© ООО Издательство «Питер», 2019

© Ирина Оганова, 2019

Нас было трое. Я, Анька и Лена… Почему я вдруг начала вспоминать? Почему именно сейчас? Я что, подошла к какому-то рубежу? Решила уйти назад и дать оценку всему, что произошло с нами? Могло ли все случиться иначе и был ли шанс у каждой из нас что-либо изменить, выбрав другой путь? Или всё было предрешено заранее? Может, мы шли к этому, и всё лишь являлось запутанной закономерностью сложной цепочки событий? Порой жизнь кажется математической формулой, а мы горькими троечниками, не способными найти правильного решения.

Соня внимательно изучала себя в зеркало.

Хоть реанимацию вызывай! И почему с утра морда такая отёкшая? Вроде и не пьёшь, и не жрёшь много.

Вспомнились слова маминой подруги: «Сонечка, это не котлеты, это леты…»

Какие, нахрен, леты! Вот сяду завтра на диету, и мы ещё посмотрим, кто кого!

Она категорически не хотела стареть, считая старость непривлекательной и утомительной.

Соня попыталась немного натянуть лицо к вискам.

Ну вот если чуть-чуть! Совсем другое дело. Хоть скотчем приклеивай!

Дома было непривычно тихо. Она ненавидела тишину. Хотелось распахнуть окна, услышать жизнь хотя бы со стороны. Жить в центре Питера с открытыми окнами невозможно, утонешь в какой-то липкой пыли, похожей на копоть.

Раньше жили, и ничего! Высунешься по пояс из окна, или того лучше – заляжешь на подоконнике, а кругом гул, сигналы машин, обрывки смеха, фраз, стук каблучков. Напридумывали какие-то системы подачи воздуха, занизили потолки… Жить стало чище и скучнее.

Соня побрела на кухню и включила кофемашину.

И кофе раньше лучше был, и варили и мололи сами. Целый ритуал!

Соня пристроилась у вытяжки и затянулась сигаретой.

Так как же всё начиналось?

Она пыталась вспомнить. В голове всё смешалось и переплелось. Хотелось найти невидимый кончик, потянуть за него и вывалить наружу давно пережитое и запрятанное. Она помнила тот день. Смутно, но помнила. Аньку притащила какая-то знакомая. Кто? Неважно…

Большая квартира под самым небом на Каменноостровском проспекте Петроградки досталась Ирине от родителей, а им – прежде всего от деда, известного художника, незаслуженно забытого. После рождения внучки – через пару лет – врачи поставили ему неутешительный диагноз. Его жена от такого поворота в жизни немного умом тронулась, бросила дом, сына с молодой семьёй и уехала к родной сестре в Севастополь – та одинокая и тоже со странностями. Звонила иногда, в гости к себе не звала и сама не приезжала.

Отец пошёл по стопам родителя и даже стал членом Союза художников СССР, почему и сохранил за собой просторную среду обитания со светлой мансардой, где располагалась мастерская.

Мамы не стало, когда до семи лет оставалось всего два дня, от этого и детства своего Ира почти не помнила, казалось, что и не было его никогда, родилась подростком.

Отец с мамой жили плохо. Папа, несмотря на то что рос в интеллигентной семье, как натура творческая любил выпить – и не просто, а уходил в запой. Она только позже поняла, почему – он был готов стать неоценённым, но иметь талант своего отца. Писал много и увлечённо, художественное образование отличное, и техника, а создать чего-то по-настоящему стоящего так и не смог, не дано.

Когда умерла мама, приехала другая бабушка и забрала её в Нижний Новгород. Отец был не против или не понимал, что происходит, запил люто. Родственники говорили, что любил жену сильно, до беспамятства, ближе никого не было, а пить бросить все равно не мог, от этого и проблемы все случались. Честно говоря, отца пьяным она видела только раз, когда мамы не стало. Обычно запирался у себя в кабинете и пил дня три, никого к себе не пускал. Выходил, как вор, озираясь, – за бутылкой или по какой нужде, потом намоется, набреется и опять на человека похож. Бабушка от всего этого и увезла ребёнка.

До восьмого класса в Нижнем прожила – и училась там, и в школу музыкальную пошла, в Питер не приезжали. Отец сам иногда наведывался: обнимет, усадит на колени, уткнется и молчит.

Не любила бабушка, когда он появлялся, винила его в смерти дочери. Хотя кто знает, отчего это произошло? Уснула и не проснулась. Ира услышала страшный папин крик из спальни, прибежала босиком по холодному полу и поняла: мамы больше нет. Все потом очень удивлялись, почему не плакала на похоронах. Хоть и маленькая, но сразу поняла, что мамы больше никогда не будет в её жизни – плачь не плачь. Это она в неё, наверно, такая, все в себе: плохо, хорошо, а что на душе – только ей известно.

У бабушки было спокойно и размеренно, она в школе русский и литературу преподавала, заслуженный учитель. Иришу забрала, немного поработала и на пенсию вышла – хотелось больше себя внучке отдать, по дочке своей тосковала. Ирина маленькая очень на мать была похожа: красивая, нежная, глаза огромные, как у испуганного оленёнка, волосы каштановые и худенькая до хрупкости. В бабушкины планы отдавать назад, в Питер, любимую внучку, да ещё в такие ненадёжные руки, не входило, воевала до последнего. Отец настоял и справку какую-то привёз, и убеждал долго, что будет ей только лучше в большом культурном городе. Справка – видно, что подшился и начал новую жизнь, вроде женщина появилась хорошая, и в обиду Ирочку не даст, уверен. Прав-то у отца больше было, и забрал к концу летних каникул в Ленинград. Уезжать ей совсем не хотелось, особенно прощаться с музыкальной школой, хорошо у неё шло, и педагог хвалила.

Олеся – новая гражданская жена папы – была молодая и весёлая. Он с ней в институте имени Репина познакомился, где преподавал уже несколько лет, может, и студенткой его была, этакая вольная художница с вольными нравами. Жилось с ней дружно и нехлопотно, только папа и с Олесей мира не нашёл – скандалы постоянные, по большей части из-за неё – вечно пропадала где-то и приходила домой за полночь в приподнятом настроении. Отец держался, не пил, только мрачный ходил и молчаливый, как обычно. Прожили они года четыре вместе, Ира уже в институт пошла, в педагогический, как бабушка, и тоже на филологический. С музыкой не сложилось, отец инициативу не поддержал, а она не настояла. У бабушки и пианино дома было, и пели они часто вдвоём песни разные, даже старинные русские романсы.

Ире было все понятно, куда делась Олеся и на кого отца променяла, не раз в окно видела, как подъезжала машина – такси с шашечками, и оттуда она выскакивала, а за ней парень рослый, явно вдвое моложе папы. Осуждать её не осуждала, не понимала только, зачем жить с человеком, если нет любви. Не из-за квартиры же огромной и денег, которые у папы, надо сказать, водились, – продавал потихоньку картины отца и наследство предков, добра много в доме хранилось.

Странно, но после Олеси отец добрее и внимательней стал, пообмяк и за город повадился с ней ездить, в заброшенный деревянный домик в Лисьем Носу. Он решил все там в порядок привести, как при родителях было и при маме. Загорелся идеей, правда, ездить ездили, а руки ни до чего не дошли, видно, не его это было, так все в проектах и набросках и осталось.

В развалившемся сарае его трехколёсный велосипед хранился. Ира удивлялась, не могла представить папу маленьким жизнерадостным мальчиком, ещё и на велике. А папа с грустью на него посмотрел, наверно, мать свою вспомнил и детство счастливое.

Училась она хорошо, только ни с кем не подружилась. Сама не навязывалась, и к ней никто с дружбой не лез. О любви мечтала, особенно когда любовные романы глотала один за другим. Только не верилось, что такое в жизни бывает. Очень неуверенная всегда: идёт с учёбы, какой-нибудь паренёк взгляд кинет, она оцепенеет, глаза в землю и шаг ускорит. К одежде совсем равнодушная, редко что из обновок купит и то только по необходимости, джинсы да свитерок, платьев в шкафу ни одного, из старых давно выросла. Мама любила принарядиться, и вкус, говорят, был, отец ещё тот франт, в дедушку. Часто старые семейные альбомы рассматривала и удивлялась, в кого она такая серая мышка, как назвал её один наглый парень с исторического факультета. Так и прошли студенческие годы, тихо и незаметно.

Летом на пару недель с отцом уезжали то в Италию, то в Грецию или Испанию, только чтобы местечко тихое, ну и бабушку обязательно проведать в Нижний Новгород, совсем старенькая становилась и до невозможности трогательная. В Севастополе их не ждал никто, как отказались, навсегда.

В филармонию бегала, обожала классическую музыку – абонемент купит и ни одного концерта не пропустит.

После учёбы устроилась в частную гимназию преподавать, знакомые отца замолвили слово. Трудно, и дети непростые, особого подхода требуют, каждый мнит себя особенным и неповторимым. Родители с подарками одолевают – Ира не берёт, не может вместо тройки четвёрку поставить, несправедливо. В школе свои порядки, и заведующая наседает, требует помягче быть. В коллективе учительском не прижиться, как выжитый лимон домой приходит. Год отмучилась и пошла в обычную государственную, никто особо удерживать не стал. Завуч напоследок, подписывая заявление об уходе, целую лекцию прочитала, что трудно ей с таким характером придётся, и назад, если что, не возьмёт, сто человек на место. Ирине такого рая не надо, хоть и в государственной не мёдом намазано – дети разные, и трудных хватает из неблагополучных семей.

По интернету нашла курсы по обучению игре на гитаре, недаром несколько лет в музыкальной школе проучилась, дело быстро пошло. Отец на день рождения проникся, инструмент подарил – и не простецкий, достойный, денег стоил. Работа – дом, дом – работа, и игра на гитаре. Часто сядут с папой ужинать, после чай обязательно, и Ирина что-нибудь поиграет. Пару раз пробовала сама что-нибудь сочинить – получалось. Стихи писать не бралась, выбирала известных поэтов или молодых, которых в инете полно. Отцу нравилось, до слез доходило, грустил он часто, неустроенные они какие-то были, потерянные.

Однажды случайно наткнулась на рекламную афишу клуба, совсем недалеко от дома, собирались там молодые музыканты, барды. Долго мучилась – идти не идти? Решилась.

Клуб крошечный, тёмный, барная стойка и столов штук шесть, народу набьётся – не протолкнуться. Исполнители – кто во что горазд, и талантливые, и не очень. Особенно один паренёк запомнился, играет на гитаре здорово, и голос как не от мира сего, не мужской совсем, слишком высокий. Иван и внешность имел необычную: волосы длинные, нечёсаные, на лицо падают, глаза большие, уставшие, и пальцы тонкие, нервные – каждая жилка видна.

Ира повадилась по выходным в клуб забегать хоть на немного музыку послушать и Ваню встретить. Тот давно приметил странную девушку – сидит, глаз не сводит, когда на сцену петь выйдет. Подсел, разговорились – по-простому, без выпендрёжа. По его настоянию в следующий раз притащила свою гитару. Страшно было, ночь не спала, чуть на первый урок не опоздала и сочинения учеников кое-как проверила, и волновалась от встречи с ним. Спела пару песен – справилась, главное, Ване очень понравилось.

Иван судостроительный закончил, только нигде не работал, жил на копейки, что мама давала, ему и нормально. Вечно в каких-то своих умозаключениях и иллюзиях пребывает, что мир прогнил и добро покинуло глупую планету. Необычный, диковинный, и курил сигареты вонючие, отчего у Ирины голова начинала болеть и кружиться, в остальном считала она его очень одарённым и надеялась, что услышит кто-нибудь его песни с тайным смыслом, и все в его жизни переменится. Самой было не очень понятно, о чём пишет и рассуждает, но чувствовала – о чём-то важном, просто, может, не доросла умом, примитивно на всё смотрит. Вопросов не задавала и объяснить ничего не просила, встречаются в клубе или в забегаловке дешёвой, за все, конечно, она платит – откуда у Вани деньги, мама простая служащая и на пенсию скоро выйдет.

Отец на натуру с учениками в Псков уехал, и Ира решилась пригласить Ивана в гости с ужином. Бутылку вина итальянского купила, приличного – хотелось по-домашнему, тепло, и выходные – спешить никуда не надо.

Ваня кривляться не стал, сразу согласился. Скинул кеды тёртые в прихожей и смущённо на свои дыры в носках уставился. Ира сделала вид, что не заметила, тапочки войлочные протянула и на кухню побежала, курицу из духовки вытаскивать, сама думает: надо носки купить, не дело с дырками ходить такому таланту.

Иван бесшумно заскользил по старому паркету, с интересом оглядываясь по сторонам. Ирина бегала, накрывала на стол в гостиной, привыкла за отцом ухаживать, от Олеси никогда толку не было, и бабушка не раз говорила – мужчины что дети малые, требуют ухода и обслуживания достойного, у них своих забот хватает. Деда, маминого папу, Ира никогда не видела, но по фотографиям все было ясно без слов: жили душа в душу, только погиб рано, военный, на границе служил.

– Красиво живёте! – Иван уставился на старинный бронзовый канделябр конца восемнадцатого века.

– Да брось ты! Это всё от дедушки досталось, а деду от его отца. У нас даже дворянские корни по линии папы есть, – Ириша весело прищёлкнула языком, видя, как у Ивана от удивления глаза проснулись.

– Вот у нас ни от кого ничего! Несправедливо! Хорошо хоть в отдельной однокомнатной живём. Коммуналку на Радищева расселяли, и мы переехали с мамой на проспект Ветеранов. У тебя, наверно, и комната своя есть?

– Есть, конечно. Здесь их три, не считая гостинки, столовой и мансарды.

