© Анатолий Матвиенко, 2024.

© ООО «Издательство АСТ», 2024.

История — не абстрактная, а прикладная наука. При неосторожном употреблении может приложить по лбу.

Егор Евстигнеев попал под раздачу, можно сказать, случайно. Он даже представить не мог, к чему приведёт его визит на кафедру теории и истории государства и права перед практикой на пятом курсе.

Для чего? Для написания диплома. Мало кто хотел туда идти. Кафедра считалась перспективной только для желающих защищаться, затем до пенсии коптить небо в вузе. Кто с деньгами и связями, те устраивались на диплом и преддипломную практику в контору, полезную для работы в будущем. Пацаны собирались в силовые — в Следственный комитет, в прокуратуру, в ФСБ, в полицию. Девчонки — в те же силовые, ещё у них пользовались популярностью адвокатура и нотариат.

Егор колебался в выборе.

Отец всегда говорил: будешь юристом — не пропадёшь. Дал денег на платное. Ими же попрекал, читая нотации в духе «я в твои годы».

Теми годами, пришедшимися на первую половину девяностых, он чрезвычайно гордился. Был менялой-валютчиком, якшался с какими-то бандитами. Да и в нулевых случалось всякое. Жили тогда в северной части Москвы. Раз он вёл маленького Егорку по Ангарской из детского сада, когда их остановили мрачные личности. Егор кинулся бежать, нашёл свой подъезд, взлетел на второй этаж и колотил в дверь маме, не дотянувшись до звонка. Евстигнеев-старший объявился только через три дня, исхудавший, тихий. Другие подробности выветрились у мальчишки из головы.

Когда он учился в школе, отец остепенился. Наладил бизнес с белорусами. Начал возить в Москву белорусский трикотаж и молочные продукты. Влетал на падении курса российского рубля, выручало лишь то, что белорусский рубль валился за российским вслед ещё сильнее.

В десятые годы семья переехала из панельки в квартиру побольше и в район получше, появился дом в Подмосковье, в сторону Вязьмы. Особенно Евстигнеев любил махнуть к поставщикам-корешам в Белоруссию, иногда брал Егорку.

Для взрослых мужиков там было круто. Отдыхали у озера. Ловили рыбу сеткой. Стреляли по банкам. Запускали в ночное небо китайские фейерверки. Бухали. Шли в баню. Потом Егора отправляли спать, а он через окно слышал звонкие женские голоса. Батя предупреждал: «Я сам ни-ни, ты же знаешь. Но маме на всякий случай не говори. Пусть не волнуется зря».

В целом жизнь двигалась по накатанной дороге. Отец намеревался сделать единственное чадо младшим партнёром в ООО «Евстигнеев и сын». А потом и вообще передать дело в его руки с надеждой, что унаследует деловую хватку и привычку оттягиваться по-рыхлому: в бане, с бухлом, с девицами. Что кинет свою никчёмную рок-группу ради настоящих взрослых дел. Музыкальные интересы Егора расценивались как проходящая блажь. Конечно, запросы у Евстигнеева-старшего были не ахти какие высокодуховные.

Только он скоропостижно скончался. Там же, в Белоруссии. Сказали — инсульт в парной. Привезли урну, кремировав его в Минске. Сын не видел мёртвого и не мог поверить, что витиеватая железная банка — всё, что осталось от отца.

Вдобавок, получив общий курс криминалистики на четвёртом, знал: поспешная кремация зачастую скрывает следы убийства. Евстигнеев-старший был бизнесменом, пусть некрупным. Таких мочат чаще, чем водопроводчиков. Но уже ничего не установишь и не докажешь. Белоруссия — иностранное государство. Пусть сто раз дружественное.

В общем, отметили сорок дней. Помянули. На сорок первый мама Егора привела в квартиру дядю Володю. Так его представила. Высокий, моложе лет на пять-семь. Из Белгорода. При Советах подобную публику звали «лимита».

Мама сказала: «Всё знаю про папины загулы. Про его секретарш-любовниц, сменяемых не реже чем раз в полгода, когда надоедали. Поэтому не удивляйся, сын, появлению дяди Володи. Фирма „Евстигнеев“ будет продана. У неё долги, поэтому на большую сумму рассчитывать не приходится. Твоя доля составит миллион или даже меньше».

Он выдохнул, тупо глядя на знакомые узоры обоев в гостиной и совершенно незнакомого мужика, по-хозяйски откинувшегося в папином кресле.

— Дом под Вязьмой, — напомнил ей. — Он миллионов на двенадцать тянет.

— Заложен, — сообщила мама. — Под бизнес. После погашения кредита, если что и останется, получишь четверть. Я покажу бумаги. Не волнуйся, дорогой. Прослежу, чтоб ни один рубль не ушёл мимо.

На «дядю Володю» — это мимо или в яблочко? Спрашивать не стал. Тот сам заговорил.

— В любом случае, Егор, твоей доли в имуществе фирмы хватит, чтобы год или больше снимать квартиру. Ты уже взрослый, самостоятельный. Скоро университет закончишь, как я слышал. С мамой жить неудобно, дело молодое, девушку надо иногда привести, понимаю.

— Сами вы собираетесь жить здесь?

Сжал зубы, почувствовав, как от гнева и возмущения даже ливер затрясся внутри. Кресла в квартире ещё помнят папин зад, в шкафу лежат его трусы и носки, а этот ушлёпок ведёт себя как обладатель Кольца Всевластия…

— Конечно, парень. Мама же сказала: твой папа вёл себя недостойно. Со мной она будет счастливее. Мы давно с ней вместе.

— О’кей, дядя Володя. Но хочу напомнить, что квартира принадлежит и мне. Я здесь зарегистрирован, у меня есть право проживания.

— Что ты хочешь сказать? Не съедешь?

— Съеду или не съеду — моё дело. Но свою долю в жилище, если я соглашусь вас впустить, я оцениваю в двести пятьдесят тысяч в месяц. За полгода вперёд.

— Егорушка… Как ты можешь… — Шагнула вперёд мама, но дядя Володя её отстранил.

— Пойдём выйдем на коридор, малец, — прошипел он. — Базар будет по-мужски.

В этот день, только на двадцать втором году жизни, Егору впервые выпало как следует постоять за себя. Или жалобно заскулить, покидая поле боя и законное жильё. Гены отца, выжившего в тёрках и разборках девяностых, не позволили признать поражение.

— О’кей, дядя Володя, — повторил он. — Секунду обожди. Только полицию вызову. Сообщу, что какой-то мутный тип, не зарегистрированный здесь, влез в квартиру и валить не хочет. С ними и говори по-мужски. Ты же в курсе, я практически юрист. Знаю, что ментам заявить. Тёплые вещи и паспорт с собой?

Егор достал смартфон и начал тыкать в тачскрин, но не успел. Володя выбил трубу, затем врезал по физиономии.

Это он зря. Мало какая женщина станет на сторону любовника, принявшегося колошматить её единственного сына.

Короче, совместными усилиями выгнали драчуна. Мама потом рыдала, сын потирал фингал на скуле, утешаясь, что заплатил небольшую цену за то, чтобы вывести «дядю Володю» на чистую воду. Проблема в том, что за ним появится «дядя Гена». Или «дядя Петя». Мама чувствует себя обиженной судьбой за отношение со стороны папы и хочет себе воздать.

В общем, когда перед Егором открылась дверь кафедры, парня больше занимала мысль, куда двигать вообще, а не какая-то дипломная работа. Её правдами или неправдами сдаст. Вот главный вопрос — что делать в жизни — повис без решения.

Взросление произошло на полгода раньше, чем рассчитывал. Хотя… Что бы изменилось за полгода? Да ничего.

В отличие от сокурсников, он ближе к выпуску всё чаще мучился вопросом: для чего это? Зачем я живу? В чём моя глобальная задача? Для чего мы приходим на этот свет?

Из его одногруппников подобными дуростями не страдал никто. Спроси каждого — ради чего старается, ответит: стать успешным, сделать карьеру, наладить бизнес, у девиц — выйти замуж за успешного. Достаточно сказать, что среди них не было ни одного, замеченного в гомосятине, сплошь натуралы. Гомики и лесбиянки больше склонны к размышлизмам, рефлексиям всяким, потому их столько подвизается в искусстве. Юристы же, в большинстве своём, конкретны как автомат Калашникова.

Егор не был гомо, но и с девушками получалось редко. Давали ему только те, кто предлагал всем желающим по принципу: кому-нибудь вдруг понравлюсь и возьмут замуж.

Влюблялся, да. Но исключительно в тех, кто не позволил бы и дружеский поцелуйчик. Разве что напоследок — в лоб и в гробу.

— О чём задумался, студент?

— О спящей царевне в хрустальном гробу, Афанасий Петрович.

— Тестостерон, эрекция и мысли о бабах. Работаю в вузах, начиная с СССР. Студенты не меняются.

— Декан иначе формулировал.

— Ну?

Егор криво усмехнулся и подумал: быть может, не стоит начинать общение с руководителем дипломной работы с пошловатого анекдота, но доцент первый произнёс слово «эрекция».

— Артур Игоревич сказал: я старею, жена стареет, любовница… взрослеет. А третьекурсницы всегда свежие!

— Бородатый анекдот. Но — верный. Ничего, юноша. Потерпи лет сорок. Мысли о бабах никуда не исчезнут, зато чаще будут вызывать раздражение, чем похоть. Тему выбрал?

Егор насупился. Он не подготовился. Доцент немедленно впихнул ему плановую. Такую, что студент едва не взвыл: «История советской милиции в доперестроечный период, 1981–1985 гг.».

У плановости имелся единственный плюс: список рекомендованной литературы составлен заранее. Значит, нужно просто скомпилировать один текст из десятка. Содрать с одного-двух — плагиат. С полудюжины и более — творчество. Даже наука. Рассказывали, в каких-то вузах преподы крали особо талантливые дипломные и переделывали себе в кандидатскую… Точно — не в этом. Компиляцию из десяти монографий не защитишь на учёную степень.

Через месяц, это было начало февраля 2022 года, Егор снова припёрся на кафедру, договорившись с Афанасием Петровичем о встрече.

— Всё прочёл? — спросил руководитель, едва поздоровавшись.

— Нет! Половины источников не существует.

Доцент поправил очки, глядя на студента с неподдельным интересом. Хоть тот и не третьекурсница.

— Почему ты так решил?

Егор достал смартфон. Довольно новый. Мама купила, потому что старый разбил её хахаль.

— Глядите.

Он вводил названия монографий, и «Яндекс» добросовестно предлагал варианты всякого информационного мусора о советской милиции вплоть до фильма «Петровка, 38», но только не ссылку на книжку.

— И что?

— Могу через Google посмотреть. То же самое. Их нет.

Преподаватель снял очки и заржал. Редкие седые волосики, ненавязчиво прикрывавшие череп, затряслись.

— Ох уж это поколение «зэт». Или поколение «альфа», не знаю. Если нет в интернете, не существует вообще?

— Естественно.

— Самое смешное, что вы, молодёжь, абсолютно правы. Необходимое полностью выложено в Сеть. А если не выложено, значит, никому и не нужно. Но с историей иногда иначе. Вот представьте. На пересечении Моховой и Воздвиженки что-то есть. Не исследованное, не выкопанное археологами, не облизанное историками. Разумеется, про него не опубликовано в интернете. Да, в научном обороте его не существует. А на самом деле? Вдруг там клад? Или аномалия?

Отвлечённые умопостроения Егора сейчас мало интересовали. Хотелось быстрее набрать файлы с источниками и, потратив семь вечеров в течение недели, слепить относительно связный рассказ о советских ментах, сдать на кафедру и забыть.

Чисто из вежливости он спросил:

— Ну и что там — на пересечении Моховой и Воздвиженки?

— До войны стояла усадьба Стрешнёвых-Нарышкиных. Сталин приказал её снести. Вместо неё возведено помпезное угловатое здание Ленинской библиотеки. Сейчас — Российская государственная библиотека. В ней хранится всё, о чём только можно мечтать.

— В смысле… Не электронная библиотека? Бумажные книги?

— Ты же коренной москвич, Евстигнеев, так? — ответил доцент вопросом на вопрос, хоть за еврея принять его невозможно. — Вы такие ограниченные! Кто приезжает с периферии, наоборот — жадные. Норовят всё узнать, всё попробовать, заранее пристроиться. А вы устроены с детства. Поэтому ленитесь шевелиться. Давай так. Завтра в десять утра. Встречаемся, где регистрация новых читателей. Я тебя проведу и покажу, как пользоваться картотекой.

— Завтра суббота! — взмолился он.

— Это у тебя суббота. И будет ещё масса суббот и воскресений. Мне идёт седьмой десяток. Много хочу успеть, а времени нет. Поэтому для меня понедельник начинается в субботу, как у Стругацких. Работа. Не хочешь — не неволю. Сам будешь искать, потратив лишнее время.

Вот же… хороший человек, трам-пам-пам, матюгнулся про себя Егор.

Рефераты и прочие сочинения на заданную тему в прошлые четыре года он писал, мышкой выдирая нужные куски из источников, набранных в Сети. Почему сейчас не так?

Делать нечего. Ежу понятно, коль не найдёт те раритеты, доцент хрен допустит к защите. Их же надо фотографировать, затем руками набивать весь текст на клавиатуре… Грёбаный Афанасий Петрович!

Студент уел его лишь тем, что онлайн зарегистрировался заранее и заказал книжки по его списку. Да, в электронном каталоге нашлись все. Этим огорошил старика. Тот что-то пробормотал о пропащем в интернете поколении и потащил парня в гардероб.

Книжки уже ждали на выдаче. Но доцент решил устроить экскурсию. Прочитал целую лекцию о фундаментах старых особняков, погребённых под сталинскими угловатыми не то пакгаузами, не то мавзолеями.

Шагая за ним, Егор усомнился, что от дома Стрешнёвых-Нарышкиных сохранились подвалы. Под библиотекой метро. Здесь всё копано-перекопано и перезалито бетоном.

Наконец дедунчик вздумал отлить и повёл спутника в крыло, для посетителей не предназначенное, перебазарив с кем-то из знакомых сотрудников того же бумажно-книжного поколения. В туалете доцент направился в кабинку. И пропал внутри. Люди входили и выходили, правда — редко. Егор тоже воспользовался писсуаром. Сполоснув, вытер руки и прикинул: чего, собственно, ждать? Стучать в дверцу и вопрошать «эй, ты не помер?» — как-то невежливо. Понадобится — наберёт. Студент потопал искать выход в читальный зал самостоятельно.

Вскоре обнаружил, что забыл дорогу. Вроде бы свернул не в тот коридор. Открывшийся проход показался каким-то архаичным. За деревянной массивной дверью потянулся слабо освещённый тоннель с грубыми кирпичными стенами. Если не времён Стрешнёвых-Нарышкиных, то, скорее всего, неизменный с 1930-х годов, когда, если верить Афанасию Петровичу, строилась библиотека.

Егор думал уже разворачиваться и топать назад, если что — вызванивать деда, чтоб слез с горшка и помог выбраться, как увидел впереди неплотно прикрытую дверь. Из-за неё пробивался свет. Может, там начинается пространство для посетителей, куда более просторное?

Он вышел в дверь… И очутился на улице. Ёкнуло, пропустив удар, и вновь застучало сердце.

Вот те раз! Быстрее, видимо, теперь было пробежаться вокруг здания и снова войти через главный вход, а оттуда попасть в читальный зал, нежели блуждая по служебным катакомбам.

Так… где телефон? На нём регистрация и электронный пропуск. Егор хлопнул себя по заднему карману. К ужасу своему ощутил, что тот пуст. Мля… Наверно, когда расстёгивался у толчка, выронил.

Логично было развернуться и повторить свой путь в обратном направлении, разглядывая пол в поисках трубы. Но тут его внимание приковала странная деталь. Он — в пальто! Странном, из плотной коричневой ткани. Куртку же сдал в гардероб… Да и не носит такой фасон, он годен лишь для бомжа с Киевского вокзала.

Что-то было совершенно не так, иначе, в мелочах, в ощущениях. Пропал насморк, зато болел намозоленный палец ноги, невесть откуда взялась эта мозоль, зубы казались немного другими при касании языком. Глаза… А вот глаза увидели такое, что полностью оторвало от исследования собственного организма. Манеж напротив библиотеки украсился огромным плакатом, освещённым прожекторами. На нём позировал бравый старик с мохнатыми бровями и пятью золотыми звёздами на пиджаке, приветливо машущий пятернёй. Выше его головы читались слова: «С Новым годом, товарищи! С Новым, 1982 годом!»

Что стряслось? Он какой-то дезинфекции надышался в подвале и бредит? Между Егором и Манежем сновали автомобили, словно извлечённые из музея советского ретро: «Жигули», «Волги» и даже «Москвичи» с «Запорожцами». Живые и блестящие, а не ржавеющие под заборами.

От тоски поднял глаза выше. Кремлёвские звёзды те же. Спохватился: они же одинаково выглядели и в 1982-м, и в 2022 году!

Размышления прервал сердитый оклик:

— Егор! Евстигнеев! Где ты бродишь! Автобус ждёт! Всех нас задерживаешь. Мы ещё на Горького собираемся, дефицитов к новогоднему столу прикупить.

Круглолицая дама лет тридцати пяти в шубе мехом наружу покрикивала столь безапелляционным тоном, что Егор даже не стал уточнять, что улица Горького давно уже Тверская… И механически поплёлся за ней следом, чтобы получить следующий нагоняй — о забытой в автобусе шапке, без неё голова мёрзнет.

Точно, мёрзла. Настолько, что он без разговоров натянул её. Такую держал в руках впервые в жизни — ушанку из дешёвого меха, почему-то пахнущую одеколоном. Уши были завязаны сверху верёвочками, сложенными в кокетливый бантик.

Странно, но именно эта шапка сыграла роль последней капли и убедила, что происходящее — не галлюцинация, не сон. В том числе холодный автобус «Икарус» и сидевшие внутри молодые люди, явно с ним знакомые, судя по поведению, но Егор их видел впервые.

При галюниках мозг опирается на известную ему информацию. Егор же видел миллион деталей, которых представить не мог! Не способно же его сознание, пусть в самом сумеречном состоянии, выдумать целый мир в мельчайших подробностях, включая запах солярного выхлопа, проникающий в салон, когда автобус начал выруливать с площадки…

— Егор! У тебя деньги ещё остались? Дай трёху до стипендии!

К нему подсел высокий курчавый блондинчик в таком же уродливом пальто, но светлее.

Егор сунул руку за пазуху и нащупал в левом внутреннем кармане сложенный полиэтиленовый пакет. Такое вот портмоне времён развитого социализма. Достав его, обнаружил паспорт и три красноватые бумажки с профилем Ленина и гербом СССР.

— Ого! Тридцать! Так ты куркуль. Раскулачивать пора, — расцвёл блондинчик. — Дашь?

— Не-а. Мне надо ей подарок купить.

Это был экспромт. Выстрел наугад.

— Сдурел? Танька даже не смотрит в твою сторону. Приедем в Минск — поймёшь окончательно.

Что за Танька? Неразделённая любоффь? Ладно, не важно, но на фига ехать в Минск? Что там забыл?

С отцом он бывал в нём проездом. Чаще отцовские друзья подбирали обоих в аэропорту и везли куда-нибудь на Нарочь — бухать и оттягиваться.

— Евстигнеев, не давай Сане в долг, — раздался с заднего сиденья недовольный девичий голос, выговаривавший Г мягко, почти как Х, получалось «Евстихнеев». — Жанке на свадьбу скидывались по пятёрке, он попросил за него заложить. Клялся — отдаст. Шиш!

— Да отдам я, отдам, — кисло возразил курчавый. — Я на стажировку устраиваюсь с временным зачислением в штат и с полным окладом — девяносто рублей. Вот и рассчитаюсь. Ну?

— Баранки гну. Отстань! — Егор повернулся к нему спиной вполоборота и украдкой рассмотрел паспорт. На привычный внутренний паспорт гражданина Российской Федерации он не походил совершенно.

Фотография не на третьей странице, а в начале. Два свободных места для фоток, когда обладатель будет старше.

Национальность — белорус.

Место рождения — Речица Гомельской области.

Дата рождения… Шестидесятый! Получается, разница в возрасте составляет ровнёхонько 40 лет, день рождения тот же — 6 июля.

Но лицо — совершенно другое. С тяжёлой челюстью, скуластое. Редкие усишки.

А ведь перед выходом в библиотеку тщательно выбрился. Егор немедленно пощупал губу, пушистая поросль, заметная на фото, щекотала пальцы, украшенные на суставах странными мозолями.

Давай уж начистоту, сказал он себе, прими очевидное. Другое время. Другое тело. Но то же самое имя! Чертовщина какая-то…

Да, читал книжки про попаданцев в прошлое. Но тем хорошо было: попаданец полностью перенимал память бывшего хозяина организма. Что помнил сам Егор за истекшие сутки? Вечером обмывали «Тойоту Короллу» Кабана, ему батя подарил — к грядущему выпуску, и Кабан проставился с радости. Потом пришёл домой, протрезвев по пути, игрался на приставке. Бренчал на электрогитаре, привыкая к новому процессору. Пролистал новости в телефоне, послал Косте пару прикольных гифок… Это ни разу не воспоминания 21-летнего Егора Евстигнеева, готовящегося к Новому, 1982 году.

В гастрономе № 1, прозываемом «Елисеевский», где другие пассажиры «Икаруса» покорно заняли колоссальную очередь за дефицитами, он вперился в большое зеркало, сняв шапку с завязочками, и принялся изучать отражение.

Ну… не Ален Делон. Или кто там был секс-символом в СССР? Выше ростом и шире в плечах себя утреннего. Лицо простецкое, как раз районного покроя. Не боярин. Физиономия внебрачного сына графа Шереметева уроженцу Речицы не катит. И без того водопадом повалит фальшь от неприспособленности к жизни в Союзе.

Челюсть с ямочкой на подбородке свидетельствовала о силе характера, но мужественность лица разбивалась о беспомощное выражение глаз, где запечатлелся единственный вопрос: кто я?

Допустим — тоже студент. Из обрывков разговоров в автобусе сложилась картинка: группу студентов-отличников-активистов за счёт комитета комсомола Белорусского государственного университета премировали однодневной экскурсией в город-герой Москва. После отоваривания продуктами группу ждёт Белорусский вокзал и плацкарт до Минска.

«Небоярин, что делать будем?» — это Егор спросил у отражения в зеркале. Двойник из зазеркалья совета не дал и столь же вопросительно таращился в ответ.

Можно спрыгнуть прямо сейчас и не ехать в Минск. А куда податься? Отец уехал в Москву, откосив от армии, где-то под занавес «перестройки». Сейчас он живёт вроде бы в Абакане, мать в Воронеже, и они ещё не знакомы. Кстати, он семьдесят третьего года… Опаньки, ему стукнуло, получается, восемь лет. Вопросы деторождения его пока не волнуют, наверстает позже.

Маме семь, подсчитал Егор. В первый класс пошла. В пионеры приняли. Или в октябрята, он не знал, что в СССР полагалось раньше.

Как ни крути, пионеры-октябрята не помогут студенту втрое их старше.

Не говоря о том, что в их жизнь вмешиваться нельзя никак. Малейшее изменение — и он испарится, не зачатый, растает в сумеречных потоках многомерного времени. По той же причине не стоит соваться к дедушкам и бабушкам, вполне уже взрослым. Не старым, как они запечатлелись в его памяти.

Снова порылся в карманах и нашёл студенческий билет с вложенными в него бумажками, а также пропуск в общежитие. М-да, ещё одно неслучайное совпадение. Егор Евстигнеев, оказывается, студент 5-го курса дневного отделения юридического факультета Белгосуниверситета. Прошёл преддипломную практику в городском суде и после Нового года обязан явиться для продолжения практики уже по месту распределения. В УВД Минского горисполкома.

Да здравствует советская милиция доперестроечного периода! Грёбаная тема грёбаной дипломной работы. Вот только на хрен он нужен ментам, тем более — в Минске? Белоруссия — место тихое, здесь не было громких происшествий, самолёты не угонялись, люди сидели тихо и растили свою картошку.

Ради чего история милиции, которую он должен был описать в дипломной работе, неожиданно распахнула хищный зев и засосала его внутрь, сделав вместо автора сочинения действующим персонажем?

Егор никогда не любил историю, теперь — особенно.

Стылый «Икарус» тянулся по Тверской в сторону Белорусского вокзала. Тверская, то есть Горького, была та же и не та одновременно.

Реклама банков, авто и всякой кока-колы исчезла напрочь. Вместо неё колыхались огромные тряпки поперёк улицы и на стенах домов с трогательно-восторженными надписями: «Наша цель — коммунизм!», «Решения XXVI съезда КПСС — в жизнь!», «Слава советскому народу!» и прочие. Егор обратил внимание, что белорусские сотоварищи по столичному вояжу ни в автобусе, ни на улице не поднимали глаза на эти плакаты. Видимо, они примелькались студентам, как облака на небе. Лишь его удивляли призывы к коммунизму вместо вывесок «Крошки Картошки».

Вот и Пушкин. Здравствуй, Сергеич! Вроде же тебя переносили на противоположную сторону, а ты стоишь на привычном месте? Значит, то произошло раньше, а коренной москвич хреново выучил историю города, где родился, и уже не помнит — когда состоялся переезд поэта.

Пока закупались в гастрономе, основательно стемнело. Вывески на магазинах горели ярко, но не привычные светодиодные, а из каких-то трубок. Часть этих трубок светила ровно, другие моргали, вряд ли по воле их хозяев, или вообще гасли. Заметив такой «Продовольственный ма_азин», Егор подумал: если так в центре самой Москвы, что же творится в Речице? Хотя… Напишут «Слава КПСС» и подсветят обычными лампочками со спиральками, дёшево и сердито. Говорят, здесь электроэнергия и вообще коммунальные услуги не стоили почти ничего, а планировалось их полностью сделать бесплатными в ожидании всеобщего коммунизма. О том, что ровно через десять лет вместо обещанного коммунизма придёт распад СССР, в Москве знал он один.

В это время пацаны в автобусе оживились, показав пальцем на стайку фланировавших в сторону Красной площади ярко раскрашенных девиц в изящных полушубках, длинных красных сапожках на высоком каблуке и слишком коротких юбках, не прикрывающих коленки. Один Егор понимал, что это — издержки отсутствия интернета. В его время торговля любовью шла on-line с выездом к клиенту, без необходимости морозить ноги на улице.

Часто мелькала олимпийская символика — пять колец и умилительный мишка с этими кольцами на пузе. Полтора года прошло, а Москва помнила, как он улетал из Лужников.

Снова оживление. Среди «Москвичей», «Запорожцев», «Волг» и «уазиков» величественно прополз единственный «Мерседес» с дипломатическими номерами. Раритет семидесятых, с кругляшами в блоках фар. Понятно, что по здешним меркам — круть. В двухтысячных они тоже встречались — старые и сгнившие, в деревнях на них возят картошку.

— Вот бы хоть раз на таком проехать! — завистливо прошептал Саня при появлении иномарки.

Девица, упрекавшая его в невозврате пяти рублей, расслышала последние слова и бросила в ответ:

— Уж вряд ли. Для этого дипломатом надо стать, МГИМО закончить. Там конкурс о-го-го какой, с золотой медалью не пробиться. Мы, белорусские, рылом не вышли.

Про «рыло» Саня принял на свой счёт и обиделся.

— Варя, затихни, а? Сам Андрей Андреевич Громыко, министр иностранных дел Советского Союза, родом из Беларуси. Он никакой МГИМО не заканчивал, всего лишь наш минский нархоз. В дипломатию можно пройти через ЦК комсомола или, тем более, через ЦК партии, а там, если повезёт, удаётся вырасти по любой линии.

— Андрей Андреевич, насколько я помню, пролетарского происхождения, — вставила групповодша, та, что завела Егора в автобус у библиотеки. — Александр, кто ваши родители?

— Папа — инженер. Мама на истфаке БГУ работает, вы же знаете.

— Выходит, подвели тебя интеллигентные родители? Закрыли дорогу к трибуне ООН?

— Ну что вы, Марьсергевна, — взмолился Саня, чью мечту попрал грубый сапог реальности. — Сейчас не те времена, не сталинские.

— Подумай, для чего Андрей Андреевич пошёл в дипломаты? Чтобы защитить интересы родной страны на международной арене. А ты, Саня, чтоб на «Мерседесе» по Европе рассекать. Думаешь, этого не знают, не заметят?

— Мечтать о карьере и комфорте, принося пользу обществу, нормально!

Варя не смогла смолчать.

— Сань, а ты в КГБ запишись. Говорят, в разведке КГБ куда больше народу, чем в МИДе. Будешь не просто на «Мерседесе» по европам кататься, но и с погонями, перестрелками. Героя Советского Союза получишь… Посмертно!

Слушавшие этот разговор дружно заржали, Саня скуксился. Групповодша, заметив, что автобус выруливает на площадь Белорусского вокзала, наказала брать вещи и готовиться к высадке — приехали.

— Есть с вещами на выход, херр группенфюрер!

Егор остолбенел. Это же, мать твою, социализм! В его время за всякое фашистское-нацистское, намёки там, тем более — демонстрацию свастики, выписывали штраф, а то и посадить могли. Здесь же примерные комсомольцы-отличники позволяют себе…

— Вася! Ещё раз меня Мюллером назовёшь, отправлю в концлагерь. Арбайтен унд дисциплинен! Или лучше сразу в газенваген.

— Сань… — Егор шептал как можно тише, чтоб ядовитая на язык Варька не услышала. — Почему Мюллер?

— Ты с дуба рухнул? У вас же в общаге телевизоры есть. В октябре «Семнадцать мгновений весны» повторяли. Не смотрел ещё раз? Там Леонид Броневой — группенфюрер СС, начальник гестапо. Марья Сергеевна — то ещё гестапо, особенно когда характеристики пишет комсомольцам после стройотрядов. Командует нашей группой, значит — группенфюрер. Ферштейн?

У себя бы Егор сказал: Yes, sir. Но здесь больше кидаются германизмами. Стало быть — яволь. Это в той, оставленной за кормой реальности студенты почти поголовно знали английский — хотя бы для чтения мануалов к иностранной технике или чтоб не заблудиться в аэропорту Антальи. Поэтому пришлось промолчать. Лучше казаться сонным, чем неадекватным.

— Егор, ты сумку забыл.

Варя ткнула пальчиком в сторону верхней полки. Собственно, только сейчас он разглядел девушку. Милая провинциалочка, невысокая, пухлая. Взгляд ласковый. Совсем не похожа на язву, что подкалывала Саню. Мама всегда предостерегала именно против таких. Не имея сексапильной внешности а-ля Анджелина Джоли, периферийные берут заботой, добротой и вниманием. А потом отыгрываются сполна, получив заветный штамп в паспорте. Прогрызают насквозь. Это со слов мамы, которая, исполненная житейской мудрости, поступила с точностью до наоборот и себе привела областного дядю Володю. Егор лично на своём опыте не проверял.

По совету Вари он посмотрел вверх. На полке сиротливо болталась единственная сумка. Очевидно — его. Спортивная, на длинном ремне. Вместо надписи «Адидас» или «Найк» белело патриотическое «Динамо». Естественно — с олимпийским логотипом.

Совокупный портрет готов. Коричневое пальто с чёрным воротником, серая заячья шапка, синяя сумка, зелёные стройотрядовские штаны, рыжие полусапожки на молнии со сбитыми носами. Местный Егор Евстигнеев — дальтоник или это стиль такой? Скорее всего, отоваривался в магазине из того, что было, предположил его преемник. Мог позволить себе роскошь в пределах стипендии. Ах да, наверное — повышенной. Он же отличник, сто пудов — претендент на красный диплом.

Это была проблема. В его шкуре попаданцу из Москвы не сдать госы на пятёрки, и в Москве-то учился кое-как. Тем более не ориентировался в законах социалистического времени.

Кстати, где он, прежний Егор? Неужели он убит и его личность стёрта, когда новая вселилась в это тело?

Тем временем студенты приблизились ко входу в здание Белорусского вокзала, в более новую его часть, заглубленную, а не ту, что ретро и выходит на площадь. Егор приготовил сумку к досмотру, поискал глазами металлоискатель… Ничего не нашёл. Группенфюрер и другие минчане вошли внутрь беспрепятственно.

— Товарищи! До нашего брестского поезда ещё два часа до отправления. Ждём, располагаемся.

— Яволь, Марьсергевна, — откликнулся Василий. — А почему мы не фирменной «Тройкой»? Скоро уже садились бы.

— Потому что у комитета комсомола лишних денег нет, как и плацкартных вагонов в фирменной единичке, — ледяным тоном процедила дама, которой «яволь» снова прозрачно намекнуло о Мюллере и её соответствующей репутации среди студентов. — Рассаживаемся на свободных местах и ждём. Не расходимся, не теряемся. Вон, Евстигнеев отлучился, едва нашла возле Ленинки!

Пока тот рассматривал длиннющие очереди возле касс, неизбежных, потому что on-line продажи железнодорожных билетов появятся не скоро, его одуревшую голову пронзила очевидная мысль. Если он здесь, в теле Егора из Речицы, тот вполне может занять московское в феврале 2022 года!

Сможет ли он проявить твёрдость духа, если мама приведёт следующего «дядю Володю»?

А ещё в карманах джинсов пропуск на автостоянку и ключ-брелок от папиной «Хонды Аккорд». Там сто девяносто кобыл под капотом. Даже если советский Егор умеет водить, здесь он в лучшем случае управлял «жигулями-копейкой». Разобьётся к едреням!

Так. Игра зашла слишком далеко, решил путешественник в прошлое. Пора заканчивать.

Улучив момент, когда группенфюрер отвлеклась, он выскочил из здания вокзала и понёсся рысью налево, к станции «Белорусская радиальная». Разминулся с отрядом цыганок. Обогнул тёток, замотанных как немцы под Сталинградом и продающих горячие пирожки, дымящиеся на морозе.

Вот и метро. Проезд стоит пять копеек. Пятачки в кармане есть, тем более какой-то парень, почти не скрываясь, сунул в монетоприёмник обыкновенную металлическую шайбу и прошёл дальше.

Егор посмотрел карту и впечатлился: майн гад, до чего же метро крохотное! Большинство центральных станций — те же, привычные, сориентироваться не проблема.

Не прошло и получаса, как он снова ошивался у библиотеки. Осталась мелочь — найти вход. Точнее — выход, из которого вывалился в прошлое. Подбодрил себя: буду вспоминать случившееся как забавное приключение. Если сильно повезёт, и «машина времени» работает нон-стоп, сможет устраивать себе прогулки в брежневскую эпоху. Здесь по-своему прикольно. Необычно. Не Кушадасы, Пхукет или Гоа, у азиатов совершенно чужой мир, а это своё, но другое. Ладно…

Наконец, стена. Мраморные плиты облицовки.

Он прошёл её всю, до угла. Вернулся. Прогулялся ещё раз.

Палец с мозолькой болит. Двери нет.

Так, спокойно, сказал себе Егор, стараясь унять грохот сердца. Если здесь оборудован проход в будущее, его бы непременно заметили. Даже без зовущей рекламной вывески Welcome to the Russian Federation — 2022.

Значит, он аккуратно скрыт. Щели-зазоры минимальные.

Хоть изнутри, насколько он помнил, имелась обыкновенная деревянная дверь. С толстой вытертой рукоятью.

Третий проход. Медленно. Ощупывая чуть ли не каждый стык между мраморными глыбами. Постукивая по ним.

Результат тот же. Ставка не сыграла.

— Гражданин!

Он обернулся. Вслед шагал милиционер — в шинели, шапке-ушанке и чёрных начищенных сапогах. Ремень с портупеей, на ремне — кобура. Микрофон рации у плеча. Воплощение скорого будущего самого Егора Евстигнеева.

К слову — русский. В московской полиции Российской Федерации низовые чины зачастую — азиаты да северокавказцы.

— Слушаю, товарищ лейтенант.

— Чем вы занимаетесь?

Признаться: ищу портал в будущее? Не, не оценит юмора, решил Егор.

— Смотрю и восхищаюсь. У нас в Минске тоже мраморные плиты кладут. Но не так тщательно, как здесь. Молодцы!

— Документы!

Протянул ему студенческий билет, не доставая паспорт. В паспорте всё же деньги лежат, зачем дразнить?

— В самом деле — из Минска, — промычал лейтенант. Место козырное, здесь вместо сержантов офицеры попадаются. — Вот что, студент. Иди-ка ты отсюда. Что-то подозрительно ковыряешь напротив самого Кремля. Могут заинтересоваться люди в штатском из другой организации. Смекаешь?

— Так точно, товарищ лейтенант. Я сам в милицию распределён. В минскую.

— Вот и езжай в свой Минск. Давай-давай!

Он огласил приговор. «Свой Минск». А какие варианты, если путь в прежнюю жизнь закрыт?

Егор! «Хонду» не поцарапай, ладно? И маму береги.

Бросив ещё один пятак, Егор ехал на эскалаторе в недра Москвы, вдруг ставшей чужим городом, отторгающим пришельца, её заменит «свой» Минск. И внезапно почувствовал, что не очень-то сильно грустит из-за облома. Сердце успокоилось и стучало в обычном ритме.

Ведь жизнь обрела смысл! Впервые за двадцать один с половиной год. Как минимум ему нужно научиться выживать, приспособиться.

Он постарался найти плюсы в своём положении. В первую очередь, это послезнание о четырёх десятках лет советской и постсоветской истории. Какое оно обеспечивает преимущество?

Если честно, то нулевое.

Егор знал, что Горбачёв будет самым неудачным руководителем Союза за все годы существования СССР и приложит идиотские усилия для его сохранения, тем самым ускорив крах, в результате чего «нерушимый» развалится в девяносто первом. Что это даёт? Нужно проникнуть в Политбюро и подсказать Брежневу: выкинь ты этого вундеркинда с его Раисой Максимовной на Чукотку, или он разрушит всё, что ты строил после Хрущёва… Трижды не получится: раз — не проникнуть, два — не поверят, три — отправят в палату с мягкими стенками.

Что ещё? Война в Афганистане едва разгорается. Не помнил всех подробностей, знал точно одно — где-то через десять лет после «ввода ограниченного контингента» Горбачёв будет вынужден убрать оттуда армию, потерпев поражение. Потом точно так же и не солоно хлебавши уведёт войска Байден. Предупредить? Но тогда светит не распределение в милицию, а распределение в тюрьму за распространение клеветы, порочащей социалистический строй и Советскую армию, свято исполняющую интернациональный долг.

Хотелось бы предотвратить взрыв на Чернобыльской АЭС. Ок, сообщит, но кому поверят принимающие решения в ядерной энергетике — учёным с мировым именем, тщательно спланировавшим эксперимент, или анонимному прогнозу от неизвестного «прорицателя»?

Хреново, что Егор помнил историю фрагментарно. Школьную забыл. Вузовскую — лишь по истории государства и права. Горбачёвскую антиалкогольную компанию знал по Постановлению об усилении борьбы с пьянством и алкоголизмом, кажется, примерно так оно называлось. Но до полусухой эпохи ещё несколько лет!

Выручало в какой-то мере, что Егор прочитал, пусть не слишком внимательно, несколько книжек по истории милиции. Хоть как-то ориентировался, где ему придётся служить.

Вот выпускники школ МВД подготовлены более конкретно. Они — стопроцентные менты уже на момент вступления в должность.

Он понадеялся, что на фоне других неучей из гражданских вузов не будет сильно выделяться.

Короче, никаких преимуществ у него нет. Одни минусы — меньшая приспособленность к этой среде. Неизбежные и труднообъяснимые «провалы в памяти», потому что совершенно не знал жизни предшественника в теле Егора Евстигнеева.

Всё. Отрезано.

Он сжал кулаки, пока ногти не впились в кожу. Сказал себе: отныне — в моём теле. А не какого-то предшественника. Егор 1960 года рождения из Речицы — это я. Иначе докачусь до раздвоения личности.

В реальности же он докатился до Белорусской и вернулся в зал ожидания, где на втором этаже обнаружил студенческую компанию в сборе. Мюллер обгавкала беглеца, ругая за отсутствие.

Он подошёл к ней вплотную и взял за руки.

— Мария Сергеевна! Спасибо вам. Вы очень внимательная и заботливая. Не только по работе в комсомоле. Вы по натуре такая — не можете относиться к обязанности наплевательски. Чесслово, я ценю.

У неё челюсть отпала. Стал виден тонкий отпечаток красной помады на зубах.

— Егор? Ты подкалываешь?

— Зачем? Все вас уважают. И Мюллером пацаны дразнят вас по-свойски, с любовью. Была бы на вашем месте вредная грымза, обращались бы только по имени-отчеству и как можно реже. Я вам правду говорю, ребята чёт стесняются. Вы же не в обиде, фройлян?

Она его обняла! Растрогалась. Доброе слово и комсомольскому работнику приятно.

— Какие вы все хорошие! А давайте по пивку? Не здесь, конечно. Когда сядем в вагон.

Никто не возражал.

Парни и Мюллер скинулись по 74 копейки, две бутылки каждому, Егор поддержал. Даже Саня, сначала попросивший в долг, вытащил мятый рубль и отсчитал себе мелочью из общей кучи сдачу 26 копеек. Варя и другие девушки заказали по одной.

— Роскошествуем! — проворчал кто-то. — Студентам полагается наливать пиво в трёхлитровую банку. А так даже если бутылку сдать, выходит 25 копеек за поллитра. В ларьке за двадцать набулькают.

— И нае…ут на отстое пены, — добродушным матом ответила Марьсергевна. — Плавали, знаем. Уймись, крохобор. У нас праздничное путешествие в Москву, дорога и завтраки оплачены комсомолом. Что ты ноешь?

Егор же прислушивался к цифрам. 25 копеек, 37 копеек, какая, казалось бы, разница? Привык, что всё, что меньше ста рублей, считается мелочью. Поездка в московском метро стоит 60 рублей, за отдельную поездку выходит меньше только при покупке единого. Здесь — 5 копеек. В 1200 раз дешевле. Нет, не дешевле, столько же, просто 5 копеек имеют ту же покупательную способность на транспорте, что и 60 рублей 2022 года. Студенческая стипендия начинается с 40 рублей, если правильно расслышал. Повышенная у Евстигнеева-отличника, но всё равно — гроши. И на них надо жить.

Поддерживают ли родители?

Отца-бизнесмена у речицкого парня быть не может. Бизнесмены в СССР есть только на Кавказе, и то их иногда сажают. Так что, в самом оптимистичном случае, они обычные рабочие или служащие, у которых негусто. Значит, придётся как-то дотянуть до зарплаты мента. Коль получит звёздочки, она должна капать чуть обильнее, чем ординарному штатскому.

Родители, правда, создадут новую проблему. Уж они-то точно учуют, что сына словно подменили.

— Егор! Ты последнее время какой-то задумчивый, — одёрнул его Саня. — Идём за пивом?

— Варя, проследи за мальчиками, — вставила Мюллер. — Чтоб не начали употреблять до поезда. Мне только с вокзальной милицией неприятностей не хватает.

Непонятно, отчего она волновалась. На скамейках зала ожидания самообразовался фудкорт, практически каждый второй что-то жевал. Дети и женщины запивали газировкой типа «Буратино», мужики без какого-либо смущения пивом, многие мешали пиво с водкой. Вокзальная милиция смотрела на происходящее сквозь пальцы. До горбачёвского полусухого закона и облав за распитие в скверике, да ещё километровых очередей за водкой — примерно четыре года…

Сейчас у Егора просто урчало в животе. Прежний владелец уступил ему свой организм некормленым.

— Сань! Жрать охота.

— А то. Как завтрак клюнули, ни крошки во рту.

— По пирожку? — предложила Варя, когда они спустились на первый этаж.

— Я — пас, — открестился экономный. — В вагон зайдём, поедим халявное. Зуб даю.

— Попрошайка! — фыркнула их спутница, Егор промолчал, не понимая, о чём речь.

Наконец подали состав. Марьсергевна, женщина опытная в организации всякого движа, резервировала билеты грамотно. Студентов с ней — восемнадцать, они заняли собой три отсека, четыре койки по одну сторону от прохода и две боковушки напротив. Егору она благоволила, выделив нижнюю и не сбоку, главное — подальше от туалета. Тот взгромоздил две авоськи с «Жигулёвским» на стол, это такие сетчатые мешки для продуктов, запихнул сумку вниз (что, интересно, в ней находится?) и улёгся. Мюллер присела рядом, приятно прижавшись попой к его бедру.

Была она чуть полновата, хоть и приятна лицом. Когда сняла шапку, стало заметно, что собранные в хвост волосы немного жирные, хорошо бы их вымыть. Конечно, ей стоило бы пользоваться ещё чем-то из косметики, кроме помады. Тёплая, но ни разу не женственная кофта грубой вязки и плотная длинная юбка завершили портрет. Или пейзаж, если смотреть с вагонной койки, так как собой женщина закрыла Егору весь горизонт.

Лишь только поезд тронулся, и проводница собрала билеты, сюда началось всеобщее студенческое паломничество, а Егор сделал ценное открытие: под столом предусмотрена специально обученная дырочка с выступом. О неё очень удобно открывать бутылку с пивом. Но и просто уперев в алюминиевый обод стола, а затем, ударив сверху ладонью, тоже нормально, алюминий нёс на себе зарубки от тысяч откупоренных бутылок.

Остро запахло кисловатым пивом. Оно норовило вылезти наружу пузырчатой пеной и сбежать вниз по бутылке, переползая через край горлышка. Торопливые студенческие губы не дали пропасть ни капле.

Егор тоже взял бутылку. Отхлебнул…

Бррррр… Какая гадость!

Конечно, он не наивный чукотский юноша и не ожидал обнаружить равное «Будвайзеру», «Пльзенскому» или хотя бы «Балтике». Но… бли-и-ин!

Светлое, мутное, нефильтрованное. Примитивный грубый вкус.

Поскольку со всех сторон доносилось счастливое бульканье, выделяться не стоило. Понимая, что смаковать эту дрянь не сумеет, Егор вылил в себя пивную бурду одним залпом.

— Ещё? — участливо спросила Мюллер.

— Пожрать бы, — повторил он мечту часовой давности, не утратившую актуальность. Скорее — наоборот.

— Сань! Ты обещал пройтись по вагону, — напомнила Варя. — Нарисуешь, и я тебе половинку своего пива оставлю.

Девочка тоже понимала, что «Жигулёвское» образца 1981 года находится далеко от предела мечтаний.

— Замётано. Полбутылки, — он наклонился и выглянул в проход. — Обожди только минут двадцать. Пусть разговеются. Всегда берут раза в два больше, чем могут слопать.

— Всё не хватай, — предупредила Марьсергевна. — Готовили до выезда в Москву. Протухнуть могло.

— Не учите учёного! Выбирать не буду, притащу как можно больше. А вы уж, девочки, обнюхаете и скажете, что испортилось, а что нет. Овчарки вы мои!

Это он зря.

— Овчарка — значит сука. Марьсергевна, он нас сучками обозвал, — немедленно истолковала Варя.

— Сань! Не перегибай, а? Мюллера я тебе ещё прощу. Но суку… Только если справишься с заданием.

Понимая, что ляпнул невпопад, Санёк немедленно двинулся по проходу, исчезнув из поля зрения. Слышен был лишь его голос, жалобно выпрашивающий поесть бедным студентам. Потом начался моноспектакль. Первая сцена игралась в духе «сами мы не местные», не хватало только аккордеона. Вторым актом шёл отрывок из «Двенадцати стульев», монолог Кисы Воробьянинова: «же не манж па сис жур, гебен мир зи битте…»

Университетские давились от смеха и вслушивались в шорох фольги, в которую оборачивали варёных кур, а сейчас разворачивали, чтобы оторвать лапку или крылышко для студенческого пропитания. В общем, принёс он много. Егор тоже премировал его половиной бутылки пиваса, Саня даже слегка окосел.

— Журналисты, они такие, — сообщила Мюллер, споро очищая пару яиц, сваренных вкрутую, — себе и Егору. — Олухи сплошь. Язык без костей. Выпить и закусить не дураки. А Санька далеко пойдёт. У него отец в «Советской Белоруссии» редактором. Сначала, конечно, отработает по распределению в районке, какая-нибудь «Солигорская Заря». Потом папаша перетянет его в Минск. Если не к себе, то в «Звязду», «Вечерний Минск» или в «Минскую Правду». Через какое-то время — собкор «Правды» или «Известий» в БССР. Не пропадёт! Зря ему Варька глазки строит, подкалывает шуточками.

Марьсергевна куснула яйцо и хлебнула пива. Егор ел и слушал. Для приличия вставил:

— Почему — зря?

— На потрахушки его даже я разведу. Хоть мне тридцать скоро. А Варьке замуж надо. Но кто же позволит? Редакция «Советской Беларуси» в номенклатуре горкома партии. Главный редактор — это вообще персона ЦК КПБ. Каста, знаешь ли. Там играют свадьбы среди своих. Если какой-то недоросль приведёт в дом невесту из Хойников или Шклова, шансов, что её примут, мало. Скорее всего, погонят обоих. А сын вернётся один. Есть, правда, способ. Забеременеть. Начальственному папашке крутиться приходится, чтоб избежать скандала. Иначе вызов в горком на ковёр, почему завалил морально-воспитательную работу среди единственного сына и так далее.

Ей тридцати нет?! Он дал бы ей 35–40. Быстро же старели бабы в СССР!

— А вы сами?

— Думаешь, после литра пива разоткровенничаюсь? Фиг тебе!

Через пять секунд, наклонившись и шёпотом:

— Ну и что тут скрывать! Потому и засиделась в комитете комсомола. Мужичка присматриваю. А то поехала бы после своего истфака обратно в Могилёвскую область, колхоз имени пятидесятилетия без урожая — учительницей средней школы, там одни только пьющие комбайнёры. Нет уж. Да и доценты иногда становятся вдовыми, — она глотнула остатки из бутылки и затянула, не попадая в мотив:

Её перекричало вагонное радио, жизнерадостно сообщившее:

Варя выкрутила регулятор громкости на ноль, то же самое сделали в соседних отсеках, заставив Кобзона умолкнуть.

Егор знал, в каком году тот умолкнет насовсем. Кому продать эту информацию? Никому, даже самому певцу, потому что нет никаких доказательств. Только если потом, в 2018 году, прилюдно заявить: я же предупреждал! Короче — чушь.

Вскоре приглушили свет. Марьсергевна заботливо набросила на Егора одеяло.

А жизнь-то налаживается, подумал он. Не будь вокруг кучи народу, ехали бы с ней в купе вдвоём, тёплым прижатием попы не ограничилось бы. Вон как о «потрахушках» свободно рассуждала.

Пусть не самая мисс Москва, но он непривередлив.

Почему-то возникла ни на чём не основанная уверенность, что здесь обживется. Без всякой логики, чисто по наитию решил.

А как приспособится, начнёт выбирать «великую» цель. Сверхзадачу, ради которой судьба забросила его в прошлое. Дома, безбедно проживая на папины трикотажные денежки, он мог существовать как растение. Рос и рос себе, нежась на солнце. Но такой поворот, обмен с тёзкой-однофамильцем из прошлого… Как говорил Винни-Пух, «это жу — неспроста».

Вдруг ему предстоит предотвратить распад СССР? Или хотя бы войну на Кавказе?

Улыбнувшись глупому предположению (где он, а где глобальная политика), Егор повернулся на бок и уснул под стук колёс да дребезжание разболтанных панелей.

— Как всегда… — проворчал участковый, седоусый капитан милиции Говорков, известный на районе как Гаврилыч. — Не Новый год, а день пиротехника, чтоб его! Только школьников распустят на каникулы, начинается баловство. Ладно, гильзы от мелкашки начиняют спичечными головками — хлопнет и всё. Фиг вам, подай карбид да магний! Нет, чтобы культурно, цивильно, съездили на экскурсию в Москву, походили по музеям, по библиотекам…

Аккомпанируя участковому, где-то недалеко один за другим бабахнули два взрывпакета. Из-за угла выскочила собака, сорвавшаяся с поводка. С раскрытой пастью и выпученными от ужаса глазами помчалась в темноту.

Детворе для утоления порывов души почему-то не хватало магазинных хлопушек, рассыпающих конфетти, или бенгальских огней. Под Новый год хотелось сильнее. Как в финальной части прошлогоднего фильма «Тот самый Мюнхгаузен», где Олегу Янковскому принесли целый мешок сухого пороха: рванёт как надо.

Бывало, доморощенные сапёры оставались без пальцев или без глаз. А ещё могли забросить взрывпакет на балкон первого или второго этажа, чисто из хулиганства. Самые изобретательные наполняли бумагой, пропитанной в растворе садовой селитры, корпуса от велосипедных насосов и поджигали. Насос превращался в ракету, она сначала крутилась и ползала по снегу, потом, наткнувшись на препятствие, вдруг взлетала и неслась в случайном направлении, к непередаваемому восторгу автора поделки и его дружков. Буквально вчера к Гаврилычу попал материал по заявлению, что горящая насосная трубка влетела в форточку на третьем этаже и прожгла ковёр гражданке Ивановой. А та — не простая гражданка, в жэке работает и распределяет дефицитные чехословацкие унитазы. Вой такой подняла, что, кажется, содержимое этих унитазов расплескалось на весь район.

— Отстреливай заявителей. Из табельного «макарова», — перебил причитания участкового Лёха Давидович, опер уголовного розыска.

— Громче кричи. Чтоб все слышали. А потом активная гражданка накатает заяву. Получишь и по служебной, и по комсомольской линии.

Сыщик примолк. Они топтались вдвоём на крыльце у входа в гастроном по улице Калиновского, 46. Ничем не примечательный магазин вдруг оказался набит битком. Заведующая позвонила с утра на опорный: пищеторг не выполнил годовой план, и к праздникам подкинули мясного — колбасу «докторскую», как раз для салатов оливье, колбасу «любительскую», сосиски «молочные», а для самых обеспеченных — сервелат по 3 рубля 20 копеек за килограмм. Свиные и говяжьи туши на разруб. Да ещё мандарины. Мало того, особую роскошь ассортименту придали шоколадные конфеты минской фабрики «Коммунарка», обычно отвозимые в Москву и Ленинград. Минску чаще доставался гомельский «Спартак», а в самом Гомеле довольствовались карамельками «Красный Мозырянин».

Говорков отнёс в опорный увесистый пакет, расплатившись по-честному, иначе — взятка. Но привезли много, целый фургон ГАЗ-53. Глазастые бабки заметили, как машина разгружалась со двора. Хватит не только «своим». Страждущие колбасы выстроились в очередь ещё до того, как началась продажа. Как раз по этому поводу два милиционера, старый и молодой, паслись у витрины с обеда и дотемна.

Двумя днями ранее начальник Минского городского УВД приказал для усиления охраны общественного порядка отправить на улицы как можно больше офицеров — в помощь патрульно-постовой службе. Чтоб пугали правонарушителей изобилием милицейских погон и шинелей.

Лёха попал под мобилизацию и честно месил снег вперемешку с грязью на пару с участковым. Пользуясь привилегиями оперативной службы, форму он не надел и ёжился в слегка утеплённой болоньевой куртке да вязаной лыжной шапке. Гаврилыч, заботливо нацепивший вязаный жилет под шинель и тёплые гражданские ботинки вместо сапог, чувствовал себя не в пример лучше. И вообще как дома, вверенный участок он изучил до мелочей.

Сыщик здесь ещё мало кого знал. Он только в текущем году выпустился из Минской высшей школы МВД СССР. По ходатайству начальника МУРа, минского уголовного розыска, получил назначение в столицу республики и койку в общаге с временной пропиской. В городском управлении его обкатали несколько месяцев и отправили в район, «на землю». С напутствием — наберись ума-разума на мелочовке, потом заберём тебя обратно в управление, раскрывать тяжкие.

Поэтому чуть ли не каждый второй житель микрорайона, бежавший в гастроном промышлять колбасу для торжественной встречи Нового, 1982 года (без колбасы вообще 1 января не наступит), здоровался с Гаврилычем, зато игнорировал отиравшегося возле него парня, слегка небритого, ссутулившегося и засунувшего руки в карманы.

Польза от присутствия милиционеров была нулевая. Очередь самоорганизовалась, единогласно проголосовала «в одни руки больше двух кило не отвешивать», и каждый дисциплинированно ждал. Не так, как месяц назад, когда привезли дефицитную красную рыбу, и бойкая дамочка цапнула три вместо положенных двух, а затем принялась защищать добычу, звонко шлёпая рыбьим хвостом по мордасам конкуренток.

Снова что-то бухнуло во дворе ближайшей панельки-пятиэтажки. Наверное, малолетний кулибин несколько часов трудился, спиливая напильником магний с бруска, чтобы секунду наслаждаться эффектом и возмущёнными воплями из форточек в окнах, испуганно задребезжавших от взрывной волны.

— Идём во двор, погоняем пиротехников, — предложил Гаврилыч, поглядывая на часы. — Не ровен час, что-то серьёзное подорвут. Ща как составлю на них протокол!

Участковый сунул руку в планшетку, очевидно, проверяя наличие бланков.

Они сделали всего пару шагов, как предсказание сбылось.

Грохнуло с такой силой, что заложило уши. Взрывная волна толкнула в спины. Лёха матюгнулся от боли. Острое вонзилось под лопатку, пробив тонкую болоньевую ткань.

Шинель капитана оказалась прочнее. Участковый лишь подобрал упавшую форменную шапку с грязного снега и выдернул осколок стекла, торчавший из спины напарника. Тот таращился на магазин.

— Ни хрена себе салют! Погнали!

Опер ломанулся вверх по ступенькам и в дымный проём, где минуту назад светилась неоном витрина с новогодней ёлкой, а сейчас чернела дымная тьма, из которой по одному вываливались оглушённые и растерянные охотники за дефицитом.

— Стой, долбо…трах! — заорал Говорков и бросился к телефону-автомату. Ни в районный отдел, ни в дежурку УВД по номеру 02 он не дозвонился. Матерясь на связь, капитан побежал вслед.

Через минуту Лёха, отчаянно кашляя, вытащил через разбитый витринный проём здоровенного мужика. Спасённый прижимал к себе и не хотел отпускать два нарядных подарочных свёртка — розовый и голубой.

— Брось барахло, ещё накупишься! — гаркнул на него Лёха, но осёкся.

Яркие свёртки оказались комбинезонами, а из-под капюшонов выглядывали детские лица. Очень бледные. И неподвижные…

«Москвич» ИЖ-412 завелся далеко не сразу. Сержант Вишневецкий затейливо поблагодарил скупое начальство, до сих пор не выбившее для экипажей охраны скоростные «Жигули».

