Алчность, кровавая и беспощадная, рвёт вселенную на части. Под вой труб бесконечного Апокалипсиса и грохот взрывов по Земле шествует война, обжигая души и обращая в прах поколения и поколения. Что же, нет на свете ничего более могущественного, чем страх, более обжигающего, чем ненависть, более неумолимого, чем злой рок?

Злоба правит судьбами?

И всё же… И всё же!

Вопреки всему над миром склонилась любовь.

Плеск лебединых крыл — и во вселенной зажигаются новые звёзды и расчерчивают небо звездопады, обещая исполнение твоих самых заветных желаний.

В вихрях времён вечным экстазом проносятся перевивающиеся и мерцающие образы тех, в ком воплотилась для людей сама суть бессмертной Любви.

Кому шлёт вселенская волшебница животворящие лучи свои? Кто её избранник?

О ком слагают люди легенды, пишут стихи, творят песнь в мраморе?

Как много их: эпические Елена Троянская и Парис, горькие Тристан и Изольда, юные и трогательные Ромео и Джульетта, блистательный Гэндзи и нежная Мурасаки, верная Ярославна и мужественный воин князь Игорь…

Во всех пределах, в каждом уголке земли живут свои предания. Ими сияет и полнится жизнь.

А иначе и быть не может! Люди действительно способны сотворить немыслимое чудо, повернуть ход судьбы! Но при одном условии: если их помыслы чисты и святы, а чувства высоки и бескорыстны.

Только таким дано невредимыми пройти сквозь огонь и смерть. Устоять и победить волю рока одной только силой духа своего.

Любовь и жизнь сильнее зла, сильнее смерти.

Вот об этом — мой правдивый рассказ.

Каким бы невероятным теперь это ни казалось, но так было на свете.

…Катится в русской сказке волшебный клубочек. Куда приведёт он добра молодца? Где найдёт тот свою суженую, свою ладу?

…А нас нить истории уводит на самый Дальний Восток. Разматывается клубок непостижимых событий.

Тревожатся, гадают на кормильца старые казачки. Раскладывают карты на три стороны, пришёптывают вполголоса.

Что было?

Что есть?

Чем сердце успокоится?

Страшно далеко отсюда, в столицах, кипит политическое варево.

Грозовою тучей ходят по казацкой слободе слухи о неминучей войне с кайзером, царём немецким.

Но в семье Екатерины и Степана Терченко — своё событие, много для них важнее. Родилась дочь — Антонина. Появилась на свет 14 июня 1914 года, чуть опередив начало Первой мировой.

Отец новорождённой Степан Петрович человеком слыл примечательным.

Был он родом из семьи первых казаков-переселенцев.

Пётр, отец его, обладал весьма даже немалым состоянием. Но и страшным гордецом был к тому же. Крутенёк нравом. Имел Пётр большой дом во Владивостоке и затейливую, из белого камня сложенную, дачу у далёкого тёплого Чёрного моря. Выслужил личное дворянство и приобрёл себе двойную фамилию — Терченко-Рябов.

Вся семья была покорна его воле, но однажды сын его старший Степан стукнул кулаком по столу и в сердцах покинул отчий кров.

Ушёл. Навсегда.

Супротив воли отца женился Степан по великой своей любви на огневой красавице, казачке из простых Катерине Беловой.

Пётр же в гневе лишил непокорного сына наследства, да и знаться с ним перестал. Теперь, заприметив на улице Степана с семьёй, отец переходил на другую сторону. Даже не смотрел на сына.

Пришлось Степану дальше самому жить, своим умом. К счастью, был он человеком образованным, очень даже знающим и рассудительным к тому же. Так что его с радостью взяли проводником на КВЖД. Восточную железную дорогу начали строить ещё в 1898 году и ведут всё дальше и дальше в китайские края. Не останавливаются.

Часто, очень часто бывает теперь Степан в отлучке. Ездит с составами в Китай.

И каждый раз поражается чудесам. Сказочным природным ландшафтам — богатству выдумок незримого, вездесущего Творца, вознёсшего к облакам эти кручи, расстелившего, как скатерти-самобранки, эти луга и поляны, щедрой рукой рассыпавшего вековые вечнозелёные леса и живописные долы… Красота-то какая!

А ещё восхищается Степан искусностью человека — дорожного строителя. Прорубил человек тело гор, вечной мерзлоты, пробурил тоннели, возвёл высоченные насыпи, чтобы спрямить рельефы местности.

Свистит-ревёт паровоз… Как червь, ползёт-извивается состав.

Еле вписывается в узкие теснины меж прорубленных сопок.

Ныряет в темень под сводами каменных утёсов, меряет вёрсты болотистой равнины…

Всё дальше и дальше идут-бегут рельсы, мелькают шпалы, стучат колёса…

Вперёд-вперёд!

Где окончится дорога?

Может, и нет у дороги конца?

Вот и наступил 1930 год на советском Дальнем Востоке.

Старое прошло.

Кануло.

Жизнь потекла совсем по-новому.

Но для Терченковской слободы во многом пока ещё по-старому. Трудно ломаются людские обычаи и представления. Память предков живуча. Декретами не переломишь.

С последних событий минуло ещё восемь лет, в свои шестнадцать Тонечка расцвела обаянием. Всё, ну всё было при ней: кротость, нежная, лукавая улыбка, тёмная коса в руку толщиной — материнское наследство, беловская порода. Вообще, все сёстры Тонечки отличались… нет, вовсе не классической правильностью черт! Очаровывали они игривой живостью и миловидностью. Незлобивостью и надёжностью веяло от них.

Вот и старшая, Марья, уже невеста. Переживал Степан, что не могут они старшей дочери дать достойное приданое.

Не с чего давать.

А скоро свадьба! Жених служит на железной дороге в большом городе Никольске-Уссурийском. Скоро уедет Марья к своему Ивану за тридевять земель, аж за 150 километров от Владивостока, от родных! И будут они там вить своё гнездо, Иван да Марья. Катерина успокаивала мужа, подтрунивала над его «муками совести»:

— Да у неё такое богатое приданое, любой позавидует! Сам считай! Городская дума, газовый завод, две молочных фермы, свой водопровод!

Степан прекращал хмуриться, улыбался солёной шутке жены. А та, подбоченясь, приплясывает перед ним:

— Ох-ох, не дай Бог с казаками знаться! По колено борода — лезет целоваться!

Смеётся, чертовка, ну как тут и не полезть… целоваться?

Осторожнее, Тонечка! Берегись, чтобы не услыхал твои слова ревнивый и злой Рок.

Рок, ревнивый к чужому счастью, к чужой радости.

Рок, злой к чужой жизни.

Остерегайся, чтобы не вспыхнули гневом глазища его — безжалостные и бездонные глубины, в которых мечутся отблески пламени от взрывов и зарева пожарищ, в которых плачут, бьются вдовицы, в которых царит смерть…

Берегись, Тонечка, чтобы не наслал он на вас беды неисчислимые, чтобы не погубил и любовь вашу, да и самоё жизнь!

Кто же может противостоять злому Року?

Мечта и убеждённость — вот то, что так часто создаёт иную реальность, преобразует её.

Надо опереться на твёрдость духа и цельность натуры, чтобы противостоять Року, чтобы вытребовать от судьбы своё счастье.

Тем более если сама Любовь сулит тебе это счастье. Она зрит в будущее и часто небольшими бедами отводит от своих любимцев настоящие трагедии… откупает их, хранимых ею, у Рока — грозного и неумолимого, но склонного к азарту.

Высмотрев новую жертву, хищно навис Рок над молодыми…

Но тут же рядом с ним возникло сияние, запела свирель…

А пока Тонечка и Гриша степенно идут в гости. На скромный свадебный пир. Два преподавателя Гришиного училища, пожилые супруги, пригласили молодых отобедать с ними, отметить такое важное событие — рождение новой советской семьи.

Восторг и страх шли рука об руку с Тонечкой.

Вот она, Тонечка — замужняя!

Но как сказать, как открыться матери, ведь Катерина о Грише и слышать не хочет! Мамочки мои, что теперь будет…

Решено было подождать немного, совсем чуть-чуть. Гриша уже заканчивал учёбу и ждал распределения. Поэтому после «свадебного» обеда Тонечка… просто пошла домой. Одна, без Гриши.

И ничего дома не сказала.

И жизнь покатилась дальше по привычной колее.

На Сахалин было послано довольно много только что обученных выпускников Владивостокской высшей пехотной школы. И тех, кто с молодыми жёнами ехал, и холостых. Требовалось усилить пограничную структуру острова. Комендатуры, заставы и маневренные группы — везде и всюду ощущалась нехватка людей. С весёлым галдежом, с шутками и надеждами плыла молодёжь на большом пароме с материка на остров, в город Александровск-Сахалинский.

Пели под Гришину гармошку! И «Паровоз, вперёд лети!», и «Как родная меня мать провожала…».

А потом, когда немного угомонились и посерьёзнели от вида океанского великолепия вокруг, Тонечка попросила Гришу сыграть «Амурские волны». Напела ему.

И ведь вышло! Хорошо у них вышло, душевно.

Заслушались молодые пограничники. Безыскусное, искреннее любование звучало в голосе Тонечки: вот он каков, её милый Приморский край!

Вот на этот берег и ступила новая смена молодых пограничников с юными жёнами. Красноармейцы и молодые командиры. Восстанавливать хотя бы границу. Заново обживать север Сахалина.

Что сказать?

Удручающее впечатление произвёл Александровск на прибывших из ухоженного «столичного» Владивостока. Внутренне подобралась и Тонечка.

Как тут люди живут?

В этих развалюхах?

Да где же они, люди?

И холодно как!

Город Александровск увешан криво начертанными лозунгами. Везде на одноэтажных административных фасадах — призывы к рабочим, комсомольцам, коммунистам, красноармейцам и… женщинам. Советским женщинам!

Восстановим!

А город — сплошь тёмные бревенчатые избы, сараюшки, на горизонте пологие холмы… И всё устлано снегом, закручено мутной пеленой пороши. Только дым из труб говорит, что и в этом безрадостном месте живут люди.

В июле 1932 года наконец пришло лето. И принесло с собой поветрие. Дифтерит.

Заболели детки в общежитии.

Заболела и Тонечка.

Да ещё в тяжёлой форме. Чуть плёнками не задохнулась. Долго её в старой больнице города Александровска выхаживали.

Несколько месяцев.

Гриша изводился страхом за неё.

Однако обошлось. Выздоровела Тонечка, только сердце начало иногда подводить. Врач сказал, пройдёт. Но с детьми обождать надо. Тонечка переживала.

В семьях молодых только прибывших пограничников пошли детки.

А пелёнки-распашонки?

А одеяльца?

А где взять? Город Александровск — не ближний свет. Да и нет там ничего…

И отправилась Тонечка в своё первое большое путешествие с востока на запад через весь-весь Советский Союз.

Измерили они с Гришей свою страну телеграфными столбами за окном вагона, бегущими рядом с насыпью, как верный пёс рядом с хозяином, крохотными домишками станционных смотрителей, бревенчатыми заборами поселений вдоль Великого Сибирского пути, медной осенью тайги, звёздными ночами и дождливыми рассветами, стаканами безвкусного, но обжигающего чёрного чая в железных подстаканниках… и длинными разговорами попутчиков. Болотами и горными кряжами, тоннелями и бесконечными мостами. Забайкальская, Кругобайкальская дороги. Боже мой, по каким местам шёл паровоз! Скалы справа, Великое озеро — славный Байкал — слева! Ребятишки на полустанках стоят, смотрят, дивятся. Поезд идёт!

— Ты-ты, ты-ты? Ку-да? Ку-да? — бьют по рельсам колёса, спрашивают Тонечку.

А та и сама не знает, куда.

Чем дальше мчал паровоз Тоню на запад, тем всё более удивительной казалась ей жизнь. А когда переехали за Урал, то и вовсе поразилась она городам и посёлкам, полям и равнинам. Всё более огромные города вставали на пути. Всё выше дома, всё богаче одеты люди. Тонечке казалось, что они с Гришей въезжают в вечный праздник. Вокзалы как дворцы. Женщины в красивых плащах и шляпах.

— Гриша, мы и правда с тобой как из тайги! — шутила Тоня.

Но Гриша замечал нотку печали в её голосе и давал себе слово в лучшие наряды разодеть её, свою красавицу! Вот только получит денежное содержание, когда прибудет на место службы, и накупит Тосе всего-всего! Хватит, настрадалась она, теперь они заживут получше.

Долго ехали. Многое на пути увидели, а речей попутчиков выслушали ещё больше.

— Гриша, и книг читать не надо, всё люди расскажут, — смеялась Тонечка.

— Всё расскажут, да и не по одному разу.

Старалась Тося учиться у попутчиков говорить правильно, без дальневосточных прибауток и словечек. Хотелось ей ничем Гришу не смутить, достоинства жены его, командира Красной армии, не уронить.

Корила себя она, а не замечала, какими завистливыми глазами глядели на её мужа попутчики-мужчины, как и не замечала в своей прелестной наивности и простодушии направленных на неё жарких взглядов, полных восхищения.

Грациозна и изящна была Тонечка, выдержанна и немногословна.

Но как пылали её глаза, как лукаво умела она усмехнуться, приопустив ресницы, какая роскошная корона из кос украшала её головку, как притягивала взоры плавная линия покатых плеч, округлые руки, высокая грудь, тонкие лодыжки.

Во всём её теле чувствовалась порода.

Когда Тонечка, изящно выгнувшись назад, маленькими ручками поправляла, перекалывала шпильками свои косы, мужчинам-попутчикам кровь бросалась в лицо, и они под разными предлогами спешили выйти из купе Мусенковых.

Наконец длинное-предлинное путешествие окончилось. Приехали!

Новым местом службы Григория была юго-западная граница СССР. Граница между Молдавией и Румынией. Теперь им служить и жить под Тирасполем на заставе. Бессарабия — так звали то место тогда. Бессарабы — так звала местных и Тонечка.

Она писала матери:

По прибытии Григория Сергеевича назначили командиром пулемётного дивизиона погранзаставы, одной из четырёх на этом участке, что находилась в ведении пограничной комендатуры Тираспольского укрепрайона. Теперь у него много подчинённых! И большая ответственность. Теорию и практику пограничной службы Григорий изучил серьёзно, да и продолжает самообучение.

Тонечка писала:

Ещё Тонечка с гордостью сообщала, что Гришу уважают, он на хорошем счету, и у него везде порядок. Вот он какой, муж её дорогой!

Застава эта была — не чета сахалинской. Всё обустроено. И большой город недалеко. Можно иногда туда съездить. Семьи пограничников снимали жильё у местных жителей. Тонечка познакомилась и подружилась с женщиной. У неё и остановились. Сняли полдома с отдельным входом.

Так и жили.

Григорий дни и ночи проводил на службе.

Тонечка же день-деньской была с детьми.

Лизочка и правда была полной противоположностью бедовой Веры. Была она беленькой, угловатой, тихой. Росла привязчивой и нежной, но страшно обидчивой и ревнивой.

За мамино внимание дочери воевали на равных, истово и постоянно. Когда ночами Гриша был на службе, Тонечке приходилось всё время спать на спине, чтобы дочери, лежавшие по обе стороны от неё, не ревели от соперничества и не дрались.

Верочка же была большая выдумщица и шкодница. Чтобы маленькая Лизочка не увязывалась за ней и не мешала играть с «большими» подружками, Вера накладывала брезгливой малышке в сандалики гусиного помёта. Та рыдала, Вера удирала. А однажды пятилетняя Верочка сделала парашют из газет, затащила трёхлетнюю сестричку на шкаф (благо — невысокий) и спустила вниз в затяжном прыжке с парашютом… Лиза на всю жизнь осталась с горбинкой на носу. Ох и доставалось же Вере от отца! Но Тонечка всегда говорила мужу:

— Смотри, Гриша, она вся в тебя характером! Вспыльчивая и шумная, но правдивая, отходчивая и добрая!

Летом 1939 года Григорий Сергеевич согласовал выезд от места службы в Тирасполь. Поехали всей семьёй. Тоня всегда с радостью бывала в городе. Правда, очень редко удавалось. Сам город Тонечке нравился. По пути туда она разглядывала бесконечные поля и каналы оросительной системы. Молдавская автономная советская республика была чистенькой, уютной. Утопала в зелени садов, в бескрайности полей. Солнце золотым яичком каталось по лазурному блюдцу небосвода. Тонечка — такой счастливый характер — веселилась чуть не больше своих девочек.

— Гриша, ой, как много каналов!

— Тут же дождей не столько, как в Приморье, поливать нужно.

— А полей-то, полей сколько! Куда ни глянь!

— Так, Тося, тут же республика «заготовок на зиму», — смеялся Григорий Сергеевич. — Представь нашу страну — как семью, вот здесь «хозяйка» выращивает ягоды и овощи и «закатывает их на зиму».

