

– Сун Юй действительно вызывал душу госпожи Ли, но теперь уже никто не знает, как это делается, и я не могу поверить вашим словам, – отвечал Со Ю.

– Душу девицы Чан ты, брат Ян, вызвал, не затруднив себя ни единым словом, – сказал Сип Сам, – я же изгнал ее клочком заклинания. Выходит, злого духа можно вызывать когда вздумается. Неужели ты еще сомневаешься хоть сколько-нибудь?

– Раз не веришь – смотри! – сказал наместник и, раздвинув веером ширму, позвал: – Девица Чан, где ты?

Из-за ширмы вдруг появилась очаровательная женщина. Сдерживая улыбку, она грациозной походкой прошла и стала позади госпожи Цой. Всмотревшись в нее, Ян убедился, что это действительно она – девица Чан! Потрясенный до глубины души, воззрился он на наместника и его племянника и спросил:

– В самом деле, человек это или злой дух? Сон это или явь?

Наместник и госпожа смеялись потихоньку, Сип Сам хохотал до упаду – так, что не мог ни подняться, ни повернуться, ни распрямиться.

Наконец наместник сказал:

– А теперь я расскажу тебе всю правду. Это дитя – не бессмертная и не злой дух, а та, которую зовут в моем доме Весенним Облачком. Я боялся, что ты, зятек, заскучаешь, живя один в саду, и послал к тебе эту девушку, желая скрасить тягостное пребывание на чужбине. Однако у двух девчонок возник замысел, и они, подшутив, превратили мое благое намерение в мучение для тебя. Ну как же можно этому не посмеяться?

– И первый, и второй раз ты встретился с красавицей только благодаря моему сватовству, – подавив смех, вставил Сип Сам, – а ты не только не благодаришь меня за мою доброту, а, наоборот, смотришь врагом. Неблагодарный ты человек, брат Ян!

И, развеселившись, он снова залился смехом.

– За что же благодарить, если ты заботу тестя обо мне превратил в глумление надо мной же? – со смехом произнес Со Ю.

– Что касается выговора за насмешку, – возразил Сип Сам, – то, может быть, я и выслушал бы его спокойно, но дело в том, что человек, придумавший этот план и отдававший распоряжения, остался в стороне. Как же могу я принять всю вину на себя?

– Если не ты, то кто же мог придумать такую шутку? – с изумлением спросил Ян Со Ю у Сип Сама.

– Как говорили святые, «что вышло от меня, то ко мне и вернется», – ответил ему приятель. – А теперь пусть брат кое-что припомнит: если мужчина превращается в женщину, то как можно удивляться тому, что простая смертная становится бессмертной, а бессмертная – злым духом?

Теперь Яну все стало ясно. Он рассмеялся и признался тестю:

– Справедливо. Я первый провинился перед барышней, а она мне этого не забыла.

Супруги посмеялись и ничего не ответили.

– А ты, сударыня Весна, – обратился Со Ю к красавице, – действительно умна и талантлива. Но если женщина захотела служить человеку, разумно ли ей начинать с обмана?

– Я слышала только приказ генерала, а государева указа не слышала! – упав на колени, отвечала Чхун Ун.

Ян Со Ю вздохнул глубоко и сказал:

– Некогда Хуай-ван встретил в Ушаньских горах фею и не мог догадаться, что она утром превращается в облачко, а вечером выпадает дождем. А теперь я не мог разобраться в превращениях сударыни Весны то в бессмертную, то в злого духа. И ведь не какое-нибудь облако или дождь – живой человек был предо мной! Подумать только, сколько превращений следовало одно за другим! Я слышал, у сильного полководца не бывает слабой армии. Сударыня Весна – тому подтверждение. Что же касается ее «генерала», то хоть я и не имел возможности наблюдать лично, но могу предположить, что он очень изобретателен.

Кругом все засмеялись, снова стали пить, закусывать и под конец сильно захмелели. Тогда Ян Со Ю и Чхун Ун, которая в последнем действии выступала уже в новом обличье, глубокой ночью, с зажженной свечой, пробрались в сад. Со Ю в приподнятом настроении схватил Чхун Ун за руку и стал шутить:

– Скажи, ты в самом деле фея? Или ты злой дух? Если я и фею любил, и злого духа любил, то настоящую красавицу – тем более! А та, что заставила тебя стать и тем и другим, в будущем станет Хэн-э[48] в Лунном дворце, станет хозяйкою Южного пика, не так ли?

Чхун Ун кокетливо отвечала:

– Я, недостойная, осуществляя дерзкую затею, совершила тяжкий грех обмана. Прошу вас, добрый господин, простите великодушно!

– Ты не боялась даже тогда, когда становилась злым духом, что ж ты теперь оправдываешься? – успокоил ее Со Ю.

Чхун Ун встала и поблагодарила.

Еще когда Ян Со Ю после сдачи экзаменов собирался стать зятем в доме наместника Чона, он задумал осенью того же года съездить на родину за матушкой, а по возвращении совершить обряд бракосочетания. Но высшая ученая степень обязывала его быть на службе, и он все еще не имел возможности выполнить свой замысел. Только собрался было на каникулах наведаться в родимый дом, что находился в далекой провинции, как в стране начались смуты: варвары то и дело налетали на окраины; три правителя Хэбэя, а именно: Янь-ван, некто, объявивший себя Чжао-ваном, и третий, присвоивший себе титул Вэй-вана, при поддержке сильного соседа подняли войска и взбунтовались. Сын Неба встревожился и решил направить туда войско. Поэтому он собрал гражданских и военных советников и стал совещаться с ними, но мнения разделились. Тогда на совете выступил цензор Ян Со Ю.

– Когда-то ханьский У-ди, – сказал он, – поступил так: он призвал вана Наньюэ и вручил ему грамоту, в которой призывал его к покорности, а поскольку тот продолжал упорствовать, У-ди направил в Наньюэ войско и усмирил мятежников. Мне кажется, это самый верный путь.

Сын Неба, приняв во внимание его слова, приказал Со Ю тут же, на императорском совете, составить предварительный текст грамоты. Со Ю, пав ниц, принял приказ, немедленно составил и подал государю проект грамоты. Сын Неба остался им очень доволен.

– Это письмо, – изрек он, – в выражениях, полных вежливой, но строгой благожелательности, призывает к покорности. Оно должно произвести впечатление на дерзких разбойников.

Государь немедленно отправил грамоты всем трем правителям. Правители области Чжао и области Вэй сразу отказались от притязаний на титул государя, подчинились приказу двора и в письмах признали свою вину, а заодно прислали в дань десять тысяч коней и тысячу кусков шелка. И лишь Янь-ван, рассчитывая на удаленность своего округа и надеясь на силу своих войск, не покорился.

Сын Неба, считая, что капитуляция двух правителей – заслуга Ян Со Ю, издал указ, в котором похвалил его. Указ гласил:

«С тех пор как три земли Великого Хэбэя обособились и, понадеявшись на свои силы, подняли мятеж, прошло почти сто лет. Император Дэ-цзун ходил в поход на них, предводительствуя стотысячной армией, и не мог сломить эту силу, не мог заставить их сложить оружие. Ныне одним письмом Ян Со Ю мы добились капитуляции двух позиций, и это – без единого сражения, без единой человеческой жертвы. Теперь наша власть распространилась еще на десятки тысяч ли. Мы, считая это действительно великой заслугой, выражаем похвалу и жалуем Ян Со Ю шелку триста кусков и пять тысяч коней».

Затем государь пожелал повысить Яна в чине. Со Ю, выступив перед его величеством, отвесил земной поклон и отказался от дара. Не поднимая головы, он сказал:

– Составить проект для указа – долг вашего верноподданного. Два лагеря покорились благодаря могуществу вашего величества. Я же за свои скромные заслуги уже получил эту дорогую мне похвалу. К тому же один лагерь, продолжая упорствовать, будоражит окраину, и я сожалею, что не могу мечом и копьем до конца смыть позор страны. Так как же могу я принять приказ о повышении в чине? Верность подданного не определяется его чином, как победа или поражение в бою не определяется численностью войска. О, если бы я мог, возглавив войско, выступить за честь двора и не щадя жизни сразиться с врагом – княжеством Янь! Этим я отплатил бы хоть в малой степени за милости государя!

Сын Неба, оценив его благородный порыв, спросил мнение советников. Те поддержали Ян Со Ю:

– Нам противостояли три стороны, теперь две покорились, и маленький бунтовщик сейчас – как рыба в котле, как комар в щели. Мы полагаем, что, двинув на него рать, мы непременно сломим непокорного, будь он силен или слаб. К тому же войско Сына Неба может перехитрить врага и зайти с тыла. Для начала можно отправить к ним в качестве посла Ян Со Ю, пусть попытается убедить их. Если же они не пойдут на уговоры, вот тут-то и хорошо бы ударить по ним.

Сын Неба одобрил подобный план, вручил Ян Со Ю атрибуты полномочия – грамоту и секиру – и сказал:

– Ступай в страну Янь и усмири непокорных.

Отправляясь в путь, Ян Со Ю зашел проститься с наместником Чоном.

– Окраина, забыв о совести, оказывала неповиновение государю не день и не два, – сказал наместник. – Поэтому помни: ты едешь в опасную страну. И если дела вдруг обернутся к худшему, это будет не только горем для твоей старой матери и нас, стариков, это будет позором для всей страны. Я стар и не могу участвовать в спорах при дворе, но об этом я хочу написать государю, предостеречь его от ошибки и подать добрый совет.

– Не беспокойтесь так, тесть, – отвечал Ян Со Ю. – Народ окраины, пользуясь неурядицами при дворе, побунтовал некоторое время, а теперь Сын Неба призывает его к порядку. Княжества Чжао и Вэй – два сильных противника – уже изъявили покорность, и престиж двора тем самым восстановлен. Стоит ли так волноваться из-за маленькой страны Янь?

– Приказ государя издан. И ты уже принял решение. Старому отцу больше нечего сказать. Только прошу, соблюдай осторожность среди тигров, береги себя и с честью выполни приказ императора, – сказал на прощание тесть.

Госпожа Цой со слезами стала прощаться с Яном.

– Будем ждать добрых вестей, – молвила она. – Только они смогут немного утешить нас. Что я могу пожелать тебе перед дальней дорогой? Об одном прошу: поезжай и быстрей возвращайся.

Ян Со Ю прошел к себе, собрал все, что нужно для отъезда, и уже направился к выходу, когда Чхун Ун, ухватившись за его одежду и рыдая, проговорила:

– Бывало, когда господин мой собирался на дежурства, я вставала рано, убирала постель, одевала вас в парадные одежды. А вы, искоса поглядывая на меня влюбленными глазами, всем видом своим говорили, как не хочется вам уходить от меня. А теперь? Перед долгой разлукой, отправляясь за десятки тысяч ли, вы не нашли для меня ни единого теплого словечка?

Ян засмеялся и сказал:

– Страна сейчас испытывает затруднения и возложила на меня ответственную миссию. Да и время ли теперь говорить о мелких личных переживаниях, когда мы все еще не можем обеспечить спокойствия страны? Не горюй понапрасну, сударыня Весна, не надо портить цвет лица. Пока почтительно прислуживай барышне, а в скором времени, если все будет благополучно, я добьюсь успеха и торжественно вернусь к тебе с золотою печатью на поясе. Жди меня.

Он вышел, сел в возок и скоро прибыл в Лоян.

Здесь ничего не изменилось со времени его прошлого приезда. Тогда шестнадцатилетним юнцом он ехал на крохотном ослике и выглядел довольно невзрачно. Прошло немного времени, и вот он с грамотой и секирой прибывает сюда на четверке лошадей. Уездный начальник торопливо очищает путь, почтительно уступает дорогу правитель Хэнани. Дорога на всем протяжении сияет, толпами бегут поглазеть жители деревень, с подобострастием таращат глаза прохожие на улицах города – разве это не внушительное зрелище?

Прежде всего Ян Со Ю послал мальчика-слугу разузнать о Ке Сом Воль. Мальчик отправился к дому кисэн и увидел: ворота заперты на несколько замков, Зеленый терем не открывается, только вишня буйным цветом цветет за оградой. Тогда он спросил о ней у соседей и в ответ услышал:

– Сом Воль весной прошлого года провела ночь с одним юношей из дальних мест и после этого, сказавшись больной, стала отказывать всем посетителям, даже на пиры, устраиваемые властями, не ходила. А вскоре, прикинувшись помешанной, сорвала с себя все украшения, поясные и головные, и, сменив свое платье на облачение даосской монахини, покинула город и стала любоваться природой. И вот до сих пор не возвращалась. Наверно, она где-нибудь в горах.

Мальчик пересказал услышанное господину. Разочарованный столь неопределенными известиями, Ян Со Ю пошел к дому Сом Воль. Все здесь напоминало ему о недавнем прошлом, о той чудесной встрече, и он едва удерживался от слез. Ночью в доме для приезжих Ян Со Ю никак не мог заснуть. Начальник уезда, желая развеселить его, направил к нему больше десятка лучших кисэн Лояна. Яркими красками и роскошными нарядами оспаривали они друг у друга первенство по красоте и, демонстрируя свои достоинства, надеялись хоть раз обратить на себя благосклонное внимание важного гостя. Но он остался равнодушен к прелестям кисэн и ни одну из них не приблизил к себе. А на рассвете следующего дня, собравшись в дальний путь, Ян Со Ю написал на стене стихи:

Отбросив кисть, он сел в возок и укатил дальше. Кисэн в смущении смотрели ему вслед. Потом они переписали его стихи и отнесли начальнику уезда. Он выбранил их всех.

– Если бы хоть одна из вас привлекла к себе внимание цензора, – выговаривал начальник, – имя ее стало бы значительнее во сто раз, а поскольку ни одна ему не приглянулась, станут говорить, что Лояну нечем похвастать.

Догадываясь, кого Ян Со Ю имел в виду в своих стихах, начальник уезда, обшарив все окрестности, нашел Сом Воль, и они стали ждать того дня, когда он поедет обратно.

Цензор Ян Со Ю прибыл в страну Янь. Людей далекой окраины, в глаза не видавших столичной роскоши, ошеломило великолепие посланника. Он казался им цилинем на земле, фениксом в облаках. Они обступили коляску, загородив дорогу, и не нашлось ни одного, кто не хотел бы хоть разок взглянуть на него. Его величественный вид поражал, как гром, его милосердие было благодатным весенним дождем. Простой народ окраины ликовал, пел, плясал. Прищелкивая языками, люди говорили:

– Мудрый Сын Неба пощадит нас!

Во всяком случае, когда Ян Со Ю встретился с Янь-ваном, он сумел отстоять честь Сына Неба и выполнить наказ двора. Разумно и убедительно растолковал он, что́ ждет их, если они покорятся, и каковы будут последствия их неповиновения. Его красноречие было подобно морским волнам – внушительно и непреклонно; нельзя было не восхищаться им. Вразумленный Янь-ван, устрашившись великого гнева, пал ниц перед посланником Сына Неба и повинился:

– Наша дикая сторона так далека от столицы, что гнев государев не доходил до нас, а потому мы дерзко ослушались приказа двора. Мы не поняли, что нужно ехать в Чанъань изъявлять покорность. Сейчас, выслушав мудрое наставление, я осознал свою вину. Уняв свою мятежную душу, отныне я буду верно выполнять долг подданного. Прошу нижайше, посланник Сына Неба, когда вернетесь, доложите двору, пусть они будут спокойны за действия своего подданного и, сменив гнев на милость, пребывают в счастье.

Затем Янь-ван устроил пир в Голубом дворце, а провожая, преподнес посланнику сто кынов золота и десять резвых скакунов, но Ян Со Ю от всего отказался и покинул страну Янь.

Когда дней через десять Ян Со Ю подъезжал к Ханьданю, он увидел, что впереди едет какой-то юный всадник. Услыхав крики: «С дороги!», юноша спешился и остановился у обочины. Ян Со Ю присмотрелся и сказал:

– Под этим седоком – тысячеверстный скакун!

А когда подъехал ближе, рассмотрел и самого всадника. Юноша был подобен распускающемуся цветку, молодому месяцу. Утонченность манер, красота и изящество всего его облика были просто ослепительны – невозможно было в упор смотреть на него.

– Много я прежде видел юношей в столице и в провинции, – удивился Ян Со Ю, – но подобного вижу впервые.

И приказал вознице:

– Пригласи того юношу ко мне!

Вскоре цензор уже отдыхал на постоялом дворе. Юный всадник прибыл туда раньше, и Ян Со Ю велел позвать его.

– С первого взгляда на дороге я был очарован твоей красотой, – приветливо заговорил Ян Со Ю, едва юноша предстал перед ним, – и отважился передать тебе приглашение. Я боялся, что ты не согласишься. Поскольку ты удостоил меня своим посещением, будь моим гостем. Не нахожу слов, как я счастлив. Мне бы хотелось услышать твое благородное имя.

– Я северянин, – отвечал юноша, – зовут меня Чок Пэк Нан, я вырос в глухом захолустье и не знал никогда ни большого учителя, ни мудрого друга. А потому в ученье я слаб и ни пером, ни мечом не владею, но в глубине души рад был бы умереть за близкого друга. Когда вы приехали в Хэбэй как посланник, ваше величие и ваше милосердие произвели на всех глубокое впечатление, вы навеки покорили наши сердца. А теперь вы, невзирая на мое низкое происхождение и мою неотесанность, желаете говорить со мной и, судя по вашим словам, не гнушаетесь талантами простолюдинов. Это свидетельствует о вашей любви к людям низшего сословия. В старину говорили: «Одинаковые характеры сходятся, одинаковые воли равны».

Ян Со Ю обрадовался еще больше.

– Теперь как раз тот блестящий случай, – сказал он, – когда две воли объединились. Вот отдохнем и тронемся в путь, ведя рядком наших рысаков, вместе будем пить-есть за столом, проезжая через живописные местечки, будем делиться впечатлениями о красотах природы, а выдастся светлая ночка – станем сочинять стихи, и что нам тогда тяготы дальней дороги!

Вскоре они тронулись в путь. Вот и Лоян. Когда проезжали мост Тяньцзинь, Со Ю вспомнил, как весной прошлого года встретил он здесь Сом Воль, и с грустью посмотрел на винную беседку. «Если бы она узнала, – подумал он, – что я проезжал Лоян на пути в Хэбэй, она бы непременно пришла и ждала, когда я поеду обратно. Говорят, она стала монахиней. Я думаю, что ее след надо искать если не в даосском храме, то в „Грушевом саду“[49]. Как же все-таки получить весточку о ней? Жаль, если мы и на этот раз не увидимся. Когда-то еще доведется встретиться?» Он случайно поднял глаза и вдруг увидел: прекраснейшая из женщин одиноко стоит в беседке и, высоко подняв штору из бамбука и жемчуга, следит за дорогой – не покажется ли коляска, запряженная лошадьми? Это была Ке Сом Воль. Так предстала перед ним та, о которой он как раз в это время думал. Со Ю готов был обнять весь свет. Вихрем погнал он лошадей и быстро подкатил к беседке. Два человека смотрели друг на друга, и радость их была безмерна. Скоро Ян Со Ю был на постоялом дворе; она поспешила туда же кратчайшим путем.

Войдя в комнату, Сом Воль от радостного смущения закрыла лицо воротником, истосковавшаяся душа не выдержала счастья, и слезы хлынули раньше слов. Поклонившись, она молвила:

– Вы утомились с дороги, проделав по высочайшему указу такой дальний путь на лошадях, и я истосковалась по вас. Надеюсь, вы утешите меня немного. Обо мне вы, вероятно, уже слышали, и добавить к этому нечего. Весной я узнала, что вы с государевой грамотой проезжали по этой дороге, поспешила сюда издалека, но, увы, уже не застала вас; только слезы лить осталось. Начальник уезда сам приходил сюда, на постоялый двор, читал ваши стихи на стене и отнесся с большим почтением ко мне – естественно, благодаря конфузу с кисэн накануне. Он убедительно просил меня вернуться в город и ждать вашего возвращения. Не в силах сдержать радостное чувство, я вернулась в старый дом и даже сама к себе прониклась уважением. Когда я в ожидании вас одиноко стояла в беседке у моста Тяньцзинь, кто из горожан или проезжих не позавидовал бы моему положению? Не знаю, вы стали богатым и знатным и, может быть, успели обзавестись супругой, семьей? Скажите прямо.

– Действительно, я уже помолвлен с дочерью наместника Чона, – отвечал Ян Со Ю, – но свадьбы еще не было. Умом и добропорядочностью эта девушка именно такова, какой обрисовала ее мне ты, Сом Воль. Твой мудрый совет оказал мне неоценимую услугу.

Прежняя страсть вспыхнула с новой силой, и, право же, они не могли расстаться так быстро. Поэтому Ян Со Ю задержался на несколько дней в Лояне. Поскольку в спальне у него постоянно была Сом Воль, Со Ю не приглашал это время к себе юношу Чока. Однажды мальчик-слуга быстро вошел в комнату и зашептал:

– Господин Чок – нехороший человек; я видел, как он в людской шутит с госпожой Ке Сом Воль.

– Неужто он способен на подобную наглость? – удивился Ян Со Ю. – Госпожа Ке тем более вне всяких подозрений. Не иначе как ты что-нибудь напутал.

Мальчик понуро удалился, но вскоре снова пришел и доложил:

– Господин счел мои слова выдумкой, извольте же сами убедиться, как они весело смеются.

И он указал на помещение для прислуги в западной стороне двора. Со Ю пошел и увидел: два человека стоят по обе стороны невысокой ограды, смеются и болтают, даже притягивают друг друга за руки, да еще над чем-то потешаются. Чтобы расслышать, о чем они говорят, Со Ю стал потихоньку приближаться, но шорох шагов вспугнул юношу, и он стремительно исчез, а Сом Воль повернулась, и вид у нее был довольно смущенный.

– Вы уже близко подружились с господином Чоком? – спросил Ян Со Ю.

– Не с господином мы близкие друзья, – отвечала Сом Воль, – а с его сестрой. Вот я и справлялась о ее здоровье. А что привычки у меня вульгарные, так ведь я же, в сущности, низкая женщина и подчас забываю, что полагается избегать мужчин. Хватая его за руки, я шептала ему на ухо, шутила с ним, и этим я невольно вызвала у вас подозрение. Право, за такой грех и убить не жалко!

– У меня и в мыслях не было сомневаться в тебе, Сом Воль, ты не беспокойся, – сказал ей Со Ю, а про себя подумал: «Господин Чок – юноша и даже мне приглянулся. Как было не заподозрить их? Надо позвать его при случае и успокоить».

Он послал мальчика за Чоком, но того и след простыл. Горько раскаивался Ян Со Ю. «Когда-то чуский Чжуан-ван, оборвав кисти на шапках, избавил от беды подданного[50], – сетовал он. – А я, не дав себе труда разобраться в сомнительном случае, потерял прекрасного товарища. Теперь сколько ни сетуй – делу не поможешь». И он велел слугам разыскать Чока.

Вечером Со Ю и Сом Воль, вспоминая прошлую весну и говоря о своих теперешних чувствах, пили вино и веселились, а когда наступила глубокая ночь, загасили свечу и легли в постель…

Восток побелел. Пробудившись первой, Сом Воль стала наряжаться перед зеркалом. Со Ю смотрел на нее. И вдруг будто что-то ужалило его в сердце, обожгло глаза. Вздрогнув, он пригляделся: брови вразлет, ясные глаза, пушок на висках, словно облачко, щечки – цветы, стан, что лоза, кожа белая, как глазное яблоко, – все как у Сом Воль, и в то же время будто не она. Пораженный и полный недоумения, Со Ю несколько мгновений не мог даже слово вымолвить.

Наконец Ян Со Ю спросил, обращаясь к красавице:

– Кто ты такая, сударыня?

И красавица отвечала:

– Родом я из Бачжоу, зовут меня Чок Кён Хон. Когда-то в детстве решили мы стать с Сом Воль назваными сестрами. Вчера вечером она сказала мне, что нездорова и не может быть с вами, и просила меня пойти к вам вместо нее, чтобы избавить ее от вашего гнева. Вот почему осмелилась я прийти и дерзко разделить с вами ложе.

Не успела она закончить, как дверь открылась и вошла Сом Воль.

– Могу поздравить вас с новой знакомой, – сказала она. – Я раньше уже рекомендовала вам Чок Кён Хон из Хэбэя, ну а какова она в действительности?

– Лицо Пугливой Лебеди еще прекраснее ее имени[51], – ответил Со Ю.

Внимательно приглядевшись к Кён Хон, он в чертах ее лица не обнаружил ни малейшего различия с чертами юноши Чока.

– Скажи, Чок Пэк Нан приходится тебе братом? – спросил Ян. – Где он теперь? Я так виноват перед ним!

Кён Хон рассмеялась и сказала:

– У меня никогда не было брата.

Со Ю присмотрелся еще внимательнее, и все его сомнения рассеялись.

– Так это ты, – со смехом проговорил он, – преследовала меня по пятам по дороге в Ханьдань? Это ты разговаривала через забор с сударыней Ке? Но зачем тебе понадобилось обманывать меня, переодевшись в мужское платье?

– Зачем я решилась обмануть вас? – переспросила Кён Хон. – Я хоть некрасива и бесталанна, но всю жизнь мечтала о великом, совершенном человеке. Янь-ван наслышался обо мне и, купив меня за мешок жемчуга, поселил при своем дворце. Уста мои вкушали изысканные блюда, тело облачалось в шелка, но все мне постыло, и сокрушалась я лишь о том, что не могу вырваться, как попугай из золотой клетки.

Когда Янь-ван устроил в вашу честь пир, я подсмотрела в оконную щелку и сразу поняла: вот тот, кого ждала я всю жизнь. Но дворцовые ворота в девять рядов – как пройдешь через них? Дорога десять тысяч ли – как убежишь? Каких только планов я не придумывала и наконец на одном остановилась. Но если бы я исчезла в день вашего отъезда, Янь-ван непременно выслал бы погоню. Поэтому лишь несколько дней спустя я потихоньку вывела тысячеверстного скакуна вана, вскочила на него и уже через два дня догнала вас на земле Ханьдань. Тут как раз вы и окликнули меня. Следовало бы тогда же рассказать вам обо всем, да слишком много было рядом глаз и ушей, поэтому я и взяла грех на душу. Так что переоделась я, чтобы обмануть преследователей, а нынче ночью, уступая настойчивой просьбе Сом Воль, поступила как некогда Чжан Цзи[52]. Хоть вы и перестали подозревать Сом Воль, она еще долго трепетала от страха. Теперь, когда вы убедились в ее невиновности и не подозреваете ее в низости, если вы позволите поселиться нам с ней в тени высокого дерева, мы будем вместе служить вам, а как только вы обзаведетесь мудрой и добропорядочной супругой, мы поздравим вас и покинем ваш кров.

– Красотой души сударыню Чок можно, пожалуй, сравнить с той кисэн, что носила траур по некоему Яну, и мне приходится только стыдиться, что я не обладаю талантами полководца и флотоводца Ли Вэй-гуна, – отвечал Ян Со Ю. – Вы только что предложили жить дружно всем вместе, так мы что-нибудь придумаем.

Кён Хон стала без конца благодарить Яна, а Сом Воль сказала:

– Ты уже побыла с господином, заменив меня, точно так же я вполне могу отблагодарить его вместо тебя.

Она вскочила и стала кланяться.

Эту ночь Ян Со Ю провел с обеими, а светлым утром сказал:

– В дальней дороге повсюду глаза и уши, поэтому путешествовать вместе нам невозможно. Но после свадьбы мы непременно встретимся.

И он отправился дальше.

Возвратившись в столицу, Ян Со Ю поспешил на доклад к государю. Как раз к тому времени подоспели повинная Янь-вана и дань от него золотом, серебром и шелками. Сын Неба остался очень доволен. Отметив заслуги Ян Со Ю и похвалив его за усердие, он выразил желание пожаловать ему титул удельного князя. Глубоко потрясенный, Ян Со Ю пал ниц перед государем и стал упорно отказываться. Это еще больше растрогало государя. Он взял Ян Со Ю за руку и назначил его первым министром Палаты обрядов и церемоний, а также присвоил звание придворного академика. Щедро наградив его, Сын Неба устроил ему прием с почестями, чем выразил свое глубокое уважение. И достиг Ян Со Ю славы, в веках небывалой.