Наконец мотор кашлянул и взревел, чудо ижевских рукодельников вынеслось на улицу. А ведь простому заводскому труженику для покупки этого корыта с болтами приходится стоять в профкомовской очереди. Обычно — лет десять…

— Шестьдесят седьмой, вы где? — протрещала рация.

— Я — шестьдесят седьмой. На Якуба Коласа около Волгоградской. Свернули с Сурганова, — ответил напарник Вишневецкого, младший сержант Борисов. Он едва умещался в машине, отодвинув сиденье назад до упора. — Как приказано, едем на Калиновского, 46, на помощь первомайцам, на взрыв.

— Какого … члена … вы сошли с маршрута?! Сработка в сберкассе напротив политеха! Разворачивайтесь! Опоздаете хоть на секунду, пожалеете, что родились!

— Была ж команда — на Калиновского, — хмыкнул водитель, выкручивая руль.

Теперь многое зависело от того, занесли ли эту команду в журнал. В дежурке протирал задницу молодой и нервный старлей. Мерзкий тип, этот запросто переведёт стрелки и соврёт, будто не приказывал гнать в соседний район. Не привык, что сработка в сберкассе или заводских кассах — дело житейское. Крыса, например, пробежала, датчик или проводку хвостом зацепила. Мы же не в США, где полиции приходится гонять гангстеров, грабящих банки!

«Москвич», расцвеченный синими проблесковыми огнями, словно настоящий полицейский автомобиль, круто развернулся, подпрыгнул на трамвайных рельсах и понёсся по Якуба Коласа в противоположном направлении — в сторону центра. Вишневецкий включил сирену.

Ехать было недалеко, в норматив укладывались в любом случае. Оказалось — не зря. Пока половина милиции города суетилась из-за взрыва у первомайцев, кто-то задумал проверить вневедомственную охрану. У самой сберкассы под тревожно моргающей лампой сигнализации замер жёлто-синий УАЗ, похоже — министерский.

— Завалим их как взломщиков? — предложил Борисов, оскалив зубы в улыбке. — Покажем бдительность.

— Охренел? Всё по уставу: товарищ полковник, экипаж № 67 по сигналу о сработке прибыл. И спинку держи ровнее, они любят показуху. Пошли!

Милиционеры оставили «Москвич» довольно далеко, на проезжей части, чтобы старушка не увязла в сугробах у сберкассы. Шли расслабленно, не доставая оружие. Поэтому потеряли драгоценные секунды.

Из дверей вышли двое, бросив на заднее сиденье объёмные баулы. Вишневецкий едва опомнился, когда те сели в УАЗ и немедленно дали дёру. Оба были в штатском.

— Борисов! Дуй в сберкассу, звони, стереги, чтоб больше ни хрена не сп…дили! Я за ними!

Машина завелась с полоборота, словно почувствовала: сейчас не до шуток, заупрямится — спишут к едреням.

Вишневецкий невольно вспомнил любимый прошлогодний телесериал «Место встречи изменить нельзя», где Высоцкий-Жеглов кричит водителю — жми, а тот сварливо возражает — у вражины мотор вдвое мощнее. У УАЗа не особо больше, чем у «Москвича», но он гораздо крепче и сидит выше.

Грабитель, похоже, думал аналогично. Выписав затейливую кривую по улицам, он углубился в частный сектор Сельхозпосёлка, где разъезженные колеи покрылись коркой льда. Вдобавок присыпанные снегом ямы норовили оторвать колесо вместе с подвеской, а на поворотах «Москвич», обутый во «всесезонную» резину, норовил развернуться на 180 градусов. Задница УАЗа неумолимо отдалялась.

Лихорадочно вращая руль, сержант даже не пытался связаться по рации, безуспешно к нему взывавшей.

Редкие жители посёлка отчаянно прыгали в стороны, уступая дорогу. Со стороны казалось, что группа из двух милицейских машин следует на какое-то особое срочное задание.

Наконец деревенская застройка кончилась. Сумасшедшая гонка привела их в Зелёный Луг. УАЗ влетел во двор, намереваясь проскочить его насквозь, но не вышло: дорогу намертво перегородил мусоровоз.

И только сейчас Вишневецкий осознал, что по самые помидоры влип именно он, а не бандиты. Их — минимум двое. Не исключено — вооружены. Против УАЗа его тарантайка — что детская коляска.

Не приближаясь вплотную к жёлто-синей корме, сержант схватил микрофон рации:

— Я шестьдесят седьмой! Первый! Преследую грабителей по адресу…

Ответом был лишь треск эфирных помех и далёкая перебранка, к нему отношения не имевшая.

УАЗ тем временем развернулся. Его фары устремились навстречу, быстро увеличиваясь. Вишневецкий врубил заднюю передачу и с криком «бля-а-а!!!» вдавил газ до упора. Уйти от удара не успел. Бампер УАЗа, прочный как рельса, впечатался в правый борт. Обречённый «Москвич» отбросило и повалило на левую сторону.

Но УАЗ тоже занесло от удара. Он зацепил стойку для выбивания ковров и перевернулся.

Сержант выполз наружу через проём ветрового стекла. Выглянул из-за машины, тотчас в неё угодила пуля.

Матюгаясь на чём свет стоит, Вишневецкий вытащил «макаров». Искренне пожалел, что нет «калаша». Но строчить очередями в густонаселённом квартале… Он высунулся на миг и тоже пальнул из пистолета.

Жители ближайшего дома, привлечённые воем сирен, могли наблюдать сюрреалистическую картину: внизу валяются две разбитые милицейские машины, из-за них вдруг донеслась яростная стрельба. Мелькнули пистолетные вспышки.

Две группы ментов расстреливают друг друга во дворе жилого дома? Дожили…

Широкую улицу Калиновского запрудила милиция. Наверное — добрая четверть личного состава УВД. У самого гастронома суетились люди властного, совершенно немилицейского вида. Зона взрыва была оцеплена в два кольца — место происшествия и половина микрорайона Восток-1.

Сквозь оцепление прибывало и убывало начальство. Лишь немногие имели реальную причастность к расследованию. Большинство горкомовских и исполкомовских понаехало, только чтобы зарисоваться, показать личную заботу о советских гражданах. Мол, не сидели в стороне, бдили и радели.

Лёха, сидя на скамейке возле пятиэтажки, размял сигарету промёрзшими пальцами.

— Пробежимся по району?

— Сиди уж. Очередное начальство притащится, будет спрашивать: «А где? А почему?»

Лёха крутнул мёрзнущей головой. Шапка потерялась в дебрях гастронома. Наверное, уже пополнила коллекцию вещдоков. И вопросы начальства отнюдь не согревали.

«Вы установили личности всех свидетелей и потерпевших, покидавших место взрыва?»

«Вы приняли меры к охране места происшествия?»

«Зачем вы вошли в помещение до прибытия взрывотехников?»

«Какие вы проводили профилактические мероприятия по предотвращению несчастных случаев в местах скопления людей? Рапорт с объяснением — мне на стол!»

— Выговор или уволят?

— Выговор, — вздохнул умудрённый опытом капитан. — Наказывать тебя вроде как не за что. И меня. А наказывать надо. Три трупа!

— Четыре трупа… Слышал — кассирша умерла в больнице. От ранений и компрессионной травмы. Женщина-покупатель и два грудных ребёнка.

Естественно, руководство думает не только об установлении обстоятельств, но и о прикрытии задницы. Сейчас место происшествия напоминает киношный павильон для съёмок детективного сериала, горят прожектора. Трупы убраны.

Лёша закрыл глаза.

Недавно сцена выглядела иначе. Потому что были раненые, ползавшие по телам в попытках найти своих, опознать хотя бы по одежде, по сумкам, вытащить наружу — вдруг удастся спасти… Рвал на себе волосы мужик из сорок восьмого дома… Жена его минут десять находилась внутри, погребённая под молочными и кефирными бутылками с рухнувшей витрины. От пожара надышалась отравы, сейчас в больнице, в коме. И вытянут ли её врачи — никому не известно.

Вот и сходили за колбасой.

Было заметно, что у капитана руки по-прежнему дёргаются, хоть столько уже жмуров повидал — и висельников на детских спортплощадках, и утопленников в озере у «Трудовых резервов», и «подснежников» после таяния зимних сугробов, и от домашних разборок. Как бы ни зачерствел, его всё равно пробило.

— Гаврилыч, леденцов хочешь? Я в гастрономе пачку стянул.

— Давай.

Они рассыпали леденцы по карманам и принялись сосать их как дети, думая о своём, вполне взрослом.

— Лейтенант, кончай хреном груши околачивать, — вырвал Лёху из размышлений голос Папаныча, начальника отделения уголовного розыска, непосредственного босса. — Руки в ноги и топай по квартирам. С людьми своими поговори, кто у тебя на связи в районе. Завтра отпишешься. Чем больше бумаги, тем чище зад, понял? Заодно готовь себе мыло и верёвку.

Опер обречённо склонил голову — что уж не понять-то, особенно про мыльно-верёвочный набор.

— Как вопрос формулировать? Что вы знаете о террористическом акте в гастрономе?

Папаныч хватанул его за грудки и встряхнул.

— Думаешь шутки шутить, падла?! Полслова брякнешь мимо кассы — урою! Запомни! Был взрыв карбида в ацетиленовом генераторе, несчастный случай, ложная тревога, серьёзно пострадавших нет, слухи о погибших — клевета. Усёк, бестолочь?

— Я прослежу, — пообещал Говорков.

Затем участковый поплёлся за дом, в том самом направлении, куда собирались до взрыва. Лёха пристроился рядом, как привязанный.

В тёмно-серой пятиэтажке унылого хрущёвского стиля уже в первой квартире оперативника и участкового послали по известному адресу. Оказывается, два раза за вечер ходили-спрашивали о взрыве, вы третьи. Или там что-то вправду серьёзное?

— Нет-нет, неисправный сварочный баллон, витрина побилась, — соврал Лёха и дал задний ход. На улице зло бросил капитану: — Начальства здесь крутилось больше, чем нормальных людей. А о координации не договорились.

Участковый иронично поднял бровь. Мол, ожидал чего-то другого?

— Лёха, вверх пошли, к трём столбикам. Там в доме 54-3 толковый мужик живёт. Побазарим.

У подъезда «столбика» крутились знакомые лица — опера из МУРа. Старший по особо важным, у которого Лёша проходил стажировку на последнем курсе в Высшей школе МВД, опознал воспитанника и сочувственно спросил:

— Твоя земля? Ну, крепись, браток. Всё, что нас не убивает, делает сильнее.

— Понял я. Выживу — пойду работать вместо автомобильного домкрата. Сильный же буду? — Он взъерошил грязные волосы в кокетливом блеске снежинок.

— Кончатся выходные, Алексей, выпишут тебе орден святого Ебукентия с закруткой на спине, и заходи в спортзал УВД. Неделю уже прогуливаешь.

— Если отстранят, на турнике крутись хоть сутки напролёт! — эти слова он произнёс в тёплом подъезде, где слушателем был один Говорков.

Тот не замедлил отозваться.

— Раз городские трутся, они и здесь наверняка опросили. Но им не всё скажут. На восьмом один нормальный мужик живёт, торгаш. О котором я тебе говорил.

— Так нормальный мужик или торгаш?

— Знаешь, среди спекулей тоже нормальные попадаются, — Гаврилыч вызвал лифт. — Если и крутит, то края видит. С понятием человек. Помню, купил он «Жигули» новейшей модели, ВАЗ-2106. Наверное, одна из первых в Минске. На четверть часа около дома оставил, выходит: нет ни магнитолы, ни запасного колеса, на двери выцарапано слово из трёх букв. Если бы просто обворовали — понятно, много сейчас желающих машину раздеть. Чаще залётные, их искать — что грибы на асфальте собирать. А вот слово из трёх букв — точно дело рук местного хулиганья. Я вычислил их за день. И колесо с магнитолой вернули, и родители денег дали на покраску двери. В общем, Бекетов мне на опорный принёс электрическую пишущую машинку «Ятрань». Бесплатно, передачей с баланса на баланс. Начальнику РОВД стуканули, он тут же велел её забрать и себе в приёмной поставить.

— Натрави мелких, чтоб ещё царапнули. Будет вторая пишмашинка.

— Вряд ли, — участковый снял шапку, обнажив несминаемый седой ёжик на макушке, и промокнул влагу платком. — Бекетов гараж купил. У кладбища. Чаще туда отгоняет. Раньше лень ему было.

Лифт остановился. На лестничной площадке, тесной, Лёша заметил, что одна дверь приоткрыта, внутри горел яркий свет.

— Можно, Евгений Михайлович?

Капитан двинулся вперёд, опер шагнул за ним и почувствовал неловкость. В зеркале, занимавшем половину стены прихожей, отражались оба вошедших. Лёха увидел себя и участкового словно со стороны. Невысокий пожилой капитан с тоскливым выражением на лице, в потёртой шинели, само воплощение долгой, но не слишком удачной карьеры. Рядом — парень немного выше, в куртке мешком, с распухшим от соплей курносым носом, озябшие руки оттянули карманы.

— Ваши всё уже записали. Но — проходите. Теперь чего уж там…

Глянув мимо крупной, представительной фигуры Евгения Михайловича, Лёха увидел женщину лет шестидесяти в чёрном платке. Она шагнула в прихожую и начала завешивать это зеркало.

С нехорошим предчувствием опер проследовал за капитаном, не раздеваясь, в зал. Тот ослеплял стандартным советским шиком: дорогим цветным телевизором «Рубин», югославской стенкой с набором хрустальной посуды внутри, хрустальной же люстрой на потолке, коврами на полу и на стене. Но богатство не принесло счастья обитателям этого нескромного жилища.

В центре стола возвышался небольшой фотопортрет в рамке, перехваченный чёрной лентой. Милое женское лицо, совсем не старое. Теперь — мёртвое.

— Не шумите только, — добавил Бекетов. — Я Гришу уложил, пока тёща не пришла. Пусть поспит последнюю ночь, не зная, что его мама…

Голос дрогнул. Мужчина не рыдал, не заламывал руки, был бледен и спокоен, между фразами блеклые губы сжимались в линию, у широких скул перекатывались желваки. На чисто выбритом лице краснел свежий порез.

— Так вы… — догадался Лёша.

— Побывал в треклятом гастрономе. Потому что София упёрлась — ма-а-ма придёт, нужен майонез на салатик. Майоне-ез! — название продукта он произнёс как ругательство, и лейтенант подумал, что человек сейчас сорвётся. Но тот судорожно сглотнул, отчего кадык дёрнулся над воротом зелёной футболки, и взял себя в руки самым буквальным образом — обхватив ладонями плечи. — Сходил бы я сам, но она не согласилась — вдруг не то возьмёшь! Я — с ней, боялся — толкнут. Она два месяца лежала в седьмой на сохранении… Два месяца лежала…

Лейтенант и капитан украдкой переглянулись. Значит, в семье Бекетова оборвалась не одна — две жизни. И порез на лице не из-за бритвы.

— Евгений Михайлович, не знаю, что сказать. Может, вам чем-то помочь?

Вдовец мазнул взглядом по лицу участкового.

— Бытовые вопросы решу сам. Сам. От вас нужна одна помощь — найдите убийцу.

— Нам сообщили, что просто взорвался баллон, оставленный сварщиками… — начал Лёха и примолк, чувствуя, что молотит чушь.

— Да, так решено сообщить. В газетах не будет ни слова о жертвах, чтобы избежать пересудов и паники. Но эксперты нашли остатки электронного устройства. Возможно — от дистанционного взрывателя. И вообще, сварочные баллоны сами по себе не взрываются. Если бы случилась утечка ацетилена, там бы воняло хуже, чем в сортире. Я был в магазине — никаких особых запахов.

Вот почему Папаныч так взвился, когда я брякнул про теракт, догадался Лёха.

— …Это был террористический акт, — припечатал Бекетов. — Погибла моя жена и нерождённый сын. КГБ ищет. Но если они не найдут виновного, дело спустят на тормозах. Есть же официальные ответственные — сварочная бригада, оставившая баллон с карбидом в торговом зале, и заведующая, допустившая торговлю при наличии небезопасного соседства.

— А подрывник, уверившись в своей безнаказанности, совершит новый теракт, — подлил масла в огонь Говорков.

— Да! В КГБ, конечно, работают профессионалы. Но — слишком высокого полёта. Вы ближе к земле, знаете местность, людей. Наверняка что-то раскопаете быстрее. Если от меня нужна какая-то помощь… Гаврилович, вы в курсе.

— За предложение помощи — спасибо, — согласился Лёха. — Пока она нужна только в одном. Вы — человек заметный, мне капитан сказал. Получается, зашли в торговый зал, и кто-то нажал кнопку портативного передатчика. Хотели убить персонально вас, замаскировав под теракт?

Бекетов отрицательно дёрнул головой.

— У меня нет врагов. Во всяком случае — таких, кто хотел бы меня убить.

Их разговор прервал заспанный мальчишка, вышедший из спальни.

— Папа! Я есть хочу. Мамины котлетки ещё остались?

Отец постарался закрыть собой портрет с чёрной полоской.

— Идём на кухню. Конечно, сынок, сейчас покушаешь.

Не прощаясь с ним, оба офицера попятились в прихожую, а оттуда к лифту.

— Гаврилыч! Представь, каково это — кормить ребёнка котлетой, зная, что женщина, их нажарившая, лежит в морге и больше никогда ничего не приготовит?

Тот только шинельными плечами пожал. Что на это скажешь…

На прощанье Марьсергевна шепнула: где комитет комсомола университета знаешь, заходи.

Егор с готовностью кивнул, хоть понятия не имел, где находится сам университет. Ровно так же не представлял местонахождение общежития и лихорадочно соображал, как выяснить. Отколоться от спутников, спросить у прохожего, где БГУ, там наплести о поисках родственника, получившего койку в студгородке…

— Пошли, что ли? — спросила Варя. — Ты же на Машерова живёшь в общаге номер четыре, где и все иногородние юристы? Точно! Я тебя видела. Как-то не обратила внимания.

— А сама ты — с юрфака?

— С филфака. Только не говори, что не знаешь комнаты филологинь на четвёртом этаже. Ваши постоянно туда бегают, когда свербит.

— Пошли.

Они помахали остальным членам группы и направились на противоположную сторону Привокзальной площади, отмеченной двумя высокими прямоугольными башнями в типичном стиле сталинского ампира.

— Пешком?

— Если ты великий спортсмен, то можешь и пешком. Я девушка хрупкая.

Егор мигом отобрал у неё пакет с московскими покупками, нетяжёлый. Вообще-то, он чувствовал какую-то непривычную лёгкость в новообретённом теле, оно находилось в лучшей форме, чем прежнее.

— Ну, поехали.

— Только надо вспомнить, какие троллейбусы идут на Немигу. Проспект раскопали. Вот построят метро — добираться будет легче.

Егор как губка впитывал каждое слово. Немига? Метро?

В прошлой жизни достал бы смартфон и мигом восполнил пробелы, узнал, где университет и юрфак, зашёл бы на сайт юрфака и вычислил свою группу, нашёл однокурсников в соцсетях… Без интернета остался всё равно что слепым.

Слепые развивают оставшиеся органы чувств. Настолько, что практически «видят» ушами. Он же мучается без трубы и доступа в Сеть менее суток. Не приспособился.

Спутники по московскому вояжу были почти не знакомы раньше, прежний Егор если и пересекался с ними по комсомольской работе, то эпизодически. Всё равно обратили внимание на замкнутость и молчаливость. Лишь Мюллеру перемена в нём пришлась по душе.

А в своей группе? Он не знает студентов в лицо и по имени, хоть вместе как бы пятый год. Тот Егор был «комсомольский вожак», то есть массовик-затейник общественных мероприятий. Новый Егор не знает номера группы. Преподавателей в лицо. Аудиторий для занятий. Инопланетянин!

Что-то, конечно, выхватит из случайно оброненных фраз. Но на прямой вопрос об общеизвестных вещах или вообще не даст ответа, или сморозит чушь.

Сели в троллейбус.

— У тебя есть талончики? У меня кончились. Давай мелочь, передам водителю.

По случаю раннего утра салон был почти пустой, холодный. Пар от дыхания замёрз на стёклах, сделав их непрозрачными. Зато минский транспорт оказался дешевле московского метро, талончик стоил 4 копейки. И, конечно, очень удобно, что российские рубли не нужно менять на белорусские. Советский рубль — как евро, одинаковый на большом пространстве.

Варя метнулась, прокомпостировала талончики, один отдала Егору.

А его осенила идея.

Варя в 1981 году — как рыба в воде. Его прежнего почти не знает. Она — неоценимый кладезь бытовой информации.

— Слушай… Что ты вечером делаешь?

— Ну как же… — изумилась она. — В 19:30 по первому каналу «Джентльмены удачи». Ну? Лошадью ходи! Пасть порву, моргалы выколю! Ладно. Беспомощный ты какой-то, выручу. Настюхе «Рекорд» привезли. Старый, чёрно-белый, но показывает. Придёшь?

— А удобно?

— Если девушки зовут, всегда удобно! — Варя на холоде разрумянилась и стала даже ничего. Особенно если переодеть, снять ужасную розовую беретку, а мышино-серое драповое пальто поменять на элегантную куртку.

— Номер комнаты?

— Четыреста четыре.

— Приду.

Они поболтали о вещах отвлечённых, о книжках и фильмах. Тема безопасная. Если бы Егор назвал что-то, вышедшее после 1981 года, всегда есть оправдание — ты не читала или не смотрела, ну так обрати внимание. Тем более, в СССР были недоступны масса фильмов из голливудской классики 1960-х и 1970-х годов. Он упомянул «Кабаре» с Лайзой Миннелли и вестерны с Клинтом Иствудом — «За пригоршню долларов», «На несколько долларов больше», «Хороший, плохой, злой».

— Их же не показывали в кинотеатрах! — изумилась Варя.

— Знаешь, есть такая штука — видеомагнитофон. У одного знакомого был, тот привёз из-за границы, и кассеты. Подключаешь к телевизору и смотришь.

Она даже рот открыла, впечатлившись.

— То есть не надо покупать билеты в кинотеатр? Или ждать годами, когда покажут по телевизору?

— Именно.

— Хорошо же живут буржуи!

— Благодаря безудержной эксплуатации рабочего класса, — тут же выпалил Егор, тревожно оглянувшись. Вдруг кто-то из пассажиров услышит, достанет удостоверение КГБ и загребёт обоих.

— Ты такой смешной! — захихикала девушка. — Так здорово пародируешь эти скучные речи на политинформациях. Ой! Объявили площадь 8 Марта, выходим.

Под лёгким снежком, болтая, они добрались в общежитие БГУ № 4 на Машерова, 9, пятиэтажное кирпичное здание, несуразно выпирающее на тротуар, выбившись из ряда более современных столбиков. Правда, смотря с чем сравнивать. По сравнению с московской застройкой двухтысячных это не современность, а дремучая архаика.

Пропустив девушку вперёд, как джентльмен, Егор увидел, что она предъявила пропуск вахтёрше и получила взамен ключ. Он тоже достал пропуск, но толстая тётка в меховой жилетке ключа не дала и только зло буркнула:

— Ну? Что уставился? Дрыхнут твои ещё. Не выходили, ключ не сдали.

На пропуске значился 346-й номер комнаты, Варя свернула вправо, Егор, соответственно, влево. Топая по коридору, выискивал глазами лестницу на третий этаж. Навстречу попадались студенты, им кивал, тщательно дозируя радушие: мол, с тобой знаком и здороваюсь, но не настолько, чтоб кидаться на шею с воплем «друган!» или долго трясти руку.

Перед тем, как толкнуть дверь с цифрами 346, на секунду зажмурился… Там пацаны, знающие прежнего Егора как облупленного. В общагах сам не жил, но был наслышан и понимал, что здесь прочерчена очень тонкая грань между «моё» и «общее». Что все в курсе любых дел соседей. Что… А, чёрт с ним, будь что будет!

С таким настроением и шагнул внутрь.

В комнате на четыре койки, по две у правой и левой стены, суетились три парня лет двадцати. Заправленная была только одна, и на ней лежали чьи-то вещи.

— Привет!

— А, наш москвич прикатил, — обернулся толстяк. — Как Москва?

— Не поверишь. Стоит как стояла.

— Что привёз?

— Привёз. Но — вечером. Сейчас помоюсь и убегаю.

— Тебе-то куда? — удивился пухлый. — Это нам протирать жопу на лекции. Ты, пятый курс, дедуешь. На стажировку когда?

— 4 января. Но ещё дела есть.

— Гриня, отстань от Егора, — бросил другой.

Третий промолчал. Он, одетый по-зимнему, деловито совал в портфель книжки и общие тетрадки.

Скинув пальто и шапку на убранную кровать, Егор пихнул динамовскую сумку под неё и снова вышел в коридор. Похоже, сокамерники моложе и собираются на занятия. Удачно. Надо дождаться их ухода и, оставшись в одиночестве, осваиваться.

С деловым видом и спешащей походкой он двинулся прочь, поставив себе тривиальную задачу: отыскать туалет. Во-первых, пора облегчиться, во-вторых, там проще убить несколько минут, никому не мозоля глаза. Отдельного санузла на блок из двух комнат, как в приличных московских общагах, здесь не наблюдалось.

Туалет по аскетизму сантехники напомнил один общественный бесплатный, виденный в Вязьме лет десять назад. Или тридцать вперёд, как считать. Хуже всего, там были только толчки и раковины с единственным краном и холодной водой. Где-то же должен обнаружиться душ… Хотя бы несколько кабинок на всю ораву.

Наручные часы «Луч» показывали восемь пятнадцать. Студенты первой смены свалили на пары. А Егор вернулся в комнату.

Итак, его кровать первая справа. Заправлена аккуратнейше, одеяло натянуто ровно и туго, даже валявшиеся шмотки Грини его не смяли. Егор вытащил сумку, съездившую в Москву, и большой чемодан, достойный размером таджикского гастарбайтера.

Осмотр внутренностей занял довольно много времени.

Больше всего помогли письма матери. Они были сложены в ровную пачку, перетянутую тесёмкой. Толстую. Егор, скорее всего, ей тоже писал часто, потому что многое было ответом на его слова.

Некоторая неловкость, всё же чужие письма, прошла. Теперь это его жизнь, его прошлое и письма тоже адресованы ему.

Оказывается, у него имеется старшая замужняя сестра, живёт там же, в Речице. Замужем, муж пьёт, но «в меру».

Об отце не нашёл ничего, кроме записи в свидетельстве о рождении: отец — Егор Елисеевич Евстигнеев, белорус. Ушёл из семьи, умер или сидит в тюрьме — можно предполагать что угодно.

Переписка с мамой была щемяще-трогательной… Выдав старшую дочь замуж, та массу сил отдала сыну, возлагая на него радужные надежды: учился на отлично, занимался спортом, комсомолец, ждёт большое будущее и т. д.

Егор приуныл. Он не знал, хорошим ли человеком был прежний теловладелец. Иногда за такими, образцовыми внешне, скрываются конченые гниды, лишь притворяющиеся положительными ради карьеры. Но, быть может, этот провинциал и вправду положительный. Из тех, о ком говорил руководитель диплома: готовый рвать из-под себя, выкладываться ради достижения цели и благодаря этому обходить на повороте ленивых и расслабленных москвичей. А также минчан. Если приехавшему из Москвы белорусская столица казалась провинцией, для районных парней и девчат она была достаточно высокой целью, чтобы обдирать бока, к ней стремясь.

В любом случае соответствовать его поведению не просто сложно. Невозможно. Даже пять минут не выдержать подобную образцовость.

Переписка с мамой оборвалась летом 1981 года. Телеграмма сестры: мама умерла.

Жаль. Но, с другой стороны, проще. Родителей нет. Нужды в общении с сестрой — тоже.

Теперь одногруппники.

Он перебирал толстую пачку фотографий. Егор снимался много — один, с двумя-тремя сверстниками. К сожалению, в отличие от «Инстаграма», комментариев никаких. Подписей — тоже. Кто эти люди?!

Отдельная пачка фото касалась спорта. Рассыпав их по одеялу, Егор не мог поверить глазам. Он смотрел на изображения своего нынешнего тела, облачённого в кимоно и выделывающего трюки, виденные только в голливудских мордобойных боевиках.

Удар ногой в прыжке. Подсечка. Болевой захват. Удар кулаком. Удар коленом в промежность, проще говоря — по шарам. Удар пальцами по глазам. Удар головой в переносицу. Блокирование рукой удара шестом. Удар из переката. Блокирование удара ножом. Удар локтем. Удар ребром ладони по стопке кирпичей, рассыпающихся в прах…

Он почесал затылок. Если парень, освоивший карате на уровне чёрного пояса, действительно завладел его прежним телом в 2022 году, то будет сильно разочарован. А пришелец из будущего ненароком угодил в тело доморощенного Брюса Ли. Даже учитывая, что некоторые кадры постановочные, нет сомнения, обучен тот многому… Только ни черта не помнит.

Егор ощупал кисти рук. Стало понятно, откуда мозоли на костяшках пальцев и на ребре ладони — от миллионов ударов по разным твёрдым предметам.

Только как раскрыть, расконсервировать это умение? На одних рефлексах далеко не уедешь, надо понимать, что и для чего делаешь.

В милиции наверняка пригодится.

А ещё надо принять в расчёт, что карате — это не пистолет, готовый к стрельбе годами и нуждающийся только в периодической чистке. Карате нужно заниматься, если не каждый день, то сколько-то раз в неделю. Задача!

Где и с кем тренировался Егор? И как спортсмены встретят его, напрочь забывшего тактику, правила, методики?

Подумав, он решил: с прежними знакомыми придётся рвать. Искать секцию, где Евстигнеева никто не знает. Вот только и сам он никого не знает в этом городе, чтобы спросить совета. Разве что у Вари узнать: где в Минске делают чаков норрисов?

Очередная фотка похоронила надежду запустить занятия с нуля. На ней был изображён зал, масса народу и довольный как слон Евстигнеев в кимоно на первой ступеньке пьедестала почёта. Бли-ин, если он выиграл сколько-нибудь представительные соревнования, в Минске его опознает любой рукопашник, расстроился Егор. Проще сломать ногу и оставить спорт.

Он добрался до учебников и конспектов. Толстые тетрадки, исписанные аккуратным, почти женским почерком, хранились с первого курса. Книжек было много — со штампом библиотеки юридического факультета, но в основном без него, собственные. Уголовный кодекс. Уголовно-процессуальный. Гражданский. Гражданско-процессуальный. Кодекс законов о труде. Кодекс…

Егор их отложил. Нужно узнать, что сдавать на госах и что понадобится на практике-стажировке. Ну не перечитает он книг за четыре с половиной курса универа! Самые важные по диагонали — в лучшем случае.

Зачётная книжка. «Отл.», «отл.», «отл.»… опа, есть и «хор.» — по особенной части гражданского права, гражданскому процессу, английскому языку. И на солнце бывают пятна.

Комсомольский билет.

Приписное свидетельство.

Вау, сберкнижка! Заведена год назад гражданкой Евстигнеевой для сына Егора Егоровича. Наверное, заранее разделила сбережения между дочерью и сыном, чтобы не цапались. На книжке было… ого! Целых 800 рублей. Предшественник аккуратно снимал по 30 в месяц, ушло 120. 680 в остатке, прибавка к будущей стипендии и даже к первой зарплате.

Нынешний Егор, конечно, не уложится в одну только стипендию. Нет навыков жить экономно. Да и нужно ли себя ограничивать до предела? Скоро же заест тоска от жизни в первобытных условиях, тем более — без интернета, смартфона, приставки, клубов, с ездой на троллейбусе за 4 копейки, а не рассекая на «Хонде Аккорд».

Перебрал гардероб, где нашёлся тщательно выглаженный костюм с галстуком и набором светлых рубашек. Естественно — куча спортивного. А вот чего-либо для соседей по комнате в сумке не обнаружил. Или примерный комсомолец был конченым жмотом, или намеревался отовариться в «Елисеевском», где вместо покупок только таращился в зеркало.

Егор запер комнату и отправился искать продовольственный магазин. Надо же купить какую-то мелочь, без неё неудобно идти в гости к филологиням. Чего-то вкусного, выдаваемого за гостинец из Москвы. Заодно самому решить продовольственный вопрос — где, как и за сколько питаться, не имея ни кредитной карточки, ни скидочной для фудкорта.

Один гастроном он заметил по пути от автобусной остановки до общежития. Именно там в очереди он невольно подслушал разговор двух бабушек о страшном взрыве накануне на Калиновского и «сотнях погибших».

Вот в какой спокойный город он приехал.

Не дай бог его самого приткнут к расследованию подобного дела.

Внутренний голос ехидно заметил: а запросто.

Порог Первомайского РОВД Лёха переступил в виде образцового оловянного солдатика: в парадной форме, начищенный, выбритый и отутюженный.

Его сосед по кабинету Василий по прозвищу Вася-Трамвай явился ещё раньше, сияя белой рубашкой и блестящими погонами. Оба были не в восторге от парадности. Служба в розыске приучает не афишировать на улице принадлежность к милицейскому ведомству, отчего Лёхе сходил с рук его басурманский имидж с щетиной и курткой, словно отобранной у бомжа. Впрочем, куртка нуждалась в ремонте и стирке после случившегося в гастрономе. А факт нахождения опера в гражданке, когда должен был изображать уличного милиционера, не остался вчера без внимания городского начальства, искавшего любой повод для «оргвыводов».

К тому же на этот день им выпало дежурство в усиленном варианте, то есть вдвоём.

— Тридцатое декабря, — уныло бросил Василий, перелистывая настольный календарь. — На гражданке люди уже к Новому году готовятся. Вечером по первому каналу покажут «Джентльмены удачи». А тут — дежурство, сиди как пень в райотделе до утра. Отвечай на дурацие звонки «алло, милиция?» или носись по вызовам.

«Трамваем» Лёхиного напарника звали отнюдь не за богатырское телосложение, под стать многотонному транспортному средству. Василий, наоборот, был ростом невысок и фигурой тщедушен. На одной из первых самостоятельных вахт он надежурил труп. Человек, явно отравленный, сел в вагон на первомайской территории, там же ему стало плохо. Вася, забив на раскрытие, потратил полдня, чтобы доказать: потерпевший окончательно дал дуба, когда трамвай громыхал уже по Советскому району. По правилам, когда место преступного посягательства неизвестно, «глухарь» со жмуром виснет по месту смерти, в данном случае доставив головную боль уголовному розыску соседнего Советского РОВД.

— В ленкомнате телевизор есть. Если не выдернут на происшествие, глянем.

— Хорошо смотришься! — оценил его вид Василий. — Подмылся, подбрился. Наверное — исподнее чистое надел. Если залюбят тебя до смерти, чтоб сразу в этом и похоронили.

— И тебе доброе утро, приколист.

Лёха повесил шинель в шкаф. Из зеркала на него глянула физиономия, далёкая от лучшего состояния — бледная от недосыпа и волнения. Да и в промежутках между неприятностями, у оперов всегда недолгими, он совсем не годился на амплуа театрального героя-любовника. Слишком худое лицо, зауженное в нижней части так, что о подбородок можно уколоться, было украшено редкими тёмными усами. Серые глаза никак не желали отсвечивать стальным блеском и несокрушимой уверенностью. Чёрные прямые волосы Лёха всегда стриг коротко — отпущенные на свободу, они норовили разбежаться в непредсказуемые стороны. Между подбородком и узлом галстука нервно дёргался острый кадык.

«Зато уши не торчат», вспомнил он мамино утешение и отправился к столу, чтобы привычным движением открыть сейф с папочками документов о нераскрытых преступлениях, при виде которых хотелось взвыть дурным голосом. Полюбоваться на картонное великолепие не успел, репродуктор внутренней связи оповестил о скором начале пятиминутки.

Речь держал сам начальник РОВД, явно уже накачанный в горуправлении по самое не могу. Говорил он путано, отрывисто, не так как обычно, потому что призывал к бдительности и интенсивной работе, не имея права откровенно признаться при всех: у нас на районе теракт с четырьмя трупами и полусотней пострадавших, настоящий преступник не известен и не схвачен, и это полный шиздец, товарищи офицеры. Ограничился лишь упоминанием обо всем известных обстоятельствах: сварщик, оставивший в людном месте заряженный карбидом ацетиленовый генератор, и заведующая магазином задержаны. Прокуратура возбудила уголовное дело о нарушении правил техники безопасности и должностной халатности.

— Суд, а он когда-нибудь состоится, пройдёт в закрытом заседании, населению про трупы не полагается знать, — шепнул Вася-Трамвай.

Лёха согласно кивнул, слушая начальника РОВД, напоминавшего об обязанности милиции пресекать ложные слухи о погибших.

Затем выступил замполит с причитающимся ему оптимизмом — о социалистическом соревновании и о передовиках минской милиции, на которых нужно равняться всем. В качестве положительного и в данную минуту недостижимого в своём совершенстве примера майор привёл подвиг экипажа из охраны Советского района. Милиционер-водитель на Иж-412, умело применяя вверенную технику, преследовал и загнал в тупик УАЗ преступной группы (в зале раздались недоверчивые смешки), где задержал злодеев с применением табельного оружия, причём применение признано законным, что означает — применять его нужно, но только с соблюдением инструкции по применению, а не так как у нас применялось в прошлый раз…

— Если не уволят на фиг, попрошусь перевестись в охрану, — тихо пробормотал Лёха.

— Я бы лучше в ГАИ, — так же тихо ответил Вася-Трамвай. — Мне в кадрах рапорт показывали. «В связи с трудным материальным положением прошу перевести меня в ГАИ».

— В ГАИ оклады такие же.

— Оклады — да. А материальное положение лучше.

Пятиминутка уложилась в положенный час, закончившись обычной раздачей кнутов и пряников при явном дефиците вторых. Папаныч мотнул лысой головой — пошли, мол, выразительно глядя на группу оперов с напоминанием, что сейчас будет продолжение заседания. А к раздаче пряников добавится вишенка на тортике. Он же первым просеменил из ленкомнаты на лестницу, ведущую на второй этаж, уверенный, что паства непременно подтянется следом.

Начальника Первомайского угрозыска звали Папанычем не за сходство с Анатолием Папановым, а за любимую фразу, заимствованную у Лёлика из фильма «Бриллиантовая рука»: бить буду аккуратно, но сильно.

Кабинет Папаныча, увешанный кубками по боксу времён молодости обитателя помещения, вместил оперов отделения и гостя, представительного мужика при костюме и галстуке.

— Знакомьтесь, парни. Виктор Васильевич Сазонов из Управления КГБ по Минску и Минской области.

Кто-то в лесу сдох, догадался Лёха. Чтобы такой весь из себя важный чин из «комбината глубинного бурения» заявился к младшим братьям по разуму, да ещё к конкурентам… О вражде министра внутренних дел СССР Щёлокова и председателя КГБ Андропова сплетни долетали даже до районных отделов, накладывая печать на взаимоотношения между службами.

Гэбист, в отличие от бестолкового замполита, говорил кратко и по существу, не повторяя через раз слово «применение».

— ЧП в гастрономе можно списать на несчастный случай в результате халатности. Но есть два обстоятельства, свидетельствующие о злом умысле. Во-первых, наши эксперты в один голос говорят: закрытый баллон с ацетиленом сам по себе не загорится и не взорвётся. Только от сильного нагрева. Но в торговом зале было не жарко. Постоянно открывалась входная дверь, до батареи отопления больше пяти метров. Во-вторых, под обломками найден фрагмент карманного радиоприёмника «Селга». При наличии познаний в электронике достаточно перестроить контуры приёмника на частоту, на которой не ведётся радиовещание, и присоединить взрыватель к динамику. Маломощный передатчик, способный активировать взрывное устройство, по размеру не больше трёх-четырёх пачек папирос «Прима», если расстояние невелико. Например — до пятидесяти метров. Пока мы не разберёмся досконально, расследование не закончится.

— Ваша епархия. Мы к антитеррору отношения не имеем, — пожал широкими плечами Папаныч.

— Районная милиция имеет отношение ко всему, что происходит на её территории и нарушает общественный порядок, — возразил Сазонов. — Поэтому госбезопасность обращается с просьбой о помощи в поиске любой полезной информации. Вы больше осведомлены о местных условиях и имеете лучший контакт с населением, — он набрал воздуха, собираясь с духом, и удивил признанием: — Мы рассчитываем на ваше участие, товарищи офицеры, несмотря на сложные отношения между нашими организациями. Обещаю: каждый, добывший полезную информацию, будет поощрён. Связь через товарища капитана, — он кивнул на Папаныча. — У меня всё.

За гэбистом закрылась дверь. Начальник розыска проводил его недовольным взглядом. Затем обернулся к своим.

— Давидович! Твоя же земля?

— Так точно, — кивнул Лёха.

— Скажи спасибо, что преступление зарегистрировано не по линии УР. Взъе… взгреют только Говоркова.

— За что?

— Участковый отвечает за всё на своём участке. Вы заходили в магазин до взрыва?

— Так точно. Колбаски прикупить, пока толпа не налетела.

— Мясоеды, мать вашу… Говорков обязан был посмотреть, что за хрень в людном месте стоит. Теперь поздно жалеть. Слушайте. Про поощрение от КГБ — это в пользу бедных. Милиция раскроет и получит «спасибо, иди в жопу», сами нагребут ордена и звёзды на погоны. Поэтому, если вдруг нароете полезное, сначала дуйте ко мне. Я решу, как использовать. Всем ясно? Занимайтесь обычными делами. Теракт — не повод откосить от раскрытия краж из подвалов и магнитол из машин. Свободны!

Едва только выйдя в коридор, Лёха услышал по соседству характерный грохот двери, открытой ударом человеческого тела. Метрах в десяти из кабинета начальника отделения по борьбе с хищениями социалистической собственности вылетел Дима Цыбин, в своё время одногруппник по школе МВД. Тот выглядел мученически, словно на ковре у начальства был подвергнут самому изощрённому половому насилию. Светлые глазки подрагивали, а выражение лица вызывало ассоциации с верным мужем, застигшем у жены любовника, к тому же избитым любовником в кровь и вопрошавшем: за что мне такое…

— Дима, что у вас?

— Да как всегда, — отмахнулся опер из службы, обычно считавшейся наиболее благополучной. — Новый год завтра, а необходимо, хоть сдохни, выявить преступление по линии розничной торговли или обслуживания населения.

— Или? — начал догадываться Лёха.

— …Или наш отдел ОБХСС в годовой отчётности будет выглядеть хуже, чем Советский или Партизанский, за что мой фюрер отблагодарит по полной. Знаешь, как скверно, если с тобой в отделе трудится активный пидарас, и он — твой самый непосредственный начальник? — Дмитрий выразительно провёл ладонью по собственной джинсовой заднице, намекая на её секс-страдания, пусть даже — сугубо моральные. — Не ценишь судьбу, Лёша. Ваш Папаныч — ангел без крыльев по сравнению с нашим… гм… крылатым.

Гриня вернулся первым с занятий. Пока разувался, Егор его спросил:

— Слушай, я в Речицу на Новый год не поеду. Мама умерла, смотреть на мужа сестры тошно. Как в общаге Новый год встречают?

— Ну, мы соберёмся с нашим курсом. Отметим.

Ответ был не слишком развёрнутым. Егор решил поднажать.

— Я вот тут сухой колбаски привёз из Москвы. Думал — к Новому году, в своей комнате. Знаешь же, у меня в своей группе отношения не со всеми хорошие. Считают зубрилой…

Он шёл по тонкому льду. Но, в случае чего, Гриня вряд ли знал о деталях взаимоотношений на старшем курсе. Оказалось — знал.

— Хочешь начистоту? — Студент сидел на койке напротив, покачивая в руке ботинок с налипшим снегом. Мелкие, глубоко посаженные глазки на одутловатом лице смотрели прямо и довольно жёстко. — Стукачом тебя считают. Откажешься пить, мол — великий спортсмен, режим и всякая такая фигня, потом настучишь в деканат или комитет комсомола: кто сколько пил, какие песни горланил. Никого пока не отчислили, и то хорошо, но стипендии по твоему доносу лишали. Рыло после этого не начистили, потому что каратист-супермен, да и связываться не хотят. Ты никогда не думал, почему на пятом курсе тебя поселили с нами — с третьим? Так что бери свою колбаску из Москвы и катись с ней… куда-нибудь.

— Ты прав. Репутация именно такая. На самом деле всё несколько иначе, но не буду разубеждать. Скажи, мне исчезнуть на Новый год, чтоб вам не мешать?

— Как хочешь. Мы всё равно пойдём на второй этаж. А потом в Мраморный зал.

— А Татьяна?

— Мне почём знать? Девка видная. Но ищет принца, а не приезжего из района вроде тебя.

Знать бы ещё, что это за фифа, о которой знают студенты с других факультетов и даже сосед-третьекурсник, сделал себе заметку в памяти Егор. Имя очень распространённое, но все моментально врубаются, какая Татьяна имеется в виду.

— Сам такой.

— Да, я из Лунинецкого района, — не стал спорить Гриня. — Поэтому не замахиваюсь на мисс БГУ. Получу должность зам прокурора района, и все мисс Лунинец мои. Поверь, там встречаются вполне аппетитные.

Информация оказалась ценная. Егор вытянул из тумбочки кольцо сухой колбасы с содранной оболочкой Минского мясокомбината № 3. Отхватил сантиметров десять и кинул Грине, поймавшему кусок на лету.

— Не по поводу Москвы и даже не по случаю Нового года. Просто — угощайся. Не бойся, никому не скажу, что ты взял её из рук главного стукача универа.

— Да я без комплексов, — Гриня тотчас отхватил зубами ломоть. — Ум-м-м, вкусно! В Минске такой не бывает. Спасибо!

Подготовленный, Егор легче себя чувствовал, когда пришли остальные. Они настороженно относятся к доносчику — тем лучше. Нет необходимости общаться с ними плотно и задушевно.

Неожиданность нагрянула извне. Она материализовалась в виде физиономии, всунувшейся с коридора и объявившей:

— Евстигнеев! К вахтёрше! Там тебя из деканата ищут.

Он покорно поплёлся на первый этаж.

Дежурная бабища, хамившая утром из-за безобидного вопроса о ключе, придвинула ему трубку с такой брезгливостью, будто та была обмазана дерьмом.

— Егор?

— Да.

— Почему не доложился?

Голос абсолютно незнакомый, как и всё впервые виденное-слышанное в этом мире.

— А надо было?

На том конце провода аж поперхнулись.

— Завтра в девять утра по прежнему адресу.

— Какому адресу?

Ответом была довольно долгая пауза.

— Договоримся иначе. В девять утра на ступенях Дворца спорта. Я сам приеду за тобой.

— Понял. До завтра.

Он положил трубку, стараясь не смотреть на вахтёршу.

Открылась ещё одна непонятная сторона жизни донора тела. Кто звонил? Голос непререкаемо уверенный. Такой может быть у председателя комитета комсомола или кого-то даже повыше.

Встретиться придётся. Вряд ли «человек из деканата» добровольно отлипнет. И почти наверняка обладает рычагами давлениями, чтобы испортить жизнь примерному отличнику.

И как грозовая туча на горизонте, пока ещё не над головой, нависала перспектива практики. Там, где не только мелкие домушники, угонщики да хулиганы, но и взрывы с большим числом человеческих жертв. Необходимость влиться в чуждую милицейскую среду, а по сравнению с ментами тот же недружелюбный Гриня — просто брат родной.

Так скоротав время до вечера, а чтоб не терять его зря, Егор начал штудировать кодексы, он в начале восьмого прихватил купленные в минском гастрономе «московские» зефирки без наклеек и направился на четвёртый этаж.

— Один пришёл? Нас же четверо!

Претензию шутливо-игривым тоном заявила фигуристая девица, очень туго затянутая в джинсы и чёрный «гольф». В момент появления Егора она по-хозяйски крутила ручки телевизора со смешным стеклянным экраном, то есть была упомянутой Настюхой. Низ её силуэта украшали босоножки на шпильках. Верх же был, скажем мягко, несколько проще остального. Рыжие кучеряшки, уложенные в стиле «взрыв на макаронной фабрике», обрамляли круглую мордашку с замазанными кремом, но всё равно заметными веснушками. Что ни говори, а веснушки под Новый год — это солнечно.

— Думал, к красавицам и так мужиков набилось, куда ещё. А я с третьекурсниками живу, мелкота.

На него уставились ещё две пары глаз. Варя на правах старой знакомой представила соседок. Милые и очень простые сельские девицы, они говорили по-русски с очень заметным белорусским акцентом, зачастую вставляя «деревенские» слова. Рыжая на их фоне смотрелась рафинированной.

Сама Варя была в спортивном костюме, очень выгодном: она и выглядела неплохо, и в то же время не казалась обряженной специально к приходу мужика, как Настюха с её каблуками.

— Ты — тот самый Егор-каратист?

Примерно представляя, как выглядит киношная каратешная стойка, тот, отложив на койку коробку с зефирками, развёл ноги в стороны и выкинул вперёд кулак.

— Кий-я-а-а-а!

Получилось неожиданно круто. Рука с неимоверной скоростью улетела вперёд и вернулась на исходную. Если бы на излёте кулака там находился чей-то нос, то на лице вместо выпуклости образовалась бы впадина.

Обладательница телевизора обрадованно хлопнула в ладоши и шагнула к гостю, пощупав бицепс.

— С тобой, Егор, не страшно ходить по тёмным улицам. Никто не пристанет.

— Я пристану.

Ответ понравился всем. Одна из филологинь метнулась ставить чайник. К началу фильма уже разлили чай и разобрали зефирки. Егор причитающуюся ему уступил Варе, заслужив благодарный взгляд.

Наконец после документального фильма о знатных хлеборобах Краснодарского края возникла заставка «Мосфильма» с мужиком и женщиной, соединившимися в неудобной позе, никакой Камасутрой не предусмотренной.

Девочки притихли, даже чай отставили, а затем вдруг прорвало. Они наперебой выкрикивали реплики персонажей за миг до того, как их произносили артисты:

— Автомашину куплю с магнитофоном, пошью костюм с отливом — и в Ялту!

— Я злой и страшный серый волк, я в поросятах знаю толк! Р-р-р-р-р!!!

— Ты куда шлем дел, лишенец?

— Какой хороший цемент — не отмывается совсем.

Некоторые из этих фраз, вроде: «Кто ж его посадит?! Он же памятник!», Егор слышал хотя бы краем уха. Наверное, некоторые перлы из сценарного текста начали жить своей жизнью, независимо от фильма, который посмотреть не довелось, как и большинство из советской классики. Исключение составлял «Ирония судьбы, или С лёгким паром». Всякий раз, когда Новый год отмечали с мамиными родителями, бабушкой и дедушкой, его пересматривали непременно. Где те времена… Бабушка жива, она в Воронеже, отказавшись переехать в Москву. А уж теперь он её точно не увидит. Разве что украдкой из-за угла — моложе на 40 лет.

А ещё «Иван Васильевич меняет профессию» с бессмертным: «Алло, милиция? Всё, что нажито непосильным трудом…»

— Ты о чём-то задумался? — толкнула его локтем Варя. — Тебе не нравится?

— Ну что ты! Просто вспомнил, как смотрел его первый раз, с мамой в Речице. Тогда тоже своего телевизора не было, ходили к соседке.

— Понятно… — кивнула Варя и тут же радостно заголосила: — Лошадью ходи, век воли не видать!

Впитывая киношную одиссею Доцента, Егор ощутил нечто вроде дежа вю. Понимание созрело, когда Леонов заходил в мужской туалет в женской одежде. Настюха тогда заметила: классные чулки у Савелия Крамарова. А ведь насколько история похожа на его собственную! Тоже вынужден вживаться в чужой образ, почти ничего не зная о предшественнике. Надо сказать, директор дедсада в роли Доцента, по замыслу авторов фильма, придумал классную отговорку: в поезде с полки упал, тут помню — тут не помню. И здесь провалы в памяти появились именно после железнодорожной поездки в Москву… Объяснение паршивое, но хоть какое-то. Лучше, чем ничего, если припрут к стене.

Когда фильм закончился, и по экрану вместо привычной Егору рекламы потекли какие-то пейзажи, заполняя паузу до следующей передачи, Настя спросила:

— Бежишь? Или посидишь с одинокими красивыми?

— Красивых вижу, про одиноких не верю… Посижу!

— Дзеўкі па вечарах песні спяваюць пад гітару, — добавила Ядвига, третья обитательница комнаты, единственная в очках, придававших ей строгий вид. Увидев недоумённый взгляд парня, сжалилась: — Девки по вечерам поют под гитару. Ты же учил в школе беларусскую мову!

— В школе развивал уже студенческий навык: выучил-сдал-забыл. Память не безразмерная.

— Матчыну мову?!

— Мама у него по-русски говорила, — вступилась Варя. — Не чапляйся к хлопцу. И так едва его заманила — на телевизор. Сбежит — сама ищи следующего.

Девицы дружно засмеялись, а четвёртая, её звали Марыля, самая миниатюрная из филологинь, сняла со стены шестиструнную гитару с наивным розовым бантиком у колков грифа.

Пели они вчетвером звонкими голосами в одной тональности — «Под музыку Вивальди» Никитиных, «Как здорово, что все мы здесь сегодня собрались» Митяева и прочий студенческо-костровый репертуар.

— Егор всё это сам в агитбригаде поёт, — заметила Настюха после очередного хита. — Выдай нам что-нибудь не из агибригадного. АББУ!

— АББА — попсовая группа из империалистической страны, где угнетается рабочий класс, — заявил Егор, отметив, как девицы дружно прыснули от идеологически правильного заявления. — Я спою песню американского коммуниста Дина Рида.

Он взял гитару, по-детски малогабаритную. Играя в рок-группе, привык к серьёзным электрическим. Естественно, от Дина Рида помнил только его имя. Скажем мягко, не сильно популярный исполнитель для третьего тысячелетия, зато в 1981-м — идеологически подходящий.

Попробовал струны, покрутил пару колков. Третий сорт ещё не брак. Но, скорее, четвёртый. Зато пальцы слушаются хорошо. Гриф гитары им привычный.

— Слова Редьярда Киплинга. «Дорога на Мандалай».

На самом деле, песню The Road to Mandalay написал и исполнил Роби Уильямс. Точнее — напишет и исполнит через сколько-то лет, Егору приходилось выступать с кавером. Но к чему такие подробности? Девочкам нравилось! Они затребовали сыграть на бис и радостно подпевали на «чистом английском»: пам-пам-пам-па-рам-пам-пам-пам… Манделей!

В этот вечер покойный Дин Рид, возможно — в данной реальности ещё живой, был плодотворен как никогда. Особенно понравились барышням динридовские The Unforgiven и Still Loving You. Егор думал было приписать Дину Риду ещё и Hotel California, но вовремя вспомнил, что Eagles исполнили эту песню раньше 1981 года.

Студентки начали бурно обсуждать, у кого из них знакомые фарцовщики, спекулирующие пластинками, чтоб заказать диск Дина Рида вскладчину. Или хотя бы переписать его на магнитофонную ленту. Егор постарался скрыть досаду. Музыкальные спекулянты — люди разбирающиеся, они мигом смекнут, что это никакой не Дин Рид, не Демис Руссос и даже не Карел Гот, разрешённые в СССР. По крайней мере, их песни изредка звучали из радиоточки.

Марыля вдруг соскочила на другую волну.

— Дзеўкі! А давайте споём Егору нашу, душевную.

— Ты уверена? — засомневалась Ядвига, но та уже отобрала гитару и ударила по струнам.

— Полонез Огинского «Прощание с Родиной». Вокально-инструментальный ансамбль «Песняры»[3] и женский квартет комнаты 404.

Девушки начали очень лирически, нежно:

Потом голоса окрепли, лица приобрели торжественно-напряжённое выражение, все четверо встали и отчеканили:

Егор понял не всё, но уловил главное и постарался не выдать изумления. В 2020 году он читал, что в Белоруссии прогремели массовые выступления против их президента, жёстко подавленные. Они как раз проходили под знаменем «Пагони». Неужели корни протеста росли так глубоко — из советских времён?

Ему-то всё равно, пусть КГБ волнуется за «ошибку 404», как на экране компьютера.

После «Полонеза Огинского» что-то другое исполнять было бы неуместно. По чашке чая — и можно расходиться. Он сказал спасибо и ретировался, даже не представляя, какие там разгорелись страсти, когда единственный парень на четверых спустился на свой этаж.

— Варвара! Он — твой? — в лоб спросила Настя.

— Не совсем… Предложил провести вечер, я пригласила к нам, как бы по-дружески. Я же не знала, что ты первым делом попытаешься его увести.

— Не ссорьтесь, — встряла Марыля. — Его неудавшийся роман с Танькой Серебряковой с четвёртого курса юрфака ещё не кончился. Все слышали? Они с агитбригадой выступали в медицинском, Татьяна пела, Егор играл на гитаре. Потом у них сценка была, Егор должен был сказать по сценарию: любить — так королеву. Он в микрофон ей и говорит: «Татьяна, ты — королева красоты и моего сердца, выходи за меня замуж». А она его послала дальше, тоже в микрофон. Сделали вид, что так и было задумано, но весь универ хохотал, и мед — тоже.

— Я слышала в другой версии, но суть та же, — согласилась Настя. — И что? Рабочий вариант. Парень, посланный в дупу, свободен и нуждается в утешении. Спорим, я — лучшая утешительница?

Дискуссию, кому лучше других удастся возделать эту ниву, прервал визит сокурсницы из соседней комнаты.

— Девчонки! Вы снова «Погоню» орали?

— Варя кавалера привела, — ответила Ядвига.

— И вы постарались… А это был Егор Евстигнеев с юрфака? Видела его в коридоре.

— Он. И что? — подбоченилась Настя, подозревая, что на призового жеребца с минским распределением появилась новая и нежеланная претендентка.

— Он же стукач! Всех в комитет комсомола закладывает. С ним сокурсники жить не хотят, к нему молодняк подселяют. «Голос Америки» ещё не предлагали ему вместе послушать? Какие же вы дуры…

Когда она ушла, в комнате на минуту повисла тишина, нарушаемая только лёгким гудением из утробы телевизора, работавшего с выключенным звуком. Показывали хронику года и самые важные события, например — вручение Брежневым очередной награды болгарскому коммунисту Тодору Живкову.

— Всех не выгонят, — резюмировала Ядвига. — Максимум, ввалят по строгачу по комсомольской линии. Всё равно дадут диплом и отправят по деревням, там работать некому. Зато будем знать, кто постарался вложить. Выше нос, подруги! У меня ещё двести грамм деревенской самогонки сохранилось. На Новый год берегла, но сейчас — самое время. Варя! Запри дверь на ключ.