— Ты шутишь?

— Ну да… А если серьёзнее, то сюда в 1925–1930-х годах из скудного бюджета нашего советского государства было направлено такое огромное количество денег, ты не поверишь! Как раз восстанавливать сельское хозяйство и местную промышленность. И что? Восстановили, и так скоро.

— Местную? Это как?

— Ну, сахарные заводы, спиртоочистительные, консервные. Здесь выращивают, здесь и перерабатывают. Сама видишь, сады, сады, поля с сахарной свёклой, виноградники кругом. Нам лектор сказал, что в этом, 1940-м году тут рекордный урожай овощей — 91 центнер с гектара. Это выше, чем в сопредельной Бессарабии в три раза! Кстати, зря ты местных «бессарабами» зовёшь, давно хотел тебе сказать. Зови их молдаванами.

— А кто же они, как не бессарабы, — заупрямилась Тонечка. — Гриш, а они все тут по колхозам! Мне хозяйка рассказывала. Поголовно все в колхозах!

— Так уж и все! Тут и заводы тоже есть: чугунолитейный, известковые… да мало ли. Так что и рабочих тут хватает. Не только колхозники.

— Знаешь, Гриш, а я вот удивляюсь, тут все грамотные. Прямо все! Не то что у нас на Сахалине…

— У нас в школе младшего начсостава один преподаватель истории говорит, что в 1937 году, ну когда мы сюда приехали, только три процента людей оставалось неграмотными. Он говорит, тут открыто более 500 школ, есть и пединститут в Тирасполе. Если у нас всё пойдёт хорошо…

— Да, Гриш, я бы поучилась. На учителя… младших классов… Очень хочу…

— Тось, если всё будет хорошо… конечно!

Однако неладно было в мире.

Тревожно.

Пахло войной, как приближающейся грозой. Вот уже и сполохи бьют на чернеющем небосклоне, и маслянистый воздух полон электрических разрядов…

Но люди бесконечно надеются, что обойдётся, что война, как гроза, пройдёт стороной, не заденет их. Многие так тогда и думали.

Но только не пограничники. Тем — через границу в бинокль всё видно.

Следует верить пограничникам, им-то виднее.

1 сентября 1939 года немецкие войска напали на дружественную им Польшу, а 9 сентября уже вышли к Висле. 16 сентября польская оборона оказалась окончательно дезорганизована. Вермахт молниеносно продвигался к границам СССР, создавая страшную угрозу безопасности Советского государства. В свете этих событий Красная армия перешла границу Польши и взяла под свою защиту население Западной Белоруссии и Западной Украины.

Дома Григорий Сергеевич говорил как бы сам себе, в волнении говорил, старался предугадать ход событий:

— Мы восстановили контроль над нашими территориями, которые были силой захвачены Польшей после Первой мировой! Даже Англия это признаёт! Что мы вернули своё! И только своё! Дело теперь в том, как будет оборудована новая граница и чем укреплена… Ведь система укрепрайонов под Киевом только-только выстроена. Теперь же наново строить придётся! Да и у нас тут… Во время интервенции и Антанты в 1918-м Румыния, будь она неладна, как и Польша, бессовестно отхватила же себе часть наших исконных земель… Бессарабию. Вот и в газетах тоже читаю… Правительство Румынии по доброй воле возвращать нам наши земли не собирается. А сами румыны всё глядят в сторону Гитлера. Сближения ищут. Должен быть наш ответ. Должен!

— Ты о чём, Гриша?

— Ни о чём. Подождём, увидим.

28 июня 1940 года РККА заняла Кишинёв, Черновцы, Бендеры, Аккерман, а к 30 июня стремительным марш-броском вышла к реке Прут. За армией двигались, устанавливая новую границу, пограничники, наскоро оборудуя новые заставы.

Зиму 1940 года семья Григория Сергеевича встретила на новом месте. Рядом был небольшой городок, и Тонечка сняла часть домика на окраине. Хозяйка, она держала двух коров и продавала молоко семьям пограничников, душевно привязалась к незлобивой и ласковой Тонечке и её девочкам. Предупреждала, что местные русских любят мало. Сказывается румынская пропаганда. Говорила, чтобы Тонечка ушки держала востро. Тонечке это было неприятно слышать, но наивной она никогда не была.

В конце 1940 года Григория откомандировали в советскую Прибалтику, только в августе вошедшую в состав СССР, делиться пограничным опытом с тамошними служащими новых застав. Вернулся он, удивлённый богатой жизнью прибалтийцев. И с обновами для жены и дочек.

— Ой, Гриш, какая кофточка пушистая… красивая, Лизочке как раз… А это что? Платье Верочке? Ты, Гриш, бедный мой, ничего там и не ел, верно, всё на вещи потратил, да?

— На вот, тебе купил, — сказал, конфузясь, Гриша, — там к рублю ещё не приценились, всё так дёшево, все вещи. Я и купил на все, что было. Подумал, тебе к лицу будет. Примерь, а?

Тонечка, покрасневшая от удовольствия, вертелась перед большим хозяйским трюмо, а Григорий вдруг вспомнил их ужасающе скудное житьё-бытьё на холодном Сахалине. Вспомнил и клятву свою в поезде, что приоденет он красавицу свою, как королевну. Вот и приодел!

Ни с того ни с сего предчувствие кинжалом ударило ему в сердце — такой радостный момент, чем заплатят они с Тоней за этот миг безоблачного довольства и счастья? «Ты что, баба старая, — мысленно прикрикнул он на себя, — уймись!»

«Уймись» — любимое Тонечкино словечко — расстроило его ещё больше. Да что это с ним? Всё же так хорошо!

Да полно, хорошо ли?

С начала 1941 года Григорий Сергеевич, участвуя в обнаружении и задержании диверсионно-разведывательных групп, наблюдая за своим участком границы, принялся отсылать донесения по команде о странных передвижениях и концентрации тяжёлого вооружения на той стороне границы. В июне 1941 года в ответ на постоянные тревожные рапорты Григория Сергеевича на заставу приехали проверяющие. Тонечка испугалась комиссии больше, чем домашних предсказаний мужа о неотвратимой войне с фашистами. Членов комиссии нарядили в рядовых, как и было положено на границе, отвели на пункты наблюдения за «той» стороной. Комиссия ничего опасного якобы не заметила, Григорию Сергеевичу грозно пообещали трибунал за паникёрство. С тем и уехали. Неизвестно, чем бы это закончилось для молодой семьи, но комиссия отбыла восвояси 21 июня 1941 года.

И настало раннее утро 22 июня 1941 года.

В исторических книгах можно прочитать, что оборонительная операция в Молдавской ССР — это оборонительная операция в Бессарабии и Северной Буковине, фронтовая операция Южного фронта Вооружённых сил СССР против румынско-немецких войск. В немецкой историографии известна она под наименованием операция «Мюнхен», начало которой приходится на 22 июня 1941 года.

Вот так всё просто в книге, даже и читать не страшно.

Да то — в книге.

А в жизни Тонечки и Григория Сергеевича настало, рухнуло на них нечеловечески страшное время.

И грянула война!

Комиссия отбыла. Но непоколебимый и полностью уверенный в своей правоте командир сделал полный смотр личного состава. Была проведена вся возможная подготовка. Дата наступления противника не была известна, но все пограничники знали, что скоро. Решено было наутро вывозить семьи в тыл. На место сбора в лесок в ночь с 21 на 22 июня был послан грузовик маневренной группы. Семьи предупредили о времени и месте сбора. Велели жёнам много вещей с собой не брать.

Почти угадали.

Почти сделали.

Почти.

Но произошло жуткое, мерзкое преступление.

Немыслимая подлость.

Этой же ночью, ещё до начала войны, до перехода немецко-фашистских войск через границу СССР, по сигналу фашистов тайные убийцы пошли резать спящие семьи пограничников. Зверски и безжалостно проливали нелюди кровь спящих русских женщин и детей!

Многие пограничники застав потеряли свои семьи в ту ночь!

Многие, но только не Григорий Сергеевич.

Судьба сохранила ему жену и детей!

Судьба или приветливость и доброжелательность Тонечки? Что спасло её и деток? Посеешь поступок — пожнёшь характер, посеешь характер — пожнёшь судьбу…

Молочница прибежала раньше убийц!

В полночь разбудил Тонечку стук в дверь. Перепуганная, она подхватилась с кровати и, накинув халат, метнулась к двери.

— Кто? Гриша, ты?

Спросила и сама поразилась своей глупости. У Гриши-то был ключ. Не стал бы он её пугать и барабанить в дверь ночью.

— Тося, Тося, открой, — шипели из-за двери женским голосом. — Да скорее же!

Тонечка узнала свою хозяйку. Отворила, полупроснувшаяся, вся в тёплых сновидениях, ещё не отлетевших прочь.

С перекошенным лицом и жутью в глазах бессарабка влетела в комнату.

— Скорее хватай девок, побежали! Румыны вас резать идут! И тихо! Ни звука! А то будет нам всем!

Ухнуло-рухнуло вниз сердечко Тонечки! Но не вскрикнула она, не молвила ничего. Один взгляд на лицо хозяйки сказал ей всё.

К чести Тонечки прибавим, что ночные тревоги были ей знакомы ещё по Сахалину, когда стремглав прибегал боец с границы и в мгновение ока весь семейный барак, молча, в полной темноте бежал к окопам — прятаться-спасаться от самурайских вылазок. И тут Тонечка не стала тратить драгоценные мгновения на расспросы и сборы. Тихо и быстро подняли женщины девочек. Тапочки, халатики, документы — и бегом!

Приученные подчиняться матери, девочки даже и не плакали. Бессарабка затолкнула Тонечку и девочек к себе в сарай, закидала сеном и страшным шёпотом велела сидеть тихо, как мышки, без единого звука. Наказала — и опрометью кинулась прочь из сарая.

Тонечка обхватила дочек, и все настороженно замерли. Девочкам очень хотелось есть, но больше — пить. Они тихонько пытались поскуливать, но Тонечка шёпотом уговаривала их потерпеть. А сама умирала от страха. Мутилось в голове, кружилось в глазах, но Тонечка запрещала себе думать о худшем. Проходили ночные часы, далеко-далеко изредка слышались странные тонкие и захлёбывающиеся вскрики, грубые мужские голоса, затем вдруг грохнуло!

Ударили орудия! Тонечка чётко осознала, что случилось непоправимое. Началась война!

И её Гриша первым встречает натиск врага! От страха не было даже слёз.

Что им делать теперь?

Они беззащитны и отданы на милость людей.

Хорошо, если добрых людей!

Тут Тонечка оборвала себя. Конечно добрых. Хозяйка спасла, заново подарила жизнь и ей, Тонечке, и дочуркам её!

Хозяйка не бросит! Не предаст!

— Не предаст, — как заклинание шептала Тонечка пересохшими губами.

В щелях сарая зарозовело небо. Скоро рассветёт…

Вдруг перехватило дыхание…

Дверь тихо открылась!

Кто там?

Кто пришёл?

Жизнь или смерть?

А на пороге стоит хорошо знакомый Тонечке мальчик, сын хозяйки.

— Тётя Тося, выходи, — прерывисто прошептал мальчик. — Свезу вас к вашим. Ты только скажи, куда везти.

На крытой телеге с сеном вывез он Тонечку с девочками из городка, по окраине которого уже трещали немецкие мотоциклы и ходили румынские конники и пехота.

А вот и лесок! Вот наш грузовик стоит!

— Антонина Степановна! — обрадовался знакомый шофёр грузовика.

— Вася, а что Григорий Сергеевич? — прошептала еле живая Тонечка.

— Не знаю, Антонина Степановна, ничего не знаю. Отправлен сюда с ночи. Велели все семьи утром эвакуировать. На станции эшелон ждёт. А вот народу собирается мало… Да вы залезайте, давайте подсажу?

Водитель помог окоченевшей Тонечке и деткам залезть в кузов, там были всхлипывающие женщины с детками. Но мало, страшно мало!

Ждали ещё какое-то время…

И наступил тот суровый момент, когда медлить уже опасно. Да, видать, и ждать уже некого…

Грузовик зарычал и тронулся с места.

Вовремя.

И вот Тонечка с дочками уже на железнодорожной станции, где ждёт их товарняк. К нему со всех сторон стекаются потрясённые событиями беженцы…

К ночи приговорённый приграничный город уже был весь занят румынами и немцами.

А что же Григорий?

Пограничники бились.

Бились насмерть. Самозабвенно и решительно.

Бились, потеряв счёт времени.

Румыны организовали переправы через приграничные реки, пытались захватить плацдармы. Но были встречены хорошо организованным огнём пограничников, поддержанных нашей артиллерией.

В бой вступили все: и маневренные группы, и батальоны войск прикрытия РККА, все резервы.

Нашим пограничникам удалось нанести наступающим передовым частям немецких, румынских и венгерских войск тяжёлые потери в живой силе. На многих участках фашисты были отброшены на исходные позиции. Основные бои шли возле железнодорожных и шоссейных мостов через впадающую в Дунай реку Прут.

— Товарищ капитан, приказ… начальника погранотряда. Отходить!

— Как отходить? Тут румыны лезут!

— Отходить! На соединение с частями Красной армии!

— Что с мостом?

— Приказ — взорвать.

И взрывы сотрясли мир.

— Товарищ капитан, товарищ капитан, вы меня слышите? Что с вами? Товарищ капитан!

— Отходим! Отходим! Приказ начальника погранотряда! Все в лес!

Григорий вёл остатки отряда по лесу. Вдруг в кустах раздался тихий свист.

— Приходько, проверь свистунов.

Но уже из подлеска выбирались и бежали к ним молодые бойцы.

— Товарищи, да это же Григорий Сергеевич!

Он узнал своего бывшего ученика из школы младшего комсостава.

— Зацепа, ты? Сколько вас?

— Нас пятеро.

— Идите с нами.

— Спасибо, товарищ капитан! Мы тут маленько заплутали.

— Быстрее, не копайтесь!

Наступал вечер. К группе молодого командира присоединялись совсем ему незнакомые бойцы РККА, отбившиеся в пылу схватки, потерявшие «своих» в кровавой кутерьме. Григорий Сергеевич с пограничниками организовывал эту аморфную массу разнородных бойцов сначала в отделения, потом и взводы. Назначал старших из «своих» бойцов. Каждого присоединившегося лично предупреждал: если идёшь с нами — тут дисциплина железная.

Предупреждал только однажды.

Второго раза не требовалось.

Сборный отряд всё шёл и шёл.

Григорий Сергеевич хорошо знал эту местность по картам. Он преподавал тактику младшим офицерам и часто повторял им слова генералиссимуса Суворова: «Умей пользоваться местностью, управляй счастьем». К тому же за годы службы он сам прекрасно изучил окрестности. Теперь он вёл бойцов по памяти.

Временами рука Григория касалась кармана, в котором лежал ключ от дома. Ключ от того мирного и счастливого дома, где ещё недавно ждала его Тонечка, где бурно и радостно скакали вокруг него его девочки…

— Так было и так будет! Будет! Я тебе это обещаю, слышишь, Тоня!

А пока он, Гриша, сохранит этот ключ. Этот талисман. Он приведёт его к Тосе! Они встретятся, иначе и быть не может.

Но сейчас перевес оказывается на стороне захватчика. Надолго ли?

На станции Тонечка поражалась, что вот вовсю грохочет война, режут русских людей, а железная дорога — как будто вне времени и событий. Вот — паровоз, вот — вагоны, станция, кипяток. А вокруг кричат и стонут, рыдают и молятся обезумевшие люди.

Всё вокруг Тонечке казалось диким и нереальным. Она обмерла внутри и как будто смотрела на себя со стороны. Чувства прекратились. Это был шок.

Но она сделала, что была обязана.

Собирала других, бьющихся в сухой истерике женщин, их детей, помогала забираться в товарняк, позаботилась о воде. Велела всем мамам написать имя и фамилию их детей на лоскутке или тряпочке и нашить на платья или штанишки. Когда все занялись делом, то немного пришли в себя. Между женщинами пошли разговоры о том, что непременно через день-два врага выдворят с нашей территории и все вернутся домой. Ведь никто из беженцев ничего и захватить-то с собой не успел.

— Вот увидите, завтра-послезавтра мы отобьём гадов, война кончится, вернее, перейдёт на землю агрессора! Наши войска разобьют врага на его территории! И мы вернёмся, — так толковали жёны пограничников и красноармейцев, уезжающие от границы в товарняке всё дальше и дальше от границы.

Под мерный стук колёс в полуоткрытых дверях вагона мелькали леса, степи, перелески, виноградники. Нарядный летний день придавал событиям прошлых суток ещё больше нереальности.