Когда придворный академик вернулся домой, наместник и его супруга встретили его на террасе, поздравили с достижением успеха в опасном деле и порадовались тому, что он стал важным сановником. Весь дом ликовал. А в саду Яна ждала Чхун Ун. И уж говорили они – не могли наговориться и о тоске в разлуке, и о безмерной радости встречи. Да разве можно рассказать здесь обо всех их сокровенных чувствах!

Сын Неба, высоко ценя литературный талант Ян Со Ю, часто приглашал его во дворец и обсуждал с ним книги конфуцианского канона, исторические записки. Почти ежедневно приходилось бывать первому министру во дворце. Однажды, пробыв у его величества до поздней ночи, Ян Со Ю возвращался на ночное дежурство в Придворной академии. Яркий свет луны настраивал на лирический лад, спать не хотелось. Со Ю поднялся на высокую башню, сел, опершись на перила, и стал читать стихи о луне. Вдруг что-то коснулось его слуха: слабые звуки тансо, витая где-то среди облаков, еле-еле достигали башни. Мелодию разобрать было нельзя, но звуков таких среди простых смертных не услышишь. Ян позвал чиновника и спросил:

– Эти звуки слышатся из-за дворцовой стены. Неужели во дворце может кто-нибудь так играть?

– Не могу знать, – ответил чиновник.

Тогда Ян достал свое яшмовое тансо и заиграл. Его песня тоже устремилась в небо и приостановила полет облаков. Вдруг со стороны дворца вылетела пара журавлей и закружилась в танце под его музыку. Все чиновники Придворной академии были изумлены. «Ванцзы Цзинь[53] – в нашей академии», – говорили они.

У вдовствующей императрицы было два сына – государь император и князь Вольван и одна дочь – принцесса Нан Ян. Перед тем как появиться на свет принцессе, ее матери во сне явилась фея и положила ей на грудь жемчужину. Когда Нан Ян подросла, она и впрямь напоминала полевую орхидею[54]. Воспитанная по всем правилам дворцового этикета, Нан Ян не ведала житейских тревог и волнений. В то же время к литературе она проявляла необыкновенные способности и в шитье была изумительная искусница. Императрица-мать ее очень любила. Однажды принцесса получила в дар из западного великого княжества Цзинь тансо, украшенное белой яшмой. Тансо оказалось необыкновенным: сколько ни пытались играть на нем музыканты, оно не издавало ни звука. Но однажды ночью принцессе во сне явилась фея, обучила ее мелодии и раскрыла секрет инструмента. Пробудившись, Нан Ян решила испытать яшмовое тансо: полились чистые и стройные звуки. Вдовствующая императрица и Сын Неба отнеслись к этому как к чему-то само собой разумеющемуся и похвалили Нан Ян, посторонние же ни о чем не догадывались.

Принцесса каждую ночь играла одну и ту же мелодию. На музыку ко дворцу слетались журавли и заводили пляску. Однажды императрица сказала своему венценосному сыну:

– В старину дочь циньского князя Му – Лун-юй славилась игрой на тансо, а теперь одна песня Нан Ян не уступает таланту Лун-юй. Право же, ее можно назвать первой после Сяо Ши.

По этой причине, когда принцесса подросла, ей никак не могли найти достойного жениха.

Однажды ночью ярко светила луна. Принцесса играла, а журавли кружились в пляске. Когда же мелодия оборвалась, молодые журавли полетели в сторону Придворной академии и закружились над ее садом. А после по дворцу прошел слух, что журавли плясали под звуки тансо первого министра Яна. Это дошло до Сына Неба и показалось ему странным. «Знать, судьба принцессы в этом человеке», – подумал он и сказал матери:

– Ян Со Ю и по возрасту подходит принцессе, и пригож, и талантлив, как никто при дворе. Вот бы сделать его императорским зятем!

Мать засмеялась.

– Я постоянно озабочена тем, что мы до сих пор не сыскали нашей Со Хва достойного супруга, и вот слышу: Ян Со Ю – ее суженый. Однако я хотела бы сама посмотреть на него и решить, – ответила она.

– Это нетрудно осуществить, – сказал император. – В ближайшие дни вызову его под каким-нибудь предлогом и стану говорить с ним о поэзии, а вы тем временем понаблюдайте за ним.

Принцессу Нан Ян звали Со Хва потому, что на подаренном ей тансо было вырезано два иероглифа: со и хва[55].

Сын Неба, восседая спокойно во дворце «Явление феникса», велел евнуху позвать Ян Со Ю. Получив приказ, евнух пошел в Придворную академию, но Ян Со Ю там уже не было. Тогда евнух отправился в дом наместника Чона, но там ему сказали, что Ян Со Ю еще не вернулся. Сбитый с толку, евнух кинулся его разыскивать. А тем временем первый министр развлекался в столичном винном павильоне в обществе Чон Сип Сама и знаменитой кисэн – сударыни Чу. Уже изрядно захмелев, он пел песни, блистал красноречием и вообще был в приподнятом настроении.

– Пожалуйте к государю, – молвил, подходя, евнух.

Ошеломленный Чон Сип Сам улизнул, а Со Ю с пьяных глаз даже не заметил, что в павильон вошел евнух. Лишь когда тот растормошил его, он поднялся с помощью кисэн и, облачившись в парадную одежду, пошел вслед за евнухом и предстал пред государевы очи. Его величество приказал первому министру стать справа и начал обсуждать с ним удачи и промахи в политике ранее царствующих императоров, а также времена расцвета и упадка династий. Ответы верноподданного были предельно ясными.

– Ну а теперь, – молвил государь с довольной улыбкой, – посмотрим, насколько ты сведущ в литературе. Скажи-ка, кого ты почитаешь первым талантом из всех времен?

– По мнению вашего покорного слуги, – отвечал первый министр, – не найдется на всей земле того, кто мог бы сравниться в поэзии с Ли Тай-бо!

– Твои слова полностью отвечают нашим мыслям, – отметил государь. – Обычно, когда мы читали «Оду светлому миру» и оду «Злодейство», мы сетовали на то, что живем не в одно время с этим великим поэтом. Но теперь у нас есть ты, и что нам завидовать Ли Тай-бо? Следуя древнему обычаю, мы поручаем писать прозу и стихи некоторым фрейлинам. Таких у нас примерно десять. Это наши придворные сочинительницы. Есть среди них, несомненно, талантливые, иные же способны только подражать. А нам хочется снова увидеть, как пишут стихи с вдохновением Ли Тай-бо. Так не отвергай убедительных просьб придворных дам.

Тут фрейлины поставили перед троном стеклянный футляр с прибором для разведения туши, на инкрустированных белой яшмой письменных столиках расставили топазовые тушечницы. Все они уже слышали приказ: «Принять стихи», и каждая представала перед первым министром с шелковым платком или раскрытым веером из шелка в руках. А Ян Со Ю был в приподнятом настроении, стихи сами собой рождались в его голове, и, когда он цветной кисточкой писал их один за другим, молниеносно, подобно вихрю, летала по шелку кисть, и не успела еще переместиться тень от солнца, как подставка для кисточек опустела. Придворные дамы одна за другой, падая на колени, подавали государю стихи. Его величество прочитал каждый, и каждый оказался жемчужиной. Одобрив стихи, государь приказал фрейлинам:

– Наш академик потрудился на славу, принесите ему самого лучшего вина.

Вскоре фрейлины явились снова. Одни несли золоченые столики с яствами, другие – чаши в виде попугая, доверху наполненные вином. Дамы на мгновение преклонили пред ним колена, потом поднялись и стали одна за другой подносить чаши, наперебой потчевать поэта. Ян Со Ю, принимая чаши левой и правой руками, осушил их с десяток, и под конец лицо его раскраснелось, а глаза заволокло туманом. Поэтому государь приказал вино убрать, а фрейлинам сказал:

– Поэтический дар придворного академика заслуживает самой высокой оценки – это, можно сказать, бесценное сокровище. Вы должны чем-нибудь его отблагодарить.

Тут зазвенели драгоценности: кто вынул из волос золотую шпильку в виде феникса, кто даже снял поясные украшения, и всё бросали в кучу. Государь призвал евнуха, приказал собрать вместе письменные принадлежности, которыми пользовался первый министр, и подарки придворных дам и отправить всё к нему домой. Со словами благодарности Со Ю приподнялся было, но снова свалился. По приказу государя евнух проводил придворного академика до Южных ворот, подсадил его на коня, и Ян Со Ю возвратился к себе в сад. Чхун Ун, поддерживая, помогла ему подняться в дом и, снимая парадную одежду, спросила:

– В чьем доме вы, господин мой, так сильно опьянели?

Но первый министр только мотал головой, а когда слуга внес и положил на полу присланные государем прибор и дары фрейлин, Ян Со Ю пошутил:

– Это все – высочайшее подношение Чхун Ун от Сына Неба; а мне, как и Дунфан Шо[56], какой от этого прок?

Чхун Ун хотела было переспросить, но Ян Со Ю уже свалился замертво и огласил дом громовыми раскатами храпа.

На следующий день Ян Со Ю поднялся довольно поздно. Едва он привел себя в порядок, как кто-то заглянул в дверь и доложил:

– Пожаловали Воль-ван!

Ян испугался. «Раз пожаловал Воль-ван – значит наверняка что-то случилось», – подумал он. Ян Со Ю поспешил навстречу высокому гостю и, смиренно кланяясь, пригласил его занять почетное место. На вид Воль-вану можно было дать лет двадцать; чистого облика его еще не коснулись следы мирских треволнений.

– Что привело вас, великий ван, в мое убогое жилище? – спросил Ян Со Ю, преклонив колена. Воль-ван отвечал:

– Я глубоко преклоняюсь перед вами, но до сих пор нам не приходилось встречаться, и я ни разу не имел возможности слышать ваши яркие речи. Теперь я прибыл к вам по приказу императора и передаю его высочайшее повеление. Принцесса Нан Ян достигла цветущего возраста, и ей подыскивают супруга. Государь император, по достоинству ценя таланты и добропорядочность своего первого министра, уже определил свой выбор и вскоре издаст указ, но прежде он повелел мне уведомить вас об этом.

Ошеломленный Ян Со Ю пал ниц перед Воль-ваном.

– Милость государя снизошла на верноподданного, – молвил он, – но, как говорится, быть бы счастью, да несчастье тут как тут. Дело в том, что я помолвлен с дочерью наместника Чона и уже больше года как вручил свадебный подарок. Покорнейше прошу, великий ван, доведите это до сведения императора.

– Я возвращусь и все как есть поведаю государю, – отвечал Воль-ван. – Жаль только, что мысль, полюбившаяся ему, неосуществима.

– В этом деле человек должен держать обещание, – оправдывался Ян Со Ю, – здесь нельзя проявлять легкомыслие. Я паду перед воротами дворца и буду молить о прощении.

Воль-ван тут же распростился и отбыл, а Ян пошел к наместнику и поведал ему, с чем пожаловал к нему великий ван. Чхун Ун тем временем уже сообщила новость госпоже. Весь дом был в смятении. Туча тревоги омрачила чело наместника, и он не мог вымолвить ни слова.

– Не беспокойтесь, тесть, – утешал его Ян Со Ю, – повелеть-то государь повелел, но считается же он с законами и обычаями и ни за что не допустит нарушения верноподданным долга и морали. А я, хоть и никчемный человечишко, но ни в коем случае не побоюсь последовать примеру Сун Хуна[57].

Присутствовавшая накануне во дворце «Явление феникса» императрица-мать сквозь жемчужную штору видела Ян Со Ю, и он пришелся ей по душе.

– Это действительно тот, кто должен стать супругом Нан Ян, – сказала она государю. – Разве может быть другое мнение?

И она послала Воль-вана к Ян Со Ю: государь, мол, вызывает вас и желает говорить лично.

А император тем временем пребывал в храме предков, и вдруг ему захотелось еще раз прочесть вчерашние стихи Ян Со Ю. Он приказал евнуху собрать их у фрейлин и принести ему. Все сочинительницы глубоко попрятали доставшиеся им стихи, и лишь одна, возвратившись с веером в свою комнату, прижала его к груди и всю ночь проплакала, тоскуя, лишилась сна и аппетита. Это была Чин Чхэ Бон – дочь ревизора Чина из уезда Хуаинь. Ревизор погиб насильственной смертью, а Чхэ Бон привезли в столицу и сделали фрейлиной. Все придворные дамы расхваливали красоту девицы Чин, поэтому государь призвал ее и, увидев, выразил желание назначить ее фрейлиной при своей особе. Но императрица-мать выразила сомнение и предостерегла сына:

– Девушка из дома Чин, конечно, располагает к себе. Но помни: мы убили ее отца, и приблизить к себе его дочь, боюсь, не значит ли навсегда лишиться безмятежного покоя и навлечь на себя возмездие.

Государь счел эти доводы разумными и изменил решение. Вызвав Чхэ Бон, он спросил:

– Знаешь ли ты грамоту?

– Немного разбираюсь, – отвечала девушка.

Тогда государь, зачислив ее в придворные сочинительницы, вверил ей переписку двора. Императрица-мать приблизила ее к принцессе, и Чхэ Бон научила Нан Ян читать и писать. Принцесса так привязалась к девице Чин, что не желала и на минуту расставаться с ней.

В тот день, когда Чхэ Бон вместе с императрицей отправилась во дворец «Явление феникса» и по приказу императора вместе с другими придворными сочинительницами принимала стихи от первого министра Яна, могла ли она не узнать, что этот первый министр государя – тот самый молодой господин Ян, о котором она не забывала ни на одну минуту! А ему было невдомек, что Чхэ Бон жива. К тому же в присутствии государя он и глаз поднять не смел, лишь писал стихи. Чхэ Бон же как взглянула на него, так душа ее вспыхнула огнем, а тело будто растаяло. Опасаясь, как бы кто не заподозрил ее, пряча грусть, скрывая горе, она печалилась о невозможности высказать чувство и вздыхала украдкой о том, как трудно забыть прошлое. Но сердцу не прикажешь, и, страдая, Чхэ Бон держала перед собой веер и читала-перечитывала его стихи. Но легче ей от этого не становилось. А в стихах говорилось:

Чхэ Бон прочитала вслух первую строфу и вздохнула: «Господин Ян не знает о моих переживаниях. Я во дворце, но как найти повод проникнуть к государю?» Потом прочла вторую строфу и снова вздохнула: «Лица моего он не мог видеть, но в душе господин Ян не должен забыть меня. Вот и дух стихов говорит об этом. Мы находимся совсем рядом, а будто тысяча ли лежит между нами». Потом она вспомнила, как жила дома, вспомнила, как обменялись они одами «Плакучей иве», и не выдержала: горькими слезами омочила ворот платья. Вдруг в голове возникли стихи, и она приписала их на веере под его стихами. Прочитала вслух и опять вздохнула. Вдруг слышит: евнух по приказу его величества собирает веера со стихами. Она растерялась, задрожала вся и только повторяла:

– Что же делать? Убьют меня теперь, убьют!

– Государь император желает еще раз почитать стихи, написанные его первым министром Яном на веерах, – обратился евнух к фрейлине Чин.

– Я, злосчастная, – со слезами взмолилась Чхэ Бон, – нечаянно ответила на эти стихи и записала ответ на веере. Знаю, что совершила смертный грех. Если государь прочитает их, он обязательно прикажет убить меня. Право, лучше покончить с собой, чем быть казненной. Когда я наложу на себя руки, то похоронить себя я поручаю тебе. Умоляю тебя, не отдай меня на съедение воронью!

– К чему такие слова? – отвечал евнух. – Император милосерден и великодушен, он не накажет строго. Правда, бывает, что и святой человек прогневается, но тогда я уж постараюсь уговорить его и выручу тебя. А теперь следуй за мной, госпожа придворная сочинительница.

Госпожа Чин последовала за ним, но у дверей остановилась, а евнух вошел к императору и передал ему стихи. Сын Неба стал читать их одно за другим и наконец дошел до веера Чхэ Бон. Увидев, что под стихами Ян Со Ю появились другие, он с удивлением осведомился у евнуха, что это значит, и тот доложил его величеству:

– Госпожа Чин призналась мне. Полагая, что ваше величество не станет снова требовать стихи, она своевольно сочинила ответ и приписала внизу, а теперь, боясь, что ей не избежать смертной казни, решила покончить с собой. Но я отговорил ее и привел сюда.

Государь перечитал ее стихи. В них говорилось:

– У нее определенно к кому-то глубокое чувство. Где-то с кем-то она встретилась – таков, насколько я понимаю, смысл этих стихов, – задумчиво произнес государь. – За талант ее можно пощадить и даже поощрить.

И он приказал евнуху позвать госпожу Чин. Чхэ Бон вошла и распростерлась на ступеньках перед троном, умоляя о прощении.

– Если ты расскажешь всю правду, – изрек государь, – мы простим тебе вину. У тебя с кем-то была любовная связь?

Госпожа Чин, отбивая земные поклоны, поведала:

– Как могу я утаить? До того как мой дом был разгромлен, Ян Со Ю по пути на экзамены проезжал мимо нашей усадьбы, мы случайно увидели друг друга и сложили оды «Плакучей иве». Я послала к нему свою кормилицу, и мы договорились о помолвке. А накануне, во время приема у вашего величества во дворце «Явление феникса», я узнала старого знакомого, но Ян Со Ю меня не узнал, и я, тоскуя о прошлом, начертала эти отвратительные строки. Но ведь я теперь ему неровня, и за мою недопустимую вину меня и убить не жалко.

– Если так, ты, очевидно, можешь припомнить и оды «Плакучей иве», с помощью которых вы договорились о помолвке? – спросил растроганный император.

Госпожа Чин тут же написала оды и подала.

– Хоть и тяжела твоя вина, – милостиво сказал государь, – но твой талант заслуживает пощады. К тому же тебя очень любит принцесса Нан Ян. Именно за это мы и прощаем тебя. Преданно служи принцессе и не поступайся своей совестью.

Он возвратил ей веер, и госпожа Чин, с трепетом поблагодарив государя, удалилась.

Когда Воль-ван возвратился из дома наместника Чона и известил императрицу-мать, что Ян Со Ю уже сделал свадебный подарок, она пришла в плохое расположение духа.

– Ян Со Ю достиг должности первого министра, – сказала она, – и должен бы считаться с интересами двора. На что похоже его упрямство?

Государь поддержал ее:

– Свадебный подарок – еще не свадьба. Мы лично укажем ему на это, и он не посмеет ослушаться.

На следующий день Сын Неба призвал Ян Со Ю и сказал ему:

– У нас одна сестра, и красоты необыкновенной, поэтому, кроме тебя, некому стать ее достойным супругом. Мы через Воль-вана известили тебя об этом, а ты сослался на то, что сделал свадебный подарок. Ужасно опрометчивый ответ. В прошлом, когда государь выбирал себе зятя, так случалось даже, что первую жену прогоняли. Поэтому Ван Си-чжи[58] всю жизнь раскаивался, и лишь Сун Хун не подчинился приказу государя. На наш взгляд, это неправильно. Как можно толкать человека на неблаговидный поступок? Но ты в другом положении. Если ты теперь откажешься от брака с девицей Чон, она легко найдет себе другого мужа. А поскольку ты еще не сочетался с ней браком, репутация ее от этого не пострадает.

Первый министр поклонился до земли и отвечал:

– Ваше величество не только не карает меня, а даже наоборот, терпеливо разъясняя, разговаривает со своим подданным, будто отец с сыном. Слов не нахожу, как глубоко взволнован я и благодарен вам за это. Но я все-таки осмелюсь заметить, что положение вашего верноподданного несколько иное, чем у других. В дни, когда я прибыл в столицу из далекой провинции и некуда мне было голову приклонить, я нашел в доме наместника Чона теплый прием. К тому же я не только сделал свадебный подарок его дочери, но у нас с наместником установились отношения тестя и зятя. Ко всему прочему, если мужчина и женщина видели друг друга в лицо, они определенно уже связаны чувством супружеской привязанности и долга. А обряда мы не совершили до сих пор только в силу моей чрезвычайной занятости государственными делами. Теперь, к счастью, окраина приняла наше подданство, в пограничных районах спокойно, и я как раз собирался, взяв отпуск, съездить на родину, чтобы привезти сюда старушку-мать. А после того мечтал, выбрав благоприятный день, совершить обряд бракосочетания. И вдруг неожиданно ваше величество издает приказ. Я в смятении и не знаю, как поступить. Если я, устрашась наказания, покорно исполню вашу волю, девушка Чон до самой смерти не выйдет замуж за другого. Ведь для нее это все равно что быть брошенной мужем. Не ляжет ли это темным пятном на честь государя?

– Твои личные чувства и чувство долга глубоки и серьезны, но ты же опора государства, один из его столпов. И не только мы считаем тебя достойным стать нашим зятем – наша матушка тоже в восхищении от твоей красоты и добродетелей и лично настаивает на бракосочетании с принцессой. Так что никак нельзя отказываться. Но женитьба – это серьезное событие в жизни человека, и здесь нельзя быть легкомысленным. А теперь убьем время, поиграем-ка с тобой в падук, – сказал государь и велел евнуху принести падук. Повелитель и подданный вступили в состязание и отложили игру, лишь когда стемнело.

Дома Ян Со Ю встретил убитый горем наместник.

– Сегодня вдовствующая императрица прислала указ, повелевающий возвратить тебе свадебный подарок, – сказал он, смахивая слезы. – Я уже передал его Чхун Ун, и она отнесла все в сад. Что будет теперь с нашей дочерью? Кто позаботится о нас, стариках? Я-то еще кое-как держусь, а мать от потрясения совсем памяти лишилась, людей не узнает.

Ян Со Ю побледнел, ошеломленный известием, и глубоко задумался.

– Вы только подумайте, какая несправедливость! – вымолвил он наконец. – Неужели если я подам прошение на высочайшее имя, то во всем дворе не найдется человека с беспристрастным взглядом?

Наместник всплеснул руками и стал отговаривать его:

– Ты уже дважды ослушался приказа императора. Мне страшно подумать, что будет с тобой, если ты теперь еще пошлешь прошение! Наверняка сочтут это тяжкой виной. Не так все это просто, как кажется. Еще вот что я хотел сказать: небезопасно для доброго имени оставаться тебе жить в саду при моем доме. Как ни прискорбно нам так вдруг расставаться с тобой, но лучше переехать тебе в другое место.

Ян, не отвечая, прошел в сад. Чхун Ун, обливаясь слезами, подала ему свадебный подарок и сказала:

– Сколько времени прошло с тех пор, как я по распоряжению барышни стала прислуживать вам! Сперва делила с вами ложе ради шутки, задуманной моей хозяйкой, а потом полюбила навеки. Но злой дух помешал, люди позавидовали, и моя хозяйка уже не надеется на свадьбу. Я тоже навсегда расстаюсь с вами и отныне буду снова служить своей барышне. О Небо! Неужто таков удел человека?

Не в силах слышать ее рыдания, Ян Со Ю сказал:

– Я собираюсь подать прошение на высочайшее имя, попытаться убедить государя. Кроме того, согласно обычаю, женщине, которая хоть раз отдалась мужчине, положено следовать за мужем. Как же ты, сударыня Весна, можешь изменить мне?

– Я хоть и никчемная девушка, но тоже знаю «три служения женщины»[59], – отвечала Чхун Ун, – да и чувства мои несколько иные, чем у других. Мы с младенчества росли вместе с барышней, и никогда мне не давали понять, что она существо высшее, а я – низшее. Я поклялась всегда быть вместе с барышней, делить с ней счастье и горе, честь и позор. Весеннее Облачко следует за барышней, как тень следует за телом. И если тела уже нет, как же может остаться его тень?

На это Ян Со Ю возразил:

– Твою преданность хозяйке можно считать похвальной, но ваше положение неодинаково. Она может выйти замуж за кого угодно и где угодно: на востоке или западе, на севере или юге. А разве тебе ничто не помешает, согласно правилам для женщин, служить вместе с барышней другому человеку?

– Ваши слова, – отвечала Чхун Ун, – прежде всего говорят о том, что вы не знаете ни барышни, ни меня. Твердое решение барышни – не покидать родительского крова. А после того как отец и мать расстанутся с миром, она уйдет в монастырь, пострижется в монахини и станет молиться Будде, чтобы в последующей жизни никогда не превращаться в женщину. Я в точности последую ее примеру. И если вы снова захотите увидеть Чхун Ун, то говорить об этом можно будет только после того, как ваш свадебный подарок возвратится в комнату барышни. В противном случае мы разлучаемся навсегда. А я хочу лишь одного: чтобы в последующей жизни стать собакой или лошадью в вашем доме и преданно служить своему хозяину. Только прошу, берегите себя!

Отвернувшись, она села и рыдала еще полдня. Потом поднялась, дважды поклонилась и ушла.

После ухода Чхун Ун Ян Со Ю совсем приуныл и, устремив глаза в голубое небо, сокрушенно вздыхал, горюя об утрате. «А все-таки я подам прошение на высочайшее имя!» – сказал он себе и тут же принялся писать. Тон письма получился довольно резкий. В прошении говорилось:

Когда государь прочитал прошение и изложил его суть императрице-матери, она пришла в великий гнев и приказала заточить Ян Со Ю в темницу. А когда министры двора стали убеждать государя не делать этого, его величество сказал:

– Мы и сами знаем, что наказание чрезмерно, но императрица-матушка сейчас непреклонна, и мы не можем простить его.

И он приказал заключить сановника в темницу.

Ян Со Ю отправили в темницу, а наместник Чон, трепеща от страха, крепко запер ворота своего дома и перестал принимать гостей.

В скором времени Тибет стал настолько сильным, что, отрядив стотысячное войско, стал отрезать одну за другой окраинные провинции. Его передовые отряды уже достигли Вэйцяо. В императорской столице царила паника, поэтому государь созвал на совет придворных. Они посовещались и написали всеподданнейший доклад:

Государь еще колебался и не мог прийти к определенному решению.

– Из всех наших подданных, – сказал Сын Неба, – лишь Ян Со Ю обладает достаточной решительностью и хитростью. Мы же наказываем его за проступки, но ценим за таланты. Ведь в том, что мы недавно заставили покориться три лагеря, целиком заслуга Ян Со Ю.

И, приказав привести Ян Со Ю, государь спросил, каковы его соображения.

– В столице – храм предков императора, его дворец, и, если теперь он покинет ее, это приведет к тому, что вера в него людей Поднебесной поколеблется. К тому же я опасаюсь, что, если сильный разбойник захватит нашу землю, трудно будет отвоевать ее вдруг. Раньше, во времена Дай-цзуна, когда совместными усилиями тибетцев и уйгуров, собравших миллионное войско, была осквернена столица Поднебесной, наша защита была куда слабее нынешней. Тогда фэньянский ван Го Цзы-и объезжал войско на одном коне. Хотя мои таланты и хитрость не достигнут и самой малости его, но думаю, если бы дали мне войско в несколько тысяч человек, я усмирил бы обнаглевшего разбойника и отблагодарил бы ваше величество за возвращенную мне свободу.

Государь очень обрадовался, тут же назначил его командующим и сказал:

– Бери под свое начало столичный гарнизон в тридцать тысяч воинов и двинь их на Тибет!

Ян Со Ю распрощался и выступил в поход. Предводительствуя войском, он занял позицию в Вэйцяо, смел передовые отряды противника и захватил в плен тибетского Цзо Сюань-вана. Разбойник был сломлен и обращен в бегство. Преследуя врага по пятам, Ян Со Ю добил его в трех сражениях, взял пленных тридцать тысяч и тысячу голов коней и отправил государю донесение о победе.

Когда государь получил донесение, он очень обрадовался и, отдав приказ о возвращении войска, велел наградить всех военачальников за их заслуги. А Ян Со Ю, находясь при гарнизоне, направил на высочайшее имя доклад, в котором говорилось следующее:

Сын Неба почел блестящим этот план и тут же, отдав приказ о назначении Ян Со Ю первым министром Палаты ревизоров и Военной палаты, а также маршалом Западной армии, пожаловал ему императорский меч – символ полновластия, лук и стрелы удельного князя, пояс императора, белое знамя и желтую секиру. Затем государь отдал приказ – из округов Шофан, Хэдун, Лунси и других набрать воинов и коней в подкрепление.

Ян Со Ю, получив императорский приказ, поблагодарил государя и, выбрав благоприятный день, под воинским знаменем совершил жертвоприношение и выступил в поход.