– Пипец, круто!

– Не знаю. Я как-то привыкла. Только уборки много. Видишь, сколько старья кругом. Пока со всего пыль уберёшь! – Ира специально пренебрежительно обо всем, что так дорого сердцу: вдруг подумает, что кичится или мнит из себя не пойми кого.

В ту ночь Иван остался ночевать в Ириной квартире. Все само собой получилось – засиделись допоздна, не выгонять же на улицу, и на такси, как назло, денег дать не было, до зарплаты ещё три дня оставалось, и у папы попросить постеснялась, недавно давал – она по случаю знакомства с Ванечкой новые брюки купила и блузочку в мелкий горошек, славный комплект получился: женственный, странно непривычный. Дело ко сну, а как сказать, не знает, вроде и съели все, и вина по фужеру выпили, и музыку, и планы на будущее обсудили. Набралась смелости и спрашивает:

– Тебе в какой комнате постелить? Выбирай. Только в папиной нельзя, он там даже с женой своей гражданской ни разу не спал.

– А что не с тобой?

– Со мной? – Ира покраснела, не нашлась что ответить. Не сказать же, что ни с кем ещё не спала в одной кровати, кроме как с бабушкой.

– Я тебе постелю в той, что окна во двор. Тихая она, выспишься.

Ваня пожал плечами, но спорить не стал.

Долго в ванной под душем стояла, намывалась, все выходить боялась, вдруг под дверью стоит, караулит. Зачем-то духами надушилась, да так много с перепугу, что сама почувствовала – перебрала, и запах такой резкий, зачем только их купила, на скидку в магазине позарилась – не поняла, что не очень приятные.

Опять, что ли, под душ лезть? Или выветрятся сами?

В квартире тишина. «Видно, улёгся», – решила Ира и тихонько пошла в свою комнату. Шторы задёргивать не стала, непривычно, но так спокойней. Ворочалась, переворачивалась с боку на бок, и запах ненавистных духов навязчиво преследовал, не спрятаться от них никуда.

Утром открыла глаза ни свет ни заря – на часах всего семь, по привычке, видно, проснулась, а так выспаться мечтала. Прислушалась. Спит ещё Ваня, и ей бы не мешало пару часиков поваляться. Нет, не лежится. Встала себя привести в порядок и завтрак накрыть. Может, уговорить Ванечку за город съездить, хоть куда? Можно и в Петродворец погулять, фонтаны посмотреть, или в Летний сад – погода хорошая, и дождя не намечается, небо сплошь лазурью покрыто.

Интересно, если папу с Ваней познакомить, понравится он ему или из учтивости промолчит, а в душе недоволен будет, совсем разные у них взгляды на жизнь. Что сейчас об этом думать?! Вот представится случай, и буду думать.

Почему-то ей казалось, что Иван не случайно и надолго в её жизни появился, если не навсегда.

На завтрак решила сделать глазунью и тёртым сыром посыпать, салат из помидоров со сметаной, очень по-летнему, и папа черешню с рынка притащил, возмущался, что слишком дорогая, так первая же. Хлеб немного несвежий – гренки можно сделать.

Ира, как на великий праздник, расстелила белую скатерть с милой мережкой по краю, чашки достала из буфета старинные, хотела подсвечник, что так приглянулся Ване, на стол поставить для красоты, так смешно ведь – утро на дворе, какие свечи с яичницей!

От прогулок Иван отказался категорически, поел и засобирался на выход, словно подгонял кто.

Дела свои, и не на ней одной свет клином сошёлся, у него и дружков полно с такими же мыслями мудрёными. Может, книги какие почитать специальные, ближе стать?

Его сплошное отрицание всего, что давным-давно установлено в миру, озадачивало, но ничуть не пугало. Было во всём этом немного напускного, искусственного, этакое желание быть не как все.

Отцу ничего не сказала и очень боялась, что зайдёт в ту комнату, где Ваня ночевал, – не выветрить запаха его сигарет, весь день окно нараспашку. Просила ведь: не кури или в окно высовывайся. Нет! Курил и, скорее всего, в постели, и коробок пустой под кроватью нашла с притушенной сигаретой. Ничего, исправится, не с такими в школе справляется. О том, что появился человек в её жизни, Ира до поры до времени решила отцу ничего не говорить. Говорить не о чем было: есть Ваня и нет его. В клуб особо не звал, сама приходила и от нахлынувших чувств даже пару песен написала и, как ни странно, на свои первые стихи. Отважилась на публике спеть, все слушали и даже хлопали. Только Иван никак не отреагировал, а ведь о нём думая, писала и подражала ему немного, если честно.

Денег просил регулярно, немного, совсем пустяки. Ире приятно было, что может хоть чем-то помочь. Советовала на работу устроиться, на любую, так огрызался, и вечное «отстань». Не будет за гроши пахать! Гордый! Какая гордость, если в кармане пусто? Носки ему регулярно покупала и джинсы один раз новые, а Ивану этого и не надо, только что надо – непонятно вовсе.

В гости к ней редко заезжал, только когда папа в командировках. Облюбовал комнату с окнами во двор, говорил, на важные мысли настраивает, правильное для него пространство. Однажды среди ночи к ней в комнату пришёл и под одеяло нырнул. Ира от страха онемела, но ничего не сказала. Так она познала все прелести плотской любви без нежности и таинства. Отказать Ванечке не смогла, сильно нравился, и сама давно хотела этого. Он смеялся – знал бы, что девственница, никогда бы не полез.

– Неужели не нравился никто или ты никого не заинтересовала?

Обидно было, и чувствовала себя мерзко после всего, что между ними произошло, не так она себе это представляла.

Особенно неприятно было, что не поцеловал ни разу и губы прятал, когда она к нему свои тянула. На третьем курсе у неё что-то вроде маленького романа случилось, с парнем встречалась несколько дней, целовались. С ним не очень хотелось, а сейчас так сильно захотелось, и вот как всё получилось.

Мужчины, наверно, разные, и в отношениях разные, и ласковые по-разному, может, время надо, чтобы привыкнуть друг к другу.

Только времени, как оказалось, у Иры совсем не было. Думала, ближе станут – Ваня, наоборот, отдалился.

Как-то в клуб с девицей завалился.

Может, друзья просто? Видно, нет.

Девушка была отвязная, в кожаной косухе и подстрижена под пацана, только чёлка длинная, и уши в пирсинге. Куртку скинула – руки все в татуировках, узоры затейливые. Развалилась на стуле, ноги на соседний положила и пиво из бутылки попивает, смотрит на её Ваню наглыми глазами.

Ира улучила момент и к нему подошла – просто, без претензий узнать, как жизнь и что не звонит. Иван такое на лице изобразил – в пору бежать от унижения. Сдержалась. Очень проникновенно свои песни исполнила, чуть не заплакала. После мужик глубоко за сорок подошёл, Олег Петрович. Отвесил кучу комплиментов, визитку протянул и пригласил на какую-то тусовку модную спеть за гонорар. Ира сразу согласилась, захотелось подбежать к Ване, рассказать, посоветоваться, но передумала.

Выступать через неделю, а она поняла, что залетела. Все, как в интернете написано: и задержка большая, и странно чувствует себя, хотя рано вроде. Может, накручивает?

Надо Ване сказать, вдруг что изменится между ними?

Позвонила и очень просила встретиться. Долго сопротивлялся, говорил, занят.

Новость равнодушно принял и посоветовал аборт сделать: великое дело, не маленькая, могла предвидеть такое. Ещё сказал, что не любит и не полюбил бы никогда. Не его она человек, скучно с ней, а то что переспал разок, так это в порядке вещей. Что теперь, жениться на каждой и детей заводить?

Думала, умрёт сейчас прямо на его глазах от жестокости и несправедливости. С трудом выдержала такое испытание. У дома стояла с опухшими от слез глазами, боялась отцу показываться.

Так куда идти, если не домой?

Долго во дворе мялась, и окна тревожно горят – отец дома. Врубил иллюминацию по всей квартире, значит, хорошее настроение, иначе окопался бы в своей комнате, и только лампа на письменном столе тускло светит.

Так и ходила кругами: то подойдёт к парадной, то отскочит, как ошпаренная.

– Время есть! – утешала себя. – Не сейчас же все выложить. Решение всё равно принимать придётся, рано или поздно.

К дому, ловко выруливая, подъехала иномарка. Она не раз видела этого молодого человека лет тридцати пяти, не больше. Поселился он пару лет назад и жил в парадной напротив. Надо сказать, дом сильно изменился, как давным-давно расселили все квартиры. Внизу в каждой парадной охрана восседает, публика солидная, богатая проживает. Отец принципиально за охрану платить отказался – не по чину, художник. Правда, на уборщицу деньги выдавал, и покупку лампочек, и ещё по мелочам. Когда встал вопрос лифт заменить на новый, немецкий, отказался категорически, пешком если что будет ходить. Соседи призывали его к совести, напоминали про старость. Папа ни в какую, ещё и возмущался: его семья заслужила, всегда всё по совести и чести, и неправильно приставать к нему со всякой ерундой и деньги вымогать.

Парень был симпатичный, всегда элегантно одет и при галстуке. Банкир, решила Ира, когда увидела его впервые. На этот раз он опять был не один – из машины выпорхнула изящная блондинка на высоких шпильках, в коротеньком белом платье и серебристом пиджачке, небрежно накинутым на плечи. До этого почти год он часто приезжал с очень похожей девушкой, но точно не этой. Несколько месяцев никого с ним не видела, сразу поняла, что расстались с прежней, а может, уехала куда. Ей было просто любопытно, банкир, как она называла его, никогда даже взгляда не кинул в её сторону, словно она невидимка.

С интересом разглядывала новую избранницу и даже чуть улыбнулась, когда увидела, как та странно, почти на полусогнутых сражается с высокими каблуками. Они проходили совсем близко, и Ира поймала его взгляд – он улыбнулся в ответ, видно, понял, почему ей стало смешно.

Охранник в парадной сообщил, что сломан лифт, чинить будут завтра к обеду, если мастера, конечно, придут. Это был самый долгий путь домой, сколько она себя помнила, хотелось, чтобы лестница не кончалась, а так и вела куда-нибудь высоко-высоко, подальше от всех бед, которые неожиданно обрушились на её голову.

Отец сидел в гостиной, и свет горел в каждом уголке их большой старой квартиры. Перед ним стояла начатая бутылка водки и нарезанный сыр с колбасой на деревянной разделочной доске. Она сразу поняла: стряслось что-то нехорошее – отец давно не пил, даже от пива отказывался, а тут водка!

– Присядь, Ириша.

– Что случилось? – она опустилась на стул напротив.

– Нам с тобой завтра в Нижний Новгород. Бабушка умерла. Вчера ночью обширный инфаркт случился, скорая поздно приехала, и спасти не смогли, по дороге в больницу скончалась. Хоть мы и не ладили с ней, хорошим человеком она была и маму твою правильно воспитала.

У Ирины в груди защемило. Как же так? Недавно виделись – хоть и возраст приличный, но вполне ещё бодрая, со всем сама справлялась.

– Я предлагал ей в последний раз, как приезжали, к нам переехать. Отказалась. Я тебе ничего не стал говорить. Она ведь из-за меня в Питер не захотела. Так и не простила. Поедем, похороним её достойно. Отпевать будем, всё как положено… Ты не переживай, не запью я! Рюмку одну. Захотелось, не смог сдержаться. Тяжело на душе. Вернёмся, надо в Севастополь к маме моей. Уйдёт вот так же неожиданно, и не свидимся!

– Она не хочет нас видеть, ни тебя, ни меня! Столько лет прошло! Только звонки раз в полгода. Живы, здоровы, и слава Богу! – Ира не злилась на бабушку из Севастополя, чужая она ей.

На улице прошла бы мимо, никогда не узнала, что она папина мама, если только не интуиция подсказала – сильно отец на мать свою похож был, по фоткам поняла.

Свои тяжёлые мысли хоть ненадолго отошли на второй план.

Похороним бабушку, пройдёт девять дней, и скажу всю правду отцу.

Ночью не спалось, сны страшные снились, будто бабушка зовёт её как из подземелья. Голос надрывный, приглушенный слышит, а её саму не видит. Чувствует, сказать она ей что-то хочет, сообщить важное или утешить, но кроме Иришаааааа ничего не выходит. Тепло было на душе – знать, что живёт где-то и не так уж далеко близкий, родной человек. Как она теперь без неё? Точно опоры лишилась, статуэтка без подставки, того и гляди на бок завалится.

Долго спорили, на чём добираться – на поезде или самолётом. Папа за поезд был, не любил летать ещё с молодости, каждый перелёт – испытание. Ирина за самолёт: скорее к бабушке надо, все на их плечи ляжет, одна совсем, хоть и любили её все – и соседи, и ученики бывшие, всегда с цветами на День учителя, с конфетами.

На похороны много народу пришло, недаром уважаемым человеком была. В церкви отпевали, ладаном сильно пахло, и бабушка в белом платке лежала с добрым лицом. В жизни она платки никогда не носила, всегда укладочка аккуратная, подкрашена слегка, представительная. А тут бабушка бабушкой, на себя не похожа, но как живая – спит мирно. Отмучилась. Жизнь непростую прожила: мужа рано лишилась и нового спутника жизни никогда не искала, и дочка единственная ушла совсем молодой по не понятной до конца причине.

Больше десяти дней в бабушкином доме прожили – трудно, почти невыносимо, и в голове одна мысль у Ирины: как отцу про себя рассказать.

Стыдно! Твёрдо решила: если ребёнка оставлять надумает, из школы уйдёт. Как объяснить всем, что без мужа рожает? Где нагуляла? О том, чем заниматься будет и куда работать пойдёт, думать не хотелось, жизнь сама выход подскажет.

Ту неожиданную возможность за деньги попеть она пропустила. Позвонила, отказалась – уважительная причина. Олег Петрович нормально отреагировал, понятливый, даже предположил, что ещё будет случай, и не один, главное – песни писать. Из всех напастей утешало только то, что случилось это не в разгар учебного года, а на каникулах.

Только через неделю после приезда состоялся с отцом разговор. Без предисловий и эмоций за воскресным обедом выложила она ему всё как есть. Папа с удивлением посмотрел, долго слова подбирал, встал из-за стола и заходил взад-вперёд, как лунатик. Молчал. Ирина тихо, застывшая, сидела на месте, сложив руки на коленях, и тупо разглядывала, как полудохлая муха ползала по старому паркету. Как не любила она, когда с улицы залетали эти настырные насекомые с дурной славой! В доме у всех кондиционирование, вентиляция, только у них по старинке окно открыли – и свежий воздух. Одна радость – на самом верху живут. Все равно от уличной пылищи спасу нет и живности всякой, особенно летом.

– Отец-то кто?

– Какая разница? Нет отца и не будет!

– Мама была бы рада. Я уверен. Только одного родного человека похоронили и другому жить не дадим? Ты сама что думаешь? Тебе решать, твоя жизнь, твой крест.

– Я рожать, пап, буду. Не знаю, как все устроится, лучше не думать об этом. Мы же справимся, правда?

– Конечно, справимся. Ещё как справимся! Из той комнаты с окнами во двор детскую сделаем.

– Нет, только не ту, пап!

– Тогда мою забирайте. Вы ведь там вдвоём с ребёнком жить будете. Она самая большая, и мне одному такая ни к чему.

Ира к отцу, обняла крепко-прекрепко, голову на груди, как маленькая, спрятала, вот-вот слезы покатятся. Папа по голове гладит, сам еле сдерживается.

– Ну что ты, милая моя! Зачем огорчаться? Радоваться будем! Счастье такое! Дедом скоро стану. Заживём! Внука хочу, вдруг мальчик? – папа весело засмеялся.

Давно не слышала его смех, такой живой, заразительный и совсем ещё молодой.

Через пару дней пришла в школу, директриса была на месте.

– Ты по какому вопросу, вроде в отпуске?

– По личному, – Ира покраснела. – Я пришла сказать, что вынуждена уйти с работы. Только не подумайте, что мне не нравится у вас. Очень даже нравится. По семейным обстоятельствам. Так получилось.

Она очень нервничала и боялась вопросов: директор школы женщина строгая и без сентиментов.

– Ты точно решила? Не передумаешь? Давай ближе к концу отпуска к этому вернёмся?

– Нет, не передумаю, твёрдо решила, я ребёнка жду, – выпалила Ира, зачем не понимая сама. Может, уважала эту уже немолодую мудрую женщину?

– Ну и что? Ты что, у нас первая беременная учительница? Столько прошло на моем веку… Не выдумывай!

– Так не замужем я. Разговоры пойдут. Дурной пример ученикам подаю.

– Откуда ты это взяла?! Это что, поступок непристойный, детей рожать? Оставайся, не делай глупости, – взглянула на Иру; та, как щенок маленький, смотрит на неё виноватыми глазами, хоть за сердце хватайся.

– Ладно, подпишу. Знай, если вернуться надумаешь, пока здесь руковожу, всегда назад приму. Ну иди, обниму тебя… Поздравляю! Вот у меня детей нет, не сложилось. Была возможность без мужа родить, так побоялась и за репутацию, и за карьеру. Карьера есть и репутация, а детей нет! Неправильно поступила, но теперь что об этом… Поздно! Ты молодец, что не побоялась, тысячу раз ещё поймешь, как правильно поступила. Люди судачить по-любому начнут, а ребёнок растёт тебе на радость. Ещё и человека нужного быстрее встретишь.

В четыре месяца почувствовала, как все меняется в её теле и устает сильно к вечеру. На УЗИ врач твёрдо сказал – девочка будет. Отца расстраивать не стала, сказала, не разобрались толком, девчонка или пацан, и есть надежда, что мальчишка будет. Сама млела от мысли, кто в животе у неё поселился, Наденькой назвала в честь мамы.

Позвонил Олег Петрович, не обманул, пригласил попеть на вечеринке. Ира как раз новую песню написала и опять на свои слова, Ивану больше не подражала. Неплохой репертуар получался – несколько своих песен и немного на слова известных поэтов. Всем выступление очень понравилось, просили ещё что-нибудь спеть.

– Лихо у тебя получается – и ледяное сердце растопишь. Может, что-нибудь повеселее придумаешь, а то что ни песня, то слёзовыжималка? Ладно, не огорчайся. Шучу я. Разные этапы в творчестве случаются, настанет день, и ты о весёлом запоёшь.

Взяла такси – поздно уже, и в супермаркет заехать надо, вкусного накупить, вон в конверте денег сколько. Ползарплаты учительской за час любимого занятия! Набрала два пакета доверху, еле в машину залезла, ещё и гитара в чехле чуть ли не в зубах – когда в магазин пошла, в машине не оставила – вдруг что, инструмент теперь хлеб её и надежда.

К парадной не подъехать, кто-то машину свою неправильно припарковал. Вылезла нагруженная, следом Банкир подъехал, весь с иголочки. Сделала вид, что не заметила.

– Привет!

Ирина от неожиданности чуть не выронила увесистый пакет, чехол с гитарой медленно скатился с плеча.

– Это что у тебя? – Банкир смешно улыбался, прищурив глаза.

– Где?

– Ну, в этом чехле. Гитара?

– Да…

– Умеешь?

– Нет, просто так ношу.

– Ты что такая злая?

– Злая? – Ира задумалась.

Банкир протянул руки.

– Давай помогу.

– Я сама.

– Вижу, как ты сама! Боишься?

– Кого боюсь? Тебя?

– А что, ещё кто-то есть рядом?

Ира засмеялась.

– Ладно, помоги.

Они вошли в парадную, лифт, к счастью, починили. Отца дома не было.

– Хочешь, заходи. Ты банкир?

– Нет! С чего ты взяла? Я адвокат. Юлий. А ты?

– Я – Клеопатра, – Ира не могла успокоиться, как смешинка в рот попала.

– Честно! Меня так зовут. Мамина идея! Хотел сменить, обидеть побоялся.

– Адвокат Юлий! Звучит круто. А меня Ирина.

– Рад знакомству!

– Хочешь чаю? – она даже не поняла, почему так запросто с ним, словно не чужой, знакомы давно.

Юлий вёл себя непринуждённо. От него пахло чистотой и ещё чем-то пронзительно приятным. Ира поставила чайник и стала разбирать пакеты. Отец мог прийти с минуты на минуту.

Ну и что? Юлий просто оказал любезность, пригласила на чай по-соседски.

Он с интересом разглядывал Иру. Как раньше не замечал? Хрупкая, необычная, с печалью в больших глазах – неприметная красота, настоящая.

– Может, сыграешь что-нибудь?

– В другой раз. Устала очень.

– Хорошо. Пойду. Да, и не таскай такие большие пакеты. Это вредно.

Ирина даже подумать не могла, что может кому-то понравиться, тем более Юлию, ещё и в таком положении, о котором он, правда, и не догадывался.

Олег Петрович звонил с новыми предложениями, выступать частенько приходилось, а в свободное время писала песни. В пять месяцев обнаружила, что появился маленький животик, едва заметный на её тоненькой фигурке. О его существовании знали только она и папа, никто не мог даже представить, что внутри у неё мирно существует ещё одна девочка – маленькая Наденька.

Долго не встречала Юлия, телефонами не обменялись, да и зачем? Куда ей до него?

Наверно, опять какую-нибудь королеву красоты выгуливает.

Вспоминала часто, но по-другому, не как Ивана. Иван рану оставил навсегда, не хотела думать о нём – не получалось, приходил на ум. Ляжет спать, положит руку на живот и начнёт с Надей разговаривать и предупреждать: нет у неё папы, есть только мама и дедушка.

Стиль особый, свой придумала: юбку длинную, а сверху папину рубаху. Никогда не догадаешься!

Месяца через полтора опять Юлия встретила. На этот раз опять не одного, с симпатичной шатенкой с формами, юной и смешливой, в удобных полусапожках и короткой дублёнке. Другая, не похожая на прежних. Девушка была не по-зимнему загорелой, видно, только-только с тропического солнца.

Вот рожу, подрастёт немного Надя, и поедем с ней далеко к океану и папу с собой возьмём.

Ира обожала море, а на океане ни разу не была, мечту такую имела.

Юлий встрече обрадовался.

– Может, ко мне? Это Вика.

– Да поздно уже… Отец дома ждёт.

– А ты позвони, скажи, в гости зашла напротив. Хочешь, пусть и он заходит.

– Ты что! Не пойдёт он никогда… Ладно! Если только ненадолго.

Вика была совсем не чужой в его доме, не первый раз у Юлия, Ира сразу заметила.

Мне-то какое дело. Что он, евнух? Случаются у мужчин девушки. Ищет одну-единственную, относится ко всем хорошо, не обижает, полная противоположность Ивану, ещё и работу свою любит, не тунеядец, добился многого, и носки не с дырками.

Не могла Ваню выкинуть из головы – и не потому, что любила, просто нехорошо он поступил, непорядочно. Полюбить не обязан был, но вот одну оставить в таком положении…

У Юлия квартира небольшая, но необычная, современная, Ира в таких и не бывала, и, главное, ничего лишнего, пустая гармония.

– Нравится?

– Не знаю, – Ирина лукавить не умела. – И да и нет… Мне было бы грустно в такой жить, ни одной ненужности, просчитано до мелочей, всё белое, а полы цвета горького шоколада. Хорошо, что книг много. А так и не знаю…

– Ладно, усаживайся поудобней и не капризничай. Кстати, проект квартиры один известный питерский архитектор делал. Поверь, он плохого не сотворит! – Юлий ушёл на кухню и вернулся с фужерами и бутылкой шампанского.

– Мне нельзя! – Ирина испуганно посмотрела сначала на Олега, потом на Вику, словно искала понимания без лишних расспросов.

– Не пей! Я же не заставляю тебя… Почему нельзя?

– Нельзя и все!

– Все-таки ты злюка! Я же не хотел тебя обидеть… Сыграй нам что-нибудь.

Ира ловко стянула чехол с гитары, немного повозилась со струнами, улыбнулась, взяла пару аккордов и запела. Юлий сначала сидел на диване напротив, потом привстал, подошёл к окну, обернулся и впился глазами в Ирину, не мог узнать её – совсем другая, необыкновенная.

Она спела пару песен и резко засобиралась домой, понимая, что Виктория совсем не рада её присутствию, и Юлий задумчивый стал – не песни же его так тронули, и отцу не позвонила.

Дома папа услышал, как дверь ключом открывается, выскочил в коридор.

– Ну ты даёшь, Ириша! Я все глаза проглядел, смотрел, не идёшь ли. Уже чёрт те что передумал. И телефон у тебя отключён.

– Ой, разрядился телефон! Я с утра забыла на зарядку поставить.

– Ты так больше не делай, волнуюсь я. И за тебя, и за внука. Шесть месяцев – срок приличный. У мамы твоей на этом сроке живот огромный был. Все думали, родит на днях. Смешно очень было. Она словно арбуз проглотила и как утка ходить стала.

– Пап, а ты знал, что у вас девочка родится?

– Не знал. Но очень хотел именно девочку.

– А почему сейчас мальчика хочешь?

– Для разнообразия. Ириш, какая разница: мальчик, девочка? Главное, дедушкой стану и ещё вполне при памяти.

– Ну тогда крепись, дедуля. Внучка у тебя будет!

– Как внучка? Точно?

– Точнее не бывает. Что приуныл? А говорил, тебе всё равно…

– Назовём Наденькой.

– Конечно! Я давно её так зову, с первой минуты, как узнала, что дочка будет!

– Какая ты хитрющая! Здорово-то как, Ириша! Наденька! Маленькая Надя. На маму будет похожа, вот увидишь!

«Да хоть на тебя. Главное, чтобы не на Ивана», – подумала и вздрогнула от такой мысли, но виду не подала.

На очередном концерте после выступления Олег Петрович подвёл парня, представил как продюсера.

– Ир, Степан парень хоть и молодой, но очень шустрый и связи хорошие имеет. Понравилась ты ему, оценил. И нам дальше двигаться надо.

Олег Петрович в Ирине души не чаял – такой бриллиант нарыл, и тридцать процентов от каждого выступление в кармане оседали, нравилась она публике, искренняя, честная и без гонора.

Степан сразу предложил на студии диск записать, пока одна под гитару свои песни исполнит, а в скором времени надо группу небольшую сколотить.

Уже через пару недель вовсю начали крутить её песню на радиостанциях. Рейтинг высокий, всем интересно, что за исполнительница такая.

Степан хотел новое имя ей придумать, сценическое – отказалась наотрез. Нет и всё! Скорее петь перестанет, чем имя своё поменяет. Ирина она, и точка!

Олег Петрович первый заметил, что она в интересном положении.

– И срок какой?

– Уже скоро семь месяцев.

– Что молчала?

– Какое отношение это к моему пению имеет?

– Имеет, ещё какое имеет! Степан тебе и встречу на телевидении организовал. Песня твоя вон как взлетела. Музыкантов для группы срочно ищет. Работы полно, а ты рожать надумала. Не вовремя. Ох как не вовремя!

– Олег Петрович! Да справимся как-нибудь. Не вечно же я беременная ходить буду! И не видно почти ничего, и чувствую я себя хорошо. Прорвёмся!

– Не знаю, как и Степе скажу… Обалдеет от такой новости.

– Привыкнет. Я тоже обалдела, когда узнала.

– Посмейся, посмейся! Мне вот не до смеха.

Олег – человек добрый, душевный и жалостливый – понимал, что Ира маленькая мужественная девочка, приняла непростое для себя решение, вопреки всем условностям. «И что за мужики сволочи пошли?!» Конечно, поддержит, и не остановятся они на полпути, у самого трое взрослых детей, из них две девицы на выданье, всегда переживает за них, чтобы гад какой на пути не встретился.

Ира давно не видела Юлия, странно – опять телефонами не обменялись, самой предложить было неудобно, а он ни разу не попросил. Моталась по городу со Стёпой то по одному вопросу, то по другому, конца и края не видно, хотелось просто на диване валяться, грызть яблоки, стихи сочинять. Концертов становилось больше: дни рождения, свадьбы, юбилеи, корпоративы новогодние вот-вот начнутся.

Юлий сам зашёл. Она растерялась, долго на пороге глупые вопросы задавала, не могла в себя прийти от приятной неожиданности.

– Ой, что мы так стоим? Проходи. Ты как узнал, что я дома?

– Свет во всех окнах горит.

– Это папина привычка. Ко мне вдруг прилипла.

– Решил предложить тебе пройтись. Погода отличная, мягкая и снег валит. Красиво! Пойдём? Рано освободился, скучно одному.

– А Вика где?

– Какая Вика? Аааа, понял… Не знаю. Я её с того самого дня не видел. Занят был сильно и уезжал в Екатеринбург дело одно разруливать. Пойдёшь или так и будешь допрашивать?

Иру уговаривать не пришлось. Быстро побежала собираться. Надела пуховик, ботинки тёплые, шарф папин намотала, шапку смешную с помпоном нацепила.

– Все! Готова!

– Смешная ты, – Юлий тепло улыбался.

– Почему смешная? Обыкновенная.

– Нет, ты необыкновенная. Только очень смешная. Ты хоть каблуки носишь иногда?

– Ношу! – соврала Ира и натянула шапку поглубже на уши от волнения и стыда, что врёт, как маленькая.

Ну, конечно, маленький каблук, школьный, имеется, но чтобы каблы настоящие – никогда. Она и ходить на них не сможет, хоть и не пробовала ни разу. Вон как девочки на них ковыляют, смотреть больно, но красиво, спору нет. Может, и она когда рискнёт? Не в таком же положении!

Странно, Олег Петрович заметил, а Юлий нет. Интересно, какая реакция будет? Может, взять и сказать как есть? Так ему и всё равно, наверно, просто дружит со мной от нечего делать.

Видела она его подружек – не девочки, а картинки, куда ей с ними тягаться. Иван прямо в лицо сказал, скучная она и неинтересная.

По Каменноостровскому неслись машины. Белый снег кружил в свете фонарей и ложился на тротуар. Витрины и вывески зазывали последних покупателей. Втянув шеи в воротники, чтобы не растерять тепло по пути домой, озябшие прохожие смешно походили на питерских воробьев.

– Ты давно с отцом живёшь?

– Давно.

– Немногословная ты. А как папа тебя называет?

– Ириша.

– Мне нравится твоё имя. Я тебя сегодня на одной радиостанции слушал. Ты талант!

– Ой, не знаю! Сама не понимаю, как так всё получилось, не могла представить, что меня по радио крутить будут, в телевизоре покажут. На улице узнавать начали. Так стесняюсь, если честно… И приятно! – прошептала Ирина, и её глаза загорелись – словно о чем-то запретном поведала.

Она ему нравилась. С ней было просто, без напряга. Нельзя сказать, что он постоянно вспоминал её – время от времени. Если вспомнит, почему-то улыбаться начнёт. Была в ней нежность, которая не отпускала. С Мариной пару лет провстречался, думал, серьёзно, навсегда. Расстались – понял, что любил её как бабу роскошную: попа, ноги, грудь… Он не ревнивый, всегда свободу всем давал. Марине особенно верил, вернее, доверял. Она часто одна с подругами на море ездила и по клубам без него ходила, если ему в лом идти было – уставал или к очередному судебному разбирательству готовился. Что ей, такой красивой и весёлой, дома киснуть. В один день всё закончилось. Сидели в «Европейской» на первом этаже, в китайском. Сразу почувствовал, странно ведёт себя. Улыбается, а сама нет-нет одним глазом в телефон и пишет что-то короткое. Неожиданно подружка её показалась – машину увидела, решила забежать, повидаться. Марина телефон на стол бросила и к ней навстречу вскочила, руками от радости машет. Никогда такой ерундой не страдал! Схватил телефон – не успел заблокироваться, немного увидел, но достаточно, чтобы всё вверх дном перевернулось. Отвёз Марину домой без расспросов, где только силы нашёл? Придумал, что голова раскалывается и вставать рано. Она губы дула, обиженную изображала. К себе приехал, первым делом её фотки удалил, потом собрал всё из ванной: щётку зубную, кремы какие-то, халатик кружевной, – в мешок мусорный и на помойку снёс. Заблокировал номер, виски со льдом выпил и вырубился мгновенно. Марина потом вылавливала его то у работы, то у подъезда пасла, в машине часами сидела. Слезы, истерики, оправдания. Виснет, как груша, на шее, целоваться лезет, пытается разжалобить. Куда там, поезд ушёл! Ему друг сказал – значит, не любил, раз простить не смог. Разве прощают такое? Наверно, кто-то может через такое перешагнуть, он – нет. Главное, не переживал особо, как рукой сняло всю любовь, а ведь мог и жениться, и детей нарожать. Какое-то недоверие к женскому полу появилось. Казалось, что все эффектные длинноногое красотки одного пошиба, не могут определиться, всех на себя примеряют – вдруг лучше клюнет. А простеньких он не любил. Никогда бы на Иру взгляда не кинул, если б не случай, видно, есть такие, которых разглядеть надо – неброские, как жемчужинка в раковине.

Снег падал, кружился и смешно ложился на Ирину вязаную шапочку с лохматым помпоном. На углу призывно манила теплом и маковым пирогом кофейня.

– Зайдём? Не замёрзла? – он только сейчас заметил, как она глубоко прячет руки в карманы. – Ты что без перчаток?

– Забыла! – она вынула озябшие пальцы и поднесла к губам.

Юлий снял свои, тёплые, и протянул Ире.

– А ты?

– Я – мужчина, ты – женщина, хоть и смешная. Не спорь!

Макового пирога не было, закончился. Зато пирожное «Картошка» наисвежайшее и эклеры отменные, сообщила любезная продавщица. Ира с жадностью уплетала второй эклер, запивая ягодным чаем.

– Ну ты и обжора! А с виду и не скажешь. Ножки спички, и мордочка с кулачок.

«Ты ещё мой живот не видел», – подумала Ира и уставилась в окно.

– Ты что, обиделась? Я же пошутил, – он протянул руку и дотронулся до её щеки. – Ладно, прости… Больше никогда не буду шутить над тобой.

В помещении было приятно, опять выходить на заснеженную улицу не хотелось.

– Ты одна у отца?

– Да. А ты?

– У меня брат старший есть. Мы разные. Он другой. Святой человек, бессребреник. Первый мед закончил, ординатуру – работает в простой районной поликлинике, уже много лет, ни в какую не хочет в частную клинику переходить. Специалист отличный. Лор. Я ему говорю: расти надо. А он: «А чем здесь не рост?» Живёт на скромную зарплату. Женился недавно на женщине из регистратуры, на двенадцать лет старше. Детей нет, ему и так хорошо. Люблю, говорит. Раз не может, значит, такая судьба у нас, а сам детей любит, трясётся. Странный! Я бы так не мог. Родители тоже недовольны. У меня предки отличные, вроде современные, а его не могут понять. Да что они, я сам не понимаю. Мог бы хорошую карьеру сделать, зарплату приличную получать, жену нормальную найти. Не надо!

– А я его понимаю. Занимается любимым делом, человека по душе нашёл. Что ещё надо для счастья?

– Мне вот много всего надо. Я и так прилично добился в свои тридцать с небольшим. Мы с ребятами несколько лет назад адвокатскую контору открыли. Теперь их несколько. У меня ещё много планов. Ну что, пошли? Сонная совсем.

«Какие у неё губы красивые, припухшие, как ревела весь день, трогательно», – подумал он.

– Дай мне свой телефон. Может, на неделе созвонимся, ещё на прогулку выйдем. Я сто лет так не гулял, просто, без дел и забот.

Дорога домой оказалась гораздо короче, может, торопились, чтобы не окоченеть. Температура не такая низкая, а питерская влажность даёт о себе знать, и ветер поднялся, щёки щиплет.

Юлий позвонил через пару дней.

– Приходи ко мне вечером, гитару бери. Я ужин приготовлю, посидим, поболтаем. Я накануне Нового года в Таиланд улечу с друзьями, когда ещё встретимся? На работе завал.

Ира отказываться не стала и хотела наконец-то ему про Наденьку рассказать. Нечестно получается, нравился он ей очень и нежность к себе чувствовала, непросто он к ней относится, что-то ещё в этом есть.

В парикмахерскую сходила, укладку сделала и маникюр, глаза в кои веки подкрасила. Большие они у неё, а накрашенные на пол-лица будут. Губы чуть опухшие, так это от беременности, врач сказал. Губы губами, а надеть что? Пришлось опять папину рубаху позаимствовать, хорошо брючки для беременных в «Кенгуру» купила. Разглядывает себя в зеркало – совсем не видно, что с животом.

Надо же, какой аккуратный, а у мамы арбуз, папа сказал. Вдруг ребёнок совсем крошечный родится? Сидит себе тихо, редко когда шебуршится внутри, только по ночам спать мешает.

Юля, как она называла его про себя, встретил Иру, заулыбался.

– Почему гитару не взяла? – кинулся на радостях пуховик помогать стягивать, обхватил сильными руками и неожиданно к себе прижал.

Она не успела даже руки вытянуть.

Юлий испуганно отскочил, стал нервно поправлять волосы, на лице застыл вопрос, который никак не хотел задаваться.

– Я хотела тебе сегодня сказать, – ей стало не по себе.

Схватить пуховик и сейчас же убраться вон из его квартиры!

Он понял, что она собирается сделать, и преградил путь.

– Проходи на кухню. Я там всё накрыл. Сейчас буженина будет готова. Ты же ешь мясо?

– Ем.

Ира неуклюже попыталась снять ботинки. Стала искать, куда бы присесть.

– Стой, не наклоняйся, я помогу тебе…

Он бережно расшнуровал один, потом другой ботинок. Она молча стояла, едва держась за его плечи.

Юлий не мог припомнить, чтобы он кому-то помогал снять ботинки, стоя почти на коленках. Вспомнил. Пятилетнему сыну двоюродной сестры, когда всей роднёй собирались на мамин юбилей. Ему было не по себе, словно обманули в чём-то очень важном.

Разговор за столом не клеился. Вино так и осталось стоять открытым и нетронутым. Буженина была вкусной, но Ира начисто потеряла аппетит и задумчиво ковыряла вилкой салат из зелёных листьев и авокадо. Может, рассказать ему всё от начала и до конца?.. Зачем? Поздно. Надо было сразу, ещё когда была Вика, и она отказалась от шампанского. Что её остановило? Может, он понравился ей с первой минуты, как их взгляды встретились и он улыбнулся ей? Так на что она рассчитывала? Появится Надя, и он всё равно встретит её с коляской во дворе. Аист принёс? Хотелось, чтобы хоть ненадолго продлилась эта игра в симпатию. Вот в чём правда!

– Мне пора.

– Я провожу.

– Так я же напротив живу, не стоит. Зачем выходить на улицу?

– Не спорь! Подожди, я помогу тебе с твоими ботинками.

Он проводил её до самого лифта.

– Пока, – Ира старалась не смотреть на него и нажала кнопку последнего этажа.

– Береги себя!

Двери лифта медленно закрылись.

Папа был дома и что-то колдовал на кухне.

– А, Ириш, это ты?

Как была в пуховике и ботинках, так и присела к столу.

– Пап, а ты бы мог влюбиться в беременную женщину?

– Я? Зачем?

– Вот и я думаю, зачем?

– Что ты какими-то загадками разговариваешь? Случилось что?

– Нет, всё по-прежнему. Ладно, пойду ложиться, завтра на студию. Устала как-то сегодня.

Сама пошла в свою комнату, взяла гитару и села в кресло у окна. Пальцы не слушались, но она наигрывала и наигрывала какую-то мелодию, которая рождалась сама по себе. Немного грустная, но без обречённости. В ней теплилась надежда, что все будет хорошо, и самое важное в её жизни – это Наденька, и на все хватит сил, потому что самое главное решение в своей жизни она уже однажды приняла и не жалеет ни капельки.

Новый год справлять дома – традиция. Решено было особо не забивать голову, а купить всё готовое в соседней кулинарии – и оливье, и студень, и пирог с капустой, и селёдку разделанную. Ира накрывала на стол. Десять вечера. Надя с самого утра неспокойно вела себя, то и дело пинала маму крошечными ножками. Ира ойкала от неожиданности и нежно поглаживала живот, который становился больше день ото дня.

В одиннадцать сели за стол. Ёлку не ставили, отец принёс раскидистые еловые ветки с шишками. Ирина поставила ветки в старинную вазу и украсила игрушками и серебряным дождём – чем не ёлка?