«Это дурной сон, кошмар, — думала Тонечка, — вот сейчас я проснусь. Вот сейчас…»

Но поезд шёл зелёными полями, шёл под синим небом, колёса стучали на стыках, дети не плакали, притихли и удивлённо смотрели на мать, шептавшую что-то сухими губами. Кажется, молитву…

Настала ночь. Поезд шёл всё быстрее. Быстрее, подальше от границы… Тут только Тонечка позволила себе подумать о муже… Его судьбе…

«Его уже нет, — сказал в ней жёсткий сухой голос, — он первым принял удар. Он храбро бился, он исполнил свой долг. Он погиб. Тебе придётся дальше жить без него».

Но Тонечка спокойно и твёрдо не согласилась.

— Это неправда. Он жив. Я знаю. Знаю точно. А ты, — сказала она голосу, — ты — уходи.

И он ушёл, а Тонечка обняла измученных девочек и задремала.

Под полом вагона в отчаянии бились колёса: «Вой-на, вой-на, вой-на, вой-на…»

Но Тоня не слышала их приговор. Ей снилось, что уютно пылает на столе лампа, что нет никакой войны, что скоро с дежурства вернётся Гриша, и они будут пить чай… А в кроватках дремлют доченьки, и надо припевать над ними, как певала над нею, маленькой, её мама… И во сне пришли из мирной жизни к Тонечке слова колыбельной:

Едут они мучительно долго. Бесконечно много дней, так кажется Тонечке. Что-то едят, больше — голодают, бегают на станции за кипятком. Одежду Тоне и девочкам кое-как собрали с миру по нитке. Но обуви не было. Только их старые и рваные уже тапочки.

Однажды вечером, возле Орла, их нагнали фашистские самолёты.

Вера — девочка любопытная и живая. Услышав в небе гул моторов, она закричала: «Наши!» — и высунулась до пояса в верхнюю щель двери вагона, замахала ручонками. Тонечка еле успела сдёрнуть её вниз, на пол, и навалиться — прикрыть Веру и Лизу собой, своим телом.

Фашист заложил петлю и, снизившись почти до уровня вагона, дал пулемётную очередь. Туда, откуда ему приветливо махала такая забавная малышка… Немец оказался смешливым, он хохотал, нажимая на гашетку, посылая смерть в вагон.

Это было только начало.

Вдруг раздались взрывы и страшный скрежет. «Юнкерсы?» — подумалось Тонечке. В один миг мир встал на дыбы, страшная сила подняла Тонечку, казалось, к самому к небу и отшвырнула прочь. Тоня потеряла сознание.

Когда она пришла в себя, то поняла, что умерла.

Вся вселенная была огненной, красной, в чёрных обломках.

Взрывы, полосы огня и вой.

Боже мой, что это за вой? Как он давит на уши!

И почему детские голоса? Тонечка опять начала проваливаться в милосердную тьму. Вдруг в её обморочную истому вторгся знакомый плач и крик:

— Мама!

И пришла мысль: «Нет, я не могу так уйти, они погибнут без меня».

— Кто они? — спросила себя Тонечка.

Осознание ужасом обрушилось на неё, как небо на голову.

— Мои дочери! Мои малышки!

Усилием воли Тонечка распахнула глаза. Жизнь настойчиво ворвалась ей в душу, руша смертное оцепенение и безразличие. Вот же рядом её Верочка, испуганная, но целая и живая, теребит за руку, тянет: мол, мама, вставай!

— Верочка, где Лизочка?

— Мама, мамочка, ничего не знаю! Мамочка, вставай!

Тонечка поднялась на колени. Голова гудела, в глазах всё плыло.

«Сильно ударило, — подумалось ей, — контузия, наверное».

Непроизвольно она поглядела вверх — небо было голубое и чистое. Высоко-высоко улыбается солнце, красиво, как на картинке, плывут белые барашки… И Тоня, опять оставив землю, полетела в эту зовущую и радостную высь…

— Женщина, вы слышите?

Кто добивается от неё ответа? Неужели они не видят, что она ничего не может им сказать…

— Несите её в лес. Сама она не дойдёт.

Снова страшные взрывы! Это взорвались цистерны с горючим.

Сознание опять померкло.

Резкий запах нашатыря, и снова — плач. Тонечка с трудом сфокусировалась — это Вера. Только почему в красных сапожках? Откуда у неё красные сапожки?

Да не сапожки это — окровавленные бинты!

Верочка, рыдая, бежала босыми ножками прямо по разорванным телам, бежала по колено в крови вослед за теми, кто нёс её мать… Но тут рядом, на путях взорвались цистерны. Взметнулось-закружило огненное колесо, дикий грохот разметал вселенную на части.

И Верочка потерялась!

Потерялась во времени и пространстве…

Кто она?

Где она теперь?

Где верх, где низ?

Сознание выключилось.

Оглушённая, девочка застыла посреди смерти, огня, крови и хаоса, не в силах вообще ничего понять, идти куда-то…

— Женщина, не плачьте. Ваша дочка — вот она. Её бойцы нашли и привели. Смотрите, ноги ей уже перебинтовали…

Боже мой, Боже! Как Ты это допускаешь?

И вдруг новая мысль! Чудовищная!

«Лизочка! Где Лизочка?!»

— Все, кто может, выходите на разборки эшелона, там под обломками могут быть ещё живые!

— Конечно! Я иду! Верочка, сиди здесь вот с другими детьми, мама пойдёт и найдёт сестричку. Поняла? Никуда не ходи. Тётя за вами посмотрит. Посмотрите же? Я — на раскопки!

…Тонечка разбирает завалы. Ею оплакана кровавыми слезами каждая оторванная детская ручка, каждая отрезанная ножка… Вдруг это она, Лизочка? Некоторые раненые живы, им оказывают помощь, оттаскивают в лес. Некоторые умирают от потери крови и ран прямо на глазах ошеломлённой Тонечки.

Удивительно, что есть ещё живые после такого жуткого налёта. После взрывов цистерн с горючим.

В иступлённом отчаянии Тонечка разбрасывает обгорелые доски. Лизы нет нигде.

— Мамаша, это не ваш ребёнок? Вы кричите «Лизочка», а тут нашито на платье «Лиза Мусенкова»! Девочка хоть молчит, но живая, сами посмотрите.

Оказывается, всё это время Тонечка кричала, звала, а сама и не замечала… Да вот же она — доченька! Целенькая, только глазки странные, внутрь себя смотрят, перепугалась, маленькая. Ничего не слышит…

— Лизочка, это я, мама! Посмотри же, это я! Милая моя! Всё теперь будет хорошо! Мамочка тебя нашла!

К ночи подогнали другой эшелон. А впереди километры и километры пути. Как одолеть их?

Но не только фашисты были фашистами.

На одной из станций шла эвакуация жителей города. Вдруг к вагону, набитому женщинами и детьми, к тому, в котором ютились и Тонечка с девочками, подбежал офицер с пистолетом в руке.

— Всем немедленно выходить! Это товарный вагон. Ищите себе теплушку. Этот вагон — для вещей.

Испуганные пистолетом женщины нехотя стали выбираться из товарного вагона. Тонечка и ещё другие побежали к командиру поезда за ответом — что это делается.

Пока-то они нашли командира эшелона, пока растолковали ему суть вопроса, прошло время. Вдруг прозвучал сигнал к отправлению. Обезумевшие женщины кинулись назад, к своему вагону, попробовали было забраться в него, но офицер точным ударом сапога в грудь опрокинул первую из них на руки остальных.

Да что же это? Да как же это?

Но командир с несколькими красноармейцами уже бегут по перрону. И что за картина открывается их глазам? Штабной офицер отправляет с полным комфортом в тыл свою семью — жену и двух чернявеньких дочерей, подростков. Жена закричала:

— Софа, Адочка, сядьте, не суетитесь, папа всё устроит…

А в вагон — Тонечка поразилась — уже были загружены диван, кровати, столики, какие-то коробки. Когда только успели? А вот вещи их, беженок, валялись на перроне. Выброшены.

«Этого — арестовать, вагон — разгрузить! Немедленно!»

Красноармейцы кинулись исполнять приказ командира. Управились в десять минут.

Тонечка и другие женщины с детьми погрузились в свой «отвоёванный» вагон. Жена того штабного, обхватив своих девочек, притихла в углу. Другие женщины её не трогали, словно не замечали. На первой же остановке жена штабного с дочерьми перешла в другой вагон.

И снова леса, поля, деревни, опять леса. И города. Станции, вокзалы, кипяток, голод. Голод и бесконечное ожидание следующего состава. Денег не было ни у кого из беженцев. Где-то на станциях местные власти организовывали кормёжку для несчастных, обездоленных войной, а где-то приходилось и побираться.

Война порушила мирное, налаженное течение жизни, разворошила быт, как вселенский муравейник.

Люди… люди… люди, бегущие прочь от войны! Старики, женщины, потерянные и горестные.

Детей Тонечке жальче всего. Дети всегда остаются детьми. Их весёлое щебетание только и утешает, отвлекает от ужаса.

Того ужаса, что всё теснее сжимает душу кольцом сводок Совинформбюро. Ужасные известия рвут Тонечкино сердце.

— В результате кровопролитных боёв… под напором превосходящих сил противника… отступили… был сдан…

И снова вагоны — теплушки, плацкартные, товарные, любые, какие только двигались в нужном направлении. На Дальний Восток.

— До-мой, до-мой, до-мой, — стучит на стыках.

«Мама, мамочка! Мне так плохо! Так страшно! Господи, помоги моему Грише! Спаси и сохрани! И пусть всё вернётся как прежде…»

«Нет, не будет как прежде. Очнись. Чужая злая воля рвёт и корёжит жизни и счастье миллионов наших людей! Гибнут безвинные под железной пятой фашистской алчности! Завидуют фашисты нашей земле, нашей воде, нашему безоблачному небу, нашим песням о радости, о любви, нашему с Гришей счастью!»

«Да будь они все прокляты на веки вечные! Убийцы, убийцы!»

А поезд везёт их всё дальше вглубь страны. Прочь от войны и взрывов. Вот уже бесчисленные километры пропастью пролегли между Тонечкой и её Гришей.

Божьей волею целым и невредимым Гришей! Воюет он с фашистскими зверями, стрелявшими в его детей! Мстит за всех и за всё!

Ни разу в то страшное время Тонечке не пало в душу сомнение. Она просыпалась и засыпала с одной мыслью: её Гриша жив.

Жив!

И защищает их. Всеми силами своими, всей кровью и горячей своей любовью! Он так любит её, Тонечку, он жить не может без девочек! Он бьётся там, а она в горячке молитвы каждую ночь видит его во снах. И он говорит ей:

— Ты обязана сохранить детей. Это твой святой долг!

— Это мой долг. Я делаю всё, что могу. И то, что не могу, тоже делаю. Слышишь, Гриша? Вот она — я, перед тобой как на духу. Я стараюсь, Гриша! Мы живы.

И она старается. Выменяла несколько буханок хлеба за те маленькие золотые серёжки, подарок родителей. Сама голодает, отдавая девочкам последний кусок. Выпрашивает у станционных властей продукты, горячо доказывает что-то, убеждает и с радостью приносит в вагон дочкам еду. А те, хоть и сами голодные, но стараются угостить маму, ну хоть кусочком. Верочка кашляет, кричит ночами. Лизочка молчит и бледной тряпочкой повисает у Тонечки на руках.

Ах, как больно сердцу, как больно, даже дышать невозможно.

Скорее бы добраться до дома, к маме. На родной Дальний Восток. Там тёплая печка, чистая горница, добрые сёстры, накрыт стол. Они все ждут её, Тонечку, и девочек её, таких исхудавших и грязненьких…Тонечка плачет украдкой, чтобы дочки не видели. Она должна быть твёрдой. Но чем ближе к Владивостоку, тем невыносимее становится их бесконечное бегство от войны.

Наконец, прибыли в Куйбышев. Тонечка совсем заболела, всё время теряла сознание, никого не узнавала. Кто-то из беженцев побеспокоился, отвёл её в госпиталь. Там её поместили в палату, но детей в госпиталь не взяли. Не положено. Кое-как разместили Верочку и Лизочку в приюте для беженцев. Чужие люди присматривали, как могли…

Ой, плохо! Совсем плохо Тонечке! Из больницы сообщили матери Катерине во Владивосток о бедственном положении её дочери. Катерина собрала денег и выслала в Куйбышев. Чтобы смогли бедняжки домой добраться. Вместе с денежным переводом прислали и пропуск во Владивосток. Пограничный город. Иначе нельзя!

Собравшись с силами, Тонечка вышла из больницы, забрала еле живых дочерей, и опять поехали они на восток. На восток, на восход солнца!

А поезда и товарняки всё шли и шли навстречу. На запад. На войну. Везли вооружение, бойцов, продукты. Страна напрягала все свои силы, чтобы отбить нападение. На запад. Запад…

И везде военным поездам дают «зелёный» свет, пускают по путям в первую очередь. На запад!

А пассажирские поезда с беженцами от войны — на восток — сутками, неделями простаивают на запасных путях, в железнодорожных тупиках. Потому что в первую очередь везут-перевозят на восток заводы и рабочих, чтобы убрать подальше от войны и фашистских бомб оборонные производства. Чтобы быстрее начать сборку самолётов, танков, снарядов — всего, что нужно для будущей победы.

Тонечка не ропщет.

Они подождут.

Пусть едут заводы, пусть крепнет наша оборона. Пусть новые серебряные крылья и могучие танки дадут Грише свою поддержку, чтобы бил он ненавистного врага.

А она, Тоня, всей душой так мечтает о том, чтобы кончилась война. Чтобы вернулись все домой… и Гриша.

Прощайте, постылые теплушки и товарняки. Теперь, купив билеты на присланные мамой деньги, можно ехать «с комфортом» в плацкарте по бесконечно длинным рельсам и шпалам Транссиба.

По всем его дорогам. По рельсам, бегущим прямиком к Владивостоку.

Здравствуйте, Новосибирск, Красноярск, Иркутск, Чита, Благовещенск!

Кланяюсь вам!

Да вот только заторы и долгие ожидания в тупиках и на запасных путях всё те же.

Хабаровск!

— Ско-рей, ско-рей, — в нетерпении громыхают колёса, торопясь довезти до Владивостока исстрадавшуюся Тонечку с детками.

Родная Уссурийская дорога!

Уже осень. Дожди, холодно. Грязное, запотевшее стекло вагона с капельными дорожками. Дети кашляют.

Тонечка уже на исходе последних сил.

Мама, как нам трудно… Но мы держимся!

Мы уже проехали через всю нашу огромную страну. И мы обязательно доедем! Жди…

И наконец, в конце ноября 1941 года, после пяти нечеловечески трудных месяцев дороги — добрались!

Да тут уже первый снег! Как холодно.

Но вот уже родные сопки! Знакомые места! Пригород мелькает… Станция — Первая Речка!

— Верочка, Лизочка, смотрите! Приехали! Посмотрите, бабушка! Вон ваша бабушка на перроне! Да вон же тётушки ваши! Ждут вас, доченьки! Теперь всё будет хорошо!

Она уже и не говорит слова эти, рыдает, да только сил нет, голос пропал. Подхватив Лизу на руки, еле слышно зовёт:

— Верочка, выходим! Мы приехали.

Спустилась с подножки и… упала в объятия Катерины, оторопевшей, не узнавшей в этих оборванных и исхудавших бедняжках свою красавицу дочь и хорошеньких внучек.

Зарыдала Катерина в голос, запричитала было. Но тут же оборвала себя. Не место и не время.

— Пойдём, Тоня. Домой, домой!

Подхватила Лизу, взяла за руку Веру, с детским любопытством глядевшую на сказочную бабушку из маминых рассказов. Молодые и красивые тётушки разом скинули с себя пушистые белые шали, закутали продрогших племянниц.

Дорогу домой Тонечка видела как во сне, долгожданном сне.

Сошли с трамвая…

Вот оно, главное — добралась она с детьми до родной сторонки. К маме, к братьям, сёстрам, ко всем своим! Смогла она! Сделала! Слышишь, Гриша, довезла, сохранила наших девочек! Всё теперь будет хорошо. Только ты, родной, подай весточку…

Тонечка и верила, и не верила своим глазам. Вот же он, большой двухэтажный кирпичный дом на Первой Речке! Всё как мама писала ей. Крытое крылечко, большая веранда…

С робостью Тонечка вошла в незнакомый ей дом. Первый раз переступала она его порог.

Новый дом на Первой Речке, какой ценой он достался её родителям…

Тонечка и Гриша уже знали из писем родных о жестокой смерти Степана, отца Тони. Страшный это был удар для всех.

Случилось это незадолго до начала войны.

Степан с Катериной из пригорода Владивостока, со станции Угольная, решили переехать поближе к городу, на Первую Речку. Продали свой дом и уже перевезли в новый дом все вещи. Устроились. Но пока покупку не оплатили. Переезды-то произошли, а вот все расчёты за дома запоздали. Покупатель их старого дома, приятель Степана, долго собирал деньги, но, наконец, собрал. Теперь смогут Степан с Катериной оплатить и новый дом! На радостях пригласил друг Степана отметить — завершить продажу. Посидели они, выпили, как водится. Стемнело, стало уже совсем поздно.