День выдался сонным. Выезд случился всего один, Вася-Трамвай подтвердил высокую квалификацию профессионала, уболтав пострадавшую не писать заявление о мелкой краже, дабы не грузить уголовный розыск лишней работой. Естественно, клятвенно пообещал порваться от усердия в поисках сумки, исчезнувшей из гардероба столовой Минского часового завода.

Когда возвращались пешком, а столовка на Толбухина находилась в шаговой доступности, Василий торжественно поднял палец и заявил:

— Уголовный розыск — ведущая служба советской милиции. Служба раскрытия и укрытия преступлений.

Второпях покидая место происшествия, потому что бывшая сумковладелица в любой миг могла передумать и закричать вслед «стойте, я всё же напишу заявление», Лёха с напарником не обратили внимания на суету, охватившую первый этаж столовки. Оказалось — зря. Там происходило нечто любопытное.

О том поведал Папаныч, собравшийся домой довольно рано, где-то в половине седьмого вечера. Он заглянул в кабинет к дежурившим операм. По его битой жизнью и перчатками физиономии было очевидно — начальника распирает.

— Слышали, Цыбин раскрыл-таки преступление. За день до Нового года. Учитесь работать.

По ухмылке босса Лёха догадался, что назревает очередная история, о которой в ОБХСС, а то и во всей минской милиции будут рассказывать несколько поколений оперов. Как только стук зимних ботинок Папаныча стих в коридоре, лейтенант помчался на этаж к борцам с хищениями социалистической собственности.

Картина, увиденная в кабинете Цыбина, венчалась в центре композиции дородной дамой торгового вида в меховой безрукавке. Руки злоумышленницы непрестанно двигались, растирая носовым платком и без того ярко-красный нос. В фоновом режиме восседал Дима за столом. Он изображал строгую неподкупность и, как обычно, сожаление. На лице застыла скорбная мина, сообщавшая, как тяжко ему видеть советского гражданина, преступившего закон, перешагнувшего границу, отделяющую зло от добра…

— Дми-итрий Фёдорович, а что со мной бу-у-удет? — проскулила злодейка.

— Тут, к сожалению, я должен сказать правду, — развёл ладони Цыбин. — Думаю, вас расстреляют.

Руками, глазами и мимикой лица Лёха безмолвно прокричал Димке: «Ты — идиот!» Тот лишь бровкой повёл. Мол — не порти мне спектакль.

Когда за страшной преступницей закрылась дверь, Цыбин обхватил физиономию руками, чтобы не заржать.

— Да садись уже… Ой, не могу…

— Что ты ей пришил, мусор гнойный?

— Как полагается, обман покупателей и заказчиков, — отсмеявшись, Дима протянул товарищу по школе МВД листок с собственноручной повинной торговки. — Читай!

— Нарезала огурцы и колбасу… Потом не нарезала… Прошу принять во внимание моё чистосердечное раскаяние в умышленной преступной ненарезке огурца, — Лёха уронил признание на стол. — Вот ни хрена не понял. Растолкуй.

— Всё просто. Представь — в столовой МЧЗ профком организует праздник для сотрудников и их детей. Ёлка там, Дед Мороз со Снегуркой, хороводы всякие…

— Ого. Одно это прямо-таки на высшую меру тянет.

— Ты слушай! — самодовольно хрюкнул Дима. — На неделю до нового года на первом этаже столовки решили держать буфет. Пиво, водка, шампунь, коньяк. Закуска — три вида. К пиву — хлеб, кусок колбасы и мелко нарезанный огурчик, на 9 копеек. Продавщица принимает продукты по накладной и продаёт из расчёта 10 копеек с комплекта закуси, потому что в калькуляцию входит одна копейка за нарезку огурца.

Лёха терпеливо ждал, всё ещё не оценив гениальность замута.

— Я как это узнал, сразу смекнул — эврика! — Дмитрий шлёпнул ладошкой по столешнице. — Вызвал группу доверенных лиц, ну, ты понимаешь, кого именно. Они отправились к буфету и все в один голос кричат буфетчице: «Нам не нарезай!» Но деньги она брала как за нарезанный огурчик, у неё же отчётность за товар по общему весу…

— Стоп! — Лёха с напряжением вспомнил неиспользуемую им статью Уголовного кодекса. — Это сколько огурцов с колбасой должны были слопать доверенные лица, чтоб набрался криминальный размер обмана?

— Нужно 20 копеек! Правда, притопало всего девятнадцать доверенных, последнему пришлось брать двойную. Я за ним пристроился и тотчас ей корочки — тыц! Пройдёмте, гражданка.

Лёха, насмотревшийся в райуправлении всякого разного, не поверил своим ушам.

— Её же оправдают в суде!

— Совсем меня за барана держишь? Никакого суда не будет. 4 января вызову её, красноносая получит административный штраф вместо судимости. Теперь уловил? Раскрытое преступление уйдёт в статистику этим годом, его уже не вырубишь топором. А в следующем, глядишь, кто-нибудь ещё колбаску с огурцом не порежет…

Они позубоскалили, но тем не менее у Лёхи остался неприятный осадок. Служба в уголовном розыске тоже не всегда блещет благородством. В порядке вещей мелкие шалости вроде укрытой мелкой кражи, не имевшей шансов быть раскрытой, методы допросов без нежности и прочее, список длинный. Но розыск всё же связан с реальной борьбой с преступлениями. И на районе, тем более — в городском управлении, сыщики раскрывают серьёзные и сложные преступления. В ОБХСС их нужно искать, а коль не получится — высасывать из пальца, привлекая невинных. Когда станет невтерпёж и придётся уходить из угрозыска, то выбор Лёхи будет — в ГАИ, в участковые, в паспортную или даже в медвытрезвитель, но только не сюда.

— Ладно, Димон. Лучше расскажи о Бекетове.

— Евгении Михайловиче?

— Том самом. Он пострадал при взрыве в гастрономе. Убило его беременную жену.

Радужное настроение опера на пару градусов поугасло.

— Тебе что о нём нужно знать?

— О его месте в торговой системе. О порочащих связях, криминале. Короче, о любых делишках, из-за которых его хотели бы замочить.

— Заминировав магазин?! Ты хоть представляешь, насколько мала вероятность, чтобы он вообще туда заглянул? Попутно перебить столько народу… У нас что, ИРА[6] открыла филиал?

— Версий мало, потому что непонятен мотив. Террористы немедленно бы выкатили требования: разрешить евреям поголовно съехать в Израиль. Или что угодно любое. Вот, сутки прошли, требований нет. И не будет. КГБ умывает руки, бытовуха не по их части.

— Так и не по вашей. Сварщика и магазинщицу закрыла прокуратура. На них повесят всех собак.

— Повесят. И всё успокоится. Пока тот же урод не прилепит радиовзрыватель на другой сварочный баллон. Он поймёт — что бы ни натворил, городские власти замнут. Помнишь историю с взрывом на радиозаводе в 1972 году? — Лёха состроил постную рожу и, подражая голосу диктора в программе «Время», продекламировал: «На одном из минских предприятий произошла авария, связанная с возгоранием в футлярном цехе. Причиной стало нарушение техники безопасности. Пострадавшим оказана своевременная медицинская помощь. Центральный комитет Коммунистической партии Белоруссии обязал соответствующие министерства и ведомства принять меры для исключения подобных аварий в будущем». Понимаешь, Димон? Авария! Типа какому-то знатному фрезеровщику слегка опалило жопу, и всё. А из футлярного, на самом деле, вытащили больше сотни жмуров! Даже нам, ментам, не узнать — сколько точно.

— Что ты хочешь сказать?

— А вдруг это тот же урод, что орудовал на радиозаводе, подорвал магазин? Знаешь — почему? Потому что там осудили невиновных, скрыли не только халатность, но и диверсию!

— Доп…дишься, правдоискатель.

— Давай, внук Берии, пиши донос на меня, — Лёха подавил вспышку раздражения и добавил спокойнее: — Я понимаю, раскрыть надо тихо. И злодеев прижать тихо, КГБ справится, если им преподнести на блюдце. Сами фиг что раскопают, видел их.

— Шерлок Холмс бульбашный, — подколол Димон, только что ухвативший синицу и снисходительно смотревший на товарища, замахнувшегося на журавля.

— Не-а. Комиссар Мегре. Шерлок был любителем, я хочу стать профи. Колись! Чем замаран Бекетов?

— Не имею права разглашать.

Сыщик присел около его стола, закинул ногу на ногу и обхватил пальцами колено.

— Брось. У нас одинаковый допуск к секретности.

— Там секретность — перед прочтением сжечь.

— И для верности застрелиться. Слушай, клоун недорезанный, нет пока ни единой версии, кроме сведения счётов с торгашом. Единственная ниточка, что может привести к заказавшим его гадам.

— Ты же сам говорил — вдруг это автор взрыва в футлярном?

— Мне яйца оторвут, если вздумаю копать с той стороны.

— А мне — если расскажу тебе о Бекетове. Но… Всё равно найдут за что, если захотят. В общем, это персона под колпаком ОБХСС УВД города, мне строго-настрого велено к «Верасу» не соваться. Но так как торговля и бытовое обслуживание в Первомайском районе — моя поляна, коё-что знаю. Нальёшь?

— Замётано. Трави!

Слушая, Лёха постепенно убедился, что проставиться придётся. Бекетов оказался крёстным отцом мафии, но советского образца. Официальная должность невелика — директор Комбината бытовых услуг и розничной торговли «Верас» на Славинского, 45, в реальности находившегося на улице Кедышко. Место пёстрое. Там кафе, парикмахерская, ремонт обуви, часов, ювелирных изделий, комиссионка, гастроном. Рядом мини-рынок, где колхозники торгуют выращенным на подсобных участках, а артель кустарей-инвалидов — изготовленным ими ширпотребом.

— Представляешь возможности? Торговля от лица артели идёт без кассового аппарата. И от гастронома на лотках вне торгового зала. Сечёшь?

— Неучтённая наличка.

— Именно. Через комиссионку продаются товары, поступившие без накладных. Имеется пачка паспортов. Приносят джинсовый костюм, оформляют, выставляют, продают. Если удалось не пробить выручку, копия квитанции о приёме рвётся в клочки, не было здесь никакого костюма. Золотишко прокручивается через ювелира. Краденое сбывается. Но самое главное — вот.

Димон встал и нагнулся, выставив в сторону товарища джинсовую задницу с красивой светлой лейбочкой Wrangler, аккуратными строчками и заклёпками.

— Рублей сто двадцать, — прикинул Лёха.

— У фарцов сто пятьдесят, потому что настоящие. Уверен, их изготовитель из Тбилиси мамой клялся, что настоящие. Короче, я по незнанке туда заглянул, думал шорох навести. Баба, в комиссионке стоявшая, только улыбнулась золотозубой улыбкой и позвонила. Трубку мне дала. Я послушал и въехал, что мой шорох в «Верасе» закончился. Сразу и навсегда. Золотая тётка говорит: «Не грусти! Какой размер попы?» Померила на мне несколько, выбрала эти и подарила. Заходи, говорит, кофе попить. Но будут только кофе и разговоры за жизнь, а не обыск-про́токол-отпечатки пальцев.

— Тебе не впадлу их носить?

— Знаешь… они держат меня за задницу и напоминают об истинном моём месте. О планке над головой, выше которой прыгать запрещено.

Лёха поднялся.

— А верхняя планка твоя — преступная ненарезка огурца.

Дима развёл руками: не я такой — жизнь такая.

Утром Егор хлебнул кефира из заранее купленной бутылки и сгрыз булку. Вполне студенческий завтрак, пока столовка закрыта. Без чего-то восемь вышел из общаги и поплёлся к центру.

Незнакомец сказал, что встреча в девять на ступенях Дворца спорта. Классно. А где этот чёртов Дворец спорта? У студентов спрашивать нельзя, подозрительно, поэтому дошёл до православного собора справа от площади 8 Марта и только там поинтересовался у прохожего. Оказалось — совсем близко, только двигать надо было в противоположную сторону по проспекту Машерова и перейти его.

Дворец спорта он не смог бы с чем-то спутать из-за изобилия плакатов, радужно приветствующих участников грядущих соревнований. Правда, в предновогодний день и в такой час никто там не торопился укреплять тело и дух. К девяти утра молочно-белый тусклый свет разогнал сумерки. Егор, малость закоченевший, увидел чёрную «Волгу», тормознувшую у тротуара напротив храма спорта, передняя правая дверь распахнулась. Так как вокруг больше не наблюдалось ни души, он сделал логический вывод — это за ним.

Он сел в машину и захлопнул дверь. Водитель, мужчина с незапоминающимся лицом среднего возраста, немедленно воткнул передачу. «Волга», по крутизне соответствующая примерно «Лексусу» 2020-х годов, понеслась от центра, разбрызгивая грязный снег с камушками, барабанившими по днищу. Егор с интересом глянул на спидометр, но толком не смог понять его показания — стрелка шаталась как пьяная. Машина шла не быстро, но шумела громко.

— Здравствуй, Егор. Ещё раз спрашиваю: почему не доложился по возвращении в Минск.

— Сказал уже по телефону: понятия не имею, кому и зачем должен докладываться. Куда мы едем?

— Никуда. Сейчас приторможу, и поговорим по душам.

Он действительно припарковал «Волгу». Слева сзади остался какой-то завод, справа — лесопарк. Вокруг простиралось поле. Машины проезжали мимо очень редко — в последний день года у минчан нашлись более неотложные дела, чем кататься в конец проспекта Машерова.

Выключив зажигание, водитель повернулся к Егору.

— Дурку решил дурить? Или соскочить? Не выйдет.

— Почему?

— Даже так… Ладно.

Он протянул руку на заднее сиденье и взял кожаную папку. Из неё извлёк лист розоватого цвета, напоминавший какой-то документ, выполненный на копировальном аппарате незнакомого Егору типа.

Тот прочёл, чувствуя холодок уже не только в ногах, не отогревшихся после стояния у Дворца спорта, но и расползающийся глубоко внутри.

«Начальнику 3-го отдела 5-го управления УКБ по Минску и Минской области тов. Шехонцову Ю. А. От студента 2-го курса юридического факультета БГУ Евстигнеева Е. Е., прож. по адресу: Минск, проспект Машерова, 11, общежитие БГУ № 4. Заявление. Прошу зачислить меня нештатным сотрудником КГБ СССР. Обязуюсь: строго хранить служебную тайну, не разглашать факт моего сотрудничества с КГБ СССР, сообщать о любых ставших мне известными сведениях…»

Сверху стоял штемпель: «Присвоен агентурный псевдоним ___», на месте нижнего подчёркивания рукой вписано: «Вундеркинд».

— Я мог прихватить ещё копии твоих сообщений о результатах наблюдения за студентами и преподавателями, а также копию приказа по управлению о поощрении тебя за бдительность. Копировальный сломался. Но, думаю, хватит.

— Хватит для чего?

— Чтобы ты понимал, если вдруг решил включить задний ход: это — дорога с односторонним движением. Обратного пути нет и не будет, ты — наш до гробовой доски!

Егор глубоко вздохнул и представил на этом сиденье себя прежнего, запуганного пацана из Гомельской области, готового стучать на сокурсников ради кагэбэшной крыши, робеющего, хоть и способного сломать шею гэбисту одним отработанным движением рук. Сейчас он вдруг почувствовал себя лет на десять старше сверстников из общаги. Жизнь в двухтысячных развивает больший кругозор. И учит, где отличать блеф от реального наезда. Самоуверенный чиновник не тянул даже на маминого дядю Володю.

— Если решил включить задний ход… Или что? Что вы сделаете?

Мужчина явно не ожидал подобного поворота.

— Ты думаешь, студенты и преподаватели вокруг тебя спокойно отнесутся, узнав об этом, — он потряс розовой копией заявления. — А также о твоих сообщениях нам?

— Я думаю, что вы не пришлёте копию этой писульки в деканат. Меня и так там держат за стукача — за доносы в комитет комсомола. А тут — сюрприз! Капитан из пятого управления КГБ публично раскрывает методы вербовки агентуры среди студентов.

— Я майор… — несколько растерянно промямлил тот.

— Ну, точно перестанете им быть. А то и посадят за разглашение тайны.

Майор успел врубиться в поворот ситуации.

— У нас имеются тысячи более тонких методов.

— Из которых на сто процентов сработает только один — ликвидация меня. Так будем продолжать разговор? Или заканчивать?

— Парень, да что с тобой?! — в голосе гэбиста первый раз прорезались сравнительно человеческие нотки. — Всегда же было нормально. Договаривались: отработай распределение в ментах, женись, вступи в КПСС. И переведёшься к нам, мы поддержим. Что случилось? После Москвы ты — словно не ты.

— Вы правы. Москва меняет людей, — понимая, что приходится отступать на самую заднюю и последнюю линию обороны, но нет другого выхода, он добавил: — Один перец с журфака, из нашей комсомольской группы, пошустрил по вагону, принёс всякого… В общем, я проснулся наутро с провалами в памяти. Общежитие и вуз помню. Вас — первый раз вижу и слышу.

— Там что, самодельное бухло было? Метиловый спирт?!

— Понятия не имею. Москва тоже помнится кусками. Вот я в гастрономе на Горького, там очередь за колбасой на весь зал, вот уже в вагоне пьём пиво… Да, с пива начали. «Жигулёвского». Потом — чернота ночи. И здравствуй, Минск. На хрена мне Минск? Ах да, я же здесь живу и учусь. Не смотрите на меня как на явление Христа народу. Я же догадываюсь, вас вздрюкнут по самые гланды за непонятки с агентурой.

— «Непонятки»… Слова у тебя какие-то чудные. Ты часом, как в «Джентльменах удачи», с полки головой не падал?

— Не помню. Не буду врать. Шишка на голове появилась, и голова болела, кружилась — точно. Но с полки или не с полки… Это имеет значение?

Гэбист в растерянности потёр лоб.

— Ты же спортсмен! Как ты мог нажраться неведомо чего? Тем более — трезвенник.

— Да, мне говорили, что я, оказывается, спортсмен. В шкафу нашёл кимоно и чёрный пояс. Думал — чьи, интересно, они?

Гэбист завел мотор и газанул так, что «Волга» едва не пошла юзом.

— Едем на «Динамо». Отдам тебя на поруки тренеру. Он — мужик толковый. Мозги вправит. Поможет вспомнить. Остальное само всплывёт, амнезия — не навсегда… Эй, парень!

— Чо?

— Через плечо. Я к тому, что ты… ну, ты, в общем, извини, что я резко вначале. Не знал. Ты лечись, приходи в себя. Потом поговорим о будущем.

— О каком будущем? — спросил Егор, увидев приближающееся здание общежития. Из автомобиля КГБ оно выглядело безопасным и уютным убежищем. Иллюзия, конечно.

— Куда идёшь на практику, вспомнил?

— Не-а. Но в направлении указано — УВД Мингорисполкома.

— Правильно. Следственный отдел УВД. Вопрос под контролем. Тебя отправят в Первомайский РОВД. Пока ты в Москве ужирался какой-то отравой, на улице Калиновского произошёл теракт. Ты, конечно, не в курсе.

— Не в курсе? Вы серьёзно? Весь Минск гудит. Даже от бабок в очереди слышал про горы трупов. Хорошо, что у меня алиби.

— Ага. Шутить не разучился. Хотя раньше не был особо юморной. Нет, трупов всего четыре. Объявили, что взрыв бытовой. Кто организовал — нет правдоподобной версии. Заниматься должна была наша контрразведка, но с самого верха спущен приказ — задействовать всех в Белоруссии. В том числе состоящих на связи нештатных. Даже с Первомайским райотделом милиции взаимодействуем, — он не сказал «от безысходности», но было очевидно. — Ты у нас единственный подходящий, кого можно оперативно внедрить к первомайцам. — Сам подумай. Коль официального уголовного дела милицейской подведомственности нет, они особо и шевелиться не станут. Знаешь поговорку: нет тела — нет дела. Тут наоборот: нет дела — кому надо искать тело?

К концу его спича машина уже подрулила к спорткомплексу «Динамо», единому для двух заклятых друзей — милиции и КГБ.

— Просто стучать, что менты не шевелятся?

— Просто делать всё для раскрытия преступления. Но согласовывая с нами каждый шаг. Врубись, наконец: если взрывника не поймаем, он не остановится! А в Минске начато строительство метро. Представь, сколько там народу может пострадать! Давай так. Забудь обо всех моих угрозах и упрёках. Помоги своей стране и людям. Это просьба, а не приказ. Ты же белорус, как и я? Внук партизана? Вот и ладушки. Идём!

В прошлой жизни Егор имел самое далёкое отношение к спорту: посещал спортбар с приятелями, когда играл московский «Спартак», и сравнительно честно посещал уроки в школе, затем занятия по физкультуре в вузе, благополучно законченные итоговым зачётом. Звон гантелей, доносившихся из-за двери, где кто-то качался с утра пораньше, влага из душевой, а самое главное — резкий потный запах раздевалки, не будили в нём ровно никаких чувств. Разве что ощущение — он чужой на этом празднике жизни.

Так дошли до тренерской.

— Тимофей Борисович! Я к тебе в компании, с наступающим поздравить.

Сидевший за столом крепкий мужик в светлой борцовской куртке и синих трениках обернулся, оторвавшись от заполнения какого-то толстого журнала.

— Здравствуй, Николай. И ты, Егор! Проходите.

Обменялись рукопожатиями. Потом так и не представившийся водитель «Волги», надо понимать — Николай, кратко поведал историю амнезии.

Тренер скептически хмыкнул.

— Думаешь, он головой треснулся? Поверишь ли, на тренировках ему столько настучали, не говоря о соревнованиях, что давно бы уже имя своё забыл.

— Имя помню. Вас — нет.

— Ну, вы тут сами попробуйте, я пойду, — попробовал ретироваться Николай.

— Стояночка! Парня надо бы врачу показать, а то и в больничку положить. Голова у юристов — место хрупкое, ненадёжное.

— Не могу! — страдальчески признался тот. — И что с ним непорядок — нельзя докладывать. У Егора наиважнейшее задание с 4 января. У нас такой шорох стоит… Я отчитался перед начальником управления: есть у меня подготовленный человек. С меня штаны спустят, а то и погоны снимут, если он не начнёт работу.

— Где?

— Не имею права говорить — где. Но к кому ещё обратишься? Так что слушай. В Первомайском РОВД. К ментам его внедряю из-за теракта на Калиновского. Сможешь поработать, просветить, узнать точнее — что он помнит, а что нет?

— Так Новый год. У меня в двенадцать и в четырнадцать группы, потом ждёт супруга с ножом. Не меня резать — салаты.

— Ну удели хоть немного времени. Это же Егор! Твой чемпион!

— Посмотрю, что смогу сделать. Оставляй парня.

— Спасибо! Я твой должник. Егор! Позвони накануне. Тебе всё равно сначала ехать на Добромысленский, в кадры УВД. И только оттуда в Первомайский, Инструментальный переулок, 5.

— Кому звонить? Я только имя ваше знаю — Николай.

— Да-да… Сейчас! Вот, — он написал на бумажке два номера телефона. — Выучи и порви. Нет! Положи куда-то в секретное место. Вдруг снова забудешь.

— Тогда надо приписать — дядя Коля, майор КГБ, позвонить, иначе сам найдёт.

Эти слова он бросил уже в закрывшуюся дверь. Тимофею Борисовичу они понравились.

— Новый Егор как-то веселее прежнего.

— Я тот же самый. Просто за сутки всё достало. Будто из люка вылез в незнакомом городе. Бесит. Остаётся только ржать над собой.

— Ты точно меня не помнишь? И что мы вместе четвёртый год?

Слово «вместе» кольнуло. Хотелось бы надеяться — гомосятиной не пахнет.

— Не помню. Но вы подскажите, намекните.

Если бы тренер полез целоваться, получил бы «кия» в переносицу тем самым ударом, каким Егор понтовался перед филологинями.

Обошлось. Узнав, что подопечный не захватил форму, предложил идти в зал босиком, раздевшись сверху до пояса и оставшись в одних штанах. Тех же самых — светло-зелёных стройотрядовских, достаточно широких.

— Побежали!

Зал был просторный, в полную баскетбольную площадку, о чём напоминали щиты с кольцами и сетками по торцам. Но, конечно, все стены были уставлены мордобойным инвентарём, один угол вместил шведские стенки и стойку с гантелями.

Они нарезали несколько кругов. Егор ощутил, что бежится ему легко. В прежнем теле уже сипел бы, задыхаясь. Тренер, наоборот, был недоволен.

— Расслабился, сэмпай. Москва на пользу никому не идёт.

Даже в ней рождённым?

— Вы правы, тренер.

— Надо отвечать: ос, сэнсей.

— Ос, сэнсей.

— Не останавливаясь, маэ гэри!

Моя гиря?! Увидев, что наставник резко ударил правой ногой воображаемого противника впереди, Егор просто повторил движение, как и вчера удивившись, насколько охотно тренированное тело воспроизвело приём.

Они повторили ещё десяток ударов руками и ногами, Тимофей Борисович часто оглядывался, но больше ничего не говорил.

— Ямэ! Закончили разминку. Что-то вспоминается?

— Смутно. Руки и ноги лучше помнят, чем голова.

— Это только фигура речи, Егор. У конечностей нет памяти. Всё помнит головной мозг. Только у тебя нарушены связи между большими полушариями и той частью коры, где зашиты рефлексы. Чего же такого наглотался в поезде?

— Я вообще не уверен, что сделал хоть глоток после пива.

— Московское «Жигулёвское» — дрянь отборная, но не до такой же степени… Что ты последнее помнишь перед тем, как уснул?

— Я не помню, что было последним!

— Ты как мой кавказский овчар, подбираешь всякую гадость где ни попадя, потом лечи тебя. На центр! Проверяем, что ты помнишь из защиты. Хаджиме!

Егор довольно легко отразил блоками одиночные удары, от нескольких увернулся. А вот серии — пропускал. И хоть тренер не пытался его нокаутировать, выходило болезненно и требовало ответа. Настолько, что когда сэнсей раскрылся в выпаде, врезал ногой в промежность, а затем руками провёл пару прямых в голову.

Это было очень некстати. Прихватив подмышки довольно тяжёлое тело, ростом сэнсей был чуть ниже, зато гораздо больше мяса, Егор оттянул его в комнатёнку и, намочив полотенце под краном, принялся приводить в чувство.

— Это ты меня так лягнул? Бля-а-а, как голова звенит…

— Простите, Тимофей Борисович. Вы меня несколько раз сильно ударили, а потом, когда раскрылись, во мне словно что-то выстрелило. Бах-бах, и вы лежите. Давайте я помогу вам встать.

Тот попробовал подняться с кушетки, куда его уложил ученик, но тотчас скрючился.

— Ёо-о-о… Ты мне шары отбил! Совсем идиот?!

— Я же не нарочно…

— Не наро-очно, — передразнил тренер. — Как маленький. Ещё скажи — оно само.

— Оно само так получилось. Может, мне больше вообще не приходить в спортзал?

— Ишь чего вздумал — откосить? — тренер наконец разогнулся. — У нас в феврале встреча с погранцами и ментами. Те по яйцам лупят, как садюги, два раза просить не надо.

— Но вы же до февраля мне объясните, куда можно бить, куда нельзя…

Тренер пару раз присел и осторожно пощупал свой пах.

— Фаберже синими будут. Но вроде обошлось. Сука ты, ученик. Но — талантливая сука. Короче, ментов можно и нужно бить куда угодно. Но только в спортзале — в додзё. На улице ни в коем случае — статья. Да ты и сам скоро станешь ментом, поймёшь — за что их не любят. Договоримся так. Жду тебя здесь в десять часов второго января. Позанимаемся. Поговорим за жизнь.

— Ос, сэнсей.

— Так-то лучше. Кстати, тебе есть с кем Новый год встретить? Если что…

— Есть. Спасибо.

— Дать полотенце для душа?

Егор с некоторым удивлением обнаружил, что не особо вспотел. А пока таскал волоком и приводил в сознание тренера, так даже и успел остыть.

— Нет, спасибо. Я уж в общежитии.

— Стой! Чуть не забыл. У тебя талоны на питание должны были кончиться.

— В вещах у себя не обнаружил. Буду обязан.

Он вышел на улицу, приятно отягощённый пачкой талонов в столовую. Каждый обеспечивал питание в столовке, хватало на январь и февраль. Призрак голодной смерти несколько отступил.

По праву отдежурившего, Лёха приплёлся в РОВД довольно поздно — к обеду, в гражданской куртке, слегка зашитой на спине, куда угодил кусок витрины. Рассказ Димона об одёжном Клондайке на «Верасе» породил надежду прибарахлиться там, возможно — недорого. Дешевле, чем у фарцовщиков. Тогда можно и старую выбросить.

Рядом с кабинетом обнаружилось нездоровое оживление. Вася-Трамвай в окружении заместителя Папаныча и других оперов что-то возбуждённо втолковывал коллегам, яростно жестикулируя.

— …Он мне и говорит: главное — не колитесь. Держитесь, как партизаны на допросе в гестапо. Ну, я сразу прибежал…

— Что стряслось? — спросил Лёха.

— Шефа в прокуратуру увезли. Трамвай видел. Давидович! У тебя сильно рыло в пуху? — спросил Папанычев зам.

— Не больше чем у других. Работаю мало, не успел… А хрен его знает! Они же по любому поводу могут раздуть до небес.

Все согласно кивнули.

Вообще-то, уголовный розыск в прокуратуру вызывают редко. Как правило, это связано с необоснованным отказом в возбуждении уголовного дела, написанным скрепя сердце, чтобы не портить статистику раскрываемости намертво повисшим глухарём и не создавать себе лишней работы. Тут всё просто. Надзирающий прокурор читает отказной материал и обнаруживает, что похищенное у гражданки N меховое пальто помнит Деникина, заношено до дыр и потому не представляет материальной ценности, отчего содеянное не является преступлением в силу малозначительности ущерба. Вызванная в прокуратуру заявительница N рвёт и мечет, объясняя, что пальто новое и стоит больше, чем в сумме зарплата среднего инженера за год. Постановление отменяется, сыщик получает нагоняй, возбуждается уголовное дело, и спустя полгода после происшествия создаётся видимость бурной работы по поискам пальто. Ещё через два месяца производство по делу приостанавливается до обнаружения вора, то есть до никогда, и бумаги преспокойно покрываются пылью.

Несколько реже вызывают из-за жалоб граждан. Например, тот же Вася-Трамвай в ноябре был обласкан по заявлению, что не проявил достаточного рвения в поисках злодейски похищенного детского велосипеда из подъезда.

Но вот так — под самый Новый год, вызвав панические реплики всегда спокойного как удав Папаныча, это, и правда, грозило чрезвычайными неприятностями.

Может, громы и молнии связаны с терактом на Калиновского?

Не сговариваясь, опера заперлись в кабинетах и вывалили на стол всё содержимое сейфов и столов, пока это не сделано проверяющими из главка по заданию прокуратуры. Или КГБ — желающих насолить ментам достаточно.

Рвались бумаги. Уничтожались целые папки. Ворох небрежных писулек приводился в менее стыдный вид. Выбрасывались вещдоки, забытые и неприобщённые к уголовному делу. Хуже того, второпях отправились в контейнер несданные бутылки, а по отделению их набралось бы рублей на пятнадцать.

Через два часа явился Папаныч, вполне себе довольный жизнью. На вопрос зама и других оперов о случившемся пожал литыми боксёрскими плечами.

— Зампред райисполкома пригласил в прокуратуру всех начальников отделений РОВД и судей. У прокурорских свежий ремонт, цивильно. Красиво даже. Поздравили нас, подарки вручили. Да что рассказывать, я же Трамваю говорил — за подарками еду, вы готовьте поляну пока.

Примерно через сорок секунд после окончания этого спича Лёха увидел глаза Васи-Трамвая. За миг, как он скрылся за фигурами более массивных сослуживцев. Васины глаза молили: помоги! Убьют! А как помочь? Тем более, нельзя шутить только над двумя вещами в мире — говорить матери, что её единственный сын смертельно болен, или сообщать милиционеру, что его ожидает п-п-пц в прокуратуре.

Потом расселись за столом, пожертвовав одним из парней по жребию. Он, трезвый до идиотизма, ну — почти трезвый, отирался около дежурной части, изображая готовность бежать по команде «опергруппа на выезд». Вася был жив и без следов увечий на лице, но и только. Даже выпил с трудом, когда Папаныч провозгласил за него тост и поблагодарил: ни разу в истории Первомайского угрозыска документы не приводились в столь идеальный порядок.

Сыщики поржали, выпили, закусили, снова налили.

Лёха накидывал в себя наравне со всеми. Но ни на секунду не забывал, что сегодня состоялись первые похороны погибших в гастрономе № 7. Двух близняшек, задохнувшихся прямо на руках у своего отца.

Поэтому хмель долго не приходил. А потом вырубил напрочь.

Варю удалось перехватить в коридоре.

— Постой! Хорошо вчера посидели? Что девочки говорили?

— Всё нормально.

Она, наклонив голову в нелепой беретке, попробовала обойти Егора, но он не позволил.

— Эй! Хотел на Новый год напроситься. У меня сложности в отношениях с моими.

Варя обождала, пока мимо них не прошла группа парней, и только тогда ответила:

— Может, из-за того, что считают тебя стукачом?

— Считают, — не стал отпираться тот. — Однажды я открыто, на комсомольском собрании заявил о поступке… Подробности не имеют значения. Ну, и в отместку пустили слух, что я не только в лицо могу прямо сказать, но и нашептать. Да, мне сложно с людьми. Но оправдываться не собираюсь.

Она оттащила его к бытовой комнате.

— А вчера, когда мы спели «Полонез» со словами «Конi — клiч „Пагонi“» и всякое другое… Нам как сказали, что ты стукач, так сегодня мы едва занятия высидели, всё ждали вызова в деканат или в комитет комсомола.

— И как?

— Нет. Пока нет.

— Деканат — это мелочно. В таких случаях следует звонить в КГБ. Что смотришь? Прямой националистический призыв к восстанию, подрыв основ государственного и общественного строя СССР. Пятнадцать лет расстрела как с куста. Страшно?

— Ты издеваешься?!

— А ты слышала о теракте в гастрономе на Калиновского? Бабки в очередях только о нём и судачат, что там убитых тьма. Вижу — слышала. КГБ по моему доносу примчится в общежитие… — он наклонился, обдав Варю дыханием. — Примчится, чтоб арестовать вас четверых! Раз песни поёте крамольные, то и бомбу заложили, больше же некому.

— Я в Москве была, — жалобно пискнула Варя.

— Так себе алиби. Бомбу заранее готовили, ты всё знала, но не донесла. Ладно, тебе двенадцать лет хватит, выйдешь по амнистии. Да шучу я! — воскликнул он, увидев, что серые глаза с коротенькими ресничками наполняются слезами, которые вот-вот нарисуют дорожки на щеках. — Короче. Я принесу выпить. Клянусь — первым выпью свой бокал, а у вас появится на меня компромат — что нарушил приказ ректора не квасить в общагах. Не выгонят из БГУ, так выселят из комнаты. Ну, среди вашей четвёрки есть стукачка?

— Нет… Наверно.

— Вот! Проверим экспериментально. А пока — до вечера. Часов в десять нормально?

Варя, наконец, навела порядок в мыслях.

— Мы на четверых думали.

— Понял. Мне кого-то из парней позвать? Попробую Гриню. Добром не пойдёт, испугаю его до усрачки кровавой гэбнёй. Как тебя только что. Вы все такие доверчивые!

— Нет… Я не о том. И ещё…

— Из тебя каждое слово тянуть?

— Стеснялась, но спрошу. Ты Татьяну с собой не приведёшь?

— Мисс БГУ? Миску? Или целую кастрюльку? Слушай, расскажи, что про нас с ней говорят.

— Разное. Что у вас агитбригада выступала в меде. Ты ей на гитаре подыгрывал, а потом прямо на сцене предложил — выходи за меня замуж.

— Серьёзно? Немного молод я для свадьбы. А она?

— Послала тебя подальше.

— Класс! Выступление юристов в мединституте обсуждает филфак! Чувствую себя звездой.

— Правда? Я думала — ты расстроен. Хоть и не похоже.

Варя уже явно вспотела в зимнем, стащила беретку с головы, сразу похорошев. Егор всё же решил рассказать ей анекдот, сочинённый, правда в другое время и применительно к вузу другого города — Москвы.

— Знаешь, встречаются как-то Василиса Прекрасная и Баба-яга. Василиса рассказывает: поступила я на филологический, там, наверно, самая умная, но, к сожалению, не самая красивая. — А я — на юрфак, отвечает Баба-яга. — Среди юристов не самая умная, конечно, но что первая красавица — не отнять, — Варя вымученно улыбнулась, и Егор поставил точку: — До вечера! Отметим, а потом поведёшь меня в Мраморный зал.

— Хорошо, — сдалась она. — Но недолго, потом пойдём смотреть «Мелодии и ритмы зарубежной эстрады» по телевизору.

От предложения «пойти к девицам» Гриня офигел.

— Меня потащишь как некрасивую подружку?

— Нет, как громоотвод. Чтоб спустить на тебя избыток женской эротической энергии. Предупреждаю: мисс Лунинец там нет. И миссис тоже. Обычные студентки с четвёртого этажа. Но нормальные, душевные. Хоть каждая со своими тараканами в котелке.

— Дадут?

— Тут, брат, никаких гарантий. Как договоришься. И сколько вольёшь. Презервативы есть? Иначе повезёшь в свой Лунинец сразу жену с дитём.

По скуксившейся физиономии парня он понял, опыт натягивания кондомов у того минимальный. Как и опыт по женской части вообще.

— Я в деле.

Они быстро обсудили, кто и сколько чего возьмёт, скинулись по пятёрке.

— Вовану корвалол прихвати. Нанервничался, придурок, сегодня на зачёте.

Егор сложил деньги и отправился по короткому маршруту: гастроном и аптека. В продовольственном минут пять выбирал, минут сорок стоял в кассе. В аптеке повезло — всего человека три, за ним пристроилась старушка.

Презервативы продавались, но как-то стыдливо. Из-за капель в нос выглядывал только кончик упаковки, непонятно — какой. И стояла цена без указания, что за товар.

Из серии «в СССР секса нет».

— Мне презервативы, — попросил Егор, не смущаясь старушки сзади.

— Есть по два и по десять в упаковке, — дама за стеклянным оконцем, ощутив отсутствие комплексов у покупателя, не понижала голос.

— Десять. И корвалол, если не сложно.

— Зачем столько брать, коль сердце прихватывает? — участливо поинтересовалась старушка.

Подмигнув ей и всем пожелав наступающего Нового года, Егор покинул аптеку, отправившись в общежитие.

Неожиданно ему стало хорошо.

Ну и что, что в кранах только холодная вода, а к очку — очередь? Ему 21 год, в этом возрасте подобные мелочи не напрягают.

Нет интернета? Зато люди общаются не меньше. Только не гифками и не перепостами, не отправляют смайлики и ссылки. Просто — разговаривают, вместе поют, едят, занимаются делами. Если куда-то идут, чаще всего тоже вместе.

Да, все думают о карьере и распределении, о свободном трудоустройстве после БГУ не может быть и речи. Исключение — вышедшие замуж за минчанина, они получают открепление и идут куда хотят. Точнее — куда возьмут.

Да, конкуренция присутствует. Но не подлая. Это только деятели вроде прежнего Егора могут настучать и утопить конкурента.

Да, существует разница между благополучными минскими детками и «понаехавшими» с периферии. Как и в его московском универе. Сказываются различия между выпускниками школ и поступившими в БГУ после армии, особенно после подготовительного отделения, таких много именно в общаге. Егор пропустил период совместной учёбы «молодых» и «стариков», в комнате с ним жили только «молодые». Или бывшие золотые медалисты, или дети обкомовского-райкомовского начальства, другие на юрфак не пробивались. Престижная профессия.

Конечно, за считаные дни в СССР он узнал ещё очень мало, впитывая каждый бит информации. Главное — не спалиться в ближайшие недели. С поддержкой гэбистов он наверстает и заполнит дыры в «воспоминаниях». Всё же хорошо, что после Нового года надо будет идти в милицию, а не к одногруппникам. В Первомайском он не знает никого, никто не знает его. Наверное.

В общем, жизнь налаживается!

Поймав ртом пару снежинок, Егор нырнул в общагу и тут же был отловлен мужиком отставного вида с наградными планками на груди. Даже если ему написать на лбу слово «комендант», он бы не был похож на коменданта больше, чем сейчас.

— Евстигнеев! Зайди.

— Сейчас. Только продукты занесу.

— Немедленно! Что за разговорчики в строю…

Парень уныло поплёлся за отставником, не зная его фамилии, имени и отчества. Выручило, что они блестели вытертым самоварным золотом на табличке вверху двери кабинета.

— Садись, Евстигнеев.

— Спасибо, Пал Ильич.

Комендант уселся на командное место за обшарпанный стол.

— В спортивной сумке что — водка?

— Обижаете. Две бутылки шампанского на десять человек.

— Ай-я-яй. А ещё комсомольский активист! Пронесли спиртное в общежитие, где распитие спиртных напитков категорически запрещено.

— Неужели вы не слышали, Пал Ильич, такую простую истину: не можешь пресечь — организуй и возглавь. Пить всё равно будут, хоть кол на голове теши. Вы же не подадите ректору список на отчисление полтысячи человек? А я и другие сознательные товарищи, мы проследим, чтоб аккуратно и не безобразничали.

— Всё равно — не положено.

Егор наклонился и проникновенно спросил:

— Вы — фронтовик?

— Военный пенсионер. На фронт не успел. А какое…

— Самое прямое отношение. Всё равно, что фронтовик, потому что если бы началась новая война, вас в числе первых… Правильно? А за что сражались наши отцы и деды в Отечественную? Чтобы мы могли поднять бокал шампанского… Один бокал!.. За прошедший и следующий мирный год.

Конечно, Егор немного злоупотреблял советской фразеологией, влетевшей в его голову, как шмель в пустую комнату, — с плакатов, из бубнящей радиоточки. Понимая, насколько это важно для вживающегося в роль комсомольского активиста, он впитал содержимое газет «Правда» и «Известия» в ленкомнате общаги. Казённый оптимизм в рассказах о счастливой жизни советских людей и жителей братских социалистических стран просто зашкаливал.

Но было в атмосфере начала восьмидесятых и непритворное. Всё же с 1945 года Советский Союз не знал большой войны. Корея, Вьетнам и вот теперь начавшаяся кампания в Афганистане остались за пределами границ и затронули только очень небольшую часть населения. Слова «лишь бы не было войны» проистекали из глубины души.

А вот потом полыхнёт внутри границ. Бывших границ СССР. Карабах, Приднестровье, Абхазия, Донбасс. И, если ничего не изменится, ему предстоит дожить до времён, когда «лишь бы не было войны» уступит место менее оптимистичному «скорее бы она кончилась, проклятая».

— Только один бокал, — смилостивился комендант. — Я, пожалуй, пойду домой. Тоже выпью за мир, за хороших людей. Вы уж смотрите…

Егор с чувством пожал ему руку.

Приготовления заняли оставшуюся часть вечера. Гриня надеялся успеть на двух фронтах — с пацанами в группе и в комнате, а также выше этажом. Егор сбегал туда заранее и подкинул остатки «московской» колбасы, принятой Марылей сквозь щель, а также две задекларированные бутылки шампанского. Она открыла дверь лишь на ладонь.

— Девочки одеваются!

Парни были запущены внутрь ровно в 22 часа. Егор нацепил костюм с рубашкой и галстуком, чувствуя себя в нём неловко. В Москве двухтысячных так одевался в пиджак примерно никогда, хоть и слышал постоянно, что юристу требуется дресс-код.

Девочки… постарались.

Во-первых, украшена по-новогоднему была сама комната — самодельными гирляндами и имитацией ёлки из нескольких лапок. Жилище Егора с Гриней изменилось минимально, между кроватями появился стол в виде снятой в кладовке двери, положенной на табуреты в проходе между койками, и всё.

Во-вторых, девочки потрудились над собой. Настюха надела узкую юбку с рискованным разрезом, открывавшем стройность ног, несколько тонковатых. Ядя и Марыля обзавелись новыми Levi’s, первая — классическими синими джинсами, вторая — зелёными штроксами, три или четыре стипендии за каждые штаны. Гольфики у троих были похожие, отражая не слишком разнообразную моду, и только одна Варя приготовила себе платье — неброское синее, подчёркивающее намечавшуюся округлость форм. На вкус Егора, с нанесением косметики все четверо переборщили. Сильно. Но главное — чтоб им самим нравилось.

В-третьих, располагая более чем скромными ресурсами, они соорудили достойный праздничный стол на тумбочках, извлечённых из привычных мест и сдвинутых в линию.

— Наиболее рискованные эксперименты ставятся на наименее ценных членах экипажа, — вполголоса сообщил телевизор, транслируя фильм «Эта весёлая планета», а «Песняры» с экрана спели «Наши любимые».

Вдруг что-то запершило в горле… После смерти отца Егор приходил домой и больше не чувствовал себя дома. Это чувство усилилось после инцидента с «дядей Володей». Мама осталась мамой и одновременно отдалилась. С кем она будет праздновать 2023 год — с суррогатным сыном Егором и очередным «дядей»?

Неважно. Уже ничего не изменить. Тот мир исчез для него навсегда, этот — единственный и реальный.

Пусть четыре четверокурсницы из комнаты 404 ему едва знакомы, как и пухлик Гриня, с ними — хорошо.

А там, где человеку хорошо, где его ждут и принимают, там и есть его дом. Пусть кратковременный.

— Девчонки! Каждой по подарку!

Там же около гастронома Егор купил копеечных сувениров. В отличие от постперестроечной Москвы, здесь только входила в моду привычка обозначать года по восточному календарю. Случайно услышав по радиоточке в передаче «Это интересно», что ожидается год Собаки, он купил на почте открытки с изображениями прикольных псов, а Варе — пластмассовую подвеску на верёвочке.

Подарки были настолько символическими… Но произвели впечатление бомбы. Студентки завизжали от восторга! Друг дружке они, быть может, что-то и дарили, но от пацана… Большинство курса точно осталось без подобных знаков внимания.

Широко расставив руки, Егор попытался обнять их всех. Улов получился половинный — он сграбастал Варю и Настю. Опустив голову, оказался зажат между девичьих щёк, причём Настюхины рыжие кучеряшки забавно щекотали лицо.

Сзади засопел Гриня. Пришедший без подарка, он счёл благоразумным не распускать руки и не тискать двух неохваченных. Тем более был с ними практически незнаком, только мельком видел в коридоре.

Вспомнив о нём, Егор освободился из женского плена и громко представил:

— Григорий, будущий прокурор Лунинецкого района, а потом и всей Брестской области. Знакомься: Варя, Настя, Ядвига, Марыля.

— Гляди не перепутай, Кутузов! — тут же вставила Варя, вспомнив «Бриллиантовую руку».

— К столу, мальчики-девочки! — скомандовала Настюха, пытавшаяся навязать лидерство в женском квартете.

— За уходящий? — Егор открыл бутылку «Советского полусладкого», негромко хлопнув пробкой.

Посуда была разномастная — кружки и гранёные стаканы, в такую очень трудно разлить поровну, тем более шампанское пенилось, заполняя ёмкость до краёв, и очень легко было обидеть взявшего первый кубок, где шипела одна только пена. Восстановив справедливость как только можно, Егор схватил алюминиевую кружку и встал.

— Я скажу! — выпалила Настя и, не ожидая чьего-либо позволения, провозгласила: — За нас, красивых. И вас, умных!

Тост получился такой себе. Можно было истолковать, что парни — не красавцы, девушки — дурёхи, но никто ничего подобного не сказал. Приподнятое настроение позволяло не обращать внимания на мелочи.

Егор торопливо выпил. Вдруг остальные смотрят, проверяют? Сам в рот не возьмёт и настучит на других… Опустил кружку и понял, что волновался зря. Сотоварищи тоже глотнули, потом протянули руки за бутербродиками, салатиками, а также огурчиками и помидорчиками, извлечёнными из домашних закаток. В алюминиевой миске уютно поблёскивали маринованные грибочки. Лучше «московской» сухой колбасы пошло деревенское сало: толстое, с прорезью, с тмином. Судя по неровным и местами подсохшим кускам хлеба, девочки натаскали его из столовки, сэкономив 14 копеек на буханке. Колбаса, правда, тоже не задержалась.

Наконец Настюха достала главный деликатес: банку настоящих рижских шпрот! Каждому досталось по две шпротины на ломтик хлеба, будущий прокурор не поленился другим кусочком вымакать жир из банки и съесть.

Празднуя новый, 2022 год, Егор распечатал тогда банку красной икры на двоих с мамой, куда большей по объёму, чем эти шпроты. Часть не доели и потом выбросили, когда засохла. А сейчас две шпротины принесли большее наслаждение.

— По второй? — спросил Гриня.

— Нет, вторую под бой курантов, — возразила Настюха. — Все подкрепились?

— Спасибо! Барышни, вы — чудо, — моментально вставил Егор. — Давайте уберём. Я помогу посуду помыть, вода же холодная.

— В чайнике согреем, потом, — отмахнулась она. — Если кавалеров заставлять посуду мыть, можно и спугнуть. Давайте просто в сторону, хорошо?

Центр комнаты оказался очищен.

Посыпались предложения — что делать до полуночи. Вариант с танцами отпал — соотношение четыре на два не самое справедливое, да и Мраморный зал никуда не убежит.

Как и ожидалось, Марыля потянулась за гитарой. И понеслось… Сначала Юрий Визбор, неизменная «Милая моя, солнышко лесное». Татьяна и Сергей Никитины, сразу три — про ёжика резинового с дырочкой в боку, новогодняя про снегурочку, про маленький секрет для маленькой, для маленькой такой компании. «Полонез Огинского» не вспомнили, не самый праздничный он.

Егор молчал, улыбался и слушал, Гриня пытался подпевать, но, слава богу, тихо, девочки старались.

В паузе Настюха вспомнила:

— Слушайте, я утром у знакомого фарца узнавала про диск Дина Рида. Тот рассмеялся, сказал, что его пластинку выпустила московская фирма «Мелодия», «деловые пацаны» ей не торгуют. Егор, в ней есть все те песни, что ты спел нам?

— Нет, — честно признался тот. — Но коль сегодня Новый год, разрешены «Мелодии и ритмы зарубежной эстрады». Только прогрессивной эстрады — песни протеста, обличающие социальную несправедливость.

Марыля с готовностью протянула гитару, спросив:

— Егор! Ты всегда такой правильный?

— Конечно, товарищи! Ответственный комсомольский работник остаётся им даже во сне и видит исключительно патриотические сны. Вашему вниманию предлагается песня, рождённая в доках Ливерпуля и посвящённая тяготам жизни простой британской девушки из пролетариата, а также не менее сложной жизни труженика, пытающегося обеспечить своей любимой выживание в джунглях империализма. Итак, The Beatles, песня Girl.

Эту песню знали все присутствующие и радостно голосили в припеве с ужасающим произношением: о гёрл, гёрл, гёрл. Гриня немедленно вспомнил «Джентльменов удачи» и добавил: «Девушка? — Чувиха. — Да нет, по-английски, ну? Гёрл! — О, ес, ес, гёрл!»

Наверное, это слово на аглийском было чуть ли не единственным, известным студентам 1981 года, и довольно сложно представить, как те сдавали зачёты и экзамены по иностранному языку. Наверное, преподаватели были очень либеральны, не требовательны. Это же не политэкономия социализма! Которая — краеугольная наука для любого гуманитария.

Когда первый порыв восторга поиссяк, Егор сделал строгое лицо и продолжил:

— А как бедной британской девушке заработать на хлеб в стране загнивающего империализма? Только торговать собой! Об этой тяжкой социальной проблеме The Beatles спели в другой песне. Правда, там всё кончилось хорошо, девушка родила двойню.

Эту песню студенты тоже слышали, потому что фирма «Мелодия» по чьему-то недосмотру выпустила пластинку с «Облади» на английском языке в исполнении «Весёлых ребят». Правда, никогда не вслушивались в содержание, на самом деле — бесконечно далёкое от социальных проблем. Жизнерадостно орали «обляди — обляда — облядолла!»

В СССР секса нет, так хоть порадовались заграничному распутству на букву «бля».

— Неужели у них всё сводится к деньгам и сексу? — спросила Варя.

— Не забывайте наркотики и рок-н-ролл. Агрессивная политика в отношении социалистических государств. Но деньги всё же на первом месте. Поём АВВА?

— Да-а-а!!!

Перебор в начале мелодии, даже на одной только первой струне, в оригинале этот проигрыш исполнялся на клавишах, дался Егору тяжко. Дальше он просто бил по струнам, задавая ритм.

— Мани-мани-мани, олвиз сани! — дружно вопили девушки.

Их произношение, наверное, убило бы преподавательницу по английскому Егора, как девятимиллиметровая пуля в висок. Конечно, если бы услышала.

Он сам пытался соответствовать стандарту Оксфорда, но на A-ha перед All the things I could do взвыл так, что, наверно, волки в лесу за кольцевой всполошились и ответили.

— У них всё продаётся? — спросила малость осипшая Настюха.

— Нет! Настоящую любовь нельзя купить. The Beatles, песня Can’t Buy Me Love!

Егор поздно спохватился, что в апогее песни в оригинале звучал бешеный кошачий мяв, и девицы воспроизвели его настолько старательно, на фортиссимо, что осталось только надеяться — комендант ушёл домой и не слышит отголоски безобразия, долетающие до первого этажа.

— Всё! Баста, карапузики, — он вернул гитару Марыле. — Открываем шампанское.

— Егор! Для чего вы так старательно выучили английский? — восхищённо поинтересовалась Ядвига.

— Ну и вопрос! А когда начнётся война с США, как американских пленных допрашивать? Девочки, давайте кружки.

Настя повернула регулятор громкости телевизора.

— Дарагие, гм-м-м, чмок-чмок… таварищчи…

Брежнев старался, только слишком уж хлюпал вставной челюстью. В 1981 году ещё не существовало продвинутых компьютерных программ, позволявших выправить аудио- и видеоряд. Выглядел партийный вождь забавно, бодрящимся пенсионером. Выслушивание его поздравлений вошло в обычай, как и Путина в Российской Федерации[8].

А ведь это его последнее поздравление, вспомнилось Егору. В ноябре начнётся «андроповщина», недолгое, но тревожное время, о нём препод по истории рассказывал в красках. Но пока ещё, в декабре восемьдесят первого, Брежнев был жив, в записи поздравлял граждан Советского Союза, а где-то у себя принимал поздравления сам.

Его слушали стоя. Бой кремлёвских курантов отсчитывали хором.

— Десять… Одиннадцать… Двенадцать! Ур-ра!! С Новым годом!!!

Алюминиевая кружка стукнулась в гранёные стаканы и керамические чашки, пузырящееся шампанское на удивление приятного вкуса скользнуло внутрь. Хорошо…

— В Мраморный зал! — объявила Настюха тоном, не терпящим возражений.

Ровно так же она могла скомандовать «всем дышать», уверенная, что приказ исполнят, поход вниз был оговорен заранее.

Выбравшись в коридор, Егор понял, насколько просчитался в опасениях, что их крики под Beatles привлекут внимание. Щас! Из других комнат доносился рёв магнитофонов, вопли нестройного пения или в крайнем случае громкие звуки телевизионного «Голубого огонька».

Наверняка примерно так же Новый год отметила каждая компания в общежитии — в тесном кругу своих. А потом начнутся хождения по соседям и по этажам. Может, кто-то подерётся под мухой, не злобно, потом выпьют вместе и помирятся.

Если за дверью тишина, жильцы разъехались по домам. Или квасят в другой комнате. Гарантировано: никто не спал, в праздничном бедламе такое невозможно физически. Разве что набравшись до отключки.

А ведь мне нравится в СССР, говорил себе Егор. В России тоже празднуют и бухают. Но без того чувства общности. И неважно, что это — Минск, а не Россия. Руку на отсечение — в московских студенческих общежитиях сейчас творится то же самое, разгул широкой советской души.

Долго раздумывать ему не позволили. Варя и Настя подхватили с двух сторон и увлекли к лестнице, ведущей вниз.

Ядя и Марыля точно так же контролировали Гриню. Он дёрнулся в сторону своей комнаты, потому что скидывался, мужики должны были ему оставить выпить. Но из цепких ручек с накрашенными коготками не вырвался.

Не зная дорогу, Егор всё равно нашёл бы её. Парочки и группы стремились в одном направлении — в полуподвальный этаж, где ему ещё не довелось побывать.

Там он обнаружил, что в Мраморном зале не стоит искать мрамор. Стены бетонные, как пол и потолок. Но не лофт, как в московских клубах. Просто здесь после окончания строительства никому и в голову не пришло что-либо облагородить. Хотя бы электричество провести. Из коридора тянулся провод к столу с бобинным магнитофоном, усилителем «Радиотехника» и двумя колонками «Радиотехника» с надписью S-90, именно S латинская, «под зарубеж». За нехитрой аппаратурой колдовал очень уверенный в себе и неподкупно-строгий пацан. Второй помогал.

Площадь «Мраморного зала» не превышала площади двух, максимум — трёх комнат общежития. Освещался он настольной лампой у звукооператора да светом, падающим из коридора, не слишком обильно, по принципу «темнота — друг молодёжи». В начале первого «зал» уже заполнился более чем наполовину, и люди продолжали прибывать.

В колонках щёлкнуло, взвыло и успокоилось. Строгий парень взял в руки серый пластиковый микрофон.

— Стая четвёртой общаги! С Новым годом!

— С Новым годом! — кричали студенты, кто-то громко свистнул, заложив пальцы в рот.

— У микрофона диск-жокей Анатолий, и я с вами сегодня до утра. Начинает наш новогодний нон-стоп-денс-марафон группа Ottawan с композицией Hands Up. Все подняли руки вверх!

Он, наверное, перепутал ленты, из колонок грянул другой хит этого дуэта — Crazy music, что никого не смутило. Студенты принялись скакать с таким энтузиазмом, словно от этого зависела их жизнь.

По мере переполнения «зала» стало тесно, что наложило отпечаток на движения. Парни и девушки топтались на месте, танцуя лишь колебаниями торса и рук, прижатых к туловищу. Всё равно было здорово!