Его тактика заключала в себе хитрости шести планов, боевые порядки его войска были построены по измененной схеме восьми расположений[60], колонны были ровными, команды – строгими. Войско безостановочно продвигалось вперед, словно вода, льющаяся из кувшина, одерживая победу за победой. В течение нескольких месяцев маршал Ян вернул до пятидесяти потерянных уездов и, преследуя противника, подошел к горе Цзисюэ. Внезапно перед его конем пронесся вихрь, закаркал и закружился над лагерем ворон. Маршал решил, что это некое предзнаменование. «Враг неожиданно нападет на нас, но все кончится благополучно», – подумал он.

Войско расположилось под горой, вокруг разбросали оленьи рога и волчец и стали ждать.

Маршал сидел посреди шатра и при свете свечи читал книгу по тактике. Дозорные уже пробили третью стражу. Вдруг в шатер ворвался вихрь, задув пламя свечи, а вместе со струей воздуха проникла женщина и стала посреди шатра. В ее руке инеем сверкал острый меч. Маршал сразу понял, что перед ним «рыцарь меча», но не дрогнул. Напустив на себя еще более грозный вид, он спросил степенно:

– Кто ты такая и зачем ночью вошла в лагерь? Что тебе нужно?

– Я по приказу Сильнейшего из Тибета пришла за головой маршала, – отвечала женщина.

Ян Со Ю засмеялся и сказал:

– Так что ж ты, боишься убить мужчину? Действуй же быстрее!

Женщина отбросила меч и, поклонившись, отвечала:

– Прошу вас, не тревожьтесь. Разве посмею я пугать вас?

Маршал схватил ее и приподнял.

– Раз уж ты с кинжалом проникла в лагерь, – спросил он, – отчего же ты не причиняешь мне вреда?

– Я хотела бы рассказать вам свою историю, – отвечала она. – Однако в таком положении невозможно рассказывать подробно.

Ян отпустил ее и предложил сесть.

– Пренебрегая опасностью, ты нашла меня, и что же дальше? – снова спросил он.

И она стала рассказывать:

– Хотя мое звание «рыцарь меча», но в душе я вовсе не такова. Я чистосердечно поведаю вам обо всем.

Она поднялась, снова засветила свечу и стала перед маршалом. Теперь он мог рассмотреть ее: в облакоподобные волосы этой женщины была воткнута высокая золотая шпилька, на теле была кольчуга с узкими рукавами, по бокам – изображение гвоздики, на ногах – парадные туфли с загнутыми носками в виде хвоста феникса. На поясе у нее висел меч. Цвет лица ее – что алая роза, увлажненная росою. Не спеша разомкнула она губы-вишни и заговорила соловьиным голосом:

– Родом я из провинции Янчжоу. Мои предки были простыми людьми из страны Тан. Я рано лишилась родителей, и меня воспитала одна простая женщина. Она удивительно владела мечом и обучала этому искусству трех учениц. Их имена: Чин Хэ Воль, Ким Чхэ Хон и Сим Ё Ён. Я и есть Сим Ё Ён. За три года мы научились изменять свой облик, могли с помощью ветра в мгновение ока со скоростью молнии перенестись за тысячу ли. Все трое были равны в искусстве фехтования, но наша наставница, если хотела отомстить врагу или уничтожить злого человека, посылала тех двух, мне же ни разу не поручала дела. Не в силах побороть обиду, я спросила ее: «Мы все трое учились у вас, а я одна не имела возможности отблагодарить вас за вашу доброту. Почему же, при наших равных способностях, вы только мне ни разу не поручали дела?» На это она отвечала: «Ты не такая, как мы. Впоследствии ты вступишь на Истинный Путь и завершишь его; а если ты будешь убивать людей, как это делают две другие, то тебе это повредит. Вот почему я не прибегаю к твоим услугам». Тогда я задала другой вопрос: «В таком случае на что же мне может пригодиться умение владеть мечом?» И наставница объяснила мне: «Человек, с которым ты свяжешь свою жизнь, находится в стране Тан. Он великий человек. Так как ты – в другой стране, вам повстречаться нет возможности. Вот потому-то я тебя и научила владеть мечом, чтобы ты могла использовать свой талант как средство, которое тебе предоставит возможность встретиться с ним. Придет время, ты проникнешь в лагерь миллионной армии и там, среди оружия, свяжешь с великим человеком свою судьбу». А этой весной наставница сказала мне: «Танский Сын Неба послал полководца на Тибет. Поэтому Сильнейший, должно быть, вывесит приказ, призывая „рыцарей меча“ погубить того полководца. Не упускай же случая, спустись в горы и, придя в Тибет, постарайся победить своих соперниц. Этим ты, с одной стороны, спасешь полководца, а с другой – устроишь свою судьбу».

Я последовала совету наставницы. Придя в Тибет, сорвала с городских ворот объявление и пошла к Сильнейшему. Он велел состязаться с другими, ранее подоспевшими «рыцарями меча». Я пустила в ход меч и оказалась первой. Сильнейший обрадовался и, отсылая меня, сказал: «Вернешься с головой танского полководца – я назову тебя своей второй супругой».

И вот я встретилась с вами, точь-в-точь как говорила мне наставница. О, если бы я хоть на правах служанки могла следовать за вами повсюду!

– Ты уже спасла мне жизнь и к тому же хочешь служить мне! – воскликнул маршал. – Чем смогу отплатить я за такое благодеяние? Прожить всю жизнь в мире и согласии – вот мое желание!

Свадебные огни заменил им блеск меча и копья, звуки комунго заменил лязг оружия. В походном шатре их страсть была выше гор и глубже моря.

Маршал был так увлечен ею, что три дня не видал ни воинов, ни военачальников; поэтому Сим Ё Ён сказала:

– Военный лагерь не место для пребывания женщины. Боюсь, как бы не упал дух вашего войска.

И она собралась покинуть маршала. Тогда он стал просить ее:

– Ты ни в какое сравнение не идешь с обыкновенной женщиной. Я думаю, ты могла бы подсказывать мне хитрые маневры и планы, и мы быстрее покончили бы с врагом.

– Я пришла сюда по совету наставницы, – отвечала на это Ё Ён, – но еще не простилась с ней. Я навещу наставницу, подожду, когда войско вернется в столицу, и прибуду туда же. Там мы и свидимся. Еще вот что: в Тибете много «рыцарей меча», но равной мне нет, и, если все узнают, что я перешла к вам, они и подойти не посмеют. Так что ни о чем не беспокойтесь.

Она вынула из пояса булавку с драгоценным камнем и сказала:

– Это опал «Кошачий глаз» из прически Сильнейшего. Отправьте ему этот камень, и он поймет, что я не собираюсь возвращаться к нему. И еще: впереди есть озеро Баньшагу – вам придется следовать мимо него. Помните: вода в нем не годится для питья. Я думаю, что вы послушаетесь меня и, вырыв колодцы, напоите войско.

Сказав это, Ё Ён дала ему опал. Маршал порывался еще кое о чем расспросить ее, но она одним прыжком поднялась в небо и пропала.

Маршал поведал войску о приключении с Сим Ё Ён, и все в один голос решили, что счастливая звезда и величие маршала устрашают врага и что это фея ему явилась и помогла.

Ким Ман Чжун (1637–1692).

Художник неизвестен

Восемь фей на Каменном мосту

Кисэн Ке Сом Воль из винной беседки указывает Ян Со Ю путь к своему дому

Тетушка Ен Са рассказывает Ян Со Ю о красавице Гён Пхэ, дочери наместника Чона

Переодетый монахиней Ян Со Ю играет на комунго для Гён Пхэ

Пара журавлей танцует под музыку Ян Со Ю

Маршал Ян Со Ю встречает Сим Ё Ён, которая пришла за его головой

Драконыш О Хён с войском морских тварей, которыми командуют адмирал Карп и генерал Черепаха, безрассудно атакует маршала Ян Со Ю

Министр Ян Со Ю грустит в своем имении в горах Чжуннаньшань

Для украшения ширм художники выбирали разные сцены из «Облачного сна девяти» (надо иметь в виду, что в корейской традиции сюжет разворачивается слева направо).

От встречи с феями на мосту и до пробуждения на горе Хэншань

Маршал Ян тотчас послал гонца во вражеский стан, наказав передать Сильнейшему опал «Кошачий глаз». Затем войско снова двинулось в путь и через несколько дней достигло подножия горы Тайшань. Горная тропа узка – двум коням не разойтись на ней. Поэтому несколько сотен ли пришлось идти пешком вдоль ручья, цепляясь за скалы и утесы. Выйдя наконец в чистое поле, Ян приказал разбить лагерь и дать воинам отдых. Воины устали, их томила жажда, но, несмотря на длительные поиски, воды не нашли. Случайно кто-то обнаружил неподалеку большое озеро, заросшее лотосами, – воины бросились туда и жадно припали к воде. И вдруг лица их побледнели, стали постепенно зеленеть, язык отказался повиноваться им – похоже, что они были близки к смерти. Узнав об этом, маршал поспешил к озеру, дабы лично удостовериться во всем. Подошел к озеру: глубина неизмеримая, вода зеленая-зеленая и холодна, как осенний иней. Долго размышлял он, стоя на берегу, и наконец вспомнил:

– Ну конечно, это та самая долина Баньшагу, о которой говорила Сим Ё Ён!

Немедленно всех здоровых воинов заставили рыть колодцы – они обошли сотни килей[61], копали в сотне мест, но воды не было. Озадаченный, маршал приказал перенести лагерь в другое место. Но в это время словно северный ветер налетел из-за гор, задрожала земля, застонали скалы и эхо прокатилось по ущельям – это вражеская армия преградила путь армии маршала Яна.

Положение было отчаянное: войско изнывало от жажды, часть воинов была при смерти, все пути к отступлению отрезаны врагом…

Маршал сидел в походном шатре и напряженно обдумывал план сражения. Неожиданно на него повеяло необычайным ароматом; он поднял голову и увидел перед собой двух юных дев, явно неземных созданий – обликом они походили одновременно и на фей и на фурий. Склонившись перед маршалом, девы молвили:

– Мы обращаемся к вам от имени нашей госпожи. Она приглашает вас посетить ее скромное жилище.

– А кто ваша хозяйка и где она обитает? – спросил, недоумевая, маршал.

– Наша госпожа – младшая дочь Дракона, властителя озера Дунтин. Недавно она покинула Хрустальный замок и поселилась в этих краях.

– Драконы живут в Подводном царстве, – сказал Ян Со Ю. – Как же я, человек, попаду туда?

Юные посланницы разъяснили:

– За вами прислан волшебный конь; стоит оседлать его, и он мигом домчит вас куда прикажете.

Девы пригласили маршала следовать за ними. Он вышел из шатра; какие-то незнакомые конюхи в странных одеждах подвели к нему красавца-скакуна. Маршал вскочил в седло – конь под ним словно плывет, на копытах – ни пылинки…

Вскоре прибыли они в Подводное царство, и перед ними предстал во всем великолепии морской дворец, охраняемый воинами с рыбьими головами и усами, как у омаров. Из дворца вышли слуги, распахнули ворота и провели маршала в одну из палат. Здесь его усадили на шелковые подушки белояшмового паланкина и понесли во внутренние покои дворца. Через некоторое время появилась хозяйка дворца в сопровождении десятка служанок; красоту их осанки и великолепие одежд невозможно описать словами! Одна из прислужниц вышла вперед и обратилась к маршалу:

– Дочь повелителя озера Дунтин желает познакомиться с маршалом Яном!

Ян Со Ю смутился и хотел было скрыться, но прислужницы удержали его и подвели к дочери Дракона. Маршал ничего не видел от смущения, он лишь чувствовал аромат цветов и слышал мелодичный перезвон драгоценных подвесок. Придя в себя, он отвесил поклон и попросил хозяйку морского дворца занять место рядом с ним. Его просьба была тотчас с готовностью выполнена.

– Я человек, а вы жительница Подводного царства. Но почему же вы так любезно принимаете меня? – поинтересовался Ян Со Ю.

Вот что ответила ему дочь Дракона:

– Я младшая дочь властителя озера Дунтин, меня зовут Пэк Нын Пха. Когда я появилась на свет и мой отец отправился доложить об этом Небесному повелителю, предсказатель Чан, изучив четыре даты, объявил: «Эта девочка – фея, за какие-то проступки изгнанная из владений Небесного повелителя. Сегодня она приняла облик дочери Дракона, но пройдет несколько лет, и она появится в мире людей, станет женой знатного вельможи, познает все блага славы и богатства. Перед смертью она пострижется в монахини и будет служить Будде!» Такая была предсказана мне судьба.

Мы, драконы, – потомки духов, обитателей морей и рек; мы известны тем, что можем принимать человеческий облик, всегда почитаем Будду и всех духов.

Моя старшая сестра вышла замуж за Дракона реки Цзиншуй, но брак оказался неудачным – супруги поссорились и вскоре разошлись. После этого сестра вышла замуж вторично – на этот раз она попала в родовитую семью почтенного Ю Чжина.

Что касается меня, то я тоже должна была найти себе подходящую пару и стать не менее знатной, чем старшая сестра. После предсказания почтенного Чана отец полюбил меня, все дворцовые служанки видели во мне фею. Когда я подросла, слава о моей красоте дошла до О Хёна, сына Дракона Южного моря, и он сделал моему отцу предложение заключить брачный договор. Наше озеро Дунтин находится в ведении Южного моря, поэтому отец не смел так просто отказать О Хёну. Он сам поехал к властителю Южного моря и рассказал ему о предсказании Чана. Дракон Южного моря был очень недоволен тем, что его любимому сыну отказывают, он стал пререкаться с моим отцом, ругать его… Узнав об этом, я подумала, что отцу будет много неприятностей из-за меня, и оставила родительский кров. Я убежала в дремучий лес, построила себе хижину близ озера и стала жить в бедности и одиночестве, вдали от соплеменников.

Владыка Южного моря не оставлял мысли женить на мне своего сына, но на все его притязания отец отвечал: «Девушка не хочет огорчать вас отказом – ради этого она покинула отчий дом и живет теперь одна, далеко-далеко отсюда». О Хён не поверил, что я одинока, и привел к озеру свои войска, дабы устрашить меня и склонить к замужеству. Но небо вняло моим мольбам и помогло мне: вода в озере вдруг стала темной, как ад, и холодной, как лед, – воины О Хёна не смогли переплыть озеро. С тех пор я оказалась отрезанной от всего мира, вот уже несколько лет никто не посещал этих мест.

Сегодня я пригласила вас к себе не за тем, чтобы излить свою душу. Просто мне очень жаль ваших воинов – их преследуют враги, они не могут найти воду, несмотря на то что роют колодцы в разных местах.

Настоящее название этих вод – Чистые волны. После того как я поселилась здесь, они стали ядовитыми: каждый, кто пьет из озера, заболевает и умирает. Поэтому-то их и переименовали в Озеро Белого Дракона.

Мне было очень страшно одной. Но вот явились вы, и теперь мне есть у кого искать защиты. Словно весеннее солнце осветило темный берег! Отныне я ваш друг навечно: ваши заботы – это мои заботы. Я помогу вам всем, чем только смогу! Смотрите: сейчас вода в озере станет целебной. Пусть ваши воины отведают ее – она не причинит им вреда. А те, кто заболел, исцелятся.

Растроганный ее участием, маршал сказал:

– Я внимательно выслушал вас и понял, что само Небо предназначило нас друг другу. Мне кажется, можно подумать и о договоре с Подлунным старцем![62] Вы согласны?

– Я уже сказала, что буду принадлежать вам, – отвечала дочь Дракона, – но было бы слишком поспешно заключать сейчас брачный договор. Во-первых, нельзя делать это без согласия родителей. Во-вторых, я смогу быть с вами только после того, как «сменю кости и шкуру»: ведь моя дурно пахнущая чешуя и косматая грива отнюдь не украсят брачного ложа! Кроме того, О Хён, сын властителя Южного моря, тайком присылает сюда своих слуг, которые не спускают с меня глаз и доносят своему хозяину о всех переменах в моем доме. Если О Хён узнает, что мы с вами решили обручиться, гнев его будет велик – он нашлет на нас волны и ветер, и мы погибнем. Будет лучше, если вы вернетесь в свой стан, соберете войско, разгромите врагов и с победой вернетесь в столицу, – тогда я покину эти воды и последую за вами.

Маршал покачал головой:

– Ваши речи прекрасны, но я не могу согласиться с ними. Мне кажется, вы переселились сюда не по своей воле, а потому, что предсказатель Чан и Дракон, ваш отец, повелели вам жить здесь и ожидать прихода некоего Ян Со Ю, которого Небо уготовило вам в супруги. И я думаю, что сегодняшняя наша встреча – заветное желание наших родителей.

Сейчас вы в облике дочери Дракона, но ведь от рождения вы волшебница-фея, так что вы можете принять и облик женщины! Зачем же мне бояться вашей чешуи и гривы?

Сам я, может быть, и не отличаюсь особыми талантами, но Сын Неба доверил мне королевское войско, которое сопровождают могучие богатыри Фэй-лянь и Хай-яо[63], – драконыш О Хён перед ними все равно что комар или муравей! Если он по недомыслию захочет помешать мне в моих намерениях, я проучу его мечом!

Сегодня Небо подарило нам радость встречи – так пусть эта ночь принадлежит нам! Зачем сдерживать влечение сердец?

Так сказал Ян Со Ю и обнял дочь Дракона… Сон то был или явь – об этом знали лишь счастливые влюбленные!

Утром чуть свет с озера донесся страшный шум, от которого затряслись стены дворца. Влюбленные очнулись в испуге.

– Прибыл с войском О Хён, сын властителя Южного моря. Он вызывает маршала Яна на смертный бой, – доложили придворные дамы.

Маршал пришел в ярость.

– Я тебе покажу, щенок! – воскликнул он в сильном гневе.

Одевшись, он стремительно вышел на берег: озеро Белого Дракона было окружено воинами Южного моря, со всех четырех сторон, выкрикивая угрозы, лезла морская нечисть. Завидя маршала, на коне выехал вперед наследник властителя Южного моря и заорал:

– Эй, ты! Похититель чужих невест! Берегись! Нам с тобой не жить на одной земле!

Ян Со Ю рассмеялся:

– Дочь Дракона озера Дунтин теперь моя на всю жизнь – такова воля Неба, объявленная предсказателем Чаном! Я выполняю волю Неба – как же смеешь ты, глупая рыбешка, угрожать мне?!

Полководцы заняли свои места, и битва началась.

О Хён двинул вперед мириады морских тварей во главе с адмиралом Карпом и генералом Черепахой, но маршал взял хлыст с белояшмовой рукояткой, щелкнул им в воздухе – и тотчас все морские гады были попраны, на берегу валялись лишь их ободранные шкуры да горы рыбьей чешуи. На этом сражение и окончилось. О Хён оказался тяжелораненым и был взят в плен.

Довольный результатами битвы, маршал собрался было двинуться в обратный путь, но тут к нему подбежал телохранитель.

– У ворот нашего лагеря хозяйка озера! Она желает лично приветствовать вас и отблагодарить воинов.

Маршал послал слуг встретить высокую гостью. Пэк Нын Пха поздравила маршала с победой и передала ему подарок для воинов: сто волов и сто соков[64] вина. Воины досыта наелись, вдоволь напились, стали петь и плясать – их силы возросли в сто раз против прежнего.

Усевшись рядом с дочерью Дракона, маршал приказал привести О Хёна. Когда пленника доставили, маршал сказал ему строго:

– По приказу Сына Неба я уничтожаю врагов королевства – даже духи не смеют чинить мне препятствия! Ты же, неразумный ребенок, презрел высочайшее повеление и осмелился преградить путь моей армии; проступок твой заслуживает смерти! Видишь этот меч? Министр Вэй Чжэн казнил этим мечом Дракона реки Цзинхэ. Хочется мне снять тебе голову этим мечом и тем прославить свою армию! Но я помилую тебя, памятуя о заслугах твоего племени: ведь это властители Южного моря даруют людям дожди и спасают хлеба от засухи! Надеюсь, ты переменишь свой нрав и не станешь больше преследовать дочь Дракона озера Дунтин!

И с этими словами маршал отпустил О Хёна на свободу. Не смея даже громко дышать, тот тихо, как мышь, удалился.

Внезапно с юго-востока повеяло жаром, в небе загорелась багряная заря, засверкали всеми цветами радуги облака – с вышины спустились знамена и секиры, и перед ошеломленным маршалом предстал огромный лев в пурпурных одеждах.

– Властитель озера Дунтин, – прорычал лев, мягко переступая сильными лапами, – прослышав, что маршал Ян разгромил воинство Южного моря и спас от бесчестья его любимую дочь, желал бы лично прибыть к воротам вашего лагеря, чтобы приветствовать победоносного военачальника. К сожалению, дела государственной важности не позволяют Дракону отлучиться из своих владений, поэтому он передает вам приглашение на большой пир, который будет устроен в вашу честь в Хрустальном замке. Соблаговолите принять это приглашение и прибыть на пир вместе с госпожой Пэк Нын Пха.

– Враг разбит, – ответил маршал, – но наш поход еще не окончен. Озеро Дунтин отсюда за тысячи ли – потребуется немало времени, чтобы добраться до него и вернуться обратно! А разве может полководец надолго покидать свою армию?

Но лев успокоил его:

– Властитель прислал за вами колесницу, запряженную драконами; за полдня вы успеете съездить к озеру Дунтин и вернуться обратно!

Ян Со Ю и Пэк Нын Пха сели в колесницу. Волшебный ветер завертел колеса, и колесница взмыла в небо, белые облака зонтом распластались внизу, закрыв землю.

Вот и озеро Дунтин! Навстречу маршалу выходит сам Дракон и сердечно приветствует его, сложив ладони, – так тесть приветствует зятя. По окончании торжественной встречи все направляются в павильон, где уже накрыты столики. Дракон поднимает кубок и провозглашает здравицу в честь дорогого гостя:

– Мы были плохим отцом и не смогли сделать так, чтобы нашей дочери было хорошо в отчем доме. Теперь благодаря подвигам маршала Ян Со Ю злодей О Хён наказан, а наша дочь обрела благополучие. Заслуги маршала Яна высоки, как Небо, и велики, как Земля!

– Я выполнял лишь волю своего государя, – скромно возражает Ян. – Вы преувеличиваете мои деяния.

…Когда вино затуманило головы пирующих, Дракон дал знак музыкантам играть; послышалась приятная, хотя и несколько необычная музыка. И вот из боковых дверей под бой барабанов вышли богатыри с обнаженными мечами и копьями; меж ними, взмахивая длинными руками, словно выплыли шесть пар красавиц-танцовщиц; их одежды были расшиты узорами лотоса, на поясе – лунообразные подвески. Великолепное зрелище!

Слушая игру музыкантов Подводного царства, маршал неожиданно спросил:

– Что это они играют?

– В старину не знали этой мелодии, – объяснил Дракон, – она создана недавно. Вот ее история.

Наша старшая дочь вышла замуж за сына властителя реки Цзиншуй. Через некоторое время после свадьбы из записки, переданной некиим Лю И, она узнала, что ей суждено разводить овец. Тогда наш младший брат Цянь-тан вступил в бой с властителем Цзиншуй, победил его и освободил пленницу – по этому поводу жители Подводного царства и сложили мелодию, которую назвали «Победа Цянь-тана». С тех пор ее всегда исполняют на пирах.

Сегодня – день победы маршала Яна над сыном властителя Южного моря, день встречи маршала с нашей дочерью. Это напоминает нам о деяниях, которые совершил в свое время Цянь-тан, поэтому давайте сегодня именовать эту мелодию «Победа маршала Яна»!

– Интересно, а где теперь Лю И? Нельзя ли повидаться с ним?

– О! Лю И переселился в Инчжоу, до него не добраться!

Когда кубок совершил девятый круг, маршал начал прощаться:

– Меня ждут дела, пора и в обратный путь! Желаю вашему величеству доброго здоровья на долгие годы!

Сердечно распрощавшись с Драконом, Ян Со Ю подошел к его дочери:

– Вы обещали, что мы еще встретимся; помните об этом!

– Верьте мне, – ответила Пэк Нын Пха, – я выполню свое обещание!

Выйдя за ворота Хрустального замка, маршал неожиданно увидел перед собой горную цепь – пять ее вершин словно плыли в облаках. Очарованный прекрасным пейзажем, он обратился к Дракону:

– Странно: я знаю все знаменитые горы Поднебесной, не был только в Суншань и Башань, но эти мне незнакомы!

– Вам повезло: это и есть Суншань – удивительные, необыкновенные горы! Как же это вы не догадались?

– А нельзя ли побывать там, наверху?

– Отчего же нельзя? У нас есть еще время, мы успеем дотемна осмотреть достопримечательности Суншань и вернуться обратно. Садитесь, полетим!

Маршал поблагодарил Дракона, сел вместе с ним в волшебную колесницу, и вот они уже у подножия гор. Нашли дорогу, миновали перевал, перебрались через пропасть, а горы по-прежнему высятся впереди. Лезли, карабкались все выше, и наконец перед ними раскинулись такие просторы, что и взглядом не окинуть. Как говорится:

Маршал огляделся вокруг и тяжело вздохнул – грустные думы овладели им: «Я растратил все свои силы, живя среди людей. Душа просит покоя… Уйду-ка я в горы и останусь там навсегда…»

Вдруг слышит – из-за деревьев доносится звон колокола.

– Где-то поблизости буддийский храм!

Ян Со Ю зашел за деревья и увидел: величественный храмовый павильон, двор полон монахов, на возвышении сидит настоятель и читает сутры; брови у настоятеля седые, длинные, тело изнуренное – нетрудно догадаться о его возрасте.

Увидя подходящего маршала, настоятель, окруженный учениками, поспешил ему навстречу.

– У лесных жителей негодные уши: мы не слышали, как вы подошли, Большой Воин, и не смогли достойно встретить вас у входа. Простите великодушно! Я знаю, сегодня вы пришли сюда не навечно, поэтому я приглашаю вас подняться в храм, сложить ладони и поклониться Будде!

Маршал поднялся в храм, дважды поклонился статуе Будды и направился к выходу. Спускаясь по ступенькам вниз, он неожиданно оступился и… проснулся! Проснулся и видит: сидит он в своем походном шатре, опираясь руками о стол, а восток уже алеет…

Поразмыслив над удивительными сновидениями, Ян Со Ю созывает военачальников.

– Снились ли вам какие-либо сны?

– Да! – отвечают те в один голос. – Во сне мы сражались с морскими гадами, разгромили их, а предводителя морского войска взяли в плен. Мы думаем, такой сон – доброе предзнаменование: это значит, что мы одолеем врагов и полоним их главаря!

Маршал, в свою очередь, рассказал о том, что приключилось с ним во сне, после чего все поспешили к озеру Белого Дракона. Пришли и видят: берег полон рыбьей чешуи и разодранных шкур, текут ручьи крови… Маршал взял черпак, зачерпнул воды из озера, напился сам, затем напоил всех больных воинов – их болезни как рукой сняло! Собрав всех людей и коней, он заставил их напиться воды из озера – и радостный вопль потряс небо и землю! Враги, услышав этот мощный вопль, от испуга готовы были тут же сдаться в плен.

Отправившись в поход, маршал неоднократно посылал во дворец победные реляции; Сын Неба был в восторге от них. Однажды, беседуя с императрицей, он с похвалой отозвался о деяниях маршала и добавил:

– Ян Со Ю – это современный Го из Фэньяна. Когда он возвратится из похода, мы назначим его первым министром за исключительные заслуги перед страной.

Очень жалею, что до сих пор нам не удалось устроить его брак с принцессой… Хорошо, если Ян Со Ю, вернувшись из похода, перестанет упрямиться и подчинится нашей воле. Ведь если он будет по-прежнему стоять на своем, не посадишь же в тюрьму такого важного государственного деятеля! К первому министру нельзя применять обычные меры наказания.

Императрица задумалась.

– Маршал влюблен в красавицу-дочь наместника Чона и не захочет расстаться с ней добровольно. А что, если воспользоваться отсутствием Со Ю и заставить девицу Чон выйти замуж за другого? Тогда Ян вынужден будет отказаться от своих притязаний и исполнит высочайшую волю.