— Стёп, мы с тобой того-этого, не донесёшь ты деньги-то, вытрясешь… Щас ты иди к себе, а эта, деньги я тебе все завтра сам принесу, на трезвую голову. Агась?

— Какой разговор. Ладно. Так я пойду? Ну, бывай.

И пошёл пьяненький Степан к трамвайной остановке.

Да не дошёл.

Видно, «пасли» его бандиты. Думали, он деньги за дом с собой несёт. Вот и зарезали его зазря, а тело на рельсы положили, тем самым скрыть убийство попытались.

Долго кричала-плакала Катерина, да не дозовёшься, из мёртвых не поднимешь. Так и похоронила она мужа своего, кормильца и надёжу.

В день похорон тот-то друг, покупатель их старого дома, растерянно топтался у порога. Сказать что — слова из горла нейдут. Он только молча деньги Катерине всё совал.

За дом. До копеечки принёс.

Оплатила Катерина свой дом на Первой Речке, и пошла там жизнь иная.

Нежданная, негаданная.

Без Степана.

Всё теперь — на её плечи. А руководить большой семьёй — дело ой трудное!

Вот в этот-то дом и приехала теперь Тонечка с детьми. Дом новый, а внутри, гляди, всё по-старому.

Вот на просторной чистой кухне большой, знакомый с детства резной буфет, а в комнатах стоят старинные сундуки с медными накладками, невысокие коренастые шкафы, чёрные комоды с тяжёлыми, еле выдвигающимися ящиками и коваными ручками, висят такие привычные коричневые портьеры с кисточками, мутное зеркало в старой почерневшей раме — такое знакомое и… незнакомое!

Тонечке с девочками отвели одну из трёх больших комнат второго этажа.

Внизу Катерина держала квартирантов. Всё же доход в семью. Теперь-то, когда она осталась одна, каждая копеечка на счету.

Родня…

Ах, как немного их осталось, тех, кто ещё не ушёл на фронт. Даже Таня, младшая сестра, та, что детской завистью завидовала Тоне-путешественнице в той прошлой мирной жизни, скоро идёт воевать добровольцем. Оканчивает курсы санитарок.

После нескольких месяцев страшного пути девочки запаршивели-завшивели. Бабушка на трамвае свезла их в городскую баню и долго-долго отмывала, причитая над исхудавшими внучками. А вши, что же, керосин всегда под рукой. Раз, два — и голова свободна от «оккупантов».

— Вот бы так можно было справиться с фашистами! — мечтала Верочка. — Раз! Полили их керосином — и нет ничего! И папа домой пришёл бы…

В довершение всех бед Тонечку мучила бессонница. Так Тоня была больна, что даже есть ей не хотелось. Верочка тоже страдала нервами, кричала ночами, часто пряталась под стол — так отзывалась в ребёнке та безумная бомбёжка под Орлом. Катерина не знала, что и делать. Но, как это обычно бывает, в самое нужное время судьба вынула из рукава козырный туз: соседка привела старушку-ведунью.

В самом деле, эта пожилая женщина обладала природным даром гипноза. Она несколько раз погружала Тонечку и Веру в сон и что-то шептала над ними. Взяла за труды мешок картошки. Немало по тем временам. Да разве сравнить с тем, что обе — и Тоня, и Вера — наконец вернулись в себя! Плохое в памяти как-то стёрлось, задвинулось вглубь, побледнело. К Тонечке вернулись сон и аппетит, Верочка перестала дичиться и кричать по ночам. Всё понемногу налаживалось. Мама, она всегда поможет.

Но старинный уют, надёжность родных стен, где вы? Пропали без следа. Война дотянулась рукой голода и до Катерининого дома.

Уныло и скудно стало во Владивостоке.

Бесконечные шторма. Холод, ветер.

И нет писем.

Тонечка в пути уверила себя, что муж, без сомнения, писал ей на адрес матери. Как же иначе? Ждёт её дома во Владивостоке целый ворох писем от Гриши!

«Да, — думала в поездах и теплушках Тонечка, — куда Грише ещё писать, когда сама я столько уже времени в дороге?»

Но нет.

Совсем нет.

Ни одного письма.

Вот уже пять месяцев Тоня ничего не знает о Грише. И щемит, болит её душа.

— Гришенька, родной, отзовись, откликнись мне…

Немало страшного пережили они с Григорием, да только всегда они были рядом, все беды встречали плечом к плечу. А вот теперь Тоня поняла-почувствовала, что страшнее неизвестности ничего нет!

Как трудно теперь жить в родном городе. Тонечка ходила в управление. Там тоже нет сведений о Григории Мусенкове. Встретила в управлении нескольких жён офицеров Красной армии. Те рассказали, что семьи военнослужащих, у которых в городе нет родных, будут отправлены под Новосибирск, в совхоз. На селе с продуктами лучше, не то что здесь, во Владивостоке. Так они, женщины, пришли в управление узнавать о дате их отправки. Стояли женщины грустные, потерянные, видно было, что страшно им уезжать в глушь. Да в городе… прокормят ли они детей? Так всё переменилось… так переменилось.

Тонечка мысленно порадовалась, что живёт в своей семье. Родня помогает, жалеет и любит.

Зима 1941 года стоит ужасная.

Женщины все теперь ходят на работу. Там дают продуктовые карточки. Тонечка — тоже подрабатывает. Продавцом.

— Великое спасибо! Кланяюсь в пояс!

Когда она ходила по инстанциям, пытаясь справиться о судьбе Гриши, то в управлении пожалели молодую мать с малыми детьми, дали там работу. Теперь служит Тонечка киоскёром на территории управления.

Ночами же сострачивает она на швейной машинке бельё для госпиталей.

Это её вклад в битву с фашистом. Пусть и невелик, но она делает что может.

Тяжело, но справляется.

Тёплой одежды мало, почти нет. А на дворе дуют сырые, пронизывающие ветра с Тихого океана, серое небо всегда грозит туманом или снегом. Как тут детям погулять, если надеть нечего?

Сёстры Тонечки — Таня (пока ожидающая отправки на фронт) и младшая Люба — обе носили модные ещё до войны плюшевые жакеты.

Вот потому-то, когда тётушки-хохотушки Таня и Люба приходили домой со службы, то маленькие племянницы Вера и Лиза хватали их жакеты, туго подпоясывались, тут же становясь похожими на маленьких цыганок, и выбегали на двор. Так хоть можно было погулять, побегать, поиграть на ветру, на вечном ветру с океана. Что режет тебя как ножом. И такая слабость, голодно. Но Тонечка работает, зарабатывает на жизнь и себе, и детям. Вот ещё денёк, ещё другой…

— Мама, девочки говорят, они идут в кино, всего 20 копеек, можно я с ними?

— Верочка, нет, прости, доченька. У мамы нет копеечек. У нас денег совсем мало. Вот когда папа найдётся… Вот тогда…

— Что тогда, мама?

— Тогда и нам дадут аттестат, и мы по нему будем от папы деньги получать.

— Это как? Папа нам денежки пришлёт?

— Понимаешь, доченька, теперь папа… никто не знает, где папа, жив ли. Мы-то с тобой знаем, он жив! — быстро добавила Тонечка, увидев, как мелькнул ужас в глазах дочери.

Сама она точно знала: живой её Гриша! «Сердце вещует» — так приговаривала всегда Катерина. Сердце Тоне говорило, нет, кричало: жив Гриша! Но вера — не бумага, в управлении не покажешь, не докажешь, что Мусенков, офицер Красной армии, живой и воюет сейчас с фашистом. В управлении свои порядки, и бумаги решают-вершат судьбы семей военнослужащих.

А Гриша не пишет… уже столько месяцев… Вот и не получает его семья переводы по этому, столь жизненно им необходимому аттестату.

Ждёт писем Тонечка.

Каждый день выходит к почтальону.

Пока нет ничего…

Но она подождёт.

Она — казачка. И выстоит.

Статная женщина — Тонечка.

Гордо идёт по жизни. Даже и теперь, когда голодно и тоскливо, выдержав почти пять месяцев страшного пути домой, после тяжёлой контузии — всё равно она высоко несёт свою голову, увенчанную короной из кос.

Заглядываются на неё.

Пусть одета плоховато, но какой павой плывёт!

Вокруг неё — будто радужный ореол переливается. Тепло людям с нею, спокойнее на душе, легче верится в доброе, светлое.

У брата её Никиты есть знакомый, военный моряк-подводник. Капитан подводной лодки, он охраняет фарватер Владивостока. Рассказывали Тонечке, что у моряка до войны была жена и две маленькие дочки в Ленинграде, да все погибли там при первой фашистской бомбёжке. Пропали под развалинами дома. Сильно жалеет их Тонечка. Такое несчастье!

Теперь же этот капитан к дому Терченок и прибился.

Тяжело ему.

Душа капитана тепла семейного просит. Детского гомона, мягкого тембра женского голоса. Если прикрыть глаза, на мгновение может он обмануться сладким мороком, что это его девочки щебечут, его жена ласково им что-то говорит.

Вот и приходит он иногда — в лото поиграть, приносит девочкам то конфетку, то яблоко. Помогает, чем может. Тонечка — вся в своих мыслях, не замечает ничего.

А мать Катерина хмурится: что-то зачастил к ним капитан… Хотя ведёт себя скромно… всё больше с детьми беседует… Может, просто кажется ей, Катерине?

Тут и Новый год на пороге.

Все люди ждут его, этого праздника! Это — то самое волшебное время, когда даже взрослые позволяют себе немного вернуться в детство, поверить, ну самую чуточку, в волшебство, в то, что в новом году всё наладится, исправится самым чудесным образом. А пока можно просто порадоваться, пошалить вместе с детьми!

С ёлкой в дом Терченок вошло и восхитительное чувство надежды на лучшее: пробьют часы полночь, и… проклятая война окончится! Все вернутся домой! И пойдёт самая замечательная жизнь!

Только в канун праздника у Тонечки прихватило сердце. Плохо ей. Все домашние разошлись: кто — на работу, кто — на курсы. Катерина тоже ушла по неотложным делам. Дома остались девочки да Тоня.

И подумать только!

Перед уходом Катерина с боем притащила на кухню петуха-пашу, ноги ему опутала и наказала дочери: зарезать, ощипать и приготовить к праздничному столу. Последнего из «могикан» — больше уж нет никого в их курятнике.

Вера и Лиза уже давно стоят на кухне — любуются ёлкой. Старые, ещё из царского времени, стеклянные игрушки волшебно переливаются золотом и серебром, картонные и ватные зверушки такие хорошенькие — хочется всё перетрогать, в руках подержать, но нельзя, так мама сказала.

— Смотрите глазами, а руками не берите.

— А вот это можно потрогать?

— Разобьёте. Бабушка будет недовольна. Детки, что-то плохо мне, пойду наверх. Прилягу. Ведите себя хорошо.

Лежит Тонечка, шевельнуться не может, дышать трудно. Запаниковала даже. Но сдерживает себя: ничего, пройдёт.

Тут в кухне произошло нечто непредвиденное.

Проклятущий петух как почуял, что у него есть шанс! Начал биться… развязался! Заорав, ринулся очертя голову куда его петушьи глаза глядят, да и налетел на ёлку. Петух был большой, а ёлка — не очень.

Рухнуло деревце!

Разбились игрушки!

Брызнули во все стороны серебряные и золотые осколки!

Остолбенели девочки от ужаса и неожиданности.

— Лизка, ой, что теперь будет!

А Лиза уже сморщила личико, рыдать приготовилась.

Тонечка же этой трагедии даже и не услышала. Лежала у себя в комнате, задавленная каменной болью в сердце.

Вот тут, как по волшебству, в дверях дома и показался заснеженный мужской силуэт.

Девочки обомлели…

Неужели Дед Мороз?

Нет, то был командир-подводник. Забежал он занести гостинчик девочкам, а тут такое!

Обе ревут, ёлка на полу вдребезги, петух носится по кухне и орёт!

В общем, настоящий Новый год. И смех и грех.

Но командир на то и командир, чтобы выводить свой экипаж из самой смертельной опасности. Скинул шинель капитан, повязал фартук и приступил…

Вскорости ужасный петух был пойман и обезглавлен «за злостное нарушение общественного порядка на новогодней кухне»!

А новоявленный повар стал его ощипывать. Только пух летит! Не знал героический подводник, что тушку прежде надо кипятком обварить, тогда перья сами слезут. Щипал добросовестно, так, что через некоторое время вся праздничная кухня оказалась не только в осколках, но ещё повсюду теперь летал пух, валялись рыжие перья.

Намусорил капитан ещё хуже, чем было.

Растерялся храбрый моряк. Да тут, к счастью, Катерина вернулась. Глянула с порога, оценила нанесённый ущерб, боевую обстановку и приняла командование на себя.

— Вера, бери веник и совок. Вы, уважаемый, бросайте петуха, лучше ёлку поднимите и поставьте. Лизок, где мама?

— В комнате нашей, ой, ей плохо…

Поднялась Катерина наверх, накапала Тоне лекарство, проверила, лучше ли той стало, и пошла вниз.

А там смущённый командир уже устанавливал на положенное место ёлку, павшую в неравной схватке с петухом. Не так красиво, как было, конечно, но всё же не все игрушки разбились. Девочки помогают, подметают осколки и перевешивают оставшиеся игрушки на «лысые» места. Вроде всё, порядок в Катеринином «хозяйстве».

Вздохнула она и взялась за петуха. Ошпарила, мигом ощипала и распотрошила, поставила в чугунке в печку. С благодарностью, но твёрдо проводила незваного «спасителя» до порога. А тут уже стали и остальные домой возвращаться. Поохали, конечно, но и посмеялись. Новый год всё же, праздник!

Вот так встречали новый, 1942 год в большой семье Терченок.

А Тонечке с тех пор часто неможется. Задавили её несчастья. Гриша не пишет уже восемь месяцев. Никаких нет известий.

Верочке надо учиться, а она не в состоянии. Страшное малокровие. И обмороки случаются с ней после той бомбёжки.

Старший брат Тонечки Георгий — большой начальник теперь. Он не на фронте. У него есть бронь. И его отправляют из Владивостока на новое место работы, в порт Находку. Они с женой зовут племяшку Верочку пожить у них — попытаются её откормить, а она поможет тётушке Лидусе, жене Георгия, недавно родившей сыночка. Катерина советует принять предложение. Всё сытнее с ними будет Верочке.

Хоть и не хочется Тонечке расставаться с дочкой, но её спасать надо. Тут самой уж Тоне не справиться.

Вот в феврале 1942 года рыдающая Тонечка собрала скудные вещички доченьки. И отправилась малышка Верочка пестуньей в Находку.

Однажды… Опять это «однажды»!

Только в сказках «однажды» может принести что-либо хорошее. А когда война, когда вся страна вздыблена, то многое — страшное и грязное, что в мирное время боится выходить наружу, теперь искушающее просится проявить себя в слабом или порочном человеке. И лукавым оправданием всему поганому — змеями выползают на свет слова «может, умрём завтра, так давай сегодня…».

Уже месяц работает Тонечка в киоске на территории управления. Ежедневно сдаёт товар сменщице и кассу бухгалтеру управления. Дрожит она за своё место.

Но однажды…

Вот оно.

После того как старик бухгалтер принял в очередной раз выручку от Тонечки, он не сказал свою обычную фразу: «Всё правильно, дочка, беги домой». Он вдруг как-то замялся и произнёс нерешительно, глядя мимо Тонечки: «Вас, Антонина Степановна, начальство вызывает…» Голос старика просто «угас» к концу фразы, а Тонечкино сердце болезненно сжалось.

«Всё, уволят».

На подгибающихся ногах, не помня себя от страха, поднялась Тонечка в кабинет начальника. Перед кабинетом была приёмная. Секретарь искоса глянул, проводил её в кабинет и вышел. Странное, нехорошее предчувствие охватило Тонечку. Нет, речь тут не об увольнении.

Начальник стоял у окна спиной к ней.

Тонечка же переминалась у двери, не рискуя шагнуть далее порога. Держала за спиной руку на ручке двери. Как будто эта ручка странным образом придавала ей уверенности в себе.

Начальник обернулся и как-то неестественно оживлённо заговорил:

— А вот и наш киоскёр! Да вы проходите, не стесняйтесь! Как работается? Нет ли жалоб? Не хотите ли сменить время работы? Может, вам более подходит вторая смена? А что муж ваш — не пишет? Пропал?

Произнося всё это быстро-быстро, просто выстреливая вопросами, но не давая времени на ответы, он как бы плыл, прямо надвигался на Тонечку, сжавшуюся в комочек у двери.

И вдруг оказался прямо перед ней! Глаза в глаза!

Как змея на кролика, глядел он на Тонечку, гипнотизируя странным, выматывающим душу взглядом, в котором сквозило жадное нетерпение и… Торжество? Неожиданно и резко схватил Тоню в охапку, стал мять и ломать её тело, пытаясь жадными, злыми губами отыскать уворачивающиеся уста её…

Кролик? Как бы не так!

Ошеломлённая, но не растерявшаяся, разъярённой амурской тигрицей Тонечка успела выдернуть у него свою руку и… раз!

Оглушительная пощёчина выстрелом разрезала вечернюю тишину управления.

Обескураженный и оглушённый неожиданной силой отпора начальник выпустил добычу из рук.

Тонечка повернула спасительную ручку двери и молнией вылетела назад в приёмную, где обалделыми глазами глянул на неё секретарь.

Да как он посмел так подумать!

Как он посмел дотронуться до неё?!

Хам!

Подонок!

Вниз по лестнице!

К вестибюлю!

На улицу!

Домой! Домой!

Тем и окончилась работа Тонечки киоскёром в управлении. Теперь она день и ночь шила в помощь госпиталям. Работу забирали у неё прямо из дома.

Зима стояла снежная, морозная. Заказы на шитьё госпиталям к тому времени получали уже все молодые женщины из соседних домов. Стучат швейные машинки, работают швеи. Но молодость берёт своё. Случалось, устав от однообразной и выматывающей работы, молодые швеи, сговорившись, выбегали на ночную улицу прокатиться на санках с горки.

Владивосток — это сплошные спуски и подъёмы, ведь стоит город на сопках. Горку долго искать не надо! Просто лети вниз по улице! Вот и радуются молодые швеи зимней забаве.

Повалятся гурьбой на большие сани и — с горы, только дух захватывает!

Снежная пыль блестит под луной, завивается, вихрем несётся за санями — хорошо!

Далеко разносится по ночным улицам заливистый женский смех, разгоняет угрюмые ночные тени и тёмные мысли! Всем вместе — не страшно, любому отпор дадим!

Э-э-эх! Не подходи-и-и-и!

Раз попытался было один подвыпивший военный полюбезничать, да переусердствовал — полез целоваться. Со смехом повалили его юные швеи в сугроб да от души своей казачьей, широкой, снегом накормили — вдосталь! Больше не попросит!

Напихали снежков ему и за шиворот, и в штаны…

Обиженно ругаясь на все лады, позорно бежал от них неудачливый кавалер!

Ан и поделом!

Глядеть — гляди, а рукам воли не давай.

Больше теперь никто не пристаёт.

Несутся с горы сани — уносят юные души прочь от бед и печалей страшного военного времени! Хоть на краткий миг, а дают радостную передышку, так необходимую человеку, чтобы выстоять, справиться со всеми подсечками и подлостями, неудачами и горем-горечью — со всем тем злом, что поджидает человека на путях-дорогах войны, вселенского кровавого и бесчеловечного разбоя.

В начале марта случилось наконец то, что и должно было. О чём исстрадалось сердце, о чём молила Тоня день и ночь.

Может быть, для кого это и показалось немыслимым чудом, после восьми-то месяцев молчания! Но только не для ждавшей и любящей Тонечки.

Как загадано, так и вышло. И иначе быть просто не могло!

Одним белым от тумана весенним днём 1942 года пришло письмо!

С фронта!

От Гриши!

Так запросто и пришло!

Принёс его почтальон как обычную газету. Вручил Тонечке и даже не понял, что даёт он ей в руки не просто обычный «треугольник» с войны, а дарит спасение, возможность дышать, увидеть-ощутить, наконец, жизнь вокруг себя! Услышать и птичий звон, и шум весенних ручьёв, и солнечный свет…

Как долго была Тонечка ни жива ни мертва в кошмарах бесконечных мук, впору сказать ей, как царевне из той её детской книжки: «Ах, как долго я спала!»

Разбудил спящую царевну в сказке королевич Елисей.

Пробудил Тонечку к жизни маленький треугольник — долгожданная весточка от Гриши!

А ведь он, Гриша, и писать-то ей боялся. Как Тонечка не знала о судьбе мужа своего, так и он доподлинно не знал о судьбе своей семьи. Но ему было много хуже, страшнее. Ведь стало известно о зверствах той жуткой и кровавой ночи. Кого-то местные успели спасти, как Тонечку с детьми, кого-то — нет. Светлая им память, русским женщинам и малым детям, невинным жертвам дикой, безжалостной резни.

Еле разбирает сквозь слёзы Тонечка, что Григорий Сергеевич дал тогда отчаянный бой фашисту!

А потом, что сборный отряд бойцов различных частей, объединившихся вокруг молодого капитана и группы пограничников, с боями шёл лесными тропами и просёлочными дорогами на соединение с Красной армией.

Скупо, всего в нескольких словах, сообщал жене Григорий о себе.

А на деле выходило, что военный талант Григория и его хладнокровие в бою сберегли жизни многих и многих. И в дальнейшем эти бойцы просились служить под его, Григория Сергеевича, началом. Узнали они на деле его разумность и справедливость, его решительность и отвагу. Не ту отвагу, что кидает жизни людские без счёта в кровавую мясорубку. Нет. Постоянно повторял себе Григорий фразу Суворова, врезавшуюся в память: «Вся земля не стоит даже одной капли бесполезно пролитой крови».

Крестьянский сын, Григорий Сергеевич знал и уважал своих бойцов, берёг их, но и спуску не давал. За малейший просчёт — суровая кара. Но мало было просчётов у его подчинённых. У умного командира и подчинённые — народ умный.

Трудно выходил сводный отряд из окружения.

Пробивались с боями.

Но до своих добрались!

Молодой капитан смог, вывел бойцов, почти тысячу человек, на соединение с основными силами Красной армии. Вернул советской Родине почти два батальона бойцов! Не попали они в позорный плен, не погибли в боях.

Оно, конечно… потом была и проверка после выхода к своим.

Тогда-то Григорий Сергеевич и встретил Васькина и Сергеенко, двух измотанных, измождённых бойцов. Намётанный глаз Григория определил — пограничники.

— Вы откуда, товарищи?

— Товарищ капитан, мы рядовые, пограничники Измаилского отряда. Я — Васькин, он — Сергеенко.

— Как вы здесь очутились? Вы же были под Измаилом?

— Так, товарищ капитан, мы десантировались на румынскую территорию.

— На румынскую! Когда? Как так?

— 23 июня. Мы были вместе с подразделениями 51-й стрелковой дивизии. Ещё нас поддерживал отряд пограничных кораблей.

Григорий Сергеевич ощутил великую гордость за своих. За пограничников.

Вот же они, герои!

Ему было понятно, что целью этого отчаянного десанта на румынскую территорию было захватить плацдарм и создать условия для вывода из-под вражеского огня наши военные, транспортные и пассажирские суда, запертые на Дунае. Не отдать их на растерзание фашисту!

— А 26 июня мы румын прямо с ходу атаковали! Сволочи, сопротивлялись, но к утру 27-го задачу мы выполнили, плацдарм взяли!

— Был приказ полосу держать четыре километра и глубиной до трёх километров! Мы и держали! — Это перехватил разговор второй боец.

— Да, так и сделали. В момент разбили румынский пехотный батальон, пограничную заставу и артиллерийский дивизион! Он нас там не ждал, румын…

— Плацдарм долго удерживали? — с любопытством спросил Григорий Сергеевич.

— Нет, товарищ капитан. Корабли наши по Дунаю тогда быстро вывели, а нам отдали приказ — назад. Вот смотрите, 27 июня мы там плацдарм держим-держим, а 28 июня — уже назад! Наши-то на корабли грузятся обратно на нашу сторону плыть. А тут — опять контратака. Румыны… холера! Вот мы с Петром и прикрывали нашим отход. От своих, конечно, отстали. Долго добирались… по тому берегу шли… кушерями. А потом на подручных средствах переплыли, как смогли. И вот, добрались…

— А кто же у вас организовал этот десант?

— Да говорили, что командовал десантом моряк-пограничник, сам капитан лейтенант Кубышкин!

Григорий Сергеевич слышал это имя. И всегда говорили об этом командире только в превосходных тонах. Григорий думал: «Вот же, не растерялись, провели своевременную и удачную контратаку, вывели флотилию с Дуная… Отчего же не везде так?»

Бури бушевали в груди капитана…

А Тонечка всё читает такие долгожданные, столь дорогие строчки: «Но вот теперь всё хорошо!»

Не мог написать ей Григорий, что продолжает он службу начальником маневренной группы. И что наконец-то после проверки дано ему разрешение написать семье. Поэтому пишет он Тонечке во Владивосток только одно: «Жив-здоров. Выслал тебе мой аттестат. Жди, скоро придёт».

А он и пришёл.

Аттестат!

Выправили бумаги.

Получила Тонечка на семью Гришину зарплату. Сразу стало много легче. И как прибавилось сил у Тонечки!

Да и Верочку пора домой забирать от брата Георгия!

Долго обнимала и целовала Тонечка Верочку, кровиночку ненаглядную!

Поздоровела та и выглядит лучше! Спасибо братцу и невестушке за доченьку!

Теперь Тонечка признана в статусе своём.

Жена пограничника, принявшего на себя первый удар фашиста.

Жена боевого офицера Красной армии! Ей и девочкам выдают вспоможение уже и по линии ленд-лиза тоже. Девочки хоть немного приоделись, стало им теперь в чём выйти погулять на пронизывающем ветру тихоокеанского города.

Как радовалась Тоня, глядя Верочке вослед, когда та бежала с подружками в кино. А крутили в кинотеатре новый фильм «Котовский», только выпущенный в прокат. На цветной афише гарцевал на лихом коне сам Котовский, роли играли знаменитые артисты: Марецкая, Крючков, Ванин.

Когда впервые Тонечка прошла мимо кинотеатра и увидела эту афишу, у неё стукнуло в сердце и ослабли ноги.

Вот, кажется, только вчера гуляли они с Гришей и девочками по милому и уютному Тирасполю, разговаривали о Котовском, учитель так прекрасно и самозабвенно читал стихи у бывшего штаба комдива, а вокруг неслась полноводная мирная жизнь, всё росло и цвело, строилось, рождалось и смеялось от счастья!

Всё пошло прахом…

Всё погибло, сгорело в злом пламени войны.

Полная впечатлений вернулась Вера и рассказывала, рассказывала каждому, кто изъявлял согласие послушать.

— А он! А они! А наш советский комдив Котовский…

И долго ещё Верочка припевала из фильма задорные мелодии Оскара Строка:

А тыловая жизнь катит свои волны. Наступал и отходил высокий прилив Тихого океана. Бесконечные туманы, серая дальняя даль — как привычны они Тонечкиному глазу.

Но как не похожи эти пейзажи на бессарабские степи и перелески, на солнечные поля и виноградники, которые нет-нет да и встанут перед внутренним взором. Какая светлая была та полоса в Тониной жизни. Солнечное счастье… Да вот грозные тучи наглухо закрыли солнце. Ураган войны подхватил Тонечку, оторвал её от Гриши, закрутил-завертел и оставил её тут, у самой кромки великого океана слёз.

Сколь суров климат у Тихого океана, столь суровы и люди здесь.

Кроме русских, в посёлке жили и инородцы.

Китайцы.

В маленьком домишке, недалеко от Терченок, проживала семья Фан.

Мужа самого, Фан, никто почти и не видел. Он или тихо сидел в комнатах, писал, или пропадал на какой-то работе. А жена его частенько стояла во дворе. Была она непривычной русскому глазу. Низенькая и полная. С похожим на тыквенное семечко плоским лицом.

С высокой затейливой причёской.

Ходила с трудом, просто ковыляла, держась за стену или забор. Во дворе они какое-то диво развели: махонькие, прямо игрушечные… сопочки, что ли? Нет там огородика, как у людей. Только эти камни, дикие растения из тайги. Муж принёс. И ещё цвели пионы.

Катерина рассказала, что китайцы бежали от японских зверств. Что они — из знатной семьи. Оттого так китаянка и ходит плохо — её ноги с детства были «вбиты» в деревянные колодки, чтобы ступни не росли большими, как у незнатных женщин. А обувается она в крохотные, просто детские туфельки — «утюжки». Как там они называются? Лотосовые крючки, как-то так. А ноги, соседки сплетничают, она бинтует широкими полосами материи, пересыпая материю душистым порошком.

Странно всё это было казачкам.

Но ведь соседи же.

В каждой избушке — свои игрушки.

Взрослые соседки с китаянкой жили мирно.

Только мальчишки были безжалостны, как все подростки во все времена. Швыряли из-за угла галькой и горланили:

— Худя! Худя! Собаку съела!

Дразнили.

Им весело было смотреть, как она, разъярившись и громко крича, пыталась бежать за ними, переваливаясь уточкой, перехватываясь руками за забор.

Но скоро эту жестокую забаву соседи пресекли.

У китайцев случилось горе. У них была дочка — маленькая китаяночка, хорошенькая и крохотная, как игрушечка. Она и раньше редко выходила во двор, и Тонечкины девочки её совсем не знали. А с недавнего времени на улицу она и носа не казала.

Китаяночка была ещё совсем младенцем, когда родители надели ей первые деревянные «колодки» на ножки. С тех пор прошло несколько лет, и колодки стали сначала немилосердно жать, потом — жечь огнём. Наверное, боль стала просто невыносимой — девочка всё время жалобно и тоненько кричала и скулила. Стала падать в обморок. Родители вызывали врача. Врач установил у ребёнка порок сердца и приказал снять колодки.

Но как можно? Ведь тогда девочка запятнает честь дома и положение знатной фамилии.

Вот и страдали родители, слушая стоны дочки. Слышали эти стоны и соседи, ходили они чернее тучи.

А одним недобрым утром из дома китайцев вынесли маленький гробик.

Тонечка не знала, пойти ли ей по казачьему обычаю к соседям. Или это будет ими плохо воспринято?

Все решили — не трогать осиротевших родителей. И мальчишкам под страхом порки наказали строго-настрого оставить свои «наскоки» и дразнилки.

Эти китайцы были «новые», безобидные.

Но были в городе и «старые», жили там ещё при генерал-губернаторе, при царском режиме.

Вот те-то пользовались дурной славой.

Жестоки они были. Ой как жестоки.

Давали деньги взаймы под проценты. Но не приведи Господи задержать им возврат. Тонечка ещё с детства помнила жуткую историю об одном казаке, который не вернул долг в нужный срок. Как об этом происшествии страшным шёпотом, округлив глаза, толковали меж собой соседки: прямо на следующий день у казака пропал маленький сынок. Обежав весь город, перепуганный отец собрал деньги и принёс китайцу.

Тот сказал ему:

— Холосо, сопка ходи. Тама он.

Казак бегом бросился к указанному месту.

И нашёл на камне трупик сына.

Были ли последствия этой истории для китайцев, Тонечка не помнила, но сохранила опасливое отношение к этому народу.

А дикие истории о хунхузах? О таёжных китайских бандитах, которые совершали немыслимые зверства, крали людей, назначали выкуп, мстили тем, кто им противился, смертью детей, но при этом… не трогали сумасшедших.

Говорили в казачьей слободке, удивляясь, и о поразительном происшествии. Давно это было, лет двадцать пять тому назад. Ещё до революции.

Была одна молодая девушка, приезжая, кажется — учительница в семье подполковника, командующего батальоном охраны железной дороги Транссиба. Раз она заблудилась в сопках. Ушла одна-одинёшенька собирать для своей коллекции необыкновенных бабочек — синих приморских махаонов. И, потеряв тропинку, попалась прямо в лапы отряду хунхузов!

Другая бы перепугалась, стала плакать, но не эта.

Молодая учительница не растерялась! Она принялась весело болтать с главарём хунхузов о том о сём, демонстрируя ему свой «улов» бабочек, не выказывая никакого страха.

Тот, поразившись её поведению, посчитал девушку умалишённой, не обидел, даже велел сопроводить до окраины города! Рассказывали, учительница об этом потом даже рассказ написала. Звали её Софьей. А значит это имя — мудрость. Вот девушка и оправдала его. Мудро поступила, храбро.

Хунхузы тогда соблюдали территориальность, каждая шайка грабила в строго определённом районе. И те купцы, неважно, русские или китайские, которые хотели жить «спокойно», платили «своим» хунхузам дань. В срок получали от них подмётные письма, сколько платить и куда нести. На какой камень какой сопки или ещё что.

Бывало и такое, припоминала Тонечка рассказы родных, хунхузы совсем донимали. Тогда из Владивостока посылали в посёлки при станциях железной дороги отряды русских пограничников для усмирения. Помогало, но на время.

А отец Тонечки, Степан Петрович, им, детям своим, всегда рассказывал, что железнодорожников хунхузы и вовсе не трогали. Никогда не трогали. И поезда не грабили. И даже солдат охраны путей не обижали. Не жгли их станций и поселений. Уважали хунхузы железнодорожников, что ли? Или приказ им какой вышел от их китайских старших, кто же то знать может? Вот та учительница и прогулялась свободно по сопкам. А была бы она при семье генерала пограничных войск — ничего бы ей не помогло, никакие ухищрения!

Но эта история случилась давно, если и вообще она была.

Вот теперь присмирели китайцы. Война — она всем война.

И легче жизнь не становилась. Голод всё ближе придвигал свои жёлтые клыки к горлу жителей Дальнего-предальнего Востока.

Сёстры… Рождены от одних родителей, взращены в одном доме. Связаны нежной дружбой. Но какие разные судьбы!

Кому — мрак потерь.

Кому — геройство, военная страда, такая, что и мужчине не сдюжить.

Кому — женихи завидные на выбор, да только на выбор матери, Катерины.

Кому — вечные мытарства, гарнизонные переезды и скитания, в которых никакого домашнего добра не наживёшь, но зато — с беззаветно любимым мужем и на всю долгую-предолгую жизнь.

Скоро сестра Таня ушла на фронт.

Забегая вперёд, скажу, что стала Таня санитаркой в стрелковом полку. Спасла медсестричка Татьяна немало жизней бойцов, вынесла их с поля битвы. Заслужила целый «иконостас» боевых медалей на грудь. На парадном кителе и места нет — везде награды. Да какие!

Но война есть война.

Не избежала и красавица Татьяна участи многих и многих женщин на фронте. Полюбила она там.

Казалось, военная любовь обернётся счастьем. Её избранник был холост и хотел жениться на ней, Тане, тем более что была она уже от него на сносях. В 1944 году отправил он Таню к своим родителям.

Рожать. Да прежде Тани пришла в дом к его старикам похоронка на него, их сына.

Чёрная ночь пала на землю.

Вернулась Таня домой во Владивосток, родила дочку.

Горевала очень. Два года ждала: может, ошибкой похоронка пришла? Но нет. Чуда не случилось.

Все эти два года поддерживал Татьяну, не давал ей пасть духом Сергей — знакомый её с детства, теперь моряк. На путях-дорогах войны сохранял он в груди своей тайную горячую преданность Танечке, незабываемой первой любви его. На доброту его, на заботливость, на верность через время ответило и сердечко Тани. Через два года поженились они. И стала Таня — Мухина. Усыновил Сергей дочку Танечки, а затем родили они и сына. Хорошо, любовно прожили супруги во Владивостоке. Только первым Сергей покинул этот свет. А Татьяне был отмерян долгий век, более 90 лет. После смерти Сергея смотрела за матерью дочка. Даже сама смерть отнеслась с большим уважением к отважной фронтовичке. Тихо-тихо пришла за ней во сне. Но всё это потом, потом.

А пока идёт 1942 год. У младшей сестры Любушки произошла резкая перемена в жизни. Она готовится выйти замуж. Женихом, выбранным Катериной дочке своей восемнадцатилетней, оказался человек известный, можно сказать, знаменитый на весь Советский Союз. Звали его — Ефрем Иванович Гаманков. Герой Советского Союза.

Вот как! Матрос-полярник.

Зимовал на льдине вместе с Папаниным!

Ему — около 30 лет. И тоже, как и Тонечкиного Гришу, привела Ефрема судьба в Приморье из Брянской области. Поучившись в школе, некоторое время работал Ефрем на лесопильном заводе в окрестностях Мурманска. А когда пришёл 1932 год, Ефрем уже ходил на ледокольном пароходе «Таймыр». Дальше — на мотоботе «Исследователь» и ледоколе «Ермак». Тяжёлые походы, но какая интересная жизнь!

Как стал Ефрем героем? С октября 1937 года он, уже Ефрем Иванович, матрос первого класса, стал невольным участником легендарного дрейфа на пароходе ледокольного типа «Георгий Седов». Дрейфа, что длился два с половиной года, по январь 1940 года.

Знаменитая зимовка на льдине вместе с Иваном Дмитриевичем.

С Папаниным, с тем, кого так восторженно встречала вся страна!

Мужественным и стойким показал себя Ефрем Иванович в этом испытании. И совершил много подвигов, о которых даже жене Любочке не всё впоследствии рассказывал.

Чтобы не пугать, как оно там было…

В газетах того времени писали, а семья Терченок читала: «3 февраля 1940 года Президиумом Верховного Совета СССР выпущен указ о присвоении матросу парохода ледокольного типа „Георгий Седов“ Гаманкову Ефрему Ивановичу, звания Героя Советского Союза с вручением ордена Ленина и медали „Золотая Звезда“ (№ 238) за проведение героического дрейфа, выполнение обширной программы исследований в трудных условиях Арктики и проявленное при этом мужество и настойчивость. Ему выдана денежная премия в размере 25 000 рублей».

А тут этот легендарный матрос оказался рядом. Едва лишь началась война, как Ефрем сразу подал рапорт о добровольном зачислении его во флот.

И вот он уже ходит матросом на судах Дальневосточного пароходства: «Смольный», «Ким», «Кулу» и «Красногвардеец». Сопровождает караваны гуманитарной помощи из США.

Ах как заглядывались на него все женщины — служащие Владивостокского управления ВМФ СССР. Но он сразу выделил для себя Любушку — яркую, красивую, весёлую. Хоть и в старом жакете, зато с такими кокетливыми «чёртиками» в тёмных, роковых очах. Казачка!

Ухаживание прошло стремительно. Сразу последовало предложение руки и сердца.

Люба не хочет замуж, сомневается, слишком молода и пока страдает по своему погибшему другу. По первой детской любви. Вася её был хороший малый и служил матросом. Но Охотское море известно на весь мир своими жестокими штормами. Вот там, в бурю, судно Васи и погибло. Пошло ко дну.

Поплакала Любушка, но не обладает она твёрдостью характера своей старшей сестры — Тонечки. А все родные в один голос уговаривают её «не упускать своего счастья».

Что тут делать?

Вот Люба и дала себя уговорить. Катерина внушала ей, что мать — она всегда знает, что для дочери лучше.

— И не сомневайся. Потом увидишь, я была права.

Как не послушать мать?

Жених торопил.

Свадьба состоялась.

Сначала выбор Катерины оправдывал себя. Гаманковы занимали одну из комнат Катерининого дома. Жили хорошо, дружно. Ефрем обожал Любушку. Но виделись они редко — он ходил в походы. Привозил из дальних краёв подарки. То целую головку литого шоколада, то обнову. По возвращении его бывали у молодой семьи шумные компании, чем могли — накрывали стол, Ефрем же привозил и выпивку.

Сначала было весело.

Да со временем не рада оказалась Люба компаниям и выпивке. Это начинало становиться проблемой.

Катерина молча поджимала губы, когда дочь жаловалась ей. Однако недолго прожили вместе Люба и Ефрем.

Умер Ефрем Иванович от туберкулеза 15 мая 1951 года во Владивостоке.

Похоронили его на Морском кладбище.

Остался у Любы сын — Саша. Светлый, умный и способный был мальчик. Всеобщий любимец. Да не пришлось ему дожить и до двадцати пяти лет. Сгорел от белокровия — недуга, что так нередок на Дальнем Востоке.

Но и это случилось потом. Много после.

А мы вернёмся назад, в тот страшный 1942 год. Голод был неимоверный, выворачивающий внутренности, изводящий и грызущий сердце.

Не спасали людей рыба и крабы.

Тонечка совсем извелась.

Вдобавок ко всем бедам из города Ворошилова (Уссурийска ныне) пришло известие. Старшая сестра Тонечки только что получила похоронку на своего мужа Ивана. Да ещё при особых обстоятельствах… Не пережив горя и шока, Марья страшно занемогла, трое детей остались почти без присмотра. На семейном совете решено было Тонечке ехать спасать Марью.

Семья разделилась.

Решили: Катерина, Люба и Лизочка остаются во Владивостоке. Еды на них хватает, а Тонечка, взяв старшую дочь, отправляется к своей сестре. На помощь.

Иван был намного, на целых десять лет, старше юной Марьи, когда её отец Степан привёл того в свой дом. Возможно, что и с дальним прицелом привёл, как говорится.

И ведь не ошибся Степан.

Ах какая случилась любовь у Ивана да Марьи!

Неслучайно в одном полевом цветке объединены их имена. А цветок тот, Иван да Марья, в народе символ любви, семейности и верности.

Был Иван человеком очень добрым и заботливым, на руках носил юную жену свою. Баловал её, как ребёнка, чем мог. А служил он начальником одного из железнодорожных товарных депо большого дальневосточного города…

Как, читатель, нам тот город называть? Был он сначала Никольск-Уссурийский, затем — Ворошилов, а сегодня же он — Уссурийск…

Вот в том странном своей историей городе неспешно шла жизнь Ивана да Марьи, народили они троих детей.

Да вдруг началась война!

У Ивана была бронь железнодорожника.

Ворошилов — он узел всех дорог и путей Приморья. На станции города прибывали и отправлялись грузы на запад, на войну. Шли и мешки с зерном. А где зерно, там и мышки полевые, и птицы небесные. И все они рвут-грызут мешковину. Зерно себе добывают.

Гляди, сыплется зерно через дырки, прямо на доски вагона!

Стоял март 1942 года. Самый голод на Дальнем Востоке.

На станцию пришёл вагон с зерном в мешках, особенно попорченных грызунами. Просыпавшееся зерно ковром укрывало дощатый пол товарного вагона. Женщины, работавшие на станции, увидев такую картину, стали слёзно молить начальство товарного депо позволить им подмести просыпанное зерно:

— Детям же! Погибают с голоду!

Не вытерпел слёз Иван.

Дозволил.

Да в ту же ночь на него донесли. Нашлись охотники на его место.

С немыслимой скоростью был Иван в тот же час лишён брони и отправлен на фронт.

Прямо на передовую.

Не послали его на курсы первичной подготовки бойца, сразу в бой кинули. Вот в том первом и единственном для него бою сложил свою буйную голову и доброе сердце Иван, муж Марьи, отец троих детей.

А Марья чуть ума не лишилась от шока и горя.

Заболела.

Сильно.

Сердечные приступы один за другим.

Вот и едут теперь Тонечка и Вера ей на помощь. Сами чуть живы, но кто ещё Марье поможет, как не родная кровь?

Едет Тонечка, гадает, что это за город такой, столько раз менявший своё имя.

Уже два раза проезжала она мимо Ворошилова, да ещё ни разу не пришлось ей выйти из поезда и навестить старшую сестру — слишком суровые были предписания в первый раз, слишком ужасен путь домой — во второй. Так и не увидела она сестры, да и город сам не разглядела.

Стоит он не на полуострове, как Владивосток. Расположился Ворошилов в глубине материка. Слава богу, не будет там таких туманов, как во Владивостоке. Зато там недалеко границы с Китаем и Кореей.

Раскинулся город на слиянии трёх рек, на перекрёстке всех дорог и путей.

И сухопутных, и речных.

Пока — видит Тоня в окне вагона — вроде всё как обычно: тайга, сопки, болота. Жильё изредка виднеется. Бревенчатые избы в посёлках вдоль путей, мосты через реки.

— Та-та, та-та, — звучат стыки под колёсами.

Качает вагон в такт этой незатейливой песенке. Как привычна она Тонечке, как устала Тонечка от этих двух нот железнодорожной жизни.

— Се-стра, се-стра, — выпевают колёса.

Пристыдили они Тонечку. По неотложному делу едут — сестру и племянников выручать. А кому же ещё ехать, как не ей? Вот час за часом и слушает Тонечка нотацию колёс.

— Се-стра, се-стра, се-стра, се-стра…

Под мерное звучание придремнулось.

По вагону прошёл проводник, громко объявляя:

— Ворошилов, подъезжаем!

Глянула Тоня в окно. Где горы? Где холмы сопок? Перед ней распласталась равнина, поросшая островками невысоких деревьев. Небольшие речки, камыши высоченные по берегам.

Тем временем приехали.

Вышли из вагона — и сразу попали под дождь. Просто под ливень.

Кое-как добрались по указанному адресу.

Жила Марья на окраине города.

Вот её двухэтажный деревянный дом.

Поднялись мать с дочкой на второй этаж по деревянной заплёванной лестнице, пропахшей острым кошачьим запахом.

Вот и квартира.

А на пороге, вся в волнении, встречает их Марья!

Вошли.

Какая Марья ужасно бледная… За нею в прихожей теснятся трое детей: большая девочка, много старше Веры, и два маленьких мальчика.

Ожидание на их лицах, светлое облегчение — помощь приехала!

Сама Марья так обрадовалась сестре, обнимала, целовала. Когда прошёл первый радостный порыв встречи, Тонечка огляделась: где им тут разместиться?

Всего две комнатки, так бедно обставленные.

Да, не чета это жильё владивостокским Катерининым хоромам. Там — большой дом и хоть в обстановке сохранился дореволюционный достаток.

А тут!

Неприкрытая нищета!

Еле разместились.

Верочка сначала стеснялась двоюродных братьев и сестры, да они скоро её растормошили, засыпали вопросами. Конечно, повидала Вера полсвета, столько знает! С интересом смотрят на неё братья и сестра.

В одной из комнат стояла странная бочка, прикрытая крышкой. Верочка с любопытством подошла: что там?

А были там — жмыхи. Когда есть совсем нечего, то и жмыхам люди рады.

Вот так оно устроено на белом свете.

Сёстры после многолетней разлуки поплакали, проговорили всю ночь. Да разве за одну ночь всё расскажешь, столько накопилось на душе! Как свежа ещё рана в сердце Марьи!

Утром сходила Тоня, зарегистрировалась, выправила документы.

А потом началась для неё и Верочки непривычная обеим «крестьянская» жизнь.

Город тот расположен на равнине и окружают его поля. На этих полях жители и разбили себе огороды, обещающие хоть какое пропитание. В основном все сажали картошку. Но и другие овощи — тоже. Старшая племянница отвела тётю Тоню и сестру Верочку на Марьину делянку.

Не очень-то Тонечка умела огородничать — не занималась мать её, Катерина, картофелем в посёлке. Там для того и земли подходящей не было, а Степан довольно зарабатывал. Без соток «картохи» обходились.

Вот и не приучила мать Тонечку к труду на земле.

Замужем Тоне тоже не до огорода было. Да и не хотел Гриша, чтобы Тонечка портила изящные ручки свои, сколько был в силах, оберегал.

Но ныне пришла другая череда, приступила как с ножом к горлу. Жизнь выставила ультиматум: не будет картофеля — не выжить семьям двух сестёр.

Поначалу расстроилась Тонечка и сильно так растерялась. Но, взяв себя в руки, пригляделась к другим людям, как они работают. Поспрашивала у них — и уяснила задачу. И вот уже наравне с другими женщинами копает она гряды, а Верочка кидает в борозды резаные клубни с проклюнувшимися глазками.

Домой обе пришли грязные, мокрые, чуть живые, но всё посадили!

Так и повелось.

Хорошо, что сразу двое старших детей сестры Марьи стали помогать на огороде, а то не справились бы! Марья получает за погибшего мужа вспоможение на детей, но оно настолько мало, что как и нет его.

Оплакивала Марья Ванечку, горевала по мужу, причитала, беспрестанно слёзы лила.

Лили и дожди. Беспросветной стеной стояли.

Верочка жаловалась маме, что постель вечно сырая, спать в ней неприятно. Марья же уверяла, что такие дожди тут каждое лето. Но обещала, что непогода прекратится сразу, как придёт осень.

А пока терпят мать и дочка сырость и грязь, исправно делают тяжёлую и непривычную им работу. Голодно, но ждут осеннего тепла и хорошего урожая.

Вот там, на Марьином огороде, Тонечка и Вера провели всю оставшуюся весну, лето и раннюю осень. Сорняки под летним дождём росли в человеческий рост!

Прополка требовалась чуть не ежедневная.

Ручки Тонечки огрубели и потрескались.

Но она радовалась — урожай будет! И неплохой.

Протянут они эту зиму!

Дожди незаметно пошли на убыль и прекратились.

А потом приспела пора убирать картошку, возить её в город. Еле справились!

Оглянуться не успели — вот и осень, можно немного передохнуть после тяжких и непривычных огородных трудов.

В сентябре, как Марья и говорила, погода полностью наладилась, стало солнечно и тепло.

Школа!

Верочке идти во второй класс. Её приняли в хорошую школу, бывшую женскую гимназию, красивое старинное здание из красного кирпича.

А в чём идти учиться? Что надеть? Ничего же нет. Да помогла Марья. Вере пришлись в пору старые платья старшенькой Марьиной дочки, уже переросшей эти «наряды».

Первое занятие!

Привели матери детей в школьный двор. Привела и Тонечка Веру. Глянула на собравшихся ребятишек — набежали слёзы. Все детки пришли одетые кто во что. Бледные от голода, осунувшиеся личики.

Да воздастся вам, фашисты проклятые, за муки детей наших!

Класс Верочку принял дружелюбно.

Улыбчивая, тёплая осень сполна расплатилась за слёзы лета. Удивительно, но в одно мгновение пропылились улочки города, будто и не лило как из ведра три месяца кряду.

Тяжело дался Тоне и 1943 год. Мало им лишений и голода, так новая напасть!

Опять не стало писем от Гриши.

До того Григорий Сергеевич регулярно писал.

А тут опять замолчал… на несколько месяцев… Знала Тоня, что бьётся её Гриша с ненавистным врагом, да не знала, что теперь он освобождает Кубань и Северный Кавказ. Участвует в окружении и полном разгроме крупной немецкой группировки, был ранен и награждён за отвагу. Что уже полтора года командует он батальоном, а писать письма в этих условиях он не может.

Писем не было.

Тонечка ужасалась внутренне, на сестрино горе глядючи, но сама казачий фасон держала.

Старалась.

Не плакала.

Верила.

Крепко верила в их с Гришей удачу.

В первый выходной в сентябре Верочка попросила маму Тоню пойти в центр. Долго уже живут они в Ворошилове, а города толком и не видели!

Тонечка и рада.

Самой интересно.

И хочется отвлечься от тягостной похоронной атмосферы в доме сестры. Собрались мать и дочь и чинно отправились на экскурсию.

Тонечка к случаю тоже приоделась. Марья уступила сестре пару своих платьев. Обе сестры — хорошие рукодельницы, они всё подделали, подшили. Теперь и Тонечка выглядит если не нарядно, то прилично. И как украшают её и Верочку косы! У Тонечки — привычная «корона» венчает головку, а Верочка перебросила на грудь две длинные косы, материно «наследство», теребит матерчатые банты.

Верина «классная» увлекалась историей родного края. Она рассказывала детям, что судьба их города была весьма непростой. Сначала, в древности, тут была часть китайского царства Цзинь. Потом люди надолго забросили эти места. Потом опять сюда пришли жить китайцы и корейцы. А в 1866 году стало тут русское село Никольское. Но село быстро переросло в город, благодаря его удобному расположению на перекрёстке различных дорог.

Вот что сказать даже о названии? При прежней жизни Никольск-Уссурийский называли так по маленькой церкви святого Николая. При советской власти, в 1934 году, был город назначен центром Уссурийской области. Это событие произошло уже на Марьиной памяти. Во вновь образованную область ввели почти все районы вдоль Транссиба.

— А Ванечка мой, — тут Марья сглатывала слёзы, — на Транссибе всю жизнь прослужил! Всё изъездил. Потом в депо работал. Много рассказывал. Позже, году в 1935-м, переименовали областной центр в город Ворошилов. Да… так вот. И улицы тоже переименовывали часто. Сперва-то путались с этими новыми названиями. Идёшь в гости — нет такого адреса. Уже другой! Потом приладились. Жили в Никольске-Уссурийском, оказались в Ворошилове… Что дальше-то будет? Ох что будет, а? Тоня? Как мне жить?

И опять слёзы и удушье, опять Тонечка выхаживает Марью, гладит по руке, утешает…

А своей тревоге воли не даёт.

Вырвавшись на свободу, как птички из клетки, пусть на один, но упоительный день, Тонечка и Вера весело идут по городу. Среди невысоких домов, окружённых палисадами, прямо на улице им иногда встречаются странные продолговатые камни с большой выемкой в середине — «каменные ступы древних людей». Так их назвала учительница. Торчат эти «ступы» прямо из земли или из травы, еле видны. Не споткнись!

Тротуаров в городе нет, в центре стоят невысокие дома в два этажа. Зато какие есть красивые, наверное купеческие!

Удивляются мать и дочь странной смеси: ладные, пышные «купеческие хоромы», а рядом корейский «ханок», китайская «фанза» и украинские белёные «хаты»! Удивляются мать с дочкой и смеси культур, наций и языков на улицах.

Поспрашивали и нашли Тонечка и Верочка знаменитую старую церковь святого Николая, в честь которой город долгое время и назывался. Одна старушка, засмеявшись, сказала:

— Этот город особый — военных и купцов. А те всегда к Богу ходили. Иначе им нельзя было.

Но Тонечка подумала, что про всё Приморье можно так сказать. Ещё до замужества своего она слышала разговоры о величественном соборе, самом большом и высоком на всём Дальнем Востоке, о Никольском соборе. Ахали, говорили о нём:

— Высоченная громада, 54 метра по кресту! А красив-то, внутри — просто Царствие Божие!

В газете писали, похож тот собор на московский храм Христа Спасителя, та же архитектура. Да как теперь выяснилось — та же судьба.

Спросили дорогу к нему у той старушки. Она вдруг потемнела лицом и, помолчав немного, сказала:

— Вы, милые, не ищите зря. Снесли тот собор. Взорвали в 1932 году. Уж и не хотел он падать. Крепко держался за землю, да куда там! Столько взрывчатки положили… Вот и грохнуло! Кирпичи-то фонтаном летели, людей сколько поранило!

Старушка была маленькая, юркая. Как-то вышло, что словами сказала она меньше, чем выражением лица своего.

— Военный штаб поставили на освящённом месте. Свято место пусто не бывает, так ли, милые? Раньше Бог служивых берёг, они ему собор и воздвигли. А теперь-то как оно будет? Соборная площадь — вот она, и штаб — вон, милые, стоит. На Соборной-то площади…

Вот вредная старушка. Тонечка сухо поблагодарила её, и пошли они с Верочкой дальше. Верочка пыхтела, а Тоня сердито думала: «А вот не дождёшься, богомольная старушка! Победит врага Красная армия! Вернутся все домой… и мой Гриша!»

Не увидели Тонечка с дочкой приморское чудо — собор, зато разглядели как следует другое, изумительное по красоте здание.

Театр?

Будто сказочные дворянские палаты стояли на Сенной площади. Высокие узкие окна, иные расположены по фасаду, как по ступеньке, зелёная малахитовая крыша, красивое чугунное литьё козырьков входов, затейливая кирпичная кладка.

Тонечка и Верочка остановились напротив, молча разглядывали. Неподдельным восторгом своим выделялись они среди угрюмых, спешащих по делам людей.

Поколебавшись немного, оглядев их с ног до головы и, видимо, вынеся благоприятное решение, к ним подошла статная пожилая дама в красивом костюме с белой костяной брошью у горла. Сильно тронутые сединой волосы её были забраны кверху в пышную причёску, какую носили раньше. Верочка с удивлением уставилась на неё: как не похожа незнакомка на других женщин, которых Верочка знавала. Девочка уловила тонкий, неземной запах духов, который вдруг распахнул перед ней дверь в какую-то иную жизнь. Недоступную. Красивую, но такую чужую…

— Вы, я вижу, интересуетесь, — медленно промолвила дама хорошо поставленным низким грудным голосом, пристально глядя на Тонечку. — Это редкость теперь. Как мне называть вас?

— Я — Антонина Степановна, Тоня. Мы с дочкой первый раз тут, и нам всё хочется увидеть. Ну, город… Это же театр?

Дама благосклонно кивнула:

— Это старый Народный дом. Вы знаете, что такое Народный дом?

Тонечка отрицательно покачала головой. Интересно, что это за дама? Тоня сразу же определила её именно так — дама — и почувствовала себя рядом с ней неловко, старалась прятать изработанные на земле руки, не смогла избавиться от странного смущения… Хотя собеседница и держалась дружелюбно, видимо, горела желанием что-то рассказать-поведать им с Верой.

Пожилая же дама заговорила — ясно, отчётливо выговаривая слова, жестикулируя как-то «на публику».

— Ещё до… — Тут дама как бы замялась, но сразу нашлась: — До всех событий купец Пьянков, ну тот, что «Торговый дом М. Пьянков с братьями», положил построить Храм искусств. Для вас, моя дорогая Антонина Степановна, для таких, как вы. Чтобы народ мог увидеть прекрасные спектакли и приобщиться к великой русской культуре. Поэтому Пьянков и начал возводить Народный дом. Ассигновал на постройку сто тысяч рублей! И как быстро вышло! За год всего! Проект лучшего архитектора! Виноградова! Боюсь, моя дорогая, Вам это имя ни о чём не говорит.

Тонечка слушала с интересом, немного внутренне поёживаясь от несколько снисходительного тона дамы, но соглашаясь признать её превосходство над собой.

Образованная и утончённая женщина, до которой расти и расти… И как умеет держать себя!

Трое, они стояли посреди площади — маленький островок клубящегося таинства среди реки насущных людских забот и хлопот, бед и волнений. Мимо них спешили прохожие, все в нерадостных мыслях своих, а собеседница всё плела и плела вокруг их троицы незримый и непроницаемый для окружающих кокон из воспоминаний, околдовывала задушевным тоном, утончёнными манерами и старинным обаянием другого мира.

Увлекаясь, явно ободрённая интересом «публики», она спешила вперёд.

— Видите ли, сначала в городе был только китайский театр. Его построил китайский купец по имени Панхиоза…

Верочка было прыснула, услышав такое смешное имя, да быстро осеклась. А дама продолжала:

— Русских тогда тут было меньше, чем китайцев и корейцев. И этот «меценат», с позволения сказать… — Дама брезгливо поджала губы. — Этот «меценат» устроил в подвалах китайского театра многочисленные опиумокурильни! Мне рассказывали, что там на стенах висели полотнища с надписями: «Когда опийная трубка в твоих руках, ты — владыка колесницы в облаках счастья!» Вот для чего он построил этот театр! Чтобы местных жителей сгубить наркотиком. Мило, не правда ли? — обратилась дама к зачарованно внимавшим её речам собеседницам.

Верочка возмутилась: как же так?

— А почему милиция их не арестовала? И этого фашиста Панхиозу! — горячо воскликнула девочка, сжимая кулачки.

— Милиция? Дорогое дитя, тут были иные власти. И они в это дело не вмешивались. Вот Пьянков решил побороться с Панхиозой и построил в 1908 году этот Народный дом. Поглядите! Настоящий театр. Меценаты тогда не поскупились и пригласили из столиц актёров молодого поколения, служителей Мельпомены. В том числе и ме… — Тут дама осеклась, выдержала паузу, потом продолжила скороговоркой: — В том числе и Елизавету Чалееву-Бельскую.

Дама замолкла, как бы ожидая узнавания, удивления, восторга, хоть какой-нибудь яркой реакции. Но в ответ до сознания дамы обрывками долетали слова собеседницы:

— Пограничник… всю жизнь на границе, на фронте… и теперь тоже, до театра ли… было. Война… тут бы выжить… Бомбили… Бежали от немцев, голые и босые… Еле добрались… Голодно… Так тяжело…

Еле дождавшись окончания реплики визави, дама продолжила свой рассказ.

— Этой девочке, молодой Чалеевой-Бельской, выпала великая честь играть на одной сцене Малого театра с Марией Ермоловой, с великим Южиным. Я… она… восприняла… — Голос дамы стал звучным, она заговорила высокопарно и торжественно, сверкая глазами: — Восприняла традиции того театра и до сих пор несёт их, как знамя!

Тонечка оживилась:

— Вы говорите, что эта актриса и теперь выступает в этом театре?

— Не выступает, играет, — мягко поправила дама. — И не здесь, она служит в театре Владивостока. В Приморском драматическом театре имени Горького.

Тонечка покивала в знак согласия. Она хорошо знала это здание, хоть на спектаклях побывать ей не пришлось ни разу. Вот обидно…

Дама подумала немного, как бы вспоминая. Добавила тихим голосом:

— После некоторого жизненного опыта она вернулась сюда, в Приморье.

Тонечка сжалась, ожидая словесного удара.

— Жизненного опыта… Вы говорите об… аресте?

Дама неожиданно расхохоталась, красиво откинув седую голову, заговорила отрывисто, будто забивая гвозди в удивлённое внимание молодых собеседниц:

— Нет, дорогая моя, вовсе не то! Представьте! Чалеева-Бельская вступила в Красную армию! По велению сердца! На гребне своей театральной славы! И она прошла с Десятой армией от Поволжья до Кавказских гор. Выступала перед красноармейцами с классическими монологами прямо перед боями, читала стихи на привалах. А взятие Царицына! И сразу после его освобождения — спектакль! Какой возник тогда душевный подъём у публики!

Дама заулыбалась своим воспоминаниям, глядя внутрь души своей.

Она видела себя ещё девочкой, стоящей за кулисами Малого театра.

Видела Марию Николаевну Ермолову в трагических и героических ролях. Читала о невообразимом триумфе актрисы в роли Лауренсии в драме Лопе де Вега «Овечий источник».

Профессиональная память услужливо подсказала даме слова статьи:

«Бывшим на этом спектакле до сих пор памятно то глубокое, потрясающее впечатление, которое произвели и пьеса, и игра Марии Николаевны в роли Лауренсии… Когда Лауренсия, бледная, с распущенными волосами, дрожащая от стыда и негодования, прибегает на площадь и сильной речью возбуждает народ к восстанию против губернатора, восторг публики дошёл до энтузиазма… В этой роли вылилась вполне страстная любовь к свободе и не менее страстная ненависть к тирании, которая охватила собой юную душу артистки. Словно электрическая цепь соединила на этот раз сердце артистки с сердцами тысячи зрителей, и они слились с ней в одном чувстве».

Дама подумала в который раз, что тот момент решил всю её жизнь.

Идти по стопам Ермоловой и в театре, и в жизни!

Следовать открывшимся ей, девочке, идеалам!

И видит Бог, она шла! И до сих пор идёт!

Создавать электрическую цепь, соединяющую сердце артистки и зрителей… И ей это удавалось! В роли той же Лауренсии.

Какой восторг!

События, образы, эмоции увлекли её так высоко, так далеко от настоящего… Дама не замечала, что собеседница спрашивает её о чём-то.

Тонечка терпеливо повторила:

— Значит, Народный дом всегда был театром? И кто же в него ходил? Ведь это, — она повела руками вокруг себя, — большое село! Как мне кажется, — быстро добавила она, не желая быть невежливой.

Дама вынырнула из своих воспоминаний и непонимающе воззрилась на «девочек», стоящих перед ней.

— Что? Ах да. Село. Большое село? Знаете, когда юная Чалеева-Бельская получила от Пальмина-Элькана, ну, вы же знаете, антрепренёра и артиста, приглашение на роли первых инженю в Никольск-Уссурийск осенью 1908 года… так сначала она была просто в ужасе! Боже, той осенью этот «город» совершенно походил просто на большую деревню! Особенно после Владивостока. И вот этот кирпичный Народный дом на Сенной, представьте, был самым солидным зданием! Но внутри он был хорош! Как хорош! Чудо! Зал, сцена — всё великолепно! Сезон открыли тогда пьесой «Горе от ума».

Запнувшись, дама раздумчиво добавила в лад своим мыслям:

— Воистину настоящее горе может случиться только от великого ума… Но это я так… Какие блестящие спектакли ставились! И в зрительном зале — везде сияли офицерские погоны. Соответственно подбирали и репертуар — классический, салонная комедия, нередко более или менее приличные фарсы… Пусть сам город был, скажем так, захолустным, но культурная жизнь Приморья переместилась сюда! В Народный дом. И била здесь фонтаном!

Дама опять заговорила с пафосом. Как будто произносила заученную роль:

— Уссурийская публика тех лет рукоплескала театральным труппам Арнольдова, Лирова, Нининой-Петипа из Владивостока, артистам театров Хабаровска, Благовещенска. Каким праздником были гастроли московских и петербургских театров! По Транссибу сюда, «в село», приезжали все, не страшась долгой дороги.

А гастроли Веры Комиссаржевской в 1909-м? Люстры в зале чуть не рухнули от оваций! Как ей кричали «Браво»! Забрасывали цветами…

Дама заулыбалась, румянец разлился по её лицу, видно было, что она сейчас не с Тонечкой и Верочкой, а в том, далёком девятьсот девятом году, и слышит, и видит, как беснуется публика, чуть не снося барьеры перед сценой… Еле сдерживая эмоции, дама говорила, уносясь мыслями, голос её звенел экзальтацией:

— А концерты прославленной Анастасии Вяльцевой? Публика ехала на них из Владивостока, даже из Хабаровска! Букеты, букеты, сколько цветов, какая прелесть! А 1915 год? Можете ли вы, дорогая, представить себе, что всемирно известный миланский оперный театр приедет сюда? На край света! В дикую тайгу! А ведь приехал! И в прекрасном зале Народного дома итальянцы пели «Кармен» Бизе!

Вот тут дама достигла желаемого эффекта. Тонечка даже рот приоткрыла в удивлении. Арии из «Кармен» она слышала по радиотарелке, и не один раз. Совместить в своём воображении этот пыльный одно— или двухэтажный город, бесконечные грязные товарные депо, белые «мазанки» и азиатские «фанзы» со сверкающей и переливающейся музыкой Бизе, такой нарядной, из совсем иного мира? Нет, вообразить это Тонечке просто не под силу!

Дама улыбнулась, довольная произведённым впечатлением.

— Да, Пьянков мог быть счастлив. Его детище тогда действительно стало настоящим дальневосточным культурным центром всего Приморья. А гастроли московских артистов под руководством Рощиной-Инсаровой! А вечера балета с участием артистов Мариинки — госпожи Смирновой и сопровождавших её тогда в гастролях господ Романова, Вильдзака! Волшебство и изящество столиц порхало по уссурийской сцене, а купцы старались превзойти друг друга в богатстве и эксцентричности подарков и букетов…

Тут дама осеклась, вдруг осознав, что переусердствовала в своём нажиме.

Какое дело её собеседнице до балетных господ, до выходок богатых купцов? Какое дело ей… как там она представилась… ах да, Антонине… до балета, когда под её глазами чернеют круги от тяжёлой работы и скрытой тревоги, когда она стыдливо прячет испорченные землёй руки, когда её девочка, похоже, недоедает — бледненькая такая и с нездоровой одутловатой синевой. До того дама видела только их лица, отмеченные одухотворённой красотой и тонкостью восприятия, а теперь, приглядевшись и вынырнув, наконец, из своих бесконечных воспоминаний, требующих выхода «на публику», она разглядела ещё и мрачный ореол тягот и бедствий, витающий вокруг её случайной «аудитории». А как ужасно обе девочки одеты!

Тут только величавая дама обратила внимание, что и наряды-то у обеих «с чужого плеча». Вероятно, беженцы?

Да! Точно!

Её собеседница проронила же что-то про пограничников, про фронт.

Ой, как стыдно даме!

В пылу своего эгоцентричного красноречия она пропустила все реплики партнёрши мимо ушей. Ведь ей самой так хотелось выговориться! Она же приехала сюда, в город своей юности, только чтобы вспомнить и разделить с кем-нибудь былое…

Вот, свои восторги вспомнила, а девочек обидела.

Обидела невниманием, практически — презрением к их трагедии, идёт страшная война, у них муж и отец на фронте! Может, даже убит! А может, завтра получит эта Антонина «похоронку» и застынет, побелев, не в силах даже плакать, а мир будет рассыпаться ненужными и глупыми обломками вокруг неё…

Дама даже увидела эту сцену…

А что же она сама? Всё требовала внимания к себе, своим словам, пыталась заставить девочек понять чужую и чуждую им жизнь театра! Даже выказала презрение к тому, что не знают они прошлых имён и событий.

Как пошло, как глупо вышло…

Как стыдно и подло…

Дама не знала, как поправить дело. Только теперь она заметила возникшее у собеседниц обиженное недоверие и отчуждение. А ведь прежде они с таким интересом глядели на неё…

Дама вдруг увидела мир Тонечкиными глазами, а Тоня — на секунду вошла в её душу. Два мира, две совершенно разные женские судьбы встретились, слились на краткое мгновение и… полетели, каждая — своей дорогой, предназначенной только ей. Ей одной.

Каждой — свой путь.

Дама порылась в сумочке и конфузливо предложила девочке большую плитку ленд-лизовского шоколада.

Верочка глянула на мать.

Та хотела отказаться — что они, нищие? Да не смогла, увидев нечеловечески огромную тоску в глазах дочери. Еле заметно кивнула.

Угловатая Верочка медленно, неспешно протянула ручку и взяла угощение.

Чинно поблагодарила. И застыла с плиткой шоколада в тонких, прозрачных ручках.

У дамы чуть не перевернулось сердце от жалости, когда она увидела, что ребёнок сдерживается из последних сил, чтобы тут же не развернуть, не откусить от такого заманчивого, невозможного лакомства.

Не желая более их стеснять, дама поспешно попрощалась, пожелав счастья, и быстрым шагом почти побежала вверх по улице.

Её душили слёзы.

— Мама, можно я съем?

— Конечно, доченька.

— Мама, на половинку! Это тебе!

Не желая обидеть дочку, Тонечка чуть надкусила шоколадку и вернула Верочке.

— Мама, а как ты думаешь, кто эта дама? Какая она добрая, правда?

Тут до Тонечки дошло, что собеседница себя не назвала. Спросила их имена, а сама не представилась. Просто рассказывала им интересные истории, сыпала именами, но своё-то не сказала!

— Знаешь, доченька, — раздумчиво почти прошептала Тонечка, — мне кажется, это она сама о себе рассказывала.

Верочка наслаждалась шоколадом и нечленораздельно промычала что-то вопросительное.

— Да, может, она сама и есть эта актриса, как она говорила? Чалеева-Бельская… Не знаю я, Верочка. Мы не узнаем с тобой.

Тонечка ещё бы ходила по городу, да слабенькая Верочка уже устала, насмерть устала, даже плакать срывалась.

Отправились назад. Спасибо даме и её шоколадке, дочка назад дошла хорошо.

А дома… ох, опять у Марьи истерика, сердечный приступ, опять утешает её Тонечка, говорит слова ласковые, тут уж не до рассказов о таинственной встрече в городе. Тут настоящая жизнь, вот она — грубая, жестокая.

До театра ли?

Подумав крепко, Тонечка сказала Вере, расчёсывая той волосы на ночь:

— Ты послушай, Вера, что я скажу. А ведь актрисы могут играть в театре, певицы — петь, а балерины — танцевать потому, что наш папа стоял на границе и охранял всех. Помнишь, как мы в окопах от японцев прятались? Хотя нет, ты же совсем малышкой была. А ведь тогда войны не было. Объявленной — не было. Теперь же война идёт. И все, вся страна наша, встали против поганых немцев, чтобы были тебе — школа, а той актрисе — её театр. И Красная армия не может не победить врага. Просто не имеет права! И мы победим, доченька! И тогда с тобой, Лизочкой и нашим папой мы все вместе пойдём в театр и всё-всё посмотрим. Верь мне, доченька. Так и будет. А пока мы потерпим немножко, пока папа бьёт фашиста.

Вера слушала и верила. Всем сердцем она верила маме Тоне.

Так и будет.

А пока — она терпит.

Терпит изо всех сил.

В городе Тонечка и Верочка бывали потом очень редко.

Заботы, заботы.

Огород и больная Марья, хозяйственные дела.

Только сходили они один раз посмотреть древнюю-предревнюю каменную черепаху, торчащую здесь из земли с незапамятных времён. Всего две таких черепахи в Приморье. Одна — здесь, другая — в Хабаровске.

Это им учительница посоветовала. Она и Тонечке много рассказывала, что давно, очень давно, в двенадцатом веке, когда нога русская на эти земли и не ступала, были эти земли китайскими.

— На месте Никольска-Уссурийского, — тут пожилая учительница, покраснев, исправилась, — на месте Ворошилова давным-давно был расположен центр губернии Суйпинь царства Цзинь. Но после бурных событий китайской истории тринадцатого века он оказался заброшенным. Вот с тех стародавних времён стоит в нынешнем городском парке гранитная черепаха. Чжурчжэньская черепаха.

Произнеся эти мудрёные слова, учительница значительно посмотрела на Тонечку и Верочку.

— Вам понятно? Это очень древнее поселение людей. Вы же видели каменные ступы? Пойдите и поглядите теперь на черепаху. Немногим такой случай представляется. Только жителям нашего города.

Сходили в парк.

Нашли черепаху.

Верочка посмотрела — ничего особенного.

Чему учительница так удивляется?

Да, большое каменное изваяние. Сверху панцирь черепаший, а лапы — драконьи, а может, лягушачьи? Слишком маленькие для такого панциря, да и вырезаны в граните грубо, как будто другой мастер или подмастерье выбивал. Так Верочке показалось. Не сравнить с тонкой резьбой пластин панциря…

Но что ей, Вере, за дело? Пусть учёные разбираются.

Не очень-то впечатлённые увиденным, пошли восвояси.

А дома — дорогой подарок!

Её ждало письмо от Гриши! Писал: всё хорошо, жив, здоров! Какое счастье!

И жизнь опять расцвела!

Наступила зима с вьюгами, с сильными, устойчивыми морозами. С высокими снегами. В школе — всё время холодно. Тонечка спрашивает у учительницы — отчего плохо топят. Вразумительного ответа нет. В стылых классах дети занимаются в верхней одежде. Мёрзнут пальчики, вот как тут красиво написать в тетради?

Но Вера учится. Старается. Выводит каллиграфическим почерком строчки.

Голод, голод — вот что неотрывно преследует девочку. Некоторые дети, у которых отцы остались дома по брони, едят на переменках невообразимое лакомство — «сою»! Так называли дети цветные сахарные шарики, что продавали с лотков корейцы. И Верочке хочется, да где взять копеечки, чтобы купить вожделенное лакомство? Вот и глотает она слюнки, вспоминая добрую даму и её шоколад.

Тонечка считала дни.

Уже целый год и пять месяцев беспросветной работы и голодной жизни у сестры Марьи.

Так по Лизочке тоскует Тоня. Только письма из Владивостока утешают.

Боже мой, Боже, тяжело как. Тонечка держится из последних сил.

Вот Верочке опять стало плохо! Малокровие просто «доедает» девочку. На жмыхах да на картошке не восстановить подорванное войной здоровье.

А помогать маме по хозяйству?

А бесконечный огород?

А дрова для печи?

И всегда грызущий внутренности голод…

К тому времени Верочка уже еле ходила.

Опухла от голода.

Тонечка начала потихоньку плакать, отчаялась. Во Владивостоке хоть была рыба, были крабы, а тут — одна «картоха»! Спасибо брату Никите, сестре Любушке, присылают посылки, поддерживают, а то бы совсем пропадать. А брат Георгий замолчал, не пишет, не помогает, видно, невестушка не велит. Четверо у них теперь, самим, видно, не хватает. Иногда Никита в письме при посылке сообщает, что друг его, тот капитан подлодки, тоже свой гостинчик в Ворошилов приложил… Спасибочки всем добрым людям.

И сестру Марью никак не оставишь, она всё не может оправиться, так слаба, что пребывание Тонечки с дочерью в Ворошилове бесконечно затягивается и затягивается.

Скоро весна 1944 года.

К весне стала, однако, Марья более или менее выправляться. Нашла подработку. Вот что радовало и обнадёживало Тонечку.

Мало-помалу, с большим трудом свыкалась сестра Марья с мыслью, что её Ивана больше нет, что не вернётся он.

Ох, не откроет она однажды дверь, а там — Иван!

Вернулся к ней, живой, пусть хоть и раненый, пусть без ноги или без рук!

Прижала бы она его к груди своей, и зажили бы они!

Но нет, такому не бывать. И могильным холодом теснит сердце Марьи, глядит она на своих деток, сироток теперь, кровавыми слезами рыдает её душа. А жить надо. Надо жить дальше. Поднимать детей, растить, учить. В люди выводить.

Одной!

Одной, Ванечка!

Ох, тошнёхонько твоей Марье!

А что же Лизочка?

Полтора года жила она без мамы во Владивостоке, с доброй бабушкой Катериной и семьёй Гаманковых, Любой и Ефремом. Только доброе видела Лизочка от родных. Приносил ей гостинчик и Ефрем, когда был дома. Но чаще они жили втроём: бабушка Катерина, Люба и Лиза.

Для спасения голодающих тогда во Владивостоке стали раздавать бесплатные супы. Простая вода с галушками, выдавали по одному половнику в миску, и детям тоже. За «супом» ежедневно стояли длиннющие очереди. Получив вожделенные половники «супа», бабушка Катерина и внучка Лизочка шли домой — греть на печке эту «царскую еду».

Обедать.

Люди спасались всем миром, как могли.

В соседнем доме проживала молодая семья. Муж был военным моряком и ходил в походы, а супруга его растила мальчика, ровесника Лизы. Дети играли вместе. Катерина присматривала за обоими. Каждый вечер, придя с работы, соседка звала детей к себе в дом — ужинать. Подкармливала Лизочку. Пайки в том доме были «богатые». Лизочка наконец перестала так сильно голодать.

Вечерами, когда кончались хозяйственные дела, бабушка Катерина садилась на кухне у печки с вязанием в руках. В высокое окно было видно улицу, солнышко уже склонялось к западу, красным светом заливало кухню. Но постепенно вечерние тени накатывали на милое бабушкино лицо, на спицы, быстро мелькавшие в гладких, будто у девушки, руках. Гнездились в углах кухни. Вот и месяц проступил на ещё светлом небе. Огня Катерина не зажигала.

— Сумерничать будем, поди, — отложив вязание, звала она внучку.

Лиза с радостью забиралась к ней на колени. Бабушка была мягкая, тёплая, уютная. Она обнимала внучку и начинала петь, покачиваясь вместе с ней взад-вперёд в такт мелодии. Лиза слушала, разомлевая и проваливаясь в дрёму. Много песенных историй знала бабушка.

Наконец, не выдержала, забрала Тонечка и Лизу к себе в Ворошилов. Тут Лизочка увидела другую жизнь. Совсем скудную и голодную. Теперь и она выбирает себе в бочке жмыхи посъедобнее. Живёт Лизочка без ужинов у доброй соседки, без бабушкиных «сумерничаний». Но зато они все вместе — с мамой и Верой!

А тем временем окончилась бесконечная зима 1943/44 года.

С первыми ручьями, с ласковым весенним солнышком пришло нежданное, да давно загаданное!

Гриша приехал!

Приехал в апреле после ранения и госпиталя!

Ураганом ворвался Григорий к Катерине в дом, но не нашёл там своей казачки. Взъярился Гриша и рванул в Ворошилов. Скорее!

Вот и вокзал, а по перрону навстречу ему мчит его милая, родная Тонечка. Боже ж ты мой, как же сильно похудевшая, исстрадавшаяся, осунувшаяся… Нет! Ещё более прежнего похорошевшая от огня счастья! Как она обнимает его! Остановись, мгновенье! Прекраснее тебя нет на свете! И не было никогда!

Когда прошёл первый лихорадочный восторг встречи, увидев-разглядев, что от его жены и старшей дочери остались теперь только тени, Григорий Сергеевич волевым своим решением надумал семью отсюда забирать. Уж очень голодным оказался Дальневосточный край. И Вера совсем слабенькая… Не ждал Гриша застать такое.

Приехал он при некоторых деньгах. Копил для семьи. Не тратил. В первый же вечер в Ворошилове дал он Вере двадцать пять рублей на еду и вожделенную «сою». Да Верочка, ходившая «по стенке» от малокровия, обмерла на улице и не заметила, как выронила деньги, или украл кто… В смертном ужасе вернулась она в дом к тётушке. Глянул Гриша на дочь — зашлось сердце его!

— Не плачь! Не плачь! Собака их бери, эти деньги! Смотри — вот ещё есть, только не плачь! На вот — на! Бери!

Тут и понял Григорий, что нечего ждать, семью надо прямо теперь вывозить с Дальнего Востока. Иначе он её потеряет. Почти уже потерял.

К тому времени был освобождён Киев. И Григорий Сергеевич, отбывая в часть, договорился перевезти свою семью в более благополучный климат и щедрые края. В городок Нежин, что под Киевом.

Решено — сделано. Сначала вернулись из Ворошилова во Владивосток. Попрощаться со всей роднёй. Да и познакомиться с новыми родственниками.

Пожили там несколько дней.

Забежал одним вечером и тот капитан подводной лодки, что спасал в новый год ёлку от «озверевшего» петуха да не забывал отсылать «гостинчики» сёстрам в Ворошилов. Долго жал моряк руку Григорию Сергеевичу и горячо уверял: случись что, никогда бы он не оставил на произвол судьбы его, Гришиных девочек и супругу его, Тоню. Хорошо, что Гриша остался жив и теперь они могут познакомиться и подружиться.

Растерялся Григорий Сергеевич, не знал даже, как ему на эти дружеские признания отвечать: ведь с одной стороны — от полноты сердца была помощь и поддержка, а с другой, видно было Грише, что его Тонечка весьма небезразлична капитану. Но два порядочных человека смогли, преодолели в душе укусы соперничества.

Тем более что ревность тут была неуместна.

Совсем.

Не о Тонечке это.

Пожали военные руки друг другу. На прощание.

Вот и в третий раз едет Тонечка по Транссибу. В третий раз наматываются на колёса вагона километры огромной страны. И снова поезда, станции и гонка за кипятком, дикость тайги, бесконечная чернота горных тоннелей, захватывающие дух виды Байкала, паровозный дым в окно, гудки и истории попутчиков, судьбы, судьбы, судьбы… Тонечка, сидя рядом с мужем и крепко держа его за руку, решила, что её собственная доля — просто подарок! Такое случается на свете, не приведи господи!

Вот и Урал.

Качается вагон, спит на верхней полке Тонечка, и видится ей странный сон.

Вот граница света, тепла, жизни. Дальше расстилается ледяная бездонная тьма, в которой кружат и давят на уши тяжёлые звуки. А на самой границе света и тьмы за громадным старинным ткацким станком сидит красивая незнакомка и ласково улыбается Тонечке