После трёх быстрых саундов диск-жокей без дисков объявил медляк — песню Ticket to the Moon группы ELO из свежего альбома только что ушедшего года. Егор обратил внимание: ведущий совершенно не заморачивается подбором музыки с точки зрения идеологии. Сплошь — исполнители из стран «загнивающего капитализма». Слухи о жестокой зарегулированности жизни советской молодёжи оказались сильно преувеличены.

С первыми звуками песни он увидел перед собой Настю с поднятой к нему головой и призывно глядящими глазами. Выбора она ему не оставила, как и не любила оставлять другим.

Не приглашая и не спрашивая разрешения, коль так всё понятно, Егор положил ей руки на талию. Девушка тут же обвила его шею, прильнув чрезвычайно плотно, теснее, чем заставляла толкучка на танцполе.

Они качались в такт музыке. Егор невольно представил её бедро, затянутое в тонкие колготки телесного цвета, проступавшее в высоком разрезе узкой юбки при каждом шаге Настюхи. Сейчас оно прижималось к нему и тёрлось.

Упругий дружок моментально напрягся, уткнувшись в девичью ногу. Егор попробовал чуть отодвинуться, но Настя не позволила.

— Тебе нравится?

— Спрашиваешь! Ты же сама чувствуешь левым бедром.

— Чувствую… Мне тоже приятно.

Она нежно провела пальчиками по его щеке. Не просто нежно — многообещающе. Впервые Егор, много раз слышавший довольно-таки растянутую Ticket to the Moon, подумал, что она могла бы длиться на пару минут дольше.

Когда музыка стихла, он стоял прямо около стола с аппаратурой и даже не успел разомкнуть руки, обхватившие партнёршу, как стена людей расступилась. Парень за пультом замешкался или даже специально сделал паузу, не объявив новый танец.

К ним проскользнула чрезвычайно эффектная девица в маленьком чёрном платье, высокая, длинноногая, с тонкими, правильными и выразительными чертами лица, умело подведёнными косметикой. Каштановые волосы были уложены пышными спадающими волнами. Несколько портило её только выражение стервы, спрятавшееся в уголках глаз и изгибе губ.

Красотка отобрала микрофон у ведущего, повелительно махнув рукой: включи.

Настя отклеилась от Егора и встала слева, крепко ухватившись за его руку.

— Не теряешь времени, милый? — сказала фея в микрофон. — Неделю назад прилюдно поклялся мне в любви, предложил выйти замуж, и вот… Ты мужик или тряпка?

Её низкий голос окутал помещение. Наверное, унёсся по коридору, разнося Егоров позор по всему общежитию.

Он отобрал микрофон.

— Я тебе не нравился, ты меня отвергла. Конечно, мог проявить настойчивость, она — города берёт, не только женские сердца, но зачем? Если тебе нужен другой парень, ищи другого. Желаю счастья в Новом году.

— Ты мне мстишь?!

Татьяна даже микрофон не забрала, крикнула в лицо.

— Зачем? Ты мне ничего плохого не сделала. Я тебе тоже. Прощай. Маэстро, музычку!

Без объявления исполнителя и названия песни грянул разухабистый Slade, с другой стороны в Егора впилась Варя. Они образовали круг, в который ввинтились Ядя и Марыля с Гриней.

— Здорово ты её отделал! — проорала Варя ему на ухо.

— Никого я не отделывал. Никого не хочу обижать.

— Меня обижаешь! С Настюхой танцевал!

— Определись, к кому ревнуешь — Тане или Насте. А на следующий медляк приглашаю тебя!

Его, конечно, больше всех возбуждала Настя, демонстрировавшая бьющую через край сексуальность, остальные филологини были сдержаннее. Но Егор вежливо оттанцевал и с Ядей, а потом подхватил на руки Марылю, мелкую и лёгкую как пушинка.

Краем глаза отметил, что Настя ни разу не осталась одна и с кем-то обжималась, бросая косяки в его сторону — когда же, наконец, взревнует? Отпустив на «мраморный» пол Марыльку, тот сжалился и крикнул ей на ухо, чтоб слышала даже в грохоте Deep Purple:

— Приглашаю тебя на следующий! Не мог же девочек обидеть — вдруг тебя придушат ночью.

Она милостиво согласилась.

Миска Татьяна, напротив, не устраивала спектакля в виде флирта с другими на глазах экс-жениха, просто исчезла. «Не предупредили меня, что она — общежитская», — не без досады подумал Егор. Правда, его много о чём не предупреждали, если он сам не спрашивал. Например, до чего сложно было соскоблить, не порезавшись, детско-юношеский пух с подбородка, вставляя лезвие «Нева» в массивный и на редкость неудобный станок. Мир 1980-х годов открывался быстро, но не настолько, чтоб узнать и понять его в деталях за скоротечные предновогодние дни.

— Всё! С Новым годом, четвертая общага! Через десять минут «Мелодии и ритмы зарубежной эстрады».

Егору было невдомёк, отчего парень за пультом, для своего времени — вполне продвинутый в музыке, так печётся о «Мелодиях и ритмах». Кого там слушать? Но никто не возражал, студенты плотно повалили к выходу — к телеэкранам.

Чуть поотстав, Егор ухватил за руки Варю и Настю.

— Барышни! Есть предложение на миллион. Я вам «Мелодии и ритмы» сыграю завтра. Пошли гулять! Ну? Сome on!

— На улицу? — изумилась Варя. — Холодно же.

— Вахтёрша не пустит обратно до утра, — нашла более весомый аргумент Настя. — Лучше уж ты к нам. На телевизор.

— Я не надоел?

— Не-ет! — хором ответили обе.

— Ну как тут не согласиться. Только к себе загляну, сменю костюм на что-то проще, можно? А то чувствую себя как на отчётно-выборном.

— Жаль, — Настя окинула его почти хозяйским взглядом. — Такой ты более представительный.

Заскочив в туалет, Егор вернулся в комнату. Там застал троих сокамерников, одевающихся по-зимнему.

— Вы куда?!

— Да вот, Паша сказал, как в общежитие химфака пробраться, — признался Гриня. — На Октябрьской. Даже ночью.

— Пацаны, мы в общаге, полной разогретых девиц после шампанского. Зачем?

— Тебе хорошо. Каратист. Вообще из себя видный.

— Тебе Ядвига отказала?

— Не отказала… — пухлик почесал макушку. Было видно, что из тройки он менее всех горит желанием переться далеко и по холоду, поэтому ищет причины больше для самого себя. — В следующую субботу идём с ней в кино. Но пока кино, прогулки под луной… Долго!

— А ты хочешь зажать прямо сразу и что-то в неё запихнуть? Дерзай. Но если путь через кино, цветы и конфетки единственный, советую его пройти. Впрочем, твоё дело. Ключ оставьте.

После их ухода пришлось открыть форточку. Банкет на дюжину персон с непритязательной закусью оставил непередаваемый букет ароматов.

Нацепив тренировочный костюм, Егор снова поднялся на четвёртый. Заветная передача уже началась. Незнакомая ему полноватая дама, глубоко за сорок на вид, пела по-русски «Когда цвели сады».

Девушки усадили гостя на самое почётное место — на кровать Марыли прямо напротив чёрно-белого чуда советской техники. Разумеется, Настя и Варя оказались справа и слева. Егор уже не первый раз замечал взгляды, которые каждая из девушек кидала на соперницу, и откровенно сожалел, что внёс раздор.

Предлагать им шведский вариант на троих бессмысленно. Для воспитанных в СССР это слишком большой культурный шок.

— Кто это поёт? Что за зарубежная эстрада по-русски?

Варя даже отодвинулась от негодования.

— Анна Герман! Битлов знаешь, АББУ тоже, а Анну Герман нет? Она же из Польши!

— Офицеры из Западной группы советских войск говорят: курица не птица, Болгария и Польша не заграница, — он тотчас добавил: — А песня душевная, и поёт она хорошо.

Затем начал извержение «Вулкан любви» югослава Джордже Марьяновича, а Егор, воспользовавшись вулканической звуковой завесой, шепнул на ухо Насте:

— С вами хорошо. Но я хотел побыть с тобой одной.

Та ничего не ответила, но после окончания парада шлягеров социалистической эстрады под каким-то предлогом выскользнула за дверь, Егор через минуту тоже вышел.

Она ждала.

— Все парни из моей комнаты свалили, я один.

— Хорошо. Но ничего не будет.

— Правда? А я всё же рассчитываю на один комсомольский поцелуй.

Он взял её за пальцы и повёл вниз.

Студенты вернулись только к полудню, помятые, но вполне довольные.

— Как сходили?

— Клёво, — похвастался Гриня.

— По бабам? Гол забил?

— Сразу не удалось. Зато было много острых моментов у штрафной и отличный задел на ближайшее будущее. А ты? Скучал один?

Егору стало смешно.

— Вы меня оставили одного в свободной комнате среди десятков пьющих компаний, в которых не менее половины — девчонки… Гриня, ты себя слышишь?

Сосед, скинув пальто, наклонился над подушкой Егора.

— Рыжий недлинный волос колечком. Та, о ком я думаю?

— Считай, что зачёт по осмотру места происшествия сдал. Но ты же не будешь свистеть на каждом углу? А то пасть порву, моргалы выколю, потом занесу комсомольское взыскание в печень.

— В печень — это хорошо, — согласился Гриня, присев на свою койку. — Парни, скинемся на вечерок?

По постным лицам четверокурсников было видно: свободные ресурсы кончились. За роскошь празднования Нового года придётся расплачиваться чёрной трёхдневкой перед стипендией, когда на последней сосиске, вывешиваемой в пакете за окно на мороз для сохранности, делаются три насечки: кусок на сегодня, на завтра и на послезавтра. Подъедается хлеб, в студенческих столовках выдаваемый без счёта, надо лишь оплатить чай без сахара за одну копейку. Страждущие бесконечно бродят по этажам и заглядывают в комнаты к более запасливым: не завалялось ли там что-то. Фраза «одолжи трёху до стипендии» висит в коридорах общаги, как дым в курительной комнате.

— Я проставляю, — смилостивился Егор. — С вас — нарыть какой-то закусон и метнуться кабанчиком в гастроном. Но — вечером. Ещё дел полно.

Строго говоря, бухать в этой компании его не тянуло. Но трое парней, в принципе — неплохих, будут делить с ним кров до окончания госов. И надо как-то исправить ущерб, нанесённый их взаимоотношениям заносчивостью прежнего Егора.

Долговязый Паша недоверчиво произнёс:

— Ты тоже будешь?

— Ну, если ты надумал делить поллитровку на троих, то облом. На четверых. Да. Буду. Что смотришь? И самому правильному иногда надоедает быть правильным.

Правда, в дальнейшем он оправдал репутацию себя-прежнего, так как практически весь день провёл на койке, штудируя УК, УПК, Комментарий к Уголовно-процессуальному кодексу, Сборник образцов процессуальных документов. Наверное, он был единственный в общаге, кто посвятил подобным занятиям первое января. Даже те, у кого в первый будний день начиналась сессия, этим не страдали и продолжали отдыхать.

Егор пролистал конспект по криминалистике. Принципы все те же, что и в Российской Федерации, но с техническим оснащением разница в сорок лет — это пропасть. О генетическом анализе биологических образцов можно не заикаться. В лучшем случае — группа крови.

Кстати, о почерковедении… Он попробовал воспроизвести каллиграфические буковки конспекта и признал: жабры коротки. Такой аккуратности не добиться. Заодно потренировал подпись. Вместо привычной «Евс» и размашистой зюзи пришлось полностью выводить «Е.Е.Евстигнеев» и вензель, похожий на родовой герб.

За этим занятием его застала Настюха. Она только сунула конопатую рожицу в дверь, как Егор подскочил и вышел к ней в коридор, оставив Комментарий к УПК подмышкой.

— Учишься?!

— Я же заучка. Знаешь мою репутацию?

— Ещё бы! Местами довольно скверную. Ночью ты был вообще очень плохой мальчик.

Не оспаривая, он оглянулся, убедившись, что в пределах видимости ни души, и мягко поцеловал её в губы.

— Ты такая красивая!

— Да ну… Не накрасилась ещё.

Она соврала. Косметика была, только не столь кричащая, как в новогоднюю ночь.

— Зато ты не пытаешься скрыть конопушки. Ты — моё самое яркое солнце в зимний день.

— Что, правда?

— Век воли не видать.

— Да ну тебя…

— Лучше скажи, придёшь, когда ребята свалят? Если нет, пожалуюсь в комитет комсомола филфака: поматросила и бросила.

Настюха аж рот раскрыла от такой постановки вопроса, потом прыснула.

— Зависит от твоего поведения. В Мраморный зал придёшь?

— Если ты приглашаешь, разве есть у меня выбор? Ты же всегда стремишься командовать.

Она иронично приподняла бровь.

— Ночью же подчинилась тебе?

— Но только потому, что была в юбке. Эти джинсы, наверное, на тебя натягивает вся комната и она же снимает, я бы один не справился. Жмёт?

— Красота требует жертв. Зато тебе нравится — вижу. До вечера!

Она удалилась, чуть покачивая тонкими бёдрами, между которыми остался небольшой просвет. Егор, глядя вслед, почувствовал напряжение. А ведь после ночного приключения прошло совсем немного времени, и так тянет повторить…

Вот она, ловушка для парней. Хочешь регулярно — давай жить вместе. А это уже семья. Быт. Дети. И зачастую совершенно не до секса.

Настя ни словом не обмолвилась о браке, как и вообще о продолжении отношений. Ни к чему не обязывающая встреча свободных людей. Но о чём думает на самом деле — попробуй угадай.

К этой ночи девушкой уже не была, хоть приходилось слышать: в целомудренную советскую эпоху многие студентки умудрялись сохранить невинность до выпуска, берегли девственность для единственного-любимого и первой брачной ночи. Мило, трогательно, наивно… и глупо. Девушка должна входить в семейную жизнь, избавившись от детских иллюзий. Иначе загрызёт молодого мужа из-за несоответствия этим иллюзиям.

Вернувшись на койку, но в компании книжек, а не Насти, Егор какое-то время не мог успокоиться. Мысли невольно скатывались к более приятному — воспоминаниям о первом сексуальном приключении в СССР.

К 3 января снег прекратился. Конечно, в Минске 1982 года и близко не было столько снегоуборочной техники, как в Москве, где изобилие осадков вызывало транспортный коллапс. По проспекту Машерова мимо общаги прополз одинокий ЗиЛ с отвалом, на тротуарах махали лопатами крепкие женщины лет за сорок, очень широкие в своих телогрейках.

Ради опыта Егор попытался последовать совету тренера и возобновить пробежки по утрам вместо поваляться. На удивление, променад дался легко, бежал с охотой, несмотря на заметённые тротуары.

В общежитии скинул кеды, повесил сушиться толстенные вязаные носки и отправился в душевую, где по утрам было свободно. Пробежка не утомила. Наоборот — добавила сил. Понимая, что не имеет смысла бесконечно мариновать себя за учебниками и кодексами, Егор поднялся на четвёртый и был вознаграждён: Настя шла по коридору.

— Занята?

— Умеренно. Послезавтра зачёт по спецкурсу, но я и так готова, — она подошла вплотную, ничуть не заботясь о неприкосновенности личного пространства. — Есть предложения?

Он бы предложил… Но сегодня Гриня энд кампани не собирались никуда надолго, в комнате постоянно тусил кто-то из них. Потом раскинули картишки и сели играть в тысячу. Конечно, вариант «свалите все на четверть часа, очень нужно» имеет право на существование, но это как-то не по-людски и неудобно перед девушкой.

— Предложения самые целомудренные, ибо комната занята. Прогуляемся? Можем в кино сходить.

— Хорошо. Жди! Зайду.

Собиралась она с реактивной скоростью и постучалась в дверь через каких-то сорок минут. На выходе из корпуса Егор спросил:

— Как ты думаешь, киоски работают? Газету бы купить с расписанием кинотеатров.

— Пошли в «Москву»! Там наверняка к Новому году что-то хорошее показывают.

Они свернули налево, к зданию самого нового в Минске кинотеатра, практически напротив Дворца спорта. Егор грустно подумал: теперь для него Москва — только эта.

Несмотря на первую половину дня, в кассе было достаточно людно. Настя угадала: к празднику привезли французскую комедию. На вечерние сеансы билеты уже были распроданы, удалось лишь купить на 14:00, и то не на лучшие места.

— У нас ещё больше часа, — прикинула Настя. — Можем прогуляться к Свислочи. Или вернуться в общагу.

— А ты завтракала? Здесь же, наверно, есть какой-то буфет.

Кофе с шоколадкой и по бутербродику каждому обошёлся дорого по студенческим меркам, но с кагэбешными рублями в кармане Егор чувствовал себя способным на широкий жест. Они расселись, сняв верхнюю одежду и повесив на спинки стульев, гардероб здесь не предусматривался.

Развернув шоколадку, Настя посмотрела вопросительно:

— Не самый деликатный вопрос… Тебе это по карману? Билеты, угощение. Шампанское на Новый год купил.

— Когда обнищаю вконец, попрошу у тебя взаймы.

Она с готовностью прыснула.

— Не всегда сразу понимаю, когда ты шутишь, а когда серьёзен.

— Пятьдесят на пятьдесят. Помнишь, ты сказала при первом знакомстве — с тобой не страшно, не пристанут, я ответил, что сам пристану, и вы решили, что я смеюсь. Пристал же. Заметь — успешно.

— Поверь, я заметила. Но вот иногда… Когда, например, ты о самых простых вещах рассуждаешь, словно с трибуны. «В свете судьбоносных решений Октябрьского 1981 года Пленума ЦК КПСС». Будто в насмешку.

— В насмешку? Среди комсомольских активистов не бывает диссидентов.

— Но ты таким тоном говоришь… А ещё когда соскакиваешь на английский. Думала, что означает слово «юзаный». Пока не догадалась, что это от глагола to use, использовать. Значит, бывший в употреблении, верно? А «тусить»? В словаре посмотрела: to sit. Значит — сидеть. То есть — идём, посидим вместе?

— Вроде того. Сам не знаю, где этих словечек нахватался. Но английский полезен. Если вылью кипяток себе на ногу, могу сказать fuck, а не такую-то маму, и получится почти интеллигентно.

Про себя он подумал, что за языком нужно следить, и словечки типа «засейвить», «абьюзить», «зашкварить», «лол», «нуб», «хейт» или «хайп» нужно выбросить даже из мыслей. А уж произнесённые вслух делают его похожим на идиота.

— Я тоже умею! Мерде! Шайзе!

— Эй, не за столом, хулиганка. Кстати, здесь чуть ли не единственное место в округе, где можно так посидеть, пусть всего лишь за бутерами и кофе, я узнавал. Это в мире загнивающего капитала, в том же Париже, кафешки на каждом углу. Знаешь… мне опять в Париж захотелось.

— Ты там был?

— Нет. Но мне в Париж хотелось и на прошлой неделе.

Теперь она смеялась откровенно, не мучая себя вопросом — он всерьёз или шутит. Лучиками солнца светились теперь не только веснушки, но и серо-зелёные глаза. А Егор чувствовал, как просто, очутившись в прошлом, казаться остроумным — просто сыпать остротами, здесь ещё не слышанными или незаезженными.

— Возьми меня с собой… помечтать о Париже.

— Так взял же. На французское кино идём, — чуть помедлив, он добавил: — Жаль, что праздники заканчиваются. Завтра становлюсь ментом. И буду пропадать дни и ночи на службе, которая опасна и трудна.

— Настоящим милиционером?

— Не совсем настоящим. Следователем. Наше начальство выдумало странную штуку. Следователи находятся в райотделах милиции, им присваивают офицерские звания милиции, они носят милицейскую форму, получают милицейскую зарплату и при этом считаются не милицией, а особой службой в МВД.

— Я, быть может, девушка тёмная и необразованная. Но если человек выглядит, как милиционер, служит, как милиционер, и у него свисток, как у милиционера, то он — милиционер. А конкретно — мент!

— Значит, ввели это странное правило люди, по сравнению с которыми ты — светило благоразумия. — Объяснение, что милиция является органом дознания, а не органом следствия, Егор пропустил. Настя не глупа, но лучше не грузить сверх меры.

— Ой, не льсти про благоразумие. Лучше скажи, ты надолго в ментовку? Наверняка же собрался расти по комсомольской линии.

— Скажу, но… Настя! Ты умеешь хранить страшные тайны?

— Не умею. Потому что мне их не доверяют. Только мелкие девчачьи секретики.

— Так тренируйся. Про интернациональный долг в Афганистане слышала?

— А ты при чём?

— Очень хочу остаться в стороне. Судя по тому, что рассказывают знающие люди, первоначальный план, скажем мягко, претерпел изменения. И ограниченный контингент советских войск разрастётся до неограниченного. Это война, детка, только её так не называют. На войне убивают. А я в армии не служил. После госов у юристов трёхмесячные сборы. Мне присвоят звание лейтенанта, командира мотострелкового взвода. И отправят в Кабул. Многие туда сами рвутся. Думаю, сознательный комсомолец Егор Евстигнеев нужен здесь, в тылу.

— И чтобы избежать призыва в армию…

— Ты догадливая. Чтобы не надели армейские погоны, цепляю милицейские. Третий вариант — КГБ, но туда не возьмут. У нас всего двое распределились с выпуска, оба — члены КПСС и женатые.

— Поэтому ты своей Татьяне торопился сделать предложение?

— Торопятся заранее, а не после распределения. Я, раз угодил в МВД, два обязательных года точно отработаю. Дальше буду смотреть. Переводом в комсомольские, партийные или советские органы. В тот же КГБ. Вдруг понравится, останусь ментом.

— Фу-у-у… Ты же интеллигентный парень!

— Как говорил один адвокат, а у него сплошь евреи в юридической консультации, я — единственный русский среди интеллигентов. Или белорус, не суть. Не хочешь быть девушкой мента?

— На два года… Это очень серьёзный срок. И серьёзные отношения. Знаешь… — она протянула руку и ухватила его за запястье. — Я ведь только сейчас почувствовала, что мы пара. Правда! Затащил в койку едва знакомую филологиню, чуть пьяную в новогоднюю ночь, пообжимались два вечера на танцах. Не подвернулась бы я, затащил бы Варю. А тут — свидание, настоящее. Спасибо тебе! Честно. Я больше года на свидания не ходила. Нет-нет, звали. И ваши юристы тоже. Поверь, я не бросаюсь на шею каждому. А что с тобой так быстро… Сама себя не узнаю.

Так все говорят. Для полного стереотипа — «ты у меня второй». Без уточнения, на каком десятке второй.

Осторожно притронувшись к чувствительному, Настя тотчас сдала назад и перевела разговор на что-то нейтральное. На советское кино, например, совершенно не подозревая, что Егор не видел большинство культовых фильмов, а обсуждать с ней «Матрицу», «Аватара» или «Джанго освобождённого» по понятным причинам не мог.

— Слушай… Если ты любишь советское кино… Есть же в Минске кинотеатр, где крутят старые ленты?

— Конечно! — она если и удивилась вопросу, то вида не подала. — Недалеко от нас, на Комсомольской. Клуб Дзержинского. У них ретроспективы каждую неделю. И советских, и старых импортных, что в «Москве» или «Октябре» давно прошли. Хватит повышенной стипендии меня сводить?

— Обижаешь…

— А ты не обижайся. У меня отец в Гродненском облисполкоме, мама работает в областном промторге, не бедствуем. Помогают. Заметил, на мне шмотки получше, чем у соседок, бабушка телевизор подарила, когда папа ей поставил цветной. Давай всё пополам? Ты за себя плати, я — за себя.

Даже в советском 1982 году встречались девушки с мышлением XXI века. Но Егор этим воспользоваться не мог.

— Спасибо за щедрое предложение, и оно по сути своей правильное. Вот только я консервативного воспитания, и мне будет неприятно, если я пригласил девушку в кино за её счёт.

Взмах рыжих ресниц. Ей, безусловно, понравилась такая постановка вопроса.

Наконец начался фильм. Повезло, в качестве киножурнала запустили «Фитиль», довольно смешной, а не «Битву за урожай». Потом начались панорамы Парижа, настоящего, а не грязного эмигрантского гадюшника, виденного воочию на автобусной экскурсии перед эпидемией COVID. Минут через пятнадцать Егор с усилием вспомнил, что вроде бы даже смотрел этот фильм. Простенькая по сюжету, но неплохо поставленная и хорошо сыгранная комедия о двух коррумпированных парижских полицейских, сумевших добыть целую кучу денег. Старший из напарников мечтал вложить нажитое неправедным путём в скаковую лошадь. Но их вычислили и вот-вот должны были повязать, когда младший предложил старшему: я сбегу со всеми деньгами и спрячусь до твоего освобождения из тюрьмы. Бывший полицейский отсидел два года и вышел в туман. Концовка запомнилась довольно хорошо. В тумане раздаётся приближающийся цокот копыт. Беглый напарник подъезжает на беговой двуколке, влекомой великолепным конём, и вручает подельнику увесистую сумку с деньгами — его долю добычи[9].

Нежно поглаживая руку Насти, то ершисто-независимой, то наивно-сентиментальной в разных жизненных ситуациях, Егор ожидал, что ей должен понравиться позитивный финал. Режиссёр вёл к нему, нагнетая интригу: старый полицейский, досиживая срок, знал, что молодой коллега исчез бесследно. И, скорее всего, навсегда, оставив его ни с чем. Попросту кинул. Поэтому стук копыт в тумане был очень приятной неожиданностью.

И вот Филипп Нуаре, исполнявший главную роль продажного полицейского, сошёл со ступенек тюрьмы в белесую мглу… После чего видеоряд прервался финальными титрами. Конец!

— Несправедливо! — Настя почти кричала, чтоб быть услышанной среди шума многих сотен встающих людей и недовольного гула голосов. — Французское кино испортилось!

Только на улице он доверил ей вторую за день «страшную тайну».

— Я смотрел этот фильм с видеокассеты, с переводом. Правда, он назывался иначе — «Продажные», а не «Откройте, полиция». Слышала в последние секунды перед титрами звук цок-цок?

— Что-то такое… Да!

Егор пересказал настоящее окончание фильма, вызвав ещё большее возмущение, чем от «испорченного французского кино».

— Как они посмели?

— Зато мораль фильма о загнивающем капиталистическом обществе идеально соответствует представлению советского человека о буржуазной Европе.

— Ужасно… Но я так рада, что Франсуа на самом деле не бросил старика, купил ему лошадь. Или ты всё сочинил, чтоб меня утешить?

— Не сочинил. Век воли не видать!

— Даже если и сочинил… То ради меня. Это очень мило. Хочу ещё свиданий!

Она ухватилась за его локоть и на секунду прижалась щекой к мужскому плечу в коричневом драповом пальто.

Перед Новым годом капитан милиции Николай Александрович Вильнёв въехал, наконец, в служебную квартиру. Жизнь с тёщей, которая, одно слово, — мамадорогая, слава богу, закончилась. Квартира не ахти, на втором этаже двухэтажки, построенной ещё пленными немцами в конце сороковых, была удобна близостью к Первомайскому РОВД — на том же Инструментальном переулке. Его жена промолчала, что близость к службе чревата срочными вызовами в любое время суток, довольная, что теперь на кухне хозяйничает одна, не считая дочери, слишком юной, чтобы качать права.

К обеду пришли гости — начальник отделения Александр Сергеевич Сахарец с супругой. Отметили сразу Новый год и новоселье, благо было чем развернуться. Милиция всегда имела лучший доступ к продуктам, а по случаю обретения квартиры начальник ОБХСС прислал Диму Цыбина с коробкой из-под телевизора, наполненной деликатесами, в обычной жизни доступными только на уровне секретаря обкома Компартии Беларуси.

Звенели бокалы, а потом и рюмки, блюда все подверглись атаке: оставить неотведанным хотя бы одно из них считалось смертельным оскорблением хозяйке, которая, зорко наблюдавшая за поглощением приготовленного, ждала момент для перемены фарфоровых чанов с новым зарядом калорий.

Осоловев, начальник следственного отделения и его зам набросили дублёнки, в них отправились на улицу — покурить.

— Что, Саш, новогодние праздники закончились, завтра — в бой? Наши наверняка всякого надежурили, пока разгребём…

— Разгребём, — Александр Сергеевич глубоко затянулся, а потом столь же глубоко вздохнул, вентилируя лёгкие. — Я узнавал. Ничего особенного. Банальная бытовуха. А вот хвосты прошлого года будут икаться нам весь следующий.

— Ты имеешь в виду уголовные дела, прекращённые Боровиковым за взятки?

— Они бесперспективные. Паскудник брал деньги в случаях, когда всё равно нужно было прекращать. Но вызывал родственников злодея, надувал щёки: Сибирь да казённый дом или… Обычно соглашались на «или».

— Разберёмся.

— С этим — да. Но, Коля, нарисовалась другая проблемка. О ней тебе не расскажу даже в служебном кабинете. Слушай здесь и мотай на ус… Ты же сбрил усы!

— Найду на что намотать. Удивляй.

— Проблемка связана со взрывом на Калиновского. Впрямую нас вроде бы не касалась. Пусть копаются прокуратура и КГБ. Но наши светлые головы в понедельник объявят приказ об усилении оперативно-следственной группы с участием оперов уголовного розыска, а ещё включить на подхват одного из следователей-первомайцев.

Вильнёв бросил окурок в мусорку и закурил следующую сигарету. Новость была не из приятных, но и ничего особенного. Следователь станет строчить поручения уголовному розыску проверить на причастность к преступлению всех сварщиков города Минска, сыщики, не вылезая из кабинета, тут же примутся кропать рапорты «в результате проведённых мероприятий подтвердить указанные факты не представилось возможным».

Сама по себе ситуация абсурдная. Преступление считается должностным и очевидным. Раскрывать, если подходить формально, нечего. А таинственного злодея, прилепившего детонатор к баллону с ацетиленом, приказано ловить негласно, оперативным путём. Следственные действия для фиксации доказательств понадобятся, если сыщики хоть что-то нароют. Или неведомый минёр подорвёт следующий магазин, тогда теракт уже не спишешь на производственную халатность.

— Саш, так в начале января практиканты приходят из БГУ. Назначаются временно исполняющими обязанности следователя. Отправляй недоросля в группу — пусть создаёт движение по делу.

— Подхожу к главному. Знакомый кадровик из УВД предупредил по секрету. Только — молчок! Даже нашим. Пришлют одного. Отличника и комсомольского активиста. А чтобы его назначили именно в Первомайский, был звонок из Управления КГБ по Минску и области. Звонок такой, что нах никак не отправить.

— Засланный!

— Именно. Что окончательно подтвердило мои подозрения, так это его происхождение. Парень из какой-то Речицы, без папеньки-маменьки на начальственных должностях, но распределён не в Гомельский УВД, а в Минск. В Минск! Где своих блатных некуда деть, даже если кто из них с жильём. Этот же увеличит очередь нуждающихся, таких как ты был. И всё равно КГБ его пихает.

— Твою налево… Только гэбешного стукача нам не хватало! Хороший ты мне подарочек преподнёс, Саша. Курирую практикантов по-прежнему я?

— Само собой.

— Точно сплавлю его в компанию сыщиков. Пусть среди них крутится и на них стучит.

— Правильно! Заодно научат примерного комсомольца пить по-мужски. Всё, пошли в тепло, Коля. Жёны и водка нас заждались.

Привыкший в прежней жизни к турникетам, металлоискателям и досмотрам, Егор обнаружил, что вход в Первомайский РОВД охраняется ровно так же, как и Белорусский вокзал в Москве. Никак.

У крыльца, подпираемого заглушенным жёлто-синим «уазиком», не было ни души.

Он шагнул под вывеску «милиция», обнаружив слева большое окно дежурной части, откуда на него никто даже не глянул. Впрочем, оркестра, играющего туш или хотя бы полонез, Егор не ждал.

Он начал подъём по лестнице, ведущей на второй этаж, и спросил у первого встречного, где следственное отделение, на что получил ответ:

— Слева с лестницы свернёшь, фраерок, дуй до конца и наверх. Там по правой стороне эти козлы позорные сидят.

Вооружённый столь ценной информацией, практикант быстро отыскал кабинет 57, в котором обнаружился единственный обитатель, худющий мужик лет под тридцать, уплетающий за рабочим столом салат, явное наследие праздничных запасов. Над головой висел огромный портрет Дзержинского и плакат с цитатами из Основ уголовного судопроизводства. По углам комнаты возвышались массивные сейфы с очень простыми замками, оба покрытые зловещего вида пятнами. То ли просто ржа от старости, то ли следы от ударов головой — зависит от фантазии вошедшего.

— Не видишь? Обед! Жди за дверью.

Что уголовный, что милицейский мир Первомайского района встретили Егора без восторга.

— Жду. Я, вообще-то, на практику. Следователь.

— Ты — следователь? Не смеши. Ладно, давай бумаги.

Егор раскрыл портфель, протянул направление и копию приказа.

— Так мне в коридоре ждать?

Сидевший за столом даже жевать перестал.

— Твою мать… Кого же юрфак БГУ выпускает?! С такой настойчивостью ты, пацан, при задержании будешь говорить: «А не соизволите ли вы протянуть руки в наручники? Нет? Тогда я подожду, извините».

— У меня чёрный пояс по карате. Могу вырубить одним ударом, потом надеть браслеты. Но вы же — сотрудник. Зачем вас бить?

Тот воззрился на новоприбывшего как на привидение.

— Мы с тобой знакомы минуту, и уже вздумал мне угрожать?

— Не знакомы. Я представился — вы нет. Но вы кушайте, кушайте. Я посижу.

Он присел без приглашения, расстегнув пальто и сняв вязаную шапку. Под пальто показался пиджак, под ним рубашка с галстуком. На лацкане краснел комсомольский значок.

— Да раздевайся уж. Плечики в шкафу. Я — Вильнёв Николай Александрович, заместитель начальника следственного отделения.

— А начальник? — поинтересовался Егор, снимая пальто.

— Этажом ниже. Он в УВД на совещании. Приедет — представишься. Новопреставленный. Что сам так поздно?

— Тоже в УВД был. Пока решили — куда меня, пока приказ оформили. Я в Центральный просился, мне к общаге ближе.

— Вот же какая неожиданность… К нам! — почему-то ухмыльнулся Вильнёв. — И что ты умеешь?

— В теории — всё. Практически — ни фига. Каждый шаг буду согласовывать и, наверное, первые недели стану больше обузой, чем помощью.

— Понимаю. Сам БГУ закончил шесть лет назад. А теперь вижу: парни из школы МВД приходят более натасканные. Им можно сразу давать дела в производство. Тебя пока обстругаем, практика и закончится.

— После сборов приду на постоянку.

— Уверен, что к нам? Вакантное место должно быть, и это начальник городского следствия решает — куда назначить.

— Понятно.

— Ни черта тебе не понятно! — Николай Александрович окончательно отодвинул объедки, демонстрируя, что новобранец испортил и настроение, и аппетит.

— Так вы объясните. Сначала — когда мне проставиться по поводу вхождения в коллектив и на какую сумму.

— А вот это — хорошо. Вдруг ты не безнадёжен?

— Проверяйте.

— Первую проверку ты завалил. Уселся на стул посреди комнаты. Это для допрашиваемых. Свои сидят или за столом, или, если зашли из другого кабинета — возле окна.

Егор пересел спиной к окну.

— Где же у вас свободный стол?

— Да вот он, слева от тебя. Но — несчастливый.

— Почему?

— За ним сидел Боровиков. Получил шестерик в плечи за взяточничество. Хотели выбросить стол на помойку и выклянчить на часовом заводе другой, но шеф сказал: пусть стоит как напоминание — чего нельзя делать и как можно поплатиться.

— Понятно. Одиннадцатая заповедь.

— Ты о чём?

Егор в который раз использовал одну из острот, в 2022 году заезженных, а сорока годами ранее — свежих. На этот раз — библейскую.

— Есть десять заповедей, переданных Господом Моисею: не убий, не укради, не возжелай жену ближнего своего и так далее. Ну а самой главной из десяти является одиннадцатая — не попадайся.

Николай Александрович посмеялся и согласился: возможно, не безнадёжен.

— Скажи, кадет, для чего ты вообще решился сначала на юрфак, потом в МВД?

— Ради быстрого и полного раскрытия преступлений, изобличения виновных и обеспечения правильного применения закона.

— Это ты прочитал на плакате над моей головой, около портрета Дзержинского. Колись, зачем на самом деле.

— Тогда мне вернуться на стул в центре, там быстрее колются?

— Не зли меня.

— Ладно, говорю как на духу. На юрфак считалось престижно. Пацан с района, золотой медалист, внук партизана. Поступил. А коль поступил — вот, доучиваюсь.

— В МВД почему?

— В армию не хочу. В Афган гребут всё больше и больше. В ГБ таких как я не берут, не член партии и не семейный, да и не тянет туда. Вы сами служили в армии?

— Нет. Военная кафедра, как у тебя.

— Так держитесь за милицию, пока не пройдёт призывной возраст.

— Держусь, спасибо за совет. Да ты, оказывается, хохмач. Знаешь такую шутку: «следователь уголовного розыска»?

— Естественно. Так говорят лохи, не понимающие, что следователи в следствии, а в розыске — опера.

— Верно мыслишь, кадет. Значит, даю тебе первое задание. Включим тебя в следственно-оперативную группу, занимающуюся делом о взрыве в гастрономе № 7 на улице Калиновского. Слышал о таком?

— Спрашиваете… Весь город гудит. Две сотни трупов!

— Четыре. Трупа четыре, а не четыре сотни. Формально — преступление раскрыто, виноват сварщик, оставивший баллон в торговом зале. А вот кто подорвал этот баллон, старательно умалчивается. Если установишь того пиротехника и раскроешь теракт, я сам побегу уговаривать городское начальство, чтоб тебя устроили в Первомайку на постоянную. А пока — идём, познакомлю с сыщиками, — он ухмыльнулся. — С первым днём службы, следователь уголовного розыска!

Штаб-квартира розыскников находилась на том же этаже.

— Заходи и знакомься, начальник оперативно-розыскного отделения майор Папанин, в лицо и за глаза именуемый Папанычем. Кандидат в мастера спорта по боксу и боксёр по жизни, характер у него такой, — Вильнёв указал на него ладошкой и представил нового подопечного. — А это наш засланец в оперативно-следственную группу по делу о взрыве в гастрономе, Егор Егорович Евстигнеев. Говорит — каратист.

— Практикант?

— Обижаешь? Самый что ни на есть настоящий временно исполняющий обязанности следователя следственного отделения Первомайского РОВД. Ну да, практикант.

— То есть выделили нам парня на отбибись, — хмыкнул Папаныч. — И что мне делать с этим недоразумением, Коля?

— Для начала покажите, где ближайшая стекляшка. Снабдите трёхлитровой банкой с крышкой и объясните, как ждать отстаивания пива. Насчёт недоразумения, опять обижаешь: отличник он. Видишь? При костюме, галстуке и комсомольском значке.

— Считай, у меня оргазм от восторга. Составит отличную пару Лёхе Давидовичу. Тот — разгвоздяй каких свет не видывал. Костюм на него нацепим, только укладывая в гроб. Что ни строчка в рапорте — сплошное «нарочно не придумаешь». Правда — сообразительный, знает, с какой стороны у бутерброда масло.

— Так какой службе проставлять поляну по случаю поступления в коллектив?

— Двум! — хором воскликнули оба офицера, и Папаныч, подняв грузный фюзеляж из кресла, повёл новобранца знакомиться с охламонистым коллегой.

Тот переживал состояние «после вчерашнего». Заметно, но не столь катастрофически, как старшие коллеги. Молодой организм восстанавливал себя быстро.

— Алексей! Морда опухшая, перегар… Проветрить — быстро! У вас шмонит хуже, чем в обезьяннике дежурной части. Посмотри на образцового молодого следователя. Евстигнеев Егор Егорович. Чисто выбритый, в костюмчике, белой рубашке, при галстуке. Без перегара! Хоть на витрину.

Егор, стоявший спиной к Папанычу, готов был спорить на сто баксов, что тот при последних словах или подмигнул, или ухмыльнулся. Типа: покажите лощёной болонке правду из жизни овчарок.

Дождавшись его ухода, первым делом раскрыл портфель.

— Парни! Банкета не обещаю, у меня только студенческая стипендия. Просто поправьте здоровье.

Две стеклянные бутылки по 0.5, наполненные мутноватой жидкостью, наверняка — столь же неприятной, как и опробованная в плацкарте Москва — Минск, произвели должное впечатление.

— А пацан-то с понятием. Меня, кстати, Васей зовут. Погоняло — Трамвай.

Сидевший напротив Алексея опер тщедушного телосложения извлёк из сейфа «макаров» и вместо стрельбы ловко подцепил крышечку выступом магазина. Несложно было догадаться, что это применение пистолета было гораздо более частым, нежели задуманное его конструктором.

Алексей открыл бутылку о край стола и влил в себя залпом, откинув назад голову.

— Спасибо, студент. Вовремя. Прости, что тебе не оставил. Меня просто Лёхой зови.

Егор присел на стул спиной к окну, не повторяя ошибку.

— Меня, естественно, тоже без отчества. Я на пятом курсе юрфака, на практике в следствии, временно исполняющий обязанности. Поэтому перья не распускаю. Вильнёв сказал — у вас шухер по поводу взрыва на Калиновского, в группу надо кого-то включить от отделения. Он и отправил меня, как ни черта не умеющего, чтобы не отвлекать основной состав. Опыта набираться.

— Егорка, я тебе так скажу, — Лёха утёр рот от остатков пивной пены. — Ничему ты у нас не научишься. Сыщики должны идти впереди, как разведка, а следователь протоколировать найденное, чтоб доказательства принял суд. Мы так и называем вас — машинописьки с высшим образованием. Кстати, хорошо печатаешь?

— Не знаю. Не пробовал.

Опера заржали.

— Вот этому научим без проблем, — поправил соседа Вася-Трамвай. — Будешь печатать за нас несекретные бумаги, мигом наблатыкаешься. Но на девяносто процентов наша работа секретная, и к ней ты, конечно, не допущен, штатский.

— Ежу понятно. Но, парни, я же не первый год замужем. Если есть рабочие руки, работа для них найдётся всегда.

— Само собой. Портфельчик вместительный?

Лёха взял пустую пивную бутылку, вторую у Василия, а затем открыл платяной шкаф, в котором обнаружилась некоторая коллекция стеклотары — пивной, водочной и из-под дешёвого плодового вина.

— Нужно сдать в ближайшем пункте и на вырученный капитал купить бутылку водки, — догадался Егор. — Запросто, с меня корона не упадёт. Только время ещё — начало третьего. Поговорим сначала о деле, идёт?

— О, товарищ не понимает, — протянул Василий. — Думает, мы здесь только водку пьянствуем, и уже в начале третьего трубы горят, ждут продолжения банкета. Скажи, студент, ты на Новый год хорошо отдохнул?

— Грех жаловаться.

— Так и мы не жалуемся. Вот только отдохнуть нам дали всего ничего. Со второго января — на службу. Установили и опросили практически всех, кто тёрся рядом с грёбаным гастрономом. Больше двухсот человек! И вот только теперь начальство намекнуло: можно не напрягаться. Ни хрена полезного не нашли. Зато бумаги исписали — любому проверяющему есть что показать. Дальше выделяются двое молодых — Лёха, а теперь ещё и ты. Будете изображать, что розыск продолжается. Хоть все следы, если они и были, давно остыли или затоптаны. Так, Лёха?

— Добавь, Вась, что до сегодняшнего дня городское руководство и КГБ гадили нам на мозги: ищите и находите. После дня походов по квартирам, когда во рту сухо, руки болят от писанины, и вообще тошно, потому что из каждой второй квартиры нас посылают на, приходишь в РОВД, чтоб отчитаться Папанычу за весь день и вечер, а после должен выпить хотя бы сто грамм. Не примешь — сойдёшь с ума, застрелишься или пальнёшь в какую-то тупую заявительницу, потому что расследуешь убийство с четырьмя трупами, а она требует, чтоб уголовный розыск искал её мопса, типа похищенного, на самом деле сбежавшего.

— Картина ясна, — Егор почесал затылок в ёжике коротко стриженных волос. — Парни… я ничего нового не придумаю. И вы точно куда опытнее меня. Но есть предположение, что вы, задолбанные бессмысленной беготнёй, могли упустить что-то важное, если глянуть в целом. Предложение такое: Алексей… Прости, Лёха. Предлагаю так. Раз мне вместе с тобой изображать видимость движухи, расскажи спокойно и предметно, что там произошло и что реально известно. Потом лечу за водкой, как обещал.

— Две яблочного крепкого по 0,5 за 92 копейки и плавленый сырок. На водку там не наберётся, — прикинул Василий. — Лёха! Уважим просьбу новобранца? Потом, парень, прими с нами — и домой. Практику тебе отметят, не ссы.

Младший из оперов уложился в пять минут. Егор уточнил:

— Не могу понять мотив. Какие версии?

— Или теракт, наверняка у КГБ жопа дымится — их ответственность. Или какая-то бытовая причина. Там в числе пострадавших некто Бекетов, директор «Вераса». Ему морду расцарапало, жена беременная погибла. Он — волчара кручёный. С ним запросто могли устроить сведение счётов. Но заминировать магазин, куда он ходит, да ещё подгадать время… Вероятность ну уж очень мала. Проще сунуть взрывчатку в его машину, как в американских детективах. Я был дома у Бекетова, спрашивал — есть ли у него враги. Ответ: нет врагов, и не лезь, куда не просят.

— Ты послушался?

— Его покрывает ОБХСС. У меня руки связаны.

Слово «крышует» в 1982 году ещё не прижилось, понял Егор.

— Парни! Это не теракт. Потому что террористы любят публичность. Те же «Красные бригады». Если наши угрёбки, насмотревшись про них по телевизору, захотели бы здесь что-то такое повторить, точно писали бы «долой Брежнева» или любую другую хрень, заявляли бы, что ответственность на себя берёт какая-нибудь «Революционная Белоруссия». Не хулиганство, потому что хулиганство на самом деле — это шалость без чувства меры. Хулиган красуется перед своими — вот какой я козырный и на понтах. Ваши люди на связи, кто-нибудь слышал из них, чтоб хвастались взрывом?

Лёха с Василием переглянулись.

— Егор, мы предупреждали, не всюду тебе открыты двери.

— Да не нужны мне ваши эти шпионские страсти — клички и подлинные имена агентуры. Поступила ли хоть какая-то негласная информация?

Лёха промолчал. Василий отрицательно мотнул головой.

— Так. А преступления с похожим почерком, с применением взрывчатых веществ в многолюдных местах?

— Думаешь, мы сами не пытались сопоставить? — начал раздражаться Лёха. — Егор, лучше дуй за бухлом. Больше пользы выйдет.

Утром 6 января Егор позвонил Лёхе и таинственным голосом предупредил, что в РОВД пока больше светиться не будет. А ближе к обеду нужно встретиться. Договорились — на опорном у Гаврилыча.

«Куст», который обслуживался участковыми с того опорного пункта, охватывал микрорайон Восток-1, с северной стороны ограниченный улицей Калиновского. Сам опорный находился на первом этаже одного из домов, выходивших на Ленинский проспект.

Переступив его порог, Егор моментально уловил особый милицейский запах, замеченный ещё в РОВД. В нём смешались отголоски аромата немытых телес административных правонарушителей, отправляемых в дежурку для установления личности, сапожной ваксы, оружейной смазки, какой-то кислятины… А ещё трудноуловимый, но отчётливый привкус человеческого горя. В милицию не шли хвастаться успехами, отметить праздник или как-то выразить радость. Сюда несли несчастья, материализованные в заявлениях о краже, о семейном насилии, о несносных соседях или хулиганящих подростках. Счастливые люди наблюдались в паспортном столе, получающие прописку в новой квартире, или в ГАИ, когда ставилась на учёт выстраданная в долгой очереди машина. Но эти службы занимали другое здание.

Стены опорного пестрели плакатами с дежурными призывами бороться с пьянством и алкоголизмом, хулиганством и тунеядством, а также вступать в добровольную народную дружину. «Если бы в СССР столько энергии и средств тратили на микроэлектронику, а не на плакаты, — думал Егор, — первый транзисторный приёмник, не хуже японского, собрали бы где-нибудь в Подмосковье».

— Что ты задумал? — вместо приветствия бросил Лёха, войдя следом и уронив заснеженную шапку на стул.

— Сейчас расскажу. Но есть одна огромная просьба. Пока — никому. В том числе прямому начальству. Пусть узнают, когда дело будет сделано, и тогда раздают ордена.

— В милиции дают только орден Ебукентия и медальку за выслугу лет, — пессимистически заметил участковый. — Но если нужно, помолчим.

Егор вытащил из портфеля, служащего и для переноски бумаг, и бутылок, тонкую папку, из неё извлёк увеличенное фото с документа. С карточки уставилась довольно симпатичная белобрысая девица.

— Инга Дауканте, секретарша Бекетова. Хочу с ней познакомиться, завоевать доверие. И выведать, кому выгодно мочкануть её шефа.

Лёха вдруг смутился под ироничным взглядом Говоркова.

— Рассказать? Ну, для пользы дела не мешает. Давидович уже пытался. В первый же вечер, когда взорвался гастроном. Зашли мы к Бекетову, выходим — эта краля плывёт навстречу. Лёха сразу: «Девушка! А, девушка?» Перед тем мы леденцы сосали, потом семки лузгали. У него лушпайка к липкой губе присохла, представь. И он, в грязной куртке, в которой лазил по пожарищу, попробовал к ней клеиться. Ещё бы целоваться полез с семечной шелухой, Дон Жуан ты ментовский!

— Из того, что я вычитал в протоколе её допроса, девица не из тех, кого легко снять на улице, — возразил Егор. — Нужен повод, подход.

— Подговорить пацанов на районе, чтоб на неё типа напали, а ты, каратист страшный, благородно спас? Смотри, накостыляют супермену, — по тону Лёхи чувствовалось, что он здорово уязвлён подколкой Гаврилыча.

— Примитив. Девка наверняка не глупа, — осадил тот. — Надо что-то более заковыристое. Думаем вместе.

Итогом их совместных размышлений стал гвоздь «сотка», пристроенный под заднее колесо «Жигулей» Инги. Егор протестовал, но Лёха уверял: шанс беспроигрышный. В конце рабочего дня Инга пройдёт на стоянку перед «Верасом», чтобы ехать домой или по каким-то поручениям Бекетова, заведёт мотор. Как только двинется, колесо спустит, и тут благородный рыцарь не побрезгует предложить ей помощь в замене колеса.

Провокация была грубая, слишком очевидная, Егор просто поддался напору молодого сыщика. Когда стемнело, тот «заминировал» машину, после чего оба заняли наблюдательный пункт между чахлыми деревцами на противоположной стороне улицы Кедышко. Быстро замёрзнув, начали прогуливаться вперёд-назад.

— Я с тобой как с Ипполитом в фильме «Ирония судьбы». Сейчас начну приговаривать «надо меньше пить», — проворчал Егор.

— С той лишь разницей, что я на женщину не претендую. Больно надо. Смотри! Идёт. Холодно сегодня. Думаю, прогреваться будет долго.

Они выдвинулись на исходную.

Тем временем мотор «Жигулей», тарахтевший в прогреве на повышенных оборотах, стал звучать тише. Белая «шестёрка» тронулась со стоянки и развернулась для выезда на проезжую часть.

— Всё, я прячусь. Удачной охоты, Ромео!

Оставшись один, Егор отрепетировал заученный текст и прикинул варианты. Хуже всего, если «Жигули» остановятся слишком далеко, когда водительница почувствует, что едет на спущенном. Что, бегом догонять? Какой же тогда к едреням «случайный прохожий»?

Фары машины осветили его. «Шестёрка» повернула налево, в направлении Калиновского, и удалилась, набирая скорость. В лучах уличных фонарей было хорошо видно: заднее правое колесо начало спускать. Водительницу, судя по всему, данное обстоятельство ничуть не смутило.

— Во коза! — раздражённо бросил Лёха, вынырнув из темноты. Он добавил пару совсем непечатных выражений. — Надо было под переднее гвоздь совать! Тогда бы руль из рук выкручивало, даже последняя дура не смогла бы не заметить. Ну я ей…

— Два прокола как-то слишком, не находишь? — спросил Егор, едва сдерживая стук зубов от холода.

Но Лёха закусил удила. Видимо, собственная неудача с попыткой знакомства, подкреплённая подначками Гаврилыча, требовала отмщения. Хотя бы руками или каким-то другим органом практиканта.

— Завтра приходи утром без четверти девять к её дому. У неё не заведётся мотор. Придёшь — поможешь, вот и познакомишься.

— А потом подожжешь ей квартиру и предложишь мне вынести даму из огня?

— Я на себя самое трудное беру, ты — самое приятное, — огрызнулся опер. — Всё, пока. Отдыхай. Гондоны не забудь.

В отношении контрацептивов Егор предпочёл бы не спешить и, наверное, ограничиться конфетно-букетным этапом отношений. Не сказать, что ему очень важно было хранить верность Настюхе. Но тем не менее он чувствовал, что к ней привязался, хоть знакомы какую-то неделю.

Вчера после тренировки и встречи с гэбистами зашёл к ней, та радостно кинулась на шею и с ходу сообщила, что сдала какой-то зашибически трудный зачёт. Видно, искренне считала, что отныне всё её касающееся имеет значение и для него. А он не стал отрицать, отгораживаться. Наоборот, ему была приятна эта доверчивость.

Сегодня перед обедом зашёл в клуб им. Дзержинского на Комсомольской, в билетные кассы. Убедившись, что никто не видит, скользнул в боковую дверь. Там рассказал прапорщику в фуражке с синим околышем, к кому и зачем. А получив у Сазонова нужные сведения о Бекетове и его окружении, к сожалению — скудные, потратил ещё несколько минут на изучение афиши. Действительно, шикарная подборка ретрокино, и советского, и зарубежного. Насте понравится… Но в театр на Андрея Миронова и Александра Ширвиндта поведёт, наверное, пока ещё незнакомую девицу-торгашку с прибалтийскими именем-фамилией, если та согласится.

После провала охоты на секретаршу он поехал домой, в общежитие. Сбросив пальто и перекинувшись парой слов с пацанами, поднялся на четвёртый.

Удача хоть тут. Настя была одна.

— Заходи! Как удачно. Мои не скоро будут, — она схватила его за руки и ойкнула. — Ты совсем холодный! Горячего чаю хочешь?

— Горячего чаю и горячего… всего остального. Но вдруг придут?

— Они подрабатывают. Варя помогает обеспеченной семье — с дитём сидит или с собакой их гуляет, Марыля — репетиторством, Ядя — переводами. Я одна — тунеядка, мне родители помогают. Могли бы и больше, но не хочу. Девочкам будет обидно.

Егор прижал её к себе. У него в университете расслоение было ещё глубже. Диапазон простирался от едва добывавших деньги на обучение до детей олигархов с Рублёвки. Настя — такой себе «мажор». Но что ведёт себя сдержанно и не дразнит соседок — правильно.

Она с готовностью обвила его шею руками.

— Хочешь, давай быстро, если боишься, что нас застукают.

— А ты?

— Сделаю тебе приятное. От меня не убудет.

— Не-ет. Я не до такой степени эгоист.

Впрочем, медлить он не стал. Запер дверь и выключил свет. Потом пошёл в атаку, распахнув её домашний халатик. Уложил на кровать и принялся стаскивать трико, с досадой отметив, сетка будет скрипеть, как в его комнате до апгрейда дверью. Значит, нужно нечто особенное, чтоб девочка не обращала внимания на скрип.

— Что ты делаешь? — зашипела она. — Бесстыжий!

— Чем выше любовь, тем ниже поцелуи. Это песня такая, ансамбля «ВИА Гра», потом спою, а пока не мешай и расслабься.

Он заставил её убрать руки, защищающие последний бастион. Стесняешься? Ладно. Уж шаловливым пальцам, как молодёжи в песне «Широка страна моя родная», везде у нас дорога.

Девушка схватила подушку и, выдернув её из-под головы, зажала себе лицо. Ослабленный подушкой, оттуда донёсся сладостный стон.

Не теряя ни секунды, чтобы не прервалось прекрасное, парень оказался сверху, после чего сорвал подушку и перехватил ахи-охи своими губами.

Все же самый сладкий поцелуй — не до и не после, а во время…

— В американских фильмах, где не вырезали самое интересное, после этого лежат на спине и курят.

— Для чего? — отдышавшаяся Настя запахнула халат и опёрлась на локоть.

— Для полного кайфа.

— Тебе мало кайфа? Давай повторим.

В голосе проскользнула лёгкая обида. Пришлось исправлять положение — объятиями и новыми поцелуями.

— Я не курю. И с тобой мне очень-очень хорошо. А идея повторить — вообще классная. Но вдруг кто-то всё же вернётся раньше и обзавидуется? Варя по доброте своей удушит ночью подушкой.

— Не удушит. Будет сама лежать и всхлипывать. У неё слёзы проливаются на раз. По любому поводу.

— А завтра девочки работают? Праздник же.

— Какой?

— С седьмого на восьмое января Рождество Христово, — словно спохватившись, Егор добавил: — Комсомольское.

— Комсомольское? Ты неисправим… И исправлять тебя не собираюсь, — её глаза задорно блестели в полумраке, освещённые только уличным фонарём через занавески. — Только учти, активист, я — западенка. Коляды у нас католические, они перед Новым годом. Narodził się Bóg dziecina w Betlejem[10], — последнюю фразу она пропела. — Я — крещённая в костёле. А ты, идейный атеист, сам-то крещёный?

Вопрос застал врасплох. Московского Егора крестили в 2000 году, а местного… Но, если так, душа важнее, куда бы она ни вселилась.

— В православии. Но я ответственности не несу! Не мог же, упираясь младенческими ножками-ручками, орать: «Верю не в Бога, а только в бессмертное учение Маркса, Ленина и Хрущёва, отстаньте, мракобесы поповские…» Хотя — орал. Родители говорили, крикливый был. С младенчества готовился к комитету комсомола.

— Иногда я не понимаю, во что ты веришь, во что не веришь… У тебя через фразу — Ленин, Родина, партия, комсомол. И сплошные шуточки. Хоть что-нибудь воспринимаешь всерьёз?

— Тебя. И сейчас всерьёз за тебя возьмусь!

Он наплевал на осторожность и на возможный стук в дверь в любую секунду, исполнив угрозу. Потом начал собираться.

— Егор! Я узнаю, будут ли девочки завтра вечером.

— Узнай. Если не удастся уединиться, придумаем что-нибудь другое. Хочешь — пойдём на что-нибудь старое в клуб имени Дзержинского. Я посмотрел их расписание.