Император долго молчал и в конце концов ушел, так и не дав никакого ответа. К императрице подошла ее дочь, принцесса Нан Ян:

– Я не понимаю: к чему все эти разговоры? Ведь маршал может жениться только по вашему разрешению, а замужество девицы Чон – это дело ее семьи!

– Я говорю об этом потому, – разъясняет императрица, – что это важно для тебя, важно для государства. Я как раз хотела поговорить об этом с тобой. Маршал Ян Со Ю – самый красивый и образованный мужчина при дворе. Само Небо предназначило его тебе в мужья: вспомни зов волшебного тансо! Ты ни в коем случае не должна отказываться от брака с ним, не должна думать ни о ком другом! К сожалению, Со Ю связан узами дружбы с семьей наместника Чона – тут уж я не знаю, что и делать. Может быть, так: когда Со Ю вернется, сыграть вашу свадьбу, а потом предложить ему взять девицу Чон себе в наложницы? Он не станет отказываться, я думаю. Что ты на это скажешь?

– Я не ревнива, – ответила принцесса, – и девица Чон мне не помеха. Но это нехорошо. Ведь господин Чон – знатный вельможа, ему обидно будет видеть свою дочь наложницей.

– Ну а как, по-твоему, нужно сделать, чтобы все было хорошо?

– По закону приближенный императора может иметь трех жен, – говорит принцесса. – Если маршал Ян возвратится с победой, он станет по меньшей мере первым министром – иметь двух жен будет ему вполне прилично. Вот тогда он сможет жениться на мне и на девице Чон! Как вам нравится мой план?

– Это невозможно! – отвечает ей мать. – Ты любимая дочь покойного императора, единственная сестра Сына Неба. Ты прекрасна, и положение твое высоко; разве можно ставить тебя наравне с обыкновенной девушкой?

– Добродетельные и мудрые правители древности возвеличивали умных и почитали талантливых, невзирая на их происхождение, – возразила принцесса. – Они любили людей за их способности и иногда считали своими друзьями даже простолюдинов. Нет, мое положение здесь ни при чем! Я слышала, что красотой и манерами девица Чон – образцовая девушка, и похоже, что это действительно так. И потому сравнивать меня с ней – для меня большая честь, а вовсе не позор. Но слухи могут быть и ложными, поэтому я сама хочу видеть дочь наместника Чона. Если ее красота и другие достоинства на самом деле таковы, как о них говорят, я буду преклоняться перед ней. Если нет – мне будет безразлично, сделать ли ее наложницей или рабыней.

Императрица вздохнула:

– Обычно женщины без восторга взирают на красоту и таланты своих соперниц. Я очень рада, что моя дочь не страдает этим недостатком. Что же касается дочери наместника Чона, то я завтра же пошлю за ней. Мне тоже хотелось бы узнать ее поближе.

– Я уверена, – сказала принцесса, – что, получив ваш приказ, девица Чон скажется больной и не приедет. Разве можно угрозами приглашать во дворец девушку из знатной семьи? Вот если бы узнать день, когда она приезжает в храм молиться!.. Там, я думаю, ее нетрудно будет разглядеть.

Императрица одобрила мысль принцессы и немедля отправила слугу с соответствующим поручением. Слуга разговорился с монахиней Чон Пхэ Вон, и та сообщила ему следующее:

– Семья наместника Чона совершает поклонение Будде в нашем храме, но сама барышня Чон сюда не ездит. Три дня назад в храме была ее служанка Чхун Ун, возлюбленная маршала Ян Со Ю. Она привезла молитвы, написанные дочерью наместника. Можете взять одну из этих молитв и передать во дворец.

Слуга взял бумагу, вернулся во дворец и доложил обо всем императрице. Императрица усмехнулась:

– Оказывается, не так легко повидать эту девушку!

Развернув принесенные бумаги, она вместе с принцессой углубилась в чтение:

Окончив читать, принцесса нахмурилась:

– Теперь я понимаю: счастье одного человека может обернуться несчастьем для других.

Императрица промолчала.

Чон Гён Пхэ никому не поверяла своих тревог. Она по-прежнему заботилась о родителях, была неизменно спокойна, и, казалось, ничто ее не волнует. И все же госпожа Цой, ее мать, почему-то тревожилась за дочь. Чхун Ун буквально ходила по пятам за барышней – развлекала ее чтением, песнями и танцами, но та будто не замечала ничего и таяла на глазах. Думы одолевали Чон Гён Пхэ, покоя не было, но никто не догадывался, что же ее тревожит. А она думала о своем будущем, об отце с матерью, о преданной Чхун Ун… Иногда, чтобы успокоить мать, она изъявляла готовность послушать музыку или посмотреть какое-либо зрелище – и тогда старалась казаться веселой.

Однажды какая-то девочка принесла продавать две картины, искусно вышитые на полотне. Чхун Ун заинтересовалась ими: на одной был изображен павлин среди цветов, на другой – птица, спящая в лесу. Картины ей очень понравились, она остановила девочку и понесла показать вышивки своим хозяйкам.

– Барышня постоянно хвалит мои вышивки, а вот взгляните-ка на эти! Если они не со станка феи, то уж наверняка из рук злого духа!

Дочь наместника развернула вышивки – восхищению ее не было предела:

– Теперь уж почти не осталось людей, владеющих этим замечательным искусством. Краски и узоры на этих картинах свежи – это не старинные вещи. Чудесные картины!

Мать и дочь послали Чхун Ун справиться у девочки, откуда у нее вышивки. Девочка ответила:

– Это вышивала моя госпожа, она нездешняя. Госпожа очень нуждается и потому продает свои работы не торгуясь.

– А кто твоя госпожа и почему она живет на чужбине?

– Моя госпожа – старшая сестра сановника Ли, – объяснила девочка. – Почтенный Ли с супругой уехал в Чжэдун и получил там должность, а моя госпожа в это время заболела и не смогла последовать за ними, поэтому она осталась жить в доме своего дяди Чан Пёль Ка. От дяди она скоро вынуждена была переехать в Яньчжидянь к Са Саму и теперь ждет, когда за ней пришлют экипаж из Чжэ-дуна.

Чхун Ун внимательно выслушала девочку и передала все слово в слово хозяйкам. Дочь наместника отдала девочке за картины все свои кольца, шпильки и головные украшения, повесила картины в гостиной и каждый день любовалась ими и хвалила вышивальщицу. После этого девочка часто ходила к ней в дом с новыми вышивками, подружилась со слугами…

Однажды молодая хозяйка сказала Чхун Ун:

– Госпожа Ли – искусная мастерица. Наверно, она и человек незаурядный! Я хочу послать служанку к госпоже Ли, чтобы узнать, как она выглядит.

Она выбрала толковую служанку и послала ее к вышивальщице. Последовав за девочкой, служанка подошла к маленькому домику – такому крохотному, что в нем не было даже намека на две половины[65]. Госпожа Ли, узнав, что к ней прибыла служанка из дома наместника Чона, радушно приняла ее, накормила и с честью проводила в обратный путь. Вернувшись, служанка рассказала хозяевам:

– Госпожа Ли красива и умна необыкновенно: точь-в-точь как наша барышня!

Чхун Ун не поверила:

– Судя по ее мастерству, она, должно быть, неглупа, но зачем ты ее перехваливаешь? Сомневаюсь, чтобы в мире нашлась еще такая же красавица, как наша барышня!

– Если вы сомневаетесь, – говорит служанка, – пошлите к госпоже Ли кого-нибудь другого. Тогда вы убедитесь, что я не вру.

Чхун Ун послала к вышивальщице свою доверенную. Возвратившись, та только ахала:

– Красива! Ах, как она красива! Точно фея небесная! Правду вам говорили раньше. Если же вы и мне не верите, сходите к ней сами.

Чхун Ун негодует:

– Все это выдумки! Вы обе просто не умеете смотреть!

Все рассмеялись.

Через несколько дней дом наместника посетил господин Са Сам из Янь-чжидяня и передал госпоже Цой следующее:

– Недавно ко мне переехала сестра сановника Ли. Право же, до сих пор я не встречал такой красивой и талантливой женщины! Госпожа Ли глубоко уважает необыкновенные достоинства вашей дочери, она хочет встретиться с ней и побеседовать. Но она незнакома с госпожой Чон и не осмеливается предложить ей это. Я часто бываю у госпожи Ли, вот она и попросила меня поговорить с вами…

Госпожа Цой позвала дочь и передала ей слова гостя. Чон Гён Пхэ ответила:

– Я не такая, как все: обычно не люблю знакомиться с посторонними. Но я слышала, что душевные качества госпожи Ли, ее слова и дела под стать ее талантам, поэтому я с удовольствием готова встретиться с ней.

Не скрывая радости, Са Сам уехал. На другой день госпожа Ли прислала служанку с известием, что сегодня вечером она выезжает. С наступлением темноты она села в крытый паланкин и, сопровождаемая слугами, прибыла в дом наместника Чона. Дочь наместника провела ее в девичью, там девушки уселись друг против друга и повели беседы, полные глубоких мыслей.

В конце беседы Чон Гён Пхэ сказала:

– Не так давно я узнала от служанок, что вы живете неподалеку от нас. Мне очень хотелось познакомиться с вами, но я не решалась нарушить ваш покой. Я очень благодарна вам за то, что вы посетили меня сегодня, я очень рада нашей встрече.

– Я ничтожное существо, – ответила госпожа Ли. – Отец мой умер уже давно и не смог воспитать меня, а мать слепо любила меня, но не научила ничему, так что я ни на что не способна. И вот что еще досадно: перед мужчинами открыты все пути, они заводят добрых друзей, помогают друг другу, а женщины не смеют видеть никого, кроме родственников да слуг! Недаром говорится: «Для женщины мир заперт на замок!» Я слышала, что вы, сестра, обладаете талантами Бань Чжао и добродетелями Мын Гуан, никогда не покидаете отчего дома, что имя ваше известно даже при дворе! Простите меня за то, что я, забыв о своем ничтожестве, хочу прикоснуться к блеску ваших достоинств: не расставаться с вами никогда – вот самое большое мое желание!

– Вы сказали то, что было у меня на сердце! – горячо ответила дочь наместника. – Женщины в наше время обречены на затворничество в родительском доме, глаза и уши у них закрыты для всего мирского. Не могут созерцать они ни вод лазурного моря, ни облаков над горой Ушань, и потому познания их ничтожны. Разве это хорошо? Но пусть яшма с гор Хэншань прячет блеск и не выставляет напоказ свою красоту, пусть жемчужина не выглядывает из раковины – все равно они сокровища! Конечно, я говорю не о себе – я даже не знаю, чем заслужила ваше расположение…

Подали чай и сладости, снова потекла беседа.

– Я слышала, – говорит госпожа Ли, – у вас есть служанка по имени Весеннее Облачко. Нельзя ли мне взглянуть на нее?

– Я как раз хотела представить ее вам, – отвечает Чон Гён Пхэ.

И с этими словами она кликнула Чхун Ун. Когда та вошла, госпожа Ли поднялась и ласково поздоровалась с ней. Чхун Ун подумала про себя удивленно: «Правы были обе служанки. Поистине, обе они – и наша барышня и госпожа Ли – неземные создания! Как они прекрасны!»

Рассматривая Чхун Ун, госпожа Ли думала: «Я многое слышала о ней, но она красивей, чем о ней говорят. Почему маршалу Яну и не любить ее? Ее вполне можно поставить рядом с Чин Чхэ Бон! Да, девица Чон и ее служанка очень красивы, очень умны – кого же из них предпочтет маршал?!»

Снова потекла беседа. Наконец госпожа Ли стала прощаться:

– Уже поздно, пора и в обратный путь. Живу я неподалеку, так что непременно выберу время, чтобы еще раз навестить вас и продолжить наше знакомство.

– Я чудесно провела время, – отвечает дочь наместника, – я рада нашей встрече. Мне полагается выйти и проводить вас, но я уже говорила, что отличаюсь от других: не ступаю и шага за ворота. Уж вы простите мне эту невежливость!

Когда они прощались, грусть овладела ими, долго не могли они разнять рук…

После того как госпожа Ли уехала, Гён Пхэ позвала к себе Чхун Ун.

– Говорят, меч-кладенец лежит в ножнах, но блеск его спорит с сиянием звезд Ковша; старая раковина валяется на дне моря, но рождает жемчужины. Как странно: мы жили в одном краю, а я до сих пор не знала этой изумительной девушки!

– Мне тоже известен такой случай, – вторит ей Чхун Ун. – От маршала Яна я многое слышала о Чин Чхэ Бон. Он говорил: «Дочь тайного ревизора Чина – красавица! Лицо ее я видел в беседке, стихи ее читал в гостинице… Я готов был заключить брачный договор, но все расстроилось из-за несчастья, которое постигло дом господина Чина». Маршал говорил, что он не встречал еще девушки прекраснее Чхэ Бон. Он прочел мне ее стихи, оду «Плакучая ива», и я поняла, что Чхэ Бон не только красива, но и талантлива. Жаль, что я не знала ее! Кстати, мне кажется, маршал скрыл эту историю для того, чтобы покончить с прошлым и жениться на вас.

– Я тоже слышала о красоте госпожи Чин, – говорит дочь наместника, – но только из другого источника. Ходят слухи, что она спаслась и стала придворной дамой…

И, сказав так, Гён Пхэ отправилась к матери и рассказала ей, какое впечатление произвели на нее красота и ум госпожи Ли. Выслушав ее, госпожа Цой изъявила желание лично познакомиться с новой подругой дочери.

Через несколько дней госпожа Цой послала барышне Ли приглашение пожаловать к ней в гости. Госпожа Ли с радостью приняла это приглашение и прибыла в дом наместника. Хозяйка встретила ее у входа; госпожу Ли тронула такая приветливость, она отнеслась к госпоже Цой как к матери, и та, приветствуя ее, сказала:

– На днях вы оказали нам честь, посетив нашу дочь; я от души благодарю вас за любезность. В тот день я была нездорова и не могла принять вас – мне очень досадно, что так случилось!

Госпожа Ли почтительно отвечает ей:

– Мне очень понравилась ваша дочь, я рада знакомству с ней. Она приняла меня как сестру, и мне не хотелось расставаться с ней. Вы воспитали ее очень гостеприимной. Я была у нее один только раз, но мне бы хотелось бывать у вас еще и еще…

Госпожа Цой была тронута.

Молодые девушки полдня провели с госпожой Цой; они уселись в девичьей «чугунком» и повели бесконечные беседы – мысли и чувства их сроднились, настроения совпали. Они обсуждали произведения старой и новой литературы, рассуждали о морали и положении женщин… Собеседницы и не заметили, как солнце уже склонилось к западу.

После того как гостья уехала, госпожа Цой сказала дочери и Чхун Ун:

– У меня около тысячи родных и близких, я видела в своей жизни много красивых людей, но никто из них не сравнится с госпожой Ли! Право, она под стать тебе, дочка. Будет хорошо, если вы подружитесь.

Гён Пхэ напомнила матери, что говорила Чхун Ун о Чин Чхэ Бон, и добавила:

– Чхун Ун чего-то опасается, но я не разделяю ее опасений. Помимо красоты, госпожа Ли обладает еще и приятными манерами; в этом смысле она отличается от всех известных мне женщин – как же можно ее сравнивать с госпожой Чин? Вот, я слышала, принцесса Нан Ян – та действительно прекрасней всех и лицом, и душевными качествами. Мне кажется, госпожа Ли чем-то похожа на принцессу.

– Я не видела принцессу, – сказала госпожа Цой, – и не могу ничего сказать о ней. Но принцесса имеет высокий сан и громкое имя – как можно ставить ее на одну доску с госпожой Ли?

– Да, тут что-то не так, – согласилась с ней дочь. – Надо будет завтра послать Чхун Ун разузнать все о госпоже Ли!

На следующий день, когда Гён Пхэ давала наставления своей верной Чхун Ун, прибыла служанка госпожи Ли.

– Наша госпожа получила из Чжэдуна сообщение о том, что завтра она должна выехать, поэтому она просит вас принять ее сегодня: она хочет нанести прощальный визит.

Гён Пхэ прибрала в комнатах и стала ждать гостью. Наконец госпожа Ли приехала и стала прощаться с девушкой и ее матерью, как сестра прощается с сестрой, как пылкий юноша прощается со своей возлюбленной. Дважды поклонившись, госпожа Ли сказала:

– Мне очень жаль расставаться с вами, но я целый год не виделась с братом, душа моя стремится к нему, как стрела к цели: я не могу больше медлить. Радушие госпожи Цой и приветливость госпожи Чон опутали мою душу невидимыми нитями; я хотела бы освободиться от них, но они крепко держат меня. Есть у меня одна просьба к вам, сестра… Я боюсь, что вы откажете мне, поэтому обращаюсь сначала к вашей матушке.

От волнения она не могла говорить. Госпожа Цой пришла ей на помощь:

– О чем вы хотите меня просить?

Справившись с собой, гостья продолжала:

– Я вышивала для покойного батюшки портрет Властителя Южного моря и почти закончила его, но под портретом нет ни строчки: ведь брат мой в Чжэдуне, а сама я не умею сочинять стихи. Мне очень жаль, что картина осталась незаконченной, и вот я хочу просить вас помочь мне. Я надеюсь, госпожа Чон напишет мне хоть две строчечки, хоть две буковки… Портрет очень большой, я не смогла привезти его с собой, да и стеснялась сделать это. Мне бы хотелось, чтобы вы, сестра, сочинили подпись к моей картине: этим вы помогли бы мне выразить дочернюю любовь к батюшке. Кроме того, глядя на стихи, я всегда вспоминала бы вас. Я не знаю, что вы ответите мне, поэтому не осмеливаюсь прямо просить вас, а обращаюсь к вашей матушке.

Госпожа Цой повернулась к дочери:

– Ты никогда не покидала родного дома… А ведь госпожа Ли живет не так близко, добраться до ее дома нелегко. Правда, она просит из любви к отцу…

Дочь наместника подумала: «Госпожа Ли уезжает – я воспользуюсь этим случаем и поеду с ней, а Чхун Ун пусть остается!» И она сказала матери:

– Если бы это была обычная просьба, удовлетворить ее я, наверно, не согласилась бы, но любовь к родителям трогает всякого, так что я готова помочь. Уже темнеет, пора в путь!

Госпожа Ли обрадовалась:

– Надо успеть до ночи. Если вы опасаетесь превратностей пути, то мой паланкин вмещает двоих – можете поехать вместе со мной, к вечеру вернетесь.

– Я согласна!

И, сказав так, Гён Пхэ поклонилась матери, попрощалась с Чхун Ун и вместе с госпожой Ли уселась в паланкин; их сопровождали служанки.

…Дочь наместника вошла в дом госпожи Ли. Вещей здесь немного, но вещи все редкостные; кушаний немного, но все самые тонкие. Она внимательно осматривала все и удивлялась.

Прошло уже немало времени, а госпожа Ли и не вспоминала о подписи к портрету. Наступала ночь, и Гён Пхэ решила приступить к делу.

– Где же портрет? Я готова выполнить вашу просьбу.

– Сейчас я поведу вас взглянуть на него, – говорит хозяйка.

Едва она это сказала, за воротами послышался стук копыт, двор наполнился какими-то людьми. Вбежала служанка Чон Гён Пхэ с криком:

– Госпожа! Госпожа! Дом окружен войсками! Что нам делать?!

Но дочь наместника уже догадалась, что госпожа Ли вовсе не та, за кого она себя выдает, и что вся эта история с портретом была подстроена с каким-то умыслом. Поэтому она хладнокровно уселась и стала ждать, чем все это кончится. Хозяйка дома подходит к ней:

– Не бойтесь, вам не грозит опасность. Я не госпожа Ли, я принцесса Нан Ян. Я привезла вас сюда по приказу императрицы.

Гён Пхэ почтительно приподнялась:

– Я глупа и ничтожна, я от рождения уродлива – знаю это. Для меня большое событие, что вы, ваше высочество, посетили меня в родительском доме, – я и во сне не мечтала о такой чести! Когда-то я учила придворный этикет, но все уже забыла; возможно, я говорю и делаю что-нибудь не так – извините меня!

Принцесса не успела ответить, как вошла служанка и доложила:

– Из дворца прибыли фрейлины Соль, Ван и Хва, они просят ваше высочество принять их!

Принцесса попросила Чон Гён Пхэ подождать ее и вышла. К ней подошли три фрейлины и, поклонившись, сказали:

– С тех пор как ваше высочество покинули дворец, прошло несколько дней. Сердце императрицы трепещет от желания видеть вас. Государь тоже томится в ожидании вашего возвращения. За вами прислан паланкин, мы доставили ваши одежды. Главному евнуху Чо приказано сопровождать вас.

Затем фрейлины добавили:

– Ее величество приказали, чтобы принцесса и госпожа Чон Гён Пхэ прибыли к ней в одном паланкине!

Отпустив фрейлин, принцесса вернулась к дочери наместника.

– Я все подробно объясню вам в другое время, а сейчас вас хочет видеть императрица. Прошу вас, следуйте за мной.

Понимая, что ей остается только повиноваться, дочь наместника говорит:

– Вы были очень добры ко мне, ваше высочество, но ехать к самой императрице?.. Я боюсь, что нарушу этикет.

Принцесса успокаивает ее:

– Раз императрица хочет видеть вас – значит она любит вас, как и я. Не бойтесь ничего!

– Ваше высочество! – снова говорит Гён Пхэ. – Не лучше ли мне сначала съездить домой, рассказать обо всем матушке, а уж потом ехать во дворец?

– Нет! – отвечает принцесса. – Императрица приказала, чтобы мы с вами прибыли в одном паланкине. Она ждет вас, и вы не можете отказаться!

– Я не так знатна, чтобы осмелиться ехать в одном паланкине с вашим высочеством! – упорствует дочь наместника.

Принцесса уговаривает ее:

– Великий астролог Цзян был простым рыбаком, но У-ван сел с ним в одну повозку! Хоу Ин служил смотрителем горной заставы, но Синь Линь-цзюнь взял его к себе во дворец! Зачем же избегать почестей, если они воздаются по достоинству? Вы дочь большого вельможи и вполне достойны ехать со мной в одном паланкине.

Принцесса взяла Гён Пхэ за руки и усадила ее в паланкин. Дочь наместника отослала одну из служанок домой – сообщить обо всем матери, а другой приказала сопровождать ее во дворец.

Принцесса и дочь наместника Чона сели в паланкин, и процессия двинулась в путь. Миновали Дунханьмынь, затем еще девять ворот и наконец остановились у Сямынь. Принцесса вышла из паланкина и приказала фрейлине Ван:

– Я пойду во дворец, а вы с барышней Чон подождите меня здесь.

Фрейлина сообщила, что по приказу императрицы для госпожи Чон приготовлен специальный шатер. Пообещав скоро вернуться, принцесса отправилась к матери.

Вообще-то, императрица не питала особой любви к дочери наместника Чона, но, поскольку принцесса побывала в ее доме, подружилась с ней, поскольку принцесса уважает ее и восторгается ее знаниями и манерами, императрица почувствовала к ней расположение. Она поняла также, что маршал Ян не оставит Гён Пхэ, что молодые люди любят друг друга и уже помолвлены, что принцесса привязалась к Гён Пхэ как к родной сестре и хочет жить с ней вместе. И императрица переменила свое решение относительно брака маршала Яна. Она разрешила принцессе и дочери наместника стать женами Ян Со Ю и, желая лично повидать Гён Пхэ, позволила принцессе хитростью заманить ее во дворец.

Чон Гён Пхэ отдыхала в шатре, отведенном ей по приказу императрицы. Через некоторое время две придворные дамы принесли ей из дворца ларец с одеждами и передали приказ государыни:

– Госпожа Чон – дочь большого сановника, она пользуется расположением маршала, но одета как обыкновенная девушка. Разве может она явиться ко двору в таком платье? Дайте ей самые лучшие одежды, велите переодеться!

Гён Пхэ дважды поклонилась и ответила:

– Как могу я, ваша служанка, надеть придворное платье? Моя одежда проста и незатейлива, но в ней я предстаю перед родителями, а ведь императрица – мать всего народа! Так что позвольте мне предстать перед ней в той же одежде, в какой видят меня отец и мать.

Дамы передали ее просьбу императрице; та сочла просьбу выполнимой и велела пригласить барышню Чон к себе.

Когда Гён Пхэ появилась во дворце, придворные дамы зашептались:

– Раньше мы считали, что нет никого красивее принцессы Нан Ян. Но разве могли мы знать о существовании госпожи Чон?!

Фрейлины возвели Гён Пхэ на возвышение, где сидела императрица. Государыня пригласила девушку занять место рядом с собой и сказала:

– Не так давно мы были вынуждены расторгнуть твою помолвку с маршалом Яном ради замужества принцессы – ведь браку августейшей особы придается больше значения, чем браку подданной. Но теперь моя дочь предлагает сделать все по-новому, отказаться от прежних намерений. Она хочет, чтобы вы обе стали женами Ян Со Ю. Мы уже сообщали об этом Сыну Неба, и Сын Неба одобрил эту мысль. Когда маршал вернется в столицу, он станет вашим мужем. Но мы еще не знаем, согласна ли ты на такой брак. Ведь никогда еще, с самых древних времен, таких браков не бывало!

Гён Пхэ пала ниц перед императрицей:

– Милости вашего величества огромны и беспредельны – могла ли я надеяться на них?! Чем смогу отблагодарить вас я, глупая и ничтожная девчонка?! Но ведь я дочь слуги Сына Неба – как могу я стоять рядом с ее высочеством принцессой Нан Ян, как могу я равняться с ней?! Нет, я не смею поступить так, как велит ваше величество!

Императрица успокаивает ее:

– Скромность твоя похвальна, но не забывай, что ты – древнего рода, что отец твой – наследственный сановник. Ты вполне достойна того, что я тебе предлагаю!

– Долг вассалов – подчиняться велению государя, – отвечает Гён Пхэ, – точно так же как долг животных – следовать за вожаком. Разве смеет кто ослушаться велений Неба, будь то рабыня или фея? Но мне кажется, маршал Ян Со Ю не будет счастлив в таком браке, поэтому мне хотелось бы отклонить предложение вашего величества. Родители мои стары и немощны, кроме меня у них никого нет; остаток дней своих я хочу посвятить заботам о них, дабы продлить их жизнь хотя бы еще на несколько лет.

– Ты преданная и почтительная дочь, – говорит императрица, – но поступаешь неразумно. Ты тысячу раз совершенна, трудно отыскать в тебе какой-либо недостаток – разве посмеет Со Ю отказаться от тебя? Но и моя дочь давно уже под звуки волшебного тансо связала свою судьбу с Яном, а разве может человек нарушить волю Неба? Ян Со Ю – знаменитый герой, человек редких талантов: он заслужил право иметь двух жен!

У меня было две дочери, но одна из них умерла десяти лет от роду. Меня всегда печалило одиночество Со Хва. Сегодня я встретилась с тобой – и словно вновь увидела свою покойную дочь. Отныне я буду считать тебя своей дочерью, сегодня же скажу об этом государю. Ты будешь титулованной особой, ибо, во-первых, я полюбила тебя, во-вторых, принцесса стала твоей сестрой, а в-третьих, я хочу, чтобы вы обе стали женами Ян Со Ю и ваши сердечные дела уладились. Что ты думаешь об этом?

Чон Гён Пхэ наклонила голову:

– О, это неожиданность, я боюсь умереть от счастья. Но я прошу лишь об одном: отпустите меня, не терзайте мое сердце…

– Я сообщу обо всем государю, – говорит императрица, – и тогда все решится. А ты не упрямься!

Сказав так, императрица позвала принцессу; та вошла, полная достоинства, в пышных одеждах. Когда девушки стали рядом, императрица, улыбаясь, объявила:

– Ты хотела породниться с дочерью наместника Чона? Отныне вы сестры! И даже я не могу различить, кто из вас старшая, а кто младшая. Надеюсь, теперь ты довольна?

Принцесса радостно поблагодарила мать:

– Ваш приказ мне по душе – вы осуществили мое заветное желание! Радость моя безмерна!

Государыня приветливо заговорила с Гён Пхэ, разговор у них зашел о поэзии.

– Я слышала, – сказала императрица, – что ты очень талантлива. Прочти нам твои стихи, порадуй нас, не стесняйся! В древности умели слагать семистопные стихи – сможешь ли ты сочинить такие?

Гён Пхэ поклонилась:

– Я приложу все старания, чтобы выполнить ваш приказ и доставить вам удовольствие!

Государыня собралась было послать гонцов к Сыну Неба за темой для сочинения, но в это время к ней обратилась принцесса:

– Мне неловко, что вы заставили мою сестру сочинять стихи, а меня нет. Я хочу держать испытание вместе с нею.

Императрица обрадовалась:

– Это замечательно! Но ведь стихи рождаются только тогда, когда есть хорошая тема.

Она задумалась. Стояла поздняя весна, благоухали цветы. Внезапно послышался крик сороки, усевшейся на ветке персикового дерева. Указывая на сороку, императрица сказала:

– Я выдаю вас замуж, – сорока своим криком извещает всех об этой радости. Недаром сорока считается вестницей счастья! Попробуйте-ка сложить стихи на тему: «Слышен радостный крик сороки», а в стих непременно вставьте идею помолвки.

Императрица приказала фрейлинам принести письменные принадлежности. Принцесса и дочь наместника взяли кисти; фрейлины начали отбивать ногами ритм, напряженно следя за девушками – успеют ли? Кисти двигались по бумаге с быстротой ветра или ливня; в один миг стихи были написаны и поднесены государыне. Фрейлины едва успели сделать по пяти шагов!

Взяв сочинение Гён Пхэ, императрица прочитала:

В стихах принцессы Нан Ян было сказано:

Императрица отложила оба стихотворения и сказала:

– Вы прямо как Ли Тай-бо и Цао Чжи! Если бы при дворе награждали отличиями и женщин, вы получили бы звания чанвон и тхамхва.

Так сказала императрица и показала сочинения девушкам – те похвалили друг друга. Принцесса говорит:

– Я искусная вышивальщица, но бездарная поэтесса. Зато стихи моей сестры прекрасны, мне не создать таких!

– Ты права! – говорит императрица. – Твои стихи написаны в спешке, но и они славят любовь.

В этот момент в покоях императрицы появился Сын Неба. Императрица попросила принцессу и дочь наместника выйти и сказала ему:

– Желая выдать замуж Нан Ян, я отослала обратно прошение Ян Со Ю, и теперь сложилось такое положение, что может быть нанесен ущерб обычаям страны. Что делать? Если предложить дочери наместника Чона стать второй женой Яна, она из скромности может не согласиться. А сделать ее просто наложницей маршала – это насилие! Сегодня я пригласила к себе девицу Чон – она прекрасна и талантлива, она достойна того, чтобы стать сестрой принцессе! Я хочу удочерить ее, сделать принцессой и выдать замуж за Яна. Что вы на это скажете?

Сын Неба одобрил этот замысел:

– Ваши добродетели велики, как небо и земля! Давно уже императрицы не совершали ничего подобного!

Государыня позвала Гён Пхэ и представила ее сыну. Император приказал девушке подойти поближе, внимательно оглядел ее и повернулся к матери.

– Госпожа Чон теперь – сестра Сына Неба, почему же она в простой одежде?

Императрица отвечала:

– Пока не было повеления вашего величества, она отказывалась переодеться.

Сын Неба приказал подать ему гербовой бумаги с изображениями Луаня и Феникса; ее подала Чин Чхэ Бон. Взяв кисть, он уже собрался было писать, но вдруг отодвинул бумагу:

– Если уж мы возводим госпожу Чон в сан принцессы, то нужно придумать ей имя.

– Я уже думала об этом, – отвечает императрица. – Говорят, наместник Чон и его супруга уже стары, других детей у них нет – некому продолжить их род. Поэтому, мне кажется, лучше оставить их дочери старую фамилию.

Сын Неба лично начертал указ: «По просьбе императрицы мы назначаем дочь наместника Чона приемной дочерью ее величества и возводим ее в сан принцессы под именем принцессы Ён Ян».

Окончив писать, Сын Неба приложил к указу свою печать и печать императрицы и подал рескрипт дочери наместника. Затем он приказал облачить принцессу Ён Ян в одежды, соответствующие ее званию. Гён Пхэ приблизилась к Сыну Неба и поблагодарила его за великую милость. Император велел принцессам определить, кто из них будет считаться старшей. Выяснилось, что Ён Ян на год старше, но она отказывалась сидеть выше Нан Ян. Тогда императрица сказала:

– Принцесса Ён Ян теперь моя дочь, а порядок таков, что старшая сестра сидит выше, а младшая – ниже. Незачем тебе проявлять скромность перед младшей сестрой!

Ён Ян наклонила голову:

– Сегодня я стала второй принцессой, как же могу я считаться первой?

Принцесса Нан Ян возмутилась:

– В эпоху «Весен и Осеней»[67] жена Сян-вана уступила верх первой жене, хотя сама она была дочерью Цзиньского Вэнь-гуна! А ведь ты моя старшая сестра, так что у нас с тобой и споров не должно быть на этот счет!

Гён Пхэ долго отказывалась, но императрица упорно настаивала на соблюдении обычаев, и ей пришлось покориться. Отныне все во дворце стали именовать ее принцессой Ён Ян.

Императрица показала сыну сочинения принцесс; император похвалил их:

– Оба стиха прекрасны, но особенно мне нравится сочинение принцессы Ён Ян – оно построено по образцу классических стихов, основная тема стиха изложена очень четко.

– Ваши речи справедливы, – замечает Императрица.

– Я вижу, – продолжает Сын Неба, – вы очень полюбили свою приемную дочь – такого еще не бывало с императрицами! Кстати, у меня есть одна просьба…

И он рассказал матери о судьбе Чин Чхэ Бон.

– Отец этой девушки был преступно убит, а между тем все его предки были приверженцами императора. Принимая во внимание это обстоятельство, нам хотелось бы выдать прилично замуж его дочь. Ваша помощь будет очень кстати!

Императрица взглянула на принцесс. Принцесса Нан Ян сказала:

– Госпожа Чин давно уже изъявляла желание соединиться с маршалом Яном. Но я подружилась с госпожой Чин и не хотела бы с ней расставаться – таково мое желание. В остальном на все воля вашего величества.

Королева призвала Чин Чхэ Бон и сказала ей:

– Принцесса Нан Ян не хочет расставаться с тобой, поэтому мы решили тебя выдать замуж за маршала Ян Со Ю. Благодари же принцессу за милость!

Чхэ Бон заплакала от радости и стала горячо благодарить принцессу. Императрица продолжала:

– Когда мы обсуждали брачные дела принцесс, прилетела сорока – вестница счастья. Обе принцессы сочинили стихи по этому поводу, теперь настало время и тебе принять участие в состязании.

Повинуясь приказу, Чхэ Бон тут же сочинила стихотворение и преподнесла его государыне. Вот что было в нем сказано:

Прочитав творение Чхэ Бон, императрица сказала с радостью:

– Такого совершенства не достигла даже воспевавшая снег поэтесса Цай Вэнь-цзи! Прекрасный стих!

Принцесса Нан Ян замечает:

– В предложенной теме мало поэтического материала, мы с сестрой едва сумели сочинить кое-какие стихи и думали, что больше уже на эту тему написать ничего невозможно. Ведь Цао Цао говорил: «Нельзя обхватить дерево толщиной в три обхвата!» Это мудрые слова, их трудно опровергнуть. Но госпожа Чин посрамила и Цао Цао, и Ду Фу – в ее стихах нет ни одной погрешности! Право, можно подумать, что до сих пор не рождались поэты!

– С древних времен, – продолжает ее мысль императрица, – известны лишь четыре поэтессы: Бань Цзе-юй, Цай Вэнь-цзи, Чжао Вэнь-цзюнь и Се Дао-юнь. Сегодня же мы видим сразу трех талантливых женщин – это небывалое в истории событие!

– Удивительны также поэтические таланты Чхун Ун, служанки моей сестры Ён Ян, – говорит принцесса Нан Ян.

День клонился к закату. Сын Неба удалился в свои покои, ушли спать и обе принцессы.

На следующий день, едва пропели первые петухи, принцесса Ён Ян отправилась к государыне и попросила отпустить ее домой:

– Родители очень беспокоились, когда я покидала дом. Позвольте мне, ваше величество, вернуться домой, взглянуть на батюшку с матушкой, рассказать им и всем родственникам о ваших милостях и о моей славе. Позвольте, ваше величество!

– Почему так скоро хочешь ты покинуть нас? Тебе никуда не надо уезжать, я сама поговорю с твоей матушкой.

И императрица приказала пригласить во дворец госпожу Цой.

Наместник Чон и его супруга, узнав о том, что их дочь стала принцессой, оставили свои волнения и радовались счастливым событиям. Когда госпоже Цой передали приглашение императрицы, она тотчас собралась и поспешила во дворец. Государыня тепло приняла ее и сказала:

– Я пригласила вашу дочь во дворец ради того, чтобы устроить брак принцессы Нан Ян, но, когда я увидела прекрасное лицо вашей Гён Пхэ, в сердце моем вспыхнула любовь к ней. Теперь она моя приемная дочь и старшая сестра принцессы Нан Ян. Я начинаю думать – уж не переродилась ли моя покойная дочь в вашу Гён Пхэ? Отныне ваша дочь – принцесса, она носит имя Ён Ян. Знайте, добрая госпожа Цой: я очень люблю вашу дочь, а к вам питаю самые теплые чувства!

Госпожа Цой поклонилась:

– Простите, ваше величество, если я сделала что-либо не так, стремясь выдать замуж свою дочь. Но теперь мое сердце спокойно: Гён Пхэ подружилась с принцессой, попала во дворец, ее одарили небывалыми милостями… Я хотела бы собрать все свои мысли и чувства, чтобы отплатить хотя бы за частицу тех благодеяний, которые вы оказали моей Гён Пхэ! Но муж мой стар и болен, он уже не может служить вам, я тоже слаба и ни на что не годна – даже на то, чтобы распоряжаться слугами. Чем я отблагодарю ваше величество? Я могу лишь лить слезы радости!

Госпожа Цой снова поклонилась низко и заплакала, омочив слезами рукава одежды. Императрица сочувственно сказала ей:

– Гён Пхэ стала моей приемной дочерью, но она по-прежнему и ваша дочь.

Госпожа Цой пала ниц и воскликнула:

– Мы обе – я и моя дочь – не в силах выразить нашу радость! Ваши милости безграничны!

Императрица улыбнулась:

– После свадьбы принцесса Нан Ян будет нуждаться в вас – любите же ее так, как я люблю вашу Гён Пхэ!

С этими словами она позвала принцессу Нан Ян и представила ее госпоже Цой; старушка долго извинялась за прошлое, когда принимала принцессу в своем доме под именем госпожи Ли.

– Я слышала, – прервала ее императрица, – что с вами прибыла ваша служанка Чхун Ун. Я хотела бы видеть ее.

Госпожа Цой кликнула Чхун Ун и представила ее государыне. Императрица одобрительно отозвалась о красоте Чхун Ун, велела девушке подойти ближе и сказала:

– От принцессы Нан Ян нам известно, что ты обладаешь поэтическим дарованием. Не сочинишь ли ты нам стихи?

Чхун Ун низко поклонилась:

– Разве смею я заниматься стихоплетством перед лицом всемогущей императрицы? Но если ваше величество приказывает, я попытаюсь выдержать испытание. Прошу дать мне тему.

Императрица протянула ей сочинения принцесс и Чин Чхэ Бон.

– Можешь ли ты сочинить стихи наподобие этих?

Прошло немного времени – Чхун Ун преподносит государыне свое творение:

Императрица внимательно прочитала стихи, передала бумагу принцессам и сказала:

– Я и не думала, что Чхун Ун так талантлива!

– В этих стихах, – говорит принцесса Нан Ян, – она себя сравнила с сорокой, Ян Со Ю – с фениксом, а нас – с его подругами. Нам это очень приятно! Особенно хороша последняя строка, где высказано пожелание всегда быть вместе с нами. Стих этот вобрал в себя творения классиков и вместе с тем содержит что-то новое, необычное. Прекрасные образы, совершенная форма! Я думаю, Чхун Ун оправдала старинное выражение: «Когда птица ищет защиты у человека, человек становится добрым».

После этого Чхун Ун велено было представиться госпоже Чин. Принцесса Нан Ян говорит ей:

– Эта девушка – госпожа Чин Чхэ Бон из Хуаинь, подружись с ней!

– Это та самая госпожа Чин, которая сочинила оду «Плакучая ива»? – воскликнула Чхун Ун.

Чхэ Бон удивилась:

– От кого вы слышали о «Плакучей иве»?

– От господина Ян Со Ю, – отвечала Чхун Ун. – Он не раз вспоминал вас и декламировал эти стихи.

Чин Чхэ Бон была растрогана:

– Оказывается, господин Ян помнит обо мне…

– Как вы можете так говорить? – возмутилась Чхун Ун. – Он носит ваши стихи на груди; когда вынимает – льет слезы, когда читает – вздыхает тяжело.

Чхэ Бон заплакала:

– Если это действительно так, я никогда не забуду его, сохраню любовь к нему до самой смерти, пусть даже и не увижу ни разу!

И она рассказала всем, как появились на ее веере стихи Яна.

Чхун Ун говорит:

– Господин Ян знает, какое у вас…

Что она хотела сказать – так и осталось неизвестным, ибо в это время вошел слуга и доложил, что супруга наместника Чона покидает дворец. Обе принцессы, Чин Чхэ Бон и Чхун Ун поспешили проводить гостью. Императрица обратилась к госпоже Цой:

– Скоро возвратится Ян Со Ю и вновь станет просить у вас руки Гён Пхэ. Принцесса Ён Ян – теперь моя дочь, я хочу выдать ее замуж вместе с принцессой Нан Ян; вы позволите мне сделать это?

Госпожа Цой почтительно отвечает:

– Я ожидаю приказаний вашего величества!

Императрица смеется:

– Маршал Ян трижды отказывался выполнить волю Сына Неба, желая взять себе в супруги вашу дочь, и за это я хочу разок проучить его. Есть такая поговорка: «Не было бы счастья, да несчастье помогло!» После того как маршал вернется из похода, сообщите ему, что барышня Чон серьезно заболела. В прежних своих прошениях на высочайшее имя он писал, что лично видел Гён Пхэ; посмотрим, узнает ли он ее в день бракосочетания!

Отвесив поклон в знак того, что она выполнит августейшую волю, госпожа Цой покинула дворец. Дочь проводила ее до ворот. Затем новая принцесса подозвала Чхун Ун и рассказала ей, как лучше обмануть маршала.

– Я не фея и не злой дух, – сказала Чхун Ун, – но что-то мне не хочется обманывать господина Яна. Разве это честно?

– Это не наше дело, – утешила ее Гён Пхэ, – на то есть приказ императрицы!

Чхун Ун, затаив улыбку, ушла.

А в это время воины маршала Яна вновь пили воду из озера Белого Дракона – силы их восстановились, они рвались в бой. Маршал созвал военачальников, договорился с ними о плане сражений, и под стук барабанов войско выступило.

Сильнейший, получив опал «Кошачий глаз», понял, что войско маршала Яна уже миновало долину Баньшагу. Страх обуял его. Он созвал подчиненных и стал советоваться с ними: не лучше ли сдаться? Но подчиненные схватили Сильнейшего, связали его по рукам и ногам и выдали маршалу.

Построив войска, маршал ввел их в крепость. Грабежи были запрещены, мирные жители занялись своими делами. Маршал поднялся в горы Куньлунь, велел установить на одной из вершин каменный обелиск и лично начертал на нем слова, прославляющие великие деяния страны Тан. Затем его войско с победной песней двинулось в обратный путь.

Вот и земли Циньчжоу. Здесь уже осень: горы и реки безлюдны, небо и земля прохладны, печально поникли замерзшие цветы, тоскливо кричат пролетающие гуси, подгоняя путников…

Вечером маршал остановился на постоялом дворе. Душа его была охвачена какой-то тоской, он никак не мог заснуть и все думал…

«Прошло уже три года, как я покинул родину; как там моя матушка? Силы у нее уже не те; кто поможет ей приготовить завтрак и ужин, кто станет ухаживать за ней во время болезни?.. Война кончилась, и снова все стало на свои места, но до сих пор я не выполнил своего сыновнего долга. Так не должен поступать человек! Правда, долгое время я был занят государственными делами, пришлось даже отложить женитьбу. Я преодолел путь длиной в пять тысяч ли, усмирил миллионы варваров – император непременно наградит меня большим чином и отблагодарит за победы над врагом отечества. Но я откажусь от наград, пожалуюсь на свое положение и настойчиво буду просить разрешения на брак с дочерью наместника Чона – Сын Неба не сможет отказать мне теперь!»

Подумав так, он немного успокоился, лег в постель и задремал. И приснился ему сон…

Тело его вдруг стало невесомым, он взвивается ввысь и попадает на небо, во Дворец семи драгоценностей, плывущий среди прозрачных пятицветных облаков. К нему приближаются две феи и преклоняют колена.

– Вас приглашает к себе барышня Чон!

Он последовал за феями. Перед ним – широкий двор, кругом множество цветов, жемчужный свет слепит глаза. В белояшмовом павильоне сидят три небожительницы в роскошных одеждах и, смеясь чему-то, рассматривают цветы. Завидя входящего маршала, они поднимаются ему навстречу, приветствуют и предлагают занять место. Сидящая слева от него спрашивает:

– Все ли благополучно было у вас после того, как мы расстались?

Маршал внимательно вгляделся в ее лицо: ну конечно, это дочь наместника Чона, с которой он когда-то вел беседу о игре на комунго! Маршал попытался ответить ей, но не смог: радость и удивление лишили его дара речи. Небожительница снова говорит:

– Я покинула мир людей и теперь живу на небесах; мне становится грустно, когда я подумаю о прошлом. Вы вернетесь на землю, увидите моих родителей, но ничего не услышите обо мне.

Закончив свою речь, она указала на сидящих рядом двух других небожительниц и сказала:

– Это небесная Ткачиха, а это Яшмовая Дева. Обе они связаны с вами небесными узами на всю жизнь. Если вы заключите с ними брачный договор, моя судьба тоже будет устроена.

Маршал взглянул на Ткачиху и Яшмовую Деву; лицо последней показалось ему очень знакомым, но он никак не мог вспомнить, где он ее видел. Вдруг где-то забил барабан, и маршал проснулся. Удивительный сон! Вспоминая виденное во сне, маршал думал, что это было недоброе предзнаменование. Он вздохнул: «Сон означает, что дочь наместника Чона умерла. Рекомендация Ке Сом Воль и сватовство Ту Ён Са, все хлопоты Подлунного старца пропали даром, обручение так и не состоялось. Что же теперь будет?! Говорят: „Не было бы счастья, да несчастье помогло“, – уж не относится ли это к моему сну?!»

…Через некоторое время авангард войск достиг столицы. Сын Неба лично прибыл к городским воротам для встречи маршала. Маршал въехал в город на тысячеверстном скакуне, в шлеме, украшенном золотым изображением феникса, в кольчуге, увешанной золотыми знаками маршальского звания; справа и слева от него – дарованные императором штандарты с изображениями ковыля, желтой луны, феникса и дракона, впереди него – повозка с плененным Сильнейшим, позади следует обоз с тридцатью шестью вражескими военачальниками и трофеями. Подобного величественного шествия не видывали старики!

Маршал слез с коня и пал ниц перед Сыном Неба. Император подошел и поднял его. Он похвалил Яна за военные победы и тотчас послал гонца во дворец известить всех о приезде героя. Затем Сын Неба одарил маршала землями, пожаловал ему титул вана и всячески облагодетельствовал, как некогда китайский император облагодетельствовал Го из Фэньяна. Маршал пытался было отказаться от наград, но император и слушать его не стал; он назначил Яна первым министром, даровал ему поместье в тридцать тысяч дворов – всех наград и не перечесть!

Со Ю последовал за Сыном Неба во дворец. Государь немедленно повелел устроить большой пир. Осмотрев помещение для приема гостей, он приказал вывесить в тереме Цилиня портрет маршала.

Маршал покинул дворец и отправился в дом наместника Чона. Все родственники наместника, собравшись во дворе, встретили маршала поклонами и поздравлениями. Прежде всего маршал справился о здоровье наместника и его супруги. Чон Сип Сам ответил:

– Дядюшка и тетушка живы и здоровы, но после несчастья, которое случилось с сестрой, они чрезмерно горевали, силы их ослабли, и потому они не смогли выйти приветствовать вас. Прошу вас, маршал, проследовать за мной в дом.

Для Яна известие о несчастье с Гён Пхэ было неожиданностью, он «не то сошел с ума, не то опьянел» и не смог даже ничего толком спросить. Придя в себя, он задал вопрос:

– Что же такое случилось?

– Она ведь их единственная дочь, – отвечает Сип Сам, – как же не печалиться отцу с матерью, когда случилась такая беда? Прошу вас, не подавайте виду, что вы огорчены.

Из глаз маршала дождем хлынули слезы и омочили его воротник. Сип Сам утешил его:

– Слово Гён Пхэ крепко как камень, но судьба этой семьи оказалась несчастливой, и потому свадьба разладилась. Помните же о своем долге и утешьте стариков!

Смахнув слезы, маршал поблагодарил Сип Сама за сочувствие, прошел вместе с ним во внутренние покои и предстал перед наместником и его супругой. Старики радушно встретили его, поздравили с благополучным возвращением на родину. Когда они упомянули, что дочери их уже нет в живых, маршал зарыдал.

– Сын Неба щедро наградил меня за услуги, оказанные государству, возвел в сан первого министра, я же все время пытался перевести разговор на другую тему, хотел снова просить разрешения на брак с вашей дочерью. Но утренняя роса уже высохла, цвет весны потускнел… Теперь мне остается одно – размышлять о превратностях судьбы!

Наместник сдвинул брови:

– Сегодня – день большой радости. Вся семья наша собралась здесь, чтобы поздравить вас с благополучным возвращением, так что не говорите печальных слов.

Пока шел этот разговор, Сип Сам несколько раз подмигивал маршалу, но тот ничего не понял. Попрощавшись с наместником, маршал вышел в сад. Навстречу ему попалась Чхун Ун. Увидя ее, маршал еще больше опечалился, вспомнив свою невесту; слезы закапали из его глаз… Чхун Ун встала перед ним на колени и принялась утешать:

– Господин! Господин! Вы не должны сегодня горевать! Прошу вас: утешьтесь, вытрите слезы и послушайте, что я расскажу. Наша барышня от рождения – небожительница, лишь на некоторое время она была послана в мир людей. В тот день, когда она возвращалась на небо, она сказала мне: «Брось Яна и следуй за мной. Я покидаю людской мир, но, если ты снова уйдешь к Яну, я вернусь, ибо не могу расстаться с тобой. Если маршал по возвращении из похода будет спрашивать обо мне, ты передай ему от моего имени, чтобы он свято исполнял волю государя и не печалился обо мне!» Так она мне говорила.

Выслушав эти слова, маршал еще более помрачнел.

– Значит, такова ее воля. Но как же мне не печалиться? Пусть я умру, но даже смертью мне не отплатить ей за все хорошее, что сделала она для меня!

Маршал поведал Чхун Ун о своем сне. Роняя слезы, Чхун Ун сказала:

– Этот сон означает, что барышня сейчас находится в Яшмовой столице. Вы можете надеяться, что встретитесь с ней через много-много лет. Не убивайтесь так!

– А больше она ничего тебе не говорила? – спрашивает маршал.

– Говорила, но я не могу передать вам эти слова, – отвечает Чхун Ун.

– Говори все, ничего не утаивай! – грозно приказал Со Ю.

– Она сказала мне следующее: «Ты и я – одно. Если маршал будет помнить меня и полюбит тебя так, как он любил меня, я буду считать, что он отблагодарил меня за все!»

Маршал вздохнул:

– Зачем мне покидать тебя? Тем более барышня сама просит, чтобы мы были вместе. Клянусь, я не оставлю тебя!

На следующий день Сын Неба призвал маршала Яна и сказал ему:

– Уже давно императрица решила выдать за вас свою дочь, принцессу Нан Ян. Мы согласились с ее решением и ждали лишь вашего возвращения, чтобы устроить этот брак. Вы еще молоды, у вас старушка-мать, так что вы не должны отказываться. Человек вашего сана и звания должен быть женат. Мы уже выстроили дворец для принцессы и теперь ждем дня свадьбы. Может, вы и теперь не хотите исполнить нашу волю?

– Мое непослушание заслуживает осуждения, – отвечал почтительно маршал. – Уже не раз мне высочайше приказывали жениться, но я всячески противился этому, и во дворце мирились с моими отказами. Право, мне очень стыдно за свое поведение! Ведь семья моя низкого происхождения, титул вана мне пожалован совсем недавно. Нет, я недостоин звания зятя императора!

Император понял, что на этот раз Ян Со не станет противиться его воле, и тотчас послал депешу в Павильон небесных светил с приказом выбрать счастливое число для свадьбы. В ответном послании императору Главный Звездочет указал, что таким числом может быть пятнадцатый день девятой луны. Оставалось всего несколько дней до этой даты.

Сын Неба сказал маршалу:

– Теперь мы должны открыть вам то, чего вы не знали раньше. Дело вот в чем: у нас две сестры, а не одна, обе чрезвычайно добродетельны и обе хотят такого мужа, как вы. Поэтому мы согласились с решением императрицы выдать их обеих замуж за вас.

Ян вдруг вспомнил свой сон – жутко ему стало.

– Я не подхожу для сестры вашего величества, тем более для двух сестер сразу – ведь такого не было еще со времени образования государства! Не знаю, как и быть!

Император настаивал:

– Ваши заслуги перед государством велики, в награду за них вам всю жизнь будут служить две принцессы. Обе они дружны издавна, всегда и везде следуют друг за другом, поддерживают друг друга, хотят быть вместе до самой смерти и никогда не расставаться; поэтому-то они и хотят иметь одного мужа! Государыня одобряет их желание, так что и не думайте отказываться! Кроме того, есть у нас еще на примете некая госпожа Чин, потомственная дворянка. Она красива, образованна, вот уже несколько месяцев преданно служит императрице, а принцессам она как сестра. За это императрица очень любит ее. Госпожа Чин вполне созрела для замужества. Однажды она шепнула государыне: «В тот день, когда я подружилась с принцессой Нан Ян, я решила, что выйду замуж вместе с ней». Вы должны принять во внимание и это.

Со Ю смущенно поблагодарил императора за заботы и покинул дворец.

Перед свадьбой снова заговорили о старшинстве принцесс. Ён Ян сказала:

– Мне неловко занимать первое место в такой торжественный день. Но я боюсь и отказаться от него, дабы не навлечь на себя гнева государыни. В то же время я не хочу занимать его не по достоинству. Если я сейчас пойду к министру Яну и откажусь от первого места, никто не скажет, что я поступила правильно. Ваши величества, государь и государыня! Определите вы первое место, пусть все будет так, как трактуют закон и правила этикета! Сделайте так, чтобы все были довольны и никто не был обижен!

Стоявшая возле императрицы принцесса Нан Ян говорит:

– Достоинства моей сестры восхищают меня. Правда, она принадлежит семье Чон, а я сестра Сына Неба… И все же я по примеру жены Сян-вана должна отказаться от первого места. Разве можно говорить о знатности и незнатности после того как мы стали сестрами? Если я стану второй женой – я все равно буду пользоваться всеобщим уважением как дочь императрицы. А если я займу первое место, то нарушу указ, по которому следует принцессу Ён Ян считать моей старшей сестрой.

– Что же делать? – недоумевает императрица.

– Принцесса Нан Ян отвергает от себя честь быть первой женой министра Яна, – утешает ее Сын Неба. – С древних времен не слышали о подобных поступках принцесс! Воздадим должное этому скромному отказу и примем его!

– Правильно! – согласилась императрица.

За сим последовал императорский указ: «Считать принцессу Ён Ян правой женой первого министра; считать принцессу Нан Ян левой женой первого министра; считать госпожу Чин Чхэ Бон третьей женой первого министра».

Раньше по обычаям страны свадьба принцессы происходила всегда за пределами дворца, но на этот раз императрица приказала устроить пир во дворце. Настал счастливый день. Министр Ян в одежде, вышитой изображениями цилиня, с поясом, украшенным драгоценными камнями, сочетался браком с принцессами и Чин Чхэ Бон. Величие и торжественность этого обряда не описать словами! После того как Ян и обе принцессы уселись на места новобрачных, показалась Чхэ Бон; Со Ю предложил ей место рядом с принцессами. Невесты были одна красивее другой. «Уж не во сне ли все это происходит?» – думал про себя первый министр.

В эту ночь он разделил ложе с принцессой Ён Ян…

Утром императрица поздравила министра и дала в его честь большой пир, который почтил своим присутствием Сын Неба и который длился весь день. В ту ночь министр лег на одну подушку с принцессой Нан Ян…

На третью ночь он вошел в опочивальню госпожи Чин. Увидев его, госпожа Чин заплакала. Министр был удивлен:

– Сегодня надо радоваться, а не лить слезы! Что случилось? Почему ты плачешь?

– Вы совсем забыли меня, даже не вспоминали обо мне! – рыдает девушка.

Со Ю взглянул на нее внимательно, взял за яшмовые ручки.

– Ты Чин Чхэ Бон из Хуаиня, я помнил о тебе все это время!

У Чхэ Бон перехватило в горле, она не могла вымолвить ни слова.

– Я думал, – продолжает Ян, – тебя уже нет в живых. Какое счастье, что я опять встретил тебя! Когда мы расстались в Хуачжоу, я узнал о несчастье, постигшем твой дом. Разве мог я после этого не думать о тебе постоянно?! Я рад, что мы снова встретились и отныне навечно будем принадлежать друг другу!

С этими словами Со Ю вынул из кармана стихи Чхэ Бон, а Чхэ Бон протянула Яну его стихи – похоже было, что вернулось время оды «Плакучая ива»!

Чхэ Бон говорит:

– Вы помните только то, что мы когда-то заключили договор, но не помните, что сегодня мы связаны веером!

Она открыла шкатулку, вынула веер с рисунком и показала его Яну, рассказав подробно обо всем, что касалось этого веера. Со Ю вздохнул.

– В ту пору я скрылся в горах Лань-тянь, а когда вернулся и расспросил хозяина гостиницы, то узнал, что тебя либо продали в рабство, либо убили. Точных известий я не мог получить, у меня не было никаких надежд, поэтому я и искал других невест, скитаясь меж Хуашань и Вэйшуй. Я был как гусь, потерявший подругу; душа моя уподобилась рыбе, попавшей на крючок. Но милости Неба безграничны – и вот мы опять вместе! Одна у меня досада – зачем я согласился взять тебя третьей женой! Я хотел бы, чтобы ты была первой!

Чхэ Бон отвечает ему:

– Я и сама хотела бы этого. Еще в дни наших первых встреч я посылала к вам свою кормилицу, чтобы она известила вас о моем желании. Но я все равно счастлива – ведь теперь я первая после самых знатных! Небо должно покарать меня, если я кому позавидую или пожалуюсь на судьбу!

В эту ночь прежние желания и новые чувства проявились полнее, нежели в две предыдущие ночи.

На следующий день министр Ян сидел в комнате принцессы Ён Ян и пил вино, здесь же была и принцесса Нан Ян. Ён Ян кликнула служанку и велела пригласить к столу госпожу Чин. Услышав ее голос, Ян Со Ю вздрогнул, печаль отразилась на его лице. Ему вспомнилось, как он, переодевшись в женское платье, проник в дом наместника Чона и играл на комунго, как дочь наместника оценивала его игру… Вот и голос принцессы Ён Ян – точь-в-точь голос девушки Чон! Он пристально вгляделся в лицо принцессы: вылитая дочь наместника! Со Ю подумал: «В мире много похожих людей… Когда-то я настойчиво добивался руки госпожи Чон, а теперь я женат на принцессе Ён Ян, но что-то в ней напоминает мне дочь наместника Чона. Как вспомню, что я отказался от нее и даже не справил поминок, – тяжело становится на душе!» И слезы готовы были политься из его глаз. Но госпожа Чон, она же принцесса Ён Ян, угадала мысли министра и, оправив воротник, сказала:

– Вы чем-то опечалены… Смею ли я спросить о причине?

– Я не стану таить от вас боль своего сердца, – ответил с благодарностью министр. – Когда-то я был принят в доме наместника Чона и познакомился там с его дочерью. Голосом и обликом она очень похожа на вас, ваше высочество! Глаза мои и сейчас еще видят ее, душа моя стремится к ней! Простите за откровенность…

На щеках принцессы вспыхнул румянец, она поспешно поднялась и вышла из комнаты. Прошло немало времени, а она все не возвращалась. Министр послал за ней служанок, но и те как в воду канули. Тогда принцесса Нан Ян сказала:

– Моя сестра пользуется благосклонностью государыни и поэтому, не в пример мне, часто дает волю своему необузданному нраву. Вы сравнили ее с госпожой Чон, а ей, видимо, это пришлось не по душе.

Со Ю стал оправдываться:

– Просто вино затуманило мне голову, и я сболтнул лишнее. Когда принцесса вернется, я попрошу госпожу Чин успокоить ее.

Вскоре вошла Чин Чхэ Бон.

– Ну, что говорит принцесса? – обратился к ней министр.

– Принцесса очень гневается, – ответила Чхэ Бон, – и многое говорит, но я не смею повторить этого.

– Речи принцессы не имеют к тебе никакого отношения, ты можешь быть спокойна, но я должен знать, что она говорила!

– Она говорила вот что: «Пусть я нехороша, но я любимая дочь государыни; пусть госпожа Чон достойна похвал, все же она незнатного рода! Говорят: „Сгибать спину перед лошадью“. Это не значит уважать лошадь, это значит – уважать седока! Министр сравнивает меня с дочерью наместника Чона, но он забывает, что эта плебейка не ведает приличий, чрезмерно гордится собой, спорит о музыке – словом, ведет себя несносно. Не сумев выйти замуж, эта неженка заболела с горя и распрощалась со своей молодостью!

Говорят, давным-давно Цю-ху из удела Лу заигрывал с девушкой, собиравшей тутовые ягоды; девушка не снесла оскорбления и бросилась в реку. Вот и меня сегодня опозорил министр – разве могу я теперь относиться к нему хорошо?! Вы же сами слышали: он до сих пор видит перед собой лицо этой девушки, слышит ее голос. Это напоминает мне случай с дочерью Чжао и Цзя. Я решила с сегодняшнего дня стать затворницей и не показываться никому на глаза. Пусть министр милуется с моей сестрой Нан Ян – она кроткая, она не такая, как я!»

Ян Со Ю был возмущен:

– Есть ли еще в мире такая обидчивая женщина, как принцесса Ён Ян?! Право, я начинаю понимать тех несчастных, которые носят титул зятя императора. – Он повернулся к принцессе Нан Ян. – Я мог бы объяснить свои отношения с дочерью наместника Чона, но принцесса Ён Ян и слушать ничего не хочет, она лишь обвиняет меня понапрасну. Ну, чего она обижается – ведь госпожа Чон умерла!

– Я пойду к ней и попробую объяснить ей все это, – сказала Нан Ян и вышла.

В комнатах уже зажгли свечи, а она все еще не возвращалась. Наконец она прислала служанку и передала через нее следующее:

– Я пробовала уговорить сестру, но ничего не вышло. Тогда я сказала, что не оставлю ее одну, буду делить с ней радость и горе до самой могилы. Я сказала, что мы будем всегда вместе и никогда не расстанемся. Я сделала свое дело, так что идите к госпоже Чин и спите спокойно.

Министр ужасно рассердился, но старался не показать этого. Пустая комната наводила на него тоску. Он взглянул на Чхэ Бон; она взяла свечу и проводила его в спальню. Там Чхэ Бон воскурила аромат в золотой курильнице, застелила шелковой простыней кровать из слоновой кости и сказала:

– Согласно этикету, вы не должны проводить ночь без жены, но принцессы куда-то пропали, так что вам придется спать одному. Спокойной ночи! – И с этими словами она тихо вышла.

Со Ю не удерживал ее, хотя ему очень не хотелось оставаться одному. Он разделся и лег в постель, но долго не мог заснуть – думы терзали его:

«Все они хитрят, что-то замышляют. Но я не стану ни о чем просить их! Ах, как хорошо было раньше, когда я жил в доме наместника Чона: днем пировал в беседке с Чон Сип Самом, а ночами, при свечах, пил вино с Чхун Ун! А теперь? Вот уже три дня, как я женат, а ночь приходится коротать в одиночестве!»

Ян поднял руку и раздвинул шелковые створки окна: в небе блестела Серебряная Река, двор был залит лунным светом. Со Ю оделся и вышел во двор подышать ночной прохладой. Проходя мимо комнаты Ён Ян, он взглянул на окно: в комнате горит светильник, просвечивая сквозь шелк. «Уже глубокая ночь, почему же она не спит? – подумал он. – Неужели она все еще сердится на меня?» Со Ю приблизился к окну, стараясь ступать бесшумно. Внезапно до него донеслись голоса принцесс, смех, стук игральных костей… Он осторожно заглянул в окно: перед принцессами сидит Чин Чхэ Бон и играет с какой-то женщиной в кости. Когда женщина повернулась, чтобы прибавить огня, он узнал в ней Чхун Ун, прибывшую во дворец ко дню свадьбы. Чхун Ун, конечно, не видела министра, притаившегося у окна. Ян Со Ю был удивлен, ибо не знал о приезде Чхун Ун.

Чхэ Бон вдруг бросила кости и сказала:

– Неинтересно играть: на кону ничего нет! Давайте сыграем на что-нибудь!

– Я бедная, для меня и чарка вина – счастье, – отвечает Чхун Ун, – а вы постоянно находитесь возле принцесс, у вас много узорных шелков и всяческих драгоценностей, вам-то есть что поставить на кон!

– Сделаем так, – говорит Чхэ Бон. – Если проиграю я – отдам вам либо украшения для пояса, либо шпильку для волос. А если проиграете вы, то исполните одну мою просьбу. Поверьте, это вам ничего не будет стоить.

– А что это за просьба? – любопытствует Чхун Ун.

– Только что я слышала разговор принцесс. Они поминали, что вы очень искусно обманули министра. Подробностей я не слышала, но мне очень хотелось бы узнать, как вам это удалось. Вы расскажете мне?

Чхун Ун оттолкнула от себя доску с кубиком и повернулась к принцессе Ён Ян.

– Ах, барышня, барышня! Ведь вы всегда любили свою Чхун Ун! Зачем же вы наговорили про меня такое?! Вот уже и госпожа Чин назвала меня обманщицей, а скоро назовет всякий! Как же мне теперь смотреть в глаза людям?!

Чхэ Бон возмутилась.

– Нет, я не могу терпеть такое!.. – воскликнула она. – Как вы смеете называть принцессу барышней?! Принцесса Ён Ян – супруга первого министра. Она хоть и молода, но занимает столь высокое положение, что вы не имеете права называть ее барышней!

Чхун Ун спохватилась:

– Простите, я просто обмолвилась. Знаете, трудно сразу отделаться от привычек, которые приобретались годами.

Сказала – и громко расхохоталась. Принцесса Нан Ян спрашивает у Ён Ян:

– Я не расслышала последних слов Чхун Ун. Неужели и впрямь это она обманула министра?

– Она уже не раз обманывала его, – отвечает Ён Ян. – И потом, разве бывает дым без огня? На этот раз она хотела просто напугать господина Яна. Чхун Ун ведь знается с нечистой силой! Это же не пустые слова, что девушка – капкан на пути сластолюбца! А уж если девушке сам черт не брат, она способна на многое!

Все рассмеялись.

Ян Со Ю понял теперь, что принцесса Ён Ян – не кто иная, как дочь наместника Чона. Изумленный и обрадованный этим открытием, он взялся было за дверь, чтобы войти в комнату, но отступил, подумав: «Они хотели провести меня, но я сам проведу их!» С этой мыслью он ушел в спальню и спокойно заснул.

На следующее утро Чхэ Бон поднялась рано и прежде всего спросила у служанки:

– Господин министр уже встал?

– Нет, еще не встал, – ответила та.

Чхэ Бон долго стояла у дверей спальни Ян Со Ю. Когда солнечные лучи добрались до порога, она решила, что пора подавать завтрак. Министр еще не встал, из его спальни доносились время от времени стоны и вздохи. Чхэ Бон вошла в спальню.

– Вы плохо себя чувствуете, господин министр?

Со Ю, делая вид, что не может даже открыть глаза, пробормотал что-то нечленораздельное.

– Вы бредите? – испугалась Чхэ Бон.

Со Ю некоторое время молчал, затем неожиданно спросил:

– Кто здесь?

– Вы не узнаете меня? Это я, Чин Чхэ Бон!

Со Ю кивнул головой, закрыл глаза и проговорил как бы про себя:

– Чин… Чхэ Бон… Чин… А кто такая Чин… Чхэ Бон?

Перепуганная Чхэ Бон ощупала лоб министра.

– У вас жар, вы больны! Что же это могло с вами случиться за ночь?

Со Ю сделал вид, что очнулся от забытья, и открыл глаза.

– Странно: госпожа Чон мучила меня до самого утра. Что мне делать?

Когда Чхэ Бон попыталась выяснить, что он имеет в виду, Со Ю снова как бы впал в беспамятство, ничего не ответил и повернулся на другой бок. Чхэ Бон кликнула служанку и велела передать принцессам, чтобы они скорее шли к мужу, так как он серьезно заболел. Вскоре ей передали ответ принцессы Ён Ян:

– Еще вчера министр спокойно пил вино… Чем же он мог заболеть? Просто министр хочет видеть нас!

Чхэ Бон отправилась к императрице.

– Министр без сознания: смотрит на людей и не узнает их. Бредит о чем-то. Надо доложить его величеству и срочно позвать лекаря!

Императрица позвала принцесс и принялась выговаривать им:

– Вы пошутили с мужем чересчур жестоко, а когда он заболел, даже не навестили его – куда это годится? Немедленно ступайте к нему и справьтесь о его здоровье. Если министр болен серьезно, вызовите искусного лекаря, велите его осмотреть и вылечить!

Принцессы направились к спальне мужа и остановились у входа. Ён Ян послала вперед принцессу Нан Ян и Чин Чхэ Бон. Когда те вошли, то увидели, что министр ведет себя очень странно: размахивает руками, таращит глаза… Не отвечая на вопросы, словно не слыша их, он сдавленным голосом проговорил:

– Близок мой смертный час… Я хотел бы умереть вместе с принцессой Ён Ян, но как мне увидеть ее?

– Ой, что это вы говорите! – ужаснулась Нан Ян.

А министр продолжал печально:

– Минувшей ночью ко мне – то ли во сне, то ли наяву – явилась дочь наместника Чона и сердито спросила: «Почему вы расторгли наш брачный договор?» Она дала мне горсть жемчуга, а я взял этот жемчуг и проглотил его – это зловещее знамение! Я закрыл глаза, а дочь наместника стала сжимать мое тело… Я открыл глаза – она стоит передо мной! Как мне жить теперь?!

Не закончив фразы, Со Ю сделал вид, что ему стало плохо: он отвернулся к стене и снова начал что-то бормотать. Нан Ян испугалась, вышла из спальни и сказала принцессе Ён Ян:

– Министр действительно тяжело болен. И только ты можешь его спасти!

И она рассказала сестре все, что слышала в спальне мужа. Ён Ян колебалась в нерешительности. Тогда Нан Ян взяла ее за руку и повела в спальню министра. Министр бредил, то и дело поминая дочь наместника Чона. Нан Ян подошла к постели.

– Господин министр! Пришла принцесса Ён Ян! Откройте же глаза, взгляните на нее!

Со Ю поднял голову, огляделся вокруг и сделал усилие, собираясь встать; Чхэ Бон подбежала и помогла ему сесть. Глядя в упор на принцесс, Ян Со Ю проговорил:

– Небу угодно было, чтобы я женился на вас. Я выполнил волю Неба и намеревался жить с вами в мире и согласии долгие годы, до конца дней своих… Но кто-то неведомый влечет меня к себе, недолго уже оставаться мне в этом мире – вот что печалит меня.

– Вы полны сил и здоровья, – говорит принцесса Ён Ян. – К чему такие унылые речи? Допустим, госпожа Чон стала «блуждающей душой», но разве может она проникнуть во дворец, охраняемый духами? Разве может она повредить вашему драгоценному здоровью?

– Она и сейчас стоит передо мной, – отвечает министр, – значит, она смогла пройти во дворец!

Нан Ян попыталась обратить дело в шутку:

– В древние времена люди, выпив вино, в котором увидели змею, вылечивались лишь после того, как убеждались, что отражение лука, висящего на стене, и есть змея. Ваша болезнь именно такого рода, и потому лечить ее нужно таким же способом.

Министр ничего не ответил, лишь замахал руками. Видя, что болезнь действительно серьезная, Ён Ян отошла в сторону, села и проговорила:

– Вы думаете лишь о покойной госпоже Чон. А не хотите ли взглянуть на живую дочь наместника Чона? Если вы этого хотите, то она перед вами! Я и есть госпожа Чон!

Со Ю сделал вид, что не верит ей:

– Что я слышу?! У наместника Чона, насколько я знаю, была одна-единственная дочь, она давно умерла. Покойная госпожа Чон только что приснилась мне – откуда же взялась живая Чон?! Если дочь наместника не умерла, то она жива; а если она не жива, то мертва – так уж устроен человек! Но если человек умер, он не может ожить вновь! Так что я не верю вам, принцесса!

Нан Ян решила раскрыть карты:

– Наша милостивая государыня сделала дочь наместника Чона своей приемной дочерью и возвела ее в сан принцессы, после чего выдала, как и меня, замуж за вас. Принцесса Ён Ян и есть та самая госпожа Чон, которая когда-то слушала вашу игру на комунго. Поверьте, я говорю чистую правду.

Министр ничего не ответил на это, лишь застонал громче прежнего. Наконец он поднял голову и, глубоко вздохнув, сказал:

– Когда я жил в доме наместника Чона, мне прислуживала служанка его дочери, Ка Чхун Ун. Где она сейчас? Я хотел бы спросить у нее кое-что. Как жаль, что я не могу увидеться с ней сейчас! Какая досада!

– Чхун Ун сейчас во дворце, – сказала принцесса Нан Ян, – она пришла проведать свою госпожу. Она тоже обеспокоена вашей болезнью! Она…

Не успела принцесса закончить, как вошла Чхун Ун и спросила:

– Как ваше здоровье, господин первый министр?

Неожиданно для всех министр приказал:

– Пусть все выйдут из комнаты, кроме Чхун Ун!

Принцессы и Чин Чхэ Бон вышли, облокотились на перила и стали ждать.

Министр встал с постели, умылся, причесался, оделся и велел Чхун Ун позвать тех, кто вышел. Сдерживая смех, Чхун Ун вышла и сказала принцессам и Чхэ Бон:

– Министр зовет вас!

Все четверо вошли в спальню и видят: министр сидит в кресле, на голове у него парадная шляпа, на плечах – одежды придворного вельможи, в руках – жезл из белой яшмы. Он совсем не похож на человека, сраженного болезнью! Принцесса Ён Ян поняла, что министр перехитрил их всех, и, улыбнувшись, потупила голову. Нан Ян недоумевала:

– Вы уже выздоровели, господин министр?

Ян Со Ю серьезно и строго ответил:

– Недавно я заметил, что все вы ведете себя как-то странно, стараетесь обмануть меня, нарушить извечные взаимоотношения мужчин и женщин. Я много думал, как оградить себя от обмана, и в конце концов заболел. Теперь я снова здоров, не беспокойтесь обо мне!

Нан Ян и Чхэ Бон втихомолку смеются, а Ён Ян говорит:

– Мы не предполагали, что вы примете все это так близко к сердцу. Если же вы хотите точно знать причины своей болезни – обратитесь к государыне, она расскажет вам обо всем, и тогда вы простите нас!

Бросив притворяться, министр громко расхохотался:

– Я признаюсь, что побежден! Побежден неуловимыми хитростями и женскими чарами! Отныне я буду еще больше восхищаться вами и уважать вас, своих жен, за ваши истинно императорские достоинства, доверчивость и дружбу! От всей души буду стараться жить с вами в мире и согласии до конца дней своих!

Принцессы и Чхэ Бон молчали, смущенные.

А в это время императрица, созвав придворных дам, беседовала с ними о болезни министра. Когда стало известно, чем кончилась задуманная ею шутка, она рассмеялась и велела позвать зятя и дочерей.

– Говорят, вы нашли дочь наместника Чона, с которой некогда были помолвлены, – это правда?

Со Ю низко поклонился:

– Ваши милости велики, словно Небо! Моих сил не хватит, чтобы отблагодарить ваше величество!

– Почему вы называете это «милостями»? – недоумевала императрица. – Это была всего лишь шутка!

На другой день, когда Сын Неба принимал у себя военных сановников, те доложили ему:

– На днях в небе появились яркие звезды, а на землю выпала сладкая роса, Хуанхэ посветлела, увяли злаки, правители трех округов без боя сдали свои владения врагам. А министр Ян Со Ю последнее время не выходит из дворца, он забросил все государственные дела…

Сын Неба рассмеялся:

– Все это время министр находился во власти государыни, поэтому и не мог заняться делами. Сегодня же мы распорядимся, чтобы он выполнил свой долг.

На следующий день министр явился в военное ведомство, разобрал накопившиеся дела и написал прошение на высочайшее имя, в котором просил разрешить ему привезти к себе мать. Вот что было сказано в этом прошении:

Сын Неба прочитал прошение и вздохнул:

– Как он любит свою мать!

И он приказал выдать первому министру тысячу кынов золота и восемьсот пхилей[68] шелка, велел ему ехать к матери и выполнить все ее желания. Со Ю явился к императору и поблагодарил его. Затем он попрощался с императрицей; та тоже одарила его золотом и шелками. Поблагодарив ее величество и попрощавшись с принцессами, Чин Чхэ Бон и Чхун Ун, он двинулся в путь…

Ян Со Ю подъехал к тяньцзиньскому мосту – Чок Кён Хон и Ке Сом Воль уже ждали его в гостинице. Увидя их, Со Ю улыбнулся:

– Счастливым оказался мой путь! Как вы узнали, что я буду здесь? Ведь я еду по указу государя.

Кён Хон и Сом Воль отвечают:

– Даже в глубоких горах и дальних долинах уже знают о поездке зятя императора! Конечно, мы живем в глуши… Но разве у нас нет глаз и ушей? Нас уважает и хорошо принимает сам властитель округи – как же могли нам не сообщить эту новость? Когда вы были здесь проездом в прошлом году в качестве посланца Сына Неба, мы и тогда знали заранее о вашем приезде! А теперь вы стали важным сановником, имя ваше известно повсюду – вот и наша честь увеличилась в сто раз! Мы слышали, что вы женились на двух принцессах, но мы не решились навестить вас, ибо не знали, как отнесутся принцессы к нашему визиту.

Министр рассмеялся:

– Одна из принцесс – сестра Сына Неба, другая – дочь наместника Чона, приемная дочь государыни, та самая девушка, которую вы, госпожа Ке, рекомендовали мне когда-то! Разве может госпожа Чон забыть об услуге, которую вы ей оказали?! Она, так же как и ее сестра, принцесса Нан Ян, очень приветлива, так что вы можете ни о чем не беспокоиться.

Сом Воль и Кён Хон переглянулись, не скрывая радости.

Проведя с ними ночь, Со Ю снова двинулся в путь и вскоре прибыл к себе на родину. Когда-то, зеленым юнцом, он оставил здесь мать и уехал в столицу. И вот снова перед ним родные места… Теперь он прибыл сюда знатным вельможей, зятем самого императора; на нем богатые одежды, его несут в паланкине первого министра!

Он вошел в дом; навстречу ему выбежала мать, взяла его за руки и, ласково поглаживая по плечам, воскликнула:

– Ты ли это, мой Со Ю? Никак не могу поверить! Разве могла я думать, что ты будешь знаменит, когда ты еще только учился читать и писать?!

Радость матери была безгранична, слезы счастья текли по ее щекам. Сын рассказал о своих служебных делах, о том, что женился и имеет наложниц, – словом, подробно обо всем. Мать всплакнула:

– Твой отец недаром говорил, что ты прославишь наш род. Жаль, что он не может сейчас радоваться вместе со мной!

Министр отправился на могилу предков и совершил поминальный обряд. Затем на высочайше дарованные золото и шелка он устроил пир в честь матери, созвав на него родственников и друзей. Пир длился десять дней! На одиннадцатый день Со Ю усадил мать в паланкин и отправился в обратный путь. В дороге его охраняли все – начиная с правителей округов и кончая случайными прохожими, и потому поездка его окончилась благополучно.

Когда Ян Со Ю проезжал Лоян, он приказал узнать, здесь ли Кён Хон и Сом Воль. Слуги навели справки и доложили: «Обе кисэн уже несколько дней как на пути в столицу». Со Ю был огорчен этим неожиданным известием.

Прибыв в столицу, Со Ю поселил мать в своем доме и отправился во дворец, дабы известить государя о своем приезде. Император и императрица ласково приняли его, одарили десятью повозками золота, серебра и шелка; Ян отдал все подарки матери, созвал придворных на пир и три дня веселился…

Через несколько дней он переехал с матерью в новый дом, жалованный ему Сыном Неба. Там были павильоны, беседки, пруд с лотосами – великолепный дом!

Принцессы Нан Ян и Ён Ян представились матери министра, представились ей также Чин Чхэ Бон и Чхун Ун. Мать осталась довольна невестками, она порадовалась за сына.

Министр получил приказ совершить обряд поминания отца, поэтому на жалованные ему подарки он снова устроил трехдневный пир. Император и императрица прислали для него музыкантов, изысканные блюда со своего стола; на пир собрался весь двор. Со Ю в ярком наряде и принцессы поднесли матери яшмовые кубки с вином. Все весело развлекались, пир был в самом разгаре, когда вошел телохранитель и доложил:

– Пришли две женщины, у них послание к вам и к вашей матери!

Министр взял послание – оно было от Сом Воль и Кён Хон. Он ознакомил мать с содержанием письма и велел немедленно позвать девушек. Кисэн вошли и, отвесив общий поклон, скромно потупили глаза. Гости, бывшие на пиру, переговаривались:

– Это Ке Сом Воль из Лояна и Чок Кён Хон из Хэбэя, известные красавицы! У министра Яна неплохой вкус, иначе мы не видели бы их здесь!

Со Ю приказал кисэн показать гостям свое искусство. Кён Хон и Сом Воль поднялись на возвышение, украшенное жемчугом, и стали танцевать – одна против другой, взмахивая длинными рукавами. Их танец напоминал цветы, роняющие лепестки, и ветви ивы, качающиеся на ветру, игру красок в весенний день… Казалось, будто снова ожили Порхающая Ласточка и Люй-чжу[69]. Мать министра и принцессы одарили девушек шелками и вышивками. Чин Чхэ Бон давно уже была знакома с Сом Воль, поэтому меж ними сразу завязался разговор о делах прошлого и о надеждах на будущее. Принцесса Ён Ян наполнила вином кубок и поднесла его госпоже Ке – в благодарность за сватовство. Мать министра, госпожа Лю, сказала сыну:

– Госпожа Ке удостоилась благодарности, а вот про мою родственницу все забыли!

Со Ю спохватился:

– Ту Ён Са – виновница нашего сегодняшнего веселья и вашего приезда в столицу! Но даже если бы вас здесь не было, я все равно пригласил бы ее!

И он тотчас велел отправить гонца к Ту Ён Са. В это время ему сообщили:

– Госпожа Ту Ён Са вот уже три года как уехала в дальние края.

Госпожа Лю была очень опечалена этим известием.

Семья министра переселилась в новый дом. В главном корпусе – Цзинфутан – стала жить госпожа Лю; передняя часть этого корпуса – Яньситан, здесь живет левая супруга министра, принцесса Ён Ян; западная часть главного корпуса – Фэнсогун, здесь живет правая супруга министра, принцесса Нан Ян; перед Яньситан расположены павильоны Нинсянгэ и Цинхуалоу – здесь поселился сам министр, иногда здесь устраивают пиры; рядом с этими павильонами – Яньсяньтан, где министр принимает гостей; к югу от Фэнсогун находится Синьхунъюань – жилище Чин Чхэ Бон; к востоку от Яньситан – домик Чхун Ун, он называется Юнчуньгэ; к востоку и западу от Цинхуалоу – павильоны с зелеными окнами и красными перилами, окруженные помещениями для слуг, – это Шанхуалоу и Ванъюэлоу, где поселились Ке Сом Воль, Чок Кён Хон и восемьдесят красивейших и талантливейших кисэн.

Кисэн разделены на западную и восточную группы; сорок западных кисэн подчинены Кён Хон, а сорок восточных – Сом Воль. Кён Хон и Сом Воль обучают кисэн песням, танцам и игре на музыкальных инструментах. Ежемесячно западная и восточная группы собираются в Цинхуалоу и состязаются в мастерстве. В такие дни министр обычно берет с собой мать и принцесс, отправляется в павильон и слушает музыку, любуется танцами, наслаждается пением. Он сам поощряет отличившихся кисэн и наказывает провинившихся: первых жалует тремя кубками вина, заколками для волос и похвалами, а вторых поит простой водой и ставит тушью на лбу точку, чтобы тем было стыдно. Благодаря его надзору таланты кисэн расцветали с каждым днем.

Кисэн из дворца Воль-вана, брата императора, были самыми искусными в мире, их называли чародейками, но все же им было далеко до кисэн министра Яна.

Однажды принцессы и все прочие женщины собрались у госпожи Лю. Вдруг вошел министр, отдал принцессе Нан Ян какую-то бумагу и сказал:

– Прибыло послание от Воль-вана!

Принцесса прочитала следующее:

Я хотел бы встретиться с вами в парке Лэю – съездить на охоту, послушать музыку, вернуть себе хорошее настроение. Прошу вас ответить мне и передать ответ с посыльным. Я буду счастлив, если вы примете мое предложение».

– Вы догадываетесь о намерениях Воль-вана? – окончив читать, спросила принцесса.

– Я не могу постичь их, – ответил министр. – По моему мнению, он просто хочет немного развлечься – это в его духе!

– Вы ничего не поняли, – сказала принцесса. – Всем давно известно, что Воль-ван любит лишь хорошую музыку и красивых женщин. В его дворце много красоток, а недавно он заполучил еще известную кисэн из Учана по имени Ок Ён. Говорят, красотки из его дворца, увидев Ок Ён, начинают страдать, как Чжун-ли Чунь и Му-му[70]. Они признают, что такого красивого лица и такой стройной фигуры, как у Ок Ён, нет ни у кого в мире! Прослышав, что у вас много красавиц-кисэн, Воль-ван захотел сравнить своих чародеек с вашими. Ведь вы и он – все равно что Ван Кай и Ши Чун![71]

– И впрямь, я не понял его, – говорит Со Ю. – Вы разгадали его намерения лучше меня!

– Это игра, – продолжает принцесса, – и вы должны ее выиграть. – Сказав так, она подмигнула Кён Хон и Сом Воль и добавила: – Воинов обучают десять лет, а используют лишь однажды. Иногда победа или поражение решается в схватке двух богатырей, так что вы должны приложить все усилия, чтобы не остаться побежденным!

Сом Воль говорит:

– Боюсь, что мы не сможем выстоять перед таким противником. Музыканты во дворце Воль-вана – лучшие в мире, а Ок Ён из Учана вообще не имеет себе равных; вряд ли найдется кисэн, которая захочет потягаться с такими мастерами! Таланты наши невелики, сыгрались мы плохо, шансы на победу ничтожны. Как бы наши кисэн не сбежали раньше, чем начнется состязание! Я знаю, что над нами будут смеяться, но меня беспокоит лишь то, что нас осудит сам господин министр.

Со Ю отвечает ей:

– Давным-давно я встретил вас в Лояне. Тогда мне говорили, что в Зеленых теремах знамениты три красавицы, Ок Ён была в их числе. Значит, это о ней идет речь. Но в теремах было только три красавицы, если, как говорится, у меня есть Чжан Лян и Чэнь Пин[72], чего же мне бояться Сян Юя и Фань Цзэна?

– Красоток из дворца Воль-вана сравнивают с деревьями и травами гор Багуншань, – говорит Сом Воль. – Как можем мы с ними соперничать? Пусть принцесса спросит у Кён Хон, что та собирается делать. Я боюсь, что услышу ее речи – и у меня сожмется горло, я не смогу петь!

Кён Хон рассердилась:

– Вы и впрямь так думаете, госпожа Сом Воль? Мы с вами изъездили семьдесят округов, всем нравилась наша музыка, так что не нам пасовать перед Ок Ён! Вот если бы здесь оказалась «та, что сокрушала города и царства»[73], или фея с горы Ушань, которая воплощается то в дождь, то в облако, – вот тогда нам пришлось бы плохо. А чего нам бояться этой Ок Ён?!

– На словах все легко, – возражает ей Сом Воль, – а ведь мы давно уже не встречали достойных соперников. Лишь однажды мы были приглашены на прием к начальнику какой-то управы, остальное же время мы выступали на пирушках дерзких дворянчиков или благородных любителей музыки. Это верно, что мы никогда не уступали никому, но теперь мы должны иметь дело с лучшими кисэн самого Воль-вана! Взор его зорок, он крут на расправу! Недаром говорят: «Глянешь на его кулак – Тайшань с пылинку покажется!» А ведь Ок Ён – все равно что Чжан Цзы-фан[74], у нее немало хитростей припасено на такой случай! Нельзя бахвалиться, как Чжао Гуа![75] По-моему, надо честно предупредить, что нас ждет поражение.

Сом Воль повернулась к министру:

– Кён Хон очень самонадеянна; я хочу, чтобы вы знали об этом ее недостатке. Когда она впервые увязалась за вами, она украла у Ён-вана лучшего скакуна, назвалась юношей из Хэбэя и обманула вас на ханьданьской дороге. Если бы она имела красивую внешность и приятные манеры, разве вы приняли бы ее за мужчину? В первую же ночь она влезла к вам в постель, заняв мое место! А теперь она хочет унизить меня в ваших глазах – разве это не смешно?

Кён Хон смеется:

– Неизмерима человеческая подозрительность! Раньше я превозносила вас как Хэн-э, а теперь презираю! Вы хотите стать наложницей министра Яна, потому и возводите на меня напраслину.

Все женщины рассмеялись. Принцесса Ён Ян говорит:

– Госпожа Чок нервничает. Министр не смог разгадать в ней женщину – вот в чем причина! Но здесь нет ничего унизительного. Госпожа Ке сказала правильно: женщина не должна обманывать людей, переодеваясь в мужское платье. Ну а если мужчина оденет юбку, чтобы обмануть кого-либо, – он не богатырь! Ни к чему украшать ложью свои недостатки!

Министр улыбнулся:

– Вы правы, принцесса. Обыкновенный человек всегда различит звуки комунго, но не отличит мужчину от женщины. А это значит, что у него есть уши, но нет глаз! Но если у человека не хватает на лице одного из семи отверстий, это еще не значит, что человек неполноценен. Вот вы смеетесь надо мной, но все те, кто знает Ян Со Ю, хвалят мощь его здоровья и силу его духа.

Присутствующие снова громко рассмеялись. Сом Воль говорит:

– Всегда лучше иметь дело с сильным противником. Зачем же вы шутите? Или вы мне не верите? А что, если то же самое вам скажет Чхун Ун? Или госпожа Чин?

В разговор вступает Чхэ Бон:

– Если бы вы собирались сдавать государственные экзамены, я сделала бы все, что в моих силах. Что же касается пения и танцев, то здесь я бессильна. Уж если вы меня заставите выступать, то наверняка потерпите поражение.

Ей вторит Чхун Ун:

– Надо мной смеются, и мне стыдно, что я не умею петь и танцевать, хотя мне и очень хочется побывать на состязании. Но если я пойду туда, люди станут указывать на меня пальцами и говорить: «А вот наложница министра Яна, соперница принцессы Ён Ян!» Они будут смеяться над маршалом и принцессами, его женами. Нет, я ни за что не пойду на состязание!

– Почему ты думаешь, что над нами будут смеяться? – недоумевает Ён Ян.

– Когда я сажусь в паланкин на шелковые подушки и высоко поднимаю занавески, люди говорят: «Вон едет Ка Ю Ин, любовница министра Яна!» Они трутся о мои плечи, трогают за пятки, пялят глаза на мои одежды, а видят лишь некрасивую женщину со спутанными волосами и запачканным лицом. Тогда они пугаются и говорят: «Министр болен той же болезнью, что и Дэн Ту-цзы!»[76] Разве это не насмешка над господином министром? Воль-ван еще не видел таких, как я, а если увидит меня, то с гримасой отвращения отвернется – разве это будет приятно принцессам?

– Ужасно! – говорит Нан Ян. – Ужасны ваши речи! Раньше женщины мечтали стать феями, а теперь красавиц влечет участь Чжунли Чунь! Нет, я не верю вам!

Она поворачивается к министру:

– На какой день вы условились о встрече с Воль-ваном?

– На завтра.

Кён Хон и Сом Воль всполошились:

– А мы еще до сих пор не распорядились насчет музыкального зала! Надо срочно это сделать!

Они вызывают старшую над кисэн и объявляют ей:

– Завтра в парке Лэю министр встречается с Воль-ваном. Кисэн должны сопровождать министра в новых одеждах и со своими инструментами. Выезд на рассвете!

Все восемьдесят кисэн, выслушав приказ, принялись красить лица, подрисовывать брови – готовиться к празднеству.

На следующее утро Со Ю встал рано, облачился в военные одежды, взял лук и стрелы, сел на белого как снег скакуна и выехал из столицы на юг. Вместе с ним были триста охотников, а также Кён Хон и Сом Воль – в золотых платьях, разрисованных цветами и листьями, с украшениями из резной яшмы на поясе. Под каждой из них – конь с золотым седлом и жемчужной уздечкой, в руках – хлысты с коралловой рукояткой. За ними на резвых скакунах следовали другие кисэн.

На середине пути кавалькада встретила Воль-вана в окружении охотников и музыкантш; их у него было столько же, сколько и у Ян Со Ю. Воль-ван и министр поехали рядом, головы их коней касались друг друга.

– Откуда у вас этот конь? – спросил Воль-ван.

– Из страны Даюань![77] – ответил министр.

– Если это так, то имя этого скакуна – Проносящийся в облаках тысячи ли! В прошлом году, когда я охотился с братом в Шанлине, там было свыше тысячи коней в богатом убранстве, они мчались быстрее ветра, никто не мог догнать их!

– Этот конь, – сказал министр, – не раз спасал мне жизнь во время военных походов. Поистине, он стал моим другом! Мне хотелось бы сравнить силы наших скакунов. Давайте взмахнем хлыстами и поскачем наперегонки, как это делали древние богатыри! Согласны?

– Таково и мое желание! – ответил Воль-ван.

Они сказали, чтобы свита и гости ждали их у шатров. Вот они уже собрались взмахнуть хлыстами и погнать коней, но в это время перед Воль-ваном появился олень, гонимый охотниками. Воль-ван приказал молодцам, стоявшим перед ним, стрелять. Те разом выстрелили, но ни один не попал в оленя. Ван рассердился, хлестнул коня, поскакал за оленем, пустил на скаку стрелу и попал оленю прямо в бок, убив его наповал. Все закричали «ура», а Со Ю сказал:

– Видно, у вас волшебные стрелы, как у Жуянского вана!

– Куда мне до него! – скромно ответил Воль-ван. – Покажите лучше теперь вы свое искусство.

В это время из облаков вынырнула пара лебедей. Все подумали: «Этих птиц невозможно подстрелить из лука, их надо брать соколом!» Но министр не захотел выпускать сокола, он вытащил стрелы и, не останавливая коня, выпустил первую – она попала прямо в глаз лебедю, тот упал у ног коня.

– Вы стреляете, как Ян Ю-цзи! – восхищенно проговорил Воль-ван.

Всадники взмахнули кнутами, и кони их понеслись быстрее молнии. В мгновение ока миновали они огромное поле и взобрались на холм; здесь всадники остановили коней и стали любоваться окружающим пейзажем и беседовать об искусстве стрельбы из лука и фехтования мечами. Вскоре подъехала свита, слуги подали министру и Воль-вану на серебряном столике убитых оленя и лебедя. Со Ю и Воль-ван спешились, сели на траву, вытащили ножи и стали есть, то и дело подливая друг другу вина.

Неожиданно вдалеке показались два придворных в красных одеждах, за ними какая-то толпа – наверно, гонцы из столицы. Вот один из придворных подбежал к пирующим:

– Государь и государыня жалуют вам вино со своего стола!

Охотники отправились в шатер Воль-вана, зажгли огонь и отведали присланного вина. Затем гонцы передали министру и Воль-вану послание Сына Неба; в послании содержался приказ написать стихи на тему: «Охота в горах». Наклонив головы в знак повиновения, министр и Воль-ван принялись сочинять стихи. Написав, они отдали их гонцам для вручения императору.

В стихах министра было сказано:

Воль-ван изложил заданную тему так:

Гонцы взяли стихи и отправились в столицу. Подошли гости министра и Воль-вана, уселись в ряд, слуги поднесли им кубки с вином. В серебряных котлах уже варились лакомые блюда: мясо верблюда, мягкие губы орангутанга, на яшмовых столах появились орехи из страны Юэ, хурма из южных стран – похоже было, что гости попали на пир к фее Си Ван Му или на пир в павильон Байлянь к ханьскому У-ди! Гостей окружили кисэн – их шелковые одежды как бы образовали шатер, а перестук поясных украшений напоминал раскаты грома; тела их раскачивались наподобие ветвей ивы: музыка журчала, как вода в реке Цюйцзян, голоса потрясали горы Чжуннаньшань. Изрядно захмелевший Воль-ван обратился к министру:

– Вы по-дружески обошлись со мной, и я не хочу остаться у вас в долгу. В Лэю прибыло несколько моих кисэн – разрешите им порадовать вас песнями и танцами!

Министр поблагодарил за честь:

– Мне будет чрезвычайно приятно увидеть ваших кисэн. Но, движимый братскими чувствами, я позволю себе преступить границы дозволенного: у меня тоже есть кисэн, многие из присутствующих хотят полюбоваться ими. Вы разрешите им также показать свое искусство?

Воль-ван согласился. Тотчас встали со своих мест Сом Воль, Кён Хон и четыре кисэн из дворца Воль-вана и поклонились гостям. Министр оглядел девушек:

– Рассказывают, что у Нин-вана была прелестная наложница; Ли Тай-бо умолял вана уступить ему красавицу, хотя он ни разу не видел ее лица, а только слышал ее голос. А вот я могу видеть ваши лица – значит, я в лучшем положении, нежели Ли Тай-бо! Как вас зовут, красавицы?

Четыре кисэн из дворца Воль-вана поклонились и ответили:

– Нас зовут: Ту Ун Сон из Цзиньлина, Со Чхэ А из Цзиньлоу, Ман Ок Ён из Учана и Хо Ён Ён из Чанъани.

Министр обратился к Воль-вану:

– Когда я был еще юношей, я много слышал о прекрасной и талантливой Ок Ён. Сегодня я убедился: ее красота под стать ее славе!

Воль-ван, в свою очередь, узнав имена Сом Воль и Кён Хон, сказал:

– Этим двум красавицам можно позавидовать – у них настоящий хозяин, которого они достойны! Где это вы нашли их?

– Госпожу Ке я встретил в Лояне, когда приехал туда сдавать государственные экзамены; она сама предложила мне свою любовь. А госпожа Чок раньше была во дворце Янь-вана. Когда я проезжал княжество Янь, она покинула дворец своего хозяина и последовала за мной.

Воль-ван захлопал в ладоши:

– Смелость госпожи Чок под стать вашей славе, дорогой министр! Она полюбила вас, и никто не посмеет сказать о ней ничего плохого! А вот госпожа Ке связала свою судьбу с вашей, когда вы еще не были вельможей, – значит, она заранее знала о знатности и богатстве, которые ожидали ее в будущем! Удивительная прозорливость! Как же вы встретились с ней?

Со Ю рассказал подробно историю о том, как он встретил Сом Воль на Тяньцзиньском мосту и как они вместе сочиняли стихи…

Воль-ван заметил:

– Говорят, вы дважды одерживали победы на государственных экзаменах – это великолепно! Стихи ваши, должно быть, прекрасны; нельзя ли познакомиться с ними?

– Зачем вспоминать то, что было написано шутя? – махнул рукой министр.

Тогда Воль-ван обратился к Сом Воль:

– Министр забыл свои стихи, но, может, вы их помните?

– Я помню их до сих пор, – ответила девушка. – Написать вам их на бумаге или исполнить как песню?

– Лучше будет, если вы споете! – обрадовался ван.

Сом Воль вышла вперед и запела – гости были очарованы ее пением. Воль-ван не скрывал восхищения:

– Вы лучшая певица из всех, кого только мне доводилось слышать! А господин министр – великолепный поэт! Мне особенно понравилось вот это место: «Цветы стесняются наряда красавицы. Она еще не начала рвущуюся из груди песню, а рот ее уже полон благоухания». В этих словах воспета ваша красота, госпожа Ке! Лучше не скажет и Ли Тай-бо! Здесь ничего нельзя прибавить или убавить!

Сказав так, он наполнил вином золотой кубок и поднес Сом Воль и Кён Хон. Затем он приказал четырем своим кисэн спеть и станцевать. Кисэн показали свое искусство, и оно не уступало мастерству кисэн министра Яна. После этого гости вышли из шатра. Воль-ван, увидев, что несколько воинов от нечего делать фехтуют на мечах, сказал:

– Давайте посмотрим теперь, как наши красавицы ездят на конях и стреляют из лука. В моем дворце есть десятки кисэн, которые весьма искусны и в верховой езде, и в стрельбе. Но и у министра, наверно, есть такие! Давайте позовем их и попросим подстрелить фазана и догнать на коне зайца. Что вы на это скажете?

Со Ю приказал выбрать самых искусных кисэн, дабы те показали свое мастерство и не осрамили его перед ваном. Тут встала Кён Хон и заявила:

– Я не очень искусна в стрельбе и фехтовании, но хочу сегодня держать экзамен!

Со Ю обрадовался ее намерению, снял с себя лук и отдал ей. Кён Хон взяла лук и сказала всем кисэн:

– Если я не попаду в цель, вы, пожалуйста, не смейтесь надо мной!

Затем она птицей взлетела в седло и поскакала к шатру. Как раз в это время из травы выпорхнул фазан. Кён Хон натянула лук и пустила стрелу – фазан упал прямо к ногам ее коня. Министр и Воль-ван, улыбаясь, похвалили девушку за меткую стрельбу. Кён Хон слезла с коня и скрылась в толпе кисэн, которые говорили друг другу:

– Эх, зря мы десять лет учились стрельбе из лука! Никогда нам не стрелять так, как стреляет Кён Хон!

А Сом Воль в это время думала: «Пока еще мы ни в чем не уступили красоткам Воль-вана, но ведь их четверо, а нас только двое! Как жаль, что нельзя позвать Чхун Ун! Песни и танцы не ее стихия, но ее красивое лицо и умные речи, несомненно, заставят Воль-вана забыть о Ту Ун Сон!»

Она тяжело вздохнула и вдруг увидела, что к шатру приближаются две красавицы…

К шатру подъехала повозка, в ней сидели две женщины. Воин, охраняющий вход, спросил:

– Экипаж из дворца Воль-вана?

– Женщины, сидящие в этой повозке, – жены министра Яна. По особым причинам они не могли приехать раньше, – ответил кучер.

Охранник вошел в шатер и доложил министру о приезде женщин. Со Ю подумал: «Наверно, это приехала Чхун Ун – помнится, она хотела присутствовать на празднестве!»

Со Ю велел позвать приехавших. Из повозки вылезли две женщины – впереди шла Сим Ё Ён, за ней – Пэк Нын Пха, дочь Дракона, которую Ян Со Ю некогда видел во сне. Они подошли к министру и низко поклонились. Указывая на Воль-вана, Со Ю сказал:

– Это Воль-ван, брат императора, приветствуйте его!

Красавицы поклонились и Воль-вану, после чего Со Ю предложил им занять места рядом с Кён Хон и Сом Воль. Обращаясь к Воль-вану, Со Ю проговорил:

– Этих двух женщин я встретил, когда мы сражались с варварами, но тогда я был очень занят и не мог прихватить их с собой. Сегодня же, узнав, что я провожу время с вами, они сами решили приехать сюда.

Воль-ван снова взглянул на приехавших: лицом они походили на Кён Хон и Сом Воль, манеры их были безукоризненны. Воль-ван был поражен их красотой, а лица кисэн из его дворца стали пепельно-серыми от зависти.

– Как вас зовут, красавицы, откуда вы родом? – спросил ван.

– Меня зовут Сим Ё Ён, я из Силяна, – ответила одна из них.

– А меня зовут Пэк Нын Пха. Когда-то жила я меж реками Сяо и Сян, потом мне пришлось переселиться на запад, а теперь я приехала сюда.

– Вы обе не похожи на обыкновенных людей! А музыку вы понимаете?

– Я провинциалка и никогда раньше не слышала звуков музыки, – сказала Сим Ё Ён. – Так что не знаю, какими талантами порадовать вас. Вот разве что… в детстве я училась танцевать танец с мечами, но он, право, вызовет у вас лишь насмешку! Если благородные гости желают, я могу исполнить его.

Воль-ван поворачивается к министру:

– Во времена Сюань-цзуна лучше всех танцевала танец с мечами госпожа Гунсунь, после нее не было никого, кто владел бы этим искусством в такой же степени! Жаль, что я никогда ее не видел! Сим Ё Ён сказала, что она умеет танцевать танец с мечами, что очень приятно слышать!

Со Ю и Воль-ван сняли свои мечи и отдали Сим Ё Ён; та засучила рукава, развязала пояс и пустилась в пляс. Вот она встрепенулась и пошла по кругу, приседая и покачиваясь из стороны в сторону; светлые ее одежды и блестящие лезвия мечей смешались в одно светлое пятно – словно белый мартовский снег осыпал ветви персикового дерева! Затем ритм музыки ускорился, мечи стали мелькать еще быстрее – на гостей как бы повеяло снегом и инеем, лица Ё Ён снова не стало видно. Неожиданно в небе встала зеленая радуга, холодный ветер засвистел меж столами и кубками с вином – гости задрожали от холода, волосы их встали дыбом… Ё Ён хотела показать все, на что она способна как танцовщица, но подумала, что это может уязвить Воль-вана, закончила танец, положила мечи и поклонилась. После раздумья Воль-ван сказал ей:

– Обыкновенный человек не смог бы исполнить этот трудный танец с таким совершенством! Я слышал, среди небожительниц многие славятся умением танцевать танец с мечами; вы не из их числа?

– О нет! – ответила Сим Ё Ён. – Просто на западе, где я жила, любят шутить над воинами, вот я и выучилась исполнять этот танец; где ж тут быть волшебному искусству небожительниц?

– Я хотел бы, – сказал Воль-ван, – чтобы вы научили этому танцу наиболее искусных кисэн из моего дворца!

Ё Ён поклонилась, дав этим понять, что она выполнит просьбу.

– А чем порадуете нас вы? – обратился ван к Пэк Нын Пха.

– Я уже говорила, что провела детство у рек Сяо и Сян, где жили Э-хуан и Нюй-ин[78] из храма Хуанлин. В тихие вечера, когда засыпает ветер и восходит светлая луна, с неба доносятся звуки пибы[79], на которой они играют. Еще ребенком я с радостью слушала эту музыку и старалась подражать ей. Не знаю, понравится ли она вам.

Воль-ван оживился:

– Из древних книг я знаю, что Э-хуан и Нюй-ин играли на пибе. Но я никогда не слышал, чтобы их музыку перенял кто-либо из людей! Если вам знакома эта музыка, мы с удовольствием послушаем ее.

Нын Пха достала пибу и тронула струны – звуки были чисты, они словно печалились и тосковали; казалось, будто ручей журчит в горной долине, будто кричат журавли высоко в небе… Слушая ее игру, гости загрустили, слезы потекли из их глаз. Через некоторое время сами собой закачались травы и деревья, повеяло осенью, увядшие листья один за другим начали опадать с веток… Воль-ван был поражен.

– Я не верил раньше, что человеческая музыка может быть такой… Как это вам удается, что весна вдруг превращается в осень, сами собой опадают листья? Нет, обыкновенный человек не может создать такую музыку!

– Я всего лишь воспроизвожу творение древних, – возразила Нын Пха, – так что заслуги мои невелики! Этому может научиться каждый!

Тут к Воль-вану подошла Ман Ок Ён.

– Я не так талантлива, как госпожа Сим, но могу исполнить для вас на том же инструменте известную всем мелодию «Белый лотос». Вы позволите?

Она взяла пибу, изготовленную в стране Цинь, вышла вперед и тронула струны – зазвучала веселая песня. Ян Со Ю, Сом Воль и Кён Хон похвалили девушку за прекрасное исполнение. Воль-ван был тоже очень доволен.

Встреча Воль-вана и Ян Со Ю в парке Лэю прошла весело и интересно. День постепенно клонился к вечеру, темнело. Пиршество закончилось, гостей одарили шелками, затканными золотом и серебром. Воль-ван и министр, озаренные лунным светом, подъехали к воротам столицы. Послышался звон колокола. Кисэн наперебой кинулись вперед, их поясные украшения застучали, шпильки попадали под копыта коней… Стук копыт напоминал раскаты грома, в воздухе витал аромат. Жители столицы с удивлением взирали на эту картину, а седовласые старики утирали слезы и говорили:

– Кажется, будто мы снова молоды и видим, как император Сюань-цзун шествует со своей свитой во дворец Хуацингун. Тогда было точно такое же! Как странно: мы прожили долгую жизнь, и вот теперь снова довелось увидеть свою молодость!

Через некоторое время обе принцессы, Чин Чхэ Бон и Чхун Ун вместе с матерью министра и его наложницами уже были во дворце. Министр привел с собой Сим Ё Ён и Пэк Нын Пха и представил их матери и принцессам. Красавиц приветствовала принцесса Ён Ян:

– Министр любит повторять: «Успехам в битвах я обязан двум достойнейшим женщинам – госпоже Сим и госпоже Пэк!» Я очень жалею, что не знала вас раньше. Отчего вы приехали так поздно?

– Мы провинциалки и никогда до этого не бывали в столице, – ответили Ё Ён и Нын Пха. – Давно уже стремились мы увидеться с министром Яном, но боялись, что вы не простите эту дерзость. Поэтому мы и не смели приехать раньше. Мы слышали, что принцессы, жены министра, обладают достоинствами, описанными в песнях «Утка и селезень» и «Стройное деревцо»; разве могли мы без приглашения явиться к ним? Узнав о пиршестве в Лэю, мы решили принять участие в состязании кисэн, после чего министр осчастливил нас приглашением во дворец.

Принцесса, улыбаясь, сказала мужу:

– Сегодня ваш дом полон красоток, вы можете гордиться! Но известно ли вам, что это заслуга наших сестер?

– Эти двое прибыли в столицу впервые, – засмеялся министр. – Они говорили здесь льстивые слова, так как побаиваются вас. И это вы считаете их заслугой?

Присутствующие рассмеялись. Чхэ Бон и Чхун Ун спросили у Сом Воль:

– Кто же победил и кто потерпел поражение в сегодняшнем состязании?

В разговор вмешалась Чок Кён Хон:

– Госпожа Ке смеялась над моими словами, и все же вышло так, как я и говорила: приближенные Воль-вана были потрясены нашим искусством. Вспомните старину: Чжугэ Лян приехал в Цзяндун и повел искусную речь об интересах царства Хань и царства У; от изумления у Чжоу Гун-цзиня и Лу Цзы-цзина даже перехватило дыхание, и они не могли произнести ни слова в ответ. Вспомните судьбу властителя Пинъюаня, который направил послов в княжество Чу с просьбой о помощи, но все его девятнадцать послов возвращались ни с чем; тогда он отправил послом своего верного Мао Суя, и тот блестяще выполнил данное ему поручение!

Душа моя велика, и слова тоже велики. А великие слова всегда содержат в себе великий смысл! Спросите госпожу Ке – она знает, что я никогда не говорю впустую.

– Могу сказать, – ответила ей Сом Воль, – что слова госпожи Чок бьют в цель так же метко, как и ее стрелы! А когда она берет в руки музыкальный инструмент – можно лишь восхищаться! Но если человека поставить на поле боя, где дождем сыплются стрелы и камни, ему трудно будет сделать хоть один шаг, выпустить хоть одну стрелу. Страх, который овладел мною во дворце Воль-вана, – это восхищение неземным обликом и необыкновенными талантами прибывших на пир госпожи Сим и госпожи Пэк. В чем же тут заслуга госпожи Чок? А теперь я отвечу самой госпоже Чок.

Во времена «Весен и Осеней» жена сановника Цзя была очень грязна и неряшлива с виду. Уже три года она была замужем, но ни разу за это время не улыбнулась. Однажды, когда она шла с мужем по полю, муж подстрелил фазана и что-то сказал жене, и тогда госпожа Цзя впервые рассмеялась. Вот и Кён Хон очень напоминает мне эту женщину!

Кён Хон усмехнулась:

– Муж госпожи Цзя вызвал смех жены удачной стрельбой и красноречием. Но если сам он красив лицом, умеет хорошо говорить, да к тому же отлично стреляет из лука, зачем ему любить такую уродину?

– Вас не переспоришь! – засмеялась Сом Воль. – Вы потому так самоуверенны, что пользуетесь благосклонностью министра!

– Я уже убедился, – сказал Ян Со Ю, – что госпожа Ке обладает многочисленными талантами. Но я не знал, что она отлично осведомлена в конфуцианских канонах. Только что она продемонстрировала нам знание «Весен и Осеней».

Сом Воль смутилась:

– Действительно, в свободное время я читаю классические книги и исторические хроники. Но мне далеко до настоящих ученых!

…На следующий день министр явился во дворец на аудиенцию к императрице, которая пригласила к себе также Воль-вана и принцесс. Разговор зашел о пиршестве в Лэю.

– Соревнование кисэн закончилось; кто же победил, кто потерпел поражение?

– Мне кажется, господин министр должен быть доволен результатами, – сказал Воль-ван. – Не знаю, правда, довольны ли его жены!

– Сказать, что я вышел победителем, значит проявить ревность, – ответил ему Со Ю. – Именно так поступил некогда Ли Тай-бо, прочитав стихи Цуй Хао! А счастливы ли принцессы или несчастны – этого я знать не могу, так как я не принцесса. Спросите об этом у них самих.

Императрица, улыбаясь, повернулась к принцессам.

– Супруги – одна плоть, – ответили те. – Честь и позор, горе и радость они делят пополам. Когда муж счастлив, то и жена его счастлива; когда муж несчастлив, то и жена несчастна. Если министр доволен результатами состязания, то и мы тоже довольны!

– Но на деле не всегда бывает именно так, – сказал Воль-ван. – С давних времен человек, ставший зятем императора, начинал вести разгульную жизнь. Причина этого в слабой морали и в мягкости законов. Я хочу, чтобы государыня перевела министра в судебную палату, где ему самому пришлось бы наказывать людей за преступления. Тогда он понял бы, что и сам грешен!

Императрица рассмеялась:

– Министр Ян и впрямь грешен. Но наказывать его слишком хлопотно и для меня, и для моих дочерей. Лучше уж изменить законы, сделать их более строгими!

– Пусть будет так, – не унимался Воль-ван, – но все равно министр должен искупить свою вину. Я советую вам сначала заставить его во всем сознаться, а потом уж назначить ему наказание.

Пока императрица, смеясь, обсуждала с принцессами предложение Воль-вана, тот составил обвинительный рескрипт по делу Ян Со Ю:

После того как Воль-ван зачитал обвинение, Со Ю смиренно подошел к императрице, снял шляпу, поклонился низко и сказал следующее:

– Я, Ян Со Ю, незаслуженно пользуясь милостями государя и государыни, занял пост первого министра, пребывал в знатности и славе. Были исполнены все мои желания – дочери государыни стали моими женами, они любили меня безмерно. Но во мне жила еще страсть и неукротимая энергия юности, и потому я искал общества красивых девушек, умеющих петь и танцевать. Вы сами избаловали меня богатством, знатностью, осыпали благодеяниями, и потому я не смог вовремя взять себя в руки. Вот в чем моя вина!

Я знаю законы: человек, ставший зятем императора, не должен заводить наложниц, но ему прощается то, что было до женитьбы. Теперь смотрите: госпожа Чин Чхэ Бон отдана мне по приказу его величества, так что ее можно и не считать; госпожа Ка Чхун Ун была моей еще в давние времена, когда я жил в доме наместника Чона; девицы Ке Сом Воль и Чок Кён Хон, Сим Ё Ён и Пэк Нын Пха связали свою судьбу с моей либо когда я еще не состоял на службе, либо в период моей заграничной службы, либо во времена военных походов. Ведь все это было до моей женитьбы! А сюда они съехались не только по моему приглашению, но и по приказу принцесс! В чем же вы видите нарушение морали? В чем я повинен? Вы спрашивали меня – я чистосердечно признался во всем!

Выслушав признания Со Ю, императрица рассмеялась:

– Иметь наложниц не такой уж страшный грех! Это можно простить. Меня беспокоит лишь то, что министр, говорят, пьет много вина; боюсь, как бы он не заболел от этого.

– Но министр сваливает всю вину на принцесс, – горячился Воль-ван, – это нельзя так оставить. Надо допросить его снова!

Со Ю сделал вид, что он страшно напуган, пал ниц перед императрицей и стал смиренно просить прощения. Императрица снова засмеялась:

– Министр Ян – человек, который вершит судьбу государства. Я не могу видеть в нем только зятя! – И с этими словами она приказала: – Наденьте шляпу и подойдите ко мне поближе!

Но Воль-ван все не унимался:

– Заслуги министра Яна велики, трудно обвинять его в чем-либо. Но наши законы строги, так что оставлять его без наказания тоже нельзя. Давайте накажем его вином!

Смеясь, императрица согласилась. Придворные дамы принесли бокал.

– Министр пьет, как кит! – сказал Воль-ван. – Обвинения против него выдвинуты очень тяжкие – нельзя давать ему такой маленький бокальчик!

Принесли большой золотой кубок, наполнили его крепким вином. Со Ю мог выпить много вина, но сейчас отпил только два-три глотка и сразу опьянел. Он пал ниц перед императрицей и проговорил, еле ворочая языком:

– Пастух очень любил Ткачиху, и все же отец Ткачихи то и дело ругал его. Я завел в своем доме наложниц – и моя теща ругает меня. Право, нелегко быть зятем императора! Мне плохо, я прошу разрешения удалиться.

Он хотел было подняться, но упал. Громко смеясь, императрица дала знак придворным дамам поднять министра и отвести его в опочивальню. Затем она сказала принцессам:

– Министру плохо, вы должны быть возле него!

Выполняя приказ, принцессы последовали за мужем.

А в это время госпожа Лю, засветив огонь, ожидала возвращения сына. Увидя его сильно опьяневшим, она изумилась:

– Раньше ты тоже пил, но не пьянел. Почему же сегодня ты сам не свой?

– Это моя вина! – ответил Со Ю.

Сказав так, он долго злыми глазами смотрел на принцесс и наконец проговорил:

– Брат принцессы Нан Ян нажаловался на меня государыне, приписал мне множество грехов. Я всегда умел постоять за себя, но на этот раз с трудом избежал суровой кары. Желая доказать мою вину, Воль-ван учинил мне допрос в присутствии государыни – и в наказание меня заставили выпить кубок крепчайшего вина. Если бы я выпил больше обычного, то умер бы… Воль-вану досадно, что он проиграл состязание в Лэю, и он захотел отомстить мне. Принцесса Нан Ян ревнует меня к наложницам, поэтому она вместе с братом и придумала это коварное наказание! Теперь я знаю: нельзя верить тем приветливым словам, которые она говорит мне ежедневно! Прошу вас, матушка, дайте принцессе Нан Ян штрафной бокал, дабы она смыла вином свой гнев на меня!

– Мне непонятна вина принцессы, – сказала госпожа Лю. – Кроме того, ей нельзя пить ни капли вина. Если ты хочешь, чтобы я ее наказала, придумай что-нибудь другое.

– А я хочу наказать ее именно вином! – не унимался министр.

Госпожа Лю засмеялась:

– Пока принцесса не выпьет вина, пьяница не успокоится!

И она велела служанке принести вина для принцессы. Усомнившись в том, станет ли принцесса пить его, Со Ю взял бокал и хотел было попробовать вино, но принцесса выбила у него бокал – он разлетелся на куски. Ян обмакнул палец в лужу на полу и попробовал на язык – это был мед! Ян возмутился:

– Если бы меня императрица наказала медом, то и вы, матушка, должны были бы наказывать принцессу медом. Но ведь я пил вино – отчего же принцесса должна пить мед?!

Сказав так, он сам приказал служанкам принести вина, сам наполнил кубок и поднес принцессе. Принцесса, делать нечего, взяла кубок и выпила вино.

– Меня подвела принцесса Нан Ян, – сказал министр, – но и принцесса Ён Ян, бывшая Чон Гён Пхэ, тоже участвовала в этом заговоре! Государыня, глядя на мои страдания, подмигивала им обеим и смеялась – так что нужно наказать и Ён Ян!

Мать налила вина и принцессе Ён Ян. Когда та выпила, госпожа Лю сказала:

– Наказать моего сына – значит наказать и его возлюбленных. Принцессы уже выпили штрафные кубки, теперь очередь за наложницами!

Со Ю подхватил ее мысль:

– Воль-ван задумал встречу в Лэю как состязание красавиц-кисэн. Кён Хон, Сом Воль, Ё Ён и Нын Пха имели перед собой достойных противников и мужественно добились победы. Они заставили Воль-вана мучиться завистью, а меня подвели под штраф, в результате чего я же и пострадал. Так что их тоже надо наказать!

– Смешно слушать пьяницу, – говорит госпожа Лю. – Ведь победителей, как известно, не судят!

Не смея спорить, она позвала всех четверых и налила им по кубку вина. Когда вино было выпито, две девушки – Кён Хон и Сом Воль – стали на колени и обратились к госпоже Лю:

– Государыня наказала министра за то, что у него много наложниц, а не за то, что мы победили на состязании в Лэю. Ё Ён и Нын Пха не делили ложе с министром, но их тоже заставили пить штрафные кубки! Разве им не обидно? А вот Чхун Ун, давняя любовница министра, слепо преданная ему, почему-то избежала наказания. Мы все недовольны этим!

– Ваши речи справедливы! – сказала госпожа Лю.

Пришлось и Чхун Ун осушить кубок. Теперь никто уже не был обойден штрафом, у всех кружилась голова. Опьяневшая Нан Ян терпела страшные мучения, и только Чин Чхэ Бон сидела скромно в углу, ничего не говорила и даже не смеялась. Министр заметил это:

– Одна Чхэ Бон трезва и смеется над нами! Надо и ее наказать!

Он наполнил кубок и подал ей. Чхэ Бон засмеялась и выпила.

– Вы выпили вино, которого раньше и в рот не брали. Ну, как вы себя чувствуете? – спросила госпожа Лю.

– Нам очень плохо! – сознались принцессы.

Госпожа Лю упросила Чхэ Бон проводить принцесс в спальню. Затем она приказала Чхун Ун принести еще вина. Взяв бокал, госпожа Лю сказала:

– Обе мои невестки – совершеннейшие из женщин! Я рада за сына! Но Со Ю много пьет, и это очень беспокоит принцесс. Если бы императрица знала об этом, она тоже была бы очень озабочена. Я в свое время не смогла образумить сына, поэтому он и стал таким. Значит, и я не без греха. А посему и я должна выпить штрафной бокал!

И госпожа Лю выпила вино. Со Ю стало стыдно, он опустился на колени:

– Матушка! Вы вынуждены наказывать себя из-за моего неблагопристойного поведения. Я заслуживаю самой страшной кары!

Он велел Кён Хон наполнить вином большой кубок и продолжал:

– Я не слушал наставлений матушки и принес ей много огорчений, поэтому я тоже выпью штрафной кубок!

И с этими словами он опорожнил кубок. Он настолько опьянел, что не мог даже подняться на ноги, лишь махнул рукой в сторону павильона Юнчуньгэ. Госпожа Лю велела Чхун Ун отвести туда министра. Чхун Ун ответила:

– Я не смею пойти одна: госпожа Ке будет ревновать!

И она попросила Сом Воль помочь ей. Мать разрешила им идти вдвоем.

– Чхун Ун не хочет идти одна из-за меня – теперь у меня подозрений стало еще больше! – пошутила Сом Воль.

Кён Хон, смеясь, подхватила министра под руки и повела его к павильону. Все разошлись по своим комнатам.

Со Ю знал, что Ё Ён и Нын Пха любят природу. В его поместье был пруд, вода там была прозрачна, как в озере. Посреди пруда стояла беседка под названием Яньялоу. В этой беседке он поселил Нын Пха. К югу от пруда высится гора Гэшань, острая ее вершина похожа на обточенную яшму, громоздящиеся утесы – словно груда железа; старые сосны бросают мрачные тени на пустынную местность. В горах – беседка Биньшуай; здесь поселилась Сим Ё Ён. Когда жены и наложницы министра гуляли по парку, Ё Ён и Нын Пха хозяйничали в горах. Всех очень интересовала судьба Нын Пха, к ней часто приставали с расспросами:

– Расскажите, как это удалось вам превратиться в человека?

– В прошлой жизни я была дочерью Дракона, – отвечала Нын Пха, – но однажды силы космоса и энергия гармонии сбросили с меня чешуйчатую кожу, а ее оказалось много – с девять гор, и превратили в женщину. Теперь я уже не могу повелевать стихиями, как не может летать воробей, превращенный в моллюска.

Собеседники только ахали от удивления.

…Ё Ён время от времени исполняла танец с мечами для госпожи Лю, министра и принцесс, часто прогуливалась с ними по парку и по-прежнему не любила, когда над нею подшучивали.

– Если бы я плохо владела мечом, – говорила она насмешникам, – мне не посчастливилось бы стать возлюбленной министра Яна. Раньше я сносила молча ваши шутки, но отныне этого делать не стану.

Жены и наложницы Ян Со Ю были счастливы, как счастливы рыбы в воде и птицы в облаках. Они ухаживали друг за другом, помогали друг другу, жили меж собой как сестры. Ян любил их всех одинаково. Часто он думал: «Обе мои жены и шесть наложниц сблизились больше, чем плоть с кровью, они любят друг друга как сестры, – разве не видна в этом воля Неба?» И действительно, в доме царило полное согласие, ибо сам министр, его жены и наложницы – все они были прочно связаны узами прошлой жизни.

– Роднитесь все, не оглядывайтесь на свое знатное или подлое происхождение! – говорил Ян Со Ю.

Возлюбленные Яна готовы были последовать его совету, и только Чхун Ун, Кён Хон и Сом Воль из скромности не соглашались считать себя равными другим. Принцесса Ён Ян уговаривала их:

– Вспомните, как некогда Лю Сюань-дэ, Гуань Юнь-чан и Чжан И-дэ[81] поклялись быть братьями! Вот мы с Чхун Ун издавна добрые друзья, и разве есть что-либо нехорошее в том, что мы станем сестрами? В древности жена некоего Шицзуня была знатна и добродетельна, а ее соперница – худородна и ветрена, но в конце концов обе стали монашками и полюбили друг друга! Так что судите сами: всегда ли нужно помнить о своем происхождении?

Так сказала принцесса, и все согласились с ней. После этого обе жены и шесть наложниц министра Яна отправились в храм. Они зажгли курения, дважды поклонились изображению бодхисаттвы Авалокитешвары и написали текст клятвы. Вот она, эта клятва:

Сначала клятву произнесли обе принцессы, затем шесть наложниц. Последние хотя и не осмеливались называть на людях принцесс сестрами, но привязались к ним всем сердцем.

Через некоторое время все восемь женщин стали матерями. Обе принцессы, Чхун Ун, Сом Воль, Ё Ён и Кён Хон родили сыновей, а Чхэ Бон и Нын Пха – дочерей. Все они оказались хорошими, заботливыми воспитательницами, никогда не видели от детей обиды. И это тоже отличало их от обычных людей.

Это было время, когда в Поднебесной царил мир, народ благоденствовал и хлеба росли обильно.

Министр Ян часто ездил на охоту с Сыном Неба в Шанлинь. Когда возвращался, шел к матери, устраивал пир, услаждал взор и слух танцами и песнями кисэн.

Но как раньше, так и теперь: радость уходит – горе приходит. Госпожа Лю внезапно заболела и вскоре покинула этот мир. Ей было тогда уже девяносто девять лет! Министр очень горевал. Император и императрица прислали ему свои соболезнования. Когда совершался погребальный обряд, им руководил церемониймейстер императорского двора.

Наместник Чон и его жена тоже скончались, прожив много лет в почете и знатности. Министр был опечален их кончиной не меньше, чем принцесса Ён Ян.

Шестеро сыновей и две дочери министра наружностью и характером удались в родителей: сыновья напоминали драконов и тигров, дочери были подобны Хэн-э.

Старший сын Тэ Гён, рожденный принцессой Ён Ян, стал начальником Отдела Чинов. Следующий сын, Чха Гён, рожденный госпожой Чок Кён Хон, получил место судьи. Третий сын, Сун Гён, рожденный Чхун Ун, дослужился до тайного ревизора. Четвертый сын, Ке Гён, рожденный принцессой Нан Ян, пошел в военные. Пятый сын, О Гён, рожденный госпожой Ке Сом Воль, стал ученым. Шестой сын, Чхи Гён, рожденный госпожой Сим Ё Ён, в пятнадцать лет превосходил всех сверстников силой и ловкостью, а ум у него был как у небожителя. Император души в нем не чаял, возвел его в чин генерала Золотого Ворона, дал ему под начало сто тысяч воинов и назначил начальником дворцовой стражи.

Старшая дочь министра, Пу Дан, рожденная госпожой Чин Чхэ Бон, стала принцессой – женой Нан Я, сына Воль-вана. Вторая дочь, Ён Нак, рожденная Пэк Нын Пха, стала наложницей императорского сына.

Настал день, когда министр Ян подал прошение на высочайшее имя с просьбой об отставке. При этом он говорил себе: «Когда плод созрел – он падает; когда чаша переполнена – вода льется через край!» В прошении было сказано:

Сын Неба рассмотрел прошение и собственноручно начертал ответ:

Далее Сын Неба писал, что, хотя министр и достиг преклонного возраста, силы его еще не ослабли – об этом знают все.

Таков был ответ императора.

Ян Со Ю снова написал прошение и более настойчиво просил об отставке. Ознакомившись со вторым прошением, Сын Неба сказал:

– Настойчивость ваша не знает пределов! Нам никак не удается заставить вас переменить свои намерения! Вы забываете, что, когда вы удалитесь в жалованные вам поместья, нам не с кем будет обсуждать государственные дела. К тому же императрица, наша матушка, скончалась – мы не сможем теперь расстаться с принцессами Нан Ян и Ён Ян. Вот что мы решили: в сорока ли к югу от столицы есть дворец Цзуймэй; в древности здесь проводил летние дни император Сюань-цзун. Местность эта уединенная, тихая, там хорошо отдыхать после трудов. Мы дарим вам этот дворец!

И Сын Неба отдал приказ присвоить министру Яну звание императорского советника, сохранить за ним печать первого министра, а также жаловать ему поместье в пять тысяч дворов.

Советник Ян сердечно поблагодарил Сына Неба за новые милости и вместе с семьей отбыл в Цзуймэй. Дворец этот находился в горах Чжуннаньшань, строгая красота которых напоминает знаменитые Три горы бессмертных. Согласно указу императора, здесь стал жить сам советник. Принцессы и наложницы разместились в прилегающих к дворцу павильонах.

Днем советник бродил по берегу реки, искал в долинах цветы дикой сливы, писал на утесах сочиненные во время прогулки стихи, а иногда садился под сосной и играл на комунго. Счастливая, безоблачная старость! Казалось, пролетят незаметно годы и ничто не нарушит этот безмятежный покой…

Шестнадцатый день восьмой луны – день рождения советника. Съехались сыновья и дочери, устроили семейное торжество – оно длилось свыше десяти дней. Праздник кончился, дети разъехались по домам, вновь опустел дворец…

Меж тем пришла пора девятой луны. Опали лепестки у хризантем, закачались плоды на ветвях деревьев – настала золотая осень!

К западу от дворца Цзуймэй есть высокий холм; если взобраться на него, то округа Циньчуань, удаленная отсюда на восемьсот ли, видна как на ладони. Советник любил бывать здесь. Однажды сам он, его жены и наложницы взобрались на вершину холма, воткнули в волосы ветки хризантем и стали любоваться осенним пейзажем, то и дело наполняя кубки вином. Тень заходящего солнца упала на высокий холм, тени улетающих облаков повисли над широким полем. Все вокруг было окрашено в золотистые тона и словно нарисовано кистью художника.

Советник достал яшмовое тансо и заиграл какую-то мелодию – она была печальна и тосклива, жалобна и уныла. Женщины загрустили, всем им стало как-то не по себе. Первыми очнулись принцессы.

– Господин советник! Вы богаты и знатны, имя ваше овеяно славой! Редко кому выпадало такое, даже в древности! А в наши дни любой на вашем месте почитал бы себя счастливцем. Перед вами прекрасный осенний пейзаж, вас окружают красивые женщины, они наполняют для вас кубки, украшенные цветами, – все это должно только радовать человеческое сердце! Но звуки вашего тансо печальны, они вызывают у нас слезы. Чем же объяснить вашу печаль?

Советник отложил тансо и ответил:

– Когда я смотрю на север, то вижу: широко раскинулась равнина, одиноко высится на ней холм; в тени густых трав виднеется дворец Эфангун, где жил циньский Ши-хуан. Потом смотрю на запад: печальный ветер колышет деревья в лесу, темные облака взгромоздились на гору – могилу ханьского У-ди. А на востоке – отвесные стены зеленых гор, багряная заря разлилась по небу, ясный месяц то появляется, то исчезает. Там вижу я опустевший дворец Цинхуагун, где пировали некогда Сюань-цзун и Ян Гуйфэй. И когда я оглядываюсь вокруг, мне становится грустно: где-то теперь эти прославленные герои древности – Ши-хуан, У-ди и Сюань-цзун?!

Я, уроженец страны Чу, щедро награжден государем, достиг высших чинов, имею жен и наложниц, с которыми прожил в любви и согласии до глубокой старости; если бы не они, я ничего не добился бы в жизни. Но когда все мы умрем, высокая гора рухнет, зарастет лотосовый пруд, а дом, где вы сегодня танцевали и пели песни, развалится и на его месте, окутанные холодным туманом, вырастут густые травы… Малыши-дровосеки и погонщики волов станут передавать друг другу печальную повесть: «Когда-то здесь проводил дни советник Ян с женами и наложницами. Советник был знатен и богат, жены его были красавицы!» Они будут смотреть на Цзуймэй с такими же мыслями, с какими я смотрю на дворцы и могилы трех героев древности. Поистине, жизнь человеческая – лишь краткий миг!

В мире есть три учения: конфуцианство, буддизм и даосизм. Из них я высоко ценю только буддизм. Конфуцианство всего лишь объясняет отношения между людьми, велит хорошо делать свое дело и передавать имя потомкам. Даосизм близок к шаманству – издавна к нему прибегали многие, но никто не добился успеха. Об этом можно легко узнать, прочитав о деяниях циньского Ши-хуана, ханьского У-ди и Сюань-цзуна.

После того как я оставил службу, каждую ночь во сне мне является Будда. Я понял, что должен изменить свою жизнь. С тех пор я затосковал по иной жизни, как Чжан Цзы-фан тосковал по Чисун-цзы[84]. Я хотел отправиться к Авалокитешваре, бодхисаттве Южного моря, добраться до обители бодхисаттвы Манджушри – обрести бессмертное учение и избавить человечество от мук. Моя тоска и излита в мелодии тансо. Полжизни провел я возле жен и наложниц, но теперь уйду от них далеко-далеко…

Женщины опечалились:

– Вы грустите в царстве благополучия – разве справедливо Небо?! Вы уйдете, но мы, восемь сестер, останемся верны вам в своих покоях, будем днем и ночью молиться Будде и ждать вашего возвращения. Верим, что на этот раз вы встретите мудрого наставника, добрых друзей и вместе с ними найдете путь к новой жизни! Просим лишь об одном: приобщите и нас к тем истинам, которые вы постигнете!

Советника обрадовали эти речи.

– Все мы, девять человек, уже слились духовно, вам не о чем беспокоиться! Завтра же я отправляюсь в путь.

Женщины засуетились.

– Мы устроим проводы – каждая из нас поднесет вам по кубку вина!

Тотчас они позвали служанок и велели подать вина. В это время послышался стук посоха. Все насторожились.

– Кто бы это мог быть?

Через несколько минут откуда-то появился монах-настоятель – брови его длиной в ча[85], глаза светлы, как речная волна, жесты необычны. Взобравшись на вершину холма, настоятель уселся против советника, поздоровался и сказал:

– Человек гор пришел повидаться со знатным вельможей!

Но советник уже понял, что перед ним не простой монах. Он встал, поздоровался ответно.

– Куда держите путь, почтенный?

– А вы не узнаете старых друзей! – усмехнулся настоятель. – Слышал я давно, что знатные люди слабы памятью; так оно и есть!

Ян Со Ю вгляделся пристально в лицо монаха – кажется, где-то он встречал этого человека, но кто он – так и не мог припомнить. Он оглядел своих возлюбленных – перед ним мелькнуло лицо Пэк Нын Пха. И тогда он вспомнил:

– Давным-давно, во время войны с варварами, я во сне побывал на пиру у Дракона – властителя озера Дунтин. Возвращаясь в лагерь, я взобрался на гору и встретил там старого монаха – он читал ученикам сутры. Наверно, вы тот монах, которого я видел во сне?

Настоятель улыбнулся:

– Верно! Верно! Но вы вспомнили тех, кого видели во сне один раз, и забыли тех, с кем десять лет жили под одной крышей!

И он позвал громким голосом:

– Сон Чжин! Сон Чжин! Хорошо ли быть мирянином?!

Со Ю широко раскрыл глаза – перед ним стоял строгий наставник Юккван! Так вот кто посетил его! Поклонившись учителю и смахнув невольную слезу, он молвил:

– Я жил неправильно, но это моя вина, моя ошибка. Долго еще пребывал бы я в грешном мире, страдая от бед вечного перерождения, но вы прервали мой мимолетный сон, заставили Сон Чжина прийти в себя! Чем смогу я отблагодарить вас, учитель, за эту великую милость?!

Юккван покачал головой:

– Ты ушел по своей воле и возвращаешься тоже по своей воле, так что я здесь ни при чем. Вот ты говоришь, что наблюдал во сне перерождение душ, что различаешь сон и явь. Значит, ты еще не пробудился!

– Я, невежда, не отличаю сновидения от спячки! – говорит Сон Чжин. – Прошу вас: просветите меня, верните меня к яви!

– Хорошо! – согласился настоятель. – Я объясню тебе учение «Алмазной сутры» и пробужу тебя от сна. Погоди немного, скоро сюда прибудут мои ученики.

Не успел он закончить, как появился даос-хранитель и доложил о прибытии гостей – восьми фей, прислужниц госпожи Вэй. Феи уселись полукругом перед настоятелем, хором поздоровались и сказали:

– Долгое время мы сидели справа и слева от госпожи, но ничему не выучились. Сумасбродные мысли одолевали нас, земные страсти отняли у нас покой. Велики наши прегрешения, и потому мы не можем очнуться от сна и вернуться к яви. Узнав о вашем приезде, учитель, мы распрощались с госпожой Вэй, повинились перед ней и вот – явились к вам. Просим вас: простите нам наши грехи и наставьте нас на путь истины!

Они стерли румяна и пудру, сменили шелковые одежды на одеяния монахинь, остригли волосы и дали обет монашества.

– Ваше раскаяние тронуло меня, – сказал настоятель.

Он велел им сесть поближе к нему и стал объяснять им учение Будды. Сон Чжин и восемь монахинь постигли суть этого учения и отрешились от мирской суеты. Настоятель Юккван уступил Сон Чжину свое место, вложил в его руки «Алмазную сутру» и сказал:

– Путь Истины и Совершенства открыт перед тобой!

С этими словами он удалился, направляясь в сторону Индии.

Сон Чжин остался на вершине Лотосового пика толковать восьми монахиням учение Будды:

– Предел стремлений каждого – Мир Вечного Блаженства!