Временами казалось, что солнце в Лондоне просто не светит никогда. Днем оно скрывалось то за мрачно-свинцовыми тучами, то за плотной пеленой тумана, и луна отражалась в хлюпающих под колесами лужах гораздо чаще дневного светила. С закатом жизнь в этой части города замирала. Местные жители предпочитали уют и безопасность за надежно запертыми дверьми и плотно закрытыми ставнями, не торопясь открывать на стук: джентльмену вряд ли придет в голову нанести неожиданный визит в поздний час.

Полнолуние миновало три дня назад, но бледно-желтый диск еще оставался достаточно большим и ярким, чтобы освещать блестящие после недавнего дождя камни мостовой. По темному небу пробегали облака, то и дело закрывая луну и погружая улицу в кромешный мрак, неохотно отступавший от света фонарей. Даже самому отважному человеку, случись ему оказаться на этой улице в такое время, стало бы неуютно.

Кэб свернул за угол, проехал немного и остановился, выпуская единственного пассажира. Деньги перешли из рук в руки, короткий обмен фразами – и возница тронул поводья.

Пассажир, светловолосый молодой человек, проводил взглядом удаляющийся экипаж, натянул перчатки и, подняв воротник пальто, быстро зашагал вдоль улицы по направлению к одинокому дому.

Вблизи дом выглядел респектабельно, и в нем ощущался даже своеобразный шарм. Который час? Пришлось расстегивать пальто и лезть в карман жилета за часами, но не успел молодой человек рассмотреть, куда указывают стрелки, как за его спиной послышались шаги. Чиркнула спичка, пламя, коротко зашипев, разогнало темноту и отразилось в круглых стекляшках очков.

– Профессор? Кажется, я заставил вас ждать? – виновато произнес молодой человек.

– Всего пять минут, – успокоил его тот, кого он назвал профессором. Это был мужчина неопределенного возраста: возможно, старше пятидесяти, но явно моложе шестидесяти, крепко сложенный и энергичный, в длинном пальто и широкополой шляпе, такой полезной в последние дни, когда мелкие дожди взяли город в осаду. Протянув руку, он уже коснулся дверного молотка и замер. – Вы не слышите ничего странного, Джонатан?

Молодой человек по имени Джонатан склонил голову, прислушиваясь. Он понял, что имел в виду профессор: его слуха тоже коснулся далекий протяжный вой.

– Бродячий пес?

– Нет, это не пес.

– Тогда волк. Опять сбежал из зоологического сада, – вздохнул молодой человек и постучал в дверь.

Им открыли почти мгновенно. Стоявший на пороге пожилой джентльмен окинул гостей пытливым взглядом.

– Доброй ночи, мистер Перкинс, – профессор снял шляпу и слегка поклонился. – Я профессор Абрахам Ван Хельсинг, а это мой помощник, мистер Джонатан Харкер.

– Доброй ночи, господа! – сказал хозяин. – Входите же скорее!

В доме было тепло. Передав прислуге верхнюю одежду, гости проследовали за хозяином в уютную залу, освещенную пламенем камина и единственным газовым рожком.

– Хересу? Или, – мистер Перкинс сделал паузу, – бренди?

Профессор Ван Хельсинг и Джонатан переглянулись, и молодой человек решительно покачал головой.

– С вашего разрешения, мы хотели бы сначала побеседовать о деле.

…Беседа заняла почти час. Но вот договоренности достигнуты, скреплены подписями и рукопожатиями, и бутылка отличного бренди на каминной полке дождалась наконец своего часа.

– Я подготовлю все необходимые бумаги завтра к полудню, – сказал Джонатан на прощание и протянул мистеру Перкинсу визитную карточку: «Хельсинг и Харкер. Юридические консультации широкого профиля».

– Буду ждать вас к обеду, – сказал хозяин и пожелал всех благ.

Говорят, в Лондоне погода меняется по десять раз на дню, но чередует лишь оттенки мерзостности. За то время, что они провели у мистера Перкинса, стало ощутимо холоднее, а сырость превратилась в настоящую пытку. Профессор и его молодой помощник поспешили к стоянке кэбов, ибо сама мысль о том, чтобы идти до дома пешком, наводила ужас.

– Скучное дело, – буркнул профессор Ван Хельсинг на ходу.

– Раньше мне гораздо чаще доводилось выполнять куда менее вдохновляющие задания, – возразил Джонатан. – А здесь всего несколько часов работы за неплохое вознаграждение, еще немного – и можно будет снять отдельное помещение под контору.

– Меня вполне устраивает прием клиентов дома, – поморщился Ван Хельсинг.

– Зато это не устраивает миссис Тернер, – напомнил помощник. – Не так давно она намекнула, что еще парочка визитов господ, подобных мистеру Эдвардсу, и нас попросят съехать.

Ван Хельсинг не ответил.

Ждать пришлось недолго, уже через минуту до них донесся стук копыт, и из-за угла появился столь желанный двухместный хэнсомовский кэб, запряженный бодро переступающим серым мерином.

– Эй, господа, не найдется ли у вас пары шиллингов для ветерана Трансваальской кампании? – услышали компаньоны скрипучий голос. Его обладатель был явно не в ладах с английским, да и собственным языком ворочал не слишком уверенно.

Но прежде чем они ответили – отказом ли, сочувствием ли, – снова выглянувшая из-за облака луна осветила просителя: почти полностью скрывающую лицо буйную растительность, заостренные уши, горящие глаза с вертикальными зрачками и грубые желтые когти на корявых, будто изломанных болезнью пальцах. Монстр ухмыльнулся, наслаждаясь произведенным впечатлением, и прыгнул.

Когти прошили пальто, распарывая толстую ткань, как легкую кисею, сталкивая жертву на землю и на волосок не дотянувшись до живой плоти, – чудом Джонатану Харкеру удалось уклониться. Раздался выстрел, и нападавшего отбросило назад.

– Джонатан, вы целы? – Ван Хельсинг опустился на колено рядом, не сводя с твари дымящегося револьвера. Скрючившаяся фигура тихо зарычала, подобралась и снова прыгнула. Профессор выстрелил второй раз, но неимоверным образом чудовище уже в воздухе изменило направление прыжка, и пуля, едва задев его, чиркнула о каменную стену. Приземлившись на все четыре лапы, монстр ловко перекатился через плечо, поднялся на ноги, рыча. Одетая в старый потрепанный костюм неразличимого уже цвета, эта тварь выглядела омерзительной помесью зверя и человека, насмешкой природы. Мгновение полузверь смотрел на них, а потом, резко повернувшись, бросился прочь.

– За ним! – азартно приказал Ван Хельсинг.

Все случилось в считанные мгновения, кэбмен не успел ни испугаться, ни выругаться, ни в спешке уехать. Двое поздних пассажиров на ходу вскочили в его экипаж, младший сунул ему в руку соверен, старший указал в направлении быстро удаляющейся тени. Не задавая вопросов, возница хлестнул вожжами, и кэб сорвался с места.

Монстр петлял, как огромный уродливый заяц, преследуемый гончими. Несколько раз он подпрыгивал, пытаясь уцепиться за карниз, но все время срывался, рыча от боли и негодования, – пуля не слишком навредила твари, не задела жизненно важных органов, но все же ослабила.

Кэб несся следом, насколько позволяли его маневренность и лошадиная прыть. Расстояние сокращалось. Казалось, еще немного – и преследователи настигнут свою цель. Ван Хельсинг щелкнул барабаном револьвера и довольно усмехнулся.

Выстрел оставил выбоину в камне там, где всего секунду назад была голова чудовища, следующий заставил зверя с визгом поджать лапу. Но затем, собрав все силы, сжавшись в комок, зверь прыгнул с места вверх и все же ухватился передними лапами за край стены. Отчаянно извиваясь всем телом, скрежеща по камню, почти падая и чудом преодолевая дюймы, он вскарабкался и тяжело перевалился через край.

Кэб затормозил, выпуская пассажиров. Джонатан Харкер подбежал к стене, задрал голову – ему на миг привиделись два пылающих злобой огня в цельном сгустке мрака – и сжал зубы. Ван Хельсинг опустился на корточки и достал спички. На грязной мостовой растекались капли густой алой крови, и он аккуратно промокнул лужу платком, сложил тряпицу и спрятал обратно в карман.

– Вы уверены, что он вас не ранил, Джонатан? – спросил Ван Хельсинг. – Зубы этой твари могут быть не менее опасны, чем укусы носферату.

– Нет, я цел, – ответил помощник. – Это человек или зверь?

– И то, и другое. Зверь, обладающий разумом и жестокостью человека, или человек с силой и кровожадностью зверя. Выбирайте, что вам больше по душе.

Джонатан провел рукой по изорванному пальто, и его запоздало передернуло.

– Обычно они не появляются в городе, – продолжил профессор. – Их вотчина – леса и пустоши. Разве что… кто-то его сюда привез. Приручил.

– Приручил? – Харкер поморщился. – Этот… это существо в качестве домашнего питомца – крайне эксцентричный выбор, вы не находите?

– Возвращаемся домой, – скомандовал Ван Хельсинг. – И знаете, друг мой, у меня дурное предчувствие…

Словно в подтверждение его слов, где-то вдали вновь раздался вой, в котором звериная боль соединялась с человеческой ненавистью.

Прием был в самом разгаре, а кареты все прибывали и прибывали. Лакеи в горячке метались между гостями, шампанское томилось в ведерках со льдом, гул голосов отражался от зеркал, зрительно увеличивавших и без того огромный зал, и поднимался к высоким потолкам с позолоченной лепниной. Дамы сверкали бриллиантами, как райские птички, кавалеры в своих черных фраках и белых манишках напоминали пингвинов. По крайней мере, именно пингвины пришли на ум Ирен Адлер, когда она, подхватив с проплывавшего мимо подноса бокал, прокладывала себе дорогу к небольшой группе, окружившей леди Аскот, хозяйку вечера.

Леди Аскот, урожденной Мари Дюваль, в этом году исполнилось двадцать восемь. Злые языки утверждали, что полковник Аскот женился на девушке не из своего круга по причине прогрессирующего склероза (полковнику перевалило за семьдесят), что она годится в дочери его младшему сыну, и «помяните мое слово, душечка, она уморит старика через месяц». Прошло пять лет, и стараниями леди Аскот и благодаря состоянию ее мужа приемы в их доме стали украшением лондонского высшего общества. Получив приглашение, не явиться в назначенный день и час можно было только по причине собственной безвременной кончины, все остальные отговорки в расчет не шли.

Ирен принимали в доме леди Аскот. И сразу по прибытии в Лондон она нанесла визит в особняк на Парк-Лейн – возобновить знакомство и послушать сплетни о том, какие ветра нынче дуют в свете.

Покидая Англию немногим более года назад, Ирен Адлер не задумывалась о возможном возвращении. Она позволила эмоциям взять верх над разумом и купила в агентстве Ллойда билет в один конец до Нью-Йорка. Из Соединенных Штатов Америки она сперва собиралась уехать в Канаду, но передумала и вернулась в Европу. Сентябрь застал ее на Лазурном берегу Франции, октябрь она провела на озере Комо, а наступление ноября встретила в Вене. Именно в партере Венской Оперы, наведя бинокль на оркестр – действие на сцене навевало скуку, – она поняла, что пора в Лондон. Незаметно для нее время залечило душевные раны, а может, не время тому было причиной, а ее собственный легкий нрав. Вдруг ей отчаянно захотелось встретить Рождество в Англии, и чтобы непременно нарядить елку до потолка, и за окном чтобы шел снег, впрочем, кого она обманывает, снег в Лондоне на Рождество – такая же диковинка, как экспонаты Кунсткамеры в Санкт-Петербурге.

Оставив позади почти всех «пингвинов», Ирен задержалась на несколько секунд, чтобы ответить на приветствие какой-то пары – он с напомаженными редкими волосами и она в вульгарном оранжевом платье. Их фамилия вертелась в голове, но так и не вспомнилась окончательно, впрочем, на ослепительности улыбки временная потеря памяти никак не отразилась. Запив шампанским эту встречу, Ирен посмотрела по сторонам, ища, куда пристроить пустой бокал, и поймала чужой взгляд.

Юноша, почти мальчик, стоял у стены, заложив руки за спину и чуть выставив вперед ногу. Гладко зачесанные назад волосы в газовом свете люстр отливали золотом, яркие цвета наряда – в отличие от большинства гостей, он был не во фраке, а в чем-то пышном, иностранно-экзотичном – подчеркивали восковую бледность лица, на котором выделялись полные чувственные губы, алые настолько, что вряд ли такой цвет имел естественное происхождение. Юный гость леди Аскот, откинув назад голову, откровенно рассматривал Ирен, и это было почти неприлично.

– Мисс Адлер! – окликнула ее хозяйка бала и поманила веером. – Как я рада, моя дорогая, что вы пришли!

Леди Аскот занимала выгодную позицию: поднявшись на несколько ступенек по лестнице, она оказалась примерно на дюйм выше Ирен. Последовал положенный обмен любезностями. Как и многие другие, чье высокое положение было получено не по рождению, леди Аскот очень боялась выглядеть смешно или неприлично. Она строго следила за модой – на платья и театральные пьесы, на мужчин и поездки за границу, добившись безупречности не наличием вкуса, но упорным трудом. К Ирен леди Аскот испытывала двоякие чувства. С одной стороны, она восхищалась, с каким безразличием мисс Адлер относилась ко всему модному, руководствуясь только собственным мнением и вкусом. С другой – ее раздражала та легкость, с которой Ирен вписывалась в любое общество, – дар, недоступный леди Аскот. Отношение к ней самой Ирен было сродни любованию породистой кошечкой: можно погладить и послушать, как мурлыкают несколько сотен фунтов, но для ловли мышей такие существа абсолютно непригодны.

За пять минут леди Аскот рассказала почти обо всех гостях, заслуживающих более или менее пристального внимания. В их число попали лорд Дарнем, недавно вернувшийся из Египта, французский посланник, по слухам, недурно сочиняющий стихи, а также новинка сезона – прибывший откуда-то из Австро-Венгрии аристократ с труднопроизносимой фамилией.

Удачно уклонившись от знакомства с французом, Ирен все-таки была вынуждена улыбаться английскому египтологу. Когда тот заявил, что заочно уже знаком с мисс Адлер, та весьма удивилась, но потом с помощью наводящих вопросов узнала, что он женат на даме, с которой Ирен была дружна одно время. Заручившись согласием «драгоценной мисс Адлер» на посещение будущей выставки в Британском музее, лорд Дарнем откланялся и с исключительной ловкостью ввинтился в толпу.

Ирен рассеянно обвела взглядом огромную залу и собравшихся в ней гостей, задержавшись на одном из них. Наверху парадной лестницы стоял человек, которого она знала – как знают все друг друга в этом обществе. Богач, коллекционер, мужчина поразительной красоты, мистер Дориан Грей, единственный, кто мог бы позволить себе проигнорировать приглашение леди Аскот, будь его на то желание, и чье присутствие добавляло приему еще больше блеска. Ирен отметила про себя, что он совершенно не изменился с последней встречи, случившейся, кажется, два года назад. Два года – небольшой срок, особенно для джентльмена, заботящегося о своем здоровье, но это совершенство слегка пугало…

Из-под ее локтя вынырнула рука, блеснула бриллиантом в перстне, тонкие бледные пальцы с ухоженными ногтями обхватили ножку бокала. Ирен повернула голову.

– Нижайше прошу простить меня за манеры, – сказал гость леди Аскот, бледный юноша с алыми губами. – Могу ли я предложить вам… – и он протянул Ирен бокал, чуть оттопырив мизинец с красующимся на нем перстнем.

– Благодарю, – слегка кивнула она, пользуясь возможностью рассмотреть незнакомца. Длинные прямые волосы на самом деле были не золотистыми, как ей показалось вначале, а платиновыми, и, когда юноша на миг обернулся, Ирен отметила, что они почти достигают талии. Это не было в моде в Лондоне, да, пожалуй, и нигде, и вряд ли кто-то еще среди здешних гостей мог позволить себе подобную прическу… и почти варварски роскошный наряд, который на любом другом смотрелся бы вульгарно, но удивительно подходил юноше. На тонком одухотворенном лице не было ни морщинок, ни родинок, вероятно, что и бритва еще не касалась ровной кожи. Глаза, карие, какие нечасто бывают у столь светлых блондинов, улыбались, но в их глубине таился необычный огонек.

Прерывая ставшую уже неприличной паузу, юноша старомодно шаркнул ножкой и представился. Первую половину его фамилии Ирен разобрала без труда, последняя тоже была довольно простая, но вместе части звучали чудовищно, и от попытки запомнить этот набор звуков Ирен отказалась.

– А я слышала о вас, граф, – сказала она, назвав свое имя в ответ. – Леди Аскот называет вас украшением своего вечера.

– Вряд ли я способен украсить вечер так, как это делает его хозяйка, – произнес юноша светским тоном. Из ровного ряда крепких белых зубов отчетливо выступали клыки, придавая улыбке хищное выражение.

– Ведь вы прибыли из Австро-Венгрии? – сказала Ирен. – Я бывала в Вене.

– Я приехал из Трансильвании, если позволите, – ответил граф с некоторой претензией. Ирен удивленно подняла брови. – Чудный уголок, почти не тронутый цивилизацией. Совершенно не похожий на Англию. Я провинциал, – добавил он, – и здесь, среди гостей, я скорее диковинка, нежели украшение.

Ирен приподняла уголки губ.

– Вы думаете, я излишне откровенен? – граф чуть склонил голову. На миг его глаза поймали свет люстры и сверкнули красным.

– Думаю, многие найдут вас очаровательным, – пробормотала Ирен, чувствуя неловкость.

– Могу ли я иметь удовольствие пригласить вас на танец? – граф потянулся к бальной книжечке, свисавшей с ее руки. Книжечка была почти вся заполнена, оставалось всего два или три свободных танца, и граф не преминул это отметить. – Смотрите, может быть, это судьба? – он посмотрел ей прямо в глаза. В его словах Ирен явственно услышала намек на нечто большее, нежели необременительный флирт на балу. Она отдала молодому человек один из незанятых вальсов и поспешила прочь.

Если Ирен и надеялась в глубине души, что ее новый знакомец позабудет о танце, этим надеждам не суждено было сбыться: в положенное время он возник перед ней словно из ниоткуда и галантно предложил руку.

Двигался он легко, будто парил над паркетом, но в то же время в его руках чувствовалась сила; одно удовольствие иметь такого партнера. Ирен подумала было, не завести ли правда интрижку, все равно зима в Лондоне, с какой бы стороны на нее ни смотреть, всегда ужасно скучна. Но интуиция подсказывала, что не стоит падать жертвой обаяния этого венгра. Или кто там он был. Что-то странное было в нем, что-то пока неуловимое, но настораживающее. И кроме того, он был слишком молод! Их союз, сколь угодно легкомысленный и непродолжительный, в любом случае будет смотреться неприлично.

Только глубокой ночью, уже готовясь ко сну, Ирен снова задумалась о графе и поняла, что именно показалось ей странным: ни в одном из украшавших стены бальной залы высоких зеркал она не заметила его отражения.

Когда миссис Тернер решила сдать квартиры в принадлежащем ей доме, финансовые соображения в этой идее, несомненно, присутствовали, но первостепенными не являлись. Мужа миссис Тернер похоронила четыре года назад, ее единственная дочь Мария вышла замуж и переехала к супругу в Эдинбург, а младшая сестра Эмма проживала с семейством в Лидсе и при каждом визите неизменно предлагала перебраться к ней. Миссис Тернер неизменно же обещала всесторонне обдумать предложение, но потом всегда отвечала вежливым отказом. Она любила Лондон – этот огромный и, на первый взгляд, неприветливый город. Тем не менее, одиночество одолевало пожилую даму, не раз и не два заставляя подумать, что дом чересчур велик для нее одной. Мысль о постояльцах – разумеется, если они будут достаточно учтивы и аккуратны – показалась достойной того, чтобы ее реализовать. Дом на Вествик-гарденс ничем не отличался от прочих, его окружавших: с плоским фасадом без украшений, с массивной парадной дверью, к которой вели несколько ступенек, и обширным чердаком. Чердак собирались переоборудовать в мансарду в самом скором будущем, которое, по обыкновению, не торопилось наступать. Впрочем, новым постояльцам, как позже они сами признались, дом понравился с первого взгляда.

Два джентльмена вполне соответствовали требованиям домовладелицы. Первым был профессор Абрахам Ван Хельсинг, не так давно переехавший в Лондон, выдающийся ученый и автор нескольких важных открытий в своей области. Он имел докторскую степень по медицине, однако не практиковал: предпочитал заниматься научными изысканиями и читал курс лекций в университете. Кроме того, дважды в неделю он исполнял общественные обязанности в Музее естественной истории. Единственное «но»: мистер Ван Хельсинг был иностранцем. Этого миссис Тернер не одобряла, но препятствием для договора аренды обстоятельство не стало. А через несколько недель домовладелица уже считала профессора самым благонадежным из всех известных ей иностранцев Лондона.

Зато к компаньону профессора, мистеру Джонатану Харкеру, она сразу же прониклась симпатией. Молодой адвокат обладал приятной наружностью, был неизменно приветлив и даже несколько раз совершенно бесплатно дал профессиональную консультацию. Иногда мистер Харкер обращал свой взор в прошлое. Воспоминания могли настигнуть его даже в беседе о, казалось бы, пустяках, и тогда по его лицу пробегала тень – всего на миг, – прежде чем он возвращал самообладание, а в его светлых волосах, почти незаметная обычно, вдруг отчетливо выделялась ранняя седина. Леонард, зять миссис Тернер, начал седеть в двадцать шесть лет, а к тридцати пяти обзавелся еще и солидными залысинами, но тому причиной была всего лишь наследственность, а мистер Харкер, как решила хозяйка, наверняка перенес тяжелую душевную травму, которую теперь пытается залечить или хотя бы приглушить боль от нее, отдавшись работе.

Профессор Ван Хельсинг занимал комнаты на втором этаже, Джонатан Харкер – на третьем, оба спускались в общую гостиную, чтобы принять клиентов. Миссис Тернер не была против визитов – до недавних пор, пока среди посетителей не стали появляться довольно странные и неблагонадежные особы: персону, сквозь которую просвечивает письменный стол, сложно счесть благонадежной. Несколько раз домовладелица даже подумывала о том, чтобы с глубоким сожалением отказать своим постояльцам в жилье, и всякий раз что-то ее останавливало. Возможно, вздыхала миссис Тернер, ей следовало проявить больше твердости характера, но, с другой стороны, даже самые странные клиенты мистера Ван Хельсинга и мистера Харкера никакого ущерба не причиняли, а жильцы исправно вносили квартирную плату.

…Ноябрь принес в Лондон нежданный снегопад. Снег белой пеленой лежал на крышах и ветвях, а на тротуаре успел почернеть, смешавшись с грязью.

– Какой спокойный выдался вечер, – заметил Джонатан, откинувшись на спинку дивана и положив ногу на ногу.

В пять часов он вернулся из Йоркшира, где, промерзнув, по его собственному признанию, до самых костей, провел несколько дней, работая над делом одного из новых клиентов. Безнадежно опоздав ко второму завтраку, молодой человек даже не рассчитывал на снисхождение хозяйки, но миссис Тернер всплеснула руками и чуть было не велела подавать обед раньше принятого в доме времени. Знакомые с домовладелицей могли бы столь вопиющее нарушение распорядка сравнить с небольшим апокалипсисом, но сам постоялец заверил, что вполне в состоянии подождать – переодеться, посидеть у камина и скоротать время за беседой с профессором.

Ван Хельсинг охотно присоединился к молодому человеку, горя желанием узнать из первых рук обстоятельства дела, за которое вряд ли бы взялся рядовой лондонский юрист. Не имея на этот раз возможности составить партнеру компанию в поездке, он потребовал детального отчета.

Для адвокатской фирмы «Хельсинг и Харкер» это дело было одновременно и рядовым, и выдающимся.

Шекспир не поведал зрителям, что стало первопричиной раздора между Монтекки и Капулетти. Что же до ссоры между семействами Бигсби и Гослингов, вполне способной поспорить по накалу страстей с произведением великого драматурга, ее источник был известен и соответствующим образом зафиксирован в документах: все началось с одного неудачного пари на королевских скачках. Шесть монархов были свидетелями тому, как представители двух равно знатных родов изощренно портили друг другу жизнь.

Наступали века гуманизма, яд, кинжал и дуэльные пистолеты потихоньку выходили из моды, но семейства не сдавали позиций, пусть и меняя любимые методы. В итоге терпение лопнуло у Вильгельма IV, и оба возмутителя спокойствия были отосланы подальше от столицы.

Годы несколько приглушили пламень вражды, переведя сражения в сферу мелких пакостей.

В Йоркшире жизнь традиционно течет размеренно и скучно. Вернее, текла – до появления там новых жителей.

Гослинг приобрел поместье неподалеку от Бигсби, дабы регулярно нарушать границы владений, браконьерствовать на земле соседа и изыскивать любой другой повод досадить. Бигсби в ответ построил огромный, чудовищно уродливый амбар, перекрывающий Гослингу самый красивый вид на окрестности. Бесконечные тяжбы, на которых мастера юридического цеха обеспечили себе источник доходов на долгие годы, цвели пышным цветом и переходили по наследству, пока сердечный приступ не оборвал жизнь сэра Артура Гослинга в возрасте шестидесяти четырех лет. Фрэнсис Бигсби пережил его на полгода, скончавшись от воспаления легких.

Единственным наследником Артура Гослинга оказался внучатый племянник, который, в силу склада ума, а также довольно дальнего родства и проживания, был не слишком сведущ в тонкостях семейных традиций. Вступив в права владения, он решил первым делом помириться с соседями. Сын Фрэнсиса Бигсби, несмотря на воспитание в семейном духе, отличался здравым взглядом на многие вещи и также счел примирение наиболее логичным выходом из ситуации. Кроме того, у него имелось две дочери, между старшей из которых и новым соседом сразу же возникла взаимная симпатия. На горизонте уже забрезжило счастливое разрешение всей истории, когда вмешались покойные Артур Гослинг и Фрэнсис Бигсби, скверные характеры которых ничуть не смягчились после кончины.

Нельзя было утверждать, что наследники Бигсби и Гослинга были категорически против призраков: родовые привидения и связанные с ними леденящие кровь истории остаются старой доброй английской традицией. Но приличия должны быть соблюдены! Если это рыцарь в проржавевших латах, мечтающий о воссоединении с ушедшей возлюбленной (обычно их разлучали интриги более удачливых родственников), на его долю достается искреннее сочувствие, а то и несколько слезинок, пророненных впечатлительными девицами. Призраки аристократов, похоронивших во имя экономии на бракоразводных процессах по полдюжины жен, могут рассчитывать хотя бы на понимание. Совершенно иначе обстоит дело с полупрозрачным, но от этого не менее склочным провинциальным лордом, который считает своим долгом наставлять потомков на путь истинный.

Вызвавшийся провести акт экзорцизма священник потерпел неудачу, но наследников эти новые препятствия, как ни удивительно, объединили. Прошла еще неделя, и они постучали в двери дома на Вествик-гарденс.

Джонатан был склонен рассматривать не слишком материальный статус некоторых участников тяжбы в качестве всего лишь обстоятельства, а не препятствия. Почти неделю он штудировал материалы дела, документы и своды законов, а затем, вооружившись толстым блокнотом с выписками, связкой книг и лакированной доской для спиритических сеансов, отправился в Йоркшир. Устраивать сеансы общения с духами ему было не впервой, хотя обычно задачи оказывались куда зауряднее и касались, как правило, уточнения последней воли усопших. Один раз пришлось заодно поискать само завещание, на которое охотно указывал несколько раз и сам неупокоенный дух, создание при жизни добросовестное, но крайне забывчивое. Джонатан всегда вспоминал этого призрака с улыбкой.

Для разрешения посмертной тяжбы Бигсби и Гослинга было устроено три сеанса, в которых активные протесты покойных неумолимо разбивались о неопровержимые доказательства юриста. Как выяснилось, законы и власть Ее Величества распространяются и на посмертное существование, точнее, не было ни одного закона, определяющего противоположное.

Под угрозой выселения в Охотничью башню на границе владений сэр Артур и сэр Фрэнсис были вынуждены смириться со своей участью, а их наследники проявили благородство, предоставив им возможность и дальше обитать в поместьях, наблюдая за жизнью и процветанием потомков. Ведь далеко не каждая, даже очень знатная английская семья может похвастаться наличием подлинного фамильного призрака. Не говоря уж о двух сразу.

Эту историю Джонатан Харкер поведал профессору перед ужином.

Ван Хельсинг, отсмеявшись, в очередной раз покачал головой, отмечая сложности традиций и национального характера британцев. После ужина компаньоны перешли в кабинет, чтобы продолжить работу: близость праздников подстегивала клиентов поспешить с решением всех своих дел.

Профессор устроился по обыкновению за письменным столом и раскурил трубку. Часы пробили восемь вечера.

– Все мы заслуживаем отдых время от времени, – сказал Ван Хельсинг, вороша кипу бумаг на столе, – но нельзя проводить его бесцельно, мой друг! Употребите свои пятнадцать минут праздности на поглощение пищи для ума, коль скоро пищу для желудка мы уже получили… Да где же он?! – в сердцах перебил он сам себя.

– Что-то случилось?

– Я утром получил свежий номер «Медицинского вестника», там была занятная статья, хотел вам ее показать… А теперь не могу его найти!

– Да здравствует праздность! – рассмеялся Джонатан, и тут же лицо его стало серьезным. – Профессор, вы ничего не слышите? – спросил он.

– Как будто нет. А что я должен слышать?

– Не знаю, мне показалось… Странный звук, может, ветер. Но уж очень музыкально…

Ван Хельсинг перестал шуршать бумагами. Секунды три он прислушивался, потом покачал головой.

– И все-таки я займу ваше внимание, пока вы отдыхаете. Журнал я непременно найду, а пока что – это пришло утром из Британского Фонда исследования Египта. Взгляните! – Ван Хельсинг протянул коллеге вскрытое письмо.

Суть послания сводилась к следующему: из своей недавней экспедиции в окрестностях Луксора один из уважаемых членов Фонда, лорд Дарнем, привез в Лондон прекрасно сохранившуюся мумию некоего царя, имя которого автор письма, лорд Гамильтон, случайно или умышленно забыл упомянуть. Его коллеги из Британского музея сейчас бились над расшифровкой надписей на стенах гробницы, и то, что им удалось понять, обещало стать настоящей сенсацией. Через несколько месяцев мумию хотели представить широкой публике. Но лорд Гамильтон – председатель Фонда – был весьма обеспокоен, не случится ли юридического казуса, если они поместят мумию в музее, и счел возможным обратиться к профессору Ван Хельсингу, чья репутация… и проч., и проч.

– Он не написал, что за казус может случиться, – разочарованно протянул Джонатан, возвращая письмо.

– Увы, мне также это неизвестно. Как видите, завтра в два часа пополудни я приглашен на обед к председателю. Через… – Ван Хельсинг бросил взгляд на часы, – восемнадцать часов он расскажет подробности дела. А пока предлагаю оставить вашу работу на некоторое время в покое и полистать что-нибудь на тему археологии.

Джонатан согласно кивнул и принес из библиотеки несколько журналов и книг. На лестнице он встретил миссис Тернер, которая несла чайный набор на подносе, и придержал для нее дверь.

– Как это любезно с вашей стороны! – радостно воскликнул Ван Хельсинг, приподнимаясь со стула. – Мы с моим добрым другом как раз подумывали выпить чаю, и наша добрая хозяйка словно услышала эти мысли…

– Просто я знаю, – покачала головой миссис Тернер, – что вы всегда пьете чай в это время. – Она принялась расставлять чайничек, чашки, кувшинчик со сливками на столе, подвинув на край стопку бумаг.

– Как вам кажется, Джонатан, – громким шепотом спросил профессор, улыбаясь глазами, – может быть, наша хозяйка – ангел?

– Полно вам, – поморщилась миссис Тернер. – Лучше скажите-ка, куда вы дели скрипку?

Ван Хельсинг и Джонатан переглянулись.

– Я не настолько большой поклонник музыки, – сказал профессор, – да и не умею играть, а посему не держу в доме скрипки.

Миссис Тернер недоверчиво покрутила головой, осматриваясь, не прячет ли постоялец где-нибудь злополучный инструмент.

– Может быть, милейшая хозяйка пояснит свой вопрос?

– Собирая для вас поднос, – сказала миссис Тернер, – я услышала какие-то звуки и сперва подумала, что соседский мальчишка мучает кошку. Но он уехал учиться в колледж. Я прислушалась. Звук шел откуда-то сверху. Я даже поднялась по лестнице, но пока поднималась – все смолкло…

Прежде чем уйти, миссис Тернер постояла еще несколько секунд на пороге, чтобы окончательно убедиться – в комнате нет ни кошки, ни скрипки, ни любого другого устройства, способного производить странные звуки.

– Может быть, все-таки ветер, – задумчиво сказал Джонатан, подходя к окну. За окном падали крупные пушистые снежинки, присыпая следы позднего прохожего, спешащего на другую сторону улицы. Снегопад усиливался на глазах, подул ветер, и среди снежных струй что-то мелькнуло; адвокат вгляделся… танец снежинок изменился, они вдруг сложились в изображение лица – спокойного и странно знакомого. Джонатан отпрянул, не в силах сдержать изумления, но когда он снова попытался рассмотреть удивительный рисунок – лицо уже исчезло, вновь рассыпавшись на сотни снежинок.

– Что-то интересное за окном, Джонатан? – спросил Ван Хельсинг из своего кресла.

– Нет, всего лишь показалось, – покачал головой молодой человек и потер глаза. – Думаю, будет лучше заняться всеми текущими делами завтра с утра…

– У вас усталый вид, – согласился профессор. – Отправляйтесь-ка отдыхать.

Увы, мечты об отдыхе перечеркнул громкий стук в парадную дверь. Вряд ли это запоздавший посыльный из лавки, да и почтальоны в такое время уже не разносят ни писем, ни газет, а гости имеют обыкновение появляться засветло, не говоря уж о том, что о визитах сообщается заранее. Иными словами, стучал клиент. Это не было чем-то из ряда вон выходящим: некоторые посетители, искавшие профессиональной помощи у мистера Ван Хельсинга и мистера Харкера, по личным обстоятельствам предпочитали не выходить на улицы при свете дня.

В коридоре послышались торопливые шаги, и через несколько мгновений миссис Тернер, вежливо постучав, снова зашла в кабинет.

– Мистер Харкер, вас желает видеть некий господин, не назвавший своего имени, – произнесла она, протягивая постояльцу прямоугольный кусочек картона. – И он заявил, что вы будете рады его видеть. – Сделав театральную паузу, она добавила: – Иностранец. Я велела ему подождать в гостиной.

Джонатан взял визитную карточку, прочел написанное на ней имя дважды и с изумленным видом передал ее профессору. Ван Хельсинг не менее удивленно покачал головой. Оба направились к двери, мгновенно позабыв об усталости.

Ожидавший в гостиной человек в старомодном наглухо застегнутом сюртуке темного цвета, едва завидев их, встал и поклонился. Был он невысок ростом и уродлив: бледен, очень сутул – почти горбат, большая лысая голова сидела прямо на плечах, лицо бесцветное, с неопределенными чертами. В глаза бросался грубый шрам, тянувшийся от левого виска до подбородка.

– Добрый вечер, герр Харкер, – поздоровался он. – Я приносить извинений за поздний визит.

По-английски гость говорил с акцентом, старательно подбирая слова. Понять его было можно, но и усилия, которые он прикладывал, чтобы объясниться, были очевидны.

– Я помню вас, – произнес профессор. – Игорь, не так ли? Год назад, в замке вашего господина, графа фон Ви….

Игорь издал булькающий звук, прерывая Ван Хельсинга, замотал головой и прижал палец к губам, призывая к тишине.

– Не называть имен, – прошипел он. – Его сиятельство настаивать сохранять все в тайне.

– Как вам будет угодно, – сказал Джонатан. – Итак, какое же дело у его сиятельства к скромному адвокату?

Игорь извлек из кармана и передал молодому человеку запечатанный продолговатый конверт. Джонатан вскрыл его ножом для бумаги и достал сложенное письмо. По всей видимости, послание повергло его в искреннее изумление: дочитав, он перечитал текст еще раз, а затем передал письмо компаньону. Профессор Ван Хельсинг поправил очки на переносице, пробежал глазами строчки и усмехнулся.

– Как и следовало ожидать, друг мой, – шутливо отметил он, – ваши профессиональные старания не могли остаться незамеченными любезнейшим графом фон….

– Не называть имен! – напомнил Игорь.

– Только вслушайтесь, – продолжил Ван Хельсинг, зачитывая вслух абзац: – «Неоценимые услуги, оказанные не так давно нашему семейству, дают мне основания надеяться, что вам можно доверить разрешение самых деликатных вопросов». И он прав, черт побери! Я бы тоже не нашел лучшей кандидатуры, чтобы представлять в Англии интересы почтенной трансильванской фамилии.

Джонатан не ответил. На миг ему показалось, что он слышит голос, озвучивающий написанное, – красивый баритон, соответствующий безукоризненным манерам аристократа. Любой бы счел графа настоящим джентльменом, если бы не отдельные его привычки – увы, неотъемлемая часть натуры.

– Граф иметь сын, – сказал Игорь. – Аурель Аттила, единственный наследник. Он прибывать в Лондон на некоторое время, по личный дело … Граф хотеть, чтобы ви за ним… как это… приглядывать. Он не знать тонкости местных обычай и иметь пылкий темперамент. Не хотеть быть недо… недоразумения.

– Прошлый визит в Лондон одного из представителей данного… – Ван Хельсинг запнулся, подбирая слово, – вида помнят до сих пор. Если граф намерен последовать примеру графа Дра… помню, не называть имен…

– Господин Игорь прав, – вздохнул Джонатан, вставая на ноги. Сделав несколько шагов, словно обдумывая что-то на ходу, он вдруг резко повернулся и наклонился к гостю. – Никаких безумцев, жаждущих крови, – почти прошипел он. – Никаких таинственных болезней или исчезновений.

– Графа воспитать как джентльмен! – с достоинством ответил Игорь. – Он быть наследник своей благородный отец, а не как, – он запнулся, прежде чем продолжить: – не как другой граф!

– Мы рассчитываем на это, – кивнул Ван Хельсинг.

Игорь достал из другого кармана кошелек – старинный, кожаный, какие, вероятно, были в ходу несколько веков назад, и дернул за тонкий шнурок, стягивающий горловину мешочка. На стол выкатились несколько монет, блеснувших в свете газового рожка ярким желтым цветом. Не было никаких сомнений: это чистое золото. В Трансильвании ценили традиции. Ван Хельсинг кивнул.

– С вашего позволения, я уберу деньги в сейф. – Он взял кошелек и взвесил на ладони – вознаграждение оказывалось даже более щедрым, чем можно было себе представить. – А завтра нам следует зайти в банк.

– Еще один просьб, – сказал Игорь. – Молодой мастер снимать номер в отель, хороший отель, но много людей, это есть плохо.

– Я полагаю… я надеюсь, – заметил Ван Хельсинг, – молодой чело… граф обедает не в отеле?

Игорь скривил губы, показывая, что оценил остроумие собеседника.

– Молодой мастер не делать глупости, – заверил он. – Но он хотеть снимать дом на зиму. Молодой мастер говорить: «Я хотеть дорого и красиво». А Игорь говорить: «И быстро».

Джонатан рассеянно барабанил пальцами по подлокотнику кресла, весь во власти воспоминаний – когда-то он также искал дом для трансильванского гостя, и какие трагические последствия это возымело!.. Ван Хельсинг положил руку ему на плечо, слегка сжал пальцы, словно пробуждая от кошмара.

– Я понял, – произнес Джонатан, кивнув профессору. – Вашему хозяину требуется как можно быстрее подыскать подобающее его статусу и привычкам жилье, цена не имеет значения.

– Вы правильно понимать, – важно кивнул Игорь и поднялся. – Я возвращаться в отель быстро. Молодой мастер ждать. – Он широко улыбнулся, отчего лицо перекосилось и стало совсем жутким. – Благодарю, не провожать меня.

Когда за гостем закрылась дверь, Джонатан, не в силах справиться с любопытством, опять подошел к выходящему на улицу окну и чуть отдернул штору. Ветер превратил снег в настоящую метель, сбивающую с ног любого позднего прохожего, но не низкую сутулую фигуру, легко идущую сквозь непогоду, словно по парку ясным деньком. Присмотревшись, молодой человек понял причину: снег фигуры Игоря не касался.

Часы показывали всего без четверти восемь, но ранние зимние сумерки давно уступили место ночной темноте, и меньше всего на свете хотелось выходить на неуютные улицы. И все же в любую погоду и любой сезон паб «Синий кабан» не пустовал. Были постоянные посетители, приходившие пропустить пинту-другую пива по вечерам уже многие годы, были и новички, заглянувшие «на огонек» и решившие задержаться. Не стоило даже пытаться прислушиваться к царящему многоголосью – слова и фразы соединялись в причудливые сочетания с неожиданным смыслом.

Бартоломью Филд был пьян, знал это и, более того, именно этого и добивался, едва переступив порог: спрятаться в алкогольном забытьи среди незнакомцев, вдали от привычного круга общения. Он выпил уже не менее пяти кружек пива – он помнил, сколько их было, потому что заказывал в самом начале, прежде чем перейти к виски. Дальше вопрос с количеством выпитого усложнялся: возможно, три стакана, возможно, четыре, вряд ли больше шести, а может, опьяненный взор видел то, чего на самом деле и не было?