Папа достал с антресолей большого старого Деда Мороза, который помнит Иришу в её самый первый Новый год. Отец купил его в ДЛТ и, довольный, притащил домой, а она испугалось ватного Деда и устроила дикий рёв. Каждый год рассказывал эту забавную историю. Ему она очень нравилась, а Ира никогда не говорила, что слышит её ровно столько, сколько помнит себя.

В дверь позвонили.

– Кого несёт неладная? – отец нехотя оторвался от оливье и телевизора.

– Может, соседи за чем-нибудь? Я открою, пап, сиди!

На пороге стоял Юлий в чёрном элегантном костюме, белой рубашке, пёстрый платочек лихо вставлен в верхний кармашек пиджака. В руках он держал бутылку шампанского и огромный торт из кондитерской «Север».

– Привет!

Ира открыла рот от удивления. Вот кого-кого она не ожидала увидеть, так это Юлю.

– Ты же в Таиланд с друзьями собирался?

– Я не поехал, отказался в последний момент, почти в самолёте уже сидел, – он улыбался, но был взволнован. – Ира, мой брат женился на женщине, у которой не может быть детей, и он это знал. Он не отказался от неё, потому что полюбил. Почему тогда я не могу быть с женщиной, у которой есть ребёнок? То есть будет. Какая разница! Я бы мог познакомиться с тобой, когда ему было бы три года или пять лет, и это ничего бы не изменило в моем отношении к тебе. У меня было много времени обо всём подумать. И я понял, что это всё условности, шелуха!

Он говорил и говорил.

Ира молча смотрела на него своими огромными глазами оленёнка, потом дотронулась рукой до живота, наверно, Наденьке передалось её состояние, и она устроила настоящие половецкие пляски.

Юлий на мгновение умолк.

– А кто у тебя там?

– Девочка, – с улыбкой ответила Ира. – Наденька!

– Жаль!

– Почему?

– Я пацана хотел…

– Вы что, сговорились с папой? Пошли скорее за стол, сейчас старый год провожать начнём. Папа обрадуется, компания получилась, целых четыре человека.

– А четвёртый кто?

– Как кто? Надя!

– Извини… – он улыбнулся. – Не привык ещё… Ну тогда пошли, девочки, к столу. А то так и Новый год пропустим.

Он бы никогда не ушёл сам. Артем был уверен в этом и, по большому счету, считал, что кашу заварила именно Наташа.

– Зачем вестись на россказни мнимых доброжелателей? И надо же встретить Наташкину подругу в таком непопулярном месте?! Кстати, Вероника тоже не одна сидела за столиком. Ему и в голову не пришло ничего дурного. Сидит и сидит! Может, по делам или товарищ по работе? Хотя какой к черту товарищ! Мажор чистой воды! Покраснела, сделала вид, что меня не заметила, и явно не потому, что был с Катюшей. Я вот точно вёл себя непринуждённо и был готов перекинуться с ней парой слов. Катя совсем не тянула ни на друга, ни на делового партнёра. Это правда! Сколько раз говорил: не одевайся как эскортница. Бесполезно! Хотя нравилось, что скрывать. У Наташи, конечно, вкуса побольше, но это разные вещи, несравнимые. Наташа – жена, и этим все сказано.

С Катей приходилось иногда выходить – молодая, вечно ныла и тянула по разным шалманам. Я соглашался только на тихие места в каких-то улочках и закоулках, чем вызывал постоянное недовольство. Приятно, с одной стороны, выйти с такой красивой молодой девкой в модное местечко, но без проблем как-то комфортней. Потом я сполна компенсировал Кате своё нежелание светиться, и, естественно, в разы больше – супруге с детьми. Это, конечно, не считается! Можно подумать, все так поступают?!

Понятно, Катерина была не первым моим грехопадением. Бывали истории. А у кого их нет? Мужик так устроен. Самые убеждённые женатики ломаются под натиском прожитых лет. С Катькой все посерьёзней складывалось. Зацепила, зараза! Я, конечно, тварь конченая – начал с ней мутить, когда Ната была беременная вторым, Сашкой. У меня два сына. Володя – старший. Вот так три года и разрывался, непонятно чего ради. Иногда такая тоска накатит, хотелось послать всё к черту и избавиться от этой въедливой пигалицы. Куда там! Вцепилась мёртвой хваткой.

Когда Наташа первого, Володьку, носила, мысли не было заводить шашни на стороне. К слову, и она совсем другая была. Я не оправдываюсь, так уж, если справедливым быть! Почему все бабы думают, что печать в паспорте – гарант того, что мужик попадает в некое рабство? Бабки зарабатывай, и их всегда мало, помогай воспитывать детей, придумывай развлекухи, не делай этого, не разбрасывай вещи, не оставляй ботинки посередине прихожей. Вечное раздражение: сопишь, храпишь, налил воды в ванной, не закрыл шампунь. Мой шампунь, хочу – закрываю, хочу – нет! А то, что их фригидность растёт пропорционально достатку и количеству шмоток в шкафу, – это никого не парит. Главное – всё как у людей! Скучно не скучно – терпи. Семья! Всегда любил жену и детей. Не это ли самое главное?

Ок, Вероника оказалась ещё той завистливой сучкой. Вломила без тени сомнений. Как подмывало потом настучать её благоверному турнепсу про мажора, еле сдержался.

Моя оказалась дальновидной, продуманной, не побежала сразу выяснять отношения, затаилась! Не просто затаилась, а наняла какое-то сыскное агентство. Слежку устроила. Партизанша! Такое коварство, если вдуматься. Эти козлы нарыли всё. И кто такая Катя, и куда я с ней летал, видно, по одинаковым штампам в загранпаспорте вычислили, и что квартиру ей снимаю совсем не эконом-класса. Целый месяц пасли, фотки делали! Можно подумать, мне легко было врать и изворачиваться?

Иной раз, как загляну в глаза, особенно мальчишкам, выть хочется. С Катькой встречусь – вроде отпускает. Забудешься. Дома всё по-новой, как белка загнанная.

Наташа – хорошая жена и друг, и вообще достойная. Начинали как все – ни кола ни двора. Жили у моих, пока снимать не начали. Всё всегда в деньги упирается, но как-то справлялись, и так складно у нас устраивалось. Она хитрая ещё в молодости была.

Познакомился с ней на салюте, в День Победы. Помню, ветрище дикий. Наташа с подружками. Волосы её светло-русые понравились: прямые, тяжёлые, красиво разлетаются. Она собирает их рукой в хвост, а потом резко отпускает в свободный полет. Загляделся. Думаю, как она за такой гривой ухаживает? У меня тогда страсть к брюнеткам жгучим была.

Наташа стала первой и последней блондинкой в моем послужном списке, может, поэтому так понравилась. Двадцать пять лет, не девочка, но и не умудрённая опытом, наседать на меня не стала. Встречаемся уже неделю, а она каждый раз уходит – как навсегда. Обычно познакомишься, день протусуешься, девчонка уже права на тебя заявляет и дуется, если что. Всем сразу уверенность нужна, что отношения серьезные завязываются. Я таких остерегался. Какие серьёзные отношения?! Мне расти надо, и планы на жизнь огромные.

Ната не настаивала на любви до конца и планов не строила. Этим и взяла, наверное. Один раз у меня осталась, другой. Я и попривык как-то, что всё время рядом. Родичам она нравилась, и они сами предложили: пусть у нас живёт, тем более Наташа не питерская, училась и осталась навсегда. О свадьбе мои и не помышляли, зная моё непостоянство. Так ведь и она не торопила! Сейчас думаю, заманивала таким образом. Через полгода залетела и так спокойно говорит: «Ты действительно хочешь ребёнка или не готов ещё?»

Мне сначала страшно стало. В себя пришёл быстро, с твёрдой убеждённостью, что хочу, очень хочу. Свадьба скромная – и не потому, что не могли позволить. Мои хотели по-серьёзному выступить, мы отказались – теперь никак не могу понять почему. Вроде решение взвешенное, обоюдное. Не удивлюсь, Наташа какой-то свой расчёт имела. Когда по-тихому – нет такого стресса, что в кабалу попадаешь, и длинный список обязательств появляется. Я же говорю – хитрая!

Родители её приехали из Новороссийска, отец – военный моряк, и жена при нем, мама Наташи. Хорошие люди, простые, по виду строгих правил, хоть папаша иногда нет-нет да отколет что-нибудь, типа солдафонского анекдота: в кого моя – непонятно, манеры, вкус хороший, недаром в Питере прижилась, как родилась здесь, а не в местечковой провинции.

Когда Вовка появился, я чуть с ума не сошёл от счастья, сутки с ребятами отмечал. Свою сильно зауважал – сына подарила!

Гульнул я первый раз, когда Вовке пять лет исполнилось. Мы в Турции отдыхали. Жена на месяц поехала, а я на последнюю неделю. В Питере совсем один кантовался, блуди не хочу, помыслов – ноль, приехал к семье – и на тебе!

Вовка так вырос – не узнал, Наташка, красавица, расцвела. Соскучился прилично. После рождения сына долго друг к другу притирались, как и не спали никогда. Ната какая-то стеснительная – то живот не тот, то толстая. Я этого даже не замечал, но всё равно по-другому стало, без интриги.

Думал, пройдёт время, и наладится все. В принципе, и так нормально, без затей, на то и жизнь семейная.

На отдыхе номер в отеле – Вовка в кроватке напротив спит. Предлагал же, давай няньку возьмём и две комнаты смежные. Нет, и так нормально, говорит! Нормально-то нормально, да не очень, пацан уже большой, мало ли что увидит. Наташка упёртая, вечно деньги наши экономит. Лучше бы меньше по бутикам бегала!

Весь день мимо не пройдёт, чтобы не обнять или поцеловать. Нежная! Как ночь – тихо, тихо, Вовчик проснётся! – уткнётся, прижмётся и вырубается.

Я тогда день на третий в бар пошёл, не спалось. Бар на берегу моря, под белыми тентами, музыка гремит, народу тьма. Атмосферно! Хотел за своей побежать – ничего страшного с Вовкой не случится, спит крепко. Передумал, все равно не пойдёт. Сижу себе, беды не чую, вторую текилу заказываю, на народ танцующий поглядываю. Сразу обратил внимание на девчонку молодую, явно с понятиями. Всё как люблю – тёмненькая, фигуристая и двигается классно. Я даже не понял, с кем она, вроде никого рядом не было. Если что – так я по-дружески, не чужие, в одном отеле отдыхаем. Маханул рюмку, и черт меня дёрнул рядом пристроиться. Как дурак, пританцовываю залихватски, спятил от радости неожиданной, не иначе. Она такая весёлая, скачет как кузнечик на длинных ножках и глазки строит. Как я у неё в номере оказался, не помню.

К себе припёрся в пять утра, ещё темно, правда, было, бухой в задницу. Наташка спросонья: сколько времени? Пришлось соврать, что два ночи. Утром понял, что сошло мне с рук на этот раз, не просекла. Весь день вокруг кругами ходила, думала, не заболел ли, видуха ещё та у меня, и неловко. Девку ту на пляже встретил, вида не подал, что узнал. Какая-то она не такая показалась, как ночью. Чего только с пьяни не примерещится.

Стыдно было, не скрою, но недолго. Всякое бывает, что теперь – вешаться или в ногах ползать? Такого больше со мной не случалось, поумней стал. Ну, были эпизоды, но не на раз. В целом надоедало всё быстро, и свою обижать не хотелось. Сыну уже десять было, когда на второго ребёнка решились. Так дочку хотел!

Нет, второй пацан, Сашка! Тоже хорошо, ещё не вечер, думаю, сделаем. Тяжело моя ходила, не то что в первый раз. Капризная, всё не так! Я помогал как мог и жил одной мыслью – когда всё закончится и будет по-прежнему.

Катя конкретно сняла меня сама. Заехал с друзьями в Big wine freaks. Дружкам моим там как мёдом намазано, и не все одинокие, между прочим. Место симпатичное и давно стало некой площадкой для знакомств. В мои планы ничего подобного не входило, вина фужер и по сторонам поглазеть. Поглазел!

Катя оказалась уютная и ничего не имела против моей несвободы. Молчала, но содержания требовала. Время такое, ничего в этом нет особенного. Мне и самому нравилось слышать её восторженный писк от каждой новой купленной тряпки. И ведь не лень было все перемерить и дефиле мне устраивать. Наташа – всё как должное. Я даже не знал, что она скупает. Придёт с пакетами и в бездонную гардеробную нору пихает. Нравится мне, не нравится – похрен, главное, чтобы подружки оценили за очередным ланчем в «Воксе». Мне, честно говоря, тоже по барабану, но иногда хотелось простой человеческой благодарности. По-моему, все, что я делал для семьи, считалось у неё обыденным и естественным; спросить, как у меня дела на работе, в планы точно не входило. Может, я банкрот? Или попал прилично? Слава Господи, нет! А если? И к чему я это всё? К тому. Всё, что я так тщательно скрывал, стало доподлинно известно моей половине. Сцен не устраивала, собрала мне пару чемоданов и без особых объяснений отправила всё в загородный дом с коротким сообщением, что теперь это моё пристанище. К нему прилагались несколько фривольных снимков с Катей и короткая приписка: «подлец!».

О разводе и разделе имущества ни слова, значит, решил я, затеяла нечто из ряда вон. На смс не отвечала, на звонки тоже. Подвесила меня в некий вакуум неопределённости и, уверен, потирала руки.

О слезах не могло быть и речи. Наташа не из таких. Уж я-то знал её как облупленную. Я чувствовал себя, словно загнанный лось в ожидании расправы и возмездия. Ничего подобного не происходило. Тихо! Просто после работы я перся в Репино, а не на Суворовский проспект в свою привычную обстановку, где меня по-своему, но любили.

Позвонила домработница и каменным голосом сообщила, что по воскресеньям я могу с утра забирать Вовку. Сашу разрешалось видеть только на детской площадке и только по договорённости. Дети ничего не должны знать – твёрдое условие, передавала через чужую тётку Наташа. Можно подумать, я не заслужил прямого общения? Зачем нужны сомнительные посредники?!

Родители сразу поняли, что я облажался, но косили под дураков, типа ничего не понимают. Жизнь мне устроили сказочную! Молодцы, ничего не скажешь.

Больше всех бесила Катя. Поначалу я, как осел, пытался найти понимание именно у неё. Катерина сразу выбрала неправильную стратегию и начала обвинять Наташу во всех мыслимых и немыслимых грехах, особенно упирая на её возраст и отсутствие талии.

Какая талия? Бред! Катьке так и хотелось, чтобы я наконец-то увидел все её преимущества по сравнению с моей законной женой, кстати, матерью моих детей. Плодиться для Кати не являлось чем-то особенным – и сама сможет, если что, не проблема.

Удивительно, но Катькина привлекательность таяла на глазах. Появилось сначала разочарование, а потом и явное раздражение, что однозначно сказалось на прежнем влечении. Не стало Наташи – не захотелось и Кати. Ничего себе, какая взаимосвязь! Так что же получается, вся эта канитель нужна только при наличии семьи и всего, что с ней связано?

Подобные мысли вызывали уныние, казалось, после такого стресса я точно останусь импотентом. Смешно, конечно!

Артем уставился в окно. Знакомые пейзажи, маленькие станции проплывали и таяли вдали. Скоростной «Сапсан» Питер – Москва, Москва – Питер давно уже стал привычным. Попутчик показался мужиком думающим, с опытом, и не клерк. Видно, что состоявшийся. После пары рюмок водки разговорились. Разговорился, понятное дело, он.

«Нельзя пить, – решил Артем, – на подвиги тянет или излишнюю откровенность. Думал, сейчас что-нибудь дельное услышит, стоящее. Так нет, молчит Фёдор Михайлович и только башкой кивает. Поди разбери, что он обо всём этом думает».

Заказали ещё по шкалику с лимоном.

– Ну, что дальше-то было?

Артем оживился.

– Что-что… Дальше ещё веселей и интересней. Я уже стал голос Наташин забывать. Не шла на контакт. В офис позвонит или сообщение секретарше накатает, чего надо и сколько. Месяца три так продолжалось. К Кате ноги не шли, а забыться хотелось. Я не про секс думал, а о чём-то простом и теплом. Понимания хотел и покоя!

– Кто же не хочет понимания?! – Фёдор Михайлович загадочно ухмыльнулся.

Не ошибся, точно что-то знает. Молчит! Ну, слушает, и то хорошо! С кем ещё так разопрёт поделиться сокровенным? Не с дружками, уж точно. Ещё, поди, злорадствуют! Всегда завидовали, что у меня всё так гладко по жизни, и фартовым считали, не удивлюсь, что незаслуженно!

– Я давно в «Фейсбуке» зарегистрирован, но особо там не торчал и в друзья никого не добавлял, и ни к кому не просился. Полистаю от нечего делать, почитаю, что интересного пишут. У самого аватарка – лист кленовый и пара фоток ни о чём. Однажды стучится ко мне одна, в друзья просится. Я её фотографию увидел – дар речи потерял. Наташка вылитая, но не она, конечно, с такой же гривой русой, может, похудее и помоложе. Познакомились. Света.

Я воспринял это знакомство как свет в конце туннеля. Мы болтали по ночам, потом я исчезал на несколько дней, появлялся, чтобы опять раствориться в Сети. У меня неожиданно открылся писательский дар, я находил такие яркие сравнения, описывая своё состояние! При этом не давал повода подумать, что ищу приключений или нечто подобное. Мне нужен был некий причал, пусть и ненадолго.

Света развелась с мужем год назад и не по своей вине, как я понял. Самым важным было то, что я мог спокойно говорить о себе, о Наташке, детях. Я не скрывал, как мне не хватает их, что моё существование потеряло смысл. Моя честность поражала её и, главное, она не осуждала меня! Золотая женщина – решил я, но назначать встречу не торопился.

Света посылала мне картинки до боли знакомого Питера, сопровождая их стихами Бродского, Цветаевой. Какая тонкая натура – мне она нравилась всё больше и больше. Я был уверен, она писала мне не то, что я хотел слышать, а то, что думала, и это странным образом совпадало с моими ощущениями. Через две недели общения я понял: она мне послана свыше, и нечего противиться, пора встречаться. Помимо приятного общения и бесконечной писанины, появилось желание увидеть её, услышать, почувствовать, узнать ближе. Я был абсолютно уверен: она то, что мне прописано, и я наверняка не обломаюсь.

Впервые за эти несколько месяцев я вздохнул полной грудью и пошёл в спортклуб набирать утраченную форму. Я тянул – боялся, что милая иллюзия и воздушность наших отношений могут рухнуть в один миг, учитывая, что я всё ещё любил Наташу и не верил в окончательный разрыв. Потом дети, сами понимаете! С младшим проще. Пришёл, принёс мешок с игрушками, и он счастлив! С Вовкой по-взрослому, находишься в постоянном ожидании вопросов. Четырнадцать лет – мужик! Я понял, почему всегда хотел именно девочку. Они всегда на стороне отца. С пацанами всё непросто. Почему они так привязаны к матерям? Неужели я был таким же? Оценивать себя невозможно. О себе всегда лучше, чем есть на самом деле.

Наконец-то я решился и назначил Свете встречу на вечер воскресенья. Выбрал этот день не случайно. Как правило, по воскресеньям все питерские рестораны пустые, народ готовится к понедельнику, и это не зависит от занятости. Так принято! У нас свои привычки и порядки. Кто их только устанавливал? Вам, москвичам, трудно нас понять. Мы очень разные.

Мне не раз представлялась возможность переехать работать в Москву – не решался. Всё слишком быстро, а мне как уроженцу северной столицы надо медленно и размеренно, и обязательно чтобы со смыслом. И устаём мы в несколько раз быстрее. Смакование своего внутреннего я – наша отличительная черта. Вы как думаете?

Вопрос остался без ответа.

– Так вы встретились?

Артем понял, что Фёдору Михайловичу интересна самая сердцевина рассказа, итог, а не его нудные излияния о странностях бытия.

Может, зря я расчувствовался? Как научиться держать всё в себе?! Делать нечего, начал – надо идти до конца. До пункта назначения часа полтора, успею!

– Да, встретился. Неслучайно выбрал тусовочный ресторан «Пробка» на Добролюбова. Это был мой некий протест, хоть и воскресный, когда шанс встретить кого-либо был минимальный. Я не хотел впрямую насолить Наташе, просто виртуальные отношения со Светой заходили в тупик, надо было определяться, желательно в приличном месте.

Дружить с ней представлялось тупым и невозможным, для меня во всяком случае. Требовался зрительный контакт, а там видно будет. Не хотелось встречи двух нытиков, оплакивающих свои рухнувшие отношения, на все остальное я почти был готов.

– Ну и?

Фёдор Михайлович начинал потихоньку подбешивать. Артём разнервничался и заказал водки, но уже без лимона.

Наверно, я ещё не все понимаю в этой жизни, а он как раз наоборот, – настолько искушён, что все мои вопли исстрадавшегося сердца кажутся смешными и нелепыми.

– Ничего! Сижу, жду Свету за столиком. Приходит! Только не она, а моя Наташка!

Попутчик смеялся на весь вагон первого класса. Люди с непониманием, но явным интересом тянули шеи в надежде понять, что происходит. Фёдора Михайловича было не унять, он даже заплакал от смеха. Артем тоже начал смеяться в такт, правда, без слез.

– Самое интересное, Ната спокойно отреагировала на мою вытянутую морду и открытый от удивления рот, словно я превратился в идиота. Ни слова, ни намёка. Я думал, это какая-то игра с её стороны, и сейчас посыплются оскорбления. Нет! Мы мило отужинали, и она так лениво: «Может, домой? Тебе вставать рано…»

А дома, сами понимаете, всё как в лучшие годы. Вот стерва! И что вы думаете по этому поводу? В чём фишка? Как всё это понимать?!

Фёдор Михайлович хитро, взглядом удава уставился на Артёма и изрёк одну-единственную фразу:

– Палиться не надо, и проблем не будет!

И мирно вырубился.

До родного Питера оставалось сорок минут.

Очень серьёзно для меня это всё получилось. Думал, что пересплю с тобой, влюблённость пройдёт, и всё. А я весь растворился в тебе и полюбил по-настоящему.

Женечка…

Хочу сказать, что я тебя люблю… Обожаю!

Иногда просто так тихо, нежно и спокойно люблю, ты такой близкий и родной человек для меня. И – одновременно – нереально схожу с ума по тебе. И хочу тебя невыносимо сильно!

Всего три месяца, а я словно целую жизнь возле тебя. Почему так? Может, ты колдуешь или что-то знаешь, чего другие не знают? Тебя всегда мало, а когда чуть больше – боюсь захлебнуться.

Как расстался с Линой, давай по бабам! Самому так плохо было! Кто-то бухает с горя, а я трахаю всё подряд. Хотя ни то ни другое не помогает – теперь я точно знаю. Если честно, только любовь помогает. Это ты меня спасла! Окончательно. А другим не удавалось.

С чувствами нет проблем. Они зашкаливают. А на деле… пока нет. Я стараюсь всё поправить, что-то же я умел до тебя. Надеюсь, получится. Конечно же, мне хочется показать себя, как могу заботиться… Я не о чувствах, а о делах. Иногда меня так накрывает тобой!

Жаль, что мы не встретились раньше. До Лины я другим был – жизнерадостным, лёгким, доверял. А когда столкнёшься с психиатрами, всё катится к чертям. Я всегда был в себе, и психиатрия – не моя история. Сам бы не докатился до такого. Я лежал в психбольнице, потом кардиология. Вот и изменился. Но не утратил же себя? Я такой же хороший и добрый?

Нервный срыв. Сняли с парапета дома. Я не помню ничего, если честно. Помню 18-й этаж, дул сильный холодный ветер… Был трезв, и так сорвало! Сосед снял. Жители дома вызвали скорую. Я тогда квартиру снимал в коммуналке. Те приехали и поняли, что нужно везти меня в психушку. Там я пролежал больше двух недель, пока не пришёл в себя.

Диагноза мне не поставили из-за отсутствия такового. На учёт тоже. Как вернулся в себя, так и выпустили. Видимо, слишком тяжело переживал разрыв с Линой. Это притом что перед срывом я всю ночь провёл с бабой, и вроде всё хорошо было. Наблудился вдоволь, приехал домой – и пошёл на парапет.

Я боялся тебе это рассказывать, вдруг ты подумаешь, что я больной? Если ты захочешь уйти, то уйдёшь красиво, правда? С Линой было всё ужасно. Не бойся, если ты бросишь меня, я не побегу на парапет. Такого больше не повторится.

Может, просто заболею от отсутствия тебя. И сам помру, ты же мой воздух. Хочу татуировку сделать: она меня любит. Ты же любишь меня? А если всё-таки бросишь меня, я отрублю себе руку.

А если серьёзно – возненавижу весь мир, но только не тебя. Знаешь? Я люблю тебя всегда и навсегда. Лишь так я наконец-то узнаю, что такое вечная любовь, правда? Ты веришь в любовь до конца? Ну что ты улыбаешься?! Я же серьёзно! Я до сих пор верю, что она есть.

Часто думаю о тебе. Нет, не часто – постоянно. Про всё. О внешности, от которой я без ума, о голосе. О том, как ты говоришь, что ты говоришь. О том, что ты взрослая – и я вовсе не о возрасте! Всего семь лет, это разве разница! Мне иногда кажется, что ты и родилась такой спокойной и мудрой. Думаю о том, как мы проводим время, о том, что я чувствую, когда мы молчим и ничего не делаем, просто тупо смотрим телевизор, но совсем рядом, и я ощущаю твоё присутствие, отчего очень тихо, особенно в голове. Ты же понимаешь, о чем я?

Или молча бредём по улице и так спокойно решаем купить сметану в обычном продуктовом, если ты сварила борщ и разрешила мне остаться.

Ты моя страсть и тишина. Так громко и тихо с тобой. Я счастлив, осознанно счастлив и бессознательно.

Часто сравниваю вас, и меня начинает трясти от воспоминаний. Есть такое понятие: патологическая несовместимость. Это самое главное, что было в наших отношениях. Просто поняли поздно. Тебя люблю сердцем и разумом одновременно. Там такого не было даже рядом. Любил всем, чем можно, кроме разума. Наверно, это была болезнь, и она казалась неизлечимой и требовала моего смирения, что ли! Какая-то обречённость быть несчастным. Яд, от которого нет противоядия, паралич, парализовавший волю и инстинкт самосохранения.

В психушке врач попыталась ответить на все вопросы, невыносимо мучающие меня. Приятная женщина, мы подолгу болтали с ней. Её увлекали мои воспоминания. Не исключу, я ей был симпатичен. Жень, это смешно, конечно, но я не виноват, что вызываю такие чувства даже у психиатра. Потом, она всего лишь женщина. Так вот, не знаю, права ли она была, сказав, что я переносил отношения, сложившиеся с моими матерями, биологической и приёмной, на Лину.

Первой я стал не нужен ещё в утробе, и при появлении на свет во мне уже было заложено найти новую мать, понравиться, оправдать её выбор и дальнейшие надежды.

Мой опыт после рождения пропитался страхом стать и быть ненужным. Именно поэтому я на протяжении долгого времени не привязывался и не любил никого, защищая себя от потерь.

Жень, моя родная мама не была ни пьяницей, ни конченой. Она была очень молода, а тот, кто заделал ей сыночка, благополучно свалил, даже не помахав рукой. Вроде бы это случилось на первом курсе, и она не хотела огласки, да и аборт делать поздно. Всё ждала, что гадёныш одумается. Она родом из Прибалтики и приехала в Саратов учиться в мединститут. Я тебе говорил, что родился в Саратове? Знаешь, не поэтому она отказалась от меня в роддоме. Думаю, кроме ненависти ничего не осталось в её сердце. Она не смогла бы полюбить меня. Я уверен!

Мне сказали, что родился я не один. Нас было двое. Я сожрал брата в утробе, так как родился гораздо сильнее. С ним изначально было что-то не так. Он умер на третий день. Жаль, конечно! Что я мог понимать тогда?! Три дня от роду, Жень! Ну не делай такое лицо! Это было давно. Может, и не было никакого брата. Хотя ты права! Не было бы – не судачили бы!

Ты хочешь спросить, откуда я всё это узнал? Сам нарыл. Мне было 12. Я случайно нашёл документы, спрятанные на антресолях. Бумажки лежали в коробке из-под конфет и перевязаны атласной лентой. Даже в двенадцать лет я понял, что документы явно важные и их пытались надёжно спрятать. От кого? Конечно, от меня. Что я испытал? Женя, поставь себя на моё место, и тебе всё станет понятно. Это был шок, я до сих пор это помню. Мороз бежал по коже.

Я вдруг нашёл тысячу доказательств, что в документах написана полная правда. Особенно то, как они переглядывались, если я неважно себя вёл! Да вообще все перевернулось в моем сознании. Всего 12 лет! Значит, они могут разлюбить меня, думал я, взять и в один прекрасный день осознать мою ненужность и никчёмность. Они не обязаны меня любить, и их хорошее отношение – всего лишь приятное поощрение за хорошее поведение и учёбу. Я был почти уверен в этом.

Мои новые, а вернее, единственные родители забрали меня в пять лет. Я ничего не помню. Хотя какие-то урывки всё-таки помню. Не знаю, как это делается! Наверно, сказали: вон твои родители! Они потеряли тебя в лесу, долго плакали, а потом нашли пропажу. Беги скорее, они пришли за тобой. Все радуются, все ликуют!

Белобрысый заяц. Так назвал меня папа. Благодаря ему я появился именно в их семье. Как сказала потом мама, когда через несколько лет я узнал эту страшную тайну, шансов покинуть детский дом у меня практически не было. Таких, как я, не брали. Что-то во мне пугало. Я был тощий, несуразный и сильно косолапил. Буратино без длинного носа, вечно с дурацкой улыбкой до ушей и огромными светло-серыми глазами, которые жили своей отдельной жизнью, отображая одновременно всю палитру моих чувств, часто не по делу. Было лето, и вдобавок ко всему я весь покрылся веснушками, а мои волосы выгорели до неестественно белого, словно я альбинос! В целом – не пойми что!

Я выбежал откуда-то и стремительно влетел в залу, где они сидели в ожидании заведующей. Следом за мной нянечка. Она пыталась поймать меня и вытолкать за дверь. А я увёртываюсь от её цепких ручищ и кричу во все горло: «Это ко мне папа пришёл!»

Потом заведующая скажет маме: «Антону повезло. Дай Бог здоровья вашему мужу. Так бы и остался в детском доме, не познав радости иметь родителей».

Отец сразу матери поставил условие: кто выбежит первый навстречу – тот и наш. Мама хотела только девочку. А тут пацан, да ещё какой-то особенный!

Отец обожал меня. Мама, скорее всего, выносила с трудом. Во всяком случае, пока я из гадкого утенка не стал превращаться в симпатичного пацанёнка.

Женя! Я серьёзно. Хватит смеяться! В меня были влюблены все девочки моего класса, параллельного и даже те, кто был постарше. Я всегда нравился девочкам постарше, а позже и зрелым женщинам. Никогда не было проблем, я мог уболтать любую. Просто дар!

Меня интересовал только секс. Да, Женечка, так и было! Меня интересовали только плотские радости, и я обожал делать женский пол счастливым. У меня это здорово получалось. А главное – я ловил от этого огромное удовольствие, это было вершиной наслаждения, когда бабы верещали и клялись в вечной любви, и пожизненный отказ спать с другими мужиками. Я был мастер своего дела, и, главное, я осознавал это, оттачивал своё мастерство на новых объектах, разбивая по пути сердца и разрывая души. У меня было оправдание – я никого никогда не любил.

Женя! Я вот что хотел сказать… Я абсолютно был счастлив! Моё счастье может показаться раздолбайским. Этакое счастье лентяя, что ли. Но раздолбаем я никогда не был!

Я прекрасно учился и закончил школу почти на отлично. Мать настояла поступить на экономический факультет. Сначала колледжа, потом института. А я мечтал или продолжить спорт (с раннего детства играл в большой теннис) и поступить в московский институт физкультуры, либо на медицинский, чтобы стать патологоанатомом. Да, это странно звучит, но мне было интересно. Хотел в криминалистику. Хотя, может, это всего лишь мои юношеские фантазии. Но угодить матери было на первом месте. И мне пришлось отказаться от всего, о чём мечтал.

Одновременно с учёбой работал в Сбербанке. Там сразу поняли, как я не люблю свою будущую профессию, но заметили мой интерес к компьютерам и ко всему, что работает от розетки, и это стало моим самым большим увлечением. После учёбы остался работать на том же месте.

Офисная атмосфера – это было не моё, и я реально маялся. Лишь вечером я становился свободным и счастливым, когда подрабатывал тренером на родном корте. Папа почему-то решил, что я обязательно стану большим теннисистом. Ему хотелось видеть меня крепким, а не косолапым доходягой. Косолапить я перестал, а особым крепышом не стал, как и великим теннисистом.

Жень, тебе интересно? Что-то я разболтался не на шутку! На откровения потянуло. Хочешь, сменим тему? Ну вот что ты опять хитро улыбаешься? Хорошо, поехали дальше.

Не выдержав офисной несвободы, я устроился обычным работником Почты России в службу доставки – за копеечную зарплату. Мать устроила дикий скандал. Это был первый раз, когда я сделал, как хочу я, а не как она. Так моя жизнь определила мое будущее в мире логистики. Я стал свободен от офисных стен.

Меня заметили и подняли за каких-то пару-тройку месяцев до заведующего доставкой. Сам того не желая, я стал замом одной компании, которая работала через почту, – тогда ещё не было курьерских служб в России по типу DHL.

Мне нравилось то, чем я занимался, а не мой статус, и, конечно, легче от того, что мать всё устраивало и она больше не мучила своей моралью и не учила жить.

Зарплату я всегда отдавал маме. Когда она стала слишком большой, по моим меркам, я продолжал основную часть отдавать и немного класть на счёт не в ущерб семье, конечно. Мне ничего особенного никогда не надо было: самую малость – на подарки близким и на свои игрушки: комп прокачать, купить последнюю модель телефона. Ну и все вроде. К одежде я всегда был равнодушен. Несколько маек, пара джинсов, незамысловатая куртка. Мама ворчала, когда видела на мне полинявшую от времени футболку. Отец же хвалил и поддерживал: «Так и должен выглядеть настоящий мужик, а не как баба в тряпьё рядиться». Отец всегда был ближе. Он понимал меня или хотя бы не мешал жить своей жизнью, воспринимая меня таким, какой я есть. Я мог перетереть с ним обо всём, даже о своих девочках.

Он всегда пытался во все вникнуть и дать дельный совет. Откуда он что-то знал? Непонятно. Любил только мать и никогда ей не изменял. Он был гораздо слабее, чем она, но это не делало его жизнь ни хуже, ни лучше. Ему не приходило в голову с ней спорить, и только однажды он твердо решил усыновить именно меня как первого попавшегося на глаза, странного, напуганного ребёнка. Воспринял это как знак свыше. Уверен, он никогда не пожалел о том, что я стал его сыном. Я же был ему безмерно благодарен и всегда считал родным отцом, одним и единственным! Не было другого. Не было, и всё!

Моя жизнь напоминала качели – то вверх, то вниз. Меня никогда не парило, сколько я зарабатываю. Мне должно нравиться то, что я делаю. Всё остальное не имеет никакого значения. Без работы я не сидел ни дня, хоть я и не из тех, кто кладёт свою жизнь на то, чтобы разбогатеть. У меня всегда всё как-то резко. Резко решил уйти с хорошей должности и переехал в Питер, или резко бросил всё и открыл интернет-магазин, или резко вернулся в Саратов и начал писать двоечникам дипломы за деньги.

Понимаешь?! Я никогда не сидел на чьей-то шее и ни от кого не зависел! Сегодня я ем доширак, завтра – стейк в ресторане. Всё это – лишь внешний мир. Кому какое дело! Это моя жизнь! Хотите – принимайте, хотите – нет.

Меня не нужно любить! Тут другое… Вы не любите меня, и я спокоен по этому поводу. А вот если любите, то тогда потом не отказывайтесь от этой любви! Не полюбили изначально – не любите и впредь! Полюбили – значит, любите! Как-то так. Мне это было очень важно. Я бы никогда не полюбил, выпрашивая взаимности. Это не моя история. Но я был уверен: если буду любить, это должно быть сильно, до дрожи, до сумасшествия, обоюдно.

Обычно я держался от двух недель до месяца, пока не пресыщался. Переводил отношения на дружеские и с успехом заезжал в гости по обоюдному согласию, естественно, с ужином и постелью, как без этого. Я уже говорил тебе, что особенно был любим взрослыми барышнями. Только не принимай на свой счёт! Между нами всего семь лет, а там была тяжёлая артиллерия. Я не смеюсь! С чего ты взяла! Кстати, вот с ними было как раз легче всего. Половина из них была замужем, и это немного остужало их пыл. Мне вообще кажется, что у них был сильно развит материнский инстинкт или они были скрытыми педофилками. Я в свои 25 выглядел лет на 17, и их это реально бодрило. Я научился слегка капризничать, и это доставляло им неизгладимые эмоции.

Молодые тёлки меня не вставляли. Глупые, заносчивые. Ещё я терпеть не мог силикон. Нет, конечно, я превозмогал себя, но кайфа не ловил. Мне всегда мерещилось – надави я чуть посильней, и сиська лопнет.

У меня в башке засели те немногие воспоминания с детского дома. Хотя я сказал тебе, что практически ничего не помню, особенно последовательность событий… Так вот! Это было на какой-то праздник. Одна девочка, я очень хорошо запомнил её. Она была чуть старше меня, и у неё не росли зубы. Росли какие-то крошечные, гнилые, вовсе не похожие на зубы. Я помню, как я боялся её, особенно когда она смеялась и оголяла свои пустые десны. Вся большая комната была украшена разноцветными шарами. Вдруг она схватила острую деталь от конструктора и начала бегать, прокалывать шары, которые лопались, издавая страшные хлопки. Скорее всего, с головой у неё были проблемы и гены алкашей.

Я был до смерти напуган, даже немного начал заикаться и долго просыпался ночью и кричал от ужаса. Мне казалось, что она наклоняется надо мной и эти отвратительные десны – совсем близко.

Наверно, от этого я и не терплю имплантаты в груди. Однажды я познакомился с девочкой, по моим меркам, малолеткой, она была даже на пару лет младше меня. Я испытал к ней что-то большее, чем обычно. Мы провстречались целую неделю. Для меня – огромный срок. Опытная женщина сразу потащит в койку, куда, собственно говоря, мне и надо было. Я обнимал эту нимфу и чувствовал – что-то не так. Неужели сделанная? Но я был не уверен. Когда всё произошло, я заметил крошечный шрам вокруг соска. Все-таки не своя! Она пыталась меня переубедить, говорила, что лишь уменьшала грудь. Я мгновенно потерял к ней всякий интерес и больше не отвечал на её звонки. С губами была такая же история. Но здесь было проще, я врал, что не целуюсь. Хотя обожаю это занятие.

Жень, а ты помнишь, как мы поцеловались первый раз? Мне было не оторваться от тебя. Я тебя мусолил больше часа. Видишь, как по-разному бывает! После тебя не то что целоваться, дотрагиваться пальцем не хочется. Даже передёргивает! Посмотрел тут на днях общие с Линой фотки. У меня несколько папок в компе. Поверишь, ничто не ёкнуло! Мне захотелось всё удалить одним махом. Но потом стало жаль. Целых три года моей жизни! Даже сейчас, не любя её, могу с твёрдостью сказать, что любил по-настоящему.

Я часто задавался вопросом, какие мне нравятся женщины. И не находил ответа. Разные! Мне было всё равно – блондинки или брюнетки, даже рыжие. Главное, чтобы любили меня. Были высокие и миниатюрные, полноватые и стройные, как модели. Таких, как Лина, у меня не было никогда. Она была некрасивой и толстой. Я бы никогда не взглянул на неё. Это она выбрала меня, доведя до сумасшествия свою маниакальную привязанность.

Мы познакомились в компании моих друзей, которых, к слову, у меня было немало и среди девочек тоже. С девочками дружить было сложнее. Они норовили залезть мне в штаны, кому-то удавалось, кому-то нет, но на дружбе это не отражалось.

Мы гасились на квартире моего приятеля, пили, орали, о чём-то спорили. Я сначала даже не заметил её. Просто случайно столкнулся пару раз с ней глазами и сразу всё понял. Она словно потеряла связь с реальностью и тупо, не переставая, пялилась на меня. Даже я, приученный к вниманию, почувствовал нечто вроде волнения, вернее, смятения. На меня никто так никогда не смотрел!

Она выпросила у меня номер телефона и написывала тома посланий. Чего только там не было! Это был поток объяснений в любви, клятвы, заверения, что лишь она способна так любить меня и мы обязательно должны встретиться! Я сдался. Она словно просчитала меня и поняла, что самое важное для меня. Меня надо бесконечно любить!

Мы договорились встретиться в маленьком бистро на Петроградской стороне. Я сразу предупредил, что на мели и шиковать мы не сможем. Максимум – кофе с пирожными. Я всегда говорил так, как есть, у меня никогда не было излишней скромности. Спустив все деньги, я мог спокойно заявить: «А теперь гуляем на твои, если есть желание!» Желания у моих взрослых дам было всегда, и они убеждали, что это вполне нормально, я молод, и у меня всё впереди. С тобой я так не смогу, не сумею.

Лина подъехала на роскошной тачке, на такую мне пришлось бы пахать всю жизнь. Мы были практически ровесниками, но она добилась гораздо большего, и для неё это было смыслом жизни. Комплекс некрасивой девочки, решил я.

Она смотрела с обожанием, как фанатик, разглядывала меня и постоянно говорила, какой я красивый и слишком идеальный для неё. Я был олицетворением её мечты. Этакая визуализация грёз. Лина была зациклена на моей внешности. Что было внутри меня, её поначалу не интересовало.

Мы изредка встречались. Она работала в крутой компании, и с бабками у неё не было никаких проблем. Ещё она была высокомерной, все вокруг – лохи и недалёкие. Меня это до поры до времени не касалось, она была в розовых очках и видела только хорошее.

Лина возводила меня на некий пьедестал, уверяя, что я сам не осознаю, насколько крут и сколько во мне потенциала. Целый месяц я убежал её не влюбляться и просто увидеть меня таким, какой я есть. Я признавался в том, что изменял своим девушкам, был с ними эгоистичен и как не любил их. Я предупреждал о нашей с ней несовместимости в мировоззрении, интересах и занятиях. Я всячески старался доказать, что всё, что она видит во мне, это всего лишь её иллюзия. Я был честен с ней, даже слишком. Я не был влюблён в неё.

Мне нравилось, что она харизматичная, умная и по уши влюблённая в меня. Я вёл себя с ней ужасно. Как потребитель. Продолжал гулять с кем хочу, когда хочу и где хочу. Она забирала меня пьяного из разных шалманов, где я тусил, ухаживала за мной, заботилась – поел ли я, выспался, как себя чувствую…

Всё изменилось, когда мы съездили в Нижний Новгород. Это была наша самая первая поездка на все выходные, в которой и состоялся наш первый секс. Я её впервые разглядел как человека, и она мне понравилась. Её внешность, несмотря ни на что, больше не играла роли, как и её мировоззрение и предпочтения. Лина была особенной, как и я. Оказалось, что мы любим одну и ту же музыку. Ну и, конечно же, секс. Она мне позволяла всё. Её похоть и одновременно безумная стеснительность добили меня окончательно. Плюс химия, она точно была. Я смотрел на неё, этакий маленький колобок с пальчиками-сосисками, и ничего этого не замечал. Когда её розовые очки спали, было поздно. Я полюбил.

Стараясь соответствовать той иллюзии, я не заметил, как потерял себя. Лина продолжала меня любить, но уже с союзом «но». В итоге я прогнулся и сломался. Сломался и провалился с позорным треском в её глазах, перед самим собой и перед моими близкими людьми, которые уже давно перестали меня узнавать.

Я оказался не на своём месте, подобно птицам в клетке, которые прежде летали в небе, но были пойманы. Пойманы и не приняты – из-за своей любви к «голодному» небу, а не к «сытой» клетке. Я пожертвовал, как мне казалось, почти всем, но для неё ничем, как считала она.

Я превратился в заложника со стокгольмским синдромом вместо того, чтобы стать для Лины достойным и сильным партнёром, способным отстаивать не только её интересы, но и свои.

Я пытался стать тем, кем не являюсь, и полюбить то, что не понимаю.

Я старался, старалась и она. Но суть нашего фиаско в том, что мы были как те герои в басне «Лиса и журавль». Только я готов был есть из её посуды, а она из моей – нет. Я сокрушался вопросом, как такое могло произойти со мной?! Как я стал тем, кем стал с Линой?!

Я не помню, сколько раз мы расставались, но помню как. Громко и жестоко! Я позволял то, что не позволял себе с другими, но даже в порыве гнева и безысходности я ни разу не сказал ей, что больше не люблю. И на вопрос, почему наши расставания для меня были страшными, отвечу. Она говорила эти страшные слова – не люблю!

Когда мирились, объясняла, что на тот момент слепо верила, что больше не любит меня. Она знала все мои больные места и понимала, что мне легче взойти на плаху, чем услышать: «Я больше не люблю тебя!»

Зачем она так поступала со мной? Наверно, и сама не знала. Ей надо было всё разрушать, а потом на руинах смаковать своё неуёмное влечение ко мне.

Она жила в своих фантазиях. Я жил в реальном мире. Наши отношения были бесконечными свиданиями двух миров, которым не суждено было стать одним целым.

Она думала, что я придуриваюсь, когда говорил, что не разбираюсь в искусстве и литературе. Я талдычил ей, что всю жизнь интересуюсь совсем другими вещами: психологией, философией, точными науками. Она почти поверила и даже стала интересоваться моими книгами, мыслями. Но потом не выдержала. Для неё это было бездушно и глупо. Парировать Эйнштейном вместо известного классика для неё было как-то не так. Её раздражал мой велосипед и мои вечные встречи с велознакомыми. Ненавидела, когда я копался в нём и приходил домой грязный.

Она была в шоке от того, что в музее я подходил совсем близко к картине и что-то там пытался рассмотреть, а не отходил на достаточное расстояние, чтобы оценить мастерство художника.

Меня действительно интересовали детали, мазки, из которых так красиво выстраивался сюжет, а не картина в целом.

Она ненавидела то, что я довольный приходил с работы. Не понимала, как можно любить работу, за которую так мало платят. Тогда я работал логистом в небольшом интернет-магазине. По сравнению с ней я был нищей собакой, и она не могла понять, почему я бесконечно радуюсь, когда, по её мнению, плакать надо.

Мои друзья – это быдло. Её – высокие люди, разбирающиеся в искусстве и другой ерунде. Бывало, что она при своих знакомых пыталась задеть меня.

– Он вас не понимает! Он же не читал классику, у него учебник по физике и анатомии в сумке.

Как я всё это сносил, ума не приложу! Я просил объяснить, что ей не нравится во мне. Ответ был – я быдло из Саратова, я никто, мне ничего не надо в жизни, я рад своему велику, тупым книжкам и коту, которого мне, кстати, пришлось отдать. У Лины неожиданно открылась аллергия на кошачью шерсть! Я уверен: она придумала это, слишком уж я был привязан к несчастному коту.

Поначалу я был тем, кем был – свободным, радовался всякой чепухе, у меня были свои ценности, я ими гордился и не стеснялся их нестандартности. Я не понял, как всё произошло, но помню, как всё начиналось. Меня становилось всё меньше и меньше.

Женя, зачем я тебе это рассказываю? Я боюсь, что ты разочаруешься во мне. Страшно боюсь потерять тебя. Но ты должна знать всю правду. Это очень важно! На чём я остановился? Да…

Я старался её всячески поддерживать, успокаивать после очередного тяжёлого рабочего дня. Я был на хозяйстве. Чинил, убирал и даже иногда готовил с интернетом и с мамой на проводе. Для меня это было равносильно подвигу. Но она не ценила. И это понятно!

В общем, я стал жить ею и для неё. Как ты понимаешь, мне пришлось уйти с любимой работы. Представляешь, до чего я докатился!

Моих друзей Лина не воспринимала. Я должен быть только с ней. Только она сможет из меня сделать человека! В самом начале она говорила, что мечтает о нашем общем ребёнке. Со временем даже заикаться об этом было запрещено. Она боялась, что ребёнка я буду любить больше, чем её.

Я пытался стать другим. Читал книги, которые она давала. Мы ходили вместе на выставки. И мне это уже нравилось, но и тут не так. Не верила! Типа это я специально, лишь бы не ссориться.

Я не знал, что правильно, а что неправильно. Знал только, что перестал делать то, что делал или хотел делать, как прежде.

Я проводил с ней 24 часа в сутки. Я стал работать на неё. Здесь мы совсем были несовместимы! Я предпочитал всё посчитать, всё проверить и обдумать – я логист. Она всем наобещает, а потом мы расхлёбывали всё это нервами и рублём.

Выкладывался, как мог, и не брал никакой зарплаты – мы жили вместе, мне не нужны были деньги. Я говорил тебе, деньги ничего никогда не значили для меня.

Кроме неё я больше никого не видел. Только её друзей, которые на меня смотрели свысока.

Существовал только её мир, только её проблемы. Я даже не имел права болеть. Я заботился о ней, забывая спать и есть, когда она однажды серьёзно заболела. Я был измотан. Боялся, что она умрёт! Даже ходил в церковь молиться.

Она говорила, что любит меня так, как любили поэты серебряного века! Я не понимал её. Я не знаю, в чём это проявлялось. Но то, как она на меня смотрела, трогала, плакала, сносило башню. Она могла проснуться среди ночи и умолять дать ей обещание всегда быть вместе, говорила, что не сможет жить без меня. И в то же время могла кидать страшные упрёки, унижая и втирая в грязь, кричала, что я ей надоел, и она больше не любит меня и хочет, чтобы я исчез навсегда из её жизни. Это было чистое сумасшествие с её стороны.

Своим фанатизмом она увлекла меня, не спорю. Это было на грани. Нет, меня любили и раньше, и я нормально к этому относился. То было другое, вполне нормальное. Это не укладывалось ни в какие рамки. Любовь, граничащая с ненавистью. Вот, что я хотел сказать!!!

Только в постели ничего не менялось, даже становилось лучше, ярче. Там мы любили и доверяли друг другу.

Мы расходились много раз, я сто раз собирал вещи и уходил. Она уже к вечеру возвращала меня, и все начиналось сначала. Я знал, что однажды наступит конец, и я его ждал, не понимая, обернётся он спасением или полным крахом.

Ты хочешь спросить, как относились мои родители к Лине? Они видели её только один раз. Мы приезжали летом и прогостили целую неделю. Тогда наши отношения не стали ещё такими драматичными. Лина корчила из себя милую девочку, хотя я понимал – они для неё такое же саратовское быдло, как и я.

Я спросил отца:

– Как она тебе?

Отец пожал плечами и ничего не ответил. Он уже понял, со мной что-то происходит и от прежнего раздолбая мало что осталось.

Маме, как всегда, всё было до фонаря, хотя с годами любить меня она стала больше.

Жень, Лина ни в чём не виновата. Просто мы разные. Мы хотели лучшего, у нас просто не получилось. Когда настал последний раз? Не помню, взял и настал. Я никогда не возвращался сам. Она просто взяла и не вернула меня на этот раз – не написала, не позвонила, и я понял, что это всё.

Я снял унылую комнату – как всегда, в любимой коммуналке. Она была обшарпанной и заброшенной, обои кое-где висели клочьями. Там не было даже кровати. Выручил друг, подогнал надувной матрас и дал немного денег на первое время. Матрас пропускал воздух, и среди ночи я оказался на твёрдом полу. Мне было всё равно, я ничего не чувствовал. Я был предельно спокоен и строил планы на будущее. Сначала надо найти работу – конечно, логистом. И вернуть кота. Это казалось наиболее важным, остальное, я был уверен, приложится.

Лина ревновала меня люто, и мне пришлось удалить все телефоны знакомых баб. Я с трудом вспомнил телефон одной и набрал. Она сразу пригласила меня к себе и я, не раздумывая, попёрся. Все было как прежде, до Лины, небеса не разверзлись, только я всё время терял её в постели. По сравнению с Линой она была прозрачной и невесомой, и мне было непривычно. Мы зависли на пару дней. А потом ты всё знаешь. Я не знаю, как так получилось, и смог бы я в итоге прыгнуть с многоэтажки. Тогда был уверен, что смогу. Один-единственный шаг, и больше ничего нет. Дурак! Я бы никогда не встретил тебя!

Я не скрывал, что искал спасения в чём-то или ком-то. Но всё было мимо. И я продолжал болеть Линой. Но с тобой вышло по-другому. Ты не стала моим убежищем от неё. Ты стала моим новым миром, где нет Лины и всё по-настоящему – без истерик и боли. Я счастлив, и, главное, я – это я, а не кто-то другой.

Дверь отворилась, на пороге стояла молодая женщина в белом халате.

– Антон, извини, что я тебя отвлекаю, но к тебе посетители. Это опять Лина. Накинь халат, я проведу тебя в кабинет. Может, всё же тебе стоит встретиться с ней?

Антон испуганно посмотрел на край кровати, словно там кто-то есть. Потом приложил палец к губам:

– Тихо, Женечка только заснула, и я не смогу её оставить одну. Я не хочу никого видеть, так и передайте. Никого! Никогда! А когда она проснётся, мы будем есть борщ со сметаной. Мы купили её на углу в маленьком гастрономе…

Врач хотела что-то сказать, потом, видно, передумала, засунула руки глубоко в карманы и молча вышла.

– Не выйдет он из этого состояния! Боюсь, не выйдет. Надо позвонить родным в Саратов. Пусть забирают, мы сделали всё, что смогли.

Какая разница, где находиться, если Женя всегда рядом и любит так, как он всегда мечтал? Независимо ни от чего, навсегда, любовь до конца, которую, наверно, можно только выдумать.