— Как скажешь, милый. Можно ещё в бар «Ромашка» на Машерова, 7, коктейли отведать. Но там очень дорогой вход — по три рубля с человека.

Он пообещал сводить и в «Ромашку», затем удалился, совершенно не подумав о том, какое впечатление произвело брошенное им «чем выше любовь, тем ниже поцелуи». Пусть как бы в шутку, чужой цитатой, мимоходом и не в виде признания прозвучало слово «любовь». Но оно было сказано. И заставило девушку кусать подушку перед тем как уснуть, даже когда пришли три остальные студентки.

У Егора все вполусерьёз. Легко переводится в шутку. Любовь тоже?

Инга прогревала автомобиль минут пять-шесть. За это время преодолела бы половину пути до «Вераса» пешком.

— Поднимешь капот — увидишь болтающийся провод, отсоединённый от электроклапана карбюратора. Зайдёшь с левой стороны, — шептал Лёха, наблюдая за жертвой очередного коварства. — Как только прогреет мотор и двинет вперёд ручку обогащения топлива, мотор тут же заглохнет. С её небесным мастерством вождения ни в жизнь не догадается снова вытянуть подсос и доехать на обогащённом топливе.

— Колесо спущено? — ради очистки совести спросил Егор.

Соучастники стояли пригнувшись за мусорными баками и, наверно, напоминали забулдыг, вышедших поживиться в мусорке пустыми бутылками, чтобы сдать и на вырученные копейки купить пива, чтоб залить горящие трубы. На готового к уличному пик-апу неотразимого Алена Делона практикант не тянул совершенно.

— Утром запаска стояла. Наверное, заметила, попросила кого-то. Короче, втыкай провод — холостой ход вернётся. Ты же мальчик большой, втыкать умеешь?

Не дожидаясь, когда белые «Жигули» тронутся, Егор вышел из засады и решительным шагом пошлёпал к выезду из двора, не обернувшись на рычащее поволжское чудо техники. Время рассчитал верно.

Было слышно, как обороты снизились, мотор заглох. Включился стартер, он подхватил и снова заглох, подляна сработала. С упорством, достойным лучшего применения, секретарша ещё трижды запускала двигатель, стойко не желавший трудиться при отпущенной педали газа.

Вернувшись, он постучал в водительское стекло, оно немедленно опустилось.

— По-моему, у вас пропал холостой ход. Причина может быть очень простая.

— Вы в этом разбираетесь?

Барышня была гораздо эффектнее своего фото. Выбеленные прямые волосы падали на воротник серой шубки из норки или какого-то другого недешёвого меха. Руль сжимали руки в ярко-красных перчатках. Глаза были полуприкрыты большими дымчатыми очками. Девушка приспустила их вниз. Взгляд был просящий — от такого мужчины готовы растаять и толкать руками заглохший «Жигуль» сколько надо, если не заведётся мотор. А ещё привлекал необычно низкий бархатный голос. Более зовущий, чем у миски-Татьяны.

— Не особо. Но у отца была ВАЗ-2103. Нужно проверить электроклапан холостого хода. Если не поможет — продуть жиклёр. Минутное дело. Откройте капот.

Тут он едва не попал впросак. Крышка капота открывалась вперёд, преграждая самый удобный доступ к двигателю. Оставался только сбоку.

От мотора шло тепло. Он был виден весь, в отличие от привычной «Хонды», где поверх агрегата лежала пластиковая плита, преграждавшая дорогу неумелым рукам. «Жигули» строились, исходя из другой философии: каждый — сам себе автослесарь. Если, конечно, достанешь запчасти.

Егор прицепил висящий провод с разъёмом к единственной свободной клемме, торчавшей из карбюратора слева, и, не опуская капот, открыл пассажирскую дверь.

— Пробуйте!

Как и следовало ожидать, мотор подхватил и больше не глох.

— Даже не знаю, как вас отблагодарить.

В интонации звучало: помог — спасибо, теперь вали своей дорогой.

Но сию секунду уехать она не могла из-за открытого капота, оставив возможность для заготовленной реплики.

— Не стоит благодарности. Вот только не подскажете поблизости нормальную комиссионку с приличными вещами? Испортил куртку, взял у друга это… для выгула собак.

Брезгливость, с которой Егор указал на коричневое драповое пальто, была не наиграна.

— Хорошо. И даже подвезу. Опустите капот.

Хлопнув крышкой, он охотно устроился на переднем пассажирском сиденье.

Инга вырулила на Калиновского и повернула налево, направляясь к Кедышко и «Верасу».

— Едем медленно. Вчера гвоздь поймала. Сосед поставил запаску, она летняя. А сегодня мотор… Не везёт мне с машиной.

Смотрелась за рулём она хорошо. Несмотря на мороз, из-под короткой шубки выглядывала недлинная джинсовая юбка на пуговицах, оставляющая открытыми колени в тонких чёрных колготках. Сапожки на высоком каблуке были такие же ярко-красные, как перчатки.

— Лучше бы сразу на шиномонтаж, вернуть зимнюю. Но помогут ли вам прикрутить обратно колесо вместо запаски? Как-то с трудом могу представить вас с домкратом и гаечным ключом. Скорее — с бокалом шампанского, — Егор сделал вид, что смутился. — Извините, если зашёл слишком далеко без спросу.

Инга не ответила, поворачивая на улицу Кедышко. И на стоянку у «Вераса» не зарулила.

— Вы правы, молодой человек. У меня созрела мысль. Комиссионный откроется в десять, через час. Можете обождать. Или прокатиться со мной на шиномонтаж. А я замолвлю словечко заведующей, чтоб обслужила вас почутче. Идёт?

— Вы смотрели «Крёстного отца»? Оттуда пошло крылатое выражение «я сделаю вам предложение, от которого вы не сможете отказаться».

— Значит — да. Едем.

Сделав паузу, чтоб не казаться балаболом, Егор спросил невзначай:

— Вы же явно работаете в «Верасе», коль знаете заведующую. Ничего, что задержитесь?

— Евгений Михайлович будет только к обеду. Это мой шеф.

— Ну, раз пошли имена, я просто вынужден назвать своё. Егор.

— Инга Павловна. Скажите, Егор, вы так быстро делаете выводы…

— Словно Шерлок Холмс? Я он и есть. Только вторая лига. Заканчиваю юрфак, сейчас на практике в управлении юстиции. Рассчитываю продвигаться по комсомольской, потом по партийной линии, — он сделал серьёзно-озабоченное лицо и произнёс казённым тоном: — По какому вопросу плачешь, девочка?

Красные губы, напомаженные и изумительно яркие, будто подсвеченные изнутри светодиодами, тронула улыбка. Секретарша Бекетова не выглядела столь неприступной, как описывали Говорков с Лёхой. Если не пытаться навязать знакомство, не снимая семечную шелуху с физиономии.

— Приехали.

Она зарулила к боксам с надписями «СТО» и «Шиномонтаж». Естественно, уткнулась в очередь, непременный атрибут социализма. Правда, стояли лишь третьими. Но и тут Егор усмотрел шанс.

— Смотрите, они переобуваются на все четыре. Ждать долго. Может — уговорю пропустить с одним.

Что монтажник, что водители «Москвича» и старой «Волги» выглядели угрюмо и несговорчиво.

— Мужики! Спасите. Взял батину служебную «шестёрку» с девушкой проехать, колесо спустило. Если не верну на место с нормальным колесом, а не с лысой запаской до десяти, он мне яйца оторвёт! Пропустите, умоляю!

Рабочий демонстративно повернулся спиной, но хозяина «Москвича» проняло.

— Иди уж. Но зря ты её за баранку посадил. Поцарапает невзначай, тогда точно кранты тебе.

— Во-во! — поддержал дед из «Волги». — Машина должна быть четырёхцилиндровой, а не пятицилиндровой.

Изобразив бурное веселье от плоской и пошлой шутки, Егор сунул шиномонтажнику колесо. Тот поворчал, что проехались на спущенном, что может быть повреждён корд, а то и шишка вылезет, но всё же сделал.

Гордый маленькой победой, Егор поставил колесо вместо запаски и вернулся в салон, выставив грязные руки перед собой. Инга протянула ему белую тряпицу.

— Изумительно быстро! Сколько вы заплатили?

Она потянулась на заднее сиденье за сумкой, но Егор опередил:

— Гусары с женщин денег не берут. Рад помочь… Если честно, то когда услышал глохнущий мотор и вернулся, то даже не знал, что там девушка за рулём. Но, увидев вас, понял: бросить в беде — это преступление против мира и человечности. Как юрист говорю.

— И как джентльмен. Машина принадлежит «Верасу», обслуживается в гаражах управления торговли. Но когда возникает такая ситуация, я вынуждена обращаться за помощью. А люди разные бывают. Кто-то просто телефончик клянчит, на другого смотрю и боюсь — сейчас потянет меня на заднее сиденье.

Инга выкатилась на перекрёсток Славинского-Кедышко и, дождавшись зелёного сигнала, погнала к «Верасу». На всех четырёх зимних шинах она чувствовала себя увереннее и не тащилась тридцать-сорок километров в час.

— Ужасно. Но именно благодаря маньякам и хулиганам юристы не останутся без работы. Парадокс, они — наши кормильцы.

— Если не устроитесь по партийной линии, Егор, советую подумать об адвокатуре. Вы, похоже, способны что угодно повернуть в нужную сторону.

— В адвокатуру никак, — он развёл руками. — Только КГБ, милиция или партноменклатурная должность дают гарантию, что не призовут в армию и не отправят в Афганистан. Я не трус, но в двадцать два умирать рановато. Вам, красивым девушкам, проще.

— У нас свои трудности.

Какие именно, она не уточнила, припарковавшись у «Вераса». В комиссионный они зашли через служебный вход, общий ещё был закрыт.

Находившаяся внутри женщина лет сорока, довольно полная, была увешана золотом прямо-таки в неприличном количестве: массивные кольца, серьги, браслет, цепочки на шее и поверх блузки; это самоварное великолепие весило, наверно, не меньше килограмма и отлично гармонировало с золотым зубом во рту.

— Зинаида Прокофьевна! Помогите молодому человеку подобрать куртку вместо… сами видите. Цену — по самой нижней строчке.

— Как скажешь, Ингочка. Себе ничего не хочешь выбрать? Партию джинсового получили — «Монтана» и «Левайс». Бельишко, батнички. Тебе понравится.

— Позже! Егор, не стесняйтесь. Меряйте. Я скоро приду.

С её уходом «золотая» Прокофьевна взяла быка за рога, спросив без обиняков:

— Денег сколько с собой?

— Мало, — признался VIP-клиент. — Придётся метнуться в сбер, снять с книжки. Не планировал покупки.

— Ясно… Так и быть, коль Инга Павловна просила. Выложу лучшее, даже ещё не приходованное. Сами смотрите, что по карману.

Курток она принесла три. Одна тёмно-синяя аляска, на искусственном меху с натуральной отделкой и удобным капюшоном, села как влитая и просилась: забери меня, если бы не отпугивающая цена на бирке в 195 рублей. Куртка была совершенно новая, в фирменном пакете и с этикетками.

Прикидывая, как бы растрату, эту и последующие, переложить на бюджет КГБ, Егор принялся перебирать джинсы. Также неношеные, приятно пахнущие, идеальные. Здесь они служили предметом роскоши, на пределе возможностей студента, если разгружать вагоны на станции по ночам или отработать в стройотряде. В Москве двухтысячных привычнее было относиться к ним небрежно, покупались сразу потёртые и с дыркой на колене.

В 1982 году носили джинсы не порванные, зауженные вверху и средние внизу, не слимы, зато врезающиеся швом в мошонку, а чтобы застегнуть молнию и пуговицу, надо было втянуть живот. В самом низу кучи Егор обнаружил «бананы», чуть уширенные на бёдрах. Надел, затянул прилагающийся ремешок. В тесноте примерочной кабины медленно выполнил маэ гери — удар ногой вперёд. Штаны позволили достать до груди воображаемого противника без риска порваться.

В них бы и пошёл… Но нет, пришлось снова нацепить костюм с галстуком и комсомольским значком. В зеркале отразился привычный внешний образ функционера из райкома ВЛКСМ.

— Зинаида Прокофьевна! — он вышел из примерочной, сжимая обновки и в позорной коричневой дерюжке. — Я выбрал. Можно отложить?

Инга стояла рядом с золотоносной. Она успела снять шубу и переобулась в туфли на высоком тонком каблуке. Короткая джинсовая юбка оказалась частью платья на металлических пуговицах, по две снизу и сверху расстёгнуты. Золотая цепочка на шее и пара колец на руках — достойно и со вкусом, а главное, с чувством меры. Не так как у Прокофьевны, которую на солнце может унести сорока. Точнее — большая стая сорок, вес-то немаленький.

Понимая, что таращиться не стоит, Егор всё же задержал взгляд на секунду дольше, чем позволяли приличия. Инга была не то чтобы на разворот журнала Playboy, возможно — чуть широковата в кости, зато вызывающе сексуальна. Естественно, вызвала у Егора самую непосредственную реакцию, невзирая, что всего часов десять прошло после близкой встречи с другой девушкой. И ни малейшего укора совести — он ведь на работе, на задании.

— Теперь я вполне оценила шутку «по какому вопросу плачешь, девочка», товарищ инструктор райкома. Коричневое пальто можно выбросить?

— Ну что вы! Во-первых, мне в нём бежать в сберкассу, с собой денег не брал. Во-вторых, придётся другу вернуть — это же его собачно-выгульное.

По ироничной улыбке двух дам, молодой и зрелой, было очевидно — обе не слишком-то верят байке про собачье пальто, оно весьма соответствовало по цене костюму от «Красной Большевички». А идейно-выдержанный комсомольский значок на лацкане пиджака смотрелся странно в этом островке рыночной экономики, затерянном среди аскетического планового социализма.

Оставив отобранные шмотки, Егор отправился погулять. Триста рублей с мелочью лежало в кармане. Он понятия не имел — может ли снять нужную сумму в любой сберкассе или только где сделан вклад. Поэтому взял деньги, полученные у Образцова и затем у Сазонова. Причём второй выдал ровно столько, сколько было указано в ведомости, Егор постарался скрыть удивление.

Красных десятирублёвок хватало и на куртку, и на джинсы. Но страшно не хотелось спускать их все. А куда денешься?

Накрутив круг, достаточный по времени для снятия наличности, он вернулся в магазин, уже открытый для посетителей. Выходившая парочка громко возмущалась «спекулянтскими» ценами.

Егор намеревался расплатиться, а потом набрать Инге на рабочий — поблагодарить и пригласить встретиться. Вышло немного иначе.

— Зинаида Прокофьевна у себя! — продавщица кивнула в сторону подсобки.

Он направился туда, потом замедлил шаги и остановился в метре от неприкрытой двери, заслышав разговор.

— С огнём шутишь, Ингочка! — вещала голд-мадам материнским тоном. — Узнает Евгений Михайлович, что привела ко мне хахаля своего молодого и одеваешь его по скидке, устроит тебе!

— Я же едва терплю его, Прокофьевна! Дни считаю до первого февраля. Кроме его липких лап — никакой личной жизни. А тут этот паренёк подвернулся. Не из наших, не из торговли — пусть. Не робкий, пробивной. Вырастет по комсомольской или по партийной линии. А если по юридической — тоже прекрасно. За словом в карман не лезет. И на меня запал — сразу видно. Мне двадцать два скоро, мама в этом возрасте уже второго ребёнка родила. От мужа я ушла через месяц, с Бекетовым скоро прощаюсь, надо однажды решиться на серьёзное. Век наш бабий — короткий.

— Ой, рискуешь…

— Так я по-честному. До февраля и увольнения ни-ни. Пусть Егор ухаживает, думает — я не такая…

— Я жду трамвая, — подхватила Прокофьевна. — Ладно уж. Сделаю скидку твоему симпатичному оборвышу, прикрою. Будешь должна!

Если поймёт, что подслушал — всё осложнится, отчего Егор счёл за лучшее попятиться, затем шумно подался к каморке, встретившись с секретаршей Бекетова в двери — практически интимно-близко.

— Чрезвычайно вам благодарен, Инга Павловна. Без вас никогда бы не узнал, что есть такая замечательная точка. Дорого здесь, но оно того стоит.

— Для вас будет небольшая скидка, — она шутливо ткнула когтем в злополучное пальто. — Прощайте, Егор.

Стоило немедленно спросить её телефон? Но не в двух же метрах от золотоносной… Ладно, пусть поволнуется на тему «позвоню — не позвоню», прикинул студент, шагнув внутрь.

«Небольшая скидка» оказалась царской. За куртку и бананы он отдал сто восемьдесят рублей вместо трёхсот двадцати.

— Скажите спасибо Инге Павловне! — сверкнула жёлтой фиксой заведующая. — Но только не попадайтесь на глаза нашему директору Бекетову.

— Даже и в мыслях не держал. А в чём дело?

— Бекетов — собственник. Каждый год меняет секретаршу и терпеть не может, когда около его красоток трутся парни моложе. А как жену потерял и сам едва не погиб, совсем бешеный стал… Если вздумаешь спасибо сказать, то звони в приёмную, сам не ходи.

Торговка прямо намекала: дерзай, у тебя все шансы, оборвыш.

Поблагодарив её, Егор взял яркие пакеты и отправился к троллейбусной остановке. Когда «Верас» скрылся из виду, с облегчением запихал пальто в мусорный контейнер, надев удобную куртку. Надо бы, конечно, позвонить Лёхе, порадовать, что ночная диверсия под капотом «Жигулей» оправдалась на все сто. Но для начала требовалось доложиться Сазонову.

Первым делом подполковник вызвал кого-то из молодых офицеров.

— Ты разбираешься. Оцени качество и происхождение.

Мужчина в аккуратном гражданском костюме-тройке извлёк из пакета джинсы, помял в руках, рассмотрел замки, заклёпки и строчки.

— Хорошее качество. Не армянская подделка. Но и не Польша, не ГДР. Лейбочка «Монтана» оттиснута на коже и пришита, а не металлическая на клёпке. Почти уверен — Грузия. За сколько взяли?

— Подарок от девушки, — не стал откровенничать Егор. — Куртку не посмотрите? Этикетки, к сожалению, только что выбросил.

— Тоже не дешёвка, — с ходу определил тот. — Но и не уникальна. Такие и в России могут пошить. Вот куртки из лайки точно надо брать Грузию. Дорогие, зараза, от трёхсот пятидесяти.

— Спасибо, — отпустил его Сазонов. Когда младший гэбист вышел, одобрительно сказал Егору: — Вижу, время и деньги использовал с толком. Хотя бы сам прибарахлился.

— Пока только поверху зацепил. Но сразу очевидно: там оборачивается сплошной левак. Бригада ОБХСС могла бы накрыть это гнездо, изъять приходные документы, сделать переучёт, мало бы не показалось.

— И потом получить по шапке от горкомовского и обкомовского начальства, чьи жёны одеваются в «Верасе», не довольствуясь «Берёзкой» и другими спецмагазинами… Егор, как ты не поймёшь, гниль в МВД исходит с головы — от министра Щёлокова.

— А вы? Не можете навести порядок?

— Что — мы? Наше управление уполномочено заниматься только валютными операциями в крупных размерах. Пойми, в КГБ БССР нет структуры, отвечающей ни за борьбу с террористами, ни с экономическими преступлениями. Экономика отдана обэхээссникам, сам видишь, с каким результатом. А террористов в Белоруссии нет. И мы, и «пятак» твоего прежнего куратора Образцова ориентированы на шпионаж и на идеологические диверсии. Как только окончательно выяснится, что политического следа в том взрыве нет, мы отойдём в сторону, прокуратура замылит дело окончательно. Поэтому твои бытовые версии так интересны. Хотя бы как основание нам не вмешиваться.

— Их всё больше, Виктор Васильевич. Если не убить, то припугнуть Бекетова могли поставщики. Те же грузины — всё ли хорошо у «Вераса» с расчётами за товар? И с тёлками Бекетова надо проверить. Он меняет секретаршу раз в год, одевает её как куклу, даёт служебное авто в пользование. Надоела — следующую. А женщины, которых имеют на работе, вдруг захотят претензии выкатить. Как удобно, когда овдовел, заявить: ты меня год матросил, теперь свободен, жениться не хошь?

— Прямо шекспировские страсти.

— Вы бы видели заведующую комиссионкой. Золотом увешана, как ёлка шарами. Там крутятся серьёзные деньги. И взять за яйца управляющего денежными потоками — дело выгодное, заманчивое.

Взвесив предположение, Сазонов пришёл к логичному заключению:

— Тогда самая вероятная злоумышленница — эта ваша Инга.

— Она клялась в кабинете заведующей, что ей до смерти надоели липкие лапы Бекетова, она спит и видит окончание контракта. Но могла и наврать. Не знаю наверняка, но учту при следующей встрече, что она — предполагаемая убийца.

— Когда же встреча?

— Сейчас от вас наберу и попробую договориться. И, кстати, про билеты на Сатиру — на завтра или послезавтра возможно?

— Что же не сегодня?

— Давно вы, Виктор Васильевич, за девушками не ухаживали, — нагловато улыбнулся Егор. — Спешка вредна. Вот смотрите. Я куртку с джинсами выкупил, сразу к Инге не побежал. С вами пообщались. Часа полтора прошло. Теперь самое время. Позже нельзя — приедет её босс, она будет нервничать, что Бекетов услышит. А рандеву не раньше, чем на завтра.

— Звони, хитрец.

Сазонов повернул к нему телефон, а затем раскрыл городской телефонный справочник на странице, где телефоны «Вераса» были подчёркнуты карандашом.

Егор постарался не подать виду, до какой степени ему по-прежнему непривычно крутить пальцем телефонный диск. Скорее бы уже кнопочные появились, Бог с ними, с тачскринами…

— Инга Павловна? Это Егор. Хотел ещё раз поблагодарить… Вам удобно разговаривать? Спасибо, я быстро. Не будет ли наглостью с моей стороны предложить ответную любезность? Московский Театр Сатиры приехал, тут на управление юстиции дали билеты… Завтра — «Женитьба Фигаро», представляете, там — Гафт, Миронов, Шарыкина, Ширвиндт… Нет? Тогда девятого — «Маленькие комедии большого дома»… Отлично! Я накануне позвоню. Но ведь выходной — суббота. Да, записываю домашний… Жду встречи, Инга Павловна, — вернув трубку на рычаг, он поднял глаза на подполковника, лукаво улыбнувшись. — И, если не сложно, на сегодня тоже два. «Таблетку под язык».

— Тоже — оперативная надобность?

— Честно? Нет. Своей девушке обещал сюрприз, в честь Рождества Христова. Поможете?

— Рождества?! — Виктор Васильевич изумлённо покачал головой. — Самая необычная мотивация за годы моей службы. Ладно, нахал. Помогу. Конспиративная квартира для личных встреч ещё не нужна?

— Нет. Инга какое-то время будет строить недотрогу. А в общежитии мне хватает укромных уголков.

— Твоё дело. До вечера времени много, хотел тебе ещё кое-что рассказать.

— Весь внимание.

— Первое. Помнишь, ты просил выяснить обстоятельства взлома сберкассы?

— Конечно.

Сазонов бросил перед Егором на стол машинописный листок, озаглавленный «Справка по уголовному делу».

Изучая её, тот вспомнил детскую игру «холодно-горячо». С бумаги дыхнуло не просто тёплым — жарким.

Судимый за грабёж Игорь Павлович Томашевич, 1958 года рождения, уроженец райцентра Поставы Витебской области, совершивший побег из-под стражи в пересыльной тюрьме, действуя по предварительному сговору с соучастником Альбертом Яновичем Герасимёнком, организовал нападение на сберкассу с применением самодельного взрывного устройства (у Егора прыгнуло сердце при чтении этих слов) для разрушения замков входной двери, проникновения в хранилище и взлома сейфа. В процессе задержания Томашевич и Герасимёнок получили пулевые ранения. Герасимёнок остался на месте и получил медицинскую помощь. Томашевичу удалось скрыться вместе с похищенными деньгами.

— Его тело нашли около кольцевой через сутки, — дополнил Сазонов. — Без денег. В Советском считают, что он дошёл до кольцевой пешком, упал от потери крови и замёрз насмерть. Деньги с трупа забрали случайные прохожие, кому-то повезло.

— Должна была остаться дорожка следов в виде капель крови.

— Должна. Но её никто не искал. Снег, лёгкая метель. Дальше место происшествия затоптало стадо слонов — милиция и прокуратура. Как обычно. Мы с тобой можем подозревать, что Томашевич встретился с сообщником «Икс», передал ему деньги. А тот вместо оказания помощи завёз его, теряющего сознание, и выбросил в безлюдном месте на верную смерть. Занесло бы сильнее — труп обнаружился бы лишь по весне, где-нибудь в марте.

— Соответственно, «Икс» подорвал ацетилен в гастрономе, чтобы отвлечь милицию.

— Именно! Но взорвал поздно. Машину охраны диспетчер направил на помощь в оцепление вокруг места взрыва в Первомайском. Когда те, не доехав до Калиновского, метнулись назад на сработку в сберкассе, Томашевич с Герасимёнком уже грузились в УАЗ-469, загримированный под милицейский. Имели все шансы уйти, если бы охрана разворачивалась не у Волгоградской, а на несколько кварталов дальше.

— Что говорит Герасимёнок?

— Много, но ничего толком. Как водится, всё валит на покойника. Единственная полезная информация: Томашевич снимал у кого-то гараж около Восточного кладбища. Кстати, от того массива гаражей до гастронома на Калиновского, 46 — десять минут ходьбы. Юрисдикция твоих милицейских друзей.

— Думаю, сторожа опознают Томашевича по фото и покажут гараж.

— Дерзай, Егор. Из Советского РОВД этим точно не будут заниматься. У них преступление раскрыто, один злодей в клетке, другой — в морге, а что украденное не нашли — так не судьба. Малоразвитые внуки Дзержинского…

— Простите?

— У нас так МВД расшифровывают — малоразвитые внуки Дзержинского. Не все там тупые и безнадёжные, но они рабы системы, заданной Москвой.

— Понятно. Я поговорю с операми. Набросают какой-нибудь рапорт, что есть негласная информация о хранении в гараже Томашевича ящика с героином, возьмут постановление на обыск. Или попросту взломают, с них станется.

— Это ещё не всё, Егор. Сварщик, взятый под стражу за нарушение техники безопасности, даёт мутные показания, почему вовремя не убрал баллоны.

— Знаю. Я читал протокол.

— А я тебе скажу то, чего в протоколе нет. И следователь прокуратуры тебе наверняка не сказал, потому что ты пришёл к нему по звонку из РОВД. Так вот, сварщика просил помочь его старый друг-собутыльник. Наш хотел забрать баллоны и горелку из гастронома, но тот сказал — у меня всё жэковское есть. Вот они и варили весь день накануне взрыва. Угадай — что.

— Даже не буду пытаться.

— Зря. У тебя проскальзывают замечательные догадки.

— Пас.

— Они переваривали решётки опорного пункта милиции на Востоке-1.

— Там, где ошиваются привлечённые к расследованию капитан Говорков и лейтенант Давидович, — хмыкнул Егор. — Оба были у гастронома в момент взрыва. Но болтались на районе до полуночи, Томашевич никому из них не мог позвонить, что лежу на деньгах, истекаю кровью…

— Конечно, их причастность маловероятна. Просто учти, парень. Верить нельзя никому, тем более — твоим новым приятелям-ментам. Мне верить можно[11].

— Надеюсь… Раз так… Виктор Васильевич! Как мне перевестись в вашу контору? Пусть не во второй главк, так хотя бы в пятак? Не хочу провести жизнь, расследуя преступную ненарезку огурца.

— Твой лимит просьб и моей доброты на сегодня исчерпан билетами в театр. Раскроем взрыв в гастрономе — поговорим серьёзнее. И так ты на связи уже не в пятаке, а в контрразведке… — он набросал на листке бумаги короткую записку. — Дуй в кассы драмтеатра имени Горького, спроси Валентину Игоревну, отдашь эту записку.

Выходя из касс клуба Дзержинского, Егор с чувством лёгкого превосходства посмотрел афишу, обещавшую показ «Бриллиантовой руки». Сюда бы он повёл Настю, не подвернись более интересного варианта. Московский Театр Сатиры был неизмеримо круче, чем ретрокино.

Выспросив у прохожих дорогу на Володарского, где находился драмтеатр, предоставивший сцену московским гастролёрам, Егор заскочил в телефонную будку и скормил автомату две копейки.

— Милиция, Давидович! — фыркнуло из холодной трубы.

— Лёха, выгорело. В субботу у меня с ней свиданка. Хороша работа в уголовном розыске! Мне у вас начинает нравиться.

— Нас в сто раз чаще имеют, чем мы — секретарш из торговли. Узнал чо полезное?

— Не торопи. Сначала надо расколоть на чистосердечный секс, только потом — на чистосердечное признание. А пока я тебе другое предложу. Умеешь гаражи взламывать?

Настя объявилась в общежитии только около шести, не предупреждённая заранее о театре, и Егор начинал подумывать подарить билеты Варе с Марылей. Наконец раздался стук в дверь, и в проёме показалась лохматая голова с веснушками на лице.

— Девочки сказали — ты меня несколько раз спрашивал. Случилось что?

— Случилось! — он с готовностью захлопнул учебник. — Идём на спектакль Театра Сатиры. Если нет других планов, конечно.

— Когда?

— К семи. Скоро выходить.

— Ой… Но это же театр! Надо платье надеть, подкраситься, не просто же…

— Тогда я нацеплю костюм комсомольского чинуши. Вообще-то собирался идти в джинсах.

Только сейчас она обратила внимание на обновку.

— Откуда?!

— Купил. Как начал встречаться с тобой, стало не всё равно, как выгляжу. Короче! Вот как есть — такая и иди. Вся публика обзавидуется, больше ни у кого нет столь рыжей подруги.

Не зная, радоваться ли по поводу «не всё равно» или расстраиваться из-за подколки о рыжей, Настя упорхнула. Вернулась через двадцать минут, всё же в платье и с чуть подкрашенными губами.

— Куртку у кого-то одолжил?

— Приобрёл. Слушай! Моя служба открывает неожиданные возможности. Правда, и требует много. В субботу не увидимся, я на задании.

— Каком?

— Секрет. Должен соблазнить любовницу вора в законе и выведать у неё секреты криминального мира. Ты не против?

— Ну что ты! Действуй. Сравнишь со мной и поймёшь — я лучше.

— Никаких сомнений. Но что поделаешь — служба.

Шутка «сравнишь со мной» прозвучала с плохо скрытым внутренним напряжением.

Они отправились пешком, до театра имени Горького было около двадцати минут быстрым шагом. Не располагавшая служебной «шестёркой» Настя носила удобные сапожки без каблука, туфли сунула в сумку.

— Спектакль какой?

— Что-то про аптекарей. Ширвиндт, Мишулин, Папанов. Вспомнил! «Таблетку под язык».

Настюху пробил такой смех, что она на миг даже остановилась, выпустив локоть спутника.

— Аптекарей?! Это пьеса белорусского драматурга Андрея Макаёнка про председателя колхоза. Ты же в школе проходил Макаёнка!

— Проходил мимо и забыл.

— Убиваешь меня! А Короткевича ты хотя бы не забыл? Или Василя Быкова?

Не желая падать лицом в лужу, тем более — его нос находился уже в сантиметре от той лужи, Егор вспомнил имя литератора-диссидента, о котором слышал в КГБ.

— Не смейся. Лучше почитай мне Бородулина.

Без всякой паузы, словно весь день готовилась, Настя принялась декламировать:

А ведь белорусы — самые близкие родичи русских, но и здесь бродят настроения, которые через шесть-семь лет выльются в требования воли, думал Егор. Потом, после нескольких непростительных ошибок Горбачёва, развалят Советский Союз. Гэбисты вроде Сазонова и Образцова понимают пагубность подобных веяний, но ничего не делают — не могут или не хотят.

Шагая к театру субботним вечером, Егор встретил Варю и Ядвигу, дежуривших напротив Пищаловского замка и пристававших к прохожим с умоляющим «нет ли у вас лишнего билетика».

— Только в сауну, — отшутился он и промурлыкал из Игоря Корнелюка: — Есть билет на балет, на трамвай билета нет.

Встреча была некстати. Настю не хотелось расстраивать зря. Но шанс, что девочки попадут внутрь и застукают его с Ингой, невелик. Страдающих по «лишнему билетику» выстроилось больше сотни по обе стороны от входа в бывшую синагогу, и нет гарантии, что хоть одному посчастливится. Это же не хухры-мухры, а сам Московский! Театр! Сатиры! Который Егор в прежней жизни мог посещать без проблем хоть каждую неделю, но уже без Миронова, Папанова, Мишулина, Державина и других великих умерших артистов, здесь — пока ещё живых.

Конспирируясь, он встал на ступени театра, невидымый филологинями, в результате чего едва не упустил Ингу, поспевшую, когда внутри прозвенел первый звонок к спектаклю.

Та была в длиннополом чёрном пальто с меховой опушкой и глубоким капюшоном. Несмотря на вечер и сумрак, лицо наполовину закрыли зеркальные очки, а лоб прикрывала густая тёмная прядь.

— Давно ждёте, Егор?

— Главное — дождался вас. Идёмте… Идём…

Он запутался.

— Давай уж на «ты», коль вместе идём в театр.

Он согласно кивнул, вдруг вспомнив, что первый совместный поход Настя восприняла как нечто более важное, чем даже первый секс. Впрочем, это было последнее воспоминание о ней, сопровождаемое лёгким укором совести. Инга умела завладеть вниманием без остатка.

Помогая раздеться в гардеробе, Егор обнаружил, что сейчас девушка мало напоминает себя позавчерашнюю. Голову скрыл пышный чёрный парик. Фигуру облегал брючный костюм, элегантный, но не сексуальный, как её рабочий наряд для «Вераса». Сапожки, перчатки, сумка, помада — всё было выдержано в тёмном цвете.

— Позволите комплимент? — он поправился: — Позволь. Ты была очаровательна в джинсовке и шубке. А сейчас неотразима в совершенно другом обличье! К сожалению, большинству женщин и один вариант не удаётся.

— Есть ещё пляжный, походный и вечерний вариант, — не без гордости заметила она.

— Было бы нахальством вслух заявить о желании со временем увидеть их все…

— Если честно, здесь куча тёток из торга и управления торговли. Не все любят театр, но всем хочется похвастаться в понедельник, что достали по блату дефицитные билеты и сходили. Не хочу, чтобы мне перемывали кости, с кем я была, как достала билеты, с кем ушла… По большому счёту — мне всё равно. Но противно.

А ещё донесут Бекетову, что его секретарша, практически — частная собственность, встречалась с парнем вдвое моложе стареющего любителя девушек. Егор широко улыбнулся, чтобы эта очевидная мысль не отпечаталась на лице.

Больше поговорить не удалось, они вошли в зал одновременно с последним звонком и едва успели занять места.

Спектакль понравился Егору гораздо больше, чем «Таблетку под язык». Всё же сельский юмор — для любителей сельского юмора, а эта пьеса была написана гораздо интеллигентнее. Инга от души смеялась шуткам, поправляя очки, норовившие от смеха съехать на кончик носа. В антракте скрылась в дамской комнате и вернулась только перед вторым действием. Долго аплодировала в конце, потом украдкой стиснула Егору запястье, шепнув «спасибо».

Вышли. Вроде всё удалось и позволяло надеяться на продолжение. Но Егору не хотелось расставаться. И дело не только в том, что где-то в Минске затаился маньяк, взорвавший четверых и способный повторить, а любая проволочка с Ингой замедляет проверку одной из версий. С ней действительно было уютно. Даже лучше, чем с секс-версией, та пробуждала нездоровый жеребячий азарт — оседлать призовую кобылку и самоутвердиться, заполучив трофей в коллекцию. Эта же казалась понятнее, ближе, естественнее.

— Проводил бы тебя до дома…

— Только до машины. Хочешь, подвезу?

— Да мне рядом, на Машерова. Слушай! Давай я провожу тебя в твоей машине до Калиновского? Оттуда сам доберусь на троллейбусе, не поздно. Поболтаем лишних пять минут, в театре совсем не удалось.

— Оригинально. Только высажу тебя за квартал от дома. Если Бекетов будет парковаться, устроит разнос, почему использую служебную машину для извоза посторонних парней.

— Просто какие-то шпионские страсти… Он что — подозрительный до невозможности?

Она отперла дверцы «Жигулей», тем самым прервав разговор на самом интересном месте.

— Он только что получил сильнейший удар. Попал под взрыв в гастрономе. С женой. Она погибла. Бекетов отделался царапиной. Теперь психует по любому поводу, думает — положили столько людей, чтоб убить его одного.

— Я слышал об этом. Мой однокурсник проходит практику в Первомайской прокуратуре, где возбуждено уголовное дело по факту взрыва. Там не «столько» людей умерло, всего четверо погибших. Но четверо — тоже много, согласен.

— Не понимаю, отчего он считает, что охотились на него. Там же вроде взорвался баллон с каким-то сварочным газом, несчастный случай. Я была рядом. Села в машину, когда рвануло. Осколки стекла барабанили по крыше.

Вот… И никто за язык её не тянул. В голове прошелестели предостережения Сазонова: осторожнее с ней.

— Инга! Найди тихое место и притормози на минуту. Это очень серьёзно. Надо подумать.

Она бросила удивлённый взгляд, но повиновалась. Машина свернула в проём между домами около площади Победы.

— Первое. Никакой это не несчастный случай. На баллоне висело самодельное радиоуправляемое взрывное устройство.

Она прижала пальцы к губам, ничего не сказав.

— Второе. Тебя допрашивали? Ты признала, что находилась около места происшествия в момент взрыва?

— Да… Какое это имеет значение?

— Может — и никакого. Я уголовное дело в руках не держал. Но не исключено — ты главная подозреваемая и находишься под наблюдением.

— Я?!

— Подумай сама. Сдетонировавшее устройство самодельное, стало быть, и передатчик самодельный, большой. Изготовлен в гараже около кладбища, напротив твоих окон. А ты в машине. Мотив? Милиция запросто его выдумает. Например, секретарша богатого шефа имеет на него виды, но мешает его жена, столь удачно погибшая…Ты же точно знала, где они и когда пойдут в гастроном.

Она взорвалась.

— Прекрати молоть эту мерзкую чушь! Лучше просто выйди из машины и не возвращайся.

— Это не мои домыслы, к сожалению, а типичный ментовской ход рассуждений. Когда не находят реального виновного, его назначают из попавших в поле зрения. Могу продолжить? Инга! Мне проще всего уйти, и расхлёбывай сама. Но… не могу объяснить почему… Не могу бросить тебя без помощи, когда ты в ней реально нуждаешься, — он вздохнул. — Пусть даже помощь исходит от меня, юриста. А мы все одним миром мазаны: менты, прокуратура, КГБ, суд. Да, мы — мерзкие. Но таков этот мир. И ты в нём оказалась в неподходящем месте в неподходящее время. Подумаем сообща, хорошо? Потом расстанемся.

У неё закончился первый всплеск возмущения.

— Хоть ты меня не подозреваешь?

— Естественно — нет. Ты умный и тонкий человек. Если тебя вынудить на крайние меры, действовать предпочтёшь коварно и ювелирно точно, а не дубиной.

— Сочла бы за комплимент, если бы не в такой ситуации.

— Давай так. Завтра воскресенье, а в понедельник я наведаюсь в прокуратуру, что можно — разнюхаю. Всё тебе расскажу. Второе. Если вызовут на допрос, будь предельно осторожна. Сомневаешься — не подписывай протокол. Спроси у своего Бекетова, он наверняка подгонит хорошего адвоката.

— Разумно…

— Наконец, самое сложное. Подумай, кто мог желать смерти Бекетова или его супруги? Какие-нибудь грузины?

— Что ты знаешь о грузинах?!

В её голосе прорезался такой лёд, что им можно было охлаждать коктейли.

— Только то, что джинсы, натянутые на мою попу, сделаны в Грузии. Для вас в торговле они не представляют собой ничего особенного. А для студентов они дороже чудодейственной иконы. В общаге на меня набежала толпа доморощенных экспертов. Объяснили, что у забугорной «Монтаны» лейба на заднем кармане другая — металлическая штампованная, а не кожаная.

— Ты в претензии?

— Не подкалывай. В общем, не сложно догадаться: грузинский товар — грузинский поставщик. Естественно, нелегальный, потому что партия товара легализуется и сбывается через комиссионку, якобы от граждан. Вот. А у грузин, горячих парней, конфликтные вопросы решаются просто. Сразу рэзать.

— Это тоже твой человек в прокуратуре рассказал?

— Нет. Всё и без него очевидно. У твоего Бекетова какие-то мощные подвязки в ОБХСС, наверняка — и в других конторах, коль развернулся на широкую ногу и ничего не боится. Но от грузинского ножа менты не прикроют. Или от взрывчатки.

Она немного оттаяла.

— С грузинами отношения прекрасные. Только Гиви меня достал уже. Сначала цветочки-конфетки, ай, дэвушка, вах какая горная козочка моих грёз…

— Козой обозвал?

— Представь. Такой из себя горный джигит, метр шестьдесят с кепкой, худющий, усатый, наглый. Он к Бекетову отправился: прикажи секретарше, э, чтоб пришла ко мне домой. Ему рядом с нами квартиру сняли. «Нэ обижу дэвушку». Шеф послал его на. Для него вопрос принципа: всё, что в «Верасе», то — его. Даже последняя продавщица в гастрономе, которую Бекетов и за ляжку не щипал.

— Ты давно у него работаешь?

— 31 января будет год, сразу увольняюсь. Он всех берёт на год. Из студенток четвёртого-пятого курса, чтобы перешли на заочный. Я институт иностранных языков заканчиваю. Условия в «Верасе» хорошие, предоставляет квартиру рядом с работой, служебную машину. Денег доплачивает. Позволяет одеться в той же комиссионке. Правда, требует, чтобы на работу являлась в виде валютной проститутки, спасибо, что без плакатика «трахни меня». Неудивительно, что грузин так возбудился. Но всё заканчивается. Получу хорошие подъёмные. Через год после увольнения — премия в тысячу рублей за то, что держала язык за зубами.

И за дополнительные интимные услуги. Инга впрямую о них не говорила. Но откровенно намекала: что есть — то есть. До февраля. Потом свободна от всех отношений и обязательств, открыта для новых. Правда, прежней теплоты, звучавшей в разговоре, пока он не свернул на опасную тему, уже и близко не было.

— Премия за соблюдение секретности тебе не светит. Рассказала же про грузина.

— Ты сам узнал гораздо больше, чем следовало.

Она вновь запустила мотор и повела машину в сторону Калиновского, больше не предпринимая попыток высадить пассажира.

— А другие девушки?

— Предшественница сдала дела в наилучшем виде. Вот до неё была девушка… Та вроде бы имела глупость влюбиться в шефа. Её уволили раньше. Не знаю, что между ними произошло.

Она замолчала, не поддержал разговор и Егор.

Машина, объезжая стройку метрополитена, катилась по боковым улицам. Инга ориентировалась уверенно, не пользуясь никакими навигаторами, в 1982 году ещё не придуманными.

Когда на домах мелькнули надписи «улица Кедышко» и, стало быть, приближались «Верас» и поворот на улицу Калиновского, Егор положил руку на её пальцы в перчатке, обхватившие рукоять коробки передач.

— Прости. Чувствую себя виноватым. Хотел сделать приятное. Но ты сама завела разговор о взрыве в гастрономе, и меня понесло. В итоге не поднял, а только испортил тебе настроение. Надо было отложить… Не подумал о твоих чувствах.

— Ну хоть кто-то думает о моих чувствах, а не только о моём теле.

Она убрала руку с коробки и переложила на руль. Мягко, не сбрасывая с возмущением его кисть со своей.

— Ты давно была в театре? Через управление торговли можно же достать любые билеты.

— Запросто. Но с кем? Ты мне казался подходящим компаньоном для такого похода.

— «Казался». В прошедшем времени. Давай так. О результате я тебе расскажу в понедельник, сухо и по-деловому. Но если ты мне дашь ещё один шанс куда-то вместе сходить, клянусь: ни слова про неприятности. Только позитив. Ты на английском отделении?

— Да.

— Слушай!

Он принялся отстукивать ритм на крышке бардачка и запел, подражая афроманере Бобби Макферрина:

— Ну у тебя и произношение!

— Не Оксфорд, моя леди. Сорри.

Инга притормозила у перекрёстка с улицей Славинского.

— На противоположной стороне — остановка троллейбуса в центр. И… — она прикоснулась к его предплечью. — Ты тоже прости. Не сердись. Я на нервах. Бекетов из Москвы вернулся, он тоже на нервах. Смотри!

Она сдёрнула чёрный парик, открыв светлые волосы, и сняла очки. Даже в сумрачном свете уличных фонарей было очевидно, что припухлости на лице густо замазаны кремом и румянами.

— Это он тебя?!

— Грубость тоже оговорена в нашем неписаном контракте. Дни считаю… Думала не идти в театр с разбитым фейсом. Но — обещала. Да и хотелось Бекетову назло. Грёбаный урод… В понедельник и вторник я, кстати, дома. Дал мне отгулы, чтоб опухоль сошла, и обещал не беспокоить. Звони мне домой.

Егор приоткрыл дверь, но не сразу вышел.

— Жалеешь, что он не погиб?

— Да и нет. Да — сам понимаешь почему. Но мне нужны подъёмные и премиальные. Устраиваться надо. Уже успела привыкнуть к красивой жизни. Не вини меня. Don’t worry, be happy!

— Волнуюсь я как раз за тебя. До понедельника.

Поездка в холодном троллейбусе дала время обдумать произошедшее и услышанное.

Егор отдавал себе отчёт, что близость Инги влияет сильно. Особенно воспоминания о прежнем впечатлении от неё, секси даже по меркам 2022 года. Открывшаяся на обратном пути — избитая, по-своему несчастная и одновременно не стесняющаяся связи с папиком вдвое старше, она представлялась иной.

Опасной? Что-то говорило: такая способна жестоко отомстить. Но после выплаты отступных. Наверное, на то и расчёт. Желание отплатить за насилие и издевательства, как ни крути, с годами тускнеет и окончательно ослабевает с получением последней тысячи.

Русские (и белорусские) женщины терпеливы, жертвенны. Бьёт — значит любит? Какая глупость!

Инга точно не способна соорудить радиоуправляемую бомбу. Версия с её участием требует подельника и сразу усложняется. К тому же рассчитать, что погибнет жена шефа, а сам он уцелеет, не реально вообще.

Интереснее другое — грузинский след и обиженная секретарша. Поездки Бекетова в Москву намекают, что транзит товаров из Грузии проходит через столицу. Как-то надо вычислить сластолюбивого Гиви, любителя горных козочек, не засветив, что информация получена от Инги.

Перед общежитием зашёл к кабину телефона-автомата.

— Дежурный? Передайте сто двенадцатому, что звонил Вундеркинд. Буду завтра в тринадцать, есть срочная информация.

Всё… Теперь можно relax, take it easy[14], как пел Мика.

Накручивая последние десятки метров перед общежитием, Егор прикинул, что знает мелодии не менее чем сотни хитов, написанных после 1982 года, у большинства из них воспроизведёт слова, примерно или точно. Наиграет на гитаре.

Попав в Англию или Штаты сумел бы, наверное, раскрутиться. Здесь же, где правят бал Пахмутова с Добронравовым, вряд ли бы пробился. По словам друзей отца, крутивших на Нарочи «Песняров», эта группа едва-едва проскреблась наверх, обдирая бока, через всяких Кобзонов и Лещенко, обласканных на уровне ЦК КПСС.

И что, выйти на них, предложив исполнить Nothing Else Matters группы Metallica, пусть даже с переводом на русский?

В прочитанных Егором книгах попаданцы в прошлое регулярно добивались успеха пением песен из будущего. А случись такое в самом деле?

Допустим, певец исполнил бы публично в 1982 году песню «Встанем» Шамана, получившую популярность перед самым провалом Егора в прошлое. Депрессивно-упадническую из-за слов уже во второй строчке: «пока ещё с вами мы живы». То есть вот-вот должны умереть? «С нами рядом Господь» — вообще полная ересь, с нами рядом исключительно Коммунистическая партия и толстый учебник научного атеизма. «Герои России», не Советского Союза, то есть царской России? Суду всё понятно, содержание песни — обычный плач белогвардейской сволочи, рыдающей после поражения в Гражданской войне. Вряд ли в 1982 году возможно иное толкование, а вторичное исполнение состоялось бы на Колыме.

Или песня в исполнении Газманова, хит на все времена, первый куплет:

Если нашёлся бы самоубийца, рискнувший спеть это со сцены в 1982 году, пятое управление КГБ захлебнулось бы пеной: антисоветчина в каждой строчке!

«Господа офицеры» — явная отсылка к царскому белому офицерству, у нас принято — «товарищи офицеры».

«Я аккордами веры…» — ни в какие ворота, «вера» отдаёт поповщиной.

«Бросив карьеру» — как вообще может советский офицер служить, бросив карьеру?

«За Россию свою» — вообще ужас, махровый шовинизм. Почему за Россию, а не за весь интернациональный Советский Союз?

«Тем, кто выжил в Афгане, свою честь не изгадив» — как можно замарать честь, доблестно исполняя интернациональный долг?!

Последняя фраза вообще переворачивает с ног на голову само понятие воинского долга. Оказывается, главное — не боевой приказ выполнить, а сохранить личный состав, вернув матерям сыновей… Крамола! Приказ исполняется любой ценой, не жалея самой жизни для защиты Родины.

Прозвучи эта песня где-нибудь на «Голубом огоньке» 1982 года, КГБ закрыло бы и исполнителя, и автора, и телередактора, выпустившего антисоветчину в эфир, потом выбросило ключи от камеры. Может, я излишне страхуюсь, думал Егор, но лучше не рисковать. Любая песня из двухтысячных, подходящая по стилистике, должна быть проверена на соответствие руководящим указаниям Пленума ЦК КПСС по вопросам культуры и искусства. И, вероятнее всего, подвергнуться кардинальному изменению текста.

Егор прошёл мимо вахтёрши. Ему оставалось только, скинув зимнее, подняться в комнату 404, попросить гитару и спеть — от души, не оглядываясь на разрешённый репертуар: It’s Raining Men! Hallelujah! Парень есть только у Насти, трём остальным очень впору пришёлся бы дождь из одиноких мужчин. Девочкам бы наврал, что песня взята из репертуара Дина Рида или Демиса Руссоса, а потом показал бы, как станцевать под музыку дождя в духе Джерри Холливелл, лучшей исполнительницы этой заводной песни.

Танца не получилось.

Настя выпихнула кавалера в коридор и повисла на его шее.

— К нам нельзя! — шепнула на ухо. — Девочки час стояли на морозе, спрашивали лишний билетик на Театр Сатиры. Вернулись промёрзшие и ни с чем. Простудились сильно, кашляют. Не у каждой есть мужчина, достающий билеты.

— Я их видел, когда шёл в сторону почтамта. Бедняжки!

— Как твоё спецзадание?

— Лучше всех. Если я раскрою стр-р-рашное преступление, меня, быть может, наградят, — он всхлипнул. — Посмертно.

— Как всегда — шутишь. Какое преступление?

— Взрыв гастронома на улице Калиновского. И это уже не шутки.

Она отстранилась и внимательно всмотрелась — правду ли говорит или насмехается.

— Расскажешь?

— Непременно. Когда всё закончится. Я сам ещё не разобрался.

Они устроились на подоконнике в торце общего коридора и ворковали с полчаса. Слова, сказанные Сазонову, что в общежитии хватает укромных уголков для уединения, в этот вечер не соответствовали действительности.

Тренировка в воскресенье по утрам была нерегулярной и необязательной, по желанию. Егор решил её посещать. Не имея друзей и каких-то постоянных дел в общежитии, здесь он довольно быстро начал чувствовать себя нормально. Пройдёт месяц-два, и обладатель чёрного пояса Евстигнеев обретёт прежнюю форму, выходящие против него вряд ли заметят подмену.

Решив, что ученик обрёл контроль над ударами и пристойно строит защиту, тренер позволил якусоку кумитэ (учебный спарринг) с другим соперником.

Памятуя, как сделал синими фаберже учителя, Егор чересчур осторожничал и пару раз крепко огрёб — сначала пропустил маваси гэри в голову, когда стопа соперника пробила блок и звонко шлёпнула по уху, укрытому шлемом. Затем ура маваси гэри, получив пяткой в почку, и это было уже довольно неприятно.

— Ямэ! — выкрикнул сэнсей, разводя соперников. — Егор, не бьёшь ты — бьют тебя. Не тушуйся. Глеб умеет и защищаться, и нападать, и держать удар. Хадзимэ!

В последние две минуты было очевидно, что соперник предпочитает акробатику, трудную для применения на улице, с высокими ударами ногами, в том числе в прыжке. Егор решил попробовать тактику, простую до одури, как Лёха, крушащий ломом замок. Маэ гэри — прямой в живот! И не убрал ногу «по классике» после встречи стопы с блоком, а продолжил движение, сократив дистанцию. Микроскопических долей секунды, необходимых обороняющемуся, чтоб поднять руки из нижнего блока в верхний, хватило для удара в голову. Контрольный Егор провёл локтем и остановился — Глеб удержался на ногах, но явно был потрясён.

— Ямэ! Оба хорошо отработали. Восстанавливайте дыхание — и на растяжку. Глеб! Будь готов к нестандартным ходам соперника.

Вот таким, ещё возбуждённым после поединка, Егор отмахал от «Динамо» по Комсомольской до клуба имени Дзержинского. По пути мазнул взглядом по Центральному книжному магазину.

Настя рассказывала, что на витринах, обращённых к Комсомольской и зданию КГБ, лежат собрания сочинений белорусских классиков. Тех самых, забронзовевших. Книжки жёлтые и пыльные, пыль иногда смахивают, желтизна остаётся. Когда приходят в совсем неприглядный вид, списываются и отправляются в сельские библиотеки. На их место приходят новые экземпляры, Дому печати доводятся планы штамповать их тиражами по много сотен тысяч экземпляров. С другой стороны проспекта, ближе к почтамту, находится маленький магазин подписных изданий. Когда продают подписки, выстраивается очередь из многих сотен человек. Книжек приходится ждать несколько лет, но не страшно — советские люди привыкли и терпят.

— Неужели нет популярных современных белорусских авторов? — изумился тогда Егор.

— Почему же? Быков и Короткевич на беларускай мове. Детективы Чергинца по-русски. Фантастика Чадовича и Брайдера. Их достать не менее сложно, чем подписку на «Библиотеку современной американской фантастики».

В 2022 году любое издательство ухватилось бы за подобный спрос, напечатали бы мигом и распространили от Калининграда до Владика. Однако в двухтысячных золотой век бумажной литературы прошёл. Её не убила, но потеснила электронка в любом виде.

Миновав книжное кладбище, Егор в бесчисленный раз переступил порог билетной кассы. Тёмно-коричневый Дзержинский в холле в полтора человеческих роста казался уже знакомцем, с которым тянуло здороваться.

Не знает «Железный Феликс», что его изваяния через девять лет начнут крушить по всей России, начиная с Лубянской площади. А в Белоруссии? Точнее — в Беларуси? Егор не знал. Помнил только, что здесь КГБ не преобразовывалось ни в какое ФСБ или ФБР, сохранив прежнее название.

Сазонов уже ждал.

— Простите, что потревожил в воскресенье. Думал — пришлёте кого-то младше.

— Присаживайся. Ты не понимаешь, что такое в КГБ личная ответственность.

— Возьмёте к себе — пойму. А пока расскажу, что накопал вчера.

— Тебе известно, что за уволенная секретарша? — поинтересовался подполковник, когда Егор закончил.

— Нет, и вот что я предлагаю. «Верас» — не юридическое лицо. В смысле — не самостоятельная организация, а какое-то подразделение управления торговли. Значит, кадры находятся в вышестоящем звене. В том числе — личные дела уволенных. Нужно перебрать всех за последние годы. Вдруг ещё у кого-то мог возникнуть мотив.

— Ну, ты далеко забрался. Месть бывшему начальнику путём подрыва магазина?

— Оскорблённая и брошенная женщина способна на странные вещи. Я о секретарше. Не исключено, могли быть и другие недовольные. С кем-то поцапался Бекетов, подставил и сдал ментам, те закрыли чела. Он откинулся и начал мстить. Ненависть на зоне не проходит, а накапливается.

— Это тебе Инга рассказала?

— Нет! Но перебрать дела — много времени не займёт. Но только я сам не смогу. Даже в РОВД больше ни ногой, чтоб не увидели обэхээссники. Иначе канал информации от Инги оборвётся.

— Ладно. Пусть прокурорские сделают запрос. А вот с грузином разбираться тебе.

— Не увиливаю, Виктор Васильевич. Снятая для него квартира как раз находится где-то на территории Говоркова и Давидовича. Кавказцы там редкость, грузин будет заметен, как костёр в ночи. Но — хорошо, установим грузина. Брать и колоть? Если ничего на него не нароем, просто выпустим, он побежит к Бекетову, тот начнёт жаловаться горкомовскому начальству на ментов. Мол — не преступника ищут, а обижают вах какого хорошего генацвале.

— Мне нужны фамилия, имя и, возможно, кличка. Если он вхож в какую-то московскую преступную группировку, они под наблюдением. Знаешь, наверное, что очень многие московские воры в законе — грузины?

— Не интересовался.

— А устойчивая вооружённая преступная группировка, в просторечии именуемая бандой, уже входит в компетенцию КГБ. Поэтому наши следят, чтобы кавказские шайки знали берега, и учитывают их состав поимённо.

— В понедельник займусь грузином. Последнее, что хотел спросить: в гараже улов богатый?

Сазонов иронично приподнял бровь.

— Ты, конечно, агент не бесполезный. Но порой меня занимает вопрос: понимаешь ли своё место? Ты сам назначаешь мне встречу, определяя место и время. Заставляешь рапортовать о ходе следствия по другим направлениям, хоть сам официально включён в оперативно-следственную группу и имеешь доступ к уголовному делу. Корона голову не жмёт?

— Вот сейчас обидно было, Виктор Васильевич. Я ни вас, ни Образцова ни о чём таком не просил раньше, пока не начал подкатывать к секретарше Бекетова. Даже запрос в Советский по делу Томашевича сам отправить не могу!

— Значит, скорее отрабатывай гражданку Дауканте и переключайся на другие направления.

— С 1 февраля она будет бесполезна для расследования. Позвольте повторить вопрос: что в гараже? Мы там всего минуту пробыли.

О том, что Лёха без зазрения совести спёр осциллограф, в принципе — вещдок, годный для настройки дистанционно управляемого взрывного оборудования, он, естественно, смолчал.

— Если бы закурили, взлетели бы на воздух вместе с двумя соседними гаражами. Заключения экспертизы пока ещё нет, но, по предварительным данным, там найдены компоненты для обоих взрывных устройств, использованных и в сберкассе на Якуба Коласа, и на Калиновского.

— И вы молчите… Дела будут объединены?

— Пока нет. Но версия, что ЧП в гастрономе организовано для отвлечения внимания от ограбления сберкассы, получила подкрепление. Соответственно, связанное с Бекетовым и развединформация от Дауканте отходят на второй план.

— Прекратить?

— Ни в коем случае. Пока проверяем все версии, включая несчастную секретаршину любовь. Знай, не всё должно оканчиваться судом и тюрьмой. Если раскроем, как через грузинский товар и через Белоруссию получает финансирование московская преступная группировка, это тоже результат. Каждый отражается в личном деле внештатного сотрудника. Трудись, зачтётся.

С этим напутствием за плечами Егор попрощался с каменным Дзержинским в фойе и вышел на улицу, встретившую зимним солнцем.

Как ни сложно, расследование всё же продвигалось вперёд. И он реально был полезен. Не для этого ли его какая-та высшая сила отправила в эпоху развитого социализма?

В понедельник Егор выждал до одиннадцати и позвонил Инге домой. Выслушав длинные гудки, перезвонил на рабочий.

— Привет. Есть важные новости. Хорошие и не очень.

— Да, — ответила она односложно.

— Понимаю. Неудобно говорить. Повторю через час.

Чтобы находиться ближе к месту событий, он накручивал диск из прокуратуры, из кабинета Андрея Трунова.

Тот не выразил никакого удовольствия от увеличения числа версий, предполагающих покушение на Бекетова. Результат обыска в гараже и сколько-нибудь вразумительная теория о взрыве для отвлечения внимания от ограбления сберкассы его вполне устраивали. На возражение, что где-то шатается ещё один сообщник, подорвавший заряд, пока Томашевич и Герасимёнок находились в километрах от гастронома, Трунов отмахнулся:

— Там запросто мог быть и часовой механизм. Самодельные электронные часы, принятые за приёмник.

Наверное, начинка часов и приёмника отличается сильно. Егор как не специалист в электронике в дискуссию не полез.

— Всё же дай поручение розыску перешерстить личные дела уволенных.

— У тебя чуйка, что там может находиться что-то важное?

— Ну не подвела же она меня, когда предложил сопоставить сберкассу и гастроном.

— Ладно. Но давай так. Оформляю поручением, протокол выемки и прочую хренотень пишите сами, отдадите мне всё разжёванное и разложенное по полкам. Идёт?

— Замётано.

Получив поручение, бережно завёрнутое в газету «Правда», чтоб не размокло, если пойдёт снег, Егор позвонил Давидовичу и попросил его пройтись к хозмагу «Тысяча мелочей». Там они встретились через четверть часа — между столбиками из сложенных оцинкованных тазиков.

Прочитав прокурорскую бумагу, Лёха приуныл.

— Не стать тебе нормальным ментом, парень. Знаешь, почему? Если не считать ОБХСС, где сами ищут работу, во всех других службах работа сама ищет нас и находит. Её всегда гораздо больше, чем живой человек может переварить за шестидесяти- или даже семидесятичасовую рабочую неделю. У меня почти каждый день падают заявления о какой-то краже. Раскрывается… ну, может, одна из трёх. Остальные прячу, пишу дурацкие постановления об отказе в возбуждении уголовного дела. Что не удаётся спрятать — возбуждается. Ты же почти не знаком со следственным отделением? Там такой Девочкин трудится, на год раньше тебя учился на юрфаке. У него тридцать или сорок уголовных дел в производстве. И в каждое он должен регулярно подшивать бумажки, изображая движение. Я в свою оперативную кухню складываю — те же самые пустышки, но с грифом «секретно».

— Предлагаешь не делать ничего?

— Наоборот — предлагаю работать. Но с толком. Если с «Жигулей» сняли ветровое стекло, надо не это стекло искать, а ловить банду, промышляющую стёклами по всему Минску. Поймав — проверять на причастность к каждому конкретному случаю. Если на месте происшествия нет следа, ведущего к злодею, что-то там расследовать бесполезно. Надо только зафиксировать всё. Но никто банды не ловит. Все сидят до ночи по кабинетам и стряпают фуфельные бумажки. Потому что, как говорит Папаныч, чем больше извели бумаги, тем чище жопа. Ты сам один систему не переломишь.

— Лёха, здесь есть след. Интересный. Кстати, ты сам бы Ингу не прочь?

— Не дразни.

— Тебе нравятся девки на вкус Бекетова, неплохие, правда? Нужно пощупать его бывших секретарш. Одна пару лет назад выкатывала ему претензии. Всего-то делов на пару часов. Бери постановление на выемку и дуй в управление торговли. Можешь и тамошним глазки строить, свиданку набить. Главное, найди секретаршу «Вераса», уволенную до истечения годового трудового договора где-то в восьмидесятом. Заодно и других уволенных прогляди.

— Кого он ещё мог против шерсти погладить?

— Любого, — отрезал Егор, вспомнив избитое лицо Инги.

Так и не прикупив тазик, он поехал на Калиновского. Издалека увидел: у столбика, где с Лёхой караулили Ингу, белая «шестёрка» отсутствовала.

Отсчитав час с первого звонка, снова набрал из автомата.

— Теперь удобно?

— Да.

— Когда освободишься?

— Шеф в два часа уезжает в Москву на своей машине. Тогда я свободна.

— Давай встретимся в три. Мне десять минут нужно, чтоб рассказать главное.

— По телефону никак?

— Такие вещи по телефону не говорят.

Она приглушила голос. Похоже, прикрыла трубку ладонью.

— Дом знаешь. Шестнадцатая квартира. Дверь не будет заперта.

Гудки.

Посмотрев на дешёвые наручные часы «Луч», оставшиеся от предшественника, он прикинул, что в его распоряжении ещё минимум пара часов. Как их потратить с пользой? Не замёрзнув?

Его слуха коснулся тонкий звук авиамодельного моторчика. Доносился он со стороны улицы Калиновского. Ноги будто сами понесли в эту сторону.

За дорогой раскинулся пустырь под линией электропередач, дальше распластался легкоатлетический комплекс «Трудовые резервы». Егор слышал о нём — там несколько раз проходили соревнования по карате. Сам не бывал. По крайней мере, при новом хозяине организма.

Звук моторчика тянулся из большой круглой клетки, там кто-то гонял кордовую модель на привязи. Затем к нему прибавился похожий.

Ещё через минуту маленький красный самолётик поднялся над спорткомплексом и принялся выписывать пилотажные фигуры. В 2022 году его бы назвали дроном. Здесь, наверное, просто — радиоуправляемая авиамодель.

Егор бросился через пустырь, пытаясь скорей перехватить оператора дрона, пока в самолёте не кончился бензин, вынуждая к посадке. Успел. Игрушечная машинка выровнялась над расчищенной от снега дорожкой, звон мотора утих, и спланировала на асфальт, пробежав десяток метров.

Мужчина, орудовавший пультом с длинной антенной, ничуть не походил на ребёнка, забавляющегося с игрушкой. На вид ему было не менее тридцати, несколько старила шкиперская борода. Несмотря на лёгкий морозец, он щеголял в обычном тренировочном костюме и кедах.

— Здравствуйте. Я из Первомайского райотдела милиции. Хочу задать вам пару вопросов.

Бородач подхватил модель на руки без видимых усилий, хоть размах крыла был довольно велик — не менее полутора метров.

— Запросто. Но только давайте пройдём в мастерскую. Здесь задубею.

Они миновали клетуху, где нарезали круги теперь уже два самолётика с длинными лентами, привязанными к хвосту. Как объяснил авиамоделист, пацаны, управлявшие ими, вели воздушный бой. Задача — срубить винтом ленту противника. И не запутаться тонкими металлическими проволоками, идущими от рукояти управления к крылу самолёта.

— По крайней мере, не бьют друг дружку ногами по голове.

Мужчина притормозил.

— Ну конечно! Я вас вспомнил. Чёрный пояс по карате. У нас выступали осенью. Вот только как зовут…

— Егор. Всё верно. Я — студент пятого курса, здесь на практике. Нужно уточнить одну деталь.

— Меня — Валентин. Проходите.

Он пропустил гостя вперёд в тепло натопленную мастерскую, сам шагнул следом.

Вместо расспросов Егор принялся рассматривать авиамодели. Они заполнили потолок, подвешенные на лесках, и стеллажи.

Некоторые были условные — палка фюзеляжа с прямоугольным крылом, моторчиком с винтом на одном конце и примитивным хвостовым оперением на другом. Другие, как только что летавший, полностью повторяли очертания и раскраску настоящих самолётов, только уменьшенных раз в десять.

— Нравится?

— Ещё бы! В каждом взрослом умер не наигравшийся в детстве ребёнок. Я вот только сейчас понял, как не наигрался.

— Это не игрушки, — возразил подросток, до этого что-то сосредоточенно выпиливавший ручным лобзиком. — Авиамодельный спорт посерьёзнее прочих.

— Он прав, — подтвердил Валентин. — Чтобы достичь победы, нужно знать теорию, конструкцию летательных аппаратов, иметь руки, растущие не из зада. А также деньги. Простенький авиамотор для тренировок стоит от восьми до семнадцати рублей. Для соревнований — намного дороже. Поэтому мы сами точим цилиндры и поршни. Даже отливаем заготовки.

— Здорово! Но меня больше интересует радиоуправление. Вы сами паяли пульт и приёмник?

Валентин взял передатчик в руки.

— Его — сам, по готовой схеме из журнала «Радио». А вот с приёмниками товарищ помогает. Он радиотехнический институт заканчивал, работает на заводе имени Ленина.

Оттуда же и детали, хотел уточнить Егор, но прикусил язык. Конечно! В стране вечных дефицитов или «достают» необходимое, или попросту крадут. Массивные узлы из телевизоров, виденные в гараже Томашевича, вряд ли пойдут для миниатюрного приёмника в самолёте. Это же не третье тысячелетие с микропроцессорами размером с ноготь. Что-то Томашевич доставал у коллег товарища Валентина с радиозавода.

— То, что скажу дальше, не должно выйти из этой мастерской. Есть версия, что баллон, рванувший в гастрономе напротив «Трудовых резервов», детонировал от электронного взрывного устройства с дистанционным управлением.

— Мы в числе подозреваемых?

— Как говорил наш препод по криминалистике, невиновных людей нет, есть только недоизобличённые. Шутка. Валентин, какова дальность такого самодельного передатчика?

— Отсюда до магазина не добьёт при этой чувствительности приёмника.

— А если её повысить?

— Будь я террористом, то не рискнул бы. С повышением чувствительности растёт вероятность сработки от помех. Не успеет уйти — бах, и соскребай его со стены.

— Хорошо. А если наращивать мощность передатчика?

Валентин разразился целой лекцией, из которой Егор не усвоил и половины, но понял главное. Даже если питать передающее устройство от аккумулятора автомобиля, а антенну приделать метров шесть, и то не хватит сигнала, чтоб бомбу на Калиновского, 46 подорвать с улицы Якуба Коласа.

В двухтысячных, если детонатор подключить к мобильному телефону и позвонить на него, бомба активируется с любого места, где есть покрытие. Но вот беда — в Минске 1982 года сотовой сети не существовало.

— Теперь представьте, в ваши руки попала бы требуха от электронного устройства, разрушенного при взрыве. Сложно ли отличить: это остатки радиоприёмника или электронных часов?

— Я точно отличу. В приёмнике наверняка будут колебательные контуры. В часах — ТТЛ-микросхемы или дискретные транзисторные ключи, индуктивности там ни к чему.

Радиотехническая терминология просвистела мимо сознания Егора, но он точно знал по фотографиям к протоколу осмотра места происшествия: среди обломков адской машины точно есть катушки. Вроде бы опознаны как части бытового радиоприёмника. Значит — никакие не часы, и, как бы это ни огорчило прокуратуру, у магазина ошивался подельник Томашевича. Неустановленный. И, выходит, его нужно вычислять и ловить.

— Валентин! Спасибо. А то пока дождёшься, чтоб эксперты разродились заключением… Вы только на соревнованиях выступаете?

— Не только. Скоро сделаем показательное для воспитанников детского дома на Кижеватова. С фаер-шоу. Дорого и хлопотно, но для детишек без родителей — не жалко. Если не наигрались с самолётиками в детстве, приходите.

— Когда?

— Скоро. Запишите мой телефон. Время уточню.

Распрощавшись, Егор двинул обратно к столбикам на Калиновского. Часы показывали уже без четверти два. Пока любовался модельками, время пролетело незаметно.

Инга опаздывала. Он занял наблюдательную позицию в сотне шагов от подъезда. Прошло не меньше четверти часа, пока белая «шестёрка» заехала на стоянку.

Он вошёл в подъезд через минуту после девушки и, поднявшись на второй этаж, толкнул толстую стальную дверь с цифрой 16, действительно не запертую.

Инга только сняла шубку и присела на банкетку, стаскивая сапоги. Выглядела примерно так же, как в первый день знакомства. Только платье было чёрным штроксовым, а колготки телесного цвета. Парик и очки отсутствовали. Наверно, от гематомы осталась только желтизна, умело закрашенная.

— Ждал?

— Прибыл ровно к двум, так что не долго. Не хотел, чтоб твоя дверь долго оставалась незапертой. Вдруг какой Гиви нагрянет?

Она сунула ступни в босоножки.

— Раздевайся, что стоишь. Проходи. Насчёт Гиви не бойся, они с Бекетовым на двух машинах понеслись в Москву. Потому меня выдернул на работу, хоть обещал не трогать. Им надо было кое-что подготовить. Чаю? Кофе?

— Чего угодно, если будешь сама то же самое.

Он вошёл в комнату с большим диваном у дальней стены и обширной угловой секцией, наверняка импортной из какой-то страны, обречённой скоро исчезнуть с карты: ГДР, Чехословакии или Югославии. Телевизор цветной, уютные кресла напротив. Между кресел — журнальный столик с набросанными иностранными модными журналами. В общем, милое гнёздышко для встреч.

Он устроился в кресле, машинально пролистав журнал.

Инга принесла кофе, сама заняла другое кресло, закинув ногу на ногу.

— Мне ещё в управление юстиции нужно, поэтому буду краток. Хорошая новость: у следствия версия покушения на Бекетова задвинута на второй план. Поэтому поиск людей, имевших на него зуб и способных тиснуть на кнопку передатчика вблизи магазина, не актуален. Зря тебя напугал. Но есть и ложка дёгтя. Минимум один пособник на свободе. Никто не знает, где он и что собирается предпринять.

Не особо скрывая подробности, содержащиеся в уголовном деле, а они довольно быстро растекутся, Егор рассказал про внезапно обнаружившуюся связь между сберкассой и гастрономом.

— Представь, один из грабителей, его фамилия Томашевич, жил здесь рядом, в гаражах.

— Холодно же!

— Там печка есть. Из твоего окна можно было увидеть дымок.

Он прогулялся к окну. Несмотря на невысокий этаж, гаражи просматривались неплохо. За ними зеленели сосны Восточного кладбища.

— Никогда не рассматривала и не интересовалась. Грабители задержаны?

Вопрос был задан безразличным тоном, но Егор уловил какую-то фальшь или недосказанность. Анализ оставил на потом.

— Их подстрелил милиционер из Советского отдела охраны. Предполагается, что у злодеев произошёл рассинхрон. Сообщник у гастронома подорвал бомбу на минуту позже, чем надо. Диспетчер сдёрнул экипаж с маршрута, и он не успел углубиться далеко в Первомайский район, когда поступил сигнал о сработке сигнализации. Машина развернулась, и они примчались к моменту, когда Томашевич садился за руль «уазика», размалёванного под милицейский луноход, чтоб сбежать. В общем, устроили автогонку, закончившуюся столкновением, начали шмалять друг в дружку, милиционер оказался удачливее. Одного подлатали, Томашевич умер от потери крови и окоченения. Пытался удрать пешком, упал… Эй! Ты чего?

— А? Прости. Отвлеклась. Как-то много трупов за тот день. В магазине и Томашевич…

— Сначала не сопоставили. Потом думали — совпадение. Нет, не совпадение. Взрывное устройство, бахнувшее в гастрономе, судя по всему, собрано в гараже Томашевича. Считай, под твоими окнами.

Она поднялась. Поёжилась. Нервно помяла пальцами сигарету, вытащенную из пачки, и бросила её, не закурив.

— Мне необходимо выпить. Ничего, если прогуляешь своё управление юстиции? Составь компанию.

И можно побиться об заклад: качество спиртного будет гораздо лучше, чем пиво «Жигулёвское» в поезде Москва — Минск.

Инга отправилась на кухню. Егор отметил — вырез на юбке её штроксового платья настолько высок, что при широком шаге откроется развилка. Отвернуться, чтоб она сменила рабочую спецодежду на домашнюю, девушка не просила.

На кухне что-то приятно звякнуло. В ожидании Егор присел на диван.

Оно не затянулось. Инга вышла с подносом. Бутылка армянского коньяка «Ахтамар», почти полная, две рюмки, резаный лимон, ломтики красной рыбы. Над натюрмортом возвышались женские грудки, не менее аппетитные, ложбинка проглядывала через глубокий вырез, остальное, скрытое чёрным вельветом, легко дополнялось воображением.

Егор сглотнул, не в силах определить, что привлекательнее. Всё же — коньяк с рыбкой и лимоном, они гарантированы, остальное вряд ли, да и небезопасно.

Инга налила обоим и присела рядом с рюмкой в руках.

— Ты узнал многое, но не всё. Бекетову угрожали. Что-то вымогали. Разбили машину. Взрыв он счёл продолжением угроз. Потом была пауза. Утром ему снова звонили.

— Можешь рассказать подробнее? — Егор опустил руку с рюмкой, хоть уже открыл рот для приёма.

— Он под страхом расстрела запретил мне говорить кому-либо. Особенно ментам и КГБ. Да я и не знаю больше.

— Инга, теперь я снова о тебе беспокоюсь. Хоть бросай Минюст и просись дорабатывать практику в другом месте. Где смогу на что-то влиять или хотя бы узнавать. История раскалывается на две: пиротехника, грохнувшего гастроном и замки в сберкассе, и про наезд на твоего шефа. В магазине Бекетовы оказались в момент взрыва случайно. Ну как случайно… Ваш босс притягивает неприятности, в том числе смертельные. А ты слишком близко к нему. О его прошлом знаешь? Он из ГРУ.

— ГРУ? Это что-то вроде КГБ?

— Даже круче. Разведка и спецназ. Уволен досрочно и непонятно за что. Корни неприязни к нему могут тянуться и из прошлого.

Оба замолчали на минуту с нетронутыми рюмками.

— Инга! Давай завяжем о деле. Иначе коньяк не зайдёт.

— Ты прав! — она подсела ближе. От этого движения юбка распахнулась, показывая бёдра совсем уж откровенно. — Егор… мы едва знакомы, но почему-то только с тобой я не чувствую себя одинокой. Отец умер, брат… тоже. Мама дома, в Поставах, её в Минск не вытянешь. Подружки, что были в инязе, постепенно отвалились, лишь только начала работать в «Верасе». Где общество исключительно таких, как Зинаида Прокофьевна. Бекетов… Дело даже не в его рукоприкладстве. Сейчас я его просто боюсь. Но ничего. Он уже сменщицу подобрал — буду вводить её в курс.

— Значит, скоро — всё…

— Всё. И я одна. А рядом только ты. Как-то удивительно вовремя встреченный.

— Тогда у меня родился тост. За неисправный электроклапан твоего карбюратора!

— Сдавая машину, выкручу его на сувенир.

Выпив за электроклапан, Егор отставил рюмку и увидел очень близко губы в коричневой помаде — в сантиметрах от своего лица. Почва начала уходить из-под ног, ситуация из-под контроля, и, что особенно ужасно, он не чувствовал никакого стремления что-то остановить или изменить.

Словно наваждение нашло… Желание охватило с неудержимой силой, тащило за собой как лавина с горы!

Когда уста разомкнулись, он осторожно промолвил:

— Боюсь к тебе притронуться, вдруг сделаю больно.

— Разрешаю тебе не бояться. Налить ещё?

— Давай лучше уберём поднос с дивана…

Она повиновалась, потом подошла близко-близко. Егор обхватил её руками за бёдра и прижал к себе, зарывшись лицом в ложбинку, в аромат духов, крема и чего-то ещё, потрясающе притягательного.

Инга медленно расстегнула платье и распустила поясок. Оно соскользнуло с плеч. Егор на миг ослабил хватку, позволив ему упасть на пол. Руки ласкали её бёдра, грудь, пока ещё скрытую чёрным бюстгальтером, и осталось только пожалеть, что рук только две, прикоснуться хотелось сразу ко многим соблазнительным местам полуобнажённого тела…

Жизнь внесла коррективы в первоначальный план. Рыбка и лимон остались нетронутыми, зато… В общем, он не чувствовал себя обделённым.

Она набросилась сверху, не позволив даже раздеться — только расстегнуть джинсы. Девушка полностью взяла инициативу на себя, проявив незаурядное умение дарить наслаждение. Сама тоже завелась. Прижатый лицом к груди, Егор сквозь бурю собственных ощущений слышал бешеный стук её сердца.

На какой-то момент она, похоже, утратила контроль, двигаясь настолько энергично, что едва не слетела с колен парня, удержалась только потому, что он крепко держал её за бёдра. Почти полное отсутствие каких-то ласк перед началом, не позволило догнать партнёра. Чувствуя, что Егор кончил, она хрипло зашептала:

— Ещё! Хочу ещё! Убью! Давай ещё…

Распалённый до предела, партнёр был готов продолжать практически без перерыва. Егор встал, подхватив Ингу на руки, уложил на диван и пристроился сверху. Второй раз длился значительно дольше. Насколько — он не знал. Время утратило привычные границы и меры отсчёта, вселенная сократилась до дивана в съёмной квартире… Или этот диван отгородился от мира непроницаемой стеной.

Никогда прежде с женщиной ему не было так хорошо.

Не угнетали и совершенно не занимали мысли, что рядом с ним — чужая любовница, которую хозяин вправе призвать в любой миг, будучи в Минске, а вместо благодарности разбить лицо.

Не существовало ни «вчера», ни «потом». Только прекрасное настоящее.

Инга выгнулась, подбросив Егора на добрых полметра вверх, заколотилась. Из горла вырвался клокочущий рык. Когти болезненно, но в то же время невыразимо приятно вонзились в плечи.

Если бы Егор увлекался фэнтези, он бы вообразил, что его подруга — оборотень, перекидывающаяся в зверя в момент оргазма. Но в этот момент он был увлечён только Ингой и своими ощущениями.

Потом они лежали молча, прижавшись друг к другу. Инга вздрагивала, Егор чувствовал животом, как сладкие судороги прокатываются через её животик. Он слышал, что женщины умеют симулировать оргазм, но вряд ли это симуляция, иначе она была бы достойна Нобелевской премии сразу по всем номинациям.

Чувствуя, что скоро у него получится третья попытка, Егор приник губами к её соску и неожиданно был отстранён.

— А теперь прошу тебя, уйди. Мне нужно побыть одной и кое-что обдумать.

Он быстро оделся.

— На обещанную рыбку с лимончиком не претендую. Зато у меня есть оригинальная идея пригласить тебя в неожиданное место.

— Звони.

Она набросила платье на голое тело и, легко мазнув губами по его губам, захлопнула дверь за слегка ошарашенным кавалером.

Спускаясь, он посмотрел на часы и поразился: в квартире пробыл всего-то чуть больше часа. Зато сколько всего вместил этот промежуток времени!

Не хотелось портить хорошее настроение, на одиннадцать по десятибалльной шкале, но и времени терять тоже. Егор поехал в Первомайский.

Вася-Трамвай корпел в кабинете один, позволив обождать. Лёха появился через четверть часа и хлопнул на стол изъятое личное дело уволенной сотрудницы «Вераса». Раздеваясь, бросил:

— С этой тёлкой Бекетова и впрямь что-то стряслось, когда она уехала домой в Лепель. Кадровица сказала. У меня там в розыске кореш работает. Сейчас отогреюсь и наберу его, — он опустил зад на свой стул и только сейчас рассмотрел практиканта. — Эй! Ты чего радостный? Потрахался?

— Кажется, на языке вашей службы это называется «интимно-деловая связь». Смотрел хоть один фильм про Джеймса Бонда, агента 007 британской разведки?

— Не смотрел. Но слышал. А что?

— Каждый раз перед тем, как вступить в интимно-деловую с агентессой из КГБ для перевербовки, Джеймс Бонд произносит: «Чего не сделаешь во имя Её Величества королевы».

— То есть ты принёс себя в жертву и лыбишься, страдалец. Колись!

— Готов на подобную жертву ещё много раз. Других подробностей не услышишь, они личные. Зато добыл кое-какую интересную информацию. Бекетова шантажируют. Его подорвали в гастрономе или просто совпало — он в любом случае воспринимает взрыв в общей цепочке наездов на него. Может, его гнобят из-за каких-то местных делишек, вроде уволенной секретарши. Может, из-за гешефтов с московской грузинской мафией. Лёха! Василий! Раскрытие криминального шантажа отольётся вам звёздочкой на погон?

— Главное, чтоб не отлилось звёздочкой, вставленной в зад и провёрнутой, — скептически заметил Трамвай, милостиво согласившийся: — Трави.

Нарочитая грубость уголовного розыска болезненно контрастировала с благостным настроением, владевшим Егором всего полчаса назад, но — это реальность жизни. С ней не поспоришь.

— Первый кандидат — некто Гиви из Москвы. Источник описал его так: горный джигит, метр шестьдесят с кепкой, худющий, усатый, наглый. Ему снята квартира неподалёку от дома Бекетова. Говорков сможет его установить?

— Сделаем. Кавказов там немного, все на виду, — кивнул Лёха.

Он отогрел пальцы и принялся накручивать телефон, вызывая через дежурного Лепельского РОВД лейтенанта Майсевича. Узнанное было настолько интересным, что Егор при первой возможности откланялся и позвонил Сазонову из телефона-автомата, не шифруясь:

— Любовница Бекетова, родившая от него ребёнка, утоплена в озере в прошлом году. Милиция подозревает — убита, им приказано списать на самоубийство или несчастный случай. У семьи имеется самый веский мотив мстить. А сам Бекетов последние недели получал неоднократные угрозы, включая угрозу убийства.

— Пулей ко мне! — рявкнул подполковник.

Он послушался, но перед этим, скормив железяке очередные две копейки, набрал Инге.

— Прости, что тревожу. Твоя предшественница Старосельцева убита. Будь десятикратно осторожной!

— Как ты узнал?

— По комсомольской линии. Ну, почти. Один звонок — и мне разрешили догулять практику в Первомайском РОВД. Теперь там у тебя глаза и уши. Которые в первый же час получили тревожную информацию. Оказывается, они начали работать с уволенными без подсказки и накопали троих уволенных, откуда Бекетову может грозить неприятность. Одна из трёх уже ликвидирована.

— Хорошо. Буду осторожной.

Осторожность хороша, когда представляешь, откуда может прилететь. А так сказанное напоминает совершенно бессмысленное be careful, напутствие главному герою в голливудских боевиках, отправляющемуся в одиночку в гнездо вооружённых бандитов.

Настя впервые за время их знакомства выглядела невесёлой, и у Егора ёкнуло: о чём-то догадалась? Он не брал на себя никаких обязательств. Её робкие намёки на долгоиграющие планы наталкивались на шуточный, но непробиваемый заслон. Но… Где-то на периферии сознания крутились чьи-то бескомпромиссные слова про ответственность за тех, кого приручил[15]. Когда спишь с девушкой, водишь в театр и кино, завязывая отношения, при которых следующий секс подразумевается, естественно — приручаешь. Даже если самому хочется просто сбросить напряжение, партнёрши очень часто воспринимают происходящее серьёзнее. Есть такая шутка: почему женщина внимательно досматривает порно до конца — она ждёт, что секс закончится свадьбой.

С Ингой получилось по высшему классу, но стоит хранить честность хотя бы перед самим собой: определяющим чувством была похоть. Низменная, сильная и незамутнённая. Конечно, к любовнице Бекетова он испытывал симпатию, смешанную с благодарностью. Но никаких сантиментов в духе ответственности за приручённого. Инга — без комплексов. При необходимости, наденет платье из комплекта «рабочая униформа» с голыми коленками, присядет рядом с мужчиной, а потом придвинется к нему, чтобы в распахнувшемся разрезе обнажились аппетитные бёдра в дорогих колготах, тут мало кто устоит. В 1982 году мужчины не столь избалованы видом обнажёнки и полуобнажёнки, столетием раньше и открытая щиколотка вызывала бурный прилив гормонов. Сам Егор даже не пытался устоять.

Настя — другое дело. Она наверняка получит удар, если оттолкнуть. Теперь, в её компании, у него шевельнулось… нет, не укор совести, скорее — некоторое смущение.

— Мама заболела, — призналась она, сидевшая рядом на подоконнике, помнившем пятую точку множества студенческих пар, не имевших в этот момент возможности уединиться в более подходящем месте. — А завтра у меня первый экзамен зимней сессии. Как раз по кафедре, куда собралась в аспирантуру. Калі б я была ўпэўненая…[16]. Сложный экзамен. А его обязательно надо сдать на «отлично».

Он обхватил её рукой, чувствуя, насколько тонкое и хрупкое девичье плечо.

— Метнуться в Гродно после экзамена успеешь?

— Нет. Дорога туда, дорога обратно. Даже если буду читать учебник и конспекты в поезде, много времени потеряю. Поеду на каникулы, после двадцатого, — Настя подняла голову к Егору. — Хочешь со мной? Правда, комнаты будут разные, родителей не хочу смущать.

— Тогда какой смысл? Шучу! Прости, у пятого курса нет зимних каникул. После практики начинается диплом, — точно он этого не знал, больше говорил наугад, оправдывая репутацию «американского шпиона».

— На выходные сможешь, если захочешь. Я дам тебе свой гродненский телефон, хорошо?

— Конечно, звонить буду. Приехать постараюсь, но не обещаю, — на ухо он шепнул: — Важно ещё на месячные не попасть.

— Не попадёшь. Они вот-вот начнутся. Потому я немного дёрганая, не только из-за экзаменов.

Предложения использовать момент, когда можно обходиться без контрацепции, не поступило. Егор был до сих пор на взводе от дневных переживаний. И, наверное, не отказался бы… Вот только беспокоило: на теле, похоже, остались следы ногтей Инги. За день не заживут.

— В Минске есть неоконченное дело. И не знаю, когда с ним разберусь.

— Какое? В милиции?

— Да. Помнишь, я перед Новым годом ездил в Москву? Как раз в то время, когда с Варей и другими нашими пили пиво в поезде и смеялись, два урода ограбили сберкассу напротив Политехнического института. Пытались скрыться, но их расстрелял милиционер из отдела охраны. Мне удалось доказать, что взрыв в гастрономе на Калиновского сделан с целью отвлечь внимание, милицию со всего города бросили туда — в оцепление, чтобы не допустить панику. Кстати, слухи и панику они не пресекли, а спровоцировали.

— Ничего себе… Ты раскрыл преступление?

— Какое там — раскрыл. К задержанию этой парочки не имею отношения. Старший из бандюков, кстати, уполз. Потом умер от потери крови и переохлаждения. Где-то на свободе остался сообщник, непосредственно взорвавший газовый баллон. Пока его не найду, он может взорвать что угодно, а дело нельзя считать законченным, — увидев, как округлились её глаза от доверенных тайн, добавил: — Ни девочкам в комнате, никому — ни единого слова. Ты поняла?

— Обещаю, — ответила она несколько разочарованно. Наверняка предвкушала, как похвастается перед подругами, какой у неё важный и информированный кавалер.

Обменявшись после этого ещё десятком-двумя мало что значащих фраз, они расстались. Перед сном Егор осмотрел себя в зеркало и убедился — «боевых» шрамов он не получил. Ни стыдиться, ни хвастаться нечем.

Утром следующего дня Лёха ждал Егора с подарком. О нём студент узнал, как только открыл дверь в кабинет. В нос ударил отвратительный смрад бомжатника.

Посреди кабинета восседал источник амбре.

Лёха открыл форточку. Граждане, проводившие ночь в милиции в состоянии алкогольного опьянения, наутро всегда пахнут одинаково, независимо от предыдущего аромата. Не розами.

— Привет, стажёр. Гиви заказывал? От Говоркова тебе презент. Пантелеич квартиру сдаёт на Калиновского, 50. Кавказцу. Колись, Пантелеич. Нам нужны фамилия, имя, отчество твоего постояльца, место прописки. Желательно — фото.

Тот сразу заявил целый райдер: выпить воды, потом «залить горящие трубы» и чем-нибудь закусить. Егор дёрнулся было встрять, объяснить — кто в доме хозяин. Лёха показал глазами: забейся в угол и не отсвечивай, я сам.

Беседа с задержанным началась с темы его желаний.

— Не многовато ли хочешь, Пантелеич? Может, тебе ещё путёвку в Пицунду?

— Отвали, мусор! За что меня вообще держат? Мне штраф выписали — я пшёл домой.

Коричневая куртка субъекта, наверное, помнила времена, когда Никита Сергеевич тряс руку Гагарину или стучал по столу в ООН. Спутанные седые волосы, довольно густые для почтенного возраста задержанного, лежали беспорядочной копной, соприкасаясь на лице с клочковатой бородой. Действительно по погоде были лишь пятнистые штаны, впечатление от них разбивалось о вьетнамки поверх дырявых носков… Среди зимы!

Он попытался встать. Егор выскочил из угла, куда его сослал Лёха, и надавил на плечи Пантелеича, заставив вновь опуститься на стул.

— Не торопись. Нам ещё долго тереть, — с этими словами опер потянулся к графину и глотнул прямо из горлышка. — Что ж ты так выглядишь скверно?

— Ну, выпил…

— Я не про жёваную харю. Одет в рваньё, не стрижен, в тапках… Разит от тебя. Фу-у! А пенсию получаешь…

— Её моя баба забирает!

— …И квартиру сына сдаёшь, пока он на зоне. Нетрудовой доход, между прочим.

— Вот на эти деньги и пью. На честные. Не ворую!

Лёха хлопнул в ладоши.

— Браво! Аплодирую. Скажи ещё: не торгуешь наркотой и не совращаешь малолеток, выпишем тебе благодарность как самому образцовому жителю микрорайона «Восток» за прошлый год.

— Не торгую… Чего надо, начальник? И попить бы…

— Ещё раз. Фамилия, имя, отчество, адрес кавказца, что снимает у тебя квартиру.

Пантелеич отрицательно мотнул головой.

— Отвали, начальник. Ничего не скажу.

— Почему? — сыщик был само терпение.

— Штраф ему захотите выписать… Зачем хорошему человеку штраф? А так он меня другим советует.

— Другим? Тоже с Кавказа? — вмешался Лёха.

— Да откуда вам знать, что с Кавказа… А что, подумаешь, и с Кавказа. Тоже нормальные люди. Наливают, если что… Мужики, дайте выпить!

В голову Егору пришла забавная мысль. В одёжном шкафу в следственном отделении валялась пустая водочная бутылка, вроде как вещдок после эпохальной кражи закаток с огурцами из гаражного подвала. По идее, на ней должны были сохраниться отпечатки пальцев, но бутылку, забытую на столе, наутро заботливо протёрла уборщица, и пальчики на ней теперь только Егоровы да Лёхины, а они не настолько любили домашнюю консервацию, чтоб её похищать.

— Слушай, Пантелеич, — подойдя, Егор склонился к рантье-домовладельцу и приподнял его голову, защемив пальцами кустик бороды. — Милиции надо помогать. Потому что милиционеры — народ благодарный. У соседей-оперов вчера пьянка была. Наверняка полбутылки осталось.

Лёха спрятал лицо в ладонях, чтобы не заржать. Он не хуже Егора знал: сыщик не допьёт бутылку водки, только если умер. Тогда её допьют другие опера — за упокой души усопшего.

Заметив одобряющий жест Лёхи, практикант сбегал в 57-й, где взял стеклотару из шкафа, а уже через минуту вернулся с бутылкой, до половины наполненной водой. На подоконнике возник гранёный стакан, Егор наполнил его до краёв. Пантелеич судорожно дёрнулся, но был отброшен дланью опера.

— Бухло надо заслужить. Рассказывай, кого в квартиру пустил.

Человек ёрзал на стуле, крутил головой, сучил в воздухе старческими дрожащими руками.

Силы воли хватило надолго. Примерно минуты на полторы.

Близость вожделенной беленькой обострила его память до предела. Пантелеич чётко продиктовал фамилию и имя: Гиви Кучулория.

— Запасные ключи в дежурке забрали. Когда задержание оформляли. Квартира до конца месяца оплачена. Там его шмотки лежат.

— Ты же не против, если мы туда сходим, осмотримся? — сурово спросил Лёха. — Если развёл нас, урою! Ладно, пей.

Ему было немного совестно перед забулдыгой, обманутым самым бесчестным образом. Сейчас обман раскроется…

Но произошло неожиданное.

Пантелеич кинулся к стакану и притормозил на полпути. Морщинистое лицо скривилось ещё более. Он хукнул, занюхал рукав куртки и только тогда схватился за «водку». Содержимое стакана влилось в пищевод как в канализационную трубу, кадык едва двигался.

Секунд через десять задержанный преобразился. Исчез колотун в руках, физиономия разгладилась, будто бы даже помолодела. Шатающейся походкой Пантелеич вернулся к стулу. Опустился, устраиваясь удобнее. Раздался мощный храп.

— Что с ним? — поразился Егор.

— Вот же ско-отина! — возмущённо простонал Лёха, первым въехавший в ситуацию. — Мне, порядочному интеллигентному менту, нужно платить кровные, чтобы надраться. Этот огрызок вообразил водку в стакане — и готов!

— Лёха! Если изъятые вещи Пантелеича лежат в дежурке, его же не оформили на освобождение? Спустишь такого вниз, спросят, что ж ты творишь, розыск? Взял пьянь с вытрезвления и накачал его снова!

— Пара затрещин — проснётся трезвый как стекло.

— Пусть дрыхнет пока. Лучше скажи, когда поедем в Лепель.

— А надо?

— Без вариантов. Раз прокуратура поручила разобраться с уволенными из «Вераса», она же вправе настаивать, чтоб отработали след.

— Уверен? По-моему, им наплевать. Есть вариант — всё списать на покойного Томашевича. Зачем ещё куда-то копать?

Егор пожал плечами.

— Я не столь сведущ в ваших мутных отношениях. Только не забывай: в следственно-оперативной группе есть и ГБ. А им, говорит моя чуйка, надо изловить подрывника, Томашевичем они не ограничатся.

— Вот пусть и едут в Лепель.

Егор присел джинсовым задом на стол Василия.

— Ты гений, Лёха. Ведь найти машину, чтоб свозила в Лепель и обратно, сложно?

— Корч розыска точно развалится на полпути. И бензина нет.

— Вот. А у КГБ с транспортом лучше. Кто там курирует дело от них?

— Хрым-брым-бым, — вставил реплику Пантелеевич и захрапел дальше.

— Оставь, а? Любое вмешательство ГБ ведёт к неприятностям. Папаныч меня на моих кишках подвесит, если попробую.

— А меня — нет. Я вроде как ничей. Ищи телефон куратора. Потом будешь байку рассказывать, как стажёр подтянул гэбистов в качестве междугороднего такси для ментов, — он взял прямоугольник плотной бумаги с написанным на нём телефоном и набрал номер с аппарата Василия. — Здравствуйте, Виктор Васильевич. Это Егор Евстигнеев, член следственно-оперативной группы по взрыву в гастрономе, нахожусь в кабинете оперуполномоченного Давидовича, он может подтвердить мою личность.

Лёха взял параллельную трубу.

— В чём дело, Евстигнеев? — раздался из неё равнодушный голос.

Егор чётко оттарабанил про необходимость вояжа в Лепель.

— Не вижу препятствий. Езжайте.

— Виктор Васильевич! Не на чем. Да и опытный взгляд вашего сотрудника…

— Только этого не хватало. Продиктуйте мне телефон, где вы находитесь.

Записав номер Лёхи, Сазонов бросил трубку, не прощаясь.

— Наверное, это будет самое дорогое такси в твоей жизни, студент. Всю жизнь будешь расплачиваться.

Едва Лёха закончил пессимистическую тираду, как телефон зазвонил.

— Милиция, Давидович.

Егор схватил параллельную трубу, но там голосила какая-то женщина, а не подполковник.

— Алло, милиция?

— Да, милиция.

— Представьте, на машине моего мужа вмятину сделали! Во дворе 48-го дома по Калиновского. Выходим — вмятина! А машина почти новая, всего пять лет.

— Обратитесь к участковому. Сейчас продиктую адрес опорного.

— Была у него! Он к вам отправил.

— Гражданочка, вероятно, капитан Говорков вас неправильно понял. Поговорите с ним ещё раз. Если бы машину украли, занимались бы мы — уголовный розыск.

— Вы хотите, чтоб её украли?! Милиция, мать вашу…

— Не смотри на меня волчарой, — Лёха уставился на Егора. — Да, она обижена. Но не отвлечёт нас с тобой от действительно важного дела — поездки в Лепель. Если, конечно, Сазонов пришлёт машину.

Лёгкий на помине, тот перезвонил и сказал только: завтра в 8:00 от РОВД. И отключил связь, не ожидая возражений.

— Есть, сэр, разрешите исполнять бегом, сэр! — бросил Егор телефонной трубке, пиликающей короткими гудками. — Лёха! Возвращай Пантелеича в дежурку, и поехали — квартирку посмотрим.

Слово «поехали» совершенно не означало, что их ожидал автомобиль, готовый нестись на задание, возможно даже — с включённой люстрой на крыше и завывающей сиреной. Транспортом для опергруппы послужил громыхающий троллейбус 28-го маршрута.

— Слушай, ты каждый раз талончик пробиваешь? — спросил сыщик, снабжённый проездным в виде служебного удостоверения.

— А кому сейчас легко? Кстати, в следственном отделении мне не дали никакой ксивы.

— Хочешь, выпишу у Папаныча? Будешь общественником.

— Общественный следователь уголовного розыска. При этих словах кто-то в лесу сдох.

Егор был малопонятен Лёхе. Шутил часто, но странно. Порой казался немного не от мира сего, путаясь в элементарном. Но голова у того варила ясно. Связь между сберкассой и гастрономом он первый обнаружил. Тем самым нашёл мотив бессмысленного с виду злодейства с убийством четверых.

Лёху немного нервировала лёгкость, с которой студент подкатил к секретарше Бекетова. И, если не врёт, влез к ней в койку. Особенно на фоне того, как сам Лёха был с презрением отвергнут.

Тем не менее… Когда Васю-Трамвая отправят на повышение, что весьма реально из-за текучести кадров в угрозыске, младшим напарником он предпочёл бы взять Евстигнеева. Жаль, что парень распределён в следствие.

В этот раз тот не ныл по поводу санкции прокурора и не предлагал взять понятых, а сам отпер дверь ключом Пантелеевича.

— Если Гиви в Москве, можно девушку привести. Я в общежитии с филологическим факультетом живу. Девушек много, укромных мест — мало.

— И тут ты в счастливчиках? В общежитии школы МВД даже уборщиц не было, слушатели убирали сами.

— А потом снимали стресс мозолистой правой рукой. Хочешь — приходи, познакомлю с филологинями. Если знаешь беларускую мову, успех обеспечен.

— В школе учил, — задумался Давидович, прикидывая, что проще — прозябать вдали от женских прелестей или вспоминать белорусский.

Егор, не дожидаясь ответа, приступил к осмотру.

Квартира выглядела несравнимо аккуратнее, чем квартиросдатчик, обставленная мебелью годов шестидесятых, но исправной. В комоде обнаружились два комплекта чистого постельного белья. Но гораздо интереснее оказался портфель со всякой всячиной. Среди бумаг с непонятными для непосвящённых записями Егор нашёл несколько групповых фото.

— Знаешь этих людей?

Лёха уверенно ткнул пальцем в лощёную и самоуверенную рожу Бекетова.

— Он. А вот эта баба — его жена, София. Видел её фото с чёрной лентой в день гибели.

Егор сунул ему следующее фото, там красовались две дамы торгашного вида и покойная Бекетова, к которой прильнул кавказец, подходящий под описание Инги. Правда, под такое описание подойдёт миллион других грузин, армян или азербайджанцев.

— Ты думаешь…

— Я подозреваю, что нахальный коротыш — это Гиви. И десять к одному, что с женой Бекетова у него были шпили-вили, — Егор сделал характерный жест, толкующий непонятное сыщику «шпили-вили» как половой акт. — Не надо быть знатоком Шекспира, чтобы знать: шекспировские страсти и прочие любовные треугольники находят свой выход самым странным образом. Если бы не Томашевич, я предположил бы, что гражданин Кучулория решил разрушить треугольник, устранив чету Бекетовых.

— А вдруг у них по торговой части тёрки?

— Бекетов — жук. Мог кинуть поставщика на бабки. Но источник сообщает: между ними шоколад.

— Ты прав! — Леха промокнул пот, вызванный пребыванием в тёплой квартире, а куртку он не снял. — Только давай не оформлять бумажно. Если протокол обыска, в деле новая версия, куча действий…

— О’кей. Сначала сами разнюхаем. Фотки я приберу. Потом подкину на место.

Он воспользовался телефоном.

— Здравствуй! Я должен показать тебе несколько фото. Не исключено, на одном из них человек, шантажировавший Бекетова. Как мне быстро всё удаётся узнать? Так и с тобой быстро получилось — сам не ожидал. Десять минут, жди.

— Вторая серия? — спросил Лёха.

— Не факт. Сидит дома, а голос совершенно деловой, холодный. Не завидуй. Не каждый день случаются чудеса, иначе они не были бы чудесами. Просто — служба.

Он оставил ключи оперу и живо отправился «за чудесами».

Лёха позволил себе полениться несколько минут, развалившись на диване. Да, привести сюда девушку было бы неплохо. Но некого.

На четвёртом курсе вышки он отправился раз на танцы в Окружной дом офицеров, нацепив по совету товарищей милицейскую парадку на пару с одногруппником. Там двух ментов-курсантов ожидал на редкость тёплый приём. Девушки буквально вешались, игнорируя военных, высоких-здоровенных. Курсанты-вояки были представлены в основном высшим ракетным училищем, готовившим расчёты для пусковых установок в самых отдалённых уголках нашей необъятной Родины, для «ядерного щита СССР». Ехать за суженым-ряженым в тайгу или за обычным ментом в областной центр Белоруссии? Умные девочки делали правильный выбор.

Пару курсантов в серых шинелях МВД после выхода из дома офицеров встретила целая толпа обозлённых ракетчиков, некоторым даже пообжиматься ни разу не удалось. Как били ментов! С удовольствием и энтузиазмом. Катали по снегу, пинали ногами.

Спас гарнизонный патруль, иначе без переломов рёбер не отделались бы. Ракетчиков просто разогнали, те смылись, подхватив со снега упавшие шапки. Лёху и второго пострадавшего оформили задержанными за нарушение порядка, сдав в дежурную часть, но не школы, а УВД.

Начальник школы перепоручил разбор полётов замполиту. Тот ограничился устным взысканием и отправил в поликлинику МВД делать рентгеновские снимки — нет ли переломов. В общем, военных Лёха любил не более комитетчиков.

Что печально, пара записанных телефонных номеров девиц из ДОФа никак не способствовала личной жизни. Те были настроены бескомпромиссно: хочу замуж. Замужжж!!! Явно недогулявший Лёха чувствовал себя к браку неготовым. А пара случайных приключений с дамочками, подцепленными по работе, не составляла повода для гордости.

Правда, у него на зоне, недалеко от опорного Говоркова, проживала одинокая фемина лет тридцати — тридцати пяти. Без обиняков предложила: нужна будет женщина — заходи. Её муж был отправлен в ЛТП. Так себе вариант…

Самое худшее, Лёха ощущал, что по отношению к представителям мужественной и в чём-то опасной профессии сыщика у современных девушек расположенности нет. Кроме совсем уж рвущихся замуж за любого, лишь бы в штанах. А так ментов-мусоров они в качестве кавалеров не особо желали видеть.

Зато его могло пожелать лицезреть начальство.

Он запер квартиру и отправился на Инструментальный.

Инга встретила Егора в красном тренировочном костюме. На лице — полная боевая раскраска, подведены глаза, накрашены веки, губы сияют как красный светофор в ночи, на щеках — какие-то крема, в которых он не разбирался. Только надеть платье, больше раскрывающее, чем скрывающее соблазнительные места, и можно идти на работу к Бекетову. Или на панель, если бы не холод.

Впустила в квартиру, не одарив поцелуем как парня, с которым завязались отношения.

— Бекетов под утро вернулся. Видела мельком его машину. Будет отсыпаться или скоро придёт — не знаю. Но должна быть готова встретить его. Во всеоружии.

То есть секс предлагать не стоит. Не всем нравится с двумя разными мужчинами в один день. Даже при отсутствии комплексов. Поэтому Егор сразу перешёл к делу, в прихожей, не снимая зимнее.

— Посмотри на эти фото. Бекетов и его жена?

— Да.

— Гиви Кучулория?

— Ты даже фамилию его выяснил!

— Причём этого ещё нет в уголовном деле.

— Ну и как ты…

— Личный сыск. Теперь смотри. Они просто балуются перед камерой? Или Кучулория навесил Бекетову рога?

Инга пожала плечами.

— Не знаю. Тип совершенно беспринципный, отвязанный. С него станется.

— Можешь прикинуть, когда сделано фото? Одежда лёгкая, летняя.

— Скажу точно. С 28 июля по 3 августа прошлого года в Подмосковье. Грузины там праздник устраивали. Юбилей какого-то очень важного московского джигита.

— Их фотографировали. Как ты думаешь, у Бекетова есть фото, где Гиви щупает его супругу?

Она потянулась к самой компрометирующей и взяла в руки.

— Вспоминаю… Да, к концу августа Гиви привёз целую пачку, отдал шефу, я видела. Нет, именно этой там скорей всего не было.

— Вот и объяснение, Гиви приволок их в Минск, но пересмотрел и понял — партнёру эти лучше не видеть. И ещё… — Егор начал загибать пальцы, что-то подсчитывая. — Бля-а… Прости!

— Что?

— Она погибла на пятом месяце беременности. Если они в период зачатия пять дней были в Москве, в компании и мужа, и страстного Кучулория, чей родился бы ребёнок? Хотя даже не важно — чей. Одно только подозрение Бекетова, что кто-то обрюхатил его жену, а она, как ты выражаешься, — «его собственность», разжигает нешуточный конфликт. Правда, скорее атаковал бы сам Бекетов. Но мы не знаем важных деталей, чтобы делать выводы.

Инга взялась руками за части ворота спортивной куртки и стянула их, словно озябла.

— Будь у меня подруга, никогда не позволила бы ей выйти замуж за тебя.

— Почему?!

— Ты слишком быстро докапываешься до каждой мелочи. Я чувствую, и в истории с Бекетовым очень скоро вывернешь всё грязное бельё наружу. Женщине невыносимо, если мужчина рядом с ней готов раскрыть любые её секреты. Сделать прозрачными как стекло. Я бы так не смогла жить! Кстати, у меня завелась новая как бы подружка — преемница. Скоро сюда заселится.

— Тоже боящаяся раскрытия секретов? Поэтому у Шерлока Холмса не было ни жены, ни любовницы, а только доктор Ватсон. Милая, ты сильно преувеличиваешь мои таланты, я в самом начале карьеры. Но хорошо, что предупредила — не торопиться звать замуж.

Легонько взяв Ингу за плечи, он столь же легко её поцеловал, стремясь не размазать помаду. Она не противилась, но и не отвечала. А ведь ещё суток не прошло, как была самим воплощением разнузданной страсти. Сегодня даже коньяку не предложила.

Зато повезло в другом. Сазонов, ранее привязанный к кабинету словно пёс цепью, не ответил на звонок, ни на сделанный сразу после ухода от Инги, ни около столовой, где кормили за динамовские талоны. По резервному номеру ответили: сегодня не будет в управлении.

В общежитии почти сразу встретил Настю и Варю, о чём-то судачивших в коридоре. Первая радостно выбросила руку с пятернёй — сдала на «отлично». Вторая выглядела не так уверенно и стояла в зимнем пальто.

— Варя, а ты?

— Только иду сдавать. У нашей группы с Ядей и Марылей вторая смена.

— Всё будет хорошо.

— Будет. Но у нас не столько времени было на подготовку.

Как только та скрылась за поворотом, Настя буквально бросилась на Егора и привычно повисла у него на шее.

— Не занят? Пошли — отметим!

— Сейчас. Только разденусь в комнате.

— У меня сбросишь куртку, потом заберёшь.

Пока поднимались, он спросил:

— Варя до сих пор досадует?

— Среди девушек всегда присутствует зависть. У кого лучше парень, ярче косметика, моднее шмотки. Мы говорим гадости за спиной у подружек, часто ссоримся. А потом обнимаемся и снова живём дружно. Но не долго, до следующего повода для зависти или ревности. В нашем террариуме не заскучаешь!

В комнате она сообщила «главную новость»: красные дни ещё не начались.

Они отметили экзамен.

Лёжа рядом с Настей, отдававшейся душевно, но безыскусно, Егор пытался понять и разобраться в себе — что ему важнее. Инга обслужила с искусством профессиональной гетеры, Настю такому научить сложно. Вообще, сравнивать их несправедливо. При любом раскладе Настя по-человечески точно лучше и порядочнее. Какие у неё были приключения с парнями до, он не спрашивал. Не поддерживал разговор, если девушка сама скатывалась к скользкой теме. Можно быть уверенным: там не было женатого папика, взявшего юную любовницу на содержание.

Инга не только спит за деньги. Она помогает дельцу в незаконных операциях. Конечно, с точки зрения россиянина 2000-х годов частное предпринимательство — никакое не преступление, а нормальный бизнес. Но здесь оно вне закона. Инге плевать. Руку на отсечение, если бы Бекетов торговал наркотой, она точно так же собирала бы его в командировку и встречала.

Напраздновавшись досыта с Настей, Егор спустился наконец к себе. И вновь начал самокопание.

Изменять Насте нехорошо. Подло. Она не заслуживает такого отношения, факт. Старается изо всех сил. Практически дарит себя без остатка, чего не скажешь о другой.

И в то же время в Инге есть нечто особо притягательное, в чём-то порочно-отталкивающее и в то же время необоримое. Она красивее, разнузданнее, с развитыми формами. Если снова представится случай вступить в «интимно-деловую связь», Егор, скорее всего, уступит вожделению и будет мечтать о следующей возможности.

Прав был доцент Афанасий Петрович, втравивший в поход по библиотечному подземелью! Пока поступками руководят гормоны, бедствия на женской почве не закончатся. Препод обещал, что лет через сорок мысли о бабах никуда не исчезнут, но будут вызывать раздражение, а не похоть.

Сейчас раздражение вызывалось собственной нерешительностью.

Егор понимал, что не нашёл ещё «свою». Сочетающую мягкость и участливость Насти с сексуальностью Инги. Возможно, никогда не найдёт и со временем успокоится, избрав компромиссный вариант. Пока что не получилось.

Поездка студентов куда-либо компанией непременно сопровождалась болтовнёй, шуточками. Если ехать долго, скидывались на пиво или даже беленькую.

В «Волге» Госбезопасности разговор на темы отвлечённые затихал буквально на второй-третьей фразе, о деле вообще не вспоминали. Помощник Сазонова, откликавшийся на Аркадия Леонтьевича, периодически поглядывал на шефа и, не получив новых указаний, продолжал молча крутить баранку.

Сам подполковник проявил разговорчивость единственный раз, и то — пока не выехали из города. Он взял телефонную трубку и куда-то позвонил прямо из машины, уточнив, всё ли готово в Лепеле.

Мобильный телефон, даже размером с авто, в 1982 году был крутизной немереной.

Егор с Лёхой сидели сзади и впечатлялись оказанной им честью. Опер, перед тем как садились в машину, бросил напарнику единственное слово «ох…еть», студент мучился догадками, для чего целому заместителю начальника 2-го управления КГБ БССР, такая должность у Сазонова, лично выезжать на район для проверки второстепенной версии.

Через два с лишним часа езды по скользкой дороге «Волга» притормозила у РОВД. В коридоре Лёху ждала бурная встреча.

— С эскортом, водителем и личной охраной? Растёшь, брат.

Санька Майсевич, окончивший Академию на год раньше, с которым миллион раз колотили друг другу физиономии в спортзале, стиснул Лёху в объятиях, а Егор с некоторым злорадством заметил мину гэбешного подполковника, услышавшего, что его приняли за эскорт милицейского лейтенанта.

Около минуты заняли традиционные: «Ты как? — А сам как?» — и расспросы об общих знакомых. Потом Санька переключился на дело.

— Историю этой Юли Старосельцевой я помню. Мордаха как картинка, её весь Лепель знал. А вернулась из Минска изменившаяся, с дитём, как говорят старики, в подоле. Резкая такая стала, заносчивая даже. А с чего заноситься? Деньги какие-то привезла, тряпьё чемоданами, но кончилось всё. В школу простой учительницей вышла… К ней тут многие клеились. Думали, с ребёнком на руках будет поотзывчивее, что уж носом крутить, а она — от винта.

Вихрастый и конопатый Санька произнёс это «от винта» с некоторым огорчением, выдавшим печальное обстоятельство: он тоже в команде отшитых, хоть по районным меркам был совсем неплох внешне и перспективен как жених.

— Родственников её привезли?

— Сидят у меня в кабинете, — Санька как раз подвёл приезжих к двери с несколькими фамилиями на табличке и его в том числе. — Мать погибшей с мелким на руках и младший брат. Старший год как в Россию уехал, он точно не при делах.

Опер хотел открыть дверь своего кабинета, но Лёха его придержал.

— А кто при делах? Вроде ж суицид, утопление. Уголовное дело не возбуждалось, так?

— Не возбуждалось… Но стоило. Сейчас материалы проверки прочтёшь, с людьми погутарим, всё сам увидишь. Пошли!

Женщина сорока пяти лет по документам и пятидесяти пяти, а то и шестидесяти по виду, держала на коленях ребёнка в ярком синем комбинезончике, пресекая его попытки вырваться на волю. «Ён — усё, шо засталося ад маёй донi…»

Младший брат усопшей, таких обычно дразнят «ботаниками», едва начал говорить, как мать его одёрнула не трепать лишнего. Явно боялась потерять сына, как и дочь. Саня тут же выпроводил женщину в коридор.

— Вижу, у вас самая настоящая Сицилия с омертой, — покачал головой Сазонов. — Кого же она опасается?

— Есть тут такой Сёма, местный пахан, — Майсевич, наоборот, ничего не хотел скрывать от минчан. — Со всем начальством на короткой ноге, с нашим милицейским — тоже. У него хутор на озере. Перестроен в мини-гостиницу. Берёт дорого, но обслуживает хорошо. Рыбалка, шашлыки, бухло. Подозреваю — и травка. Когда мальчики устают, девочек им подгоняет по сходной цене — отдохнуть. И так уже больше десяти лет.

Егор даже головой тряхнул, прогоняя наваждение. Во как, Нарочь 2022 года мало отличается от Лепеля в 1982 году. А с виду всё так пристойно…

— Стабильность — признак мастерства, — согласился подполковник. — Скажите, молодой человек, вы подозреваете этого Сёму в попытке вовлечения вашей сестры в проституцию и в убийстве?

Игорь, брат Старосельцевой, замотал головой. Он сидел на стуле спиной к окну, яркое январское солнце било ему в затылок, наливая тонкие оттопыренные уши ярким розовым цветом.

— Дядь Сёма — нет, сам он староватый уже. Сынок его, Вован. Он по Юльке сох, пока она ещё в Минск не укатила. К ней, она говорила, Вован и в Минск мотался. Но мимо.

— А когда вернулась?

— Это надо было видеть. Вован приехал на своей блестящей «Ниве», весь модный, хипповый, часы золотые, и прям с крыльца говорит таким барином, снисходительно… Я, говорит, залёт твой понимаю, сам молодой-дурной был, приму тебя такой, как есть, и ублюдка твоего признаю, не позорься перед людьми, — парень поправил металлическую оправу очков на переносице, на тонких губах мелькнуло подобие улыбки. — Юлька как про ублюдка услышала, схватила горшок с цветами — и ему в башку!

— Попала? — азартно спросил Саня.

— Увернулся. Только землёй из разбившегося горшка ему «Ниву» забрызгала. Он разорался, потом говорит: «Дурой была, дурой осталась». И уехал. Потом отирался возле Юльки, когда она с сыном у дома гуляла.

За время монолога Егор успел пролистать материалы проверки — объяснения очевидцев, протокол осмотра, медицинское заключение. Да, утопилась. В лёгких — вода. Значит, в озеро упала живая. Сама или кто-то подсобил — вопрос, на который лепельские пинкертоны из милиции старательно не ответили. Вован, он же Владимир Семёнович Семёнов, даже не был опрошен, по крайней мере, официально.

В каждом учебнике криминалистики записано, что далеко не всегда первый подозреваемый оказывается злодеем. Но здесь возможная причастность Семёнова была просто кричащей: если не он толкнул девушку в воду, то мог подозреваться в доведении до самоубийства. Но, с другой стороны, пока его отец устраивает уикенды местной знати, включая ментов, на косвенных уликах далеко не уедешь, а горячие следы давно остыли.

— Сань, можешь Вована оперативно сюда притащить?

— Могу, но… — Майсевич встретился взглядом с Сазоновым, чей статус наконец угадал. Перед КГБ не хотелось терять лицо. — А, всё одно к одному. Обычно, если у них нет гостей, сам ошивается на хуторе и бухает. Или там мне скажут, где его искать.

— Сколько тебе времени нужно?

— Ну… Точно не скажу. Час, наверно.

Егор невольно вспомнил команды, отдаваемые Сазоновым по телефону из «Волги». Если бы ему так посмели ответить: «Час, наверное», — рвал и метал бы… В голове появилось соображение.

— Час… Обедать рановато. Есть мысль. Далеко до кладбища, где Юлия похоронена?

— Минут двадцать, — ответил «ботаник».

— Прогуляешься с нами, покажешь.

Лёха увязался с Майсевичем.

В машине на молчаливый вопрос Сазонова Егор объяснил свою нехитрую идею.

— Могилы тоже кой о чём говорят. Если вдруг там нарисуется высохший огромный букет на сумму трёхмесячной зарплаты Старосельцевой-старшей, значит, Вован её навещает. Или совесть мучает, или что-то другое. А если могила вообще заброшена, выходит — родственники не особо скорбят и темнят.

— Поддерживаю, — согласился Сазонов. — Заодно и пацан с нами побудет, не раззвонит, что милиция поехала задерживать подозреваемого.

Не оказалось ни букета, ни запустения. С аккуратной могилки кто-то счистил снежный налёт.

— На кладбище, над свежей глиняной насыпью стоит новый крест из дуба, крепкий, тяжелый, гладкий… В крест вделан довольно большой, выпуклый фарфоровый медальон, а в медальоне — фотографический портрет гимназистки с радостными, поразительно живыми глазами. Это Оля Мещерская, — вдруг отчеканил Игорь.

Никто не перебивал его во время тирады, только потом Егор переспросил:

— Чего это было?

— Не «чего это было», а рассказ Ивана Бунина «Лёгкое дыхание», — раздражённо ответил Сазонов. — Классику знать надо.

Крест был, конечно, дешёвый, из сосны. Чистая времянка на первые месяцы, пока земля осядет. Через год после похорон можно будет привозить каменный. Но вот белый медальон и поразительно живые глаза точно соответствовали, словно Олю Мещерскую Бунин срисовал с Юлии Старосельцевой, родившейся на несколько поколений позже.

Пока младший брат молча общался с покойной сестрой, Егор поманил Сазонова в сторону и показал фото, добытые у грузина, рассказав всё известное о нём со слов Инги.

— Отлично. Вернёмся в Минск, скажу Аркадию сделать фотокопии, оригиналы тихо верни на место. Не исключено, москвичи будут брать грузинскую мафию оптом. Тогда получим приказ обрубить и все их белорусские корешки, а против приказа из Москвы никакие белорусские менты и местная партноменклатура не дёрнутся. Поэтому по завершении дела о взрыве продолжай пасти секретаршу Бекетова. Она понадобится как свидетель. Подпишет показания?

— Если её босс уже будет закрыт и чуть надавить — вне всяких сомнений. Такие заботятся о себе. Его она боится и ненавидит.

— У тебя с ней продолжаются близкие отношения?

— Больше ничего не было. Это не роман. Так… Скорее её прихоть. Тем более, увольняется к 1 февраля. Я постараюсь не упустить её из виду, если за Бекетова возьмётесь позже.

— Ты всё правильно понял. Действуй. Поможешь до конца с Бекетовым, выпишу тебе премию, кроме оперативных расходов.

Вот так, подумал Егор. Человек потерял жену, едва не погиб сам. А в результате привлёк к себе внимание милиции и КГБ, настолько, что его самого закроют по делу, к взрыву не имеющего отношения.

Они вернулись в РОВД, Лёха выбежал навстречу, едва заметив «Волгу» через окно.

— Привезли. Пьяный — в хлам. Оставлять в дежурке до вытрезвления нельзя. Все кореша и клиенты его отца слетятся выручать, особенно если произойдёт утечка о подозрении в убийстве Старосельцевой.

— Берём его в нежные объятия и везём в Первомайский, — сориентировался Егор.

— Главное — здешним сказать, что отправили его в УР Минской области, пусть ищут до посинения, — вдохновился Лёха. — Посидит у нас в клетке до вытрезвления, потом побеседуем.

— Незаконно. Но правильно! — заключил Сазонов.

Обратная дорога прошла в том же молчании, но куда в меньшем комфорте. Вован, сидевший между Лёхой и Егором, норовил пристроиться головой на плечо то одному, то другому. На Инструментальном смог своим ходом покинуть машину, хоть на ногах стоял не твёрдо. На второй этаж его тащили под локти, Сазонов замыкал процессию.

Лёха выдвинул стул для Вована на середину комнаты, подальше от своего стола, приоткрыл форточку. Всё равно воняло.

Это был крупный мужчина, ростом ниже Егора, но плечистый, с наметившимся пивным животиком. Голова сидела на плечах практически без посредничества шеи. Невысокий лоб под коротко стриженными волосами морщился при каждом резком звуке. Глубоко утопленные глаза с неприязнью смотрели на окружающих. Руки тряслись и расплёскивали воду из стакана, но явно не от страха.

Сазонов выбрал себе место в углу, наблюдая задержанного в профиль.

Егор вставил бланк в пишущую машинку. Лёха начал допрос.

— Владимир Семёнович Семёнов.

— Ну? А чо?

— Год рождения?

— Пятьдесят седьмой. А с какого перепугу я здесь?

— Сейчас узнаете. Место рождения?

— Ну… Лепель.

— Город Лепель Витебской области, — продиктовал Лёха и торжественно провозгласил предупреждение об уголовной ответственности свидетеля о даче заведомо ложных показаний и уклонении от дачи показаний.

— Свиде-е-етеля? — мутно протянул Семёнов. — Так какого лешего меня тянули, как урку? И вообще, где я?

— Уголовный розыск Первомайского РОВД города Минска. А привезли вас потому, что в Лепеле вы были в свинском состоянии и не могли дать показания…

— И чо? — перебил тот. По мере укрепления уверенности, что он только свидетель, и у сыщиков нет против него доказательств в каком-либо преступлении, Вован начал наглеть на глазах. — Праздники были. Имею право, мать вашу, чтоб тебя…

— Поговори, пока зубы на месте, — пригрозил Лёха. — Тут тебе не на районе.

— А мне до лампочки! — дыхнул на него перегаром Семёнов. — У батьки вчера зам из областной мусарни в сауне парился. И областной прокурор. Порвут твой легавый задник на почтовые марки.

— И выведут тебя из этих стен под белы рученьки? — ухмыльнулся Егор. — Особо не рассчитывай.

— Стажёр! — официальным тоном прервал его Лёха. — Позвольте мне продолжить. Спасибо. Свидетель! Расследуемое нами уголовное дело находится на контроле в КГБ БССР, и ваши банные посиделки ни на что не влияют.

— А если я вас всех пошлю нах?

— Тоже вариант. Я вас предупредил об ответственности за отказ от дачи показаний? Предупредил. Семёнов, я сейчас принесу магнитофон, включу запись, и вы ещё раз повторите свой отказ. Или просто молчите после моих вопросов, о’кей? Проведёте ночь в камере, и это будет самая незабываемая ночь в вашей жизни.

Глаза задержанного под опущенными бровями забегали. Егор наблюдал за мимикой не то свидетеля, не то подозреваемого — это очень тонкая грань, и прикидывал, как далеко распространяется юридическая безграмотность Семёнова.

Именно этой безграмотностью опер беззастенчиво и противозаконно спекулировал. Вроде бы все знают первую и главную заповедь поведения на допросе: не колись! Лучше вообще молчи! Нет, вступают в разговоры, запутываются, в итоге сами себя сдают… «Всё расскажи, и тебе ничего не будет», — эта старая, как само сыскное дело, ложь стоила тюрьмы миллионам злодеев, имевшим отличные шансы выйти сухими из воды, лишь держа язык за зубами.

— Ну, и что вам надо? — Вован сделал первый шаг в роковую сторону.

— Вы знакомы с этим человеком?

Лёха протянул ему фото Бекетова.

— Не-а.

— Подумайте хорошо. У меня есть другие сведения.

— Не-е. А-а-а… Ну да. Это ж он, Юлькин трахаль.

— Как вы выразились, «Юлька» — это погибшая Юлия Денисовна Старосельцева.

— Она… Да… — выдавив из себя два слова, Вован в очередной раз потянулся к стакану с водой.

— Вы встречались с Бекетовым? О чём вы говорили?

— Урод он. Зарядил Юльке ребёнка и выгнал в шею.

Лепельский пижон выдал долгую тираду, преимущественно матерную, в которой выставлял торгаша в исключительно чёрном цвете. С каждым словом Вован подтверждал, что у него имелся мотив убийства, но у Егора росло убеждение, что к теракту Семёнов непричастен. С Бекетовым его буквально прорвало от облегчения, что допрос ушёл в эту сторону, по мнению Вована, для него безопасную.

Лейтенант, не прерывая диалог, приблизился к шкафу и извлёк из него осциллограф, подмытый из гаража Томашевича, распутал провода и воткнул вилку в розетку, прогревая прибор.

— Как только подпишешь показания, сука, я поговорю с тобой иначе. А пока пересядь в это кресло.

Демонстрировавший презрение, Вован забеспокоился, когда его руки оказались примотанными к стулу чёрной матерчатой изолентой. Попробовал оторвать, дерево подлокотников затрещало, но не поддалось.

Опер тем временем протянул от осциллографа к его предплечьям витые провода.

— Током, в натуре, пытать будешь, начальник? Беспредельничаешь? Не по понятиям…

— Не сразу.

В устах несудимого уголовное арго прозвучало неубедительно, как матюги в речи детсадовца, и Лёха не стал скрывать ухмылку.

— Терпи! Удар током — вот эта кнопка, но я её пока не трогаю. Поговорим с тобой для начала по-хорошему.

— Как «по-хорошему»?

— Прибор называется лай-детектором, по-русски — полиграф. Детектор лжи, одним словом. Спрашиваю — отвечаешь. Будешь врать — начнёшь нервничать, экран сразу покажет. Понял?

Вован вторично попытался освободить руки. Безуспешно.

— Ого… Не знал, что у наших мусоров такое…

— Подарок КГБ! — Лёха подмигнул Сазонову и проигнорировал его возмущение. — Старый гэбэшный опер уходил на пенсию, мне отдал. У них списали, новые привезли. Но как по мне, этот советский ламповый пашет лучше новомодного импортного на транзисторах.

По зелёному экрану побежала светлая полоса, иногда вздрагивающая всплесками возмущений.

— Начинаем. Фамилия, имя, отчество.

Любой соображающий человек догадался бы: дело нечисто. При допросах на полиграфе не задают развёрнутые вопросы. Только конкретные, подразумевающие альтернативный ответ «да» или «нет». Количество прикрепляемых на тело датчиков превышает десяток. Лейтенант явно рассчитывал на дремучесть сына лепельского олигарха.

Один провод уходил под стол.

— Семёнов. Вован. Владимир Семёнович.

— Видишь — правильно, — оперативник ткнул пальцем в послушную ровную линию.

Он задал несколько анкетных вопросов, постепенно втягивая допрашиваемого в игру.

Зрители не вмешивались. Лёха запер кабинет изнутри, выдернул кабели всегда некстати трезвонящих телефонов. Впрочем, народ ещё толком не пришёл в себя после Нового года и не отличался навязчивостью.

— Квартирная кража на Лесной твоя? — встрял Майсевич.

— Да вы что, в натуре!

— Да или нет?

— Нет, ясен пень.

— Правильно, — Саня любовно погладил крышку Лёхиного осциллографа. — А кто двадцать восьмого декабря наркоту двум депутатам Лепельского сельсовета предлагал? И поход по девочкам?

— Не… не знаю, — занервничал Вован, и линия дёрнулась штормовой волной.

Не особо сведущий в электронике Егор знал, как взрывается фоном и воем гитарный усилитель, если вытащить штекер кабеля из гитары и прикоснуться пальцем. Как пить дать Лёха в нужный миг прикладывает палец к проводу от входа осциллографа, и тот с готовностью демонстрирует помехи.

А опер продолжал прессовать лепельского бугая.

— Знаешь. А не сам?

— Нет! Я — точно нет.

— Значит, твой батька. Ну?!

— А-а… э-э…

— Вижу. Он, — перехватил инициативу Лёха. — Прибор не обманешь. Но мы сейчас о другом беседуем, — Лёха навалился на стол и пристально вперился в глаза Семёнову. — Перед Новым годом в Минске был взрыв. Погибло четыре человека. Твоя работа?

— Не-ет! — взвыл Вован, наконец въехавший, какое дело ему «шьют». — Ты что! Я ж не по тем делам.

— А что нервничаешь так? В числе пострадавших бизнесмен Бекетов, бывший любовник твоей Юльки. Ты пытался его убить. Но среди погибших — его беременная жена и трое других ни в чём не повинных людей. Это вышка, Вован.

— Да не я… Вот те крест!

Правая рука дёрнулась, видно, в попытке перекреститься. В коротком поединке победила изолента.

— Всё очень складно получается, Владимир Семёнович. У одного постоянного посетителя твоего папашки три или четыре года назад был сложный гешефт с Бекетовым, разошлись все недовольными, — вдохновенно врал Лёха. — Подробности в «Верасе» Бекетова знали только двое — Юля Старосельцева и сам хозяин. Юлия гибнет, ты последний, кто видел её живой. Потом случилось покушение на Бекетова, где он едва не погиб. Так что, Вова, складывается занятная картина. К пьянкам, наркоте, девкам, охоте и рыбалке без лицензии ваш синдикат предлагает новую услугу для клиентов — разборки с неугодными, так? По высшей ставке вплоть до ликвидации. Рынок падает, нужно это…

— Репозиционирование! — подсказал Егор.

Лёха, впервые в жизни услышавший мудрёное слово, которое придёт в эти места не ранее чем лет через десять, согласно кивнул головой и продолжил:

— Хорошо подумай и говори: теракт в магазине и Юлька — твоих рук дело?

Для убедительности опер стукнул кулаком по столу. Не добившись ответа, потянулся к кнопке, заявленной как электрошокер.

Вован торопливо заверещал:

— Не я… Ну говорю же, не я это. В магазине!

— Значит, утопил девчонку ты.

— Нет! Не я. Реально не я. Не убивал, чтоб мне сдохнуть. Не хотел. Там по-другому всё…

Следующее утро началось с неожиданности, к себе в кабинет вызвал Вильнёв.

— Что, «следователь уголовного розыска», загордился? К прямому начальству носа не кажешь?

Егор уселся за пустующий стол следователя напротив и сложил руки на столешнице, как прилежная первоклашка.

— Как прикомандированный к розыску, за прямое начальство держал Папаныча, за непосредственное — Давидовича. Вы самоустранились, не скормили мне ни одной порции отеческих звиздюлей.

— Надеюсь, там тебе их хватило.

— За что?

— Ты совсем фишку не рубишь, салага? — изобразил возмущение Вильнёв. — Кто связал Якуба Коласа с Калиновского? Кто раскрыл мокруху в Лепеле? Сыщик бы за это внеочередную звезду на погон получил бы. Тебе, практиканту, всё равно никто ничего не даст. Кроме, конечно, звиздюлей.

— Ага… Понял. Это похвала такая. Николай Александрович, я человек новый, не сразу въезжаю в мусорской юмор. Какие указания будут? Протирать штаны в розыске или всё же заниматься нормальной работой?

— Для начала — вливайся в коллектив.

— До стипендии…

Капитан смилостивился.

— О поляне речь не идёт. Сегодня у Бирюковского день рождения. Трёшку сдашь на общее дело?

— О чём речь!

— Тогда собирай по трёшке со всех. Кто будет мычать и не телиться — гони ко мне пинками, возражения не принимаются. С собранными деньгами дуй к Цыбину в ОБХСС. Знаешь его?

— Вот и познакомлюсь. Список?

— Он знает. Стандартный. Не в первый раз. Да, и попроси в розыске микроавтобус. Нарвёшься на хамство — ссылайся на меня. Папаныч вмиг подобреет.

Сбор средств на богоугодное дело оказался сложнее, чем раскрытие убийства Старосельцевой. Астрономическая сумма в три рубля для лейтенантов и старших лейтенантов милиции, живших от сих до сих, когда на них сыпался золотой дождь от двухсот двадцати до двухсот сорока рублей, была существенной. Основной ответ звучал как «заложи за меня» или «потом донесу». В общем, на ковре у Вильнёва побывала половина отделения, пока Егор не собрал, наконец, искомые тридцать рублей — купюрами и мелочью.

С ними отправился по проторенному пути — к Лёхе.

Тот, не успев поздороваться, сразу вскинулся:

— Ну? Говорил с девками о субботе?

— Говорил. Подбрейся, подмойся, и пойдём. У меня другой вопрос. Ты Цыбина знаешь?

— Само собой. А-а-а… У следаков междусобойчик, нужно ОБХСС напрячь?

— И вашу богадельню. Автобус.

— По автобусу с Папанычем говори. А к Цыбину я тебя сам отведу, отрекомендую. Погнали!

Кабинет опера находился в том же длиннющем коридоре, что и розыск, но на противоположном конце. Дима Цыбин обнаружился у себя в самом мученическом виде. Он напоминал служебную породистую овчарку, с честью выполнившую трудное задание, но вместо похвалы и заслуженного куска мяса получившую по морде. Или школьника-отличника, чей суровый отец в детских вещах обнаружил порножурнал, а в нём пакетик с дурью. Даже уши горели. Челюсти механически двигались, пережёвывая кусок вялого огурца. Останки овоща лежали на тарелке.

— Привет. Чем занят?

— Как видишь, — страдальчески молвил Дима. — Уничтожаю вещественные доказательства. В соответствии с протоколом. «Уничтожены путём выброса в отхожее место».

— В протоколе написано: предварительно пропустив внутри себя?

— К чему дурацкие подробности? Вы бы знали…

Из путаного его рассказа Егор усвоил, что перепуганная торговка застращала заведующую столовой, та — заводское начальство, и волна докатилась аж до соответствующего отдела ЦК КПБ. Ненарезавшую огурцы освободили от любой ответственности подчистую, начальник отделения ОБХСС лично извинялся, пообещал ей смешать Цыбина с навозом и распределить по поверхности Беларуси очень тонким слоем, во что не сложно поверить — он обожает выполнять подобные обещания.

Лёха спросил о главном:

— Палку из отчётности сняли?

— Да ты что?! Она давно суммирована с другими показателями по УВД города и ушла в республику. Проще памятник Ленина от Дома правительства убрать, чем эту палку.

— В семилетний план поимки хулиганов и бандитов я ведь тоже внёс свой очень скромный вклад, — процитировал Егор.

— Что за хрень? — простонал Цыбин. — И кто ты вообще такой?

— Не хрень, а песня Высоцкого. И я не хрень, а практикант из следственного отделения. День рождения у следователя, скинулись на 30 рублей.

— Если и ты будешь подкалывать огурцами, сам пойдёшь покупать продукты. Лёха! В руках он на тридцон не утащит. Я позвоню в «Верас», а ты давай, найди ему колёса… Стой! — опер протянул Егору пятёрку. — Заодно купи мне бутылку водки и чего-то закусить. У меня проводы звёздочки с погона. Говорят — лишняя. Утоплю её в водке…

«Странно, что опять „Верас“. Будто кроме него других гастрономов в районе нет», — удивлялся Егор, шагая за Лёхой к Папанычу.

Лейтенанта занимало другое.

— Не верю, что звезду долой. Вот выговор — как с куста. Потом снимут взыскание. Откуда начальник отделения ещё одного такого находчивого найдёт? «Преступно ненарезанный огурец!» За одну фантазию орден надо.

Папаныч обнаружился у себя за чтением газеты «Советский спорт», что-то там выиграли наши боксёры, потому был благодушен и не отказал в машине — ни сейчас, ни на вечер.

После вылизанной «Волги» КГБ этот тарантас удивил Егора хотя бы тем, что завёлся и поехал, невзирая на внешний вид. Чудо прибалтийской промышленности имело год выпуска, по словам водителя, пятьдесят девятый, и каждый прожитый из них с болью отдавался скрипами кузова, стуком подвески и кашлем движка. Печка практически не работала, и шофёр, разогревая лобовое стекло дыханием матерных слов, свирепо тёр тряпкой изнутри.

У магазина застыл пяток машин, включая белую «шестёрку» Инги и вишнёвую Бекетова. Переднеприводные ВАЗ-2108 ещё не появились, ожидались «семёрки», считавшиеся самыми престижными из «Жигулей».

Егор прикинул: коль Бекетов выехал в Москву после 14:00, сделал там какие-то дела, и, не потратив ни минуты на отдых, только на заправки, понёсся назад и приехал утром, истратив на всё про всё не более 19 часов… Не на «Хонде», а на заднеприводном тазике с болтами, без ABS, по зимней дороге! Он — нереальный ас. Просто highway star, звезда автострады, как в песне Deep Purple. Или что-то там не так.

Водитель рафика немедленно открыл капот своего пепелаца, езда на расстояние в три километра от Инструментального переулка до «Вераса» требовала, наверно, профилактики и мелкого ремонта, чтобы он выдержал обратный путь.

Егор отправился в гастроном, где отыскал заведующую и вручил 35 рублей, озвучив заказ. Пятёрку она вернула, поскольку Цыбину за что-то якобы должна, и попросила обождать минут десять.

Проще всего время было скоротать в комиссионке.

Зинаида Прокофьевна сразу узнала парня.

— Заходите! — на полтона тише: — Югославские сапожки завезли, могу провести по директорской цене, 60 рублей. Меряйте!

— Я тут по поручению… Не успею мотнуться в сбер.

— Ну вы хоть посмотрите, молодой человек. Понравится — отложу.

Отвязаться было невозможно. А надев — не хотелось снимать. Сапоги были настолько мягкие, что прекрасно налезли без застёжки. Старые от прежнего Егора, потёртые, едва ли не вслух скулили: ай-ай, теперь выбросишь нас, хозяин, после стольких лет верной службы…

Паузу его колебаний Зинаида Прокофьевна использовала по-своему. Наверно, и примерку обуви затеяла ради неё.

— С Ингочкой нашей вы общаетесь?

— Она сказала, что до первого февраля будет сильно занята по работе. У меня есть её телефоны.

— Мне почему-то кажется, что вы недостаточно со мной откровенны, — заведующая хохотнула, и золото на ней звякнуло, как висюльки на хрустальной люстре, если их задеть. — Ингочка права. Директор наш строг. А как из Москвы приехал, вообще на всех зверем смотрит. Узнает, что Ингочка личную жизнь наперёд устраивает — разорвёт её. Вы уж потерпите, она точно не против, чтоб вы звонили… Но с первого февраля её телефоны поменяются. Новые я буду знать.

Она подмигнула, и Егор понял, что золотоносная — последняя из тех, к кому бы он обратился. Тётку распирало от любопытства.

И одновременно не хотелось упускать сапоги. Уйдёт Инга, без Цыбина ничего здесь не купишь со скидкой. А быть ему обязанным — придётся идти навстречу операм в каких-то махинациях ОБХСС.

Он принял решение.

— До пяти обернусь и выкуплю. Идёт?

Заверенный, что не поздно и завтра, Егор вернулся в гастроном. И офонарел.

Бутылка водки недавно стоила 3 руб. 62 коп, теперь 4 руб. 12 коп. На тридцать рублей он получил пол-ящика, десять бутылок, и целую прорву закуски. Даже если отминусовать бутылку Цыбина, арифметика не бьёт.

Он вопросительно посмотрел на заведующую.

— Чего-то не хватает, доложить?

— Наоборот…

— А-а, понятно. Не волнуйтесь. Всё в порядке. Товарищу Цыбину передайте самый тёплый привет.

В две ходки перетаскав пакеты в машину, Егор вернулся на службу. Водитель, человек опытный, сразу сказал: оставь. В холоде не испортятся, а потом поедут к месту употребления.

Осталось только отнести водку и кусок колбасы бойцу огуречного фронта.

Доложившись Вильнёву об исполнении поручения, Егор собирался было лететь за деньгами, но был остановлен окриком: куда собрался?

— Признаюсь. Есть личное дело. Через пару часов я весь ваш.

— Никаких личных! Лови!

Через оба стола перелетел ключ. Массивный, больше открывашки для консервов.

— Благодарствую. От чего он?

— От сейфа. Он теперь твой, служебный. Принимай.

Не выражая особой радости, Егор открыл стальной гроб, ранее принадлежащий Боровикову. До половины он был заполнен папками с уголовными делами. Тонкими.

— Принимать к производству?

— Даже не думай. Они все приостановлены. Сегодня получишь пару свежих с резолюцией начальника отделения: тов. Евстигнеев, мать твою, принять к производству, раскрыть преступление и передать дело в суд.

— Есть передать дело в суд. Только у меня незаконченное осталось.

Вильнёв сморщился.

— Гастроном на Калиновского, 46?

— Так точно, пан капитан. Непосредственно взорвавший магазин неизвестен. Я рассчитываю его поймать.

— Ты думаешь, если тебе в Лепеле повезло, повезёт и дальше?

— Если ничего не делать, ничего и не получится.

Вильнёв посмотрел на него как на диковинное насекомое, пришпиленное булавкой к листу бумаги.

— Пробуй. Но не трать много времени. Есть более неотложные дела.

— Ими и займусь! — Егор молитвенно сложил ладони. — Через два часа.

К «Верасу» вторично ему удалось выбраться только около четырёх. Вишнёвое авто исчезло, «Жигули» Инги белели в одиночестве.

Прокофьевна с готовностью протянула пакет с сапогами.

— Молодой человек, посмотрите рубашки! Я вас прошу. Я сейчас.

Наверно, стоило уйти немедленно. Но любопытство перевесило. Как и следует ожидать, через минуту объявилась Инга. На этот раз — в тёмно-лиловом, облегающем как перчатка.

Егор с пакетом шмыгнул за ней в подсобку.

— Извини, не успел сбежать. Всё ваша заведующая.

— Знаю.

— Она желает тебе добра, — Егор говорил тихо, уверенный, что Прокофьевна клеит ухо.

— Тоже знаю. Чтоб потом раззвонить всему «Верасу», скольким я ей обязана. Такой характер.

— Всё равно… — он перешёл совсем на шёпот. — Рад тебя видеть и приглашаю на фаер-шоу в субботу вечером.

— Я сменщицу пасу.

— Превосходно. Бери с собой. Представление целомудренное, без покушения на собственность Бекетова.

— Он окончательно слетел с катушек. Считаю дни до февраля.

— Уходи раньше, если есть замена.

— Не могу. Насчёт субботы… Позвони в субботу около двенадцати.

— Непременно. Да, я тут сапоги купил, Прокофьевна буквально насильно сунула в руки. Цена особая…

— Понятно, урегулирую вопрос. Если что-то нужно, выбирай. 1 февраля лавочка закроется, — она кисло улыбнулась. — Если не охмуришь мою сменщицу.

— Тоже самая красивая девушка иняза?

— Из нархоза. Мисс Вселенная. Рекомендую.

Она шутила, пыталась улыбнуться. А в глазах — боль. Хорошо хоть никаких следов побоев.

Веки, налитые свинцом, согласились открыться только после нечеловеческого усилия. Егор обнаружил себя лежащим на стульях и укрытым курткой в кабинете, теперь общем для него и Вильнёва.

При попытке встать зацепил таз. Пустой. Какая-то добрая душа поставила, чтоб метнуть харч, если всё же припрёт, главное — не на пол. Та же или другая добрая душа наполнила графин водой. Не наливая в стакан, присосался к горлышку.

Стрелки часов приближались к половине восьмого. Зеркало на стене показало рожу с плаката «пьянству — бой».

Прошедшее с момента, как выехали в столовую ПТУ, специально снятую для празднования днюхи, выветрилось из головы настолько начисто, что сравнялось с воспоминаниями бывшего владельца туловища — абсолютный вакуум. Во рту — конюшня. В душе — нежелание жить.

Что бы сделали более опытные товарищи-менты? Добыли бы пивка.

Что бы сделал прежний Егор? Помолился Леониду Ильичу?

Нынешний проверил карманы. Всё на месте. Пакет с сапогами в углу, не пропал. Ключ от кабинета торчал в двери изнутри. Незапертой.

Лучшее средство для протрезвления — холод. За окном его хоть отбавляй.

Он прошмыгнул мимо окна дежурной части, вышел на Инструментальный переулок, направился в сторону Кедышки. И перешёл на бег.

Первые шаги напоминали старческую трусцу на тему «бодрость пенсионера». Давались мучительно тяжело. Егор заставлял себя бежать, наращивая темп.

Улицы, освещённые редкими фонарями, были малолюдны. Жители района скапливались только у троллейбусно-автобусных остановок и равнодушно смотрели на молодого человека в обычной, а не спортивной одежде, бегущего в сторону от центра города.

Справа остался электромеханический завод. Слева открылся Севастопольский парк.

Свернув туда, Егор попал на площадку, заставленную очень грубыми спортивными снарядами. Подтянулся на турнике, перетерпев боль в пальцах от ледяного металла. Сбросив куртку, начал бой с тенью.

Джинсы мешали высоким ударам. В остальном получалось. На троечку. Будь рядом сколько-нибудь опытный рукопашник, он бы смог гордиться, что отлупил самого Егора Евстигнеева, обладателя чёрного пояса по карате-до. А также по карате-после.

Зато хмель практически выветрился. Умыв снегом разгорячённое лицо, Егор почувствовал себя вполне протрезвевшим и побежал в РОВД.

Первым встретился по пути водитель «рафика», удивившийся:

— Ты живой?

— Не дождётесь. Что вчера было?

— Понятно. Память отшибло, — в шофёрских глазах мелькнула искра сочувствия. — Вильнёв воспользуется. Будет разводить. Не поддавайся.

— Спасибо!

Он взбежал на этаж и открыл кабинет. Начальство ещё не прибыло, зато висел такой духман… Егор немедленно отворил окно, впуская морозный воздух.

В шкафу нашёлся чайник и чай. Без сахара.

Поскольку Вильнёв не появился ровно к девяти, самое время было набрать Сазонова, сообщить, что произошли изменения, и дальше не получится так свободно располагать временем.

— Егор? Хорошо, что позвонил с утра. Гиви Кучулория найден мёртвым в своей машине около Ярцево. Местное ГАИ считает случившееся обычным ДТП. Не справился с управлением, слетел с трассы.

— Он выехал из Минска в обед в понедельник одиннадцатого. С Бекетовым на двух машинах. Бекетов вернулся чрезвычайно рано — к утру.

— Ты считаешь, он не был в Москве?

— Не знаю. Со слов Инги — стал совершенно бешеным.

После секундной паузы подполковник спросил:

— Где машина Бекетова?

— Вчера видел. Без следов аварии. Но если просто крыло помято, запросто мог отремонтироваться по-срочному, пока мы гоняли в Лепель.

— То есть ты тоже подозреваешь, что Бекетов убил предполагаемого любовника жены?

— Допускаю. У Бекетова вишнёвая «шестёрка». Надо осмотреть машину Кучулория и следы краски. Могу поинтересоваться, на чём он ездил?

— Чёрная ГАЗ-24. Егор, я хочу, чтоб ты съездил в Ярцево.

— Сегодня? — он с неудовольствием подумал, что обещанное Инге шоу пролетает, либо придётся обеих девушек повесить на валенка Лёху.

— На следующей неделе. Разбирается милиция, наши коллеги из Московской области держат руку на пульсе, но пока не вмешиваются. Будь готов к выезду.

Короткие гудки. О том, что срываться с практики будет сложнее, не успел предупредить. Зато вроде бы пропал холодок, возникший, когда напророчествовал смену Брежнева Андроповым. Ладно…

Ещё звонок. Она уже была на работе.

— Слушаю.

— Инга! Гиви Кучулория погиб. Когда ехал на машине в Москву с Бекетовым.

— Чёрт…

— Инга! Беги! Всё бросай и беги как можно дальше!

— Не могу. Завтра поговорим. Шеф идёт.

Гудки. Собеседники Егора сегодня взяли манеру бросать трубку, не попрощавшись.

Наконец появился Вильнёв.

— Привёт, орёл. Оклемался?

— Чуть-чуть. Домой хочу. Отоспаться.

— Успеешь, — тот разделся и уселся за свой стол. — Колись.

— С песней и с радостью. В чём?

— В том, что стучишь на нас в КГБ.

— Все люди делятся на тех, кто стучит и кто перестукивается. А с чего вы так решили?

— С твоих пьяных вчерашних признаний.

Если бы не предупреждение водителя, Егор бы лихорадочно думал, как выкрутиться. Сейчас всё просто — надо уйти в отрицалово.

— Вот как? Я назвал управление, меня завербовавшее, офицера-куратора, у которого стою на связи, его телефон, свой оперативный псевдоним, задание?

— Ну вот! — расцвёл Вильнёв. — Значит, признаёшь. Это не криминально. И даже, наверно, благородно, служишь Отечеству сразу на двух фронтах. Но как ты думаешь после этого сослуживцам в глаза смотреть?

— Не знаю… Помогите мне! Я как на исповеди всё расскажу. А что с этим делать — сами решайте. Только пока никому, — Егор сделал паузу, словно собираясь с мыслями. — Я и правда агент. Позывной ноль-два-ноль-три. Офицера связи по фамилии не знаю. Обращаюсь к нему просто: «сэр». Его номер ноль-один-семнадцать.

— Задание?

— Внедриться. Дальнейшие инструкции получу позже. Каждый вечер включаю приёмник и слушаю Би-Би-Си, там кодовые слова вшиваются в текст передачи новостей.

— Так чей же ты агент?

Егор изобразил жесточайшие колебания перед тем как заявить: I am a British spy in the service of Her Majesty the Queen! I am MI6 agent[17]!

Капитан, естественно, разобрал только слово «бритиш». Его несколько мутное сознание уцепилось за другое.

— 02–03 — это номер «уазика» из дежурной части. 01–17 — «Волги» начальника РОВД. Су-ука! Ты меня развёл!

— Как и вы меня. Я же себя знаю. Выпью — и спать.

— Мордой в салате. Ира Безрогова тебя салфеткой обтирала. В общем, правильно поступил. Стукачи или вообще не пьют, чтоб потом донести: все бухали, а я не такой. Либо пьют и слушают, что другие выболтают. Но сначала песню орал, за неё чуть в бубен не получил.

— Ни хрена не помню. Что за песня?

— «Прорвёмся, ответят опера!» Ты — урод конченый! Посмел на вечерине следователей горланить песню про оперов!

Егор, развеселившись, начал выстукивать ритм по крышке стола:

— Слушай, хорошая песня, только не к месту. Где ты её слышал?

— Сэр ноль-один-семнадцать по телефону напел. Короче. Не помню. Кто-то на гитаре в общаге лабал, два или три года назад. Кроме припева ничего в голове не осталось.

— Ладно. Начальник отделения велел тебя домой отпустить. Отсыпаться. С понедельника начнёшь. Правда, ты вполне неплохо выглядишь. Так может…

— Начальник же сказал — домой. Значит — домой. Иду выполнять приказ.

Больше всего хотелось не домой, а отловить Ингу. Если надо — связать. Утащить от Бекетова, опасного как цунами. Или просить Сазонова, чтоб её задержали по любому надуманному поводу. В психушник заперли как диссидентку, вздумавшую кричать: долой КПСС.

Ничего реального Егор не придумал и отложил решение на завтра.

Девушки явились с минутным вежливым опозданием. Увидев Элеонору, спутницу Инги, Егор прикусил губу, чтоб не заржать. «Сменщица» вышагивала в сапогах на каблуках нереальной высоты, в них, верно, была выше будущего работодателя. Тем более — опера. Лёха нервно дёрнул щекой, когда Егор шепнул ему: «Что примолк? Обещал уговорить? Ну, убалтывай!»

До шоу оставалось ещё немного времени. Перед детдомовцами выступал шефский самодеятельный театр. Заведующая, услышав, что на пороге топчутся представители власти, потащила всех четверых внутрь и заставила раздеться.

Если бы Егор заранее знал, чем обернётся этот поход, то отменил бы его, пожертвовав возможностью очередной раз поболтать с Ингой в непринуждённой обстановке. Элеонору, высокую и яркую, а в зелёном платье с множеством побрякушек ещё и напоминавшую новогоднюю ёлку, тотчас окружили дети. Лёха не пытался держаться к ней поближе — вся его мужественность и до треска в позвонках выпрямленная спина не могли полностью компенсировать разницу в росте. Заведующая мобилизовала его толкнуть речь о сложной и опасной работе милиции, такая всегда заготовлена у любого офицера из горрайорганов, кому приходится общаться с населением.

Натуральная новогодняя ёлка, несколько осыпавшаяся, тоже ещё стояла, хоть пора убрать. У детдомовских мало праздников. Пусть этот тянется дольше.

Егор и Инга на короткое время остались одни.

— Как тебе новая девочка Бекетова?

Подтекст вопроса был очевиден: как она по сравнению со мной?

Инга оделась подчёркнуто скромно — джинсы и обтягивающий бордовый свитер с ниткой тёмно-красных камней. Волосы собраны в хвостик.

Егор внутренне напрягся. Говорить явную лесть, что та в подмётки не годится, не стоило. Он попробовал выкрутиться.

— Ничего так. Высокая. Но… С ней я не почувствую того, что происходит, когда я рядом с тобой. Именно поэтому за тебя боюсь, ей же могу просто сочувствовать.

— Справлюсь. Лучше расскажи, что произошло с Гиви.

— Его «Волга» слетела с трассы в районе Ярцево, — он чуть было не добавил «у папы в тех краях особняк», но вспомнил, что тот начнёт строиться через треть века. — Пока считается несчастным случаем, не справился с управлением на гололёде. Что на самом деле… Возможно, отпрошусь с практики и поеду разбираться сам.

— Ты?! — она будто невзначай провела пальцами по его джемперу. — У тебя же нет никаких полномочий в РСФСР.

— Их и здесь не особо. Я же говорил: личный сыск. И личная наглость.

— Да. Заметила, когда ты без очереди клеил колесо у машины. И ты прав. Начинаю всерьёз опасаться быть рядом с Бекетовым. Сначала Юля, потом его жена, сейчас конкурент… Всего за несколько месяцев столько трупов из его окружения!

— Убеждать, что бомба в одну воронку два раза не падает, глупо. Бекетов притягивает к себе неприятности похлеще магнита. Как он ещё не разорился с таким «счастьем»?

— А может, плюну на бонус к увольнению и уеду в Поставы. Пусть босс с Элеонорой резвится.

Если не слышать, о чём они беседовали, то со стороны Ингу с Егором можно было, наверное, принять за нежно воркующую парочку. Такое мнение сложилось у девочки лет пяти-шести, вдруг отделившейся от группы у зелёной тёти-ёлки.

— Здлавствуйте! — сказала девочка и засмущалась, израсходовав запас смелости единственным словом.

Егор всегда к детям такого мелкого возраста относился отчуждённо. Просто не знал, что с ними делать, о чём говорить.

Девочка была очень худенькая, в совершенно простом платье-колокольчике и серых колготках, собравшихся в складки на щиколотках. Стоптанные сандалики заставляли задуматься: если это парадная обувь, на праздник и к приезду гостей, что же она носит в обычное время?

Впрочем, детдом не выглядел убого, мебель отличалась добротностью, в помещении тепло…

— Здравствуй! — Инга присела перед ней на корточки и взяла тонкие детские пальчики в свои руки. — Как тебя зовут?

— Ая…

Егор с усилием догадался, что имеется в виду «Рая». Ингу же совершенно не смущали ни дефект речи ребёнка, ни разница в возрасте.

— Раечка, а откуда у тебя такой красивый бант?

Жёлто-зелёный бантик в каштановых волосах действительно был единственным ярким атрибутом, и сами волосы девочке достались замечательные — густые, вьющиеся.

Большие детские глаза вдруг часто-часто захлопали, на них проступили слёзы.

— От мамы… Она умейла…

Егор сжал кулаки. Заболтавшись с Ингой, совершенно упустил из виду, что все дети здесь с нелёгкой судьбой. Веселье устроенного праздника, хоровод вокруг Элеоноры создали слишком уж благодушную атмосферу. Нельзя забывать, что в детских домах четырёх-, пяти-, шестилетние знают, что такое смерть. Что такое домашнее насилие. Как бывает, если отец и мать пьяные с утра и до вечера. А некоторым воспитатели сказали, что родители умерли, хоть просто лишены родительских прав — эти родители действительно мертвы для своего ребёнка. Да и в самих детдомах случается, когда старшие наводят порядки по образцу зоны для малолеток, если персонал вовремя не пресечёт бесчинства…

Инга подхватила девочку на руки и прижала к себе. Рая ухватила её за шею, ногами обвилась вокруг талии, перетянутой чёрным кожаным ремешком, став похожей на обезьянку.

— Не плачь, милая. Я тебе принесу ещё один бантик… Синий…

Возможно, зря она это сказала. Девочка восприняла всё слишком буквально. Стремительно высвободившись из объятий гостьи, Рая схватила Ингу за руку и подтянула к Егору.

— Дядя и тётя! Вы такие касивые! Будьте моими папой и мамой…

Он впал в ступор, не зная, что сказать. Выручил Валентин, объявивший начало авиационно-пиротехнического шоу. Егор едва выволок Ингу на улицу.

— Отпусти! — она выдернула пальцы из его хватки. — Тебе не понять!

— Куда уж…

Он чуть ли не материнским жестом застегнул пуговицы на её шубке. Волосы осталась непокрытыми.

Вот и развлёк девушку! Лучше бы в кино пригласил.

И тут началось основное действо, ради которого назначалась встреча.

Инга вздрогнула от первого взрыва. В её глазах отразились многоцветные огни.

Егор запрокинул голову. Сказать, что он был ошарашен, всё равно, что не сказать ничего.

Сначала синхронно пролетела тройка самолётов. На фоне темнеющего неба они тащили хвосты цветного дыма — красный, зелёный и белый, символизирующие республиканский флаг БССР. Затем модельки начали выписывать фигуры пилотажа, а по ним, словно зенитная артиллерия, била пиротехника.

Егор с Ингой находились в самой сердцевине огненного буйства! Ракеты с грохотом взлетали, разукрашивая небо невероятными, сюрреалистическими узорами. Казалось, полыхал сам морозный воздух!

Распускались невиданные цветы. Били целые гейзеры из пламени и искр. В небо взлетали огненные стрелы.

Над головами из чёрного мрака вдруг рождались сложные геометрические фигуры.

И всё это происходило на фоне громовых раскатов органной музыки из акустической системы, установленной на крыше «Жигулей» Валентина.

Даже в Москве третьего тысячелетия далеко не каждый мог позволить себе подобное. Здесь же, ради горстки детей из приюта, на голом энтузиазме…

Инга раскрыла рот от изумления и уже сама ухватила Егора за руку. Потом резко повернулась.

— Ей видно?

В белом прямоугольнике окна он разглядел пяток детских мордашек. Их по каким-то причинам не пустили на улицу. Наверно, из-за холода и боязни простуды.

Рая прижалась к стеклу, расплющив о него носик. Заметила Ингу, замахала ей…

— Не смотри туда! Не давай ей несбыточных надежд.

По этой же причине Егор не пустил обеих девушек обратно в детдом. С Валентином прощались на улице.

— Это просто вау! — Элеонора подскочила к Валентину и подарила ему сочный поцелуй. — Можно ещё посетить ваши выступления?

Он уже открыл рот для утвердительного ответа, но вовремя перехватил взгляд ассистентки (или не только ассистентки), и этот взгляд говорил: следующий взрыв разнесёт на куски крашеную дылду, если та распускает губы!

— Сожалею, друзья…

По пути к «Жигулям» Лёха разговорился, наконец, с монументальной Элеонорой, преодолев смущение от неравенства в росте. Инга взяла Егора под локоть.

— Для чего я слишком толстокожий, чтоб не понять?

— Это я сгоряча бросила. Всегда хотела сестру. Но отец начал пить. Мама всё же решилась… Они ссорились. Сестра родилась мёртвой. Сейчас ей было бы столько же, сколько и Рае. Даже чуть старше.

Глаза девушки предательски заблестели. Кто мог предположить, что встреча с пятилетней сиротой так вывернет Ингу наизнанку? Сейчас поздно жалеть…

Егор поймал себя на мысли, что после стольких встреч не знает цвета её глаз. Броские тени, подводка, огромные наклеенные ресницы, сейчас чуть влажные, приковывают взгляд, дают общую картину. Нередко — огромные очки, хоть у неё идеальное зрение. В сдержанном освещении уличных фонарей глаза казались нереально глубокими.

— Родители развелись?

— Нет. Но… не важно. Всё плохо. В декабре брат погиб. Сволочь он был, но всё же брат. В Поставы, на самом деле, мне тоже некуда возвращаться, — она запрокинула голову к антрацитово-чёрному небу без единой звёздочки. Краски салюта смылись с него без следа. — Кто-то сказал мне, что моя жизнь как мотоцикл. Только вперёд. Остановка — падение. Задней передачи нет. Мы подвезём вас с напарником… И спасибо, Егор. Было действительно здорово. Не твоя вина, что меня проняло. Больше не дам волю слабости.

— В понедельник… Это тоже была просто слабость?

— Это было сознательное решение. Если ты не решаешься спросить, будет ли продолжение, сама отвечу: не спеши. Мне сложно, не дави на меня. И, умоляю, не появляйся больше у Прокофьевны. Если что-то нужно, сама тебе принесу.

— Мне нужна ты. Неси себя всю. А пока позволь надоедать звонками. Я хочу знать, что с тобой ничего не случилось. Сообщать обо всём, что касается Бекетова. Быть может, решишься уехать раньше. Но ты права — решаешь сама.

Так они дошли до машины. «Школа молодого бойца» по подготовке Элеоноры к обслуживанию папика включала вождение, девушка уже получила права. Она села за руль, отодвинув сиденье до предела, Инга справа, Егор с Лёхой позади и с некоторым страхом за предстоящую поездку.

Наверно, каблуки и толстая платформа мешали нормально давить на педали. Машина то дёргалась, то шла в занос из-за слишком резкого торможения. Хорошо хоть, что крупная девушка не стремилась лихачить и добросовестно пыталась следовать советам инструкторши.

На чай кавалеров не пригласили: у соседнего дома маячила машина «дамовладельца», то есть Бекетова, способного зайти в любой момент. Егор не боялся такого развития событий. Если бы торгаш вызверился, ничто не мешало бы спровоцировать того на рукоприкладство, пропустить удар-другой для доказательства необходимой обороны, а потом ответить. Инга точно уволилась бы немедленно и съехала после того, как приглашённый ей парень безжалостно отрихтовал работодателя.

Но — действительно, она сама должна решить, в этом Егор был с ней откровенен. Иначе ему придётся самому полностью брать за неё ответственность. Или всё же взять?

Что-то дрогнуло внутри. Встреча с Раей, слёзы на глазах… Инга открылась с неожиданной стороны. Лучшей. Соответственно, другим стало и отношение к ней. Чуть более человечным. Но она, несмотря на опасность и страх, по-прежнему собирается за деньги спать две недели с крайне неприятным ей мужчиной, терпеть издевательства и побои. Так что главное не меняется. Серьёзно относиться к связи с такой женщиной, строить планы, что-то ей обещать — вряд ли благоразумно. Сазонов по большому счёту прав: только не Инга Дауканте.

Надо только помочь ей выпутаться до конца из этой ситуации.

Егору нередко снились совершенно реалистические сны, цветные, с ощущениями. В школьные годы, когда жил с мамой и сестрой, эротические сновидения дарили незабываемые чувства. Правда, близость с женщиной, о которой подростку можно было только мечтать, обрывалась на самом интересном месте. Он просыпался, переполненный впечатлениями от только что произошедшего с ним, немного разочаровавшись, что чудо случилось не наяву. Ниже пояса было мокро.

С возрастом такие сны стали реже, пока не приснилась Москва и Ленинская библиотека, куда он приехал на автобусе с другими студентами. Егор обнаружил себя идущим не снаружи, а внутри библиотеки, в каком-то вспомогательном коридоре, уставленном стеллажами. Пальто исчезло, как и шапка.

Идти было чуть-чуть непривычно, он опустил глаза и увидел: обувь не его. Джинсы, о которых мечтал, но так и не решился потратить на них 140 рублей, порваны на колене, а жаль.

Именно джинсы убедили окончательно: это сон. Здорово! Можно прожить несколько часов воображаемой жизни, хулиганя и не отвечая ни за что. К примеру, выписать волшебный пендель милиционеру и скрыться от него, вынырнув из сна! Все проходящие навстречу люди — просто плод его сонного воображения, тени грёз, им предстоит очень скоро растаять без следа.

Проверил карманы и обнаружил номерок от гардероба, странный плоский предмет с кнопками по торцам, бумажник — в нём деньги, паспорт и водительские права. Документы Егора Евстигнеева, всё правильно, но абсолютно непривычного вида. Денег — несколько тысяч, Морфей позволил ему почувствовать себя богатым.

Взамен номерка он получил очень качественную зимнюю куртку с трикотажной шапочкой в кармане. Одевшись, вышел на улицу в яркий зимний день.

Что теперь? Самое неприятное — сон может прерваться в любой миг.

— Паедэм, дарагой?

Около Егора тормознула машина иностранного вида, усатый мужчина распахнул дверцу и зазывал внутрь.

— Куда?

— Это ты мне скажэш — куда.

А почему бы не «домой»? Он продиктовал адрес регистрации в паспорте.

— Васэмсот! Паехалы?

Ну и цены! Впрочем, чего требовать от невидимого режиссёра сна? Он бросил усачу тысячную купюру и доехал до необычайно большого многоэтажного дома, как сталинские высотки, виденные на экскурсии, но явно нового. Дверь подъезда с хитрым замком открылась, выпуская старушку с собакой, Егор скользнул внутрь.

Раздражала слабость. Так часто бывает во сне, особенно когда приходят ужасы, на тебя набрасывается враг, пытаешься его ударить, а рука ватная… По крайней мере, куда слабее, чем у чемпиона города по контактному карате.

Ключ, обнаруженный в переднем кармане, без проблем открыл квартирную дверь. В прихожей, отделанной с импортным шиком, обнаружилась миниатюрная миловидная женщина лет тридцати, максимум — тридцати пяти на первый взгляд. Она, похоже, куда-то собиралась, накрашенная и причёсанная. Блондинка.

Егор почувствовал, как напрягается член. Вот, можно безнаказанно шалить. Как в снах юности. А то наяву в общежитии перепадает нечасто, не любят его соседки.

Он скинул куртку и кроссовки, шагнул вперёд. Дама обернулась.

— Егор! Ты так рано. По маме соскучился?

Она была в очень коротком белом халате, едва наброшенном на плечи. Проглядывали стройные ноги в прозрачных чёрных чулках, державшиеся без всякого пояса с резинками, узкие чёрные трусики и полупрозрачный кружевной чёрный бюстгальтер.

— Что ты так на меня смотришь?

Блондинка запахнула халат. Егор обнял её и притиснул к себе.

— Мой мальчик! Ты так давно не был ласков с мамой!

Это поправимо. Неизвестный сценарист сновидения постарался на славу. Вот только бы киномеханик вдруг не вырубил свет, звук и прочее!

Егор по-прежнему прижимал и не отпускал её, зарывшись носом в душистые светлые волосы и сминая их тщательную укладку. Желание затмило все другие чувства…

Но… Мама?

Она же умерла! В Речице. Эта, молодая и шлюховатая с виду, хочет её заменить?

— Бедный! Я всё о себе думаю, о тебе забыла, несправедливая была. Ты прости меня, родной. За дядю Володю. За недоразумения с папой. И мне кроме тебя никого не надо.

Сказать ей, что он — ни разу не её сын, а другой Егор Евстигнеев, не поворачивался язык.

Она — мама его, взрослого парня? Получается, ей же за сорок… А на вид и на ощупь такая аппетитная!

Надо же, мама…

Егор поцеловал её. Нежно, без эротики, будто минуту назад не дрожал от вожделения, едва не опрокинув на спину. Она ответила и прижалась, гладила по волосам, по лицу, по плечам.

Потом он ел невероятно вкусные отбивные, запивая натуральным баварским пивом, щёлкал пультом огромного телевизора, показывавшего десятки программ, и слушал новообретённую маму.

Её пробило на длинный откровенный монолог, из которого Егор узнал, что на дворе — 2022 год, он наследник совсем не бедного недавно умершего отца. Пусть не богатея по местным меркам, но на несколько лет вопрос голодной смерти не стоит.

Здесь он тоже студент пятого курса юрфака, скоро сдавать госы… Не страшно. С его усидчивостью, позволявшей получать оценки «отлично» при самых скромных способностях, справится.

— Мама! Со мной сегодня произошла совершенно непонятная вещь. Многое вылетело из головы, абсолютно не могу вспомнить лицо отца. Но помню главное — ты у меня единственная, главный мой близкий человек. Ради тебя сделаю что угодно!

Она, смахнув слёзы, снова обняла сына.

Тот наконец поверил окончательно, что окружающее — не сон. Попытался смириться с этой мыслью.

Жизнь налаживалась. И вроде бы казалась гораздо лучше той, минской, в далёком прошлом.

Ещё бы выяснить, как зовут тискающую его блондинку.

Аркадий Леонтьевич поймал Егора в спортзале к концу тренировки. Четверговую тот пропустил по уважительной причине — из-за пьянки по поводу дня рождения следователя и вливания в коллектив. К февральским соревнованиям нужно набрать форму, оттого — больше никаких пропусков, зарядка, пробежки и прочий скучный здоровый образ жизни.

— В пять утра будь готов. Едем в Ярцево.

— Я вам зачем?

Егор только вышел из душа и, стоя в раздевалке голый по пояс, растирался полотенцем. На торсе светились красным следы от пропущенных ударов.

Гэбист движением глаз указал на других спортсменов.

— Жду в машине.

Демонстрируя лёгкое упрямство, Егор вышел минут на пять позже, чем мог бы. Аркадий Леонтьевич ничем не выдал нетерпения.

— В России непростая ситуация. Местная милиция горой стоит: несчастный случай. Родственники из Москвы забрали тело и требуют машину, она пока гниёт около площадки ГАИ. Коллеги из областного управления обратились к своему человеку в уголовном розыске по поводу проверки на предмет убийства. Нужен визит из белорусской милиции, чтоб давление шло с двух сторон, заодно выясним, что там происходит в самом деле.

— Вчера я с опером Давидовичем глянул «шестёрку» Бекетова, — задумчиво бросил Егор. — Морда целая. Более того, Лёха сказал «не бита — не крашена». Конечно, было темновато, и мы не могли облазить её с лупой. Но там мелкие царапинки, сколы.

— То есть не он сбросил «Волгу» с дороги.

— Не знаю… Не особо разбираюсь в «Жигулях». Но вот обратил внимание, раньше и у машины Инги, и у Бекетова пластмасски вокруг фар были серебристые.

— Их называют очками.

— Наверно. Сейчас у бекетовской чёрные.

— Интересное наблюдение, — задумался Аркадий, отбарабанив дробь по рулевому колесу. — Чёрные ставились раньше. И могут появиться после ремонта. Это та же машина?

— Номер выпендристый, М77-77МИ, захочешь — не забудешь. А номер кузова с техпаспортом я не сверял.

— Сверим. Но потом. Егор, у вас милицейское удостоверение есть?

— Только общественника. Не катит.

— Ясно. Поехали.

Миновав проспект, машина обогнула клуб Дзержинского и закатилась вглубь. Аркадий провёл Егора через проходную с бдительным прапорщиком на входе к дежурным экспертам-технарям.

— Лев! Нужно удостоверение розыска УВД города на этого товарища.

— Как срочно?

— Вечером уезжаем, — названный Львом открыл было рот для возражений, но Аркадий нажал: — Сазонов настаивает.

Из каких-то закромов Егор получил несвежую милицейскую рубашку, галстук и китель с погонами старшего лейтенанта милиции. Китель с трудом застегнулся, рукава были коротки. Лев счёл, что для фото нормально.

— Оставлю себе на потом. Заколебало оплачивать проезд.

— Даже не думай. Тебе дали достаточно денег на текущие нужды.

— Вы так считаете? — сощурил глаз Егор. — А чего тогда не сделали себе ментовскую ксиву и не поехали с ней в Ярцево сами?

— Я не похож на мента. Ты — вылитый, — отрезал Аркадий.

Это прозвучало совершенно не как комплимент.

Получив удостоверение, свежее, как только что сорванный огурец, Егор принялся его состаривать. Смял уголки, несколько раз шваркнул обложкой по пластику двери.

— Станцуй на нём, — хмыкнул Аркадий.

— Не вам же с ним светиться-позориться.

«Волга» с шумом неслась в темноте. Егор уже привык, что автомобили восьмидесятых гремят как на двухстах, разгоняясь до жалкой сотки.

Большую часть времени спутники молчали.

— Тебе нужно знать. Грузин умер от переохлаждения, а не от травм в ДТП, — нарушил паузу гэбист, когда миновали Борисов.

— Кто сообщил о ДТП? Понятно, что не Бекетов.

— Был звонок по 02 в Смоленское УВД. Утром во вторник. Анонимный.

Егор перебрал в уме воспоминания о трассе Смоленск — Москва. Понятно, что дорога намного уже и хуже, чем в двухтысячных, но рельеф не изменился. Сразу за Смоленском — подъёмы и спуски, но потом ровнее.

— Давайте заедем в Смоленск. Если ярцевские шерлоки хотят замять, нужно раскручивать с самого начала. Кто звонил, во сколько зарегистрирован звонок. Ваш областной знакомый выяснял?

— В материалах проверки записано — анонимный. Но заехать не получится. Не успеем в Ярцево.

— Аркадий! У меня есть предчувствие. Заедем в УВД, оттуда позвоним в Ярцево, попросим обождать.

— У меня приказ — никаких отступлений от плана.

— Верю. Давай домашний Сазонова и останови у любого поста ГАИ.

— Сдурел? Шестой час утра. И кто тебе даст позвонить?

— Я же старший лейтенант уголовного розыска, забыл? А что касается Сазонова, он с вас спросит, если скатаемся впустую.

С минуту тот сосредоточенно думал. Потом сказал:

— Пристегнись.

Мотор взревел. Пассажиру стало страшнее, чем с Элеонорой за рулём. Та, по крайней мере, не вдавливала газ в пол.

Он что-то слышал про машины КГБ, обычные с виду и оснащённые особо мощными моторами. Но ни разу про снабжённые АБС, а также подвеской, рассчитанной на скорость свыше сотки. Следующие пару часов стоили Егору, наверно, пары седых волос. Радовало лишь отсутствие снега. Желтоватый свет фар, никак не ксенон, выхватывал из темноты куски дороги на сотню метров вперёд. Она оставалась пустынной и точно не уготовила гонщикам автофиксаторы скорости.

Когда машина свернула с трассы направо в город, Аркадий заверил, что отыграл сорок-пятьдесят минут. Видимо, он знал местонахождение управления, так как почти не снизил скорости.

Дома мелькали, слабо освещённые редкими фонарями. Егор вспомнил шутку команды КВН «Триод и диод»: «Увидеть Лондон и умереть? Дешевле в Смоленск, у некоторых сердце прямо на вокзале останавливается». Управление внутренних дел точно ему соответствовало.

Егор раскрыл удостоверение перед заспанным дежурным опером.

— Прости, что тревожу. Уголовный розыск Первомайского РОВД города Минска. Егор меня зовут. Что, ночка выдалась тяжелая?

— Скорее — вечер.

— Бывает, — он сунул корку в карман. — Помоги! Нужна запись о телефонном звонке в дежурку о ДТП под Ярцево, утром во вторник.

— Официальный запрос есть? — сориентировался сыщик.

— Да если бы и был. Считай. Отдать в приёмную вашему начальнику. Тот распишет на Ярцево. Пока дошло бы. Потом по почте в Белоруссию. От десяти дней до месяца. Или потеряется, — увидев, что тот кивнул, Егор дожал: — Мне просто для себя узнать, неофициально.

— Вижу — не отцепишься. Пошли!

На прощание оставил телефон Папаныча на случай, если нужна помощь в Минске. Правда, тот крайне изумится, если узнает, что Егор — уже старший лейтенант.

— Я уложился? — спросил он у Аркадия, тотчас запустившего мотор «Волги».

— Оно того стоило?

— Не знаю. Зато у меня есть адрес и телефон автора «анонимного» звонка. К нему, если нужно, поедем после осмотра грузинского ломья.

— Хорошо. Нам ещё на бензоколонку. На такой скорости птичка жрёт горючку, как бомбардировщик.

До Ярцево Аркадий больше не гнал. Они не опоздали до назначенного времени, но приехали позже других участников встречи. Около милиции стояла жигулёвская «шестёрка» и, кто бы подумал, настоящий «Опель-Рекорд», оба авто с московскими номерами.

Во внутреннем дворике в компании ржавого УАЗа и не менее ржавого ГАЗ-52 чернела на снегу «Волга» с сильно вдавленной крышей и выбитыми стёклами. Около неё разгорался разговор на повышенных тонах, переходящий в натуральный скандал.

Наседали два кавказца в кожаных плащах на меху и добротных норковых шапках. Им поддакивал пожилой еврей адвокатского вида. Команду обороняющихся представляли два милиционера в форме, капитан и старший лейтенант. Замыкал коллектив шестой, высокий угрюмый мужчина в чёрной дублёнке.

— Тимур Генрихович? Меня зовут Аркадий. Вас обо мне предупреждали, — проговорил шофёр Егора. — О чём дикуссия?

Сыщик пожал руки обоим.

— Дознаватель хочет отказать в возбуждении уголовного дела. Несчастный случай и всё. Родственники погибшего возмущаются. Считают, что Гиви можно было спасти. Хотят выяснить, почему его не нашли, не оказали помощь. Горячая кровь, месть, сразу рэзать.

— Когда он умер? — встрял Егор.

— А вы кто?

— Коллега. Минский уголовный розыск, — Егор махнул раскрытой коркой перед глазами москвича. — Сколько он прожил после аварии?

— Мы не знаем точно. Время смерти между семью и восемью утра во вторник. Он был зажат в машине и не мог её покинуть.

— Так давайте посмотрим её.

Через минуту один из горячих кавказских парней отлип от ярцевского дознавателя и переключил эмоции на Егора.

— Эй! Ты, эй! Нэ трогай машину, да?

— Не трогаю, генацвале. Лучше тебе что-то покажу. Кто тебе Гиви был?

— Брат!

Грузин был такой же щуплый и наглый, как, по описанию Инги, покойник. Без сомнений, и правда — брат.

— Смотри.

— Ну? Крыло мятый. Хороший мастэр, недэля, и будэт савсэм новый «Волга». Мне будэт память о Гиви.

— Не так смотришь, генацвале. Это след удара другой машиной. Не понял? Убийца на скорости обгонял справа и ударил в район заднего колеса. Багажник «Волги» ушёл влево, капот смотрел в кювет направо. Наверно, твой брат вывернул бы руль влево, но не успел выровнять машину, она слетела и перевернулась. Убийца, наверное, просто уехал, бросив умирать.

Коротыш схватил Егора за куртку, пытаясь встряхнуть.

— Хто? Гавары!

— Руки убрал! Сейчас сам сядешь за нападение на сотрудника при исполнении. И хрен кто найдёт убившего твоего брата.

— Прасты. Кров гарачы. Хто?

— У меня есть зацепки. Слушай, генацвале, дай свой московский телефон. Вернусь в Смоленск — позвоню.

Тот действительно сумел унять чувства и потащил Егора в сторону.

— Ты милыция, да? Пять тыш дам. Мало? Болше дам. Толко скажы, хто так с Гиви…

— Понимаю. Это никакими деньгами не измерить. Брата не вернёшь. Убийцу я найду. Скоро.

Из дальнейшей сбивчивой речи Егор понял, что для Вахтанга и третьего брата важно взять убийцу за кадык хотя бы на минуту раньше, чем нагрянет группа захвата с наручниками. На зоне его достанут и посадят на пику, гарантированно. Но не скоро, не рукой мстящего родственника, и это будет гораздо дороже заявленных пяти тысяч. Плохой вариант.

— Соболезную. Позвоню. Даже если след оборвётся, всё равно позвоню и буду держать в курсе. Возможно, понадобится помощь.

Егор, освободившись от Вахтанга, мигом утащил Аркадия со стоянки.

— Грузины не видели нашу тачку с минскими номерами? Нет? Линяем! Быстро!

Когда РОВД исчез за поворотом, гэбешник признался:

— Иногда хочется тебя ударить. Командуешь мной, словно прислугой.

— Повышаю тебя с миссис Хадсон до доктора Ватсона. Я намекнул Вахтангу, что у меня есть подозреваемый. Может — погорячился и фигню спорол. Не вернёшь. Но если носатые мафиози увидят наши номера и вычислят, что мы из Минска, сразу смекнут про Бекетова. И наедут на него по понятиям. Вам же нужна оперативная комбинация, чтобы прижать носатых мафиози через минский канал прокачивания денег, так? Бекетов полезнее живой. Тем более, я не на сто процентов уверен в его вине.

Егор, не спросив, перешёл на ты. «Доктор Ватсон» больше не кочевряжился.

— Куда теперь, непризнанный гений сыска?

— В Смоленск. Найдём и опросим «анонимного» звонившего. Адрес есть.

Ехать обратно было куда приятнее. Рассвело. И гнать не приходилось. Они, въехав в Смоленск, пересекли практически весь город, выехав в район завода «Кристалл».

Здесь гранили алмазы, изготавливали бриллианты. Но ничто не напоминало о той роскоши.

— Который раз здесь, — процедил сквозь зубы Аркадий. — М-да, ничего не меняется.

Чуть ли ни в каждом втором подъезде отсутствовала или не запиралась дверь. Над ней, прикрывая лестничный пролёт, зачастую вместо окон торчала фанера. Или не торчала, тогда жильцы получали дополнительные свежий воздух и вентиляцию. В Первомайском районе Минска, где успел освоиться Егор, тоже были тусклые кварталы, особенно на Кнорина и Седых. Но не до такой степени.

Люди выглядели соответствующе. Сразу вспомнились боевики, где белый коп заруливает в квартал типа Гарлема и сразу понимает — убираться отсюда нужно скорее.

У искомого дома мужик в телогрейке то ли сельского, то ли зэковского типа колупался под капотом древней «Победы». Он и оказался позвонившим в милицию. Говорил резко, отрывисто, не отрываясь от замасленного движка.

— Чо, на, меня виноватым решили сделать? Что сразу не позвонил?

— Михаил Петрович, может, кто-то раньше должен был сообщить? — вкрадчиво спросил Егор.

Аркадий клеил ухо издали и не вмешивался.

— Ну! А то. Этот, с «Жигулей».

Из дальнейшего рассказа автослесаря-самоучки вышло, что вечером 11 января тот ехал к своякам в Вязьму. За Ярцево увидел машину на обочине и сбитые столбики ограждения. По скользкому на «Победе» катил медленно, поэтому припарковался за «Жигулями», моргавшими аварийкой.

Внизу, в кювете, темнела на снегу другая машина с включёнными фарами и габаритами. Михаил, догадавшись, что кто-то слетел с трассы, начал спускаться. Когда подошёл ближе, огни уже погасли.

— Там был водитель «Жигулей»?

— Ну! Он, мать его. У водительской дверцы стоял, дёргал. Сказал — заклинило. И то. Крыша вмята. Ну, наверно, правда — заклинило. Он сразу наверх. Позвоню, сказал. В милицию и скорую.

— Не позвонил. Ваш звонок первый был.

— Дурак я, бля! Хотел, ну, узнать. Выжил тот, не выжил. Теперь виноватым сделают.

— Марку и цвет «Жигулей» помните?

— Тёмно-красная, ну. Или вишня. «Трёха». Или «Шестёра». Номер такой блатной. Все цифры одинаковые — семёрки. Пижон, бля, недорезанный.

— Как он выглядел?

Михаил отложил гаечный ключ и принялся обтирать руки тряпкой.

— Темно, лица не вспомню. Здоровый, плотный. Выше меня. Солидный. И голос такой. Начальник. Немолодой.

— Когда вы вернулись к «Победе», он уже уехал.

— Ну! Уехал.

— Спасибо, Михаил Петрович, вы очень помогли. Последняя просьба. У вас телефон есть?

— Ну.

— Разрешите позвонить по межгороду. Деньги оставлю.

— Да ну, чо там…

Дальше прихожей Егор не заходил, остановившись на ободранном дощатом полу.

— Лёха! Хорошо, что ты на месте. По описанию свидетеля, «Волгу» таранил наш клиент… Что? Слушай, тут с меня точно поляна причитается. Зайди к Вильнёву, прикрой, что я по старому делу.

Он ещё набрал Ингу — на работу и домой. Везде получил один ответ — длинные гудки. Последнее раздосадовало и насторожило. Выход один — быстрее в Минск.

Разумеется, на обратном пути Аркадий не гнал, даже выслушав рассказ Егора.

— Выходит, твой свидетель видел машину Бекетова сзади и не знает, имела ли та повреждения впереди.

— Имела. Потому что, со слов Лёхи, она стоит в его гараже номер 616 около Восточного кладбища на Калиновского, со снятыми номерами. Битые переднее левое крыло, морда, бампер. Бекетов где-то раздобыл «шестёрку» такого же цвета и перецепил номера.

— Доказательств достаточно уже и для суда, — согласился Аркадий. — Надо закрыть его по общеуголовному делу. А там разрабатывать по вопросам, представляющим оперативный интерес для нас.

Общение с ним не клеилось. Явно не доверяя Егору, тем более — не испытывая никакой симпатии, гэбист даже в неформальной обстановке выдавал столько протокольных слов, что откровенничать с таким — всё равно, что со стендом по правилам пожарной безопасности.

Компенсируя себе ранний подъём, «непризнанный гений сыска» натянул на голову капюшон и уснул.

Аркадий разбудил его, тормознув у придорожного магазинчика — купить перекусить и отлить. Запивая кефиром булку, признался:

— Вернёмся после шести, и всё на сегодня. А так Сазонов ещё что-нибудь поручит.

Какое-то восьмое чувство трубило в горн и колотило в набат: нужно скорее. Но как это объяснить? Гэбист был непрошибаем.

— Платят хотя бы хорошо бойцам невидимого фронта? Или тайна?

— Нет, это не секретно. То же действующее довольствие, что и у офицеров Советской армии. На старте должность плюс звание лейтенанта дают двести сорок в сумме. Продовольственный паёк, компенсация за форму — носим мы её редко, лейтенантская живёт до майорских погон, если не растолстеть. Иногда премии. Бесплатный проезд. Очередь на жильё и на машину. Потом рост — за должность, звание и выслугу лет. Не на что жаловаться, но не жируем.

— А если в Афганистан? Или боишься?

— Ты скажешь! Мечта. В Афганистан почти все написали рапорты. Но туда легче попасть из разведки или военной контрразведки. Подумай — год за два, командировочные в валюте, их можно на чеки «Берёзки» поменять.

«А также гробовые», — добавил Егор про себя.

Когда повернули на Комсомольскую, перевалило далеко за шесть. Сазонов тем не менее ждал в хорошо знакомом кабинете. Докладывал Аркадий, не упустив ни единой детали.

— Хорошо, что грузинский криминалитет не знает пока про минчан и не подозревает Бекетова, — закончил он.

— Брат погибшего поклялся достать его убийцу даже в тюрьме, — добавил Егор.

— Не достанет. Потому что не будет никакой тюрьмы, — огорошил подполковник.

Егору показалось, что он ослышался или чего-то не понял.

— Доказательства убийства под Ярцево — железобетонные. Осталось только их процессуально оформить, и Бекетова можно закрывать.

— Приказано прекратить всякое наблюдение за Бекетовым. Прослушку снять. Агентурное сопровождение отменить. Тебе запрещаются любые, повторяю — любые, а не только половые контакты с Дауканте, пока она работает на Бекетова. Отныне он — потерпевший по взрыву на Калиновского, с которым прокуратура уже разобралась. Виноват покойный Томашевич. ДТП под Ярцево произошло исключительно по неосторожности водителя, других участников нет.

Егор уронил голову на руки.

— Пока он не совершит новое убийство?

— Если он будет заподозрен в преступлении, посягающем на государственную безопасность СССР, мы вмешаемся. А так — дело прокуратуры и милиции.

— На которых надавят, раз смогли надавить на вас. Вы же не подчиняетесь ГРУ!

— Не подчиняемся, — вставил Аркадий, моментально освоившийся в изменившейся ситуации. — Но и не знаем всех движущих сил наверху. Какие там договорённости. Хочешь оставаться в системе, студент, исполняй приказы.

— Егор! Ты за короткое время раскрыл три убийства: четверное в гастрономе, пусть не один Томашевич там замешан, его участие вне сомнений, убийства Старосельцевой и Кучулория. В твоём личном деле появятся соответствующие записи. Ты — неопытный и необученный, швыряешься необдуманными словами, как тогда у РОВД. В то же время чрезвычайно ценный сотрудник, — подполковник сделал паузу и швырнул на стол последний козырь: — Надеюсь подписать у начальника управления рапорт о твоём денежном премировании.

— Приказ понятен. Премия не помешает, — Егор поднялся. — Разрешите идти?

Приближаясь к общежитию, он вспомнил, что Аркадий забыл изъять у него ментовскую ксиву.

В полном опустошении рухнул на койку, не раздеваясь. Провалился то ли в сон, то ли в какой-то бред, невзирая на шум, создаваемый соседями по кубрику. Калейдоскопом мелькали лица Бекетова, Сазонова, грузин, Прокофьевны и почему-то Папаныча. Наконец, лицо Инги, перекошенное и молящее. Потом раздался её голос:

— Егор!

Он не успел удивиться, почему голос стал таким звеняще высоким, как раскрыл глаза и увидел Настю.

— Да?

— Спишь? Я теорию сдала на отлично!

— Рад за тебя.

— Так пошли чаю попьём, отметим.

Под взгляды парней, ни один из которых не имел постоянной подруги, Егор покорно последовал за Настей.

— На тебе лица нет!

— Хорошо, что только лица. Я раскрыл убийство. И услышал: не тронь. За него вступилось высокое начальство. Спишем на несчастный случай.

Настя остановилась.

— Ты шутишь!

— Конечно — шучу. Так не бывает. Просто… много хлопот.

— Не надо так. Мурашки по коже.

— Хочу быть мурашкой. И ползать, ползать, ползать…

— По мне? Ядя дома. В другой раз.

Наверное, присутствие Ядвиги пришлось в тему. После услышанного в КГБ Егора совсем не тянуло на нежности, про мурашки он пошутил машинально.

Девочки наливали чай и бурно обсуждали экзамен, столь важное дело, что важнее не бывает в жизни, бесконечно далёкое от дальних дорог и разбитой машины с насмерть замёрзшим водителем.

— Его-ор! — штурхнула его Настя. — Ты сам не свой. Что там с делом на Калиновского?

— Практически закончено. На стадии опыления.

— Чего?!

— Покрывается пылью. А почему ты спросила?

— Ты говорил дело — необычное, — она стрельнула глазами в сторону Яди, словно спрашивая, можно ли при ней. — Сам Калиновский — человек необычный.

— Из школы что-то помню про восстание Кастуся Калиновского. К убийствам на улице его имени он имеет отношение?

— Нет. Его повесили больше ста лет назад. Но сам он убивал, да. Самые знаменитые его слова: «Топор крестьянского восстания не должен останавливаться над кроваткой младенца».

Егор ухватился за услышанное как за ниточку, чтоб вытянуть себя из пучины меланхолии отвлечением на что-то иное. Пусть даже абсолютно ему ненужное.

— Так чего его именем улицу назвали?

— Он же революционер, борец с царизмом. Короткевич воспел его в книге «Каласы пад сярпом тваім».

— Не читал.

— Скажешь, и «Дзікае паляванне караля Стаха» не читал? — изумилась Ядвига. — Ну хотя бы на русском смотрел фильм «Дикая охота короля Стаха»? Нет? Какой же ты после этого белорус?

— Усидчивый и упорный. Учился, тренировался, извините.

— Вот Киплинга по-английски помнишь! — не унималась заведённая Ядя.

— Так английский сдаётся на юрфаке, а белорусский — нет, — парировал Егор.

— Да, он такой. Космополит. Не понимает разницы между русским и белорусом, — вступилась Настя. — Я его принимаю таким и не пытаюсь переделать. Тебя же куда-то приглашал сосед Егора по комнате. Того и перевоспитывай.

— Толку-то, — скривила губы Ядя. — Он ни Короткевича, ни Киплинга не знает. Они оба в Лунинце не модные.

— Девочки, не спорьте из-за нас, мужиков. Лучше спойте. Я сегодня гитару не попрошу, лучше сам послушаю.

Под костровые песни Никитиных, Окуджавы и Визбора тоскливые мысли никуда не исчезли. Этот вечер обнажил предел возможностей: миловаться только с простушками-филологинями, расследовать преступления, ожидая, что в любую секунду наездник натянет повод и скажет «тпру». Стать человеком системы, принять все её правила и условности? Для такой роли куда больше подходит прежний Егор, зубрила, стукач и подхалим. С другой стороны, кто сказал, что их поменяли местами ради «великой» цели? Ради какой цели слон раздавливает жука? Просто — случайность, стечение обстоятельств.

Не желая мириться с очевидным, Егор распрощался с девочками и спустился к телефону-автомату. Набрал домашний Инги. Говорить не собирался. Просто хотел услышать её низкий спокойный голос. Зная, что она за деньги делит постель с убийцей.

На его совести Гиви. И, возможно, ещё несколько человек. Бекетов ничего не боится, потому что есть люди, покрывающие любые его преступления.

С Ингой у Егора нет будущего. Но и нет места равнодушию, если с ней что-то случится. Нельзя придавать много значения сексу, пусть — эпизодическому. Положа руку на сердце, скорее всего — первому и последнему. В то же время между партнёрами устанавливается какая-то связь. Поэтому не безразлично, произойдёт ли с ней что-нибудь до февраля.

Долгие гудки.

Независимо от запретов Бекетова, росло ощущение, что часть его жизни, короткий эпизод с Ингой, который вряд ли перерос бы во что-то большее, закончилась. Отрезало. Несмотря на стратегические планы самой Инги, подслушанные во время её разговора с Прокофьевной.

Чем бы ни окончился нынешний кризис.

В конце концов, Егор её предупредил. Ещё раз сказать — Бекетов смертельно опасен? А что это изменит?

Плохие предчувствия оправдываются чаще хороших. И всё равно, невзирая на предупреждение из глубин подсознания, новость ошарашила.

Вильнёв как раз распекал практиканта за прогул без предварительного согласования, как к ним в кабинет ввалился Лёха и, едва поздоровавшись, вывалил:

— Твоя свидетельница погибла.

— Кто…

— Кто она или кто её? Её ты знаешь хорошо. Инга Дауканте. Первая версия — самоубийство, наглоталась снотворного. Кто ей помог самоубиться, знаешь не хуже меня.

Голос Лёхи отдалился. Слова долетали и даже фиксировались сознанием. Но словно из-за плотной ширмы.

— Прикрой рот, — рявкнул Вильнёв. — Эй, стажёр! Ты с нами? Что тебя так торкнуло?

— У него был интимно-деловой контакт со свидетельницей, — бесстыдно заложил Лёха. — Папаныч выехал полчаса назад. Собственной персоной. Всё же труп. Егор, может, и ты?

— Обожди, — осадил его капитан. — Егор? Ты справишься? Тебе это надо?

Картинка, наконец, обрела резкость. И сыщик, и замначальника отделения и виделись, и слышались вполне отчётливо. А капитан даже удивил внезапно прорезавшейся человечностью, но сейчас было не до него.

— Посмотреть — не горю желанием. А вот отдать под суд сукиного сына — очень даже.

— Вали, — расщедрился Вильнёв. — Работник из тебя сегодня никакой. Блин, присылают из БГУ всяких недоделанных…

Окончание фразы Егор расслышал уже на бегу.

Только выскочив из РОВД в незастёгнутой куртке и с шапкой в руках, понял, что спешить, в сущности, некуда. Выбор, сделанный Ингой, привёл её к логическому концу. Успеть до выноса тела? «Запомни меня молодой и красивой», как пела Таня Овсиенко. На труп даже смотреть не хочется. Пусть эксперт и следователь описывают. А вот следы на месте преступления…

Даже не попытавшись поймать такси, Егор сел на троллейбус. Сжав поручень, убеждал себя лишь в одном: не сорваться, если там окажется Бекетов.

По левой стороне показался «Верас», среди машин на стоянке были заметны обе «шестёрки» — вишнёвая и белая.

Егор сошёл и, сдерживая желание перейти на бег, зашагал к трём столбикам. К выносу тела он успел. Что-то, покрытое простынёй, грузили в машину. Он бы ещё мог приблизиться и поднять край простыни, вместо этого свернул в подъезд.

Первым, у самого порога квартиры, увидел курящего Папаныча.

— Привет, стажёр. Давидович тебе сказал?

— Он. Как её убили?

— Инсценировка самоубийства. Пошли, сам всё увидишь.

Внутри, в шестнадцатой квартире, Трунов заканчивал заполнять бланк протокола осмотра места происшествия. Эксперт сворачивал нехитрую аппаратуру. Две тётки, скорее всего — приглашённых понятыми, жались к окну.

— Лежала на спине в спальне, — экскурсоводствовал Папаныч. — Практически голая, в полупрозрачной порванной ночнушке. — На губах потёки чего-то белого, незначительные. На прикроватной тумбочке — стакан с водой, на три четверти полный.

— Где он?

— Следователь забрал как вещдок. На нём только узкие женские отпечатки. Сто процентов — самой Дауканте. Была коробочка со снотворным, почти пустая. Если была до этого полная — доза в несколько раз больше летальной.

— Трахалась, — добавил Трунов. — Считай, умерла с кайфом. Тело поднимали — из влагалища сперма полилась.

Его ситуация не забавляла, но и не напрягала. Девочка расстроилась, что отдалась не тому. Или трахаль обещал жениться, потом кинул. Вот и наглоталась дряни. Бывает. Дело житейское, не впервой.

Действительно, на простыне виднелось пятно.

Егор пощупал подушку. Сухая.

— Папаныч! Если потёки на щеках, жидкость должна была попасть на подушку?

— Само собой. Ну? Ищи подсказки, юниор. Что-то не заметишь, я подскажу.

— Если мокрую подушку заменили сухой, где мокрая?

— В шкафу посмотри.

Она действительно лежала в шкафу. Не мокрая, но очевидно влажная.

— Андрей, занеси в протокол! Второе. Я как свидетель, хорошо знавший потерпевшую, заявляю: она была аккуратистка. Уж точно не отправилась бы на тот свет в рваной после секса ночнухе. Третье. Если бы она встала после секса и пошла наполнять стакан водой, из неё всё бы вылилось при ходьбе. Четвёртое. Почти полный флакон таблеток не пропихнёшь внутрь, запив глотком воды. Почему стакан полон на три четверти? Я отвечу: Бекетов, а ты его будешь допрашивать, он последний видел её живой, каким-то образом закачал ей в глотку снотворное, размешанное в стакане в виде суспензии, пролив на подушку часть, потом вымыл стакан и поставил на место, удалив свои пальцы и прижав стакан к её руке.

— Понятые! Я закончил. Подпишите на каждой странице. Здесь и здесь, — он повернулся к паре первомайцев, излучая особое, сверхчеловеческое понимание вопроса. — Существует особое мнение, высказанное на таком уровне, что ни мне, ни тебе его не оспорить. Знай: имело место самоубийство. Поэтому не вижу причин тревожить Бекетова и вызывать для дачи объяснений.

— Падла ты, Андрей. Грохнут тебя, мы тоже запишем в протокол: сорок восемь ножевых и три пулевых, какое страшное самоубийство! Но — ты сам решил. Тебе и отвечать. Пиши отказной и спи спокойно по ночам, — Папаныч положил мясистую пятерню на плечо Егору. — Пошли отсюда.

— Мужики… Думаете мне приятно… — мяукнул следователь вдогонку, но его уже не слушали.

У подъезда Папаныч снова закурил.

— Тошно, парень? Мне тоже. Знаешь, даже когда хороним кражу велосипеда, чот на душе тоска. Но то — железяка, брошенная без присмотра. А здесь человек. Молодая красивая баба. Пусть блядушка, раздвигавшая ноги за деньги перед начальником, какая, в жопу, разница? Злодей известен, повязать его — как два пальца. И тут как с небес: «существует мнение».

— Так какого … это всё вообще?! Для чего вы все каждый день идёте на работу в мусарню? Писать никчемные бумажки «не представилось возможным», получать оклад каждый месяц и надираться по вечерам?!

Папаныч выбросил сигарету.

— Я тебе прощаю, потому что ты на взводе. А теперь подумай сам, молокосос. Если я, Давидович, Вильнёв — все мы пошлём эту службу нах и снимем погоны, кто останется? Мы же раскрываем преступления, хоть не все. Мы всё же сажаем гадов за решётку. Мы сажаем домашних тиранов, которые просто поубивают жён и детей, если их не сажать. Да знаешь ли ты, сколько мы уродов с ножами за год берём? А каждый нож в пузе — это чья-то жизнь. Да, мы — говённые работники, потому что система такая. Но кто кроме нас? Ты, парень, сто раз подумай. Работа здесь дурная, триста раз неблагодарная. Но необходимая! И никто кроме ментов её не сделает. Или ты с нами, тогда принимай правила игры, или вали, не путайся под ногами. Если возвращаешься со мной в РОВД, пошли в автобус.

Около РАФа Егора перехватил невесть откуда нарисовавшийся Аркадий. Схватил за локоть и оттащил подальше от Папаныча.

— Тебе доходчиво сказали: к Инге не лезь!

— Не лезть, пока она работает на Бекетова. Вы не в курсе? Уволилась досрочно. На тот свет.

— Удостоверение верни!

— Не с собой.

Он полез в автобус, не слушая капитана. И снова не отдал фальшивую корку.

— Папаныч! Он записал тебя участником протокола осмотра?

— Записал. Но я не поставил подпись. Пусть сам подделывает, — начальник розыска сунул в рот новую сигарету, но не стал курить. — Останови у «Вераса».

Егор повернул голову направо и увидел, как Бекетов с Элеонорой идут к машинам. Убийца что-то говорил, высоченная секретарша радостно ржала от его слов.

— Папаныч! Ты чего остановил? Показываешь мне следующую его жертву?

— Не обязательно. Урод может и до неё кого-то замочить. Поехали.

Утомлённый жизнью автобус потащился к РОВД. Егор, скрючившись на сиденье, делал выбор. Возможно, самый главный за его неполные двадцать два года — в этой и в той реальности.

— Я сойду на перекрёстке. Дыхну воздухом.

Начальник розыска не опустился до банальностей в духе «найдёшь себе другую бабу». Просто молча открыл дверь.

Проводив автобус взглядом, Егор прямиком направился в почтовое отделение. Наменял 15-копеечных монет и, выждав небольшую очередь, набрал московский телефон.

— Вахтанг! Это Анатолий из Смоленска. Мы познакомились у машины Гиви. Я готов назвать имя.

— Гавары!! — заревела трубка.

— Тихо. Одно имя ничего не скажет. Тебе нужны доказательства, мне — деньги. Приезжай в Смоленск, навестим его вместе. Только не на «Опеле», чтоб не бросался в глаза.

Переступив «красную линию», а обратно хода нет, Егор достал комсомольский билет Инги, украденный из квартиры. Почему-то он завалялся именно в платяном шкафу.

Ирония судьбы. Он, комсомольский активист, взял на память именно эту книжицу с портретом Ленина на обложке. Раскрыл.

Инга, глянувшая с портрета в билете, была сущим ребёнком, лет шестнадцать, совершенно не сексапильной. И, оказывается, она меняла фамилию! Почему-то билет оставили прежний, просто перечеркнув старую и вписав литовскую.

А ведь она упоминала о замужестве, откровенничая с Прокофьевной.

Месть — это блюдо, которое принято подавать холодным, вот только по мере остывания блюда, к сожалению, у многих остывает и желание его поставить на стол.

Понимая, насколько рискует и не имеет ни малейшей возможности одним щелчком пальцев сбежать обратно в 2022 год, Егор выбрал для акции субботу, едва успокоив грузина, намеревавшегося «лэтэть» в Смоленск без промедления. Помимо всего прочего, не хотел привлекать к себе внимание следователей ещё одним прогулом.

Остаток вторника, среда, четверг и пятница прошли в принятии уголовных дел к своему производству, тем самым подтвердилась правота Папаныча: на Первомайский РОВД, что на Инструментальном переулке, 5, катился вал преступлений. Мелких, но их тоже нужно было раскрывать и расследовать. Каждый следователь отправлял в прокуратуру и суд ежемесячно не менее пяти-шести уголовных дел, многие — с несколькими эпизодами и злодеями. В 18:15, в нормативное время окончания работы чиновника, мало кто уходил домой. Собирались и в субботу, правда, стажёра подобное не коснулось.

Вторник и четверг — тренировка на «Динамо». Следующая — в воскресенье.

С Настей и её соседками не виделся. Боялся, что увидят зверя, изготовившегося к прыжку в субботу. Они не заслужили такого испытания!

Тем более у Насти заканчивается сессия, уедет… Так даже лучше.

В пятницу вечером Вильнёв отправил его с мелким поручением в больницу Скорой помощи — сделать выемку истории болезни потерпевшего. На выходе, в холле у приёмного покоя, Егор обратил внимание на киоск. Между газетами «Правда», «Советская Белоруссия» и юмористическим журналом «Вожык» он вдруг увидел цветные ленточки. Наверное, не совсем такие, что заплетают в косы маленьким девочкам, не до мелочей: ведь в двух шагах детский дом! Он накупил ворох ленточек — красных, жёлтых, белых, голубых. И, конечно же, синюю. Как Инга обещала перед шоу.

Воспитательница вывела Раю, сразу вспомнив недавнего посетителя.

Волосы девочки были прихвачены широкой синей лентой, полупрозрачной и с замысловатым серебряным узором. Синее платьице, в тон ленте, закрывалось спереди бело-серебристым нарядным фартучком.

— Здьявствуйте, дядя! — Егора она узнала с первой секунды. — А где тётя Инга? Она мне касивые пьятья подаила… Когда она пьидёт?

Он стиснул зубы, чтоб не выдать чувств, и буквально сбежал.

Короткая встреча с ребёнком добавила уверенности: с Бекетовым нужно кончать.

Наконец наступило утро субботы, для него начавшееся в полночь посадкой на московский поезд. Егор назначил встречу на девять в сотне метров от Смоленского областного УВД. Пусть предполагают, что он из смоленских ментов.

Чёрная «Волга» с московскими номерами и с кузовом «универсал» прикатила вовремя, даже на десяток минут раньше.

— Гамарджоба, парни.

Он устроился на заднем сиденье. Вахтанг сидел справа впереди, виденный в Ярцево второй грузин находился за рулём.

— Анатолый?

— Я. Вахтанг, кто с нами?

— Амиран, старший брат. Называй, хто?

— При всём уважении, Вахтанг. Покажи деньги. У меня настроение поднимется.

— Вах… Не давераеш? Правылна.

Он продемонстрировал пять пачек красных десятирублёвок.

— Евгений Михайлович Бекетов из Минска.

По лицам обоих скользнуло разочарование вперемешку со злостью.

— Именно поэтому, парни, я дам вам не только имя, но и доказательства. Вы считаете, что Гиви и Евгений — лучшие друзья.

— В четвэрг на пахаранах был. Плакал! — раскрыл рот Амиран.

— А вот одиннадцатого и двенадцатого, в понедельник и во вторник, не приезжал. Хотя его секретарша сообщила, что одиннадцатого в обед они с Гиви выехали в Москву на двух машинах. Бекетов вернулся под утро и ездил на другой вишнёвой «шестёрке», перекрутив номера с разбитой. Его разбитая машина обнаружена в его гараже во вторник. На заднем правом крыле «Волги» Гиви остался след краски от «Жигулей», только менты получили приказ: дело замять, ДТП случилось по вине водителя «Волги».

Братья переглянулись. Егор продолжил:

— Они были друзьями. Даже очень. Вот фотографии, снятые в начале августа в Москве, — Егор протянул фотки из квартиры Пантелеевича, вопреки прямому приказу Сазонова не возвращённые на место. — Именно тогда София Бекетова забеременела. Бекетов решил, что рога ему навесил ваш брат.

Вахтанг что-то воскликнул по-грузински, по интонации — проклятие или ругательство, потом добавил горестно по-русски: «Из-за бабы».

— Выбрав удобное место на спуске после Ярцево, Бекетов протаранил «Волгу» в заднее правое колесо, её развернуло и выбросило в кювет. Машина перевернулась, крыша вмялась, двери заклинило. Он не думал, что быстро появится свидетель. А через пару минут ехал наш мужик, из Смоленска. Если настаиваете, погнали, предъявлю его. На старой «Победе» катил, медленно. Увидел «Жигули» Бекетова, сбитые столбики, свет снизу, у «Волги» продолжали светить фары. Наш дед спускался медленно. Пока лез, огни у «Волги» погасли. Бекетов всунулся в салон и выключил фары, чтоб машина в темноте не так бросалась в глаза с шоссе. Но мужик не понял, что у «Волги» — убийца. Тот сказал: без спасателей не открыть, поеду звонить, чтоб приехала милиция и скорая. И быстрее сбежал. Дед поверил, он в Вязьму пилил. В общем, Гиви ещё несколько часов был жив. Медленно умирал без надежды выбраться, пока не замёрз насмерть. А Бекетов убил секретаршу, единственную, кто знал, что он мотался в Россию.

— Ингу?! Вай! Гиви рассказывал. Гаварыл — красывая, но, биляд, не дала.

Отказала — «биляд». Переспав с кавказцем, была бы не «биляд»? Логика…

Пока Вахтанг причитал, Амиран принял решение.

— Едэм в Минск.

Примерно на это рассчитывал и Егор. Правда, боялся, что московские бандюки припрутся целым взводом. Самое страшное, что они срисовали его. Будут зачем-нибудь искать — начнут со Смоленска. Обломавшись, примутся копать в Минске. Какая-нибудь Прокофьевна вспомнит про кавалера Инги, подходящего под его описание, или Элеонора. Останется только бежать…

Он сознательно принял на себя этот риск. Проще грохнуть Бекетова самому. Но Егор не хотел никого убивать. И сейчас будет не убийство, а справедливость и суд. Бандюки осудят по понятиям, не по закону, но в данном случае и понятия, и Уголовный кодекс совпадают.

— В Минске я его вызвал на встречу. Обещал жизненно важную для него информацию. В ту квартиру, где жил Гиви. Найдёте? Я плохо Минск знаю.

Амиран уверил, что этот дом найдёт.

Дальнейшая дорога прошла в молчании. Грузины порой перебрасывались фразами на своём языке, Егору непонятными. Если договаривались, где прикопать его труп, тем самым сэкономив пять тысяч, не разобрать.

«Волга», зарулив во двор дома по адресу Калиновского, 70, притормозила. Амиран ткнул пальцем в знакомый подъезд.

— Здэс.

— Стань так, чтоб не бросаться в глаза. Назначено на 15:00, сейчас около двух. Уверен, он придёт раньше.

В двухтысячные годы машина в любом дворе крупного города затерялась бы среди множества других авто. Благосостояние граждан эпохи социализма не позволяло захламить все дорожки четырёхколёсными корытами. Поэтому отъехали. Но нельзя исключать, что Бекетов не поленится обойти окружающие дома в радиусе километра и обнаружит хорошо знакомых грузин. Первой жертвой операции становится план этой операции…

Егор с полчаса крутил головой, как робот эр-два-дэ-два из «Звёздных войн», и в итоге обнаружил Бекетова идущим прямо к подъезду.

— Я пошёл.

— Всэ пашлы!

— Нет, пацаны. Увидев троих, всполошится. Начнёт стрелять. Давайте сработаем культурно. Ждите.

Егор потрусил к подъезду, с каждым шагом ощущая, что рискует в сто раз больше, чем следовало бы. И одновременно отдавая себе отчёт, что иногда лучше сделать и жалеть, чем жалеть о несделанном.

Дверь в квартиру была незаперта.

Отворив её на ладонь, Егор тихо сказал:

— Евгений Михайлович! Я один, без оружия и жучков. Медленно захожу, подняв руки вверх.

Бекетов отступил в квартиру, не опуская пистолет.

— Дёрнешься — стреляю.

— Не в моих интересах. Разрешите раздеться, жарко тут.

Медленно, словно стриптизёр под интимную музыку, Егор избавился от куртки, шарфа и шапки. Посмотрел на сапоги, но их снимать не стал. Грязновато.

В комнате они разошлись на максимальное расстояние.

— Сними свитер.

— Нет под ним ничего. Ни кобуры, ни передатчика, — Егор стянул его через голову. — Поймите меня правильно. Я сейчас сообщу, что мне удалось узнать, и ради бога не думайте, что это шантаж, что буду требовать денег за то, что не отнесу информацию в милицию. Есть более простые способы самоубийства.

— Тебе не нужны деньги? А что? И вообще — кто ты?

Он сел на диван, метрах в пяти от Бекетова.

— Деньги — нужны. Но не от шантажа. Хочу быть вам полезным. Например, вычислить, кто вам угрожал.

— Откуда знаешь про угрозы?

Егор изобразил улыбку.

— От Инги, конечно. От неё же про вашу поездку с Гиви Кучулория на двух машинах в Москву, причём не доехали оба. Кстати, на «Волге» до сих пор сохранились следы краски вашей «шестёрки» на заднем правом крыле. Скорее убирайте машину из гаража и ремонтируйте.

— Ты слишком много знаешь. И до сих пор живой?

— Смотря как использовать информацию. Когда я узнал, откуда исходят команды вас не трогать, понял сразу: с вами можно и нужно иметь дело. Зачем вам вредить? А вот полезность нужно доказать. Я и пытаюсь.

— Ты — мент?

— Нет. Скажу, но чуть позже.

— Не испытывай моё терпение! — ствол пистолета Макарова качнулся вверх-вниз.

— И не собираюсь испытывать. Уверен, вы задумались: что ещё она разболтала. Вот об этом и хотел рассказать. Кстати, вы проверяли её биографию перед наймом? Напомню: Инга Павловна Дауканте 1960 года рождения из райцентра Поставы. Вы, конечно, знаете, что бомбу в магазин заложил Игорь Павлович Томашевич, 1958 года рождения, тоже из Постав. Он же в момент взрыва грабил сберкассу. Думаете, совпадение? Дауканте — фамилия по мужу, оставленная после развода. В девичестве — Томашевич.

Пистолет всё ещё смотрел на Егора. Но глаза Бекетова уставились на что-то в пространстве.

— Может, она сама тебе сказала про брата?

— Нет. Но я должен был догадаться раньше. Когда сказал ей, что Томашевич убит, а при трупе не обнаружено денег из сберкассы, её так торкнуло… Что она совершила неожиданный для меня поступок, лишь бы отвлечь внимание от проявления её чувств. Девичью фамилию удалось узнать из её комсомольского билета.

— Сучка!

— С вашего разрешения, я продолжу. Инга не удовлетворилась премией, обещанной при увольнении, хотела больше. Отсюда диверсии и шантаж. Она рассчитывала после расставания с вами жить ещё шикарнее. Вам докладывали о ходе расследования в прокуратуре? Уверен, что да, но я рискну повториться. Через ряд от вашего гаража был снят другой, оборудованный под жильё. Даже с печкой и умывальником. Томашевич, осуждённый и сбежавший, там жил. Сестра его навещала. Получил нормальную одежду, приобрёл цивильный вид. Купил УАЗ без документов. На ваши деньги, подаренные секретарше. Сошлись концы с концами? 29 декабря Инга должна была привести в действие взрывное устройство, чтоб взрыв в гастрономе отвлёк ментов. Она подъехала на машине. Передатчик мощный, питался от прикуривателя. Могла и отъехать метров на сто. Но увидела вас, вы даже о чём-то с ней говорили, так?

Он чуть кивнул.

— И ваша верная помощница решила убить двух зайцев одним выстрелом, то есть взрывом, дождавшись, пока вы войдёте внутрь. Софию вы пропустили вперёд, сами задержались у виноводочного, он сразу от входа. Вы ей нужны были живым, на Софию — плевать. Вот Инга и тиснула кнопку. Ошиблась дважды. Слишком поздно отвлекла ментов из Советского, из-за этого они сели на хвост Томашевичу и застрелили его. Деньги из сберкассы пропали. Не уверен, но предполагаю — Инге они не достались. Вторая её ошибка была убивать вашу жену, пусть — не специально. Тем самым запустила цепочку событий, уложивших её на стол в морге. Вы, правда, тоже торопились. Как вы её заставили проглотить столько отравы, не знаю. Но лучше бы унесли с собой мокрую подушку, где разлито растворённое снотворное. Конечно, прокуратура крепко зажмурила глаза и даже не изъяла подушку. Если та высохла, на ней, конечно, уже спит Элеонора? Простите, но я не поверю, что окрик прокуратуре «не трогать» стоит дёшево. Лучше было бы обойтись без крайностей и спокойно управлять бизнесом, верно?

— Бля!.. Что мне теперь с этого?!

— Инга и её брат мертвы. Но я точно знаю, остался ещё один неизобличённый сообщник. У него компра на вас. Через какое-то время начнёт гадить. А девичью фамилию Элеоноры вы знаете? Что касается друзей… Когда вы узнали, что Кучулория ведёт себя подло? Я бы сразу предупредил, взглянув только на фотографию. У вас — целая империя, Евгений Михайлович, но в ней масса дырок в системе безопасности. А я живу на зарплату лейтенанта, двести сорок за должность и погоны плюс форма, паёк и прочая дребедень. По мелочам не беру ни копейки слева. А с вами могу сыграть крупно. Не отмажу вас, как высокие покровители, но в моих силах предотвратить некоторые неприятности, и это обойдётся вам намного дешевле.

— Сколько?

— Это уж вы сами решайте, Евгений Михайлович. Вы умеете мотивировать людей, — Егор достал из заднего кармана джинсов сложенную пополам фотку, где Гиви вцепился в жену Бекетова, и двинулся к нему. — К сожалению, не всегда отличаете друзей от врагов. Вас предали, а вы почти полгода не знали о предательстве.

Фотография на миг отвлекла. Напряжённо следя за зрачками, Егор уловил этот миг, как в карате, только противник грозил не ударом ноги, а выстрелом в голову.

Удар ногой вышиб пистолет. Ещё до того, как оружие упало на ковёр, Егор провёл молниеносную серию ударов и с изумлением понял, противник взял на блок два из трёх, последний лишь чуть скользнул по голове.

Дрался Бекетов чётко, экономно. Но вряд ли посещал спортзал два-три раза в неделю. Да и разница в возрасте сыграла не в его пользу. В отличие от киношных поединков с криками «кия» и хрустом ломающихся костей, а также грохотом разлетающейся на куски мебели, в течение десяти секунд были слышны только глухие звуки ударов, топот ног по ковру и хриплое дыхание Бекетова, пока он не рухнул на ковёр.

Поставив ПМ на предохранитель, Егор сунул пистолет в карман и принялся за соперника. Обыскал. Потом крепко связал запястья за спиной брючным ремнём, рукавом рубашки — ноги. Другим оторванным рукавом залепил ему рот.

Бекетов зашевелился, замычал, пытаясь выплюнуть кляп. Егор безжалостно замотал его в ковёр. Хотя — почему безжалостно? Так теплее.

Кроме пистолета с полным магазином, в число трофеев попали ключи и бумажник. В нём — больше тысячи рублей и для чего-то двести долларов пятёрками и десятками.

Аккуратно выглянул на лестничную площадку — никого. Спустившись вниз, махнул рукой, стоя в дверном проёме, и вернулся в квартиру.

Грузины появились через пару минут.

Егор размотал ковёр, предъявив товар лицом. Вахтанг немедленно врезал ему ногой в живот. Бекетов замычал и сложился, как перочинный ножик.

Егор достаточно грубо заставил связанного распрямиться и снова скатал ковёр.

— Я ухожу. И жду вас у машины с Бекетовым. Вы же подбросите меня обратно в Смоленск?

— Нам самым несты этого кабана?! — возмутился Вахтанг.

— Переноска ковра русским в компании с кавказцем будет гораздо заметнее. Проблема в том, что он начнёт брыкаться.

Вахтанг нащупал голову Бекетова через ковёр и пальнул, плотно приставив к ворсу короткоствольный револьвер. Выстрел прозвучал негромко.

— Нэ начнёт. Дэло сдэлано. Уходым.

— Нет, Вахтанг. Так не пойдёт, дорогой. Тело быстро обнаружат. У Бекетова были очень серьёзные покровители. В тюрьму вас не посадят, а вот замотать в ковёр… Вы — мои клиенты. Я не хочу, чтоб вас постигла судьба Гиви.

Братья обменялись короткими репликами по-своему. Амиран кивнул в знак согласия и протянул ключи:

— Аткрой багажнык.

Егор выскочил из подъезда, натянув капюшон максимально низко, пригнулся, будто прятался от сильного встречного ветра. Отомкнув багажник, сам забрался в салон «Волги» и скукожился на заднем сиденье, представляя, как Лёха Давидович производит поквартирный опрос жильцов дома, и ему сообщают весьма характерные приметы троицы, а также кучу других волнительных подробностей.

Наконец ковёр занял место в багажнике, изрядно запыхавшиеся кавказские мафиози — переднее сиденье. Бекетова они не несли, а волокли, его тело весило, наверно, почти столько же, сколько те вместе взятые.

Не испытывая никакого восторга от мёртвого пассажира сзади, Егор уточнил: куда мы его везём. Оказалось, что братики приготовили место утилизации ближе к Смоленску, ожидая найти клиента там. Что придётся тащить мёртвого добрые метров пятьсот под окнами жилого дома да ещё и ехать с ним больше трёхсот километров, они не предполагали и, если бы не настойчивость Егора, предпочли бы бросить бывшего партнёра в квартире.

Оба злились и не скрывали злобы.

Часа через четыре, когда короткий зимний день кончился, «Волга» свернула с трассы Минск — Москва на ремонтируемую местную дорогу. По случаю выходного дня строительная техника стояла у обочины, освещённая парой тусклых электролампочек.

Вахтанг метнулся к вагончикам и через минуту сообщил: пьяный сторож дрыхнет. Да и что тут красть-угонять? Асфальтоукладчик?

Дальнейшая сцена была не для слабонервных. Амиран велел Егору раздеть труп. Братки завели каток и, уложив останки Бекетова на асфальт, причём не свежий, а твёрдый старый, раскатали в тончайший блин, ничем не напоминавший человеческие останки.

Вахтанг остался за рулём, не выключая бухтящий дизель. Амиран повернулся к Егору.

— Тэпэр ты раздэвайс и лажыс.

Ствол пистолета повелительно указал куда. Под передний каток.

Хрясь!

Ребро ладони, натруженное разбиванием кирпичей, вонзилось в горло, до противности мягкое, пока ствол «макарова» смотрел на асфальтоукладчик. Многократно описанные в книжках колебания «ах, ну как можно сгубить человека» даже не приподнялись к поверхности сознания, заполненного единственным стремлением — выжить самому.

Не дожидаясь падения тела, Егор кинулся бежать, сбивая прицел Вахтангу. Стрелять по движущейся цели из короткоствола сложно.

Тот опустошил барабан, стоя во весь свой небольшой рост в кабине асфальтоукладчика. Егор поднял пистолет Бекетова, подсунув левую руку под рукоять снизу, и выстрелил четырежды. Стрелок он был так себе, только после четвёртой пули грузин дёрнулся, выпустил револьвер, который пытался перезарядить, и повалился навзничь — назад из кабины, башкой на асфальт.

Выстрелы не привлекли сюда никого. Разумный, даже услышав пальбу, спрятался бы. Зачем лезть под пули?

Потревоженной оказалась только стая ворон, недолго кружившая в небе. Серо-чёрные птицы, точнее — практически чёрные в слабом электрическом свете, стаей опустились позади асфальтоукладчика. Бекетов, ещё часа четыре назад — крутой бизнесмен, менявший, а при желании и убивавший молоденьких секретарш, превратился в корм для трупоедов.

Братья заняли место покойного олигарха в «Волге», укрытые сверху дырявым ковром. Стало очевидно, почему они переменили решение и согласились тащить Бекетова под Смоленск. Чтобы позаботиться и о нежелательном свидетеле, заодно сэкономить пять тысяч.

Захлопнув заднюю дверь, Егор принялся ломать голову, что делать дальше. Просчитанные варианты-заготовки как поступить с кавказцами, если те вздумают начать нечестную игру, полетели в отбой.

А, семь бед — один ответ. Да и в Минск возвращаться надо.

Конечно, около асфальтоукладчика остались стреляные гильзы, в полумраке их искать нереально. Но если рядом не сохранилось других следов происшествия, подумаешь — гильзы. Их снег припорошит.

Плохо, что нет водительских прав, а техпаспорт выписан на другую фамилию, досадовал он, садясь за руль. Выручит или не выручит липовая ксива старшего лейтенанта, вопрос… К тому же, если всё же остановит гаишник, не привлечёт ли его внимание груз в багажнике?

Довольно долго Егор привыкал к дубовой коробке передач, раньше катавшись только на автомате. Тем более — к рулю без гидроусилителя. Трогаясь, заглох. Излишне перегазовывал, утробно взрыкивая двигателем. Только около семи утра воскресенья въехал в гаражный массив на Калиновского с вечно поднятым шлагбаумом на въезде.

Один из ключей Бекетова подошёл к замку гаража № 616, обследованного Лёхой. Егор прикидывал, что просто выкатит битую «шестёрку» и бросит где-нибудь за кольцевой на растерзание. Но — не пришлось, распахнувшиеся ворота открыли взору пустое пространство, приглашавшее на постой «Волгу» с двумя жмурами. Любезный хозяин убрал ломаные «Жигули» заранее.

Через день-два тёща заявит об исчезновении зятя. Или люди с «Вераса», обеспокоенные пропажей босса. Та же Элеонора. Через какое-то время кто-то обнаружит гараж. Рано или поздно это случится. Дальше сложат один плюс один и, не обременяя себя лишним расследованием, сделают вывод: Бекетов замочил двух грузин и сбежал. Нет тела — нет дела, как говорил куратор из КГБ. Останки вороны уже расклевали.

Егор тщательно обтёр тряпицей любые места, где мог оставить отпечатки пальцев, в том числе пистолет Бекетова и револьвер Вахтанга, брошенные под сиденье.

К сожалению, придётся выбросить куртку и сапоги, добытые через «Верас» благодаря Инге, а также очень удобные стройотрядовские штаны. Иначе никак, в 1982 году трассологи уже умеют работать с микрочастицами, остающимися на сиденье машины, и со следами обуви в квартире. Вдруг попадётся ещё один столь же дотошный упырь, как он сам?

На всякий случай Егор даже не пошёл через выезд, чтоб не обратить на себя внимание дежурного, а перемахнул через забор. В активе нормально — больше восьми тысяч рублей с троих, можно выбрать добротное советское в ЦУМе или ГУМе, а потом в какой-нибудь комиссионке и модное. Что делать с грузинским пакетиком кокса, он пока не решил.

«Макаров» Амирана и все оставшиеся от Бекетова патроны Егор прихватил с собой. Не забыть бы надёжно спрятать, не в общежитии, конечно.

Зачем оружие? Потому что Советский Союз 1982 года нуждается в нём, в человеке с пистолетом и без комплексов, способном помочь системе, если она не справляется из-за коррумпированности и бюрократии. Наконец-то стало понятно, для чего состоялся перенос в прошлое.

Увидев изнанку советской действительности, он рассмотрел и её лучшую часть. Таких людей, как авиамоделист Валентин, готовый корпеть сутками, лишь бы доставить радость малышам из детского дома, здесь много. Большинство.

Простые парни из его комнаты в общежитии, пусть недалёкие и провинциальные, наивные филологини с национальными мухами в голове, даже активисты-карьеристы из комитета комсомола БГУ — они порядочнее и чище многих его ровесников из 2022 года.

Надо, чтобы люди, набравшие 02 и произносящие «Алло, милиция?», действительно могли рассчитывать на помощь.

Последнее.

Стоит всё же выяснить, кто взорвал гастроном. Точно не Инга, что бы Егор ни говорил Бекетову ради отвлечения его внимания.

Слова Николая Добронравова.

Спаси меня в море и приведи в чувство на пляже. Какой прекрасный выходной, ничего не скажешь (приблизительный перевод с английского автора).

В версии «Песняров» слова другие. Написавших эту версию текста автор не знает.

(перевод с белорусского автора).

— приблизительный перевод с белорусского автора.

Ирландская республиканская армия, террористическая организация.

Кто-нибудь, послушайте историю, в которой я всё расскажу о девушке (англ.)

На самом деле Брежнев лично поздравлял граждан СССР последний раз в 1980 году.

Сюжет фильма «Les Ripoux» 1984 года, безжалостно обрезанного в советском прокате.

Родился Бог-сын в Вифлееме (польск.) — строчка из рождественской песни.

Цитата из популярного в то время сериала «Семнадцать мгновений весны».

Нет ни денег, ни стильных шмоток, и ничего, чтоб вызвало улыбку, но ты не парься, будь счастлив (пер. с английского автора).

Расслабиться и отнестись легко (англ.).

Антуан де Сент-Экзюпери, «Маленький принц».

Если бы я была уверена… (бел.)

Я — британский шпион на службе Её Величества королевы! Я — агент МИб (англ.).

«Прорвёмся», группа «Любэ».