Собеседники менялись, их лица сливались в одно, меняющее очертания, как в бреду, но он не обращал на это внимания. Скорее всего, не обращали и слушатели, и вряд ли кто-то из них на следующий день вспомнит хотя бы несколько фраз. О, эта прелесть внезапной откровенности, вдохновленной алкоголем! Он решил, что фразу непременно нужно записать и использовать при случае…

Но не с этим собеседником.

– Джеффри Кэмпбелл, чтоб я сдох! Убирайся!

– Не глупи, Барти, – сказал подошедший к нему молодой человек. – С тебя уже достаточно.

– А я говорю, убирайся к дьяволу! Там самое место для лжецов и предателей вроде тебя!

Филд замахнулся, но вместо того чтобы выбить пару зубов или хотя бы стереть сочувствие с ненавистной рожи, потерял равновесие и упал бы непременно, не подхвати его милосердная неудавшаяся жертва.

– Обсудим все завтра, как джентльмены, – произнес Джеффри Кэмпбелл, одной рукой доставая из кармана смятую купюру и толкая ее по стойке бармену, а другой поддерживая пьяного товарища.

Дойти сам до выхода Филд, разумеется, не смог бы: даже если его сил хватало, чтобы переставить ноги на три-четыре шага, на пятом они заплетались и подкашивались. Поэтому Кэмпбелл перекинул его руку себе через плечо и потащил приятеля на улицу в надежде, что зимний воздух окажет свое отрезвляющее воздействие и развеет туманящие рассудок алкогольные пары.

Легкий дневной морозец, заставлявший снег приятно хрустеть под ногами, с наступлением вечера усилился, и уже через несколько минут пальцы начали коченеть даже в перчатках. Филд, казалось, не чувствовал холода – шутки опьяненного разума, но его товарищ засунул руки в карманы и сжался, проклиная себя за то, что не оделся потеплее. Здесь часто проезжали кэбы, охотно подбирая подвыпивших завсегдатаев местного паба, один экипаж всегда стоял на противоположной стороне улицы, но сейчас его не было, и по всему похоже, что последний след колес на заснеженной дороге оставили уже довольно давно. Джеффри полез в карман за свистком, но не успел им воспользоваться, так как из переулка выехал четырехколесный брум и остановился прямо напротив них. Возница в коричневом пальто, почти до бровей замотанный в огромный клетчатый шарф, открыл дверцу:

– Джентльменам нужно ехать? – глухо прозвучало из-под нескольких слоев ткани.

– Да, благодарю!

Заставить Бартоломью Филда залезть внутрь оказалось непростой задачей. Наконец, затолкав его и усадив на сиденье, Джеффри сел рядом, высунулся из окна и назвал вознице адрес. Тот молча кивнул и тронул поводья.

Мерный цокот копыт усыплял, и уже через минуту Бартоломью затих и засопел. Джеффри вздохнул с облегчением: осталось только довезти пьяного товарища и попросить кого-то из слуг помочь тому добраться до кровати. А потом возвращаться домой, может, этим же кэбом. И завтра они поговорят, как пристало взрослым людям, ведь не стоит рвать многолетнюю дружбу из-за глупости.

Лошадь спокойно шла по ровной дороге, Джеффри не смотрел наружу: это зрелище сложно было назвать занимательным даже в летнюю пору, что уж говорить о зимнем вечере, когда все мысли лишь о скорейшем возвращении домой к теплу камина и сытному ужину. И слишком поздно он заметил, что кэб свернул не туда.

– Что происходит? – требовательно спросил Джеффри, однако возница его не слышал или же сделал вид, что не слышит.

Колеса скрипнули в последний раз, лошадь остановилась. Джеффри толкнул дверцу и понял, что она не поддается. Он потянулся к противоположной дверце, привалившись к которой спал Бартоломью Филд, но усилие оказалось бесполезным. Они оба в ловушке! Безумный кэбмен запер их в своей повозке.

Он в отчаянии заколотил кулаками в разделяющую их стену, еще пару раз пнул ногой дверцу – все бесполезно. Привалившись спиной к спинке сиденья, он попытался перевести дух и унять сердцебиение, как вдруг на крышу кэба что-то свалилось, заставив повозку покачнуться. Еще один глухой удар, гораздо слабее, потом еще один, и вдруг прямо в окно заглянуло лицо, сверху вниз. Свисали концы распутавшегося шарфа и давно не стриженные грязные патлы, но пойманный в ловушку человек не мог отвести взгляда от горящих глаз, желтых, с узкими звериными зрачками, и от жуткой клыкастой улыбки, словно распоровшей лицо пополам.

Что-то щелкнуло, и дверца распахнулась, но прежде чем Джеффри успел сделать хоть одно движение, длинная рука метнулась внутрь, ухватила его за пальто с невероятной силой и выбросила из кэба. Падая, он больно ушибся, и ему понадобилось несколько мгновений, чтобы разогнать внезапно сгустившуюся перед глазами черноту. Помотав головой, он попробовал встать на четвереньки и перевернуться.

В этом переулке не было фонарей, но почти полная луна давала достаточно света, чтобы Джеффри рассмотрел темнеющий в стороне кэб и шевелящийся сгусток на его крыше. Возница перевесился через край, заглядывая внутрь повозки, затем нырнул туда, чтобы через пару секунд вновь взгромоздиться на крышу, уже с грузом. Выпрямившись во весь рост, он поднял над головой что-то длинное и швырнул на землю. Предмет упал почти рядом, Джеффри подался вперед, пытаясь рассмотреть, и с ужасом отпрянул – перед ним был Бартоломью Филд, и его лицо смотрело вверх, хотя тело лежало на животе. Словно парализованный, молодой человек был не в силах ни сдвинуться с места, ни даже позвать на помощь – язык беззвучно шевелился в пересохшем рту.

Кэбмен спрыгнул, мягко приземлившись на ноги с невозможной для любого человека ловкостью, приблизился и присел на корточки. Его рука нырнула в карман пальто Джеффри, зашарила там, потом в другом кармане, вытащила бумажник и часы. Обычный грабитель?

– З-забирайте, – прохрипел он. – Забирайте все. Только, молю Богом…

Грабитель расстегнул бумажник, пошелестел банкнотами, закрыл и спрятал в карман пальто. Снова склонился над жертвой и, схватившись за ворот, рывком вздернул человека в воздух, держа одной рукой на весу без малейшего усилия. Что же это за существо?

Кэбмен поднял свободную руку, в которой блеснули в свете луны отобранные карманные часы.

– Беги, – прорычал он, щелкнув ногтем, гораздо больше похожим на коготь, по стеклу в нескольких делениях от минутной стрелки. – Даю тебе десять минут.

С этими словами он разжал пальцы и вернулся к повозке. Снова невероятный нечеловеческий прыжок с места – и он оказался на крыше кэба.

– Беги-и-и!!! – крикнуло это существо и расхохоталось, подобно гиене.

Кое-как встав на ноги, Джеффри Кэмпбелл побежал. Его шатало и бросало в стороны, несколько раз он падал, но продолжал бежать. А в спину ему летел звериный вой.

Негромко хлопнула входная дверь, послышались легкие шаги, потом шорох и снова хлопок, но уже другой двери. Игорь оторвался от написания письма, опустил перо в чернильницу и встал из-за стола: вернулся хозяин.

Аурель Аттила возлежал на оттоманке в гостиной, заложив руки за голову и без малейшего сожаления сминая дорогую ткань выходного наряда, в который все еще был одет. Небрежно сброшенное на спинку кресла пальто свисало до самого пола, прямо посреди комнаты экзотическим украшением возвышался сапог, а второй приткнулся в углу, как бедный родственник, что непременно отметил бы человек, склонный искать метафоры и аллегории в повседневной жизни или же просто наделенный яркой фантазией. Иными словами, человек, ничуть не похожий на Игоря: таких слуг, как он, ценили не за цветистость речи или оригинальность мышления, но за умения и беспримерную преданность.

Игорь забрал пальто, подобрал оба сапога и вышел в прихожую, одарив при этом молодого хозяина полным укора взглядом, который разбил бы броню самого жестокого сердца, заставил устыдиться, раскаяться и сразу же приступить к искуплению прегрешений. По Аурелю этот взгляд скользнул и осыпался прахом.

Повесив пальто, Игорь занялся сапогами.

В уходе за гардеробом и обувью господина он не доверял прислуге лучшего в городе отеля, как и во всем остальном, настаивая на личном надзоре за выполнением самых пустячных заданий. Горничные побаивались Игоря, стараясь без необходимости не попадаться на глаза уродливому слуге иностранного аристократа из номера люкс. Зато и особого отношения к себе постоялец не требовал, кроме разве что извечного приказа «не беспокоить», и не скупился на чаевые.

Закончив, Игорь вернулся в гостиную. Аурель по-прежнему занимал оттоманку, но на плечи набросил узорчатый домашний халат, купленный за безумные деньги. По прибытии граф полностью обновил гардероб, посвятив первые два дня в Лондоне бесконечным походам по модным магазинам на Оксфорд-стрит и Стрэнде. Одно название сменялось другим, и в каждом магазине Аурель проводил не менее двух часов, занимая отдельную примерочную и успевая совершенно измучить и продавцов, и собственного слугу. Лондон прочно удерживал славу столицы мужской моды, гость чувствовал себя в своей стихии, помощники сновали туда-сюда, нагруженные разнообразными деталями одежды, а Игорь мечтал оказаться в родных горах, где вековую тишину нарушают лишь вой ветра да песни волков и фасоны не меняются уже несколько столетий.

Разумеется, он не позволял себе демонстрировать истинные чувства: ни словом, ни намеком, ни лично молодому господину, ни в письме его отцу – он писал дважды в неделю, подробнейшим образом сообщая сперва о поездке по Европе, затем о пребывании в Англии.

– Ваше сиятельство изволит ужинать? – спросил он.

– Нет, я поужинал на приеме. – Молодой граф картинно промокнул уголки губ белоснежным кружевным платочком, на котором осталась пара маленьких кровавых пятнышек.

– Это может быть опасно! – нахмурился слуга.

– Ах, Игорь, оставь! Право слово, ты считаешь меня совсем несмышленышем или же думаешь, что я уподоблюсь дядюшке? Что за моветон! Моя еда отправилась домой в добром здравии и ровным счетом ничего не вспомнит о случившемся.

– В свете не принято…

– Не принято? Ха! – Аурель изящным движением вскочил на ноги. – Ты становишься похож на папа́! – слово «папа́» Аурель произнес в нос, на французский манер. – Он вечно переживает о том, что подумают прочие! Мне уже приелись простолюдины, – добавил он чуть тише. – Кроме того, здешнее светское общество чрезвычайно занимательно. Даже достойно быть описанным в сатирическом романе, чем я, когда у меня появится немного времени и вдохновения, возможно, и займусь. В самом деле, почему бы не посвятить себя писательству? Правда, Лондон мало способствует творчеству. Ах, если бы не эта странная неприязнь папа́ к Парижу! И почему он так упрям?

– Лондон лучше для вашей цели, – напомнил Игорь, принимаясь собирать разбросанные по креслам и полу предметы одежды. – Была ли достойная кандидатура на приеме?

– Увы, лишь достойные кандидатуры в пищу, – печально сказал Аурель. – Но несколько приятных знакомств я свел, а также был приглашен украсить своим присутствием еще как минимум четыре приема и один бал. В письменном виде приглашения, вероятно, начнут доставлять уже завтра. Чтобы вращаться в обществе, Игорь, – назидательно произнес он, – требуется обладать недюжинной крепостью духа и тела.

– Можно познакомиться с барышнями из благородных семейств, – пробурчал Игорь себе под нос. – Когда уже?

Аурель услышал его и скривился, обнажив на миг клыки – сейчас они казались куда длиннее и острее, нежели обычно.

– Вы с папа́ убиваете меня! – воскликнул он. – Отец ведет себя как тиран и деспот, а ты, кто должен обо мне заботиться, не имеешь ни капли сострадания!

– Господин граф приказал! – торжественно ответил Игорь. – Он печется лишь о вашем благополучии, а его обязанности главы семейства тяжелы и неблагодарны!

Аурель отмахнулся от слов как от надоедливых мух – слуга читал ему нотации не первый раз и, безусловно, не последний, – отдернул занавеску и вышел на балкон. С высоты открывался чудесный вид на город, но он смотрел не на него, а выше, в звездное небо, где висела почти полная луна. Было морозно, но он не чувствовал холода. Лунный свет коснулся лица, сделав юношу на миг похожим на застывшее серебряное изваяние. Вдруг порыв ветра попытался броситься ему в лицо, но замер, остановленный взметнувшейся тонкой ладонью, и послушно затих, обвиваясь вокруг пальцев.

– Я прогуляюсь, – сказал Аурель. – С этими светскими обязанностями совершенно нет времени ни на что иное. Отец был бы недоволен, он всегда ратовал за здоровый образ жизни.

– Если рассвет застанет вас в городе…

Лицо Ауреля исказилось гримасой.

– Разве здесь есть солнце? Но я немного устал. Вероятно, прогулку лучше отложить до вечера. Приготовь мне костюм… а лучше два, я выберу после отдыха.

С этими словами, взяв со столика, где вперемешку валялись книги и модные журналы, томик сонетов, молодой граф удалился в спальню.

Игорь вернулся в свою маленькую комнатку и снова сел за стол: письмо следовало дописать и отправить.

Обмакнув перо, он продолжил прерванную на половине строчку о найме местного юриста, взявшегося представлять интересы Ауреля Атиллы в Лондоне на время его там пребывания. Цифры, составляющие сумму оплаты, были выписаны на отдельном листе и снабжены пояснениями и примечаниями, сюда же были подшиты сегодняшние счета – на восемь шелковых рубашек, три галстука и пять пар перчаток.

– Пожалуй, приготовь три, – донеслось из-за закрытых дверей.

Взял бы его сиятельство розгу да вразумил бы своего наследника, – подумал Игорь, подсчитывая общую сумму расходов, и тут же укорил себя за подобные мысли.

– Пишут, что в последние дни участились нападения животных на добрых лондонцев, – произнес Ван Хельсинг, отпивая кофе. – Службы отлова бродячих собак работают сверхурочно, но количество пострадавших от укусов не уменьшается. Я начинаю задумываться, верным ли было решение переехать в вашу столицу?

Джонатан усмехнулся старой шутке. Они завтракали в общей столовой на первом этаже, как всегда. Кухарка миссис Тернер готовила превосходно, пусть не слишком балуя постояльцев редкими деликатесами, кроме особых случаев, зато блюда неизменно радовали джентльменов, ведущих активный образ жизни и оттого остро нуждавшихся во вкусной и сытной еде. Временами Ван Хельсинг «как врач» не рекомендовал сочетать прием пищи с чтением, однако сам же свои рекомендации сразу и нарушал.

– Думаете, это наш знакомец, лишивший меня любимого пальто? – спросил Джонатан.

– Не думаю. Тот бы не ограничился несколькими укусами. Но это может быть взаимосвязано: обычные собаки становятся намного агрессивнее в присутствии оборотня. О последствиях встречи с ним самим наверняка напишут в разделе криминальной хроники.

– Все-таки оборотень, – вздохнул мистер Харкер. – Вам удалось еще что-то узнать о них?

– Множество сведений, которые предстоит проанализировать и систематизировать. Подозреваю, что это займет немало времени.

– Еще один монстр в Лондоне, – раздраженно сказал Джонатан. – Помимо того, на кого я в данный момент работаю. Вот уж не думал, сдавая экзамены на звание адвоката, что в итоге стану поверенным вампира! Была ли здешняя жизнь намного спокойнее до моего вояжа в Трансильванию, или же я просто не замечал многое из того, что бросается в глаза сейчас?

– Это особенность человеческих существ. Утешайтесь, что во всем есть и светлая сторона. Мы приобрели клиентов и сумели помочь тем, кто в помощи крайне нуждался, но не мог найти защиты у закона обычным способом. Начиная с нашего любезного графа фон…

– Не называть имен! – передразнил адвокат трансильванского гостя, и оба компаньона рассмеялись.

Профессор перевернул страницу утренней газеты, углубившись в чтение, а Джонатан принялся намазывать тосты джемом.

– А вот здесь упомянули оборотня, – сказал Ван Хельсинг, просматривая очередную статью. – Мистер Джеффри Кэмпбелл утверждает, что на него напал человекоподобный монстр, преследовавший его по улицам Лондона и убивший его друга Бартоломью Филда… В настоящий момент мистер Кэмпбелл пребывает под стражей… Что за глупости!

Рука Джонатана замерла.

– Джеффри Кэмпбелл арестован?

– Что с вами, Джонатан? – удивленно спросил профессор. – Вы его знаете?

– Да, – ответил его компаньон и решительно протянул руку: – Позвольте?

Ван Хельсинг передал ему газету, отметив пальцем нужное место.

Пробежав глазами заметку, Джонатан потер лоб, словно не веря прочитанному.

– Это безумие, – сказал он. – Задержан по подозрению в соучастии, Джеффри Кэмпбелл! Да он мухи не обидит! Это какая-то чудовищная ошибка. – Он замолчал на миг. – Профессор, я сегодня намеревался искать дом для графа. – Ван Хельсинг кивнул, уже предвидя следующие слова компаньона. – Я боюсь, что…

– Учитывая обстоятельства, полагаю, ничего страшного не случится, если вы займетесь поиском позже.

– Благодарю вас, – от души произнес Джонатан, вставая из-за стола и оставляя свой завтрак почти не тронутым.

Через несколько минут молодой человек уже выбежал на улицу и махнул рукой свободному кэбу.

Швейцар предупредительно открыл двери, и профессор Ван Хельсинг, сбивая перчатками пушистые снежинки с плеч, вошел в отель «Браун» и остановился в нерешительности, ища глазами лорда Гамильтона. Лорд поднялся из кресла и помахал рукой, привлекая внимание. У него было смуглое лицо с решительным подбородком и смоляные усы, торчащие строго параллельно полу. В молодости он служил в Индии, но вышел в отставку, когда взял на себя обязанности главы семьи после смерти отца. Затем последовал брак, навязанный общественным долгом и не принесший ничего, кроме разочарований. К счастью, лорд Гамильтон сумел найти отдушину – с детства увлекаясь историей, он посвятил себя научным изысканиям и со временем возглавил Фонд исследования Египта.

Гамильтон отрекомендовал местный ресторан как «лучший образчик доброй английской кухни», Ван Хельсинг выразил желание поскорее отдать должное здешнему повару, и оба джентльмена поспешили навстречу гастрономическим изыскам, в дегустации которых им должен был составить компанию лорд Дарнем. Покидая вслед за египтологом просторный холл, Ван Хельсинг заметил краем глаза мелькнувший в глубине коридора знакомый силуэт и замер на мгновение, вглядываясь в полумрак, а потом поспешно догнал своего спутника.

В ресторане лакей указал им отдельный кабинет, где был сервирован стол на троих и где их ожидал лорд Дарнем, мужчина лет сорока, среднего роста, с усиками в ниточку и сильно загорелым лицом с правильными чертами. Все сделали заказ и в ожидании закусок обменялись визитками и замечаниями о погоде. Затем лорд Гамильтон ловко перевел разговор на международную обстановку, а с нее – на события, послужившие поводом для встречи с профессором.

– Не буду томить вас недомолвками, – сказал глубоким низким голосом лорд Дарнем, которому лорд Гамильтон дал слово, – экспедиция была адская. Тамошнее население – агрессивные фанатики, они саботировали раскопки, воровали, угрожали! Не один раз наша работа висела на волоске, мы думали о том, чтобы перебазироваться, хотя, видит Всевышний, сама мысль об этом была невыносимой! Находясь так близко от разгадки, отказываться от продолжения… я не пожелаю никому таких терзаний. К счастью, мне удалось договориться с местными жителями. Не скажу, что это было просто и обошлось дешево, но наши усилия в итоге оправдались!

– Я рад, что вам удалось вернуться на родину не только невредимыми, но и с, несомненно, ценным грузом, – заметил Ван Хельсинг. – Как я понял из письма многоуважаемого лорда Гамильтона, вы привезли нечто любопытное?

– Мы все еще в процессе перевода текстов, – осторожно ответил лорд Гамильтон. – Некоторые фрагменты можно истолковать двояко, другие допускают не менее десятка трактовок. Не хотелось бы преждевременно трубить в фанфары… однако, если мои предположения верны, это может стать громкой научной сенсацией! А вы, профессор, – заметил он, – похоже, относитесь к категории людей, которым деловые переговоры не мешают отдавать дань обеду. – И он громко рассмеялся собственной шутке, тогда как Ван Хельсинг слегка покраснел и отложил нож.

– Простите мои манеры иностранца, – сказал он. – Кроме того, здесь действительно прекрасная кухня.

– Признаться, я и сам не люблю терять время, – кивнул лорд Гамильтон, вооружаясь столовыми приборами. – Итак, мой друг лорд Дарнем, прекрасный специалист, так сказать, с нюхом на сенсации, – при этих словах покраснел уже лорд Дарнем и попытался скрыть смущение, подняв бокал вина. – И весьма предприимчивый человек. Два года назад я раскопал, фигурально выражаясь, в нашем архиве дневники сэра Генри Мэтьюза, который, опираясь на труды Фонтана и Эдвардса, выдвинул несколько гипотез касательно четвертой династии. Признаться, тогда мне и другим джентльменам его выводы показались фантастическими. Но моего друга это не остановило. Он нашел людей, которые профинансировали поездку, впрочем, не будем называть имен. – В этом месте Ван Хельсинг кивнул, усмехнувшись.

– В первый год раскопок нас постигла неудача, – сказал лорд Дарнем. – Но это не ослабило нашей решимости.

– И, что немаловажно, – лорд Гамильтон прервался, чтобы отдать должное великолепному ростбифу, – не сократило финансирования. Воистину, нам повезло с благотворителями, казалось, что они стремились приподнять завесу тайны не меньше, чем мы. А может, и больше…

К ростбифу подали йоркширский пудинг, столь нежный и воздушный, что на некоторое время ему удалось то, чего не сумели добиться сотни враждебно настроенных египтян, – он заставил собравшуюся в ресторане компанию полностью позабыть об исторических тайнах. В кабинете воцарилась хрупкая тишина, возникающая при поглощении превосходно приготовленной и правильно сервированной пищи.

– Ну-с, – сказал лорд Дарнем, промокая губы салфеткой, – о чем бишь я?

– О финансировании, – с любезной улыбкой напомнил Ван Хельсинг.

– О, профессор, эти материи вряд ли можно счесть интересной темой. Куда важнее то, что нашли люди лорда Дарнема. Бьюсь об заклад, – лорд Гамильтон хлопнул себя по колену, – вам не терпится это узнать!

– Это так, сэр, – развел руками Ван Хельсинг. – Ваш рассказ, ваши намеки заинтриговали меня. Признаться, с того момента, как я прочел письмо, все пытаюсь логически вывести причину, по которой мои услуги понадобились многоуважаемому главе Фонда исследования Египта.

– Уверяю, логика здесь не поможет, – лорд Дарнем вдруг посерьезнел. – Итак, профессор, первый год прошел впустую. Но этой весной нам удалось напасть на след. Здесь позвольте дать некоторые пояснения. Как вы, вероятно, знаете, во времена фараонов четвертой династии были построены прекраснейшие, величайшие пирамиды Гизы. Их изучали и еще долгие годы будут изучать историки всего мира. – Он сделал паузу, с тем, вероятно, чтобы сотрапезник ощутил в полной мере величие момента. Затем продолжил: – Но я в это время был занят поиском весьма скромной усыпальницы, о которой сэр Генри Мэтьюз упомянул лишь вскользь, поскольку не нашел достоверных источников, подтверждающих ее существование, кроме одного пергамента, где упоминалось имя того, для кого она была построена. Фараон Джеммураби, опираясь на сборник «Древних документов Египта», был не то сыном, не то братом Снофру и скорее хорошим чиновником, нежели правителем. Как утверждает его официальная биография, Джеммураби внезапно скончался и был погребен со всеми почестями. Его усыпальница – мы привезли отличные зарисовки и фотографические снимки – была украшена многочисленными граффити. Еще в Египте мой друг лорд Гамильтон начал расшифровку записей. Здесь, в Лондоне, вместе с коллегами, он продолжает эту работу, и она уже близка к завершению.

– Фараона доставили в Лондон? – уточнил Ван Хельсинг, припоминая письмо. Лорд Гамильтон кивнул.

– И фараона, и кое-что из утвари, и другие ценности, все как полагается.

– Так что же было написано на стенах усыпальницы?

– Это и есть то дело, по которому мне – нам, всему британскому обществу – нужен профессиональный совет, профессор.

– Врача или юриста? – деловито осведомился Ван Хельсинг.

– Врача и юриста. Судя по расшифрованным надписям, фараон Джеммураби открыл бессмертие. Сейчас он не мертв, но погружен в священный сон, готовый прерваться в любой миг.

– Скажите, милорд, – Ван Хельсинг откинулся на спинку стула, – скажите мне как врачу, вы сами верите в такую возможность?

– Как глава Британского Фонда исследования Египта, – отчеканил лорд Гамильтон, – я обязан допускать любую возможность и предотвратить неприятные последствия.

– О, – только и сказал Ван Хельсинг.

– Я от имени всех английских египтологов прошу вас подробнейшим образом изучить документы, которые имеются у нас в наличии, а также и сам предмет… интереса. И вынести заключение: может ли фараон воскреснуть, и если да, то какие последствия это принесет с точки зрения закона. И какие меры можно предпринять, дабы не возникло какого-либо юридического казуса.

Ван Хельсинг с трудом отогнал видение, в котором фараону, только что воскресшему и оттого пребывающему не в лучшем расположении духа, предлагают ознакомиться с судебным постановлением – на нескольких страницах, заверенным всевозможными печатями, – после чего он, приняв главенство закона, покорно возвращается в саркофаг.

– Мне, разумеется, будет любопытно взглянуть на фараона, – сказал он.

Лорд Гамильтон незамедлительно пригласил профессора нанести визит в Британский музей, где ему будет предоставлен неограниченный доступ в хранилище, равно как и к архивам Фонда. Осталось только уточнить детали следующей встречи. В это время в кабинет вошел официант и подал Ван Хельсингу на подносе записку. Она была короткой, но лорд Гамильтон заметил, как блеснули глаза профессора.

– Обстоятельства вынуждают меня сейчас покинуть вас, милорды, – вежливо сказал он, вставая и протягивая руку для пожатия. – Но завтра же я навещу его царское величество Джеммураби в музее и надеюсь, что окажусь полезен, хотя пока и не могу предположить, какие меры понадобятся против воскресшей мумии.

– Будьте спокойны, профессор, с фараоном мы как-нибудь справимся своими силами. А вот с британским законодательством – к сожалению, вряд ли, – сказал лорд Дарнем.

Профессор вышел из ресторана, поинтересовался у одного из носильщиков, где находится оранжерея, и уверенно направился туда.

В самом дальнем от входа конце цвел филодендрон – крупные початки в обрамлении широкого капюшона. Возле них стояла молодая женщина. Казалось, ее полностью занимали эти цветы, и подошедшему к ней профессору Ван Хельсингу пришлось даже негромко кашлянуть, чтобы привлечь внимание.

– Добрый день, – прозвучал в ответ низкий мелодичный голос, и она повернулась к нему: плавно качнулись плечи, бедра, скользнули вдоль колен складки темно-синего платья. Красивое лицо уверенной в себе женщины, твердая линия подбородка, нежный изгиб бровей и губ, греческий нос, нормоцефалическая форма черепа, а главное – ни единого признака астении.

– Только благодаря вам, мисс Адлер, – слегка поклонился Ван Хельсинг. – Я получил вашу записку. Чему обязан?

– Если я скажу, что просто захотелось вас увидеть – вы поверите? – спросила Ирен и улыбнулась в ответ на усмешку Ван Хельсинга. – Это правда, но еще мне нужен дружеский совет. – И она решительно взяла профессора под руку. Они были примерно одного роста, Ван Хельсинг, по своему обыкновению, слегка сутулился. – Здесь есть прекрасная чайная комната. Составите мне компанию?

– Я к вашим услугам, – галантно отозвался Ван Хельсинг, гадая, какого рода совет мог понадобиться его спутнице.

Судьба свела их чуть более года назад. Мисс Адлер готовилась открыть новую главу своей жизни под именем миссис Годфри Нортон, жены респектабельного юриста и хозяйки большого дома. Но история их знакомства (она пела на концерте в доме его тетки), обстоятельства их романа, наконец, окутанная флером тайны помолвка – все эти заключительные эпизоды дамского романа на деле обернулись лишь прелюдией к настоящей драме.

– Я вернулась в Лондон, – начала Ирен, когда подали чай и официант бесшумно удалился. – Вижу, вы удивлены этим, как была и я сама, приняв такое решение. Когда-то мне казалось, что нужно бежать как можно дальше и прятаться как можно надежнее.

– Ваше мнение изменилось? – спросил профессор.

– Я поняла, что не смогу спрятаться. И больше не хочу. То, что было, произошло в реальности, и теперь оно всегда со мной в моих воспоминаниях, это часть меня. Как и новые знания и новый опыт. Я больше не буду убегать. Попробую начать с чистого листа, купить какую-нибудь маленькую виллу в тихом местечке.

– Милая сударыня, – тепло сказал Ван Хельсинг, – отрадно слышать о ваших планах. Я рассматриваю их как добрый знак возвращения вашей душевной крепости, которая столь необходима в наши дни. Мой друг Джонатан Харкер, которого вы, без сомнения, помните, будет так же счастлив, узнав о них, как счастлив теперь я, и наверняка с готовностью окажет вам содействие в поисках и оформлении документов. Если это тот самый совет, в котором вы нуждаетесь, то считайте, что уже получили наше безоговорочное согласие.

– О, вы по-прежнему компаньоны, – Ирен пригубила чай. Профессор кивнул, улыбкой поощряя молодую женщину продолжать. Она сделала паузу, прикусив губу ровными белыми зубками. – Я рада, что встретила сегодня вас, это рассеяло мои сомнения. – Видя недоумение собеседника, она пояснила: – Я раздумывала, следует ли писать вам, кроме того, у меня не было ни малейшей уверенности, что вы по-прежнему в Лондоне, и возможно, что все это только игра моего воображения. Но вот я вижу вас в этом отеле, где сама живу, и мне кажется, это знак.

– Прошу вас, – сказал Ван Хельсинг, – располагайте мной.

– Вам известны случаи, когда, узнав нечто новое, ты начинаешь вдруг находить его следы повсеместно? – начала Ирен издалека. – Даже в самых неожиданных местах. Достаточно лишь один раз допустить в свою жизнь предположение… и поверить в его правдивость… Простите мою многословность, профессор… Вчера я была на балу у леди Аскот. Среди гостей мне встретился один молодой человек, он сказал, что приехал из Трансильвании. Граф Аурель фон… – она нахмурилась, пытаясь правильно произнести трансильванскую фамилию.

– О, – перебил ее Ван Хельсинг, – мне знакомо это имя. Стало быть, он произвел впечатление?

– Именно о впечатлении я хотела бы вам рассказать, – задумчиво произнесла Ирен. – Видите ли, я заметила кое-какие особенности в его наружности.

– Я весь внимание, – подался вперед Ван Хельсинг.

– Первое, он неестественно бледен, мертвенно бледен, я бы сказала. Такого эффекта можно достигнуть, наложив слой театрального грима, но граф не пользуется гримом. Или можно подумать, что он никогда не был под солнцем. И второе, точнее, самое главное… – Ирен порывисто протянула Ван Хельсингу руку, которую тот ободряюще пожал. – Видите ли, профессор, этот молодой человек не отражался в зеркалах!

Она посмотрела на Ван Хельсинга, и в ее взгляде читалось: «Вы мне верите? Объясните тогда, что я видела!»

Ван Хельсинг отпил из своей чашки, промокнул губы салфеткой.

– Моя дорогая, – сказал он мягко, – прекрасно понимаю ваши сомнения, предвижу также вопросы. Позвольте сказать: вместе с нами, представителями вида хомо сапиенс, под солнцем, а чаще под его ночным двойником, полумистической луной, обитают и другие существа.

– То есть граф не человек? – Ирен передернуло. – Это возможно?!

– Ваш знакомец имеет человеческий облик, ему присущи людские привычки и эмоции. К сожалению, – вздохнул Ван Хельсинг, – представители его вида мало изучены, точнее, практически не изучены в современной науке.

Ирен, казалось, не вслушивалась в его слова, ее тонкие пальцы комкали салфетку, взгляд сосредоточился на фарфоровом боку заварочного чайничка. Ван Хельсинг по-отечески похлопал по ее руке.

– Будет лучше для всех, мисс Адлер, если вы станете избегать встреч с графом, – сказал он. – А если встреча неизбежна, постарайтесь не показать, что знаете его секрет.

– Но кто он? – тихо спросила Ирен, повернув к профессору сосредоточенное лицо с трагическим изломом бровей.

– Носферату, – так же тихо ответил Ван Хельсинг.

Ирен не любила появляться в салоне леди Мод ни первой, ни последней, поскольку в обоих случаях это означало, что ее будут пристально рассматривать и, скорее всего, обсуждать за спиной. Досужих разговоров она не боялась, но считала дурным тоном быть героиней сплетен, особенно сейчас. В прошлом, будучи куда моложе и легкомысленнее, она понимала, что к подобному можно привыкнуть, можно научиться пропускать мимо ушей многозначительный шепот, взгляды и намеки, можно обзавестись непробиваемой броней и не позволять даже самым жестоким словам ранить себя, но полюбить сплетни – нет, никогда. Поэтому она всегда старалась приезжать в дом напротив Гайд-Парка, когда уже там соберется несколько гостей – в основном, давние друзья и завсегдатаи, искренне преданные хозяйке.

Сама леди Мод, сухонькая, в букольках, старушка с прямой, как доска, спиной, сидела возле чайного столика и с уверенностью генерала, направляющего полки в атаку, руководила общим течением беседы. Начать вечер она решила с двух классических тем: для кружка, собравшегося вокруг лорда Хэвишема, таковым стало вечное и всегда уместное обсуждение погоды, более юным гостям было прилично поговорить о новом сезоне в театре «Олд Вик». Юными леди Мод считала всех моложе сорока.

Тем, кто пока не желал принять участие в беседе, испытывал муки выбора, либо же набирался смелости и ожидал наилучшего момента для выступления с собственной репризой, были предложены альбомы по искусству.

За просмотром работ Констебля и Тернера Ирен застал юный трансильванский граф, на этот раз в более привычном для английского общества одеянии. Изящно поддернув брюки, он присел на краешек дивана, мизинцем коснулся раскрытой страницы и сказал:

– Эти английские пейзажи полны очарования.

– Боюсь, что на картинах они выглядят скучно, – улыбнулась Ирен.

– Вы находите? – Граф склонил голову, рассматривая искусно выписанную телегу с сеном. – Нет, в них есть особая прелесть, которой не обладают наши леса и горы, – он вздохнул и поменял тему. – После нашего знакомства у леди Аскот я надеялся встретить вас еще раз. Мне сказали, вы любите гулять, я ездил в Гайд-Парк, даже подхватил легкую простуду!..

– В такую погоду – в Гайд-Парк? – притворно ужаснулась Ирен. – Бедняжка.

– О, вы уже начали жалеть меня, – Аурель скромно потупился, бросив лукавый взгляд из-под опущенных ресниц. – Это верная примета – скоро мы с вами подружимся.

– Вы излишне самоуверенны, – заметила Ирен чуть более холодным, чем принято для дружеской беседы, тоном.

– Я вас расстроил, – огорчился граф. – Готов загладить свою вину. Скажем, завтра? Будут давать «Травиату», я абонировал ложу.

– Боюсь, это несколько… неудобно, – тщательно подбирая слова, сказала Ирен и украдкой огляделась. Граф говорил вполголоса, но кто угодно при желании – а данное общество никогда не испытывало недостатка в желающих – мог его услышать.

– Отчего же? Впрочем, понимаю… Вам претит излишнее внимание со стороны толпы. Мы похожи в этом, я тоже в некоторые моменты люблю уединение. А что вы скажете об ужине? Мой слуга, я привез его из Трансильвании, превосходно готовит. В моем номере в отеле нам никто не помешает.

– Увы, – Ирен со значением посмотрела собеседнику в глаза. Чего больше в его предложении: наивности юности, незнания иностранца или же простого нахальства? – В Лондоне приходится мириться с массой условностей. Мужчинам простительно вести себя дерзко, но женщинам следует беречь репутацию и остерегаться подобных разговоров. – Она очень надеялась, что граф правильно поймет ее.

– Прошу великодушно меня простить, – сказал он, обаятельно улыбаясь, – я не слишком хорошо знаком с местными обычаями. Стало быть, салон не подходит? Да, здесь тоже не избавиться от посторонних глаз и ушей. Где же полагается вести такого сорта беседы, чтобы нас никто не побеспокоил? Может… в ванной комнате?

Ирен решила, что ослышалась, и, боясь уточнять, что именно собеседник имел в виду, списала все на определенный языковой барьер, ведь английский не был родным для гостя. Она поднялась, коротко кивнула, давая понять, что разговор окончен, и подсела ближе к лорду Хэвишему, который немедленно призвал ее в свидетельницы того печального факта, что климат Англии меняется в худшую сторону.

Профессор Ван Хельсинг рекомендовал ей избегать графа – и она по здравом размышлении решила воспользоваться его дружеским советом.

После бала у леди Аскот мисс Адлер нанесла только те визиты, что были необходимы для поддержания приличий, избегая домов, где могла бы встретить носферату, затем, выяснив окольным путем, что он заядлый театрал, отклонила несколько приглашений, в том числе в любимый Ковент-Гарден. Вместо этого она уединилась в библиотеке. Некоторые книги ей прислал лично Ван Хельсинг, их изучение заняло немало времени, она даже выписала некоторые сведения в свой дневник. Кажется, теперь она лучше понимала, с кем имеет дело.

И вот, пожалуйста, – она встретила его в гостиной леди Мод!

Первой и вполне естественной реакцией Ирен было желание тайком осенить себя крестным знамением. А затем она не без изумления поняла: граф имеет на нее определенные виды, иначе не стал бы на виду у всех затевать разговор, разве что в его стране так принято. Но это весьма сомнительно.

Интересно, размышляла Ирен, участливо кивая миссис Уолш, которая по знаку леди Мод начала какую-то нравоучительную историю, интересно, в качестве кого этот господин ее рассматривает? В одной из книг она читала, что вампиры любят играть со своей жертвой, как кошка с мышкой, однако манеры графа не походили на поведение охотника. Скорее он заигрывал, весьма откровенно, надо заметить, но с подлинным очарованием. Это было непонятно и немного пугало. Хотя, незаметно вздохнула Ирен, неизвестно, чего следует опасаться больше, носферату или сплетен, которые непременно разлетятся среди здешнего общества – даже нескольких слов, которыми они обменялись с графом, будет достаточно. Поглощенные светскими беседами дамы, как правило, не упускали из виду ничего.

Вдруг в разговоре случилась заминка. Причина выяснилась очень скоро: прибыл еще один гость. Со своего места – между лордом Хэвишемом и полковником Пирсом – Ирен не сразу сумела разглядеть, кто стоит в дверях, но от нее не укрылся тот факт, что граф с воодушевлением поспешил навстречу таинственному визитеру. Сердце Ирен кольнула… неужели ревность? Спустя еще два взмаха веером она узнала, кто так увлек ее юного знакомца, и признала свое поражение. В почтительном поклоне над рукой леди Мод склонился мистер Дориан Грей.

– Вы опоздали, сударь, – сказала леди Мод.

– Пунктуальность, дорогая леди, опасная вещь, она съедает слишком много времени! – ответил Грей.

Они с Ирен когда-то были представлены друг другу, уже не вспомнить, кем. Мистер Дориан Грей унаследовал огромное состояние, что позволяло ему удовлетворять свою пылкую страсть к искусству. Это поклонение принимало порой странные формы – по слухам, он, например, выкупил все картины, а к ним все эскизы и наброски одного лондонского художника, чтобы затем подарить его работы Музею изобразительных искусств. Эксцентричность сквозила и в других поступках мистера Грея. За ним тянулся шлейф самых невероятных слухов и предположений.

Впрочем, красота всегда привлекает к себе внимание и провоцирует слухи. А Дориан Грей был красив. Никто не знал его точного возраста, но в светском обществе некоторые джентльмены и леди утверждали, что были знакомы с мистером Греем еще двадцать лет назад, из чего следовал вывод, что этому человеку никак не меньше сорока. Время было не просто милосердно к нему, оно вовсе не коснулось его лица своей безжалостной рукой. Свежая кожа, белокурые волосы, лежавшие небрежной волной, прекрасно очерченный надменный рот, идеальная линия лба, великолепно вылепленный нос, – редко встретишь такие гармоничные лица. Они так и просятся на полотно. Но мистер Грей неизменно отвергал все предложения художников. Он никогда никому не позировал, запрещал делать фотографические снимки, кажется, он терпеть не мог даже зеркала.

Не отличаясь выдающимся ростом, мистер Грей, тем не менее, смотрел свысока на всех – или же такое создавалось впечатление у его собеседников. Где бы он ни появлялся, его персона везде вызывала жгучий интерес. Что бы он ни говорил, его высказывания сразу подхватывали и повторяли.

Ирен интересовал этот человек. Вокруг него так остро чувствовался ореол тайны, что пройти мимо и не обернуться было выше всяких сил.

Чтобы не терять мистера Грея из поля зрения, Ирен пересела к леди Мод.

– Мне стоило большого труда заполучить его, – произнесла та, подавая чашку чая, и пояснила, видя удивление в глазах Ирен: – Он забавно говорит. Сущие гадости, но столь изысканно, что невольно залюбуешься. Пусть молодежь развлекается, а мы, старики, будем наблюдать за ними. Ничего другого нам не остается.

– А как же давать советы? – спросила Ирен.

– Ах, милочка, в молодости мы никогда не следуем советам старших, а в старости так любим всех поучать… Видите, это слова мистера Грея.

Ирен молча отпила из чашки.

Тем временем вокруг мистера Грея уже образовался кружок из желающих послушать его.

– Ну, моя дорогая, – сказала леди Мод. – А мы с вами поговорим о предстоящем рождественском концерте.

– Прошу прощения? – Ирен, с интересом наблюдавшая, как ее недавний поклонник переходит в стан противника, не сразу поняла, что пожилая дама обращается к ней.

– Рождественский концерт, – терпеливо повторила леди Мод. – Ежегодно я устраиваю бал под Рождество, и на нем всегда бывает концерт и благотворительный аукцион. Все деньги мы потом передаем в приюты.

– О, я помню, – кивнула Ирен, – в позапрошлую зиму в Лондоне я…

– Вот и чудесно! – воскликнула леди Мод, чем привлекла внимание мистера Грея. Тот плавно повернулся к ней и спросил приятным голосом:

– Что вы находите чудесным, миледи? Неужели лондонскую зиму?

– Конечно, нет, – с материнской улыбкой качнула головой леди Мод. – Она пагубно влияет на мой артрит. Я рада, что мисс Адлер согласилась примкнуть к нашему маленькому обществу, – и старушка заговорщицки подмигнула Ирен, так что той стало не по себе. – Мисс Адлер будет выступать на концерте!

– Как мило, – приподнял одну бровь Грей. – Мисс Адлер любит Рождество или, быть может, сирот, которые получат щедрый подарок?

– В нашем обществе принято любить и то, и другое, – ответила Ирен, призывая на помощь весь свой актерский опыт. Леди Мод не оставила ей иного выбора, кроме как поддержать идею о том, что она будет выступать. С какой бы радостью Ирен попортила ей прическу… если бы только могла себе позволить подобное.

– Итак, вы будете выступать, – мистер Грей подошел к Ирен, и она поняла, что почти против собственной воли не спускает с него глаз. Она всегда была немного авантюристкой в душе; мужчины, в которых была некая таинственность, возможно, даже опасность, привлекали ее гораздо сильнее прочих. Маленькая слабость, которую она позволяла себе в прошлом. Но готова ли она позволить себе подобную слабость в настоящем?

– Я буду петь, – Ирен на миг встретилась с ним взглядом и удивилась, насколько холодны эти глаза, хотя губы улыбаются самой приятной улыбкой.

– Я слышал, вы когда-то пели в Ла Скала, – вежливо сказал Грей. – Вы разочаровались в оперном искусстве?

– Напротив, я покинула театр, чтобы не разочароваться, – ответила Ирен. – А вы, мистер Грей, не примете участие в концерте?

– К счастью мы, мужчины, избавлены от необходимости любить сирот.

– Мне говорили, – вмешался в разговор Аурель, – что вы, сударь, когда-то блестяще играли на фортепиано.

– Это было очень давно, – ровным голосом ответил Грей, но в скользнувшем по графу взгляде Ирен заметила нечто большее, нежели праздное любопытство. Всего на секунду в глазах Грея загорелся подлинный интерес, но каким он был – она не разобрала. Возможно, даже любовным? Ее любопытство было разбужено, и она дала себе слово, вопреки обещанию избегать графа, узнать, что замышляет мистер Грей в отношении юного гостя из Трансильвании. Разумеется, она будет вести себя чрезвычайно разумно и ни на миг не забудет о возможной опасности, исходящей от обоих мужчин.

– Вы разлюбили музыку? – спросила Ирен у Грея.

– Я нашел себе новую цель, – ответил тот. – Познать все радости жизни. Теперь, правда, они мне наскучили, и я подумываю, не пора ли вернуться к музыке.

– Быть может, я уговорю вас аккомпанировать мне на концерте?

– Разве вы, мадам, не из тех людей, кто выступает а капелла? – Грей так заразительно улыбнулся, что Ирен против воли ответила на улыбку.

– А вы, сударь, – сказала она, обращаясь к графу, – не хотите ли принять участие в концерте?

– В качестве зрителя – разумеется, – сказал юноша. – Эта роль всегда удавалась мне лучше всего.

– Совершенно очевидно, что вы также скромны, – заметил Грей, и скулы графа слегка окрасились румянцем.

И далее разговор продолжился, вращаясь вокруг самых разных вещей и событий; а за окном падали пушистые снежинки, оповещая не хуже лондонского телеграфа о том, что до Рождества осталось всего несколько недель.

Кэб под номером 3011 ехал по Лондону, то сворачивая в узкие переулки и едва протискиваясь между кирпичными стенами, то выныривая на широкие улицы и вливаясь в бурлящие потоки экипажей. Мимо роскошных магазинов, банков и театров, мимо дорогих особняков и доходных домов, мимо фабрик, мелких лавок и мюзик-холлов, через Ист-Энд и Вест-Энд. Вряд ли можно было найти более верный способ рассмотреть в подробностях многоликий Лондон, чем встать на козлы и взять в руки вожжи. И пока лошадь цокала подковами, возница мог размышлять и вспоминать.

Этот высокий худой человек в неизменной широкополой шляпе, замотанный в шарф так плотно, что едва можно было разглядеть блеск глаз, прекрасно ориентировался в хитросплетениях улиц и переулков, удивляя этим талантом даже коренных жителей. Как сумел иностранец, да еще недавно прибывший в город, так быстро освоиться в этом лабиринте? – недоумевали они. В ответ он обычно говорил, что всегда любил лабиринты, поэтому чувствует себя в них как дома, и улыбался под скрывавшим лицо шарфом.

– На Дорсет-лейн! – прозвучал очередной адрес. Возница подождал, пока господин в теплом зимнем пальто займет место в экипаже, и тронул вожжи.

Получить работу оказалось несложно. Владелец конторы не тратил время даром, в двух словах объяснил все, что нужно было знать новичку, и не задавал лишних вопросов. Через несколько часов новый работник в первый раз запряг в свой экипаж гнедую кобылу и выехал на улицы Лондона.

На перекрестке кэб остановился, и возница хэнсомовского экипажа, ехавшего мимо, приветливо помахал рукой.

Постоянно находиться среди людей, быть предупредительным с пассажирами (за чрезмерную лихость или грубое обращение могли подать жалобу в полицию), беседовать с другими кэбменами на бирже или при случайной встрече на улицах. В этом огромном городе не обращали внимания на акцент – один Бог ведает, сколько здесь собралось разных говоров, и не стремились заглянуть под скрывающую лицо ткань – в эту пору года все старались защититься от холода и ветра. Эрик, некогда парижский Призрак Оперы, быстро научился поддерживать праздные беседы, коротая время в ожидании новых клиентов, и проявлять живейшее внимание к последним сплетням и слухам, будь то загулявшая жена мясника или страшное преступление, о котором выкрикнет мальчишка-разносчик газет. Говорить, слушать и запоминать. В этом было первое задание на испытательном сроке.

Пожилой господин рассчитался и покинул экипаж, но не прошло и пяти минут, как извозчика окликнули новые пассажиры, пара, пожелавшая доехать до Альберт-холла, и Эрик спрыгнул вниз, чтобы открыть дверь.

Профессору Ван Хельсингу было нужно разузнать о происшествиях, случившихся в последние месяцы, и бывший Призрак Оперы стал его глазами и ушами в конторе наемных экипажей, где почти четыре года проработал Джон Доббс. Полиция, как просветил его наниматель, сочла беднягу жертвой грабежа – и эта версия была весьма вероятной. В Лондоне хватало нищих, отчаявшихся и обезумевших, готовых убить и убивавших за несколько шиллингов. Даже самого Эрика дважды пытались ограбить.

Четыре смерти за два месяца! Пусть труп обнаружен лишь один, но Призрак Оперы не сомневался, что и прочие, кого пока считают пропавшими без вести, мертвы. Все они были кэбменами, и все их экипажи были найдены полицией пустыми на окраинах Лондона. Свидетельства очевидцев, как это часто бывает в таких случаях, разнились, мало кто счел бы их заслуживающими доверия. Полиция обычно только отмахивалась от рассказов об огромном лохматом то ли волке, то ли диком псе с горящими глазами, который легко преодолевал самые высокие преграды, и более того – некоторые утверждали, что он превращался в человека! У полиции слишком много забот и с обычными преступниками…

Именно поэтому кэб под номером 3011 то и дело проезжал районы, где вряд ли мог найти клиента. Во все места, где зверь нападал или просто был замечен, приходил странный человек, говоривший с сильным французским акцентом и никому не показывавший своего лица, чтобы осмотреть каждый дюйм земли и стен.

Дважды он был близок к цели. В первый раз – когда подвозил отчаянно ругавшегося шотландца, увы, тот не собирался обсуждать свое приключение с каким-то кэбменом, но Эрик на всякий случай хорошо запомнил и пассажира, и адрес, по которому его отвозил. Второй раз он ехал по Суондем-лейн и услышал крик ужаса. С ним не было пассажира, поэтому он, не раздумывая, свернул и погнал экипаж на голос. Женщина средних лет с большой корзиной шла из бакалейной лавки, она осталась жива и почти невредима. Дождавшись констебля, Эрик ответил на несколько вопросов и покинул место происшествия, составляя в уме очередной отчет для профессора Ван Хельсинга.

Поворот, еще один. Вот и цель. Пассажиры вышли, а вознице пришлось поскучать, ожидая следующего заказа и сожалея, что нельзя оставить кэб и заглянуть в одно из недавно открывшихся кафе по соседству – с утра он успел порядочно проголодаться. На помощь пришли уличные торговцы. Разжившись мясным пирогом и несколькими сморщенными яблоками, Эрик решил сначала угостить свою четвероногую помощницу.

В прошлом он немало времени провел в обществе этих благородных животных и, несмотря на последовавшую за тем долгую разлуку, не растерял ни памяти, ни навыков. Доставшаяся ему гнедая кобыла оказалась послушной и неприхотливой, склонной к философскому взгляду на мир, а также обладала немалыми лингвистическими способностями – он убедился в этом, затевая с ней временами беседы на родном французском языке. Гнедая слушала внимательно и сдержанно комментировала фырканьем. У них установилось полное взаимопонимание, и Эрик даже начал подумывать о том, чтобы выкупить четвероногую соратницу, получив жалованье по окончании дела. Мысль показалась странной, когда впервые пришла в голову, но чем дольше он обдумывал ее, тем больше положительных сторон находил.

А вот и новый пассажир.

– В Сити! – велел он, и Эрик, вытерев руки, занял свое место на козлах.

Когда он не работал, то часто просто бродил по улицам Лондона, ревниво сравнивая его с Парижем и всегда в пользу последнего. Увы, Париж изгнал его.

Был уже вечер, когда Эрик высадил последнего клиента возле небольшой старинной церкви. Подбросив на ладони полученные монеты, он опустил их в карман и задумчиво побренчал ими – по всему выходило, что денек выдался удачным, хватало и пассажиров, и заработанных денег. Второй наниматель – профессор Ван Хельсинг – тоже не скупился, но в работе сыщика сегодня пришлось сделать небольшой перерыв. Впрочем, он ничего не пропустил: зверь в этот день ни на кого не напал.

Здраво рассудив, что пассажиру, которого он доставил к церкви, затем наверняка понадобится транспорт обратно, а если не ему – то кому-то другому, Эрик решил задержаться.

Уже стемнело, недавно выпавший снег мерцал под чистым звездным небом, совсем рядом горел газовый фонарь, и теплый свет лился сквозь разноцветные стекла в окнах церкви. Там играл орган, и его строгая торжественная мелодия приглашала редких прохожих остановиться, послушать и зайти в храм.

Позавидовав, Эрик подъехал поближе к фонарю и достал из кармана пальто карту Лондона. План города пестрел карандашными значками, отмечавшими места встреч со зверем. Такую же карту, но больших размеров, он заметил на стене в квартире профессора Ван Хельсинга, и точно так же тот вместе с помощником делал пометки, стремясь найти закономерность в действиях монстра.

Призрак Оперы вел собственные записи, отмечая на карте символами-крестиками черного цвета – места нападений, синего – места встреч, где хищника замечали, но без тяжких последствий для здоровья заметивших. Сложнее всего было отделить правдивые рассказы о случившемся от выдумок или заблуждений. На таинственного зверя стремились свалить почти все происшествия и нападения, справедливо полагая, что вряд ли он явится отстаивать свою непричастность.

Верфи Ист-Энда – настоящее раздолье для такого существа: территории, ужасающие своей бедностью, где жизнь стоит дешево, а мертвые находят последнее упокоение на дне Темзы. Но еще больше интереса вызывала другая часть Лондона, из которой не приходило жутких новостей – там их предпочитали держать за закрытыми дверями, выпуская наружу лишь смутные слухи. Жалобы на внезапный лай собак, чье воспитание могло сравниться с аристократическим, возбужденный рассказ горничной, которую до полусмерти перепугало некое видение в одном из богатейших домов, – Ван Хельсинг особо велел обращать внимание на подобные происшествия.

Органист сбился, заставив Эрика болезненно поморщиться. Безусловно, было бы странно ожидать выдающегося мастерства от исполнителя в этой маленькой церкви не самого фешенебельного района. Призрак Оперы поймал себя на желании немедленно войти внутрь, указать на ошибку, и побороть это искушение оказалось непросто.

Спрыгнув, он подошел поближе к ограде, прислушиваясь и пытаясь представить себе органиста: наверняка это совсем еще молодой человек, старательный, но неопытный. Из-за этого и допускает ошибки, незаметные для большинства, но не для феноменально тонкого слуха человека в маске.

Пока он подсчитывал про себя замеченные недочеты исполнителя и их возможные причины – пожалуй, он все же заглянет в церковь, а потом, когда будет больше свободного времени, даже поспособствует совершенствованию мастерства музыканта – в мелодию вплелся чистый женский голос, и Эрик замер на месте, пораженный. Голос был не просто сильным и красивым, за исполнением стояли долгие годы ежедневного труда, самоотдача и талант.

Он не ошибался, не мог ошибиться: в церкви пела оперная примадонна.

Сделав еще два шага, он снова остановился и прислонился спиной к ограде, целиком обращаясь в слух. Не голос юной девушки, хотя и сравнимый своей чистотой и прозрачностью с пением ангела, но голос женщины, королевы и властительницы. Память услужливо предложила на выбор полудюжину имен, но ни одна из известных ему певиц не наполняла свое пение таким богатством оттенков. Ни одна, кроме… да! Много лет назад, до переезда в Париж, задолго до начала трагических событий, превративших бывшего хозяина Оперы в ее изгнанника, в Италии, в волшебной музыке Верди он слышал этот же голос.

Пение смолкло, и Эрик, с трудом стряхнув с себя наваждение, быстро вернулся к экипажу.

Прошло еще минут десять, прежде чем на улице показались двое: невысокий пожилой мужчина поддерживал под локоть спутницу, закутанную в шубку. Женщина несла толстую кожаную папку с нотами, а лица Эрик со своего места не рассмотрел. Господин окликнул его и махнул рукой, подзывая.

– Моя дорогая мисс Адлер, вы должны подумать о возвращении на сцену! – пылко произнес он, кланяясь на прощание спутнице, уже усевшейся в кэб. – Вы совершаете преступление, скрывая свой талант от публики!

– Нет, мой дорогой мистер Эдкинс, – покачала та в ответ головой, – мне лестна ваша похвала, но я знаю свои истинные возможности: я упустила слишком много времени, и слишком много усилий понадобилось бы мне, чтобы все наверстать, даже при самом жгучем моем желании, которого я, к тому же, не испытываю. – Она снова покачала головой. – Нет, мне милее нынешняя жизнь.

– В таком случае, счастливцы те, кто услышит вас в Рождество. До встречи на следующей репетиции, мисс Адлер.

– В четверг, мистер Эдкинс.

Откинувшись на сиденье, пассажирка скользнула по вознице безучастно-вежливым взглядом.

– Отвезите меня в отель «Браун», – сказала она.

– Куда вы нынче, Джонатан? – спросил профессор, зажав трость подмышкой и натягивая перчатки.

– Как бы мне ни хотелось употребить время на более важные занятия, сегодня придется посетить еще несколько особняков, которые я подбираю для нашего трансильванского гостя, – ответил молодой человек. Оба спустились с крыльца, и Джонатан придержал для профессора калитку.

– Его сиятельство все еще не принял окончательного решения?

– Он очень капризен. То местоположение не подходит, то цвет фасада, то узор решетки, то история дома недостаточно кровавая. Признаться, его предшественник в вопросах недвижимости доставил куда меньше хлопот.

Ван Хельсинг фыркнул и сочувственно похлопал помощника по плечу.

– Крепитесь, друг мой. Пусть вас согревает мысль, что мои коллеги из Музея естественной истории охотно заложили бы душу ради возможности столь тесного общения с представителем иного разумного вида.

– И горько бы разочаровались, – язвительно произнес Джонатан. – Если, конечно, их не интересуют последние сплетни светского общества и новинки моды на Стрэнде.

Ранним утром движение на Вествик-гарденс-стрит было не слишком оживленным, но едва Джонатан поднял руку, перед ним словно из ниоткуда соткался кэб.

– А вы, профессор, куда направляетесь?

– Я должен представить лорду Гамильтону отчет о проделанной работе, – сказал Ван Хельсинг, садясь в экипаж. – Вы присоединитесь?

– Пройдусь пешком до подземки, – покачал головой Джонатан. Ван Хельсинг коснулся рукой края шляпы, прощаясь, и назвал кучеру адрес Британского музея.

Кэб свернул за угол и влился в общий поток. Распогодилось, и профессор невольно залюбовался городом. Некоторые дома и витрины магазинов уже начали украшать к Рождеству, полицейские важно позировали на их фоне. Обычное лондонское утро, и почтенная публика даже не задумывается, что ночью город сбрасывает маску респектабельности, показывая истинное лицо.

Карета замедлила движение: на перекрестке пытались разъехаться два омнибуса. Неуклюжие, как левиафаны, они собрали вокруг себя другие экипажи и кучку зевак. В толпе мелькнула физиономия типичного пройдохи, и Ван Хельсинг усмехнулся: в скором времени парочка прохожих лишится кошельков, часов и портсигаров.

Кэб качнуло, когда кучер направил его в переулок, чтобы объехать затор. Менее чем через четверть часа они остановились возле музея, и Ван Хельсинг с ловкостью двадцатилетнего юноши спрыгнул на землю.

– Прекрасная погода, сэр, не так ли, – услышал он приглушенный голос кучера. – Очень английская.

– Да, – отозвался Ван Хельсинг, рассеянно шаря по карманам пальто в поисках мелочи, чтобы расплатиться. Его внимание привлекла элегантная коляска, остановившаяся поодаль. Секунду спустя лорд Дарнем уже подавал руку поочередно двум дамам, прибывшим с ним. Одна, с лошадиным лицом, была профессору незнакома, а вот вторая… Модного кроя пальто облегало ее стройную фигуру, на лице то и дело вспыхивала улыбка. Было совершенно очевидно, что Ирен Адлер, в отличие от другой дамы, наслаждается показавшимся из-за облаков солнцем, да и компания лорда Дарнема не кажется ей неприятной.

Ван Хельсинг вложил несколько шиллингов в раскрытую ладонь кучера, и тот не глядя сунул их в карман. Его лицо, замотанное в шарф грубой вязки, было обращено к вновь прибывшим. В глазах загорелся странный желтый огонек, из-под шарфа послышалось несколько слов на французском языке.

– Что вы сказали? – переспросил профессор, решив, что кучер обращается к нему.

– Я говорю, эта женщина меня преследует, – ответил кучер и весело добавил: – Полно, «мистер Андерсон», неужели вы меня не узнали в этом маскарадном костюме? – Он хихикнул и подмигнул Ван Хельсингу.

– Эрик? – сказал тот с удивлением в голосе. – Ах да, вы же на работе.

– Истинно так, сэр-р, – кивнул в ответ бывший Призрак Оперы, нарочито грассируя.

– Профессор! – лорд Дарнем окликнул Ван Хельсинга, приветственно помахал рукой и сказал что-то своим спутницам.

– Я буду поблизости, – сообщил Эрик. – Во сколько вас забрать?

– Право, затрудняюсь ответить. Наверное, двух часов мне хватит, чтобы закончить все дела.

Эрик погладил свою лошадь по морде и кивнул.

– Вы знакомы с мисс Адлер? – спросил Ван Хельсинг.

– Еще чего, – буркнул Эрик и поспешно занял свое место на козлах.

Минутой спустя состоялось знакомство профессора и драгоценной супруги лорда Дарнема, после чего вся компания направилась к входу в музей.

Лорд Дарнем выразил радость от встречи с профессором, сообщил, что давно намеревался показать жене сокровища Британской короны, потом он говорил что-то еще, леди Дарнем при этом кисло улыбалась, а мисс Адлер следовала за супругами с безмятежным видом.

Ван Хельсинг замедлил шаг, поравнялся с Ирен и предложил ей руку.

– Профессор, как я рада, – негромко сказала она. – Признаться, согласилась на экскурсию по музею только в надежде встретить вас. Лорд Дарнем говорил, что вы работаете над какой-то загадкой и в это время дня вас всегда можно застать в хранилище.

– Да, сударыня, ваш покорный слуга заделался египтологом, – с улыбкой ответил Ван Хельсинг. – Вы, как я вижу, знакомы с лордом?

– С лордом почти нет, – сказала Ирен. – А вот леди Дарнем я когда-то неплохо знала. Теперь возобновила знакомство. И на днях подсказала идею прогуляться по музею.

У входа в египетский отдел музея их встретил сам глава Фонда исследования Египта. За его спиной, в глубине первого зала, угадывались очертания каменных саркофагов, изваяния богов и огромная голова от статуи Аменхотепа. Ван Хельсинг отрицательно покачал головой на невысказанный вопрос лорда, и тот, удовлетворенный, точнее, обрадованный этим ответом, лично показал дамам самые дорогие экспонаты из коллекции, после чего леди Дарнем, разочарованная невзрачным обликом черепков и клинописных табличек, захотела осмотреть греческие амфоры. С непередаваемым выражением на лице лорд Дарнем увел ее.

– Мисс Адлер, – сказал Ван Хельсинг лорду Гамильтону, – давно интересуется археологией, но не парадной ее стороной, прочно закрепленной на подставке и укрытой стеклянным колпаком, а, так сказать, археологией в первоисточнике.

Мисс Адлер, в первый момент безмерно удивленная, кивнула и улыбнулась самой обворожительной своей улыбкой.

Лорд Гамильтон немедленно пригласил ее в святая святых музея – хранилище, куда допускались лишь избранные. Спускаясь по служебной лестнице в подвал, Ирен незаметно пожала руку Ван Хельсинга.

Огромное холодное помещение состояло будто бы только из стеллажей, ящиков, коробок и полок.

Фараон Джеммураби, вернее, его мумия с аккуратно снятыми бинтами, во всей красе возлежал на столе и приковывал к себе взгляды. Не сказать, чтобы его размеры были внушительными, напротив, при жизни это был невысокий мужчина, а после смерти, выпотрошенный и высушенный, вовсе стал размером с ребенка. На том, что осталось от лица, застыла презрительная гримаса, подбородок надменно вздернут, руки с крючковатыми пальцами скрещены на груди. Чтобы скрыть отвращение, Ирен с преувеличенным любопытством стала рассматривать крышку саркофага, стоявшего неподалеку от стола, – на крышке и стенках частично сохранился узор, рисующий, вероятно, посмертный путь фараона и ожидающий его удел. Ван Хельсинг в это время вполголоса разговаривал с лордом Гамильтоном.

– Стало быть, – сказал лорд, получив от профессора папку с бумагами и теребя кончики страниц, – вы точно установили невозможность…

– Сударь, – мягко ответил Ван Хельсинг, – я провел надлежащие анализы со всем тщанием. Могу вас заверить, у многоуважаемого фараона нет ни малейшего шанса когда-либо вдохнуть снова полной грудью, скушать на обед свое любимое блюдо или удовлетворить какие-либо физиологические потребности. Он мертв, мертв так давно, что и говорить здесь не о чем.

С каждым словом профессора улыбка на лице лорда Гамильтона становилась все шире и шире, а к концу речи и вовсе растянулась до ушей.

– Ну, а с юридической точки зрения? – решил он убедиться окончательно.

– Я привез вам бумаги, которые подготовил мой помощник. В них рассмотрено несколько прецедентов и приведены статьи закона… – лорд Гамильтон прервал его, схватив поспешно всю пачку бумаг, и метнулся к Ирен. Он бережно перехватил из ее тонких пальцев какой-то, видимо, особенно дорогой его сердцу черепок и вернул в коробку, в компанию совершенно идентичных по форме, размеру и цвету образцов.

– Я бы рекомендовал, – сказал лорд, когда Ирен, словно уличенная в краже пастилы примерная девочка, покраснела и потупилась, – не прикасаться к экспонатам. Проклятье гробниц, моя дорогая, – поспешно добавил он, видя смущение гостьи, – вещь не совсем научная, но исключать ее не следует, верно, профессор?

Ван Хельсинг, который во время исследования мумии давно уже детально рассмотрел и ощупал наиболее интересные с его точки зрения черепки, кивнул, пряча улыбку.

Чтобы загладить неловкость, лорд Гамильтон предложил Ирен посмотреть на экспонаты, которые в скором времени предстанут перед широкой публикой в отделе древностей Передней Азии. Каменные панели из дворцов ассирийских царей, предметы отправления культа древних шумеров, прекрасно сохранившиеся клинописные таблички двадцатвухвековой давности. Раскопки – сложное дело, очень редко из земли извлекаются целые предметы, почти все находки нуждаются в реставрации. Иногда приходится ломать голову, пытаясь понять, для чего предназначена та или иная вещь, или что означает цепочка непонятных символов – текст ли это, и тогда – как его перевести, или же просто декоративный орнамент.

Гордостью экспозиции должна была стать прелестная статуэтка крылатого горного козла, выполненная из дерева и окованная тонким золотым листом. Золотой козел восхитил Ирен, и лорд Гамильтон был немедленно прощен за свою бестактность.

По возвращении в египетский отдел лорд Гамильтон нашел лорда Дарнема, и оба египтолога, перебивая друг друга, начали рассказывать о найденных недавно папирусах, содержащих любовную переписку некоего жреца с неустановленным адресатом. Леди Дарнем с видом великомученицы крепко держала мужа под руку, а Ван Хельсинг внимательно слушал – но не лекцию по Новому царству, а то, что говорила ему Ирен Адлер.

– Видите ли, профессор… – начала она. – Боже, я уподобляюсь английским кумушкам, которые дня не могут прожить без свежей сплетни…

– Ну-ну, моя дорогая мисс Адлер, – похлопал ее по руке Ван Хельсинг. – Как это говорят у вас в Америке? Своему доктору и своему адвокату следует говорить все без утайки?

– Вы правы, – вздохнула Ирен. – Помните, я высказывала опасения касательно нашего трансильванского гостя, и вы советовали мне избегать его? – Ван Хельсинг кивнул. – Так вот, теперь я снова беспокоюсь из-за него. Вернее, за него. Мне кажется, граф… немного увлечен мистером Дорианом Греем. Вам должно быть знакомо это имя.

– Крайне смутно.

– Репутация мистера Грея. Его не принимают в некоторых домах. Говорят, лорд Эджуорт демонстративно покинул клуб, когда мистер Грей там появился…

– Я не слишком сведущ в тонкостях этикета в высшем свете, – покаялся профессор. – Но допускаю, что в обществе курсируют самые разнообразные слухи, и некоторые из них даже имеют под собой основание. Так значит, наш юный… хотя, конечно, слово «юный» вряд ли можно применить по отношению к носферату…

– Мне кажется, что он и в самом деле еще очень молод, – вдруг улыбнулась Ирен. – Возможно, в своей невероятно долгой жизни эти создания и взрослеют дольше. Граф ничем не отличается от прочих светских молодых нахалов, разве что демонстрирует еще большую развязность – но ему все прощают, поддаваясь очарованию. Простите. Граф определенно увлекся мистером Греем. И, учитывая репутацию последнего, я опасаюсь…

– …Как бы не вышло беды, – закончил за нее Ван Хельсинг. – Благодарю вас, мисс Адлер, я все приму к сведению все.

– Спасибо, профессор. – Ирен сжала на секунду его пальцы. Затем произнесла уже другим, более веселым тоном: – Скажите, на каком языке говорят в Трансильвании?

– Насколько мне известно, там используется какой-то диалект румынского.

– Вы говорите на нем?

– Увы, сударыня, с румынским языком я знаком лишь поверхностно. Вам необходимо что-то перевести? Я знаю нескольких весьма достойных специалистов, стоит только написать им…

– Нет-нет, – поспешно сказала Ирен, – не надо специалистов. Я только хотела узнать… Скажите, а много ли в румынском языке заимствованных слов?

– Равно как и в других языках. Разумеется, это латынь, кроме того, греческий, а также русский, еще французский и немецкий…

– Быть может… быть может, вы знаете… Есть ли какое-то слово в тамошнем языке, которое было бы созвучно английскому слову «ванна»?

Ван Хельсинг удивленно поднял брови.

– Боюсь, что никакое… разве что… постойте… – Он потер переносицу. – Паром. Да-да, некое отдаленное созвучие имеется…

Ирен вздохнула. Вряд ли граф имел в виду именно это… А если так – боже правый, какой оригинальный вампир!..

Последний вечер осени был сырым и промозглым. Дул северо-западный ветер, так и норовя забраться за шиворот и в рукава пальто, с неба непрестанно сыпался не то мгновенно тающий снег, не то мелкий дождь. В такую погоду легче всего впасть в грех уныния.

Карета петляла по уайтчепелским переулкам, узким и похожим один на другой. Мелькала бесконечная череда домов, из-за дождя и сумерек казалось, что с них стекает грязная серая краска. Дориан Грей, вглядевшись в стрелки часов и подсчитав оставшееся до назначенной встречи время, высунулся в окно и приказал вознице ехать быстрее, тот стегнул кнутом по лошадиным бокам.

Сюда, в Ист-Энд, Грей наведывался частенько, как и в былые годы. В молодости он стремился познать все, и самого себя в том числе, набраться впечатлений и разнообразить опыт. Теперь же он и сам не знал, что потерял и чего никак не может найти среди убогих домишек и грязных прохожих. Чтобы не видеть унылый пейзаж, Грей плотно зажмурился и принялся мысленно декламировать из Данте: «…облагородить душу поклонением красоте». Вскоре незаметно для себя он задремал, а когда вновь открыл глаза, за окном кареты уже проплывал пышный неоготический фасад Черинг-Кросс. Небо затянули тяжелые свинцовые тучи, дождь усилился. Менее чем через две четверти часа Дориан Грей уже был на месте.

Магазин, принадлежавший семейству Локхедов уже пятое поколение, располагался на Олд-Бонд-стрит в ряду прочих богатых антикварных лавок. Переступив порог, посетители словно попадали в пещеру Али-Бабы и сорока разбойников: старинные книги и картины на кирпичных стенах, полированные зеркала и вычурные подсвечники, статуэтки и курильницы, дамские безделушки и посуда. Все это разнообразие освещалось мягким сиянием масляных ламп и сверкало. Владельцу не составляло труда обеспечить более современное освещение, но это означало пожертвовать неповторимым уютом магазина, что, разумеется, было неприемлемо. В магазине мистера Джейкоба Локхеда посетители искали не только вещи, но и – что было куда важнее – ощущения.

– Сюда, мистер Грей, проходите, – сказал антиквар, представительный мужчина с едва тронутыми сединой висками, открывая дверь, столь искусно запрятанную в стене, что различить ее мог лишь человек с орлиным зрением.

Дориан Грей жестом велел слуге ждать его на улице, а сам последовал за хозяином магазина за потайную дверь, вниз по ступенькам, ведущим в святая святых самого влиятельного лондонского антиквара.

Коллекционирование – невинная страсть джентльмена, хобби, временами дорогое, но замечательно подчеркивающее характер обладателя коллекции, будь то курительные трубки, полотна великих живописцев или сокровища империй, познавших свой золотой век и пришедших в упадок задолго до рождения Христа. Ценность их была невероятна: ведь, помимо драгоценных материалов и мастерства художников, они несли на себе еще и печать времени. А каждый уважающий себя коллекционер непременно рано или поздно переступал порог магазина мистера Локхеда, наследника старинной династии антикваров и лучшего эксперта по древним реликвиям. Его ценили не только за глубокие познания, но и за особое умение ладить с кем угодно, за удивительную способность отыскивать и предлагать вещи прекрасные, уникальные и идеально соответствующие настроениям клиентов.

Знатоку искусства хватало двух-трех взглядов, чтобы понять: особой ценности предметы в первой комнате не представляли. Здесь можно было купить старый натюрморт, серебряную табакерку или нефритовую шпильку, которая украсит прическу прекрасной леди, искренне порадоваться удачной покупке и поспешить дальше. Тем же, чьи знания были глубже, а финансовые возможности – шире, кланялся смуглый тонколицый слуга, пропуская во вторую комнату.

Слуг в магазине было всего двое: похожие, как близнецы, одетые в яркие восточные наряды, скрывающие их среди окружающего богатства, как пестрое оперение делает райских птиц незаметными среди тропической зелени. Молчаливые, исполнительные, полностью преданные Джейкобу Локхеду, равно готовые услужливо подать очередной раритет из Долины Царей и убить любого, вставшего на пути их хозяина. За последние десять лет лишь один раз магазин пытались ограбить, и участь, постигшая преступников, была столь ужасна, что попытки не повторялись.

Немногие могли себе позволить регулярно посещать вторую комнату, и все же не там хранились настоящие сокровища. Единицам был открыт вход в третью, скрытую за потайной дверью под трехсотлетним гобеленом. По ступенькам спускались всегда двое: покупатель и хозяин.

Последняя комната была невелика и просто обставлена. Почти всю ее занимали два закрытых шкафа и стол, покрытый темной скатертью. В одном шкафу обычно хранились вещи, отложенные для доверенных покупателей, во втором – вещи, чьи возраст, происхождение и назначение пока оставались неизвестными: они ждали своего часа, пока их оценят.

Временами Локхед демонстрировал и несколько образцов из своей личной коллекции подделок. Не всяких, но таких, что сами могли соперничать в мастерстве изготовления с подлинниками. Несколько картин великих творцов Ренессанса, китайская ваза пятнадцатого века – искусная подделка под век десятый, и жемчужина собрания – тиара царя скифов, признанная подлинной десятком специалистов. С мастером, изготовившим ее, мистер Локхед состоял в постоянной переписке.

Сейчас на столе стоял только один предмет: круглая бронзовая чаша. По ее стенкам летели навстречу друг другу драконы. Каждая чешуйка на гибком драконьем теле имела собственную форму, развевались длинные усы, сверкали когти, кривились жуткие морды показной угрозой, ведь раскосые глаза были полны веселья. Чудо-звери не собирались сражаться, они играли друг с другом среди стихий, переплетений побегов и цветов, сорванных не то ветром, не то бурным течением. Блеск очередного шедевра Фаберже не мог сравниться с двумя тысячами лет истории, воплощенными в танце драконов.

Перевернув чашу, на донышке можно было разобрать несколько иероглифов – клеймо мастера. Непонятные значки или набор странно звучащих для английского уха звуков, и больше ничего.

– Она прекрасна, – сказал Дориан Грей, нежно касаясь орнамента кончиками пальцев. – Почему вы раньше не показывали мне ничего подобного?

Антиквар улыбнулся:

– Лишь потому, что ничего подобного еще не бывало в моей коллекции. И конечно, подобного нет во всей Англии.

– Это мне походит, – кивнул Грей. – Бронза. Не серебро, не золото… Но удивительное мастерство обработки для такой древности. Чем-нибудь еще она знаменита?

– Возможно, – сказал хозяин магазина, приближаясь. Обычно он предпочитал стоять позади и немного в стороне от клиента, занятого очередной диковинкой. Не вмешивался и не пытался расхвалить свой товар, как делают мелкие лавочники, отвечал лишь на вопросы, всегда безошибочно улавливая тот миг, когда покупатель поддастся желанию обладать той или иной вещью.

Принадлежащая Грею коллекция могла сделать честь даже королевскому музею, а ее стоимость затруднился бы определить и сам Джейкоб Локхед. Для него вкусы одного из лучших клиентов стали своего рода профессиональным вызовом. Дориан Грей собирал вещи, на первый взгляд, бессистемно: металл, камень, Восток, Запад, Юг, экспонаты возрастом в несколько тысяч лет – и почти новоделы. Но все они были удивительно красивы. Казалось, Грей был одержим погоней за этой неподвластной времени красотой.

– Ее привезли из богом забытого места в Китае, затерянного храма, где остался служить единственный монах, – антиквар взял предмет и поставил на ладонь левой руки, становясь похожим сам на старинную скульптуру. Его бархатный голос звучал негромко, ровно настолько, сколько было необходимо, чтобы завладеть вниманием слушателя. – Храм был беден, почти ничего, достойного внимания, кроме этой чаши. Неизвестно, как могла там очутиться столь прекрасная и ценная вещь, но монах пытался защитить ее даже ценой собственной жизни, хотя его отчаянные усилия оказались тщетны. Этот экземпляр не разочарует коллекционера.

– Не стоит избегать разочарования. Оно бывает полезно, – тихо ответил Грей. – Разочарование позволяет сберечь время и душевные силы, не растрачивая на то, что их не достойно.

– Если взять чашу в руки, можно ощутить одновременно и холод, и тепло, – сказал Локхед. – А если налить в нее чистой воды – через минуту вода закипит, но при этом металл не нагреется.

– Это правда?

– Желаете небольшой эксперимент?

Грей покачал головой, давая понять, что воздержится от этого опыта.

– Зрелище на самом деле презанятнейшее, – произнес хозяин. – Представьте себе, как затихает прозрачная вода, и ее ровная поверхность становится идеально чистым зеркалом. А потом со дна срывается серебристый пузырек, стремительно всплывает и лопается, за ним следует второй, третий, их становится все больше… Проходит несколько мгновений, и вода бурно кипит. Поневоле представляется, как раскаленный орнамент причиняет мучительную боль плоти, но ладонь не ощутит ничего, кроме разве что легкого покалывания. И стоит поставить чашу на стол, это явление мгновенно прекращается и более не повторится, даже если снова взять ее в руки.

Губы Грея чуть дрогнули.

– Занятный фокус, но в чем его смысл?

– Боюсь, что и это неизвестно, – ответил антиквар. – Некоторые считают, что это часть ритуала общения с духами, не в новомодном стиле столоверчения, но в древнем, тайном и запретном. Прежние владельцы не успели рассказать о предназначении этой вещи, – закончил он со смешком.

Немногие понимали смысл шутки, а узнававшие случайно предпочитали о нем забыть. Сокровища покоренных империй, попадавшие в руки Джейкоба Локхеда, человека со связями среди богатейших людей, равно как и со знакомствами среди обитателей преступного мира, оставляли за собой длинный кровавый след.

– Я беру ее, – сказал Грей, еще раз касаясь чаши. – Распорядитесь о доставке.

Цена могла бы повергнуть в уныние даже принца Уэльского. Дориан Грей лишь коротко кивнул, соглашаясь.

Таков был круг клиентов Локхеда: все они знали о цене, и все были готовы платить. Никто не унижался до торга.

…Похолодало, и мелкие моросящие дождевые капли сменились редкими снежинками. Одна коснулась мраморной кожи Дориана Грея, замерев на миг, прежде чем растаять.

Слуга, невысокий коренастый мужчина, чьи возраст и внешность было сложно различить из-за густо покрывающей щеки растительности, распахнул дверцу экипажа. Грей сделал шаг, чтобы подняться, но остановился на полпути – рука со скрюченными пальцами вцепилась в рукав его пальто. За такую переходящую все границы наглость слуга был достоин немедленного увольнения с занесением во все возможные черные списки, но Грей лишь одарил его вопросительным взглядом.

– Опасность рядом, – сказал тот. – Стригой.

– Я не знаю этого слова, – равнодушно пожал плечами его хозяин. – Ты справишься?

Слуга тихо зарычал. Грей кивнул.

– Ты понадобишься мне через час. – Усевшись в свой экипаж, он велел: – Домой.

Слуга подождал, пока карета скроется с глаз за поворотом, а потом неторопливо направился в противоположную сторону. Как и на многих улицах Лондона, свернув с Олд-Бонд-Стрит, можно было всего за несколько шагов оказаться совершенно в другом мире, скрывшись от любых наблюдателей.

Он побежал, сначала неторопливо, разогревая мускулы после долгой неподвижности, потом все быстрее. Сильно оттолкнувшись от земли ногами, он приземлился на ладони, перекувыркнулся через голову – и дальше по темному пустынному переулку понесся огромный лохматый зверь, напоминающий пса.

Поздний вечер в Лондоне – все равно что ночь. Окна плотно закрыты ставнями, снаружи ни души, даже завсегдатаи пабов успели вернуться домой. Падает снег, нильный, вряд ли покроет мостовую хотя бы на пару дюймов, вокруг пустынно, словно на окраине, а не на Питер-стрит. Тишину нарушают только шаги одинокого прохожего.

Сорвавшийся порыв ветра на миг проник под пальто, заставив Ника Ловкача поежиться и пожалеть о решении пройти отделявшие от дома полторы мили пешком.

День выдался прекрасным даже по меркам удачливого и опытного, несмотря на юный возраст, вора, приятно утяжелив карманы. Как бы самому не стать жертвой не столь успешных коллег, усмехнулся про себя Ник, и тут же отбросил эту глупую мысль: в этих охотничьих угодьях не было равного ему хищника. Нику нравилось ощущать себя царем здешних джунглей, пробегая по известным с детства переулкам и ступая по широким дорогам. Особенно в такой прекрасный и тихий вечер. Откуда только взялся этот ветер?

Ловкач натянул шляпу на уши и поднял воротник пальто, сделал еще несколько шагов и остановился: ветер стих так же внезапно, как возник, воздух замер, превращаясь в вязкий кокон. В ушах зашумело, и Ник тряхнул головой, отгоняя неприятное ощущение: он гордился своим отменным здоровьем, благодаря которому пережил не одну голодную и холодную зиму, когда промышлял мелкими карманными кражами в компании таких же, как он, сирот. До шестнадцати дожили всего трое…

– Иди сюда…

Действительно ли он услышал донесшийся издалека голос, или ему почудилось? По всему выходило второе.

Постояв еще с минуту и прислушиваясь, он решил продолжить путь, а туманные мысли и голоса отбросить прочь: Ловкач был сугубым материалистом, благодаря чему не только выжил, но даже сумел обеспечить себе сносное существование. Поправив шляпу, он решительно направился к перекрестку с Бервик. Должно быть, именно оттуда вышел еще один поздний прохожий. Шел он не торопясь, то и дело крутя головой направо и налево – точно деревенщина, впервые оказавшаяся в большом городе. Или иностранец, который каждый камень рассматривает, все ему в новинку, разве только рот не разевает. А может, и разевает, не разобрать пока.

Иностранцев Ловкач любил, особенно тех, кто в Лондон приезжал впервые. Их было очень легко избавлять от ненужных вещей (вещь, недостаточно надежно спрятанная, явно не очень нужна), прежде чем те научатся бдительности.

Незнакомец тем временем достаточно приблизился. Ловкач только присвистнул: молодой, блондинистый, расфуфыренный, на вид не старше его самого, и, несмотря на морозную погоду, разгуливает без шляпы. Волосы длинные, как у девицы, но вряд ли помогут защититься от снега – зачесаны назад и стянуты у затылка, видать, чтобы уши обмораживать было удобнее. А вместо приличного пальто – длинный черный плащ, будто прямо из Оперы.

Театральную публику Ловкач тоже любил, в особенности за привычку наряжаться и нацеплять украшения, а потом таращиться на сцену, забывая обо всем. Может, и впрямь ехал из театра домой да решил выйти-прогуляться?

Если иностранец, точно ищет какой-нибудь исторический камень – судя по рассказам одного ученого типа, за которым Ловкач как-то шел целую милю, прежде чем выдался удобный момент, в Лондоне плюнуть некуда, чтобы не угодить в реликвию. Жаль только, что с точки зрения ценности в монетах – совершенно бесполезную.

Значит, иностранец, любитель истории и театрал, один на пустой улице, как беззащитный жертвенный агнец в ожидании тигра. Раньше Ник Ловкач принципиально не грабил после окончания рабочего дня, но в этом случае, сказал он себе, следует поступиться принципами. В конце концов, это даже не кража, а полезный урок, как говорил когда-то дядюшка Ангус, обучавший мальчишку тонкостям воровского ремесла.

Ник направился прямо к прохожему, тот его заметил, но опасности, похоже, не учуял, даже сам остановился, ожидая. Точно, приезжий, вздохнул грабитель про себя. Его счастье, что не попался грубым ребятам, которые не только обчистят, но и ножом на прощание пощекочут. А так – кошелек и пара безделушек – не слишком дорогая плата за науку.

Снова поднялся ветерок, на этот раз не резкий, а легкий и веселый, игриво подтолкнул Ника под спину. Видать, и его развеселил этот чудак в театральном плаще. Ветерок поддул Нику под воротник, сдвинул шляпу на лоб и рванул к юноше.

– Что, мистер, заблудились? – глумливо усмехнулся Ловкач.

– Нет, – ответил тот. – Я жду.

Добыча была совсем близко, и охотничья жажда овладела существом Ника.

– Кого? – спросил он, доставая из кармана нож.

Тот поднял руку, откидывая плащ за спину. Словно повинуясь его знаку, над головой разошлись облака, открывая кусочек звездного неба и половину лунного диска. Может, он и не из театра, подумал Ник, поудобнее перехватывая нож. Может, просто головой скорбный, коль под плащом одна рубашка.

– Тебя, – ответил странный юноша и улыбнулся.

Тут-то и взвыли инстинкты, требуя немедленно бежать прочь от этого ненормального, но послушаться Ник не успел: нож выпал из безвольных пальцев, ноги окаменели, отказываясь сделать хоть один шаг, в ушах зашумела кровь, и все расплылось перед глазами, как после пары лишних рюмок… полудюжины лишних рюмок.

Тонкие ладони легли на его плечи, лицо незнакомца приблизилось. Подернутое дымкой сознание Ника отметило, как он бледен и как отсвечивают в лунном свете серебром его волосы.

– Не нужно бояться.

Прежде чем свет померк перед глазами, Ник Ловкач успел подумать, что так, должно быть, выглядят ангелы.

И уже не почувствовал, как вонзились в его шею острые клыки…

…Пока огромная сила не подхватила его и не отбросила, вышибая дух. С трудом перевернувшись на бок, он замотал головой, разгоняя рои светящихся мушек, и, когда мелькающие перед глазами пятна слились в единую картинку, Ловкач понял, что странный юноша навзничь лежит на земле и пытается оторвать от себя громадную лохматую псину, целеустремленно пробирающуюся к его горлу. Наконец он отпихнул зверя, да так, что тот пролетел с десяток метров, и что-то крикнул – слов Ник не разобрал из-за продолжающегося шума в ушах.

Зверь припал к земле, повернул голову, на миг встретившись взглядом с Ником и заставляя его вжаться в стенку от ужаса. Всю свою недолгую бурную жизнь Ловкач провел в Лондоне, за городом никогда не бывал и даже в зоологический сад не любил ходить (клетки навевали на него уныние), только с первого взгляда становилось понятно, что противником светловолосого незнакомца был не пес. Даже натасканные для собачьих боев свирепые твари сбежали бы, поджав хвосты и поскуливая, и блеклые волки зоопарка предпочли бы остаться за железными прутьями, попадись им на пути этот огромный сгусток ярости, порождение диких лесов и гор.

Волк взмыл в воздух, ударяя в грудь юноши мохнатым снарядом и сбивая с ног. Тот извернулся на земле, отталкивая локтем оскаленную морду, и сбросил зверя, нечеловечески ловко вскакивая на ноги. На ходу сорвав плащ, он встретил третью атаку, как тореадор быка, поймал в плотные черные складки ткани и бросил рычащий сверток в каменную стену рядом с перепуганным до смерти Ловкачом.

Такого удара было бы достаточно, чтобы переломать позвоночник любому живому существу, но волку понадобилось всего три удара мощных лап, чтобы остатки изорванной ткани слетели. Одним прыжком он преодолел разделяющее его с противником расстояние. Растрепанный, в перепачканной и разорванной собачьими лапами рубашке, юноша уже не был похож на ангела, гримаса исказила правильные черты лица, в прищуренных глазах зажглись красные огоньки.

Двигаясь так быстро, что очертания фигуры размазывались в воздухе, юноша бросился в сторону, но зверь мгновенно оказался перед ним, оскаливаясь. Еще два неудачных выпада, мгновенно пресеченные, светловолосый замер, сгорбившись и ожидая следующего действия противника.

Подскочив на месте, словно игривый щенок, волк отпрыгнул и упал на спину, неуклюже пытаясь перевернуться через голову, но вряд ли среди участников этой сцены нашелся бы хоть один, кому эта неловкость показалась забавной. То, что поднялось на ноги через миг, уже не было волком. Но не было и человеком.

Коренастая фигура с выгнутой спиной и лежащей прямо на плечах уродливой головой стояла на крепких кривых лапах, словно неведомый вивисектор придал звериной стати отвратительное сходство с человеком. Передние конечности походили на лапы огромной обезьяны, длинные, почти до колен, но ни одна обезьяна не могла похвастаться такими когтями. Круглую морду твари покрывала шерсть, челюсти далеко выдавались вперед, зубы сохранились волчьи, и острые уши также ничем не напоминали людские. Словно в насмешку, самой человеческой чертой в облике монстра были глаза, зеркало души. Но, заглянув в них, никто бы не увидел там ни капли жалости, сострадания или тепла, лишь ненависть и жажду убийства.

Юноша ощерился в ответ, показав не менее острые клыки, и принял что-то вроде боксерской стойки. Его фигура казалась совсем хрупкой перед лицом первобытной силы полузверя. Друг на друга они бросились одновременно.

Еще никогда в своей жизни Ник Ловкач не видел столь жуткой схватки. Они полосовали друг друга когтями и зубами, пытались разорвать на части и сломать. Казалось, нет на свете такой преграды, что остановила бы силу зверя, но юноша скользил призраком, уходя в последний момент от смертельного удара и оставляя глубокие раны.

И все же эту схватку он проигрывал – другой монстр был сильнее, выносливее и явно опытнее.

Сломив сопротивление, зверь схватил его одной лапой за горло, второй вцепился в рубашку на груди и поднял над головой. Извернувшись, тот попытался еще раз полоснуть победителя когтями, но сил ему не хватило, чтобы нанести хоть сколь-нибудь ощутимый ущерб. Монстр отшвырнул его прочь, будто куклу.

Юноша попытался встать, но тут же его ноги подломились, а зверь направился к нему, неторопливо, наслаждаясь бессилием и отчаянием поверженного врага. Снова он прорычал что-то и расхохотался, не по-человечески, а по-звериному, и оттого еще страшнее прозвучал этот звук в окружающей тишине. Остановившись в паре метров, он поднял лапу, будто раздумывая, наносить ли завершающий удар, юноша из последних сил дернул рукой – в ответ неведомо откуда пронесся порыв ветра, подхватил снежные комья, закрутил их в маленький смерч и бросил в покрытую шерстью морду.

Следующий порыв пришел с другой стороны и принес с собой отголосок зова. Тонкий пронзительный свист, от которого заныли зубы. Заверь замер на месте с поднятой лапой, сделал шаг вперед. Снова раздался свист, и Ловкач ощутил, как он ворвался прямо в череп, заставляя отчаянно сжимать виски, чтобы хоть как-то попытаться сдержать боль. Последний ненавидящий взгляд на едва живую жертву, и зверь отступил, прыгнул и в воздухе перевернулся через голову, чтобы приземлиться и помчаться на призыв хозяина волком с белой отметиной на груди.

Осторожно поднявшись на ноги, Ловкач, которого после этой ночи друзья и коллеги стали называть Седым Ником, подошел к лежащему без сознания юноше. Снежинки опускались на его лицо и не таяли, светлые пряди, с которых в схватке сорвалась лента, разметались по снегу и намокли, одежда была разорвана и перепачкана грязью и кровью. Неподалеку на снегу валялась вырванная из рубашки вместе с куском ткани запонка с ярким камнем, стоившая, возможно, целое состояние.

Ник обошел и ее, и бесчувственное тело юноши по широкой дуге и бросился наутек.

Энни разбудила Джонатана в половине шестого утра.

– Вас ожидает иностранный господин, – сказала она. – Утверждает, что дело не терпит отлагательств.

– Благодарю вас, будьте так добры, передайте ему, что я спущусь через несколько минут.

Когда она ушла, молодой человек нашарил на столике часы, взглянул на стрелки и с тяжелым вздохом принялся одеваться. Вставать очень рано было ему не в новинку, в годы студенчества доводилось проводить за учебниками ночи напролет, едва выкраивая час-полтора на отдых. Но в списке своих любимых занятий он вряд ли поставил бы ранние подъемы в первую десятку.

Потратив около семи минут на утренний туалет – пришлось пользоваться холодной водой, но это хотя бы взбодрило – и на ходу набрасывая пиджак, Джонатан спустился в гостиную. Ожидавший его Игорь встал и старомодно поклонился в знак приветствия.

Жизнь в доме начиналась обычно часов около шести вместе с пробуждением служанки. Девушка растапливала камин в гостиной, убирала ставни с окон, пусть зимой светлее от ее действий не становилось, но этот утренний ритуал был символом окончания ночного отдыха, после которого пора приступать к выполнению ежедневных обязанностей. Затем вставала кухарка, потом миссис Тернер отправлялась на кухню. К моменту, когда в столовую спускались жильцы, их уже поджидал горячий завтрак, дразнили ароматом свежезаваренный чай или кофе, и огонь весело трещал в камине, настраивая на бодрый лад. Но сейчас дом оставался во власти сна, темный, тихий и создающий странное ощущение пустоты.

– Я прошу прощения за прохладный прием, – вздохнул Джонатан. Что-то прошуршало в отдалении, затем донесся тихий звон посуды.

– Извиняйт вас, – церемонно кивнул гость из Трансильвании. – Однако я не хотеть тратить время, дело есть безотл… безл… срочно. Это касаться граф Аурель, он пропадать.

– Пропадать? То есть, простите, как это? – брови Джонатана поползли вверх. – Он не просто задержался в гостях? Насколько мне известно, граф ведет весьма бурную светскую жизнь, кроме того, он молод… – он осекся, припоминая, что его клиент – носферату, и его внешний вид совершенно не отражает количество прожитых лет. Или, точнее, проведенных, так как в собственных рассуждениях относительно понятия «жизнь» в применении к вампирам Джонатан пока что так и не пришел к окончательному мнению.

– Мы должны спешить! Лошадь ждать снаружи, и мы должны ехать срочно, пока не… – окончание фразы Игорь эмоционально протараторил на родном языке.

– Погодите, – Джонатан поднял руку. – Куда мы должны ехать? Расскажите мне все, тем более что кофе будет готов через минуту, и мы с вами решим, какие шаги предпринимать.

Игорь засопел, но вынужденно согласился и приступил к рассказу.

За прошедшее с их первой встречи время трансильванец улучшил свой английский, понимать его стало легче, но сейчас, когда он пребывал в столь нервном состоянии, все его лингвистические достижения пошли прахом. Джонатану пришлось несколько раз просить его прерваться и повторить свои слова. Из них он понял, что накануне Аурель, нанеся все светские визиты, отправился поздним вечером ужинать. Игорь, как обычно, ожидал хозяина в отеле, занимаясь подсчетами, планами и составлением письма старшему графу. Носферату твердо придерживался правил, и до сего времени никаких сложностей у него не возникало. Поэтому, когда он не вернулся в урочный час, Игорь не встревожился. Однако близилось утро, а граф по-прежнему отсутствовал.

В гостиную зашла Энни с подносом в руках. Джонатан принял его, поблагодарил служанку и поставил поднос на столик. Разлив кофе по чашечкам, он одну предложил гостю, взял вторую и вернулся на свое место, предлагая продолжить рассказ.

Итак, встревоженный Игорь оделся и покинул отель, отправляясь на поиски.

Последние несколько дней граф Аурель жаловался, что ему надоели докеры и плотники, и он хотел бы сменить меню. Окончательное решение он принял после того, как неосторожно попробовал некоего китайского матроса и затем провел весь день и половину ночи, страдая от желудочных колик – матрос, как и многие его соотечественники, был заядлым любителем опиума. На новую охоту вампир отправился в район Сохо, привлеченный шумом мюзик-холлов и весельем публики. Артисты и артистки, музыканты и художники пришлись ему по вкусу. Кроме того, Аурель старался не пропускать и самих представлений, утверждая, что их немудреные, но полные жизни мотивы приятно ободряют после утонченных светских развлечений.

Поэтому именно в Сохо сразу же направился и слуга. Увы, он очень быстро удостоверился, что его подопечный успел насытиться и покинуть «охотничьи угодья» (жертвы остались живы и не сохранили никаких воспоминаний о встрече). Далее след носферату привел к Вестминстерскому Аббатству: граф уже давно намеревался его осмотреть, но из-за обилия светских обязанностей и особого образа жизни ему никак не удавалось выкроить для этого время.

Задержавшись ненадолго возле величественного строения, Аурель продолжил путь в морозной ночи, пока след не оборвался у Питер-стрит. Чем ближе к этой улице оказывался Игорь, тем сильнее к запаху его хозяина примешивалось нечто чужое. «Это и запах, и не совсем», – пояснял слуга, касаясь пальцем сначала кончика носа, потом середины лба в попытке пояснить свои ощущения человеку, чье восприятие было ограничено всего пятью органами чувств.

– Вервольф! – яростно проговорил Игорь, комкая в пальцах салфетку. – Немыслимо, чтобы в такой культурный город пускать диких зверь!

– Вы уверены, Игорь? – Джонатан подался вперед в своем кресле.

– Я чуять его так же ясно, как видеть вас, – отрезал тот. – Они давно жить в Трансильвании, но не бегать возле замка, мой граф их не любить, но он джентльмен, поэтому не бить вервольфы. А Др… – он осекся, – другой граф делать из их шкур зимний плащ.

Адвокат мысленно обругал себя: они с профессором Ван Хельсингом совершенно упустили возможность больше узнать о звере у Игоря. Несмотря на то, что оба они в прошлом побывали в Трансильвании, Джонатан даже дважды, ни одному из них в голову не пришла эта идея! С другой стороны, опыт общения с носферату не давал оснований считать, что те потерпели бы рядом представителей еще одного вида, столь же сильного и жестокого…

Тем временем Игорь рассказывал, как добрался до Питер-стрит и обнаружил там явственные следы кровопролитной схватки. Его, по собственному признанию, чуть не хватил апоплексический удар при мысли, что граф Аурель погиб, но почти сразу он понял, что в тот вечер на эту улицу не заглядывала смерть. Изучив следы, он убедился, что вервольф покинул окрестности на своих четырех, но не столь резво, как примчался, а граф, несмотря на молодость и отсутствие опыта, сумел дать достойный отпор. Но куда мог исчезнуть носферату? Возможно, обратился летучей мышью и решил отдохнуть поблизости, собираясь с силами? Лишь одна мысль о том, как юный хозяин возвращается в пустой номер, падая от усталости, и остается наедине со своими страданиями, наполнила сердце слуги ужасом.

Игорь был почти готов броситься обратно, но рациональность характера, за которую его столь ценили, взяла верх.

Констебль на противоположном конце улицы обрадовался собеседнику, как родному брату. Пусть события, хоть ненадолго скрасившие скуку дежурства, уже завершились, но он охотно рассказал (не без применения особых способностей Игоря), как вместе с двумя коллегами обнаружил лежащего без чувств юношу, вероятно, жертву нападения и ограбления. Бедолагу привели в чувство, но он не сумел ничего пояснить: во-первых, он только что пережил тяжелое нервное потрясение, во-вторых, констебли, простые лондонцы, не поняли ни единого слова из того языка, на котором тот изъяснялся. Прочие жители тихой улицы – во всяком случае, те, кого разбудили в поисках свидетелей происшествия – в один голос утверждали, что крепко спали и не слышали ровным счетом ничего. Посетовав на это достойное лучшего применения единодушие, полисмены забрали пострадавшего в участок.

Еще через несколько минут Игорь несся туда. Мысленно он пообещал себе не бранить подопечного слишком сильно и не включать этот досадный инцидент в письмо его отцу.

Но в участке его поджидало новое препятствие.

Жертва нападения пришла в себя достаточно, чтобы перейти в своих эмоциональных высказываниях с родного языка на английский. Игорь прибыл к развязке.

– Господин Аурель быть оскорблен, отказываться отвечать на вопросы простолюдинов и требовать относиться как к вельможе. Но его не слушать, а обвинять в нарушений порядок, отправлять в камера и судить утром. Господин Аурель хотеть всех убивать, но я говорить – граф велеть быть вежлив! Я говорить – ждать! Вы быть адвокат, герр Харкер, вы освобождать мой хозяин. Он соглашаться, но велеть поторопить. Нужно туда, или граф выйти сам!

Джонатан представил себе разъяренного вампира, решившего «выйти сам» из полицейского участка, и его передернуло. Действительно, им следовало поторопиться. Отставив пустую кофейную чашку, он вскочил на ноги. Подробная карта Лондона украшала стену профессорского кабинета, миссис Тернер, разумеется, не позволила бы повесить ее в гостиной, но, к счастью, нужную часть города он неплохо знал и без карты.

– Полицейский участок на Кингз-стрит, так? Если мы поспешим, то, надеюсь, успеем до начала судебных заседаний в магистрате. Вы говорили, у вас экипаж, господин Игорь?

Ожидавшая их карета была великолепна – еще ни разу Джонатану Харкеру не доводилось ездить в такой. Вряд ли лично принадлежащая графу, наемная, но безумно дорогая, она идеально подходила для путешествий по городу наследника древнего аристократического рода, не рискующего потерять достоинство или показаться лишний раз на дневной свет. Игорь распахнул дверцу, сам занял место извозчика и сказал, просительно глядя в глаза адвокату:

– Не надо докладывать об этом происшествии мой граф. Он тревожиться и сердиться.

– Клянусь, что сохраню все в тайне, – пообещал Джонатан.

Дверца захлопнулась, Игорь тронул поводья и чуть присвистнул, приказывая лошади трогаться с места.

По меркам Белгравии особняк на Лаундес-плейс считался скромным: всего лишь три этажа и какие-то жалкие шесть спален! К ним, конечно, прилагались и зал приемов, и прекрасная библиотека, в которой хозяин мог устроить кабинет, и столовая, и многое другое, о чем джентльмену и его семейству не стоило задумываться. В сравнении с традиционными для здешних мест пяти- или шестиэтажными дворцами дом казался полевым цветком в оранжерее, не столь пышным, как орхидеи или розы, но от того ничуть не утратившим прелести.

Первым владельцем этого дома был младший сын лорда Сэннокса. Имена его и его молодой супруги стали первыми в мрачной истории, о которой старались не распространяться. Достаточно лишь сказать, что в одно печальное утро врач констатировал смерть леди Сэннокс от удара – ах, как грустно, когда жизнь прекраснейших женщин обрывается во цвете лет. О том, что прекраснейшую частенько поколачивал ее любящий супруг и что на мраморной шее можно было заметить синяки, по странному совпадению – точь-в-точь как следы пальцев, предпочитали умалчивать. Слухи приписывали покойной несколько бурных романов, светские кумушки непременно вспоминали об изначальном неравенстве положения и свадьбе вопреки запрету родителей. После кончины жены молодой лорд распорядился продать дом и уехал в Индию, где вскоре скончался от лихорадки. Что бы там ни судачили об отравлениях.

Пусть мертвые покоятся с миром. А в дом въехал новый владелец – преуспевающий банкир, счастливый семьянин и отец четырех дочерей. Нет, с ним и его семейством не случилось ничего печального, особняк он покинул через два года, после рождения близнецов-мальчишек, сочтя, что им понадобится более просторный дом. И рассказы о таинственных стонах и шорохах, а также мелькающих в коридорах тенях никак не повлияли на это решение.

Банкира сменил полковник Геррард, старый холостяк, герой войны и обладатель великолепной коллекции охотничьих трофеев. Хладнокровный, не привыкший отступать ни перед человеком, ни перед зверем, он прожил в доме около трех лет, прежде чем счел лондонскую суматоху дурно влияющей на самочувствие. Друзья, навещавшие отставного полковника в его имении в Хэмпшире, непременно отмечали расцветший на его щеках здоровый румянец и значительно улучшившийся аппетит. Через год полковник Геррард женился на жившей по соседству вдове Уорлоу. Воистину, мать-природа творит чудеса, принимая в свое лоно заблудших чад.

Четвертый хозяин особняка, лорд Эббот, был молодоженом и рассчитывал провести под крышей прекрасного дома много счастливых лет. Трагическая история первых владельцев не пугала ни его, ни леди Констанс, но вскоре молодую супругу начали преследовать кошмары. В то время модными сделались спиритические сеансы в доме леди Холлоуэй, дважды в месяц, по четвергам, и неизменно благодаря мистеру Пибоди, известному медиуму, который осуществлял связь с потусторонним миром с той же непринужденностью, с какой принимал очередной чек за услуги. По личной просьбе лорда Эббота дама одолжила ему медиума, и он провел приватный сеанс. Никто не узнал, к каким результатам привел этот опыт, лорд и леди были чрезвычайно сдержанны, а медиум дал страшную клятву и расписку о сохранении тайны, но через месяц хозяева отправились за границу, оставив поверенному распоряжение продать дом.

В итоге особняк не слышал в своих стенах человеческих голосов уже почти два года, с тех пор как его приобрело семейство Брейс и приняло решение сдавать для временного проживания. Однако по мере того, как история дома обогащалась жуткими и пикантными подробностями, постепенно, но неумолимо уменьшалась его цена, и к моменту, когда помощник сэра Джекоби, поверенного семьи Брейс, поведал о загадочной и печальной судьбе особняка на Лаундес-плейс Джонатану Харкеру, арендная плата снизилась почти на треть.

Скрывая вспыхнувший интерес, молодой юрист выразил желание осмотреть этот удивительный дом, намекнув, что, возможно, иностранный аристократ, чьи интересы в Лондоне представляет его фирма, пожелает поселиться там на зиму, а потом, быть может, и приобрести. Помощник с радостью вызвался проводить Джонатана.

Дом содержался в образцовом порядке, хотя прислуга предпочитала проводить в его стенах как можно меньше времени. С первого же шага Джонатан ощутил, как по спине пробежал холодок. Словно чужой зловещий взгляд сопровождал его повсюду, а до слуха доносились звуки, отдаленно напоминающие болезненное дыхание и шаркающие шаги. Незримая тень витала над этим домом, коридоры наполняли мрачные отголоски трагедий. Джонатан решил, что его клиенту придется по вкусу здешняя обстановка. Во всяком случае, ему атмосфера живо напомнила графский замок в Трансильвании.

Интуиция не подвела. Едва переступив порог, Аурель принялся осматривать все уголки с плохо скрываемым восторгом. Он обследовал холл, затем решительно открыл тяжелую двойную дверь, за которой обнаружился зал для приемов, и заявил, что именно там устроит банкет в честь новоселья.

В библиотеке носферату задержался дольше, после чего вынес вердикт, что собрание сочинений не столь обширно, как отцовское, зато имеется больше новинок, которые в Трансильванию всегда доставляют с задержкой, и наконец он сможет читать и обсуждать популярные романы одновременно с высшим светом.

Хозяйственные помещения мало заинтересовали графа, как и кухня, и комнаты прислуги – это он привычно отдал Игорю, который только кивал доносившимся из разных углов словам хозяина и делал какие-то пометки в толстой записной книжке. Искоса взглянув на него, Джонатан решил, что настало самое подходящее время для беседы о вервольфах.

– Вы, должно быть, очень беспокоитесь о его сиятельстве, – начал он издалека.

– Граф велеть за ним присматривать, сопровождать и защищать, – ответил Игорь. – Большой город, герр Аурель никогда раньше такой не бывать.

– А граф?

– Граф бывать, – слуга снова что-то записал. Джонатан заглянул ему через плечо, но разобрать сумел всего несколько слов крайне приземленного значения: расчеты, во сколько обойдется переделка обстановки. – Граф ездить в Вену, в Париж, давно. Говорить, большие города вызывать мигрень. Нет ничего прекрасней наших гор! – В глазах Игоря зажегся огонь патриотизма.

– Вам не нравится Лондон?

– Лондон красивый город. Большой, много людей. Отличная погода для дети ночи.

Джонатан фыркнул.

– А для вервольфов?

– Нет, вервольфы тут не жить, – покачал головой Игорь. – Тот был единственный, если их много, мы бы знать. Граф часто на них охотиться, он говорить: слушай, Игорь, как они петь? Что это означать? Означать, эти твари снова бегать в мои леса! И тогда он выходить и бить их!

Что-то царапнуло Джонатана при этих словах. В памяти всплывал другой голос, который адвокат с превеликим удовольствием бы забыл.

– Вы говорили, что отец сэра Ауреля не охотился на оборотней? – поймал он, наконец, не дающую покоя мысль.

– Нет, мой граф не охотиться, – подтвердил тот. – Другой граф, я служить у него раньше. Он быть его родственник, из тот замок, где вы тогда наносить визит с профессором.

– Граф… – Джонатан запнулся, прежде чем произнес имя: – Дракула?

– Да-да! – Игорь просиял. – Он называть себя Дракула, как дракон. Его отец быть в орден Дракон, и он тоже. Но, – он подмигнул, – я это не говорить, а вы не слышать, мы не называть имен. Отец герр Аурель быть очень расстроен и не хотеть, чтобы люди охотиться на его сын и приходить под стены замка с кольями.

Джонатана разобрал смех, с трудом удалось его подавить. Вампир-аристократ не хочет, чтобы его имя связывали с оставившим после себя недобрую память родственником?

– Я служить у граф «Дэ», я так его называть, хорошо? – Молодой человек кивнул. – Я служить у него много лет. Но он меня увольнять! Я быть виноват, я признавать, когда граф быть на охоте, я приглашать в замок гость. Он быть путник, заблудиться, искать дорогу, я приглашать его ужинать и ночевать у нас. Он быть вежливый гость, хорошо петь, мы все его слушать. Наутро он уходить, а вечером вернуться граф. Он заметить, что быть гость и рассердиться, говорить, что я не слуга в приличный замок носферату. И он меня рассчитать! – Джонатан подумал, что для Дракулы это было проявление поистине христианского милосердия. – Тогда я наниматься к другой граф и пояснять все, а он говорить, что кузен быть очень резкий характер. Говорить, он слишком много воевать. А теперь я служить мой граф и его сын. Уже двадцать лет!

– И многие носферату друг другу родственники? – вопрос помимо воли заинтересовал Джонатана.

– Почти все, но в разной степени, – ответил вместо Игоря граф. Он стоял у балюстрады на втором этаже и с интересом рассматривал отлично различимый сверху рисунок на мраморном полу. Затем в одно мгновение юноша перемахнул через перила и мягко встал на ноги внизу. – Мой ближайший родственник после отца – граф Дракула. Вы с ним ведь знакомы, мистер Харкер? Жаль, что я не застал тех событий лично, – мечтательно продолжил он. – Их еще несколько месяцев обсуждали, ведь не так уж часто в нашей провинции случаются такие истории. Но я как раз гулял по владениям, отец мне рассказал все уже после вашего отъезда.

– Вервольфов не встречали? – сухо поинтересовался адвокат. Красивое лицо графа исказилось гримасой отвращения.

– Дикие животные не осмеливаются переступать границы нашей земли, – сказал он. – Только истинные волки приходят и поют звездными ночами. Мы с отцом любим слушать их песни. Вервольфы не поют, они лишь воют. Эти животные не способны ни на что прекрасное.

– А что же этот дикий зверь делает в Лондоне?

– Служит, – граф произнес это резко, словно стремясь избавиться от слова как можно скорее. – Я слышал, как его позвал хозяин, и этот жалкий пес помчался к нему. В следующую нашу встречу…

– Следующей встречи не будет, – отрезал адвокат. – В Лондоне мы отвечаем за вашу безопасность, а вы отвечаете перед нами за свое поведение, ваше сиятельство. Таков договор. Поэтому вы расскажете мне все, что знаете об этих созданиях, чтобы мы с профессором могли его найти и обезвредить.

Джонатан Харкер был почти на полголовы ниже графа и не смог бы сравниться с ним ни силой, ни ловкостью. И все же носферату сделал шаг назад и потупил взор.

– Хорошо. Но позже. А пока я бы хотел продолжить осмотр дома. Присоединитесь ко мне? Игорь, следуй за мистером Харкером.

– Да, хозяин, – покорно произнес слуга.

Втроем они поднялись вверх по лестнице.

– Я возьму этот дом, – сказал граф. – Он прекрасен.

– Привидения вам не помешают? – светским тоном осведомился Джонатан.

– Здесь всего одно, – к графу вернулась его обычная веселость. – Появляется после полуночи – как банально! Игорь с ним разберется, я не хочу, чтобы оно досаждало мне или моим гостям. Я не против призраков, у нас в замке их предостаточно, но наши намного лучше воспитаны…

Суд Олд Бэйли возвышался давящей громадой. Трехэтажное кирпичное здание отчаянно нуждалось в капитальном ремонте. Или в сносе, о чем говорили уже не первый год. После всего случившегося за два с лишним века – пожаров, бунтов и снова пожаров – проще было построить новое здание, чем пытаться поставить очередную заплатку на старом. Тем не менее, этот решающий шаг откладывали – тоже не первый год.

Да уж, снести до основания, а затем… Джонатан тряхнул головой, отгоняя неожиданно яркий образ, и вдруг подумал, что бывший Призрак Оперы наверняка бы оценил аллюзию.

…Посиделки с вином, в которые прошлым вечером перерос визит на чердак, Джонатан покинул первым, извинившись перед профессором и новым соседом. Правда, к тому моменту Эрик и профессор Ван Хельсинг так увлеклись беседой, что вряд ли обратили внимание на его отсутствие. Француз окончательно перешел на родной язык, профессор отвечал ему на смеси нескольких, но они прекрасно понимали друг друга. Кульминацией вечера стало повторное явление скрипки, на которой новый постоялец сыграл несколько мелодий, иллюстрируя ими собственные идеи развития искусства. Музыка Джонатану понравилась, но к обсуждению идейной базы он решил вернуться позже.

В собственной комнате он первым делом распахнул окно и подставил лицо потоку холодного воздуха. Самым сложным было уловить тот момент, когда хмель уже выветрится из головы, а простуда еще не схватит за горло. Захлопывая створки, адвокат искренне надеялся, что не ошибся в расчетах.

К счастью, утреннее самочувствие давало некоторые основания надеяться, что дебют Джонатана Харкера на главной сцене Олд Бэйли обойдется без осложнений вроде потерянного голоса посреди проникновеннейшего из монологов…

Процесс по делу Джеффри Кэмпбелла должен был состояться во втором зале суда – не в самом Олд Бэйли, а по соседству. Там рассматривалась львиная доля всех дел в последние годы: мало кому хотелось оставаться во все сильнее ветшающей обстановке.

Свободных мест на зрительской галерее не осталось, кое-кто стоял даже в проходе: громкая премьера, известный – благодаря газетам – сюжет и совершенно непредсказуемая развязка. Стоит заранее позаботиться о билетах на спектакль! Разумеется, в переносном смысле, поскольку плату за вход в зал суда уже давно не взимали.

В том, что касалось жизненных драм, Олд Бэйли вполне мог поспорить с Олд Вик. Театральные подмостки давали возможность пересмотреть любимое действо еще не один раз, насладиться нюансами актерской игры и постановки, мастерством режиссера и драматурга. Зато в Центральном уголовном суде за день перед глазами публики разворачивались десятки самых разнообразных историй, напряженных или гипнотизирующих, с финалами трагическими или счастливыми. Каждую пьесу давали всего один раз, и ее участникам редко когда удавалось выйти на поклон, но громкий процесс вполне могли сыграть «на бис» – прецеденты, когда действо и персонажи переходили из зала суда на сцену, уже имелись.

Дело Джеффри Кэмпбелла приобрело стараниями прессы романтический флер – неужели двое мужчин сошлись в смертельной схватке из-за женщины? Поэтому вряд ли стоило удивляться присутствию не только зрителей, но и зрительниц – последние надели выходные наряды, а их спутники держали наготове флаконы с нюхательными солями на случай, если происходящее окажется невыносимым для хрупких женских натур. Элайзы среди дам, слава всем святым, не было – ее вместе с отцом вызвали в суд как свидетелей, и они ожидали своей очереди в отведенной для них комнате.

Кто-то с любопытством рассматривал зал и уже занявших свои места присяжных, кто-то зевал – вероятно, завсегдатаи, посетившие немало процессов. Эти впоследствии непременно раскритикуют все увиденное и посетуют, что накал страстей уже не тот, что раньше. Некоторые зрители переговаривались друг с другом, возможно, обсуждая, удастся ли вынести вердикт до обеденного перерыва – для судей была предусмотрена роскошная столовая и несколько перемен блюд, но на прочих подобная щедрость не распространялась. Кто-то читал свежую газету, примостив на колене. Щегольски одетый молодой человек что-то шепотом пояснял своей спутнице, склоняясь к ее ушку ближе, чем диктовали приличия, и она удивленно качала головой в ответ. В последнем ряду у прохода свое место занял некий субъект, при одном взгляде на которого даже самый благодушный из полисменов сразу же потянулся бы к наручникам. Поговаривали, что преступники частенько являются в суд: посмотреть на своих менее удачливых коллег, изучить обстановку и подготовиться на будущее, в котором, возможно, сами окажутся у перегородки напротив судей. Через два места от него устроился профессор Абрахам Ван Хельсинг.

Чуть ниже судейского стола разместились репортеры, уже развернув записные книжки и взяв наизготовку карандаши, а также адвокаты – настоящие и будущие. Джонатан помимо воли вспомнил, как сам сидел на одном из этих мест студентом-юристом, изучая специфику выбранного ремесла из первых рук, впрочем, не намереваясь связывать будущую карьеру с уголовным правом.

Несколько раз Джонатан был морально готов отказаться от своего слишком поспешного решения, говоря себе, что защищать Джеффри Кэмпбелла в суде должен опытный адвокат, а не новичок. Он даже нанес визит приятелю, практикующему барристеру, намереваясь просить того взять дело, а самому занять место ассистента, что было бы в порядке вещей; но эта просьба так и не прозвучала. Зато покидал он дом со свертком под мышкой: друг охотно согласился одолжить ему мантию. Но не парик – поскольку его собственный парик украли в перерыве между заседаниями. «В Олд Бэйли случается и не такое», – пояснил приятель. В итоге парик Джонатан взял напрокат в театральной костюмерной, искренне надеясь, что этот маскарад станет первым и последним в его карьере.

Занял свое место судья, досточтимый Эдвард Эллиотт, высокий, сухой, в ярко-алой мантии, сам словно воплощенная заглавная буква закона. Пустовало лишь место подсудимого – Джеффри еще не привели в зал. Вновь Джонатану пришли в голову услышанные еще в самом начале обучения слова первого наставника: зал суда – зал поединка. Да, вздохнул адвокат про себя – в прежние времена подсудимому предстояло самому сражаться за свою свободу, а то и жизнь, с неповоротливой и неумолимой махиной суда. Затем у него появились защитники. Лет этак триста-четыреста назад у них были бы латы, мечи и надежда на то, что Всевышний дарует победу справедливому защитнику и жизнь невиновному… Вместо лат – черная мантия, вместо меча – перо, записывающее показания и делающее пометки в бесчисленных кодексах и сводах законов, а также вера и надежда на справедливость – не слишком многое изменилось по сути с тех пор.

Джеффри Кэмпбелл вошел в зал. С галерей донеслись приглушенные ахи, в арестованного впились десятки голодных взглядов: вот он, обвиняемый в убийстве, и в случае признания виновным он доживает последние дни! Но даже если подобные мысли закрадывались в голову самого подсудимого, виду он не подавал. С прямой спиной проследовал он к своему месту, почти незаметно кивнул Джонатану и встал у барьера, положив на него руки, готовый принять вызов.

«Джеффри Питер Кэмпбелл, вы обвиняетесь в убийстве Бартоломью Дэвида Филда восемнадцатого ноября сего года. Признаете ли вы себя виновным?»

Джеффри вскинул подбородок и отчеканил:

– Я невиновен.

Шоу начинается, дамы и господа!

Вызванный свидетелем констебль Карри принес присягу, назвал свое имя и звание и рассказал, как, находясь на дежурстве вечером восемнадцатого ноября, услышал призывы о помощи, как направился туда и встретил супругов Уилкс, а также третьего человека, который назвался Джеффри Кэмпбеллом, – да, он видит его на месте подсудимого. Назвавшийся был чрезмерно возбужден, его одежда была в беспорядке, и он утверждал, что на него напали и пытались убить. Отправив Уилксов за подкреплением, констебль последовал за мистером Кэмпбеллом на место происшествия, где обнаружил лежащий на земле труп молодого мужчины. Да, он уверен, что тот был мертв – его шея была сломана. Затем в ожидании помощи он осмотрел место происшествия. Вскоре подоспели констебли Уортон и Блейн, вместе они доставили тело в морг, а Джеффри Кэмпбелла – в полицейский участок.

Рассказ занял некоторое время – свидетель на все вопросы отвечал подробно.

Качество свидетеля имеет огромное значение, снова вспомнил Джонатан слова наставника. Он должен понравиться присяжным и быть убедительным, а коль скоро твоя цель – заставить поверить в невиновность подзащитного, постарайся найти достойных доверия свидетелей, с которыми мысленно согласятся все присутствующие. Или, если не все, то хотя бы те двенадцать, от которых будет зависеть приговор…

Констебль Карри был идеальным свидетелем, он смотрелся внушительно и достойно, и его голос звучал приятно уху. Он воплощал собой тот тип английского полисмена, к которому, скорее всего, обратится за помощью любой порядочный гражданин, и чьи шаги и громкий свисток заставят бежать любого правонарушителя. Как поставить под сомнение его слова? Или попробовать найти в них то, что пойдет на пользу Джеффри?

– У меня все, – обвинитель с ироничной улыбкой обернулся к Джонатану. – Свидетель ваш.

Судья, обвинитель, присяжные… зрители. Ваш выход, адвокат.

Мантия давила на плечи и мешала дышать, но Джонатан постарался держаться ровно и спокойно, вставая со своего места и направляясь к свидетельской ложе. Незаметно вздохнув, он представил, что вновь находится в Трансильвании, а места за судейским столом занимают родственники графа Ауреля с дядюшкой во главе, как раз и алая мантия у того имеется… Картинка в воображении получилась весьма красочной, и молодой человек почувствовал себя увереннее.

– Где находился обвиняемый, пока вы ждали подмогу?

– Он находился со мной на месте происшествия.

– Вы велели ему показать дорогу туда?

– Нет, – покачал головой констебль, – он вызвался это сделать сам.

– Делал ли он попытки покинуть место преступления?

– Нет, сэр.

– Пролегал ли маршрут вашего обхода через тупик, где было совершено нападение на моего клиента?

– Нет, сэр, – покачал головой Карри.

– Пролегал ли он поблизости?

– Нет, сэр.

– Иными словами, вы бы не заглянули туда во время обхода и не обнаружили бы там тело Бартоломью Филда, если бы не помощь моего подзащитного Джеффри Кэмпбелла?

– Тело могли обнаружить другие констебли, – резонно заметил свидетель.

Джонатан взял со стола карту Лондона с отмеченными на ней полицейскими маршрутами.

– Как, безусловно, известно досточтимым господам, все лондонские констебли во время своих регулярных обходов обязаны следовать определенными дорогами. Очень жестко определенными. Место нападения на моего клиента находится от них в стороне, там нет жилых домов, нет лавок или складов, даже мелким воришкам там делать нечего, это бесполезный тупик, в который могли не заглядывать по нескольку дней. Скажите, констебль, зачем бы Джеффри Кэмпбеллу звать туда полицию, будь он убийцей?

Краем глаза Джонатан следил за присяжными – как подался кто-то вперед с заинтересованным видом, как задумчиво покачал кто-то головой, пытаясь сам дать ответ на этот вопрос.

– Возможно, его одолели угрызения совести… – неуверенно произнес констебль Карри. – Я в полиции служу без малого двенадцать лет, бывает, что нечистая совесть сразу же начинает мучить, тут-то они и бросаются к нам и выкладывают все как на духу.

– Вот как? – задумчиво переспросил адвокат. – И что же, мой подзащитный бросился к вам и признался в убийстве?

– Нет, сэр, не признался.

– Но он настоял на вызове полиции и по собственной воле проводил вас на место, куда бы, скорее всего, не заглянули ни вы, ни ваши сослуживцы. Мистер Кэмпбелл просил вас о помощи, а вы его обвинили в убийстве и арестовали. Пожалуй, всем будет полезно знать, что обращаясь за защитой к полиции, честные лондонцы рискуют сами оказаться за решеткой!

Обвинитель вскочил со своего места с протестом, и судья призвал всех к порядку. Сурово взглянув на Джонатана, достопочтенный судья Эллиотт велел тому придерживаться сути дела.

– Приношу свои извинения, – склонил голову адвокат. – Я задам другой вопрос. Констебль, обнаружили ли вы на месте преступления какие-либо прямые улики, указывающие на моего подзащитного?

– Труп! – отрезал полисмен. – Бедняге свернули шею как цыпленку, а обвиняемый словно только что вылез из крупной драки – одежда разорвана, кулаки сбиты. Да и нес он какую-то околесицу! Сперва – что на них с приятелем напал грабитель, а потом, как оказался на месте и увидел труп, весь затрясся и заявил, дескать, то был не просто бандит, а настоящий монстр с клыками и когтями!

– А как выглядело мертвое тело? – поинтересовался Джонатан. – Вы же внимательно осматривали его, не так ли? Была ли точно так же разорвана его одежда, остались ли ссадины на кулаках?

– Я сейчас не могу припомнить, – пожал плечами констебль Карри.

– Но вы же сами описали все в отчете во всех подробностях! – воскликнул молодой юрист с обезоруживающей улыбкой. – Что руки покойного были чисты, одежда не разорвана и не испачкана, помимо тех мест, где соприкасалась с землей. Получается, покойный ни с кем не дрался.

– Выходит, так, – вынужденно признался констебль.

– А мой клиент, выходит, если и дрался, то с кем-то другим? Например, с тем самым грабителем, о котором заявил?

Обвинитель снова вскочил с места, собираясь выразить протест, но Джонатан опередил его, заявив, что разрешает свидетелю не отвечать, и что у него больше нет вопросов.

Усаживаясь обратно за стол, он перехватил внимательный взгляд барристера, представляющего обвинение.

Зал негромко загудел – зрители переговаривались друг с другом, делясь впечатлениями. Судья стукнул молотком, призывая всех к тишине, и распорядился вызвать следующего свидетеля.

Мистер Хорлоу, патологоанатом, исследовавший тело Бартоломью Филда в полицейском морге, показал под присягой, что причиной смерти стал перелом шейных позвонков, и описал его в деталях вместе с прочими повреждениями. В его словах слышалась искренняя любовь к своей работе, что, несомненно, произвело мощное впечатление на некоторых присяжных, судя по их отчетливо позеленевшим лицам.

– Скажите, мистер Хорлоу, – вкрадчиво спросил обвинитель, – сложно ли так сломать шею человеку?

– Это не сложно, – ответил патологоанатом. – Любой крепкий мужчина может это сделать, если знает, как.

– Мог ли это сделать подсудимый Кэмпбелл?

– Даже вы могли бы, для этого требуется всего-навсего… – свидетель набрал воздуха в грудь, собираясь вывалить подробнейшие описания методик сворачивания шей, но обвинитель отшатнулся и заявил, что с его стороны вопросов больше не последует. Судья спросил Джонатана, желает ли тот проводить перекрестный допрос, и адвокат сразу же встал.

– Какие еще телесные повреждения, помимо перелома шейных позвонков, были вами обнаружены?

Эксперт взглянул на Джонатана с благодарностью и приступил к рассказу, не скупясь на краски, так что спустя две минуты к особо чувствительным присяжным присоединились и зрители.

Полюбовавшись этой дивной картиной, адвокат рассчитал, что жертвы профессиональной гордости и красноречия мистера Хорлоу уже получили достаточно впечатлений и будут лишь благодарны, если он избавит их от новой порции.

– Вы можете назвать причины этих травм? – спросил он.

Хорлоу пожал плечами, все еще излучая обиду за прерванную лекцию.

– Я бы сказал, что их основной причиной стало падение с некоторой высоты.

– А мог ли перелом шейных позвонков случиться именно от такого падения? – уточнил молодой человек. – Например, при неудачном ударе о землю или какой-нибудь булыжник?

– Такие случаи встречаются, – задумчиво сказал паталогоанатом. – Однако не в этот раз. На шее остались следы пальцев, да и прочие признаки, такие как…

– Можете ли вы утверждать, – быстро произнес адвокат, – что эти следы принадлежат именно моему клиенту мистеру Кэмпбеллу?

– Нет, этого утверждать я не могу, – заявил эксперт. – Я лично не осматривал обвиняемого.

Занявший свидетельское место Гордон Уайт, владелец паба «Зеленый бык», показал под присягой, что покойный Бартоломью Филд время от времени заходил к нему в заведение, один или со своим другом, которого он видит на месте подсудимого, и был вечером восемнадцатого ноября. По словам мистера Уайта, Филд явился к нему уже навеселе и провел почти час у стойки, напиваясь, пока в паб не вошел обвиняемый, а потом между ними произошла ссора. Пытался ли покойный ударить своего товарища? Еще как! Обвинитель уточнил, как отреагировал на эти попытки обвиняемый мистер Кэмпбелл, и свидетель пояснил, что поскольку Филд был основательно пьян и с трудом стоял на ногах, обвиняемый отреагировал, удержав жертву от падения, подхватив под руки и волоча к выходу. Доводилось ли мистеру Уайту наблюдать подобные сцены прежде? Бесчисленное количество раз! То есть подобные сцены с участием покойного мистера Филда и обвиняемого мистера Кэмпбелла? Ну, так бы сразу и говорили, господин юрист! Нечасто, но разок-другой старина Филд здорово закладывал за воротник, и приятель за ним приходил, помогал выбраться. Один раз пришлось даже просить кого-то из еще относительно трезвых посетителей помочь запихнуть беднягу в кэб…

– У защиты есть вопросы?

– Да, есть, – Джонатан встал и подошел к свидетелю. – Усаживал ли мой подзащитный своего друга в кэб в вечер трагедии?

– Да, кто-то из наших ребят выглянул наружу и уже думал, что снова придется подсоблять, но не понадобилось. К ним сразу подъехал брум, и Кэмпбелл усадил пьяного и сам сел.

– Номер кэба вы не запомнили?

Мистер Уайт с сожалением развел руками.

– У защиты больше нет вопросов…

До перерыва в суде успели еще выслушать невесту обвиняемого, мисс Элайзу Хопкинс, и ее отца. Девушка заявила, что никогда не давала Бартоломью Филду повода надеяться на взаимность – она всегда любила лишь Джеффри Кэмпбелла, абсолютно уверена в его невиновности и, без сомнения, выйдет за него замуж. Ответом на ее пылкие слова стала целая волна восхищенных дамских вздохов, донесшихся со зрительских галерей. Отец Элайзы, мистер Уолтер Хопкинс, проявил больше сдержанности, но заверил судей и присяжных, что подсудимый пользовался искренним уважением и симпатией в семье Хопкинсов, и ничто в его поведении не намекало на возможную жестокость. В каких отношениях подсудимый был с покойным Филдом? Мистер Кэмпбелл и покойный Филд приятельствовали еще со студенческой скамьи. Доводилось ли им ссориться? Несколько раз. Насколько серьезно? Не дольше, чем на один-два дня. А случалось ли молодым людям пускать в ход кулаки? Свидетель фыркнул и заявил, что, насколько ему известно, такого не бывало никогда.

Джонатан отказался от перекрестного допроса.

– Объявляется перерыв! – сказал судья и первым последовал к выходу, ведущему к столовой.

Антракт.

На следующий день Джонатану позволили поспать подольше – как решил профессор, помощник заслужил небольшой отдых. Поэтому, когда молодой человек спустился к завтраку, миссис Тернер, выкладывая на угол стола стопку свежих газет, сказала с оттенком укора, что час назад прибегал мальчишка-посыльный с запиской. Он кричал как на пожар, требуя профессора Ван Хельсинга, тот прочел адресованное ему послание, отказался от утреннего кофе и уехал, заплатив мальчишке полсоверена!

Джонатан, к удовольствию хозяйки, выразил удивление размером вознаграждения. Удивление от срочности таинственного дела он оставил при себе, не сомневаясь, что профессор обязательно поделится с ним важными новостями.

Не прошло и четверти часа, как в передней послышалась возня, и Джонатан с сожалением отложил «Таймс».

Эрик в своем длиннополом извозчичьем пальто держал за шкирку отчаянно вырывающегося рыжего мальчишку, взъерошенного и злющего, как дикий котенок.

– Дяденька! Пустите, дяденька! – верещал мальчишка.

– Что тут происходит? – осведомился Джонатан. – Э-эрик, – с укоризной добавил он и поднял бровь. Тот нехотя выпустил свою жертву, немедленно шмыгнувшую за спину адвокату.

– Я принес послание от мистера Ван Хельсинга! А этот… этот не хочет платить! – наябедничал мальчишка.

– Маленький негодяй, – фыркнул Эрик. – Я отдал тебе шиллинг! Честно заработанный!

С великолепной невозмутимостью мальчишка сообщил, что свою работу он ценит не меньше чем в крону, и добавил, по какому именно адресу могут идти скупердяи со своим жалким шиллингом.

– Я столько не зарабатываю, сколько он хочет чаевых, – возмущенно воскликнул Эрик.

– Неужели вы поддались миру бессердечного чистогана? – невинно спросил Джонатан. – Вот так сдаются революционные идеалы под гнетом буржуазии…

– Если у вас есть лишние деньги, мистер Харкер, дело ваше, – отрезал француз.

Джонатан выдал посыльному крону. Тот зажал монету в кулаке и поспешно выскочил за порог.

– Пусть вернет мне шиллинг! – взвился Эрик.

– Полно вам, – махнул рукой Джонатан. – Где же послание от профессора?

– Я принял его вместо вас, – сообщил помощник и отдал записку.

«Дорогой друг, – гласила она, – ночью из Британского музея была похищена мумия Джеммураби. Лорд Гамильтон безутешен. Преступники устроили здесь настоящий погром. Приезжайте, как только сможете».

– Мне надо переодеться, – пробормотал Джонатан.

– Мой кэб к вашим услугам, – Эрик театрально поклонился, придерживая шляпу.

– Да, но…

– Очень хочу посмотреть на английский погром, – доверительно сказал бывший Призрак Оперы, и глаза его хитро блеснули. Джонатан вздохнул. Ему следовало догадаться, что нанятый профессором «человек для деликатных поручений» не преминет сунуть нос в дела своего патрона.

Поправив браслет, надетый поверх тонкой шелковой перчатки, Ирен заметила краем глаза какое-то движение и поспешно обернулась. Так и есть – Аурель, благоухающий парфюмерным ароматом, со свежайшей бутоньеркой в петлице, блестящие светлые волосы гладко зачесаны и как всегда перетянуты черной шелковой лентой. Ужасно хотелось убедиться еще раз, что граф не отразится в зеркале, но она подавила желание и вместо этого протянула руку для поцелуя, улыбаясь самой очаровательной своей улыбкой.

– Вы обворожительны, сударыня, – искренне сказал Аурель, скользнув взглядом по плавному изгибу ее шеи, алебастровым плечам и в меру открытому декольте.

– У вас прекрасный дом, – сказала Ирен, – такой просторный и вместе с тем уютный.

Граф зарделся и с воодушевлением, свойственным молодым людям, впервые покинувшим родное гнездо, принялся описывать, где он отыскал тот или иной предмет мебели, картину или милую безделушку, необходимую для завершения ансамбля, небрежно бросаясь астрономическими суммами. Ирен, улыбаясь ему, кивая и вставляя междометия, скользила взглядом по другим гостям.

То был очаровательный камерный вечер, «только для друзей», как не преминул заметить Аурель, всего двадцать или тридцать человек, вполне достаточно, чтобы отметить новоселье. Казалось, гости отобраны Аурелем без какого-либо плана, просто по прихоти. Они составляли причудливые группы, но, надо признаться, не замолкали ни на минуту, найдя общие темы для разговора под легкие закуски и аперитивы, которыми их обносили лакеи.

– Вы намерены переселиться в Лондон? – спросила Ирен во время паузы в монологе графа.

– Почему вы так решили? – удивился Аурель.

– Вы обзавелись домом, слугами…

– О! Вы заметили! – Ирен с удивлением услышала в голосе собеседника легкую насмешку. – В английском доме должны быть настоящие английские слуги, вы не находите? – Дождавшись согласного кивка, он продолжил: – По правде сказать, это Игорь настоял на том, чтобы нанять лакеев и горничных. У меня весьма скромные потребности… – В этом месте Ирен чуть кашлянула и прижала пальчики к губам, чтобы не рассмеяться. Поймав взгляд Ауреля, она постаралась придать лицу самое серьезное выражение. – Да-да, у меня скромные потребности! Игорь прекрасно справляется с обязанностями и камердинера, и лакея, и секретаря, и Бог знает кого еще. Но было бы неприлично, чтобы один он обслуживал гостей сегодня, не так ли?

Ирен еще раз кашлянула и заверила графа, что да, в доме англичан всегда много слуг, и он сделал прекрасный выбор, наняв таких вышколенных лакеев. Вероятно, и кухарку он тоже нанял?

– Разумеется! Суровая женщина, вдова, ее супруг погиб в каком-то сражении в Трансваале, представьте, она позволяет себе спорить со мной! – Аурель не то с возмущением, не то с восхищением прищелкнул языком. – Впрочем, готовить она, кажется, умеет, во всяком случае, Игорь высоко оценивает ее способности.

– А вы доверяете мнению Игоря, – заметила Ирен без тени иронии.

– Да, – серьезно кивнул Аурель. – Он… всегда был добр ко мне. Пожалуй, единственный из людей.

Ирен со всей ясностью увидела, что перед ней, сколько бы ни было ему лет на самом деле, всего лишь мальчишка, вынужденный скрывать от всех свою натуру и нашедший понимание только в слуге, которому, похоже, все равно, вампир ли его хозяин, человек ли, – он будет предан ему, что бы ни случилось. Впервые за все время знакомства Ирен вдруг задалась вопросом, а есть ли у графа мать, жива ли она, и если да, то какова эта женщина? Любящая родительница или суровая матрона?

– Кажется, – прервал Аурель ее размышления, – вы знакомы с лордом Дарнемом? – Он указал на гостя, вошедшего в залу. – Я пригласил его для вас.

– Для меня? – Ирен изумленно посмотрела на графа. – Как прикажете это понимать?

– Простите, – слегка смутился Аурель, – кажется, я опять сказал что-то, прозвучавшее двусмысленно. Я не имел в виду ничего дурного. Просто я не так хорошо знаком с лордом, как мне бы хотелось, говорят, он обладает весьма обширными познаниями не только в египтологии. И вместе с тем я боялся, что среди других гостей сегодня вы не найдете достойных и интересных собеседников. Поэтому…

– Благодарю вас, граф, – Ирен слегка склонила голову, – вы проявили необычайную заботу. Ступайте к гостям, не заставляйте их думать, что одни для вас более значимы, чем другие.

Ирен взяла с подноса у проходящего мимо лакея бокал с шампанским и, пригубив, пристально посмотрела на лорда Дарнема. Какая удача, право, что граф, этот маленький сводник, пригласил его сегодня! Ведь Ирен дала обещание профессору Ван Хельсингу поговорить с ним. Атмосфера праздничного вечера, недурное шампанское и окружающий интерьер как нельзя лучше подходят для разговора на деликатную тему.

Поднимаясь по ступенькам на крыльцо, Ирен Адлер была уверена, что в доме на Вествик-гарденс-стрит ее ждут. Действительно, не успела она постучать, как дверь отворилась. В полутемной прихожей трудно было что-либо разглядеть. Ирен наугад отдала кому-то пальто и шляпку.

– Профессор Ван Хельсинг у себя? – спросила она.

– Следуйте за мной, – послышался вежливый мужской голос.

Из полумрака соткалась высокая худая фигура с темным лицом. Вначале Ирен показалось, что перед ней выходец из Судана или с Берега Слоновой Кости, чем, кстати, можно было объяснить и сильный французский акцент. Но секундой позже она поняла, что лицо незнакомца всего лишь закрыто плотной черной тканью с прорезями для глаз. Скорее заинтригованная, нежели напуганная, Ирен последовала за «маской» в кабинет профессора.

– Месье Ван Хельсинг вынужден был отлучиться по неотложному делу. Я представляю профессора в его отсутствие. Можете звать меня Эрик, – с этими словами странный человек в маске плавно опустился в кресло и указал Ирен на диван напротив. Ей ничего не оставалось, как тоже сесть.

– Вы можете изложить суть дела, – сказал Эрик.

– Благодарю, месье, – ответила Ирен и добавила по-французски: – Я не ошибусь, предположив, что родной язык месье – французский?

– Нет, мадам, не ошибетесь, – качнул головой Эрик. – Но я бы предпочел в Англии говорить на языке месье Шекспира, которым все тут очень гордятся. Мне следует больше практиковаться, – добавил он уже по-английски.

– Ах, вот как. Скажите, сударь, а мистер Джонатан Харкер тоже отсутствует?

– Увы, мадам.

– Странно, ведь я получила записку от профессора…

– Неотложные дела, мадам, – напомнил Эрик. Он смахнул со столешницы невидимые крошки, буравя Ирен глазами странного желтоватого оттенка. Она почувствовала себя неуютно и, чтобы сгладить впечатление, спросила:

– Вы работаете на мистера Ван Хельсинга?

– Я выполняю деликатные поручения. – Это было произнесено тоном, отбившим у Ирен всякую охоту озвучить следующий вопрос, так и рвавшийся с языка. – Ну, а вы, мадам? Неужели ищете себе новую работу? Это после Ла Скала!.. Хотя неудивительно. Променять Ла Скала на варшавскую Оперу… А потом и вовсе…

– Мы знакомы? – Ирен кашлянула, потому что в горле мгновенно пересохло.

– Вы думали, в Лондоне не найдется ни единого человека, который бы помнил ваш дебют в «Травиате»?

– Признаться, это было так давно, что даже я почти ничего не помню…

– Вот это весьма верно подмечено, – с сарказмом сказал Эрик. – Я слышал, как вы теперь поете. Дыхательная техника выветрилась из вашей головы вместе с воспоминаниями об Италии.

– Вы забываетесь, – ледяным тоном сказала Ирен. Несколько секунд они смотрели друг другу в глаза, и, следует отметить, Эрик сдался первым.

– Вынужден сказать, – вздохнул он, – для человека, давно забросившего занятия вокалом, вы поете сносно.

– Вы – эксперт? – спросила Ирен со злым смешком.

– Я просто не люблю дилетантов, – ответил Эрик.

– Полагаю, вам нелегко живется в нашем мире.

– По крайней мере, у меня есть работа. Даже две.

Неясно, как далеко мог бы зайти обмен колкостями – его прервало появление в кабинете профессора Ван Хельсинга.

– Покорнейше прошу простить за опоздание, мисс Адлер, – сказал он, целуя Ирен руку. – Наш общий друг лорд Гамильтон всенепременно желал видеть меня.

– Какие-то новости? – живо поинтересовалась Ирен.

– Увы, он только снабдил меня вот этим. – Профессор положил на стол папку с фотографическими карточками. Эрик вскочил с кресла и, устроившись на краешке стола, принялся изучать снимки. Ван Хельсинг занял его, точнее, свое, место.

– Ну-с, моя дорогая мисс Адлер, я весь внимание, – сказал он. Перехватив красноречивый взгляд Ирен, он добавил: – Вы можете говорить совершенно свободно. Эрик помогает мне в расследовании.

– Тогда по порядку, – кивнула Ирен. – Случайным образом, надо признать, но мне удалось узнать, кто финансировал экспедицию лорда Дарнема.

– Так-так!

– Мистер Дориан Грей. (Профессор изумленно вздернул брови.) Вчера лорд Дарнем обвинил мистера Грея в… некоторой финансовой нечистоплотности, поскольку мистер Грей ввиду отсутствия мумии Джеммураби отказывается оплатить счета лорда Дарнема.

– Я бы тоже не… – пробурчал себе под нос Эрик.

– Во-вторых, – продолжила Ирен, сделав вид, что ничего не слышала, – наш юный трансильванский друг приобрел несколько дней назад украденную из музея статуэтку. – Она достала из ридикюля сложенный вчетверо листок бумаги. – Граф любезно дал мне адрес антикварной лавки.

– Статуэтку? – уточнил Эрик и показал Ирен фотографию, на которой изображался крылатый козел. Молодая женщина кивнула. Эрик передал фотографию Ван Хельсингу.

– Граф сказал, что в эту лавку его направил… – она сделала многозначительную паузу, и профессор, откинувшись на спинку кресла, закончил за нее:

– Мистер Дориан Грей.

– Да, – сказала Ирен и закусила губу. Пальцы ее то гладили ткань ридикюля, то расправляли складки на юбке.

– Моя дорогая мисс Адлер, – профессор встал из-за стола и сел на диван рядом с Ирен, – что вас беспокоит?

Она взглянула на Эрика, тут же опустила глаза, собираясь с мыслями. Затем, глубоко вздохнув, сказала:

– Вчера я кое-что увидела. Это не предназначалось ни для чьих глаз, просто очередная случайность. Мистер Дориан Грей…

Эрик сделал неуловимое движение пальцами, словно затягивал петлю, возможно, на чьей-то шее. Профессор укоризненно качнул головой, и словесных комментариев со стороны помощника по деликатным поручениям не последовало.

– Мистер Дориан Грей, – решительно повторила Ирен. – На его запястье вчера я увидела вытатуированный узор, не могу поклясться, но, кажется, татуировок в нашу с ним предыдущую встречу у леди Мод не было. Мне знаком этот рисунок – и вам тоже, профессор. Вы и мистер Харкер видели подобное на руках моего… моего мужа, Годфри Нортона.

– Боже мой, – прошептал Ван Хельсинг.

– Я не спала всю ночь, – призналась Ирен. – Я все думала, неужели весь этот кошмар начинается заново…

– Спокойствие, – сказал Ван Хельсинг, решительно беря Ирен за руку. – Теперь, когда мы так много знаем, мы лучше подготовлены, лучше вооружены.

Ирен кивала, не поднимая глаз.

– Ну же, моя храбрая девочка, – Ван Хельсинг усмехнулся, – неужели вы боитесь?

– Думаю, нет, – немного подумав, ответила Ирен. – Однако… все-таки опасаюсь.

– Положитесь на меня. И, конечно, на мистера Харкера. Ведь вы доверяете нам?

– После всего того, что вы для меня сделали, профессор? И вы еще сомневаетесь? – искренне возмутилась Ирен.

– Нет-нет, – негромко засмеялся Ван Хельсинг и поднялся с дивана. Ирен тоже поднялась.

– Не буду отнимать ваше время, профессор, – сказала она, протягивая ему руку. – Обещайте навестить меня в ближайшие дни.

– Разумеется, – поклонился Ван Хельсинг и проводил Ирен до входной двери.

Вернувшись в кабинет, он немного постоял на пороге, покачиваясь с каблука на носок, затем решительно шагнул к полкам и достал несколько книг.

Эрик, аккуратно собравший в папку все фотографии, кроме одной, которую бережно убрал во внутренний карман пиджака, сказал:

– Я могу навестить месье антиквара. Я знаю, где находится его лавка, укромное местечко, я проезжал мимо несколько раз.

– Вы будете осторожны? – спросил профессор, прекрасно понимая, что Эрик и осторожность – понятия взаимоисключающие.

– Обещаю постараться, – прошелестело из-под маски.

– Тогда ступайте. Полагаю, вы знаете, какие вопросы следует задать?

– И я постараюсь задать их в строгом соответствии с правилами английской грамматики, – заверил Эрик и исчез за дверью.

Проводив последнего клиента, мистер Джейкоб Локхед запер дверь магазина и направился к себе в кабинет – так громко именовался стул у бюро, где хранились некоторые не слишком ценные документы и книги для записей. Эти записи велись для представителей официальных властей. Что же касается сделок с теми, кто предпочитал скрываться в тени, то все обстоятельства, договоренности и суммы антиквар предпочитая сохранять в памяти.

Перо бойко скользило по бумаге, оставляя за собой ряд ровных аккуратных букв и цифр, подводя итоги дня. Занятие, довольно скучное, хоть и необходимое, настраивало на соответствующий лад, предшествующий отдыху.

Мистер Локхед, как и хозяева других магазинов, расположенных по соседству на Олд-Бонд-стрит, отмечал значительное увеличение продаж с приближением зимних праздников. Как всегда, популярностью в качестве возможных подарков пользовались очаровательные старинные безделушки, коими пестрели полки в первой комнате магазина. Ценителям и знатокам предлагались реликвии, доставляемые прямо с раскопок, или, если богатый клиент уже имел нечто на примете, договаривались о специальных экспедициях. После очередного особого заказа непременно разгорался скандал, громкий или не слишком, связанный, как правило, с музеями: по какой-то причине они находили неподобающим тот факт, что результаты финансируемых ими же археологических работ впоследствии приходится выкупать за немалые деньги из частных собраний. Ходили слухи, что руководство Британского музея уже готово пойти на самые решительные меры, дабы пресечь отток древностей из своих коллекций, и эти слухи неизменно веселили мистера Локхеда.

Закончив ежедневные расчеты и поставив точку в конце последней заметки, антиквар убрал журнал обратно в выдвижной ящик и подумал, что сегодня, возможно, ему стоит отправиться в постель пораньше.

Уже предвкушая долгожданный отдых, он встал – в самый раз, чтобы увидеть, как запертая им же лично входная дверь открывается, пропуская в магазин высокого человека в длинном темном пальто, замотанного по самые глаза в клетчатый шарф, концы которого были закинуты за спину, и в широкополой шляпе, надвинутой на лицо. Поздний посетитель сделал несколько шагов и остановился, с любопытством оглядываясь по сторонам.

Страха мистер Локхед не ощутил – за свою долгую карьеру он не раз и не два имел дело с подобными субъектами, и во всем Лондоне не нашлось бы глупца, что решился бы вторгнуться во владения антиквара в одиночку, да еще и когда на страже стоят его ужасные слуги. Тем же, кто в столицу Империи прибыл недавно и не успел еще ознакомиться со всеми правилами, как, вероятно, этот господин, преподавали урок. К чести учителей – урок требовался лишь один. К несчастью учеников – крайне редко им удавалось использовать обретенные знания с выгодой для себя на дне Темзы.

Слуга замер изваянием в углу, ожидая приказа хозяина или же любого движения посетителя, в котором он усмотрит намек на угрозу. Антиквар усмехнулся.

– Боюсь, магазин уже закрыт, сударь, – сказал он добродушным тоном.

– Но ваша дверь была открыта, – ответил визитер. Его голос с сильным иностранным акцентом звучал приглушенно через толстый слой ткани.

– Это неправда, сударь, – покачал головой мистер Локхед. – Я сам ее запер и повесил табличку «Закрыто».

– Плохо заперли, – теперь в голосе странного человека отчетливо звучал смех. – Ребенок откроет.

Антиквар оценил слова как попытку произвести впечатление. Много раз к нему являлись с черного хода подобные субъекты, преисполненные показного бахвальства и желающие продать свой товар подороже. Можно смело держать пари, что минуту спустя и этот человек откроет истинную цель визита. Возможно, мистер Локхед даже его выслушает, прежде чем подаст знак слугам. Подобная смелость иногда может быть достойна вознаграждения.

– Вы желаете что-то купить? – прохладным тоном осведомился антиквар. – Или что-то продать?

– Ни то, ни другое, – покачал головой посетитель. – Я желаю задать вам несколько вопросов, месье, и получить ответы.

– Вы не похожи на полисмена.

– Точно подмечено, месье.

Антиквар кивнул слуге и направился к входу во вторую комнату. Когда он преодолеет это расстояние в несколько шагов, поздний визитер будет уже мертв, и не придется указывать слугам, как избавляться от трупа. Это им не в новинку.

Шелковые одеяния делали слугу Локхеда похожим на экзотическую птицу. Не шаг – полет, рукава-крылья взмахнули, порождая пестрый вихрь, в котором засверкала сталь когтей-кинжалов. Менее чем одно биение сердца отделяло высокого незнакомца в темном пальто от смерти в ярких шелках…

Чудовищной силы удар в грудь отбросил слугу к стене.

Эрик, некогда известный как Призрак Оперы, неторопливо снял шляпу, открыв свету стянутые шнурком на затылке блеклые пряди, и повернул к антиквару черное лицо. Но сразу же Джейкоб Локхед понял, что смотрит на маску, жалкую и примитивную – просто кусок темной ткани с прорезями для глаз. Когда глаза гостя зажглись желтым огнем, пришел страх.

Темнолицый слуга перекатился на живот и с трудом оперся о пол, пытаясь подняться, а в атаку уже бросился второй – брат-близнец в таком же пестром одеянии. Свистнул клинок, завершая смертоносную дугу, что должна была пересечь горло незваного пришельца, но не хватило толщины одного волоса. Жесткие пальцы впились в смуглое запястье и сдавили стальными тисками. Отвратительный хруст кости ударил по барабанным перепонкам Локхеда. Левый кулак гостя взлетел и вонзился под подбородок темнолицего.

Падая, тот врезался плечом в один из шкафов и заставил его пошатнуться. Зазвенела старинная посуда, несколько вещиц не удержались на своих местах и упали, усеяв пол осколками. Прошло несколько секунд, и на Эрика набросились уже двое, осыпая его градом ударов, любого из которых было бы достаточно, чтобы проломить дубовую столешницу, достигни он цели. Незнакомец с нечеловеческой быстротой и ловкостью уклонялся, и вместо того, чтобы разбить бренную плоть, кулаки молотили воздух и запутывались в полах пальто, теряя свою силу на полпути.

Невероятным прыжком один из слуг взлетел на спину человека в маске, пытаясь добраться до горла. Второй расчетливым и жестоким ударом заставил противника рухнуть на пол. И в тот же миг рука Эрика взлетела, блокируя удар, который по задумке убийцы должен был стать последним, а следом подсечкой он свалил темнолицего и мгновенно поднялся на ноги, подхватывая своего противника. Второй все еще висел у него на закорках, делая бывшего Призрака похожим на дикого зверя, в которого вцепился охотничий пес. Подняв тело над головой, с высоты своего роста гость обрушил его спиной на сломанный во время сражения стол.

Первый убийца еще корчился в предсмертной агонии, когда второй, издав отчаянный вопль, наконец, нащупал горло врага. Всего несколько секунд понадобилось бы ему, чтобы отомстить за смерть друга, побратима, родственника.

Человек в маске схватил его, и слуга с ужасом ощутил, какая невероятная сила противостоит ему.

Медленно, но неумолимо захват слабел, а гость разжимал и разводил в стороны руки душителя. Последним судорожным усилием тот попытался вцепиться в волосы, но пальцы сомкнулись на ткани маски. Эрик отшвырнул убийцу, как пес крысу с переломанным позвоночником, и ощерился – вряд ли можно было назвать то, что появилось на открывшемся лице, улыбкой.

– Демон! Демон!

– Так меня тоже называли, – согласился гость.

Минутой позже он поднял с пола шарф, от которого избавился сразу же, как только начался бой, и обвел взглядом окружающий его разгром, цокая укоризненно языком. Подобрав и сорванную маску, Эрик приложил ее было к лицу, покачал головой, скомкал и сунул ткань в карман.

Взгляд его остановился на открытой двери, ведущей во внутренние комнаты.

Мистер Джейкоб Локхед сидел за столом в святая святых своего магазина. Он не стал запирать за собой дверь – это, как он уже понял, было бессмысленно. Бежать некуда. Спасения не будет. Оставалось лишь достойно встретить судьбу.

Размеренные шаги замерли, затем повернулась ручка, и в дверном проеме выросла высокая худая фигура.

– Не беспокойтесь, месье, – прозвучало во мраке, – я жив. А вот остальные, боюсь, мертвы.

Он вошел в комнату, и мягкий свет лампы озарил его лицо – с желтой, точно пергамент, кожей, с зияющим на месте носа провалом. Антиквар подумал, что никогда в жизни не верил в демонов – кроме тех, которые сделаны из серебра и золота и высоко ценимы знатоками, – но что тогда это за существо?

– Я желаю задать вам несколько вопросов, месье, и получить ответы, – повторил Эрик уже сказанное ранее.

– Я отвечу, – глухо отозвался Локхед.

– Bien[4]. Не так давно Британский музей был ограблен, что очень неприятно, замечательная готовилась выставка. Кое-что из похищенного потом всплыло в вашем магазине. – Худая рука нырнула во внутренний карман пальто, и следом на стол легла фотография с изображением крылатого козла. Прижав рисунок, визитер пододвинул его к антиквару. – Кто его продал?

– Я не знал, что это экспозиция Британского музея, – ответил Локхед. – Иначе не стал бы заключать сделку.

– Или просто не выставили бы краденое напоказ.

– Вопреки тем глупым историям, которые, знаю, пользуются популярностью в определенных кругах, – хладнокровно сказал антиквар, – я не слежу за всеми событиями. Если, конечно, ко мне не обратятся заранее с определенными заказами. Мне предложили любопытный экспонат, и я его приобрел.

– Кто предложил?

Локхед протянул руку к лежащей на столе кипе писчей бумаги. С одной стороны ее придерживал старинный бронзовый зажим в виде журавлиной головы – клюв распахнулся, освобождая карточки из тончайшего, но плотного картона. Быстро черкнув на ней несколько слов, антиквар протянул карточку Эрику.

– Это скупщик, – сказал он. – Время от времени поставляет мне кое-какие предметы. Ограбление организовывал не он, но, возможно, он сумеет направить вас на верный путь.

– Благодарю, – Призрак Оперы спрятал карточку с именем в карман пальто и отошел от стола. Прислонившись к стене, он окинул взглядом комнату, задерживаясь на картинах, пока одно из полотен не привлекло его внимание настолько, что он подошел к нему поближе, чтобы рассмотреть все детали. – Потрясающе! – воскликнул он. – Неужели Рубенс?

Локхед тихо рассмеялся.

– Почти, – сказал он, давая понять, что оценил эрудированность позднего визитера. – Он принадлежал к той же школе, но имя автора затерялось в веках, что чрезвычайно расстраивает меня, ведь талант художника заслуживает признания. Увы, придется продавать его под именем более известного современника. Если, конечно, я решусь расстаться с одной из жемчужин своей коллекции.

– Главное – не продешевите, – жуткое лицо Эрика исказилось понимающей ухмылкой.

Он прошел вдоль ряда стеллажей, то останавливаясь возле вазы расписного фарфора, то разглядывая бронзовую статуэтку воина, приготовившего туго натянутый лук, то изучая золоченые корешки книг, пока очередной экспонат не заставил его замереть и на целую секунду потерять самообладание.

В небольшой нише на ложе из темной ткани лежала маска. С виду – одна из венецианских Вольто, повторяющих форму человеческого лица, только сработанная невероятно тщательно. Но, если присмотреться, становились очевидными множество отличий – в цвете, материале, изображенных чертах.

– Что это? – голос дрогнул. – Очередная подделка?

– Нет, – коротко ответил антиквар. – Оригинал семнадцатого века, но я так и не сумел узнать, ни кто его изготовил, ни для кого.

Эрик протянул руку к маске и бережно, почти нежно провел кончиками длинных тонких пальцев по ее поверхности.

– С масками связано множество суеверий, – продолжил Локхед. Он встал из-за стола и подошел к гостю, останавливаясь у него за плечом. – О тайнах и проклятиях, что будут преследовать их обладателей, если те неосторожны или недостойны…

Эрик решительно взял маску и покрутил в руках. Антиквар кашлянул.

– Прошу принять ее в подарок, – сказал он.

– Месье, это слишком щедрый дар, – ответил Эрик, и в его голосе промелькнули знакомые иронические нотки.

– Я настаиваю! – махнул рукой хозяин магазина.

– О…

Приладив маску к лицу, Эрик вновь повернулся к антиквару. В прорезях для глаз снова полыхнули желтые огоньки, но через миг, фыркнув, человек в маске распахнул дверь и вышел из комнаты.

Оставив за спиной разгромленный магазин Джейкоба Локхеда, он отправился дальше, заранее готовясь к возможным долгим поискам.

Два дня край пребывал под гнетом низких сизых туч. Снег валил непрерывно, застилая дневной свет и превращая дома в гигантские сугробы, и по утрам жители деревни раскапывали, подобно археологам, собственные дворы с хозяйственными постройками, да и все прочее, что невозможно было взять с собой в дом. В двух милях от деревни построили железнодорожную станцию, но ни один поезд из Сигишоары не сумел бы преодолеть снежные завалы, всего за одну ночь отделившие местность от цивилизации. Карпатская зима отдавала местных жителей во власть стихий, и они принимали свою судьбу безропотно.

Почти сразу за деревней начинался лес, на опушке довольно редкий, но чем дальше от жилья – тем гуще и мрачнее он становился. Но даже самую его чащу разделяла достаточно ровная и широкая просека, пройдя по которой, путник вышел бы в долину, не отмеченную на большинстве официальных карт.

Окрестности, насколько хватало глаз, покрывал толстый слой снега – можно провалиться по пояс – и покров его нарушала лишь цепочка птичьих следов. Леса эти никогда не знали топора дровосека, и стройные ели, отбрасывающие в сиянии месяца длинные узкие тени, вытянулись за прожитые века на десятки метров в высоту.

А на выступе скалы над замерзшей рекой возвышался старинный укрепленный замок.

Исследователи, просиживающие штаны в архивах и безжалостно губящие зрение над древними документами, отмечали несколько знатных саксонских родов, переехавших в свое время в Трансильванию. Большие, должно быть, оригиналы, коль презрели все чудеса просвещенного века и соблазны столиц ради уединения в этом медвежьем углу.

Дорога, круто поднимающаяся наверх, вела к главным воротам, и на ней было на удивление мало снега. Но и расчищена она не была, скорее казалось, что снег на нее почти не падал, будто бы сама природа решила упростить путь к замку для гостей, чье общество в эти зимние дни предпочитал хозяин. Внутренний двор и вовсе был чист.

За тяжелыми дверями ожидал просторный зал, далее путь вел к винтовой лестнице.

Поднявшись, гость попадал в длинный коридор, со стен которого хмуро изучали его ничтожество изображенные на холсте родственники графа Августа фон Виттельбурхартштауфена, хозяина замка. Коридор упирался в двери, за ним простиралась великолепная библиотека, собрание которой могло поспорить с императорским, святая святых замка.

Слуга, сухопарый мужчина в старомодной ливрее, с подносом в руках, остановился у входа и постучал. Дождавшись разрешения, он толкнул дверную створку и бесшумно вошел. Ряды книжных шкафов напоминали лес, корешки книг тускло поблескивали в неровных отблесках пламени камина, тени казались живыми. Слуга расставил на низком столике две бутылки вина и два кубка, молча поклонился и неслышно покинул комнату.

Рубиновая жидкость, хлынувшая в чашу, была ярче самоцветов. Наполнив один из кубков, граф протянул его своему гостю, почти утонувшему в огромном кресле у камина, и сам опустился в соседнее кресло. Благодарно кивнув, гость пригубил вино и одобрительно прикрыл глаза.

– «Бычья кровь». Превосходный букет.

– Держу специально для тебя, – граф взял свой кубок.

– Ты знаешь мои привычки. Я ведь вообще не пью… вина. Почти.

Сгустившаяся за его спиной тень плавно перелилась через подлокотник, будто намереваясь тоже заглянуть в кубок, а то и лично оценить богатство букета. Резкий взмах рукой, короткое румынское ругательство – и тень отпрянула, съежилась и упала на пол, сливаясь с прочими – от спинок кресел, столика и книжных шкафов.

– Никакого воспитания, – констатировал гость, отставляя кубок обратно на поднос и поднимаясь из кресла. Был это рослый мужчина лет сорока с небольшим на вид. Его длинные темные волосы стягивал ремешок у затылка, одежда отличалась простотой, хотя и добротностью, а лицо с резкими чертами трудно было назвать красивым: это было лицо воина, познавшего сладость побед и горечь поражений. Пламя камина, отражаясь в темных глазах, напоминало отблески пожаров над взятыми городами.

Хозяин замка лишь покачал головой. Он выглядел старше, лишних лет ему добавляли совершенно седые волосы, спадавшие на спину ниже лопаток. Даже намек на первоначальный цвет был ими давно утрачен, хотя, судя по густым темным бровям, в молодости граф тоже был брюнетом. Профиль с орлиным носом и волевым подбородком достоин был быть отчеканенным на монетах или хотя бы перенесенным на холст, чтобы занять свое место в галерее среди многочисленных предков и прочих родственников – военных, философов, политиков, придворных, веками приумножавших славу и силу своего государства.

– Не понимаю, почему ты их отсюда не уберешь! – продолжал тем временем темноволосый. Он стоял спиной к камину, заложив руки за спину, огонь превращал его в черный безликий силуэт.

– Куда мне их убрать? – с легкой иронией в голосе поинтересовался граф фон Виттельбурхартштауфен. – Они всего лишь призраки и абсолютно безвредны. Ни к чему не могут прикоснуться, ничего не могут испортить.

– Место приличного призрака – в подвале, – отрезал гость, усаживаясь обратно в кресло и вытягивая к камину длинные ноги в охотничьих сапогах.

Граф обернулся, одарил тени взглядом из-под нахмуренных бровей и сделал небрежный жест рукой. На миг в библиотеке стало словно темнее, огненные языки в камине колыхнулись и опали. Но это продлилось всего несколько мгновений: огонь вновь вспыхнул и осветил комнату, ровно и ярко. Призраки исчезли, все до единого.

Темноволосый с интересом наблюдал за сценой своеобразного экзорцизма, перегнувшись через подлокотник и подперев подбородок рукой.

– Впечатляет, – одобрил он и откинулся на спинку кресла. – Но я бы сказал, что ты совершенно распустил всех здешних обитателей, и я не только бестелесных имею в виду. Дисциплина! – назидательно произнес он. – Ее твоему замку не хватает. А меж тем, это основа всего! Армия без дисциплины, уж поверь мне…

– У меня нет армии, – прервал его граф. – И мне она не нужна.

– Сразу заметно, что тебе очень давно не приходилось оборонять крепость, – усмехнулся гость.

– Ты прав, – граф отпил из своего кубка и отставил его в сторону. – Надеюсь, что больше никогда и не придется. Влад, ты никак не можешь навоеваться, а с меня всего этого хватило еще триста лет назад.

– Если бы ты тогда меня не остановил, – гость дернул плечом. – Чернь…

– Было уже поздно.

– Но не для мести! – Вновь полыхнувший в глазах алый отблеск не походил на отражение пламени в камине.

– Бессмысленно, – Август опять покачал головой. – Я смирился давно, пора бы смириться и тебе. Неужели не хватает охоты на своих землях, чтобы развеять скуку?

– Не очень, – признался Влад. – Открою тебе тайну: я был чертовски рад визиту наших знакомых из Англии в позапрошлом году.

– Можно подумать, это тайна, – фыркнул граф. – Любой, знакомый с твоими привычками, предсказал бы и твою реакцию.

– Местами я с трудом сдерживался, чтобы не дать многоуважаемому профессору и его помощникам несколько ценных советов по штурму моего замка. Ужасно наблюдать, как за столь ответственное задание берутся дилетанты, – и хозяин замка, и его гость расхохотались.

Отсмеявшись, Влад решительно отобрал бутылку.

– Мне скучно, Август, скука – страшнейшее из зол, – вздохнул он.

– Неужели даже молодая жена не сумела помочь? – все еще улыбаясь, граф принял кубок из рук своего друга. – Кстати, возвращаясь к матримониальным и прочим семейным вопросам, о подобных сюрпризах, как в прошлый раз, будь так любезен, предупреждай заранее. Поверь, мне хватает забот и без того, чтобы заниматься устройством твоих бывших… подопечных.

– У тебя в замке тремя больше, тремя меньше… – гость ехидно ухмыльнулся, но, перехватив взгляд Августа, осекся. – Нет ли новостей из Лондона?

– Последнее письмо пришло три дня назад, и боюсь, что снежные завалы задержат следующие надолго, – с тенью печали в голосе ответил граф.

– Завалы можно убрать. Для нас это не составит труда.

– Не хочу привлекать внимание. В это время года о погоде говорят все, но не стоит делать болтовню чрезмерно увлекательной. Уверен, что Игорь пришлет весточку, если возникнет необходимость. Аурелю полезно почувствовать самостоятельность, это закаляет характер.

– Если тебе нужно было закалить его характер, то следовало отправлять его не в Лондон, – буркнул Влад. – Я сразу предлагал Винер Нойштадт.

– И, если мне не изменяет память, начал перечисление достоинств этого чудесного города с Терезианской военной академии, – в тон ему продолжил граф.

– Это двести лет традиций воспитания офицеров! Вспомни, какое имя носит твой сын!

– Забыть вряд ли удастся, – пробормотал хозяин замка в сторону.

– Ты считаешь его ребенком, а сколько ему лет? – продолжал, явно оседлав любимого конька, Влад. – В его возрасте я…

– Сделай одолжение, избавь меня от подробностей! – поднял руку граф. Его друг с явным сожалением замолчал.

Некоторое время они пили вино, наблюдая за игрой огня. Треск поленьев был единственным звуком в тишине.

– Аурель написал, что трижды смотрел «Макбета» и каждый раз оставался в полном восторге, – произнес наконец хозяин. – Кроме того, он свел несколько интересных и полезных знакомств, которые, кажется, примирили с моим отказом отпустить его в Париж…

Из соседнего кресла донеслось нечто неразборчивое, но по общему тону можно было догадаться, что Влад отрицательно относится как к Парижу, так и к новым знакомствам и лондонским впечатлениям молодого графа. Кроме, разве что, «Макбета».

– Хотел попросить у тебя перечитать Фронтина, – сказал он, допив вино. – Ты не против?

– Опять «Стратегемы», конечно? – вскинул бровь граф. – Пожалуй, я тебе подарю эту книгу, ты все равно уже трижды ее перечитывал, и по полгода каждый раз.

Влад вскочил и с довольным видом потер ладони.

– А как насчет «Записок о Галльской войне»?

– Сделай милость.

Оставив гостя наедине с книжными полками, где выстроились древнеримские мастера словесности и военного дела, граф подошел к окну. Открывшаяся его взгляду панорама завораживала ощущением величия природы: бесконечности черного неба с рассыпанными алмазами созвездий и мощи скал с белеющими в темноте вершинами. Воплощенная неизменность, презирающая скоротечность времени… а может, оно и впрямь остановилось в этих затерянных краях.

– Мне уже пора, – сказал, бесшумно приблизившись, Влад. – Хочу вернуться в Брашов до рассвета.

– Тебя ждут.

– Да, наблюдать за перестройкой замка. Сомнительное развлечение, доложу тебе…

– Прояви терпение. Ты ведь осаждал крепости?

– Эти воспоминания и спасают. До следующей встречи, Август.

– Рад был повидаться, Влад. Надеюсь, твой новый визит не заставит себя долго ждать.

…Зажав под мышкой книги, Влад вышел в слабо освещенный коридор и направился к ведущей вниз лестнице, рассеянно разглядывая галерею портретов. Кое с кем из запечатленных он был даже лично знаком.

– Примите глубочайшие извинения за беспокойство, господин граф, – слуга соткался из полумрака, с подносом, на котором что-то белело. – Мы только что получили телеграмму на ваше имя.

– Чушь, – отрезал Влад. – Это невозможно. Откуда здесь телеграф?

– Он в левой башне, – еще раз поклонился слуга.

Примостив книги на краю балюстрады, граф с недоуменным видом покрутил узкую полоску бумаги и вчитался.

Побывав у сэра Огастеса Фрэнкса и обсудив не слишком радужные финансовые перспективы, лорд Дарнем направил свои стопы в музей. Походка его была решительна, осанка безупречна, думы мрачны. Совместно с лордом Гамильтоном и другими уважаемыми членами Фонда исследования Египта предстояло решить вопрос о запланированной выставке.

Сбив тростью снег, налипший на носки ботинок, и стряхнув хлопья с цилиндра, лорд Дарнем вошел в просторный холл и замер на месте, беспомощно оглядевшись. В музее опять туда-сюда деловито сновали полицейские.

За их спинами лорд Дарнем разглядел внушительную фигуру лорда Гамильтона. По его встопорщившимся усам лорд Дарнем определил, что глава Фонда находится в крайне возбужденном состоянии.

– Вот и вы! – воскликнул лорд Гамильтон, решительно отодвигая в сторону коренастого плотного констебля и подзывая лорда Дарнема, который первым делом спросил:

– Боже мой, нас опять ограбили?

– Гораздо интереснее, друг мой! – глава Фонда взял его под руку и повел в свой кабинет. По дороге он не проронил ни слова, предоставляя коллеге рисовать в своем воображении картины одну страшнее другой. Прекрасно справляющийся с любыми сложностями на раскопках, будь то ядовитые змеи и скорпионы, хищные шакалы, песчаные бури, жажда или разбойники, на родине лорд Дарнем чувствовал себя беспомощным винтиком в безжалостной системе условностей. Как жаль, в иные моменты размышлял он, что джентльмен в Лондоне не может просто приставить револьвер ко лбу оппонента и склонить его на свою сторону. Увы, здесь приходится вести словесные дуэли, в которых выигрывает не тот, кто прав, а тот, чей адвокат выступит энергичнее и цветистее. Или тот, у кого весомее банковский счет и длиннее родословная. Право слово, быть джентльменом иногда так утомительно…

Гамильтон отпер дверь, возле которой дежурил полицейский, и обернулся к Дарнему.

– Приготовьтесь, дорогой сэр, зрелище ужасное.

– Я готов ко всему, – мрачно произнес тот.

– Джеммураби вернулся, – медленно и как-то торжественно сказал лорд Гамильтон. «Сам?» – хотел было спросить лорд Дарнем, но прикусил язык, понимая всю абсурдность такого вопроса.

– Входите, – с этими словами лорд Гамильтон распахнул дверь кабинета.

О да, это был он, незадачливый родственник Снофру, фараон, рассчитывавший на бессмертие и не обретший покой даже спустя века. Лорд Дарнем узнал его с первого взгляда, поскольку много часов провел, изучая каждый дюйм драгоценной мумии.

Боги, в каком же неприглядном виде возлежала эта мумия теперь на письменном столе!.. Века не оставили ни тени привлекательности этому некогда гордому сыну Египта. Но века не причинили даже десятой доли того ущерба, что нанесли неизвестные, но уже ненавидимые всеми фибрами ученой души вандалы.

– Как?.. – прошептал лорд Дарнем, скинув пальто на стул для посетителей и метнувшись к столу. – Как вы его нашли? Что, бога ради, с ним случилось?

– Его нашел сторож, делавший обход на рассвете, – Гамильтон сел в свое кресло и устало потер лоб. – Вернее, он заметил подозрительный мешок на ступеньках возле главного входа. Сунул в него нос и, впечатлившись зрелищем, поспешил к себе в каморку, чтобы разбавить всколыхнувшиеся чувства алкоголем. Спирт придал ему храбрости, и он вызвал полицию. А полиция уже вызвала меня.

– Этот бедолага, сторож, надеюсь, с ним все в порядке?

– Я отправил его домой, – сказал лорд Гамильтон. – И послал за вами.

Лорд Дарнем осторожно, почти нежно, прикоснулся к черепу Джеммураби, указательный палец очертил лобные бугры, надбровные дуги, скуловые кости, носовое отверстие, верхнюю челюсть… Нижняя челюсть скалилась на египтолога из мешка, лежавшего на краю стола.

– Саркофаг не вернули, – сказал лорд Гамильтон, – и, учитывая его стоимость, полагаю, что уже не вернут.

– Что говорит полиция? – лорд Дарнем положил череп на стол, пристроил к нему челюсть и принялся выкладывать все имеющиеся кости в анатомической последовательности.

– Полиция хранит молчание. Они озадачены не меньше нашего.

– Как обычно, – буркнул себе под нос Дарнем.

Оба египтолога надолго замолчали. Один методично сортировал кости, другой, вооружившись лупой, осматривал каждую из них на предмет повреждений.

Их молчаливое, но такое красноречивое согласие нарушил профессор Ван Хельсинг.

Дверь в кабинет была приоткрыта, и он, незамеченный, принялся наблюдать за работой египтологов. В глазах его горел огонь, знакомый студентам и коллегам по университету, тот огонь, что отличает настоящего ученого, несмотря на все жизненные коллизии.

Лорд Дарнем аккуратно положил на стол правую лучевую кость. Выше располагалась плечевая кость, а еще выше – ключица. Лопатка и локтевая кость с правой стороны скелета отсутствовали. Дав лорду возможность полюбоваться проделанной работой, профессор согнутыми костяшками пальцев постучал в дверь и шагнул вперед.

– А вот и вы! – приветствовал его лорд Гамильтон, поднимаясь из-за стола и пожимая протянутую руку. – Присоединитесь к нашему маленькому пиру духа?

– Разумеется, да! – без тени колебаний ответил профессор, приближаясь и окидывая бренные останки фараона быстрым, но внимательным взглядом. – Судя по внешнему виду его покойного царского величества, за время отсутствия он успел осмотреть все лондонские злачные заведения.

Лорды переглянулись, затем разом посмотрели на Джеммураби, снова друг на друга и расхохотались, явно в красках представив себе похождения мумии.

– Однако я хотел бы узнать у моих уважаемых коллег, почему бы нам не перейти в лабораторию? – намекнул Ван Хельсинг, когда те, наконец, отдышались.

– Признаться, я был настолько поражен возвращением фараона, что забыл обо всем остальном! – сокрушенно вздохнул лорд Дарнем. – Разумеется, нам следует перенести останки в более подходящее место.

– Кроме того, – сказал Ван Хельсинг, окинув взглядом кости, – поверхность стола коротковата, чтобы выкладывать на ней скелет полностью.

Очередной тусклый зимний день вступил в свои права, но серый облачный покров заметно истончился, обещая чуть позже порадовать горожан кусочком чистого неба, а может, даже и несколькими солнечными лучами. Грядущие праздники разбудили искорку подлинного тепла не только в замерзших и очерствевших человеческих сердцах. Смягчался даже сам неумолимый лондонский климат – и пусть ученые мужи рассуждают о воздушных потоках, поглядывая на хмурое небо.

Несмотря на то, что солнце еще не показалось, дневной свет проник в роскошно обставленную комнату на третьем этаже одного из самых богатых особняков на Парк-лейн, позволяя различить малейшие детали отделки, узор, вышитый на покрывале, несколько фарфоровых безделушек, украшающих столик у окна. Единственным пространством, скрытым в тени, оставался дальний угол комнаты. Свет словно бы и не стремился туда, замирая на полу и проводя по нему четкую границу между днем и сумерками.

Граф Аурель Аттила фон Виттельбурхартштауфен стоял у стены, опершись плечом и скрестив руки на груди, абсолютно неподвижный, будто бы и не живое существо, а исполненная талантливым художником статуя, но некоторые статуи выглядели более живыми по сравнению с этой скрывающейся в тени фигурой. Загляни кто в комнату – вероятно, и не заметил бы с первого взгляда ее обитателя, но заглядывать было строжайше запрещено хозяином этого особняка, мистером Дорианом Греем. Иностранный гость был предоставлен самому себе.

Пленник.

Осознание этого факта стало совершенно новым и крайне болезненным ощущением, причем не только морально, но и телесно.

Вот уже четыре дня он находился у Дориана Грея в доме, не имея никакой возможности его покинуть. Кажется, в этом было замешано какое-то омерзительное колдовство, сродни тому, о чем писалось в тех отцовских книгах, которые Август фон Виттельбурхартштауфен держал на самой верхней полке шкафа. Когда-то отец сам предложил побеседовать о магии, но Аурелю немедленно стало дурно от описания даже самых основных ритуалов, и граф перенес занятие на более подходящее время, оставляя единственному сыну все прочие богатства библиотеки. Подходящее время, увы, так и не настало до самого отъезда Ауреля в Англию, о чем юноша ныне горько сожалел. Понимай он угрозу, тогда не позволил бы пленить себя столь легко, и кому – человеку!

Окажись на его месте отец… а еще лучше – дядя… уж они бы дали достойный отпор, не оставив камня на камне от этого особняка и ни капли жизни в его обитателях.

Рассказы дядюшки о своей юности, о пребывании заложником в турецком плену (дипломаты называли это иначе, но суть от того не менялась), которые Аурель ненавидел всеми фибрами души, считая скучными и кровавыми сверх всякой необходимости, теперь то и дело всплывали в памяти непрошенными, но очень настойчивыми гостями. Даже удивительно, как много он, оказывается, запомнил. Во всяком случае, достаточно, чтобы не питать иллюзий в отношении своего статуса: он тоже заложник, и его убьют, как только он перестанет быть нужным. А нужен он Дориану Грею для каких-то непонятных, но наверняка неприятных целей, о которых тот пока не распространяется, с улыбкой называя молодого трансильванского графа своим гостем, чье общество столь ценно и приятно, что он просто не в силах позволить ему покинуть свой дом.

Особенно издевательски эти слова прозвучали в первый раз, когда носферату корчился на полу, изнемогая от невыносимой боли и мечтая хоть ненадолго лишиться чувств. Грей произносил странно звучащие слова на неизвестном языке, и словно тысячи раскаленных игл впивались в каждый дюйм тела, лишая сил и воли к сопротивлению. Любое движение превращалось в пытку, мгновение растягивалось на целый год. Но, закончив заклинание, Дориан милостиво разрешил пленнику потерять сознание.

Спустя несколько часов Аурель открыл глаза и сначала просто наслаждался отсутствием боли.

Комната, где он очнулся, предназначалась для гостей, и ее великолепная обстановка могла бы удовлетворить самый тонкий вкус. Аурель не был скован цепями, на окнах не было решеток – разумеется, Грей не позволил бы себе опуститься до подобного варварства, – но хозяином себе носферату больше не был, и это ощущение было столь же сильным, сколь и правдивым.

Его не держали взаперти, магия позволяла ему бродить почти по всему дому, но запрещала его покидать. Также он не мог войти в некоторые комнаты, просто свернуть в некоторые коридоры, спуститься или подняться по некоторым лестничным пролетам, хотя в целом Грей отвел ему достаточно просторный вольер для прогулок. Ощущение несколько напоминало то, что он испытывал еще в Трансильвании, оказываясь у порога домов, куда его не приглашали: это не было преградой, не вызывало болезненных ощущений, просто невыполнимо и неумолимо, как закон природы.

А вот попытка напасть на Грея, которую он, разумеется, сразу же предпринял, едва очнувшись и увидев негодяя в пределах досягаемости, отразилась болью, да такой, что пытка во время заклинания могла сойти по сравнению с ней за легкий шлепок. «Следующая выходка закончится вашей гибелью, – холодно произнес тогда Грей, вставая с кресла и направляясь к двери. – Мы – представители разумных видов, а значит, сможем понять друг друга. Не вынуждайте вас уничтожать».

Первые два дня в плену Аурель часто думал о смерти. Не той, что становится всего лишь переходом из мира людей в мир детей ночи, которую он не познал сам, но прошли некоторые из его знакомых, – но смерти окончательной, абсолютном небытии. Пусть он далеко не так силен в управлении погодой, как отец, но развеять ненадолго тучи сумел бы. А на большее усилий от него бы уже не потребовалось никогда. Достаточно нескольких солнечных лучей и меньше минуты терпения.

Но Аурелю отчаянно не хотелось умирать. «Окончательная смерть неизменна, все прочее может измениться», – сказал когда-то отец по какому-то совсем иному поводу, слова коснулись сознания почти незаметно, однако проникли в память и в ней остались.

Помимо прогулок по дому и наблюдения за жизнью Парк-лейн, что само по себе могло бы в других обстоятельствах стать превосходным развлечением, графу позволяли питаться. И, трапезничая, носферату держал обещание, данное отцу, хотя Дориану Грею, скорее всего, это было совершенно безразлично.

За спиной негромко щелкнул, открываясь, замок – у незваного гостя по ту сторону двери имелся ключ. Тщательно смазанные петли не издали ни единого скрипа, поворачиваясь и впуская в комнату посетителя: невысокого, коренастого, заросшего густой растительностью почти до самых бровей. Аурель молча обернулся и смерил вошедшего взглядом, вкладывая в него все свое презрение – и с удовлетворением поймал ответный, горящий ненавистью.

– Хозяин ожидает тебя в кабинете, отродье, – хрипло произнес Николае по-румынски.

– Хозяин… – граф широко улыбнулся, демонстрируя клыки. – Псу, конечно, нужен хозяин.

– Дай мне только повод, – оскалился в ответ оборотень.

– Изволь! – носферату уселся в кресло и вызывающе взглянул на слугу Грея.

Николае сгорбился. Его пальцы скрючились, грубые желтые ногти удлинились еще сильнее, превращаясь в роговые когти, способные легко разодрать живое тело, из-под вздернутой верхней губы раздалось глухое рычание… И первое же движение бросило оборотня на пол, заставляя жалобно заскулить от боли.

– Это заклинание не вечно, – произнес Николае, когда страдание отпустило его и позволило встать на ноги. – Рано или поздно хозяин его уберет. И тогда я разорву тебя на части.

– Убирайся, пес, – брезгливо бросил граф, отворачиваясь к зеркалу.

Грохот, с которым захлопнулась дверь, можно было сравнить с раскатом грома.

Аурель взял со столика гребень и провел по своим длинным светлым волосам. Люди считают, что вампиры не отражаются в зеркале – это не так. Всего лишь одна из особенностей их вида: отражение носферату невидимо человеческому глазу. Но не собственному.

Закончив расчесываться, он собрал волосы в пучок у затылка и перетянул их черной бархатной лентой. Грей не запрещал слугам посещать комнаты графа, но люди, видимо, чувствуя некие флюиды, сами не стремились заглядывать туда, лишь по приказу или в случае крайней хозяйской надобности. В основном носферату обслуживал себя самостоятельно: в апартаментах имелась современная ванная комната, не составляло труда и самому причесаться, одеться, даже прибрать постель. В Трансильвании его отец держал мало слуг, посему Ауреля с раннего детства приучали заботиться о себе. Пожалуй, лондонская знать, узнав о подобном, сочла бы гостя редким оригиналом, а то и потенциальным смутьяном.

Он распахнул дверцы гардероба и придирчиво изучил имеющийся выбор костюмов: Грей проявил трогательную заботу о госте, распорядившись доставить почти все его вещи из дома на Лаундес-плейс. О, он все тщательно продумал, позаботился обо всем, и никто не удивится пропаже графа. Если кто-то из новообретенных светских знакомых вдруг заскучает настолько, что решит поинтересоваться причинами его отсутствия, то прислуга в особняке подтвердит, что хозяин уехал на неопределенный срок из Лондона. Решил встретить настоящее английское Рождество в глубинке. Ах, как это забавно, ох уж эти иностранцы! Наверное, даже мисс Адлер подумает так же…

Единственным, кто не прекратил бы поиски, даже если дорогу ему преградит целое войско, был Игорь. Но Игорь мертв.

Аурель несколько раз пробовал найти верного слугу с помощью особой связи, но его способности не могли проникнуть за сковывающие особняк заклинания. Грей лишь равнодушно пожимал плечами: «Это ведь всего лишь слуга. Но если он был вам столь дорог, примите мои соболезнования». С какой охотой Аурель разорвал бы ему горло…

Застегнув запонки на рукавах сорочки и одернув жилет, Аурель кивнул самому себе в зеркале, прежде чем выйти из комнаты. Грей назначил встречу в кабинете. Что ж, стоит узнать, что нужно этому мерзавцу. Пес, как ни отвратительно это признавать, в чем-то прав: рано или поздно сдерживающее его заклятье ослабеет. И тогда он тоже не упустит своего шанса, пусть даже это станет последним, что он успеет сделать за свое недолгое, по меркам носферату, существование.

Кабинет Дориана Грея был на втором этаже. Сбежав по ступенькам, Аурель попал в коридор и без стука повернул дверную ручку.

Грей сидел у горящего камина, держа в руке книгу, и сокрушенно качал головой – возможно, прочитанное вызывало в нем противоречивые эмоции. На столике лежал серебристый поднос с пачкой писем, часть из которых Грей, похоже, успел распечатать и прочесть – вскрытые конверты были небрежно сдвинуты в угол, развернутые и мелко исписанные листки бумаги смешивались с золотыми обрезами на карточках-приглашениях. Одно из таких приглашений, вероятно, привлекло особое внимание хозяина, так как он оставил его в стороне и прижал ножом для разрезания бумаги, чтобы не смести случайно в корзину. На пути к свободному креслу граф успел пробежать глазами витиеватые строчки – приглашение на рождественский благотворительный концерт. Кажется, вспомнил он, тот самый, который планировали в особняке леди Мод. На нем еще должна выступать мисс Адлер.

Дориан Грей приветливо кивнул гостю и закрыл книгу, отметив нужную страницу закладкой.

– Должно быть, вы тоже заметили это приглашение, – сказал он, перехватывая взгляд Ауреля, и встал с кресла.

Носферату уселся, принимая свою излюбленную позу – выпрямив спину и скрестив на груди руки, всем своим видом выражая холодное аристократическое достоинство.

– Рождественские праздники, как правило, ужасно скучны, – поделился Грей. Рядом с корреспонденцией стоял графин с переливающейся атласно-золотистым оттенком жидкостью. Плеснув себе немного виски, Дориан пригубил, явно остался доволен и со стаканом в руке вернулся в кресло, одаривая гостя улыбкой. – Не стану вам предлагать составить мне компанию, поскольку ваш вид, насколько мне известно, не употребляет спиртных напитков.

– Употребляет, – искривил губы Аурель. – Для тех же целей, что и ваш. Только меньше, и на нас это не оказывает негативного воздействия.

– Еще одно достоинство, – едва слышно пробормотал себе под нос Грей. – В таком случае, не желаете ли присоединиться?

– Нет, – коротко ответил носферату.

Грей с видом «ваше дело» пожал плечами и сделал еще глоток, затем вернул стакан на столик и откинулся на спинку кресла, изучающе глядя на Ауреля. Того же, казалось, всецело поглощала игра языков пламени в камине. Молчание затягивалось.

– Повторюсь, – нарушил тишину первым Дориан, – я не любитель рождественских празднеств. Как правило, это означает невыносимые любительские хоралы, приемы в кругу все тех же достойнейших, но давно опостылевших столпов общества и рассуждения о важности сострадания к нищим мира сего. В этом году я надеюсь отдать свой долг джентльмена, ответив не более чем на два приглашения. Время – это единственная ценность, которая невосполнима. Не поможете мне выбрать, куда поехать?

– Зачем вы держите меня здесь? – спросил Аурель.

Грей вновь потянулся к виски.

– Мы уже обсуждали этот вопрос, – отметил он.

– Только ответа я так и не получил.

– Настойчивость – добродетель для юношей вашего возраста, – усмехнулся Грей. – Только, увы, она одна – бесполезна. Поверьте, – продолжил он, – я питаю к вам лишь самые дружеские чувства и не намерен причинить какой-либо вред. Более того, когда я посвящу вас в свой план, убежден, что вы его одобрите, а возможно, и охотно разделите.

– Посвятите меня сейчас, – дернул уголком губ граф.

– Еще не время, мой юный друг. Терпение – еще одна добродетель. Вы мой гость, граф, и на правах хозяина я спрошу, довольны ли вы? Устраивает ли вас комната? Еда?

– Благодарю вас, – ядовито сказал Аурель. – Все это превосходно. А теперь я хочу узнать, как скоро вас покину.

Грей задумчиво поболтал содержимым бокала.

– Ваше ожидание вскоре закончится, – сказал он, доставая из кармана узкую полоску бумаги – телеграмму. Аурель попытался разобрать напечатанное, однако, прежде чем ему удалось прочесть хоть одно слово, Дориан Грей скомкал бумагу и бросил в огонь. – Не желаете ли партию в шахматы? – спросил он.

Антикварный шахматный набор расставили на соседнем столике, черная и белая армии выстроились парадным порядком, ожидая сигнала к атаке.

– Увы, мистер Грей, – ответил Аурель. – Вынужден отказать. У меня дьявольски болит голова.

Профессор Ван Хельсинг протянул руку спутнице, помогая выйти из кэба. Миссис Тернер благодарно приняла его поддержку, ступая на мостовую у центрального входа на вокзал Кингс-Кросс.

Как всегда в это время года, вокзал являл собой воплощение ада на земле для случайного прохожего. Сотни и сотни людей в непрерывном движении: они прибывали в экипажах и омнибусах, налегке или нагруженные многочисленными чемоданами, спешили, спорили с носильщиками, переговаривались, что-то покупали у торговцев, занявших подступы к Кингс-Кроссу, подобно войскам Ганнибала у стен вечного Рима. Людские потоки двигались во всех направлениях, к платформам, кафе, кассам, расписаниям и, конечно, выходам.

Праздничная пора собирала в Лондоне всех тех, кто обычно предпочитал проводить основную часть года за его пределами. Одни хотели навестить родных и друзей, весело провести время, встретить праздники в семейном кругу. Другие приезжали ненадолго, чтобы вернуться домой, сгибаясь под тяжестью купленных в столице подарков.

Задержавшись на миг, профессор посмотрел на круглый циферблат часов, венчающих строгий, а если сравнивать со зданием соседнего Сент-Панкраса – даже подчеркнуто аскетичный фасад Кингс-Кросса.

Эти два железнодорожных вокзала напоминали двуликого бога Януса: практически официальная британская неоготика, бесчисленное количество деталей и роскошь декора, смешение стилей десятков стран и времен – Сент-Панкрас, лик, смотрящий в прошлое; простота и четкость геометрических фигур и линий, стекло и железобетон – Кингс-Кросс, лик, смотрящий в будущее. Хотя на самом деле старинный вид являлся лишь маской, скрывающей стальные каркасы, а футуристический фасад Кингс-Кросса, созданный архитектурной фантазией Льюиса Кьюбитта, был почти на двадцать лет старше фасада соседа.

Потоки ширились и набирали силу, угрожая перейти в настоящее наводнение, и лавировать в них становилось сложнее с каждой секундой. Тем не менее, профессор Ван Хельсинг, галантно придерживая миссис Тернер под локоть и сжимая в другой руке ее дорожный саквояж, преодолевал препятствия и обходил рифы с уверенностью опытного лоцмана.

Миновав кассы, они подошли к западной платформе, где уже собралась немалая толпа, ожидающая отправки поезда на Лидс. На входе нес стражу служитель в униформе железной дороги, которому миссис Тернер, замешкавшись на несколько мгновений, отданных поискам в недрах ридикюля, и предъявила билет.

– Поверните направо и пройдите до конца состава, – вежливо кивнув, произнес служитель.

– До отправки поезда еще пятнадцать минут, – сказал Ван Хельсинг. – Если желаете, можно поесть в кафе или купить что-то в дорогу.

– Еще чего, – вздернула подбородок пожилая дама. – Знаю я, чем потчуют в этих местах! А уж о том, чтобы было чем утолить голод в дороге, я и сама позаботилась в первую очередь, – с этими словами она забрала у профессора саквояж и демонстративно прижала к животу.

– Профессор Ван Хельсинг! Миссис Тернер! – от ожидающей на платформе толпы отделилась знакомая фигура и быстро направилась к ним. – Рад, что вы так быстро добрались.

– Добрый день, мистер Харкер, – тепло приветствовала постояльца миссис Тернер. – Просто слов нет, как я благодарна вам с профессором за заботу.

– Ах, миссис Тернер, – возвышенным тоном произнес Ван Хельсинг, – не долг ли это честного христианина и человека?

Домовладелица сдержанно хихикнула и одобрительно похлопала профессора по руке.

– Ваш багаж уже погружен, – докладывал тем временем Джонатан. – Никакого беспокойства вплоть до самого Лидса. Через несколько минут принесут грелки, и надеюсь, путешествие будет приятным.

– Еще бы ему не быть! – воскликнула миссис Тернер. – Последний раз я путешествовала первым классом так давно, еще был жив мой дорогой супруг. Замечательная была поездка, только дорогая очень. Если б не ваш чудесный подарок, снова встречать мне Рождество вдали от дочки и внуков. А теперь-то я буду рядом с ними, да еще и доеду, как королева! Желаю вам, дорогие мои господа, так же чудесно провести праздники, – с чувством закончила она свою речь.

– Мы приложим все усилия, – заверил ее Джонатан с великолепной серьезностью в голосе, заставляя пожилую даму снова хихикнуть.

Вместе они прошли до дверей купе первого класса.

– С Энни вы построже, она девица хоть и толковая, да больно современная, нахваталась разных идей. Так что спуску ей не давайте, чтоб свои обязанности выполняла. Жаль только, что не удастся вас удивить рождественским ужином…

– О, на этот счет не волнуйтесь, – мягко улыбнулся Ван Хельсинг, пока его молодой помощник помогал даме устроиться. – Мы с Джонатаном оба приглашены на праздничный ужин Общества любителей естественной истории.

Миссис Тернер с сомнением покачала головой: разве ужины какого-то там Общества могут сравниться с той высшей степенью кулинарного мастерства, коей владели на ее кухне?

Еще раз пожелав Ван Хельсингу и Джонатану веселых праздников, дама устроилась в купе. Кроме нее, там оказалась еще одна пожилая леди, и тоже следующая до самого Лидса. Лучшей спутницы нельзя было и пожелать: не прошло и минуты, как обе дамы нашли общий язык и принялись оживленно сплетничать.

Наконец прозвучал сигнал к отправлению поезда, и колеса состава пошевелились, сначала медленно и будто нехотя, затем все быстрее. Вагоны тронулись с места. Миссис Тернер помахала в окно Джонатану и профессору, те ответили поклонами и вскоре исчезли из виду, когда поезд выбрался из-под прозрачного полукруглого покрова, отправляясь на север. Платформа осталась далеко позади.

– Энни пока может остаться в доме, – сказал профессор, проводив последний вагон взглядом. – Сколько у нас еще времени, Джонатан?

– По моим подсчетам – около недели, – отозвался адвокат.

– Нужно успеть сделать все необходимое до прибытия гостя. А затем, думаю, Энни обрадуется нескольким выходным дням и возможности провести праздники с родными. А также небольшой премии за усердие. Нам придется на некоторое время остаться без прислуги, Джонатан. Как думаете, справимся?

– Убежден в этом, – фыркнул молодой человек. – Если, конечно, не ставить перед собой невозможных задач вроде соответствия высоким требованиям господина Игоря.

Ван Хельсинг одобрительно похлопал спутника по плечу.

Они вышли из здания вокзала, профессор еще раз взглянул на стрелки часов на фасаде, затем достал собственные карманные.

– Либо мои часы отстают на полторы минуты, либо здешние спешат, – сказал он.

– Надеюсь, что Джеффри не обидится на нас за такое опоздание, – отозвался Джонатан.

Холод был омерзителен. Колючая смесь, в которую превратился воздух, заливала легкие, подобно болотной воде, и человеческий организм колебался между необходимостью дышать и нежеланием впускать в себя ледяную сырость. Пальто не согревало, кончики пальцев в перчатках леденели и теряли чувствительность. Последний, ледяной круг Дантова ада.

Он сам выбрал это место – уже двадцать лет как заброшенный ремонтный док, прибежище крыс, разрушенных надежд и теней. Другие портовые районы, средоточия людских пороков, где не раз бывал Грей в погоне за утраченной остротой ощущений, казались светлыми и праздничными в сравнении с ним. Но именно это жуткое место лучше всего подходило для заключения той сделки, ради которой блестящий светский джентльмен явился на окраину города в наемном экипаже.

Ожидание затягивалось, Грей почувствовал усталость и на миг прислонился спиной к стене, чтобы сразу же с брезгливой гримасой отодвинуться: стена казалась покрытой чем-то влажным. Он попробовал счистить перчаткой оставшийся на пальто след, но крохотные остатки омерзительной субстанции никак не желали исчезать, проникая вместо этого в ткань и пропитывая ее. Оставив бесполезные попытки, Грей решил, что избавится от пальто, как только вернется домой. Может быть, отдаст кому-то из слуг, может, просто уничтожит – вряд ли его когда-либо снова захочется надеть.

Он чиркнул спичкой, чтобы осветить циферблат часов – жест, вероятно, насмешивший его спутников. Ожидание, заставляющее натягиваться струнами нервы Дориана Грея, ничего не значило для них.

Двое. Высокие, сильные, мрачные. Они держались в стороне и не покидали тени, не задавали вопросов и не раскрывали собственных мыслей. Они были готовы нанести противнику смертельный удар в любой миг. При найме они назвали имена, которые вряд ли звучали при крещении, и это тоже не имело значения. Эти люди были охотниками на существ более опасных, чем любой дикий зверь, и даже Николае смотрел на них с толикой уважения.

Оборотень тоже хотел отправиться на эту встречу вместе с ними, заверяя хозяина, что сможет защитить его лучше. Возможно, это было правдой, но что случится, когда Николае окажется лицом к лицу с заклятым врагом? Нет. У верного слуги еще будет шанс утолить жажду крови. Позже. Когда Грей получит то, к чему стремится.

Охотники-телохранители застыли неподалеку. С момента прибытия на место встречи каждый из них произнес едва ли с десяток слов, но оба играли свою привычную роль, оберегая нанимателя. Хватит ли их умений в сравнении с силой чудовища? Грей задался вопросом и вдруг поймал себя на странной мысли: он хотел бы это проверить. Убедиться воочию в том, что пока только представлял по рассказам слуги.

Ожидание начинало утомлять.

Еще раз взглянув на часы, Грей захлопнул крышку и спрятал руки в карманы. Вероятно, язвительно подумал он, хорошие манеры не входят в список добродетелей континентальной аристократии. Оставалось лишь надеяться, что трансильванский граф в своей дикарской сущности не опустился до того, чтобы отменить встречу без уведомления об этом другой стороны.

– Он близко, – тихо, почти шепотом произнес один из охотников, взводя арбалет. В руке его коллеги тут же возник тяжелый тесак, заточенный до такой остроты, что, вероятно, мог бы разрубить на идеально ровные части и дубовую ветку. Приготовив оружие, оба телохранителя заняли позиции. Дориан Грей одарил их слегка удивленным взглядом – сам он пока ничего не слышал. Но услышал спустя несколько секунд.

Пожалуй, Грей и сам бы не сказал, чего именно ожидал. Может, появления из тени хищного зверя, или шелеста кожистых крыльев, или порыва бури? Но он услышал шаги, не гулкие и тяжелые, возвещающие о воле Рока, а быстрые и энергичные, очевидно мужские и совершенно… обычные.

– Должно быть, это какой-то рабочий, – пробормотал он, отворачиваясь.

Кто-то прошел мимо дока, остановился, покрутил головой по сторонам, будто определяя, где находится, сбившись с пути в незнакомой местности. Затем в серый просвет шагнула высокая темная фигура: мужчина с непокрытой, несмотря на холод и сырость, головой, в свободном черном плаще, вышедшем из моды задолго до рождения Дориана Грея.

Телохранители слаженно выступили на шаг вперед, наводя прицел, но незнакомец, почти мгновенно преодолевший разделяющее их расстояние, остановился.

– Какое отвратительное место! – с чувством произнес он по-английски с заметным иностранным акцентом. Одарив по очереди обоих охотников оценивающим взглядом, он чуть дернул верхней губой: – Значит, охрана. Не слишком-то вы гостеприимны, мистер Грей!

– Это разумная осторожность, – невозмутимо ответил Дориан. – Вы – граф Дракула?

– Я – Дракула, – ответил тот и полез в карман плаща.

Охотник подался вперед, но вампир отмахнулся от него свободной рукой, как от назойливой мухи.

Плащ, вероятно, шил кто-то из магов древности, сделавший карманы бездонными: Дракула что-то искал, никак не находил и, судя по выражению его лица, это обстоятельство его немало раздражало. Наконец откуда-то из недр одеяния появился изрядно потрепанный по краям клочок бумаги. Граф демонстративно помахал им в воздухе, привлекая внимание собравшихся, а затем сунул чуть ли не под нос Грею:

– И я жду объяснений!

Праведное негодование, звучащее в этом голосе, было достойно председателя аристократического клуба, только что узнавшего о нарушении правил другим джентльменом.

Заранее приготовленные слова и фразы вдруг улетучились из памяти Дориана Грея. Обилие сведений, почерпнутых из рассказов Николае и книг, по которым он готовился к встрече с вампиром, предупреждало о коварстве этих существ, но Грей ожидал скорее угроз. Тем не менее, Дракула сделал первый ход, и теперь противнику предстояло защищаться.

С достоинством забрав у графа несчастные бумажные останки собственной телеграммы в Трансильванию (разумеется, это была именно она), Грей ответил вежливо-непонимающим взглядом.

– Где Аурель? – жестко спросил Дракула. – Что с ним?

– Граф – мой гость. Его устроили со всем возможным комфортом и предоставили в полное распоряжение все развлечения, доступные в моем доме, а это, смею вас уверить, многое. Его свобода несколько ограничена, я признаю это с болью и сожалением, однако это не продлится слишком долго. Я был вынужден прибегнуть к подобному только из-за жизненной необходимости. Видите ли, дорогой граф, мне сейчас нужны гарантии вашего благоразумия.

Вампир не сдвинулся с места, даже не пошевелился, но по спине Грея пробежал холодок, непохожий на озноб от мерзкой погоды, и все сложнее становилось удерживать привычную светскую маску.

– Вы же понимаете, – доверительным тоном произнес Дракула, – что мне понадобится менее двух секунд, чтобы вас выпотрошить?

Со стороны охотников донеслось насмешливое хмыканье и звякнул металл, но граф даже не взглянул в их сторону.

– Понимаю, – негромко отозвался Дориан Грей, чувствуя, как тяжелеет спрятанное в потайном кармане серебряное распятие. Итальянская работа, вспомнил он, освященная четыреста лет назад самим Папой. Не самая выдающаяся вещь в его коллекции, скорее даже заурядная, но ему посоветовали захватить ее на встречу с носферату. – Но в тот же миг умрет и ваш сын, и его смерть будет тяжелой. Быстрой, но эти мгновения покажутся ему годами. – Грей чуть поддернул рукава пальто, демонстрируя вампиру свои запястья, обвитые черной вязью татуировок – казалось, что в глубине под широкими, уверенно нанесенными линиями что-то тлеет алым. – Вы наверняка оцените мой выбор.

Дракула сузил глаза.

– Я уже заметил, с кем вы связались, – брезгливо произнес он, еле заметно кивнув в сторону тут же подобравшихся телохранителей. – Не сомневаюсь, что этот пес постарался подробно рассказать…

– О том, как правильно убивать представителей вашего вида? – отозвался Грей. – Разумеется. Он прекрасный слуга и очень ценный советчик. Но многое я сам узнал из книг. Их накопилось предостаточно за века существования носферату.

– И вы все прочли? – с интересом спросил вампир.

– Многие.

– Обо мне?

– В первую очередь о вас, граф.

– И даже учебник истории?

Грей удивленно взглянул на своего собеседника, и вампир довольно ухмыльнулся.

– Да, согласен, что стиль повествования оставляет желать лучшего. Итак, вы захватили моего… сына и пригласили меня в Лондон, отдавая себе отчет в возможных последствиях, не так ли? Я мог бы даже сказать, что польщен вашим вниманием, не так уж часто просвещенные господа вспоминают о наших диких краях. Так чего же вы желаете?

– Обращения.

Всего одно слово, за которым стояли недели размышлений и колебаний, страхов и надежд. Как странно, подумал Грей, ведь в своих старательных приготовлениях к этому свиданию с носферату он продумал все детали, кроме одной: как же выразить свою единственную истинную цель. И как легко оказалось это произнести. Он действительно готов.

– Это значит навсегда проститься с миром солнечного света и шагнуть в вечную тьму, – сказал Дракула безразлично-деловым тоном, словно излагая подпункты договора.

– Я смогу наслаждаться светом Луны, – парировал Грей, мысленно добавляя «веками».

– Отринуть вашего бога?

– Разве вам неизвестно, что он мертв?

Дракула возвел очи горе и покачал головой, деланно ужасаясь словам Дориана.

– Я так и знал, что эта претенциозная книжонка тоже не могла пройти мимо вас, – сказал он. – В таком случае, зачем понадобилось звать меня? Аурель мог бы справиться самостоятельно.

– Я не хочу вверять столь важное задание в руки мальчишки, – холодно ответил Грей. – Он недостаточно силен.

– Чтобы обратить вас? – Дракула рассмеялся. – Это несложная задача.

– Чтобы дать силу! Я хочу быть обращен кем-то более… опытным. Способным решиться на безумные поступки и настолько же могущественным, чтобы совершить их. Мне нужен не мальчишка, отнюдь, мне нужно только лучшее. Только вы.

Дориан заговорил пылко, отпуская, наконец, на волю все то, что терзало его мысли.

– Вы обладаете удивительными способностями разума, неподвластны тлену времени, меняете облик и повелеваете стихиями! Можно ли упрекать меня за то, что я также стремлюсь к совершенству, и разве не заложено подобное стремление в человеке изначально? И если это действительно возможно лишь ценой отказа от привычного мира – что ж, я готов заплатить. Вы спрашиваете, почему я не остановил выбор на вашем сыне, граф? Все дело в том, что я хочу быть уверен.

– И что помешает мне убить вас потом?

– Зачем вам это? – удивился Грей.

– Смыть оскорбление кровью, – хищно улыбнулся Дракула. – Коль скоро вы наводили обо мне справки, то должны помнить, что я не прощаю обид, что я чрезвычайно жесток, да и просто я убивал за куда меньшее.

Дориан Грей смерил вампира взглядом.

– Я предвидел этот аргумент, – сказал он. – И подготовился к нему. Нам нет нужды враждовать, граф, гораздо проще заключить договор. Когда я получу то, чего желаю, вы получите вашего сына целым и невредимым и, может быть, даже разделите мои развлечения в Лондоне.

Дракула отступил на шаг, смеряя Грея взглядом. Склонил голову к плечу, затем к другому, будто оценивая задачу.

– По рукам, – сказал он. – Снимайте пальто.

– Что?

– Пальто, чтобы не запачкать кровью, – пояснил вампир и провел кончиком большого пальца по удлинившемуся левому клыку. – Вы ведь желали обращения, ну и к чему терять время? Кроме того, – он расстегнул застежку плаща, – я сегодня еще не обедал, так что ваше предложение как нельзя кстати.

Грей в ужасе отшатнулся.

– Проводить столь важный ритуал в этом грязном крысином углу?

– Вы его выбрали, а не я, – махнул рукой граф. – Да и не займет это много времени, вряд ли больше двух-трех минут. Правда, иногда я делал исключения для прелестных юных дев, – его глаза слегка затуманились воспоминаниями. – Но вы, мистер Грей, не девица, а мне сейчас предпочтительнее уладить дело поскорее, а потом я заберу сына.

– Нет, – отрезал Дориан. – Я хочу совершить обращение у себя дома.

– Согласен, – покладисто кивнул Дракула, обратно застегивая плащ. – Я заметил неподалеку экипаж, полагаю, он ожидает вас? Не переживайте, я не намереваюсь напрашиваться, просто скажите адрес, и я сам прибуду…

– Через несколько дней, – ледяным тоном произнес Грей. – Я дам вам знать, когда и где.

– О… – с видимым разочарованием протянул вампир. – Конечно, вам нужно некоторое время, чтобы попрощаться с прежней жизнью. Как говорила одна моя знакомая дама, чьего имени я не стану называть, встретить свой последний восход и последний закат. Правда, не сочтите за грубость иностранца, с солнечным светом в Лондоне дело обстоит плохо. С другой стороны, это мне как раз в вашем городе и нравится…

Грей не удостоил его ответом, лишь короткой гримасой отвращения. Телохранители, повинуясь его знаку, выступили вперед. Хохотнув, граф Дракула снова покачал головой – так отец смотрит на проказы сыновей.

Вдруг его темный силуэт пошел рябью, краски поблекли, четкие контуры смягчились и поплыли каплями акварели, упавшими на мокрый холст. Возникший непонятно откуда порыв ветра подхватил полупрозрачную фигуру и в мгновение ока разметал на эфемерные туманные пряди. Еще миг – и туман заполнил пространство, облепил глаза и уши и прошептал: «Я дам вам знать, где остановился».

Следующий порыв вынес туман прочь, оставляя бледного как мел Грея с колотящимся сердцем и дрожащими руками.

Пошарив в кармане, он вытащил портсигар, чиркнул спичкой – первая так и не загорелась, вторая тоже, и только с третьей попытки ему удалось поджечь тонкую сигару и втянуть успокаивающий табачный дым.

– Редкий зверь, – пробормотал охотник, не сводя глаз с просвета, куда ушел граф Дракула. – Силен.

– Невероятно силен, – согласился второй. – Тем ценнее трофей.

– Я отправляюсь домой, – Грей прошел к выходу, жестом приказав следовать за собой. – Носферату не может войти без приглашения, не так ли?

– Ни в одном из своих обликов, – сказал один из охотников.

– Это хорошо.

Когда экипаж тронулся с места, уносясь прочь из нищих портовых районов, Грею все еще казалось, что туман следует за ними. Но это было иллюзией, ветер гнал прозрачные светлые обрывки в другой конец города.

Время обеда для прислуги миновало, и кухня почти опустела. Посудомойка гремела тарелками и мисками в огромной раковине, ее товарка вытирала полотняным полотенцем уже чистую посуду и расставляла в шкафу, а далее им предстояло вымыть полы – учитывая размеры кухни, задача была не из легких. Прочие слуги разошлись по своим местам, выполняя привычные обязанности, за столом задержались только две молодые женщины, похожие, как близнецы, в своих черных платьях с белыми воротниками и фартуками.

– Мне нужно прибраться на втором этаже, – сказала одна из них, привставая и берясь за ручку чайника, – но сначала ты должна попробовать мой особый рецепт. Уверяю тебя, дорогая Мэри, подобного ты не пробовала никогда и нигде, даже у твоей бывшей хозяйки.

– Ты настоящая волшебница чайной заварки, дорогая Джейн, – пригубив, рассмеялась Мэри.

Джейн было двадцать шесть лет, двенадцать из которых она прослужила горничной. Работа не была девушке в тягость благодаря легкому нраву и неистребимому оптимизму, а усердие и безукоризненная честность заставили ценить ее настолько, что экономка даже прощала несколько дополнительных минут, регулярно отдаваемых чаю, равного которому по аромату и вкусу не отыскать было на всей Парк-лейн.

– Мой самый первый хозяин был майор Кеннет, у него служил один загадочный господин с Востока. Не знаю, откуда, он странный был, непохожий на других. Отчаянный – за хозяина был готов убить и умереть. Он и научил нас с сестрой секретным рецептам чая, чтобы тайна не потерялась в веках.

Вторая горничная, тихо фыркнув, отставила почти пустую чашку и потянулась к вазочке с печеньем.

– Дальше я уже сама искала новые рецепты, – продолжала Джейн с энтузиазмом. – Потом это мне не раз помогало. Вот, бывало, придешь устраиваться на новое место, где таких, как ты, с полдюжины, и хозяйка смотрит на тебя так, словно только что съела целый лимон без сахара, и говорит: «А сделай-ка мне чаю», и я завариваю, подаю… Она только попробует – и сразу добреет. И потом только и просит постоянно: «Завари еще своего чудесного чаю». Жаль, – помрачнела она вдруг, – что мистер Грей его последнее время не слишком любит. Подумаю, может, и поищу себе другое место. Только ты не подумай, Мэри, что мне здесь что-то не нравится – и жалованье приличное, и подарки на Рождество достойные, и миссис Блэк не слишком сурова – просто хочется увидеть что-то новое. Ах, Мэри, я даже завидую тебе, ведь ты видела другие страны со своей хозяйкой! Как бы я хотела оказаться на твоем месте, хоть ненадолго!

– Это было давно, – Мэри опустила глаза. – Да и поверь, служить личной горничной оперной примадонны – не самое чудесное занятие в мире. Ох, эта артистическая публика, сплошные капризы… – она махнула рукой.

– Я бы никогда не оставила такую работу!

– Мне тогда казалось, что передо мной открываются новые двери. Потом я встретила замечательного человека, и он сделал мне предложение. – По глазам Джейн она поняла, что та жаждет продолжения. – И тогда я пришла к ней и сказала: «Ах, синьора Арлетти, вы знаете, что моя преданность вам безгранична, но мое сердце теперь принадлежит другому, самому чудесному, доброму и любящему человеку на свете». Синьора даже сделала нам на свадьбу ценный подарок. Мы были так счастливы, но мой муж погиб из-за несчастного случая, и я осталась одна. У меня были кое-какие сбережения, но я решила снова пойти в услужение.

– К мистеру Хопкинсу, – кивнула Джейн. – Знаю, хороший дом и хозяин.

– К мисс Хопкинс, – улыбнувшись, поправила ее Мэри. – Приличное место, но потом я встретила давнюю знакомую, которая рассказала, что мистер Дориан Грей ищет новую горничную и предлагает более высокое жалованье. Мисс Хопкинс, конечно, не слишком обрадовалась, но отнеслась к моему решению с пониманием.

В кухню вошел новый человек – очень высокий и худой, похожий в своем длиннополом пальто и шляпе, которую упорно отказывался снимать даже в доме, на сбежавшее огородное пугало, и страху бы он навел на полевых воришек немало. Забрав кофейник и чашку, он уселся в уголке и почти слился с тенями.

– Жуткий тип, – шепотом призналась Джейн. – У меня от него мороз по коже, сразу видно – иностранец. Да еще и пьет без конца этот кофе, вот уж отвратительное зелье! Поскорее бы хозяин от них избавился! В последний год слишком много всего изменилось, – ее передернуло. – Еще и его личный помощник, он говорит, словно лает.

– Возможно, он просто серьезно болел в прошлом. Оттого и потерял голос.

Джейн мотнула головой, давая понять, что ее такими объяснениями не успокоишь.

– На Пасху будет ровно три года, как я здесь служу. Раньше мистер Грей регулярно давал балы и приемы, и можно было найти укромное местечко, откуда рассмотреть всех самых красивых и знаменитых светских дам и их наряды. Не то, что сейчас.

– У синьоры Арлетти временами случались то, что она называла «поисками себя», – сказала Мэри. – Синьора отказывалась от всех приглашений, не отвечала поклонникам, уезжала за город, чтобы избавиться от звездной славы. Она занималась цветами и пела веселые деревенские песенки. – Из угла, где сидел мужчина, о котором они с Джейн почти забыли, донеслось ехидное хмыканье, и девушки совместно послали туда убийственные взгляды. – Правда, через некоторое время синьора решала, что благополучно обрела себя, и возвращалась в Милан, наверстывать упущенное, – закончила она свой рассказ.

Обе горничные весело рассмеялись.

– Занятная история, – глухо донеслось из темноты. – Я бывал в Италии и знавал когда-то синьору Арлетти. Прекрасное контральто, редкостный талант. Уж не встречались ли мы тогда?

– Сомневаюсь, – холодно ответила Мэри. – Должно быть, вы ошиблись.

– Все возможно, – ответил тот. Покрутив в пальцах фарфоровую чашечку с остатками кофейной гущи, он поставил ее на стол. – Bonne chance, Mesdemoiselles[6].

Когда он ушел, Джейн, наморщив носик, взяла оставленную грязную посуду со стола и убрала в сторону.

– Он ужасен, – произнесла она. – Совершенно не представляю, зачем мистер Грей его нанял.

– Таких людей нанимают обычно для защиты с оружием в руках.

– Тогда они здесь из-за нашего гостя! Он наверняка наследник какого-нибудь королевского рода, и на него охотятся другие претенденты на трон! Потому он и не выходит из комнаты – опасается покушения, а мистер Грей его защищает, чтобы не допустить страшных последствий в Европе, – с энтузиазмом продолжила Джейн, и ее глаза загорелись. – Правда, лучше бы выходил. Как прикажете незаметно убирать в его комнате, если он все время там?

– А ты была в его комнате?

– Конечно, когда устала ждать, пока он уйдет. Если приходится выбирать между необходимостью потревожить гостя и необходимостью прибраться – за грязный пол и неубранный поднос будут бранить сильнее. – Джейн встала и отряхнула платье, разглаживая складки и поправляя фартук. – Ну что ж, мне пора приниматься за работу.

– И мне тоже, – Мэри взяла поднос и вдруг внимательно посмотрела на свою подругу, прищурившись. – Погоди минутку, у тебя на шее что-то блеснуло…

Джейн быстро ощупала себя.

– Это подарок моего покойного деда, – сказала она, доставая на свет маленький серебряный крестик. – Спасибо, что заметила, попадись оно на глаза миссис Блэк – и мне несдобровать. Так и слышу, как она гнусавит, что украшения неприемлемы для приличной горничной.

– Носи не снимая, только спрячь, – серьезно произнесла Мэри, помогая подруге поправить воротничок. – Мне тоже пора, пыль в библиотеке уже заждалась.

Черная лестница, которую все слуги использовали для передвижений по дому, начиналась возле кухни, и обычно на ней было более людно, чем на самом шумном балу – кто-то несся вверх, кто-то – вниз, кто-то тащил ведра, кто-то – подносы, все спешили выполнять приказания. Но сейчас она пустовала – служанка попала в один из редчайших периодов затишья. Подобрав подол, она быстро пошла наверх, когда на ее плечо легла тяжелая мужская рука.

– Нашли, что искали?

– К счастью, нет. Я внимательно проследила и за остальными служанками вчера перед сном, никаких следов укусов.

– А последняя горничная покинула дом три дня назад… Граф наверняка проголодался. Постарайтесь не попасться ему на зуб, мисс Адлер.

Ирен поморщилась.

– Ваша забота очень приятна мне, месье Эрик.

Он тихо засмеялся.

– Заботиться о вашей безопасности – моя обязанность. В противном случае, как пообещал мне месье Харкер при нашей недавней встрече, он все-таки меня пристрелит. Вы говорили с графом?

– Нет, – покачала головой Ирен. – Он почти не выходит из своей комнаты. Я видела его всего один раз в библиотеке. Кажется, он не узнал меня…

– Вы хорошо изменили внешность, – одобрил Эрик. – И хорошо играете свою роль. Но вряд ли настолько, чтобы провести носферату.

– Он даже не взглянул в мою сторону. – Ирен замолчала и сменила тему. – Скажите, месье Эрик, в кухне… это было необходимо? Ваша ремарка?

– Мне было сложно удержаться. Более того, я ведь действительно был в Милане в те годы, когда вы там пели. А где теперь горничная Мэри?

– Мария? – Ирен улыбнулась. – Она вышла замуж и осталась в Варшаве. На Рождество мы обмениваемся поздравительными открытками, я стараюсь присылать им в подарок что-нибудь приятное. Они хорошие люди.

– Удивительно, что вам удалось оставить за собой воспоминания хороших людей, – с откровенной завистью сказал Эрик. – Мне в свое время – нет.

– Неужели у вас не было дорогих вам людей? – удивилась Ирен.

– Были. Несколько. Когда-то, мисс… Мэри, я сделал огромную ошибку. Позволил себе испытать некие чувства к одной девушке. Я потерял все, что имел, кроме горьких воспоминаний да осколков разбитого сердца. – Теперь голос Эрика прозвучал наполненным тоской. Он помолчал, затем спросил уже другим тоном: – Вы тоже разбили немало сердец?

Ирен грустно вздохнула.

– В первую очередь – собственное. Последний раз, когда я позволила себе открыть сердце, мой любимый попытался меня убить. Я оставлю вас, месье. Мое отсутствие могут заметить.

Дневники покойного Алана Кэмпбелла надолго заняли Ван Хельсинга. Не в силах оторваться от чтения, ученый вновь и вновь думал о великой несправедливости судьбы, так рано забравшей талантливого и дерзкого химика. Кто знает, какие тайны мироздания могли бы покориться его разуму?

Наукам были отведены отдельные тетради, в которых Алан Кэмпбелл скрупулезно описывал свои наблюдения и выводы – сведения немалой ценности для коллег, но сейчас профессора целиком поглотил личный дневник, настоящее воплощение яркой и многогранной личности автора. На его страницах формулы чередовались с нотными значками, поскольку Кэмпбелл равно виртуозно владел языками и науки, и искусства, воспоминания о неких светских развлечениях соседствовали с философскими рассуждениями о человеческой натуре, становясь все печальнее по мере приближения к дате смерти.

Имя Дориана Грея упоминалось часто. Кэмпбелл описывал их совместные авантюры в той же манере, как и свои научные опыты – возможно, именно так он их и воспринимал: без особого смущения или этических переживаний, в стремлении открыть для себя нечто неизведанное. Тем не менее, дальше тон менялся: от увлеченности – к разочарованию, от восхищения – к отвращению. Не раскрывая прямо причин разрыва дружеских отношений, Алан Кэмпбелл винил себя в глупости и недальновидности. И еще было сожаление – оно пропитывало последние страницы настолько сильно, что чтение вызывало почти физическую боль. Дважды Ван Хельсинг откладывал дневник, чтобы вернуться к нему позже, все тяжелее становилось наблюдать за падением таланта в пропасть, когда никто уже не смог бы его подхватить.

Дочитав последнюю страницу, профессор закрыл дневник, положил ладонь на его слегка потрепанный кожаный переплет со стершимся от времени вензелем «А. К.» и несколько минут просидел недвижно, мысленно прощаясь с коллегой.

«Благодарю вас, Алан Кэмпбелл, – прошептал он, наконец. – Пусть Всевышний смилостивится над вашей душой».

Дневники вернулись в ящик письменного стола, Ван Хельсинг запер его и вышел из кабинета.

Правда, почти сразу же туда вернулся, и на этот раз – не в одиночестве.

Профессор спускался по лестнице, Джонатан Харкер поднимался наверх, оба были погружены в свои мысли, иными словами, где-то между первым и вторым этажом они едва не столкнулись.

– Как я рад, что застал вас дома! – радостно воскликнул адвокат после обмена приветствиями и взаимными извинениями. – У меня для вас приготовлен интереснейший рассказ.

Потом в кабинет заглянул Игорь. Ему понадобилось менее секунды, чтобы оценить ситуацию – горящий взгляд адвоката, заинтересованный вид Ван Хельсинга, – и он кротко спросил, что будет угодно господам к чаю. Несмотря на появление в городе бывшего хозяина, Игорь не оставил дом на Вествик-гарденс и его обитателей, заявив, что должен лично наблюдать за шагами, предпринимаемыми для освобождения его подопечного, молодого графа. Далее он скрупулезно подсчитал свое предполагаемое жалованье в новой должности домоправителя и пояснил, что вычтет его из оплаты за услуги фирмы «Хельсинг и Харкер». Дракула с интересом спросил, во сколько же ныне оценивает свою работу его бывший слуга, и, получив ответ, одарил профессора взглядом с оттенком сочувствия.

Ван Хельсинг, впрочем, счел, что торг будет ниже его достоинства (Эрик так не считал, но его мнение не приняли во внимание).

К чести Игоря, благодаря его усилиям дом вплотную приблизился к идеалу, и Энни отправилась на праздники к родным, обогатив свои кулинарные знания десятком новых рецептов. Временами слуга сетовал на отсутствие размаха, ведь после ведения хозяйства в огромном трансильванском замке скромный дом не позволял ему в должной степени показать все свое мастерство…

Ван Хельсинг пригубил чай и поставил чашку обратно на поднос. Джонатан устроился поудобнее в кресле и начал свой рассказ:

– Как вы помните, несколько дней назад я обратился к одному моему другу из полиции и попросил о помощи. Сам он не был причастен к этому расследованию, да и было оно весьма кратким, тем не менее, он подсказал мне нужное имя, и сегодня я побеседовал с бывшим инспектором Фишером, который в свое время занимался самоубийством Алана Кэмпбелла. Полгода назад он ушел в отставку и успел отчаянно заскучать, так что моему визиту они с супругой очень обрадовались. Инспектор – с вашего позволения я буду продолжать его так называть, поскольку он принадлежит к прекрасному сословию истинно преданных своему делу служителей, – сразу же развеял мои подозрения о гибели кузена Джеффри. Признаюсь, я допускал, что его смерть могла быть насильственной, но это оказалось не так. За несколько дней до трагедии Алан Кэмпбелл внес кое-какие изменения в завещание, затем написал прощальное письмо и пустил себе пулю в висок. Вопросы могли возникнуть разве что по поводу причин такого страшного решения, но гадать о них – удел оставшихся в живых. Тем не менее, прежде чем вынести окончательный вердикт и закрыть дело, полиция опросила некоторых близких к Алану людей, среди которых промелькнуло и хорошо знакомое нам имя: мистер Дориан Грей. По словам инспектора Фишера, Грей был крайне недоволен тем, что его, невзирая на громкое имя и богатство, допрашивали наравне со всеми остальными. Он отправил несколько жалоб на действия полицейских и благодаря своему влиянию добился, чтобы их не проигнорировали. Поэтому в следующую их встречу инспектор, на себе ощутивший недовольство Грея, не отказал и себе в удовольствии слегка… отыграться.

Ван Хельсинг понимающе усмехнулся и посерьезнел.

– Иными словами, Дориан Грей привлекал к себе серьезное внимание полиции дважды?

– Трижды, если быть точным, – сказал Джонатан. – Еще один раз – по поводу несчастного случая на охоте, когда был застрелен какой-то бродяга, бывший моряк. Но нас больше интересует случай исчезновения мистера Бэзила Холлуорда.

– Я помню это имя, – сказал профессор. – Выдающийся художник, о котором говорили, что он может стать вровень с великими мастерами прошлого, а может, и превзойти их. Вы говорите, он исчез? Я не слишком пристально следил за новостями из мира искусства.

– Да, и это всколыхнуло высший свет. Холлуорд уезжал в Париж, где намеревался провести несколько месяцев вдали от суеты, полностью отдавшись работе. Поэтому о том, что он так и не сел на поезд, узнали слишком поздно. И конечно, уже не смогли найти ни единого свидетеля… Единственная зацепка – в вечер исчезновения он посещал своего давнего друга, мистера Дориана Грея: по словам прислуги, он прождал его до одиннадцати часов и ушел, так и не дождавшись. Это произошло девятого ноября, профессор.

– За несколько дней до смерти Алана Кэмпбелла, – закончил за товарища Ван Хельсинг.

– Не странным ли кажется это стечение обстоятельств? Два человека, близких к Дориану Грею, в одно и то же время… И хотя судьба Бэзила Холлуорда официально неизвестна, я рискну предположить, что его тоже больше нет в живых. – Джонатан помедлил. – Я также ознакомился с некоторыми его работами и пообщался с другими художниками. Среди этой братии не так уж часто можно встретить крепкую дружбу, но о Бэзиле они отзывались тепло, высоко оценивая его талант и в особенности – одну картину. Вы слышали о чудачестве Грея, странной боязни портретов и фотографий?

– Да, – кивнул профессор, – об этом, среди прочего, рассказывала мисс Адлер. Я тоже отметил эту странность – разве не естественным было бы для человека с такой удивительно красивой внешностью стремиться запечатлеть ее?

Джонатан торжествующе улыбнулся.

– Пропавший Бэзил Холлуорд двадцать лет назад написал его портрет, и все, кто видел картину, в один голос называли ее шедевром, величайшим творением гения. Эта картина, по их словам, изображала Грея в самом расцвете его красоты.

Ван Хельсинг снял очки и отложил в сторону.

– И что с ней случилось?

– Холлуорд подарил картину своей модели, и некоторое время она стояла в доме Грея, неизменно восхищая гостей. Затем Грей убрал ее и еще через некоторое время уничтожил. Так говорили. – Джонатан пожал плечами.

– Не верю в это, – решительно произнес Ван Хельсинг. – И держу пари, что портрет до сих пор где-то в его доме.

– Почему?

– Логика подсказывает, что, вероятно, картина изображает нечто, что Дориан Грей не хотел бы показывать посторонним, – вздохнул профессор. – Вы говорите, что ее многие видели и восхищались ею. Тем не менее, потом ее убрали с глаз долой. Логично допустить, что случилось некое событие, повлекшее за собой такие меры.

– Портрет пострадал? Был поврежден? – Джонатан встал и отошел к стене. – В таком случае стремление скрыть его от посторонних глаз понятно. Печально, но обыденно.

– Нет, не думаю. – Ван Хельсинг тоже встал, прошелся вдоль кабинета туда и обратно, потом вновь вернулся в свое кресло. – Мне чудится в этом намного более мрачная история из давних времен и легенд о преступлениях и смертях, которые удается скрыть от глаз человеческих, но не высших сил.

– Вы имеете в виду нечто вроде кровавых пятен, навеки оставшихся на месте убийства? – предположил Джонатан. – Их пытаются оттереть и смыть, но безрезультатно… Что-то из историй о привидениях? Мне рассказывали нечто подобное в прошлом, когда я разбирал то дело в Йоркшире. Почему вы не допускаете, что портрет убрали по тривиальной причине?

– Я допускаю любую причину, даже ту, которая противоречит законам логики. Но давайте обратимся к фактам. Что нам известно о Дориане Грее? Такое, что может быть связано с художниками, картинами, живописью в целом?

– Был написан его портрет. Грею в ту пору было не более двадцати лет.

– Принимается. Произошло некое событие… назовем его событием А. И портрет, который, несомненно – судя по тому, как высоко оценивали мастерство художника, – льстит его самолюбию, исчезает из поля зрения. Исчезает ли вообще, пока неизвестно. Предположим, что портрет в целости. Далее, мой друг.

– Грей – известный ценитель искусств.

– Не думаю, что это важно для нас на данном этапе. Далее.

– Мистер Грей чрезвычайно красив, если таковой факт можно отнести к живописи.

– Красив и, как свидетельствуют очевидцы, его красота не подвластна времени. Далее.

– Спустя двадцать лет к нему в дом приходит мистер Холлуорд, написавший в свое время пресловутый портрет. Приходит и уходит. Если допустить, что свидетельства слуг – правдивы.

– К этому мы еще вернемся. Итак, сначала в дом Грея приходит художник. Можно предположить, что происходит некое событие Б, вследствие чего художник исчезает. В доме ли Грея, по дороге ли в Париж, пока не суть важно.

– А затем в дом Грея, – продолжил Джонатан, чувствуя, как некие зыбкие очертания постепенно приобретают форму и цвет, – приходит мистер Кэмпбелл. Происходит некое событие В, и после визита химик принимает решение покончить с собой.

– Именно так.

– Но причем тут портрет?

– Терпение, мой друг. Терпение. Для начала давайте я закончу рассказ об экспедиции и человеческих жертвоприношениях.

– О да, ваш рассказ произвел впечатление на Эрика.

– Эта тема всегда впечатляет. Но я об ином. Племя, которое мы изучали, было дружелюбно ровно до того момента, пока мы не нарушили один из их запретов. Знаете, что это был за запрет? Ни в коем случае не делать изображений людей. Они полагали, что изображение – и есть человек. Собственно, подобных взглядов придерживались и древние египтяне, оставлявшие в гробницах ушебти, фигурки слуг покойного, которые будут служить ему и в загробном мире, вместо того, чтобы ритуально умерщвлять самих слуг. Да, египтяне отличались настоящим гуманизмом, что не так уж часто встречалось среди древних культур. Так вот, чем точнее изображение, считали они, тем сильнее его связь с оригиналом. А у нас был очень хороший художник. – Ван Хельсинг замолчал, подперев рукой подбородок. – Мы с высот нашей культуры и цивилизации считали подобные суеверия глупостью, пока он не поплатился за свою работу жизнью. Стоит ли упоминать, что и экспедицию пришлось завершать намного раньше, чем мы планировали? Мы потеряли еще четверых при поспешном отступлении, а я получил стрелу в ногу и лишь благодаря счастливому случаю ее наконечник не был отравлен одним из чудовищных ядов, против которых бессильны были все наши знания… Такова была цена за нарушение одного-единственного табу. И сейчас я начинаю думать, что, возможно, дикари могли быть правы, а мы – ошибаться.

– Бог мой, профессор… – нахмурился Джонатан.

– Мне кажется, опираясь на догадки и предположения, можно построить своего рода теорию. Предположим, что событие А произошло, когда художник Бэзил Холлуорд, силой своего таланта или прибегнув к оккультным знаниям, создал портрет мистера Грея, такой, что стареет вместо него самого. Версия, – развел руками профессор, – ничуть не хуже любой иной. Ему сорок лет, но его лицо – лицо двадцатилетнего юноши, это я утверждаю как врач. Он не носферату, но что-то поддерживает его молодость, и вряд ли я сильно ошибусь, предположив, что это средство магическое. Красота, сохраненная в искусстве, неподвластна тлену времени…

– Тогда событие Б?..

– Холлуорд, как и любой художник на его месте, пожелал увидеть свое творение. Он уезжал в другую страну, надолго, возможно, хотел еще раз убедиться в чем-то…

– И что же случилось? – нетерпеливо спросил Джонатан. – Грей не позволил это сделать?

– Возможно. Возможно, что художник увидел то, что не должен был увидеть ни один живой человек.

– И тогда он стал… мертвым человеком? Ну, а зачем Грею понадобилась жизнь химика?

– Возможно, скрыть следы преступления. Избавиться от тела или от портрета, что, впрочем, сомнительно. Алан Кэмпбелл по какой-то причине выполнил пожелание Грея, а затем, не в силах справиться с моральными терзаниями, покончил с собой.

Ван Хельсинг немного помолчал.

– На что способен талант живописца, который, устав наблюдать за природой и копировать ее, в какой-то миг отходит прочь и создает нечто иное, но столь же подлинное? – сказал он спустя какое-то время, задумчиво крутя в руках трубку. – Картины сохраняют для нас облики людей, умерших многие века назад, и мы судим об их характерах, опираясь на мастерство художника – если он талантлив и честен, он скажет правду. И затем мы слышим истории о заключенных в картинах душах, проклятиях и жутких тайнах. Может ли сила искусства разрушить грань, разделяющую миры?

– У графа фон Виттельбурхартштауфена, отца Ауреля, была в его замке прелюбопытнейшая картинная галерея, – задумчиво произнес адвокат. – Я видел, как глаза некоторых портретов следят за мной, и готов был иногда поклясться, что они смогут и заговорить.

– Учитывая натуру нашего клиента, это вполне возможно, – мягко улыбнулся Ван Хельсинг. – Также я слышал еще одну байку, но если предположить, что в ней было зерно истины и что она может быть связана с нашим делом… Не буду утомлять вас подробностями, скажу лишь, что жил некогда один страшный человек, который отчаянно не хотел умирать. Тогда он заказал художнику свой портрет, чтобы перенести в изображение свою душу и продолжить существовать даже после телесной смерти. Тот мастер был, вероятно, не менее талантлив, чем Бэзил Холлуорд, и он создал удивительное произведение, обретшее собственную жизнь… Грей не просто играет с оккультными знаниями, он знаком с самой черной их разновидностью. Портрет – слишком ненадежное средство. И Грей хочет найти новый способ жить вечно. Иначе не затевал бы эту интригу с похищением графа…

– Мы позволяем себе слишком увлечься теориями! – запротестовал адвокат.

– Возможно, – чуть охладив свой пыл, согласился профессор. – Тем не менее, я бы поискал портрет… Вы увидитесь с мисс Адлер сегодня, Джонатан?

Молодой человек взглянул на часы.

– Да, горничным полагается свободный вечер. Мы условились о встрече. А завтра надо проведать графа Дракулу. Хочу обсудить вашу догадку с ним, в конце концов, он намного лучше разбирается в мистических тайнах. Кто бы мог подумать, что сам Дракула может стать нашим союзником!

– Полагаю, что для графа это обстоятельство стало не меньшим сюрпризом, – ответил Ван Хельсинг и добавил со смехом. – И необходимость соблюдать договор его немало тяготит.

Джонатан улыбнулся в ответ, но его улыбка померкла, когда уже на пути к выходу его взгляд упал на свежий номер газеты рядом с подносом. Замерев, адвокат вчитался – прочитанное немедленно отразилось на его лице, так что, когда спустя несколько секунд он повернулся к Ван Хельсингу, от улыбки не осталось и следа.

– Я сегодня же нанесу ему визит, – жестко сказал он и устремился вниз по лестнице.

Профессор Ван Хельсинг тоже взял газету – узнать, что же так поразило его молодого коллегу. Причину он нашел быстро: в разделе светских новостей и сплетен некий репортер в достаточно фривольном тоне описывал лондонские гастроли итальянской оперной примадонны. Концерты, аплодисменты, охапки цветов – даже в холодную лондонскую зиму – и толпы поклонников, с надеждой ожидающих хотя бы мимолетного взгляда кумира. Заканчивалась заметка кратким сообщением о том, что следующее выступление, увы, не состоится: горничная обнаружила чрезвычайно бледную примадонну без сознания и с трудом привела в чувство. Петь вечером синьора отказалась из-за внезапных болей в шее.

Свой первый свободный вечер у мистера Грея горничная Мэри, заново уложив волосы и прикрепив к платью одолженную у Джейн брошку, была готова встретить во всеоружии. Правда, перед тем как выйти из дома, она перестелила постельное белье, убралась в гостиной, вместе с другими слугами вычистила серебро, в общем, потрудилась на славу.

Омнибус быстро уносил ее прочь от парадных огней, богатых домов и любопытных глаз. Снега не было уже несколько дней, чуть потеплело, и улицы заполонила слякоть. Ветер гнал по небу лохмотья облаков, за которыми едва виднелась луна на ущербе. В тусклом свете редких фонарей дома казались огромными серыми кошками: хвост трубой, плоские морды, хищные желтые глаза окон. Тени от решеток ложились на тротуар косыми полосками, делая его похожим на тюремную робу. Улица выглядела пустынной и недвижной, как зимняя Темза.

Но как только молодая женщина ступила на мостовую, пространство вокруг странным образом наполнилось звуками и движениями. Ночная жизнь Лондона была иного сорта, нежели при дневном свете. Ночь обнажала то, что затмевали собой лучи солнца, наводя ложный лоск на людскую породу. Наблюдать за истинной жизнью города предпочтительнее именно ночной порой.

Хлопнуло окно, скрипнула, затворяясь, дверь. От стены, обклеенной старыми грязными афишами, отделились тени – нет, женщины: раскрашенные лица, почти маскарадные наряды, вульгарные позы. Неподалеку гогочут мужчины: кургузые пиджачки, кривые зубы… Грузный старик, по виду отставной моряк, прислонился к фонарному столбу, чтобы прикурить.

Мэри украдкой огляделась и направилась к трактиру «Одноглазая Кэти». Пройдя примерно половину пути, она заметила краем глаза движение и замедлила шаг.

– Добрый вечер, – негромко сказал Джонатан Харкер. Мэри улыбнулась, и сквозь личину скромной служанки проступили знакомые черты Ирен Адлер.

– Вы можете взять меня под руку, – сказала она, – так мы вызовем меньше подозрений, а еще согреемся.

Они пошли дальше вдвоем. Но следом за ними, высоко над головами, спешил кто-то третий, переносясь с крыши на крышу, прячась за дымоходами, не замеченный никем, и только глаза на черном, как у самого дьявола, лице блестели алчным азартом погони.

Публика в «Одноглазой Кэти» собралась разношерстная и шумная, но пока все держались в рамках приличий. Тапер в углу выколачивал из облупившегося пианино что-то бравурное, мужчины много курили, женщины много смеялись. Сюда мелкие клерки приводили своих подружек, чтобы за рюмкой-другой уболтать на ночь. Здесь же напивались, когда рассерженная недотрога давала пощечину и уходила, подметая подолом платья пепел на дощатом полу. Здесь же подыскивали другую красотку, посговорчивее.

Этот трактир хорошо знал Эрик, он и предложил «Кэти» на роль возможного места встречи.

Джонатан устроил Ирен за самым дальним столиком. Она, снимая пальто, успела поймать на себе несколько липких взглядов и довольно цинично подумала, что разница между мужчинами, в конечном итоге, заключается лишь в толщине кошелька… Здесь ли, в дешевом притоне, или же в блеске светского приема первое правило – не выглядеть слишком доступной, тогда тут же найдутся любители того, что побыстрее и подешевле. Правда, слишком недоступной тоже не стоит казаться, иначе налетят желающие сбить с гордячки спесь.

Усевшись напротив, Джонатан расправил плечи и сразу как будто стал значительнее, скрыв спутницу от чужих взглядов.

Подошла хозяйка в повязанном вокруг крутых бедер грязном фартуке. Джонатан заказал пинту пива и рагу.

– Как… как вы? – спросил Джонатан тихо, когда их оставили одних. Он хотел задать другой вопрос, но в последний момент передумал.

– Тружусь, – Ирен позволила себе немного сарказма, но тут же добавила серьезным тоном: – Не беспокойтесь, мистер Харкер, со мной все в порядке.

– Насколько?

– Достаточно для того, чтобы продолжить.

Принесли заказ.

Джонатан молчал, собираясь с мыслями. Присутствие мисс Адлер странным образом влияло на него – отчего-то возникала неловкость, пропадало красноречие. Просто наваждение. Не будучи друзьями или хорошими знакомыми в общепринятом смысле, они не вели переписку, не встречались в обществе. Поглощенный работой, Джонатан мог поклясться – Ирен Адлер не занимала его мысли, не заставляла сердце трепетать. Все эти чувства в прошлом, похоронены вместе с воспоминаниями о другой женщине. Пожалуй, стоит описать симптомы профессору. Возможно, тот посмеется, а затем назовет это как-нибудь антинаучно…

Что-то в облике Ирен беспокоило. Джонатан внимательно всмотрелся в лицо молодой женщины.

– Вы очень бледны, – заметил он.

– Просто усталость, – ответила Ирен.

Джонатан не ответил, но и не отвел непривычно колючий взгляд. Видит бог, подумала Ирен, ей очень хотелось избежать этого момента. Она надеялась, что удастся. Увы, нет. Отодвинув тарелку с едой (рагу оказалось съедобным), молодая женщина осторожно отогнула ворот платья и оттянула платок, обнажив шею с красными метками.

– Как он посмел? – тихо, с трудом сдерживая ярость, спросил адвокат.

– Я настояла, – твердо сказала Ирен, снова наводя порядок в одежде, – это было необходимо, чтобы не разрушить мою маскировку. Всего один раз, и, поверьте, я никогда этого не забуду. Потом я выпила рюмку красного вина из запасов графа, как советовал профессор Ван Хельсинг. – Она замолчала, молчал и Джонатан, эта неуютная пауза явно затягивалась. Тогда Ирен опять заговорила: – Сейчас я чувствую себя вполне сносно, учитывая распорядок дня обычной горничной. Мечтаю о том прекрасном дне, когда смогу, наконец, выспаться.

– Ваше мужество делает вам честь, – сказал Джонатан. – На вашем месте…

– Вы наверняка не впали бы в истерику, в отличие от меня. Мне стыдно, ведь я считала, что после пережитого год назад мне нипочем любые ужасы. Прошу вас, мистер Харкер, мне бы не хотелось обсуждать это. Расскажите лучше, что вам удалось узнать.

– Хорошо, – вздохнул Джонатан. – Надеюсь, вы любите готические романы? Я собираюсь поведать вам историю в духе Гофмана или Мэри Шелли.

– Звучит весьма интригующе, – поощрила его Ирен.

Красноречие вернулось к адвокату, и он, не жалея красок, рассказал о трагической истории химика Алана Кэмпбелла, художника Бэзила Холлуорда и мистера Дориана Грея, связавшего этих двоих смертью.

Ирен слушала, не перебивая, только глаза ее блестели.

– Портрет, – тихо сказала она, когда Джонатан закончил, – его нужно найти! – и тут же нахмурилась. – Почему вы смеетесь?

– Удивительно, как вы сразу же ухватили суть, да еще и с таким энтузиазмом, – сказал Джонатан. – Вам мало волнений?

– Можете себе представить, какая скучная у меня жизнь, – Ирен скромно сложила руки на столешнице. – И тем не менее. Портрет. Даже если он не имеет никаких мистических свойств, Грей прячет его неспроста. Возможно, это улика в каком-то преступлении. Я найду его.

– И думать позабудьте об этом, – сказал Джонатан и поднял руку, останавливая Ирен, готовую протестовать. – Слишком опасно. Если выбирать между ручным носферату и мистером Греем, я предпочту, чтобы вы имели дело с первым и всячески старались избегать второго. Судите сами, на что он пошел, стремясь скрыть от всех правду. Мне по-прежнему ужасно не нравится ваша идея отправиться в логово Дориана Грея под чужой личиной. Я бы хотел, чтобы вы покинули его дом, и как можно скорее.

– Это пока невозможно, – покачала головой женщина. – Не беспокойтесь из-за меня.

– Не могу.

– Вы смотрите на меня и судите неправильно, – вздохнула Ирен. – Внешность обманчива, уж не нам ли с вами об этом знать? В прошлом я переживала многие события, которые привели бы в ужас моих нынешних светских знакомых.

– Я помню, – отозвался Джонатан.

– Не только те… события. Было многое другое. Опасные знакомства, интриги. Но я все еще здесь, и не только благодаря слепому везению, – Джонатан не ответил, Ирен незаметно усмехнулась и решила сменить тему. – Значит, поиск портрета вы поручили месье Эрику? Безусловно, его таланты превосходят мои. – Как она ни старалась, чтобы это прозвучало легко, нотку обиды за недоверие к ее способностям скрыть не удалось.

– Его способности трудно не оценить, – согласно качнул головой Джонатан. – По правде говоря, если бы не обстоятельства, я бы предпочел держаться подальше от таких знакомств. При всех его умениях сливаться с тенью, вскрывать любые замки… господи, да я даже готов поверить, что он способен летать… (Ирен прикрыла рот ладонью, боясь засмеяться). Так вот, при всех его невероятных талантах он напрочь лишен одного умения – вписываться в обстановку.

– Да, он весьма… яркая личность. Порой мне кажется, что он не человек, а придуманный кем-то персонаж, в котором воплотилось всего с избытком. Почти всего.

– Иногда ему не хватает человечности, – заметил Джонатан. – Тем не менее, он неплохо узнал дом, нарисовал нам его план. По его словам, осталось не так много помещений, куда он еще не сунул свой… э… нос.

– Мистер Харкер, из вас вышел бы превосходный дипломат. При должном обучении…

– Три года муштра, – пробормотал Джонатан, копируя акцент Игоря.

– Что? – переспросила Ирен.

Ее собеседник слегка покраснел.

– Наш общий трансильванский знакомый Игорь собрался делать из меня образцового слугу, – пояснил он. – В его глазах я не настолько безнадежен, как профессор, и мне хватит трех лет строгого обучения. Для дипломатической должности, очевидно, потребуется столько же. Знаете, – он вдруг улыбнулся, – отец нашего графа Ауреля когда-то предлагал мне открыть практику в Трансильвании. По его словам, там очень сложно найти приличного юриста.

– Носферату не любят конкурентов? – понимающе кивнула Ирен и хихикнула. – И вы бы променяли Лондон на Трансильванию?

– Нет, никогда, – посерьезнел Джонатан и, наклонившись над столом и повернув голову так, чтобы Ирен было лучше видно, оттянул воротник, за которым, бледные, но все еще заметные, скрывались следы укуса острыми клыками.

– Так вот откуда вы знакомы с графом, – прошептала Ирен и протянула руку, но ее пальцы замерли на полпути.

– Это не он. – Адвокат повернулся в сторону барной стойки и заказал еще пинту. Заказ выполнили сразу же. Джонатан взял кружку – и отставил обратно на стол. – Два года назад я оказался в замке его друга и родственника. Волею случая и профессионального долга. Я ничего не знал о вампирах, не верил в них, но граф Дракула и его окружение заставили меня поменять мнение. Поверьте, я всей душой хотел бы забыть обо всем, но вспоминаю каждый раз, когда смотрюсь в зеркало. – Он подергал себя за седую прядь волос.

– Простите, – сказала Ирен с виноватой улыбкой. – Я всегда думала, что седина придает вашему облику что-то романтическое. Смею предположить, что вас и профессора Ван Хельсинга свел общий интерес к теме носферату?

– Да, он оказался одним из немногих людей, поверивших, что я не сумасшедший.

– И потом вы вернулись в Трансильванию? – спросила Ирен и пояснила: – Мне кое-что рассказывал Аурель, хотя и без подробностей, он говорил, что лично не присутствовал при событиях…

– Да, нам пришлось. Я хотел убить графа Дракулу, профессор и еще несколько наших друзей вызвались помочь, у них тоже были счеты к носферату. Мы вернулись в это проклятое место, закипело сражение. Хотя сражением это можно было назвать разве что с очень сильной натяжкой – Дракула легко чуть нас всех не перебил. Мы выиграли несколько минут, но судьба наша была бы решена, не вмешайся второй носферату.

– Второй? Вы имеете в виду отца юного графа, не так ли? – Джонатан кивнул. – Значит, вот как… – ей очень хотелось расспросить его о причинах этого противостояния, узнать как можно больше подробностей, настолько сильно, что это даже нельзя было списать на обычное женское любопытство. Она с трудом сдержалась и только спросила:

– Дракула? Мне кажется, я знаю это имя.

– Вряд ли в Лондоне найдется человек, которому оно не знакомо. Граф Дракула – во всем примечательная фигура.

– Как месье Эрик?

– При встрече они хотели убить друг друга, и я понимаю чувства обоих, – махнул рукой Джонатан и спохватился. Мисс Адлер ведь не знала о том, что дядя юного графа появился в Лондоне. И почему-то ему не хотелось сообщать об этом. Чем реже звучит имя Дракулы, тем спокойнее.

– Я думаю, нам пора, – сказал он, демонстративно глядя на карманные часы. – Идемте, я найду нам кэб.

– Горничная, которая возвращается в экипаже, – это нонсенс, – возразила Ирен, подождав, пока Джонатан расплатится за ужин и пиво.

– Отсюда уедете в экипаже, – твердо сказал Джонатан. – Нам с вами предстоит путь в одну сторону. Я попрошу высадить вас где-нибудь в начале улицы, дальше вы пойдете пешком, на Парк-лейн всегда оживленно и полно полиции. Вы будете в безопасности, при этом вас никто не заподозрит. А мне сегодня еще предстоит один визит.

На улице Ирен поежилась от внезапного порыва ветра. Джонатан помог ей сесть в кэб, запрыгнул следом и велел кучеру ехать в Мэйфер.

От стены дома отделился ночной акробат, незримо сопровождавший их с самого начала, шмыгнул мимо слившейся в экстазе у стены парочки и с места высоко прыгнул. Ухватился за решетку на окне, подтянулся, момент – и он уже на крыше. Порывом ветра разметало облака, и лунный свет охватил покрытые шерстью длинные узловатые руки, угловатые плечи и мощные ноги, приоткрылся в злой усмешке рот, сверкнули клыки, и оборотень, оцарапав черепицу когтями, как лезвиями, бросился прочь.

Вернувшись в особняк после встречи с Джонатаном Харкером, Ирен почувствовала головную боль – кровь билась в висках, дурнота накатывала волнами. Она поднялась в комнатушку, которую делила с Джейн, разделась и легла в кровать в надежде, что боль скоро отступит. Несколько часов она мучилась, ворочаясь с боку на бок, пытаясь удобнее пристроить голову на плоской и твердой подушке, потом сон без сновидений сморил ее.

Пробуждение было резким и внезапным. Она открыла глаза и села: голова больше не болела, но и сна тоже не было. Накинув на плечи шаль, Ирен выскользнула в коридор. На половине прислуги было тихо и темно. Передвигаясь почти на ощупь, она пробралась на кухню, налила стакан молока и села за массивный стол. Сквозь небольшое окно лился лунный свет, ложась на выскобленный пол мутными белесыми полосами. До рассвета оставалось еще несколько часов…

Ирен размышляла над тем, что рассказал ей Джонатан, а больше – над тем, о чем он умолчал. Мистер Дориан Грей, несомненно, скрывал многое, он был опасен. Даже более опасен, чем граф, поскольку от носферату знаешь, что ожидать, а от изнеженного аристократа – нет. Решительно поднявшись, она ополоснула стакан и убрала его. Утром она поговорит с Эриком, и они вместе осмотрят дом. А сейчас нужно хорошенько выспаться.

Вернувшись, Ирен закрыла за собой дверь их комнаты, потянула за край шали, как вдруг Джейн, мирно сопевшая под серым одеялом, завозилась, коротко застонала и села.

Ее широко распахнутые глаза не выражали ничего, голова в ночном чепце была запрокинута назад. Ирен застыла, с оторопью наблюдая, как девушка поднялась и прошествовала к двери на негнущихся босых ногах.

– Дже… Джейн? – окликнула ее Ирен, и вдруг ее осенила догадка. Маленькая горничная ответила на зов носферату! Граф был голоден, а может, хотел развлечься.

Ирен схватила Джейн за руку и чуть не отдернула – такой ледяной была ладонь. Прикосновение разбудило девушку, она вздрогнула и заморгала.

– Мэри, что случилось? – пролепетала она. – Где это я? Что…

– Думаю, голубушка, ты просто утомилась за день, – ласково сказала Ирен, помогая Джейн вернуться в кровать. – Тогда усталость не отпускает даже во сне. Ложись, тебе нужно уснуть.

– Да, – покорно кивнула горничная, позволяя укрыть себя одеялом до подбородка. – Работы было очень много. Посиди со мной, Мэри, – попросила она и в то же мгновение провалилась в сон.

Минуты две Ирен сидела на краешке постели, вслушиваясь в дыхание подруги, затем снова накинула шаль и вышла.

Граф сидел в кресле, закинув ногу на ногу, с книгой на подлокотнике. На лице, когда он слегка повернул голову в сторону открывшейся двери, появилось выражение легкой досады, сразу же переросшее в потрясение.

– Как прикажете это понимать? – холодно спросила Ирен. – Мне казалось, обед вам доставляет слуга мистера Грея.

– Мисс Адлер, – Аурель старался не встречаться с ней взглядом. – Я… Мне очень жаль. Я… решил утолить голод сейчас, чтобы позднее… чтобы эта собака снова не привела вас!

Объяснение выглядело смехотворным, но Ирен поверила.

– Простите, я опять чуть все не испортил, – вздохнул Аурель. – Но почему вы здесь?

– Бессонница, – сказала Ирен, присаживаясь в предложенное графом кресло напротив него. – И, кстати, Аурель, коль скоро я здесь, мне надо спросить у вас кое-что. – Юноша сделал приглашающий жест. – Я встречалась сегодня с мистером Харкером, и он рассказал много интересного о мистере Грее.

– Да, мистер Грей поистине интересная личность, – с сарказмом заметил граф.

– Вы так и не знаете, для чего он пленил вас? – спросила Ирен. Граф качнул головой. – А много ли вы сами знаете о мистере Грее?

– Боюсь, крайне мало. Только ощущения, отголоски эмоций. Ранее он казался мне весьма привлекательным представителем вашего вида…

– А сейчас? Что вы думаете о нем сейчас?

– Встречаясь с мистером Греем всего раз в несколько дней, – сказал граф, покачивая носком туфли, – я не задумывался о тех противоречиях, которые уловил своим чутьем. Я не хвалюсь способностями, мисс А… Ирен. Это часть моей натуры.

– Я понимаю.

– Теперь я живу с ним под одной крышей. И… клянусь небом! Как странно, что вы спросили об этом! Теперь я могу сказать… Мистер Грей не тот, за кого себя выдает.

Ирен удивленно вскинула брови.

– Не могу вам объяснить, – сокрушенно вздохнул граф. – Вот если бы вы могли ощущать то же, что я!..

– Это очень важно, Аурель, – проникновенно сказала Ирен. – Постарайтесь найти нужные слова.

– Да еще и на английском! – вздохнул граф, на этот раз притворно. – Я постараюсь. Мистер Грей… Тень кого-то иного. Чье-то отражение. Он как…

– …Портрет самого себя, – прошептала Ирен.

Аурель поднялся и в мгновение ока оказался возле буфета. Еще мгновение – и перед Ирен возник бокал.

– Любимое вино моего дяди, – отрекомендовал граф. – Выпейте, вы вся дрожите.

Ирен покорно сделала глоток. Токайское, превосходный букет.

– Вы давно знакомы с мистером Харкером? – спросил тем временем граф. – Кажется, вы упоминали, что он ваш друг. – В его голосе промелькнули некие нотки, весьма похожие на ревность.

– Это долгая история, – ответила Ирен, против воли улыбнувшись.

– Коль скоро у вас бессонница… – протянул ее собеседник. – Право слово, мне так интересно…

Ирен долго молчала. Воспоминания, так тщательно запрятанные в недра души, словно ждали этой минуты – и зароились перед ее внутренним взором, загалдели разом. Замелькали события: чудесный коттедж, который она сняла, музыкальный салон миссис Ларкин, ноты, платья, Гайд-парк, то маленькое французское кафе в Галерее…

– Полтора года назад, – сказала Ирен, обратив свой взор в прошлое, – я вышла замуж. Мы познакомились в музыкальном салоне, я пела, помнится, что-то из Оффенбаха и вдруг поймала на себе восхищенный взгляд. Женщины чувствуют такие взгляды даже спиной. Конечно, это был не первый раз в моей жизни, но я почувствовала в этом что-то еще. Что-то особенное. Нас представили друг другу. Я попала под его обаяние, влюбилась, потеряла голову… Забылась настолько, что закрывала глаза на странные и досадные мелочи…

Завершив карьеру певицы, видите ли, я испытывала некую душевную пустоту. Раньше вся моя жизнь была посвящена музыке, театру, публике, и вот всего этого больше нет. Поэтому я поспешила заполнить освободившееся место новыми чувствами. Любовь показалась мне подходящим вариантом.

Его звали Годфри Нортон. Преуспевающий юрист, джентльмен, обеспеченный, красивый той мужественной красотой, от которой дамы часто теряют голову. У нас был короткий роман, который окончился помолвкой, а затем церемонией в маленькой церквушке в каком-то лондонском переулке. Тогда мне не казалось это странным… точнее, странным настолько, чтобы задавать вопросы. Годфри сделал все, чтобы подробности наших отношений оставались в тайне. У меня в Лондоне нет родственников или близких друзей, никого из тех, кому положено присутствовать на свадьбе. Нашим свидетелем стал почти случайный человек… Я слышала, он погиб не так давно где-то в Швейцарии… После церемонии Годфри сразу увез меня из Лондона – он предложил провести медовый месяц в Шотландии. Мне показалось это весьма романтичным.

Вы бывали в Шотландии, Аурель? Я тоже никогда там не была. Мы приехали в Абердин, удивительной красоты город. Идиллия была полной. Целых три дня…

Я очень хорошо помню прекрасное начало последнего дня своего супружеского счастья. Помню, как проснулась очень рано, как задела краем рукава стоящие на туалетном столике безделушки и обеспокоилась, что шум разбудит мужа. А потом поняла, что Годфри, чей сон я так оберегала, встал еще раньше, в свою очередь позаботившись о том, чтобы не разбудить меня. Признаюсь, это меня сперва раздосадовало, ведь я так таилась, но сразу же я ощутила тепло его заботы обо мне. Я была тогда очень счастлива.

Когда мы прибыли, город показался мне тусклым и холодным. Серые улицы, серые гранитные стены, я помню, как куталась в пальто и накидку и пыталась изо всех сил отогнать неприятные мысли. Годфри предложил мне уехать после свадьбы в Шотландию, он говорил, что на французской Ривьере или в горах Швейцарии вероятность встретить кого-то знакомого не меньше, чем в центре Лондона, а ему хочется провести время лишь со мной и как можно дальше от всех возможных светских обязательств. И я согласилась. Через несколько дней мы сошли с борта парохода в порту Абердина.

Вы знаете, я тогда едва ли не пожалела об этом решении, но начинать новую жизнь под именем миссис Годфри Нортон с сожалений – что может быть ужаснее? И я призвала на помощь всю силу характера, чтобы улыбнуться – ведь муж так красочно описывал мне город, не хотелось огорчать его своим недовольством. Я шла, молчала, размышляла…

Тогда прямо на улице Годфри взял меня за руку, призывая остановиться, и указал наверх. Я увидела, как край облака, столь же серого, как и город, осветился, затем сияние усилилось, сравнилось с яркостью льющегося в кузнице металла, и вот на небо торжественно выплыл солнечный диск. И гранит, столь тусклый и печальный в пасмурные дни, под солнечным светом засверкал мириадами серебряных искр. Улица больше не казалась мне серой. Именно тогда я решила, что непременно должна увидеть рассвет.

Абердин находится на восточном побережье Шотландии, погода меняется по пятнадцать раз на дню, и все же солнца там, в отличие от Лондона, больше, чем дождя. Мы провели весь предыдущий день в прогулках – Годфри показывал мне город, словно бы это был его собственный любовно выпестованный сад, а я намного лучше стала понимать его привязанность и разделила ее всем сердцем.

Но все же, несмотря на все старания, я никак не могла полностью отрешиться от тревожных мыслей. Мы покидали Лондон при не самых благоприятных обстоятельствах. Некоторые мои действия и знакомства в прошлом навлекли на меня опасность, а последние дни перед отъездом наделили еще одним врагом, сильным, умным, опасным – лучшим частным сыщиком Англии. И пусть мне удалось от него ускользнуть, я знала, что в любой миг прошлое может выглянуть из-под полей шляпы случайного прохожего.

С момента нашего прибытия в Абердин я ощущала, что за нами наблюдают. Неприятное гнетущее чувство возникало внезапно и то и дело омрачало даже самые радостные часы, каждый раз, когда во время прогулок взгляд останавливался на мужском силуэте в темном пальто. Человек всегда оставался на расстоянии, но на третий раз у меня не оставалось уже никаких сомнений в том, что за мной следят.

Любуясь рассветом, я в то же время подбирала в уме слова, чтобы убедить мужа в том, что мои опасения небеспочвенны.

Но когда Годфри присоединился ко мне за завтраком, я не успела ему ничего сказать.

– У меня возникли срочные дела, – сказал он. – Телеграмму доставили, пока ты спала, и хотя мне невыносима сама мысль о разлуке во время медового месяца из-за работы, я должен пожертвовать ей несколько часов. Прости меня. Но у нас будет еще множество возможностей, ведь Абердином можно любоваться бесконечно. Возьми экипаж и попроси отвезти тебя к Юнион Террас.

– Мне кажется, сейчас не лучшее время года для посещения парков, – ответила я.

– Наоборот! – возразил Годфри. – Зелень не позволяет в полной мере оценить великолепие планировки!

Я улыбнулась в ответ, но сразу же призналась, что не хочу быть в одиночестве.

– Те люди, которые следили за нами вчера… вдруг их послал он?

– Глупости, – решительно покачал головой муж. – Этот самодовольный ревнивец никогда не найдет тебя, как и тот частный сыщик. Хотя, видит бог, я бы на его месте продолжал искать. Поверь, любимая, – он нежно взял меня за плечи и развернул лицом к себе, – твои тревоги позади.

Но я освободилась из его объятий.

– Ты не знаешь этих людей, как знаю я! – возможно, это прозвучало излишне пылко, но я должна была заставить его понять и поверить мне.

Годфри присел в кресло и только покачал головой.

– Перед нашим отъездом я навел справки, – сказал он. – Ты ведь помнишь, в Лондоне у меня имеются связи. История окончена, и ты теперь свободна – кроме, разумеется, свободы от брачной клятвы. Те люди, скорее всего, обычные путешественники, такие же, как мы.

Он говорил, что наши пути несколько раз пересеклись, потому что все посещают одни и те же места. Что он обязательно покажет мне намного больше, чем описано в самом подробном путеводителе, но некоторые вещи нужно увидеть в первую очередь.

– Кроме того, – закончил он и весело прищурился, – мне не очень нравится, что спустя всего несколько дней после свадьбы моя жена заглядывается на других мужчин.

Мне оставалось лишь согласиться.

Последние слова Ирен затихли, и комната погрузилась в тишину. Женщина сидела в кресле, обняв себя за плечи, и в ее глазах продолжали отражаться потрясения прошлого. Молчал и Аурель, подперев ладонью подбородок и задумчиво покачивая носком ботинка.

– Папа́ говорит, что зависть – это моветон, – наконец произнес он. – Тем не менее, я завидую. Какая жалость, что я не присутствовал при тех событиях!

– Вы тоже интересуетесь демоническими культами? – с улыбкой спросила Ирен, искренне благодарная графу за эту непосредственность, развеявшую мрак воспоминаний.

– Терпеть их не могу, – доверительно сообщил Аурель. – Будь я там, уж позаботился бы, чтобы никто из этих мерзавцев никогда больше… – глаза графа кровожадно полыхнули алым, но заметив выражение лица своей собеседницы, он явно смутился и быстро закончил: – никого не побеспокоил. Да. – Он подлил ей еще вина в бокал и продолжил: – Какие драматические события вам довелось пережить! Теперь я понимаю, почему от вас не удалось скрыть мою сущность! – Ирен ответила удивленным взглядом, и он всплеснул руками, досадуя на непонятливость – и ее, и свою собственную. – Вы говорили, что ваше внимание привлекло отсутствие у меня отражения в зеркале, но ведь это был не первый мой выход в свет, а заметили только вы. Потому что уже знали: не все, что кажется плодом воображения, им является.

– Профессор Ван Хельсинг тоже об этом говорил, – согласилась женщина. – Если бы меня просто попытались убить, наверное, это не так бы повлияло. Но то существо… Вы не знаете, что это за создание? – Ирен сама удивилась своему вопросу. – Просто животное или действительно демон?

Аурель покачал головой.

– Увы, не знаю. Здесь вам бы лучше побеседовать с папа́. – Он тоже чуть улыбнулся, извиняясь. – Мне о многом известно больше, чем людям, просто в силу моих способностей, но… помните, на балу у леди Аскотт я сказал, что провинциал? В нашей глуши, да простят меня папа́ и дядя за то, что я так пренебрежительно говорю об отчем доме, но это правда – в нашей глуши ничего подобного просто не может случиться. Хотя кое-какие детали вашего рассказа напомнили мне о другой истории… если вам, конечно, интересно ее услышать.

Ирен энергично кивнула.

– Итак, – торжественно начал граф, – это случилось, помнится, лет пятьдесят назад. Мне тогда было… – он прикрыл глаза, пытаясь сосчитать, – не вспомню, конечно. Я был подростком. – Он запнулся, встретившись взглядом с Ирен, и поспешно добавил: – По нашим меркам, разумеется. В деревню, соседствующую с замком, нагрянули какие-то проповедники. Крестьяне быстро их прогнали, начиналась страда, было не до разговоров о сверхъестественных карах и спасении, тем более, живя веками бок о бок с нашим родом, им волей-неволей приходится смотреть на некоторые вещи по-другому. Так вот, потом эти люди, представьте себе, имели наглость заявиться к нам!

– Чего же они хотели? Пожертвований?

– Денег, наверное, они тоже хотели, просто не успели договорить. Когда папа́ услышал, что ему, графу Августу фон Виттельбурхартштауфену, предлагают уверовать в какого-то великого господина, который восстанет из океанских глубин, чтобы поработить мир, он даже не поверил ушам. «Простите, – довольно вежливо спросил он у непрошеных гостей, – восстанет из глубин, я не ослышался? Здесь, в горах Трансильвании?» Увы, великолепного сарказма в его голосе ни один служитель культа не оценил, за что и поплатился. Всех спустили с лестницы. А надо сказать, лестница в нашем замке – настоящее произведение готического искусства, крутая, длинная и каменная до последней ступеньки.

Ирен отставила в сторону бокал и от души рассмеялась, но тут же спохватилась и закрыла ладонью рот. Смех в комнате пленника в столь поздний час мог привлечь ненужное внимание.

– С тех пор вот уже пятьдесят лет в Трансильвании следа нет ни одного выходца из глубин, – закончил Аурель. Он вдруг посерьезнел. – Я вспомнил об этом потому, что на руках у тех людей тоже были татуировки. Мне показалось это довольно интересным, я даже – к удивлению папа́, поскольку обхожу эту часть библиотеки стороной – полистал несколько книг по оккультным наукам. Правда, ничего толком не нашел и быстро охладел к оккультизму.

Ирен промолчала, печально улыбнувшись и погладив почти полностью зажившие ранки на шее. С недавних пор в моменты задумчивости она стала бессознательно касаться шеи в том месте, где под шерстяной тканью были скрыты от посторонних глаз следы «поцелуя носферату».

– Я видела подобные татуировки у Дориана Грея, – сказала она.

– Грей защищается от меня, – усмехнувшись, пояснил Аурель. – Жаль, что помимо этих дикарских украшений он применил и некоторые другие средства.

– На вас эти знаки не оказывают воздействия?

– Абсолютно никакого. Хотя удивительные бывают совпадения, – посерьезнел Аурель. – Еще немного, и я начну верить в судьбу. Вы знаете, я ведь не хотел ехать в Лондон! Будет мне урок. Не стоило недооценивать людей. В короткий срок я нажил врагов, обрел друзей и познакомился с вами, моя дорогая мисс Адлер. Вам кто-нибудь уже говорил, что вы удивительная женщина? Впрочем, что я, конечно, говорили.

Часы на каминной полке мелодично прозвенели. Было четыре часа утра.

– Как поздно! – воскликнула Ирен. – Вернее, как рано!

– Вам надо возвращаться к себе?

– Горничные встают через час, – покачала головой Ирен. – Лучше вовсе не ложиться. Тем более спать я почему-то не хочу. – Она задумчиво посмотрела на графа. – Признайтесь, это какой-то ваш трюк?

– Никакого трюка! – запротестовал Аурель, и было видно, что он чрезвычайно доволен собой.

– Значит, у меня есть еще час свободного времени, – заключила Ирен. – Скажите, а почему вам не хотелось ехать в Лондон? Это прекрасный город.

Аурель небрежно махнул рукой, довольный, что Ирен остается, и продолжает беседу.

– На самом деле, мне ужасно надоело в Трансильвании. Не поймите превратно, я всем сердцем люблю мою родину, ее великолепные леса, величественные горы, песни ее жителей, чудесные города и замки некоторых наших друзей… но со временем душа все сильнее начинает просить новых ощущений. Я читал о великолепии просвещенных европейских столиц, меня влекло искусство, Рим, Флоренция, Париж… особенно Париж. Но рара заявил, что и слышать не хочет ни о какой Франции, и говорил это так яростно, что у меня не хватило духу поинтересоваться причинами. Наконец он сказал, что не против расширения моего кругозора и поэтому согласен на поездку в Лондон. Тем более, оттуда как раз вернулся дядя Влад. Но я грезил о Париже… Наши споры длились долго и заканчивались безрезультатно, пока в один из своих визитов не вмешался дядя и не предложил мне место в военной академии. В итоге, поставленный перед выбором между Трансильванией, армейской карьерой и путешествием в Лондон, я выбрал последнее. Правда, рара поставил мне еще одно условие…

– Какое? – полюбопытствовала Ирен.

Граф опустил глаза.

– Я не могу вам о нем рассказать, – смущенно сказал он. – Но клянусь, в нем нет ничего предосудительного! Прошу вас, мисс Адлер, – умоляюще протянул он, – давайте поговорим о чем-то другом.

– Хорошо, – кивнула Ирен. – Сейчас мне очень нужен ваш совет… точнее, ответ на один вопрос. И снова придется обратиться к вашим особым знаниям. – Аурель с готовностью кивнул. – Быть может, вам известно… возможно ли для человека связать себя с некоей… вещью?

– Для чего? – деловым тоном уточнил вампир.

– Если бы я знала! – вздохнула Ирен. – Может быть, чтобы перенести в нее свою… уязвимость?

– О, этого сколько угодно, – Аурель махнул рукой. – Банальность. И обычно заканчивается все плачевно – стоит разрушить предмет, и в тот же миг все, что он отводил от хозяина, обрушится ему на голову. Сам я с таким не имел дела, – добавил он извиняющимся тоном, – однако это распространенное колдовство.

– А можно ли отвести от себя влияние времени?

Граф нахмурился и склонил голову к плечу.

– Вы имеете в виду – заполучить вечную молодость? Обычно для этого используют другие средства, но – почему бы и нет?

– Тогда я хочу поведать вам одну трагическую историю.

Закончив свой рассказ о художнике Бэзиле Холлуорде и написанном им портрете, Ирен спросила:

– Вы сказали, что чувствуете в мистере Грее какую-то двойственность. Быть может, это и есть тот самый портрет?

Аурель поднялся из кресла, прикрыл глаза, покачался немного с пятки на носок.

– Увы, увы, те чары, которые держат меня запертым в доме, не дают ничего понять…

– Будь вы на месте мистера Грея, где бы вы спрятали портрет?

– Лично я бы вынул полотно из рамы, плотно скатал его и носил с собой в саквояже. Но прежде всего я бы не допустил, чтобы моей жизнью управляли какие-то жалкие масляные краски на каком-то жалком куске холстины!

– Не сомневаюсь, что вы так бы и поступили! Но нам надо думать как Дориан Грей.

– О, это просто! – фыркнул Аурель. – Человек, подобный Дориану Грею, не будет прятать свой портрет. Напротив, я полагаю, он повесит его в таком месте, куда можно свободно приходить и упиваться своей властью.

– Свободно приходить… Разумеется, половина прислуги не годится, – задумчиво протянула Ирен. – Не подходит и первый этаж, там все время ходят лакеи, камердинер, дворецкий. По этой же причине не подходит и второй этаж.

– В доме есть третий этаж, кажется, там чердак, – подсказал Аурель. – Мне позволено пройти несколько ступенек вверх по лестнице. Выше путь закрыт, как, впрочем, и ниже. Но идемте, я хотя бы провожу вас до лестницы.

– Это опасно.

– Не опаснее, чем сидеть здесь в ожидании того, что приготовил мне Грей, – вскинул голову Аурель. – Ну!

Медальон из тускло-серого металла словно потяжелел в руке, когда Абрахам Ван Хельсинг достал его из сейфа, чтобы перенести на столик поближе к окну. Это был грубо обработанный диск размером примерно с пол-ладони, по краю бежала цепочка символов, уже едва различимых от времени, в центре темнели переплетающиеся линии – то ли буквы неведомого алфавита, то ли ритуальные пиктограммы. В небольшое отверстие с одной стороны профессор протянул кожаный шнурок, хотя вряд ли когда-то эту вещь носили в виде украшения, даже в очень древние времена. Дело было не в неприглядном виде – сама мысль о том, чтобы позволить медальону коснуться тела, вызывала неприятие. Мелкие значки казались насекомыми, готовыми вот-вот зашевелиться и перебежать на тело, а от долгого и пристального взгляда на символы в центре – в попытке разгадать их смысл или хотя бы рассмотреть форму – начинала кружиться голова. Говорят, что у многих старинных вещей есть свой характер, а то и собственные чувства. Эта древняя вещь, без сомнения, обладала нравом тяжелым и мрачным.

Ван Хельсинг взвесил медальон на ладони и убрал в карман пиджака. Промелькнула мысль, что стоило бы для начала обернуть его в несколько слоев материи, но профессор отказался от нее, решив, что ему не придется носить с собой эту неприятную вещь долго.

За спиной тихо скрипнула дверь, пропуская Джонатана.

Адвокат молча кивнул профессору и поставил на стол коробку из толстого картона. Внутри теснились в своих узких гнездах револьверные патроны, чуть поблескивая округлыми белыми головками-пулями. Ван Хельсинг поправил на носу очки и достал из коробки один из патронов.

– Боеприпасов нам должно хватить, – сказал он. – Правда, хотелось бы их сэкономить. Серебро – ценный металл, и пули из него могут еще понадобиться. Вы уже проверили их?

– Если вы имеете в виду, проверил ли на соответствующем объекте – то нет, увы. Кажется, в Лондоне зверь только один, – сказал Джонатан и выложил из кармана собственный «смит-и-вессон». – Будем полагаться на экспертное мнение господина Игоря… Будь с нами Квинси, держу пари, он бы пришел в восторг.

– И потребовал бы отлить пули, подходящие под его любимую модель, – вздохнул Ван Хельсинг. – Самого крупного калибра, чтобы разгромить все на своем пути.

Оба замолчали, погрузившись в воспоминания, пока профессор заряжал свой револьвер.

Американец Квинси Моррис, обожавший оружие, патриотично отдавал предпочтение американским же образцам, и все соглашались, что в искусстве проделывания дырок в ближнем своем жители бывших колоний достигли подлинных высот. По совету Квинси Джонатан приобрел и свой револьвер, вежливо отказавшись от любимых моделей приятеля – тяжелых, длинноствольных, способных пробить несколько сосновых досок с двадцати шагов или уложить дикого кабана. Сперва Квинси и Джонатану пытался привить правильное понимание оружия, но в итоге, смирившись с тем, что Джонатан безнадежен, с гримасой уныния на лице ткнул пальцем в небольшой револьвер, вполне пригодный для ношения в кармане, и буркнул что-то о дамских хлопушках… Будь он в Лондоне, бросился бы на предполагаемую охоту первым. Но здесь его не было, и домой американец не вернулся, сложив голову на трансильванской земле.

– А вы нашли, что искали? – первым нарушил тяжелую тишину адвокат.

– Ах да, – кивнул Ван Хельсинг и вновь извлек на свет медальон.

Джонатан подался вперед и с трудом сдержал гримасу отвращения.

– Что за мерзость! – воскликнул он, отстраняясь. – Где вы ее раздобыли?

– У меня много знакомств, Джонатан, и о некоторых я не готов сейчас вам рассказать. Вам это напомнило перстень покойного Годфри Нортона? – невесело усмехнулся профессор.

– Пожалуй, да, – переборов первые эмоции, Джонатан встал и чуть наклонился, рассматривая медальон, но не приближаясь к нему. – Похожие ощущения.

– Они вас не обманывают, – кивнул Ван Хельсинг. – По окончании нашего дела я избавлюсь от этой вещицы и не меньше десяти минут буду оттирать руки спиртом и святой водой. Но нам нужно противопоставить что-то черной магии, которая преграждает пленнику путь из особняка.

Именно это не позволяло вызволить графа. Мало было незаметно проникнуть в дом – с этим справились и Эрик, и Ирен, не составило бы труда и для остальных. Мало было бы даже обезвредить охрану, которой, к слову, почти не было – никто не нес стражу у дверей его комнаты, носферату почти беспрепятственно бродил по особняку на Парк-лейн. Но внутри его удерживали не засовы и не решетки, а магия.

Как темпераментно выразился по поводу заклинания граф Дракула: «Самая натуральная подлость! Он вывернул наизнанку одно из наших правил: мы не можем войти без приглашения, а этот Грей запретил приглашенному покинуть дом без разрешения хозяина. К чему придет мир, если все начнут обращаться с правилами, как им заблагорассудится?»

«Насколько я понимаю, Грей применил два заклинания, – продолжал Ван Хельсинг. – Одно закреплено за домом, и оно не позволит графу покинуть его. Второе запрещает ему наброситься на хозяина и домочадцев».

Увы, это ни на шаг не приблизило друзей к решению задачи. Ни Игорь, ни сам Дракула не могли преодолеть запирающие Ауреля чары. Правда, граф с мрачной усмешкой предлагал свернуть шею Дориану Грею, отмечая почти универсальность этого метода, но применить его мешало обещание Грея немедленно убить пленника в случае угрозы своей жизни.

«Возможно, этот мерзавец блефует, – говорил Дракула, расхаживая по гостиной и перемежая рассуждения ругательствами на нескольких языках, – попав в дом, я бы это понял. Какого дьявола я не могу туда попасть?!»

Терпение никогда не входило в список сильных сторон знаменитого вампира. Но только оно и оставалось: ждать, ни на миг не прекращая поисков решения.

Абрахам Ван Хельсинг привлек все свои многочисленные связи в самых разных кругах. Консультанты из Трансильвании поделились всеми знаниями о подобной магии, было потрачено немало средств и еще больше обещано личных услуг и заключено особых сделок, но лишь накануне ночью профессор вернулся с очередной встречи с долгожданным трофеем. И слава всем богам, потому что запаса времени у них больше не было.

Изначально Ван Хельсинг и Джонатан планировали проникнуть в особняк, забрать Ауреля и увести в безопасное место – как можно быстрее и как можно незаметнее.

«Словно осуществить кражу под пологом ночной темноты, за тем лишь исключением, что мы проведем ее средь бела дня, и никто не пострадает», – иронично описывал их будущие действия профессор.

«В уголовном суде это вряд ли сочтут смягчающим обстоятельством», – парировал Джонатан, и Ван Хельсинг ободряюще похлопал друга по плечу: «До суда мы вряд ли дойдем. То есть, доживем».

В конце концов, это было всего лишь очередной опасной авантюрой. По сравнению с вторжением в замок графа Дракулы – так и вовсе легкой прогулкой.

И все планы пришлось спешно менять, включая в них новую и непредсказуемую фигуру.

– Как эта… вещь действует? – отстраненно поинтересовался Джонатан.

Ван Хельсинг забрал медальон и вернул его в карман, поморщившись от прикосновения.

– Достаточно просто принести его в дом, и воздействие амулета должно ослабить чары сдерживания. Граф Дракула потребует гарантий безопасности для родственника, прежде чем разыграть свою карту, а Грею придется некоторое время выполнять его требования. – Зарядив револьвер, он щелкнул барабаном, взвесил оружие в руке и спрятал в карман. – Это наш шанс, Джонатан, возможно, единственный. Дракула ясно дал понять, что даже не рассматривает нас в качестве союзников и будет действовать по собственному усмотрению. Значит, нам придется позволить ему отвлечь внимание от нашего визита.

Против воли Джонатан улыбнулся.

– Вы готовы?

– Да, – Джонатан встал. – Грей отпустил всю прислугу сегодня утром. Эрик сообщил, что в доме остались только охотники…

– Я понимаю, что вас тревожит, – сказал Ван Хельсинг, внимательно глядя в глаза молодому человеку. – Но сейчас у нас уже нет выбора. Мы должны идти и сделать то, что должны.

– Нет, вы не понимаете! – с неожиданной горячностью в голосе возразил адвокат. – Я не смог попасть в дом Грея вчера вечером, оставил мисс Адлер записку, просил ее покинуть особняк как можно скорее. Вас не было здесь, но, к счастью, заглянул Эрик, и я попросил его позаботиться о мисс Адлер… По его словам, она все еще у Грея. Почему он не помог ей уйти?

– У него наверняка были на то причины, – спокойно сказал Ван Хельсинг. – Или обстоятельства, которые он не мог преодолеть на тот момент. Не поддавайтесь эмоциям, Джонатан. Не сейчас. Нам понадобятся абсолютная рассудочность и спокойствие, в противном случае мы погибнем все.

В прихожей, уже застегнув пуговицы на пальто, профессор вдруг торжественно протянул другу свою трость.

– Мне прислали ее сегодня утром, – с гордостью сказал он. – Это именно то, чего мне недоставало в гардеробе.

– Опасаетесь, что Грея оскорбят не соответствующие моде костюмы грабителей? – Джонатан взял трость и с интересом повертел в руках. – Кажется, осина?

– Именно.

Пальцы скользнули по гладкой полированной поверхности, коснулись набалдашника. Уверенным движением Джонатан снял его и с понимающей усмешкой изучил заостренный конец.

– Думаете, она пригодится? – спросил он, возвращая трость владельцу.

– Интуиция подсказывает, что лучше захватить эту вещицу с собой, – махнул рукой профессор и снова накрыл осиновый кол набалдашником. – Идемте, друг мой. У нас мало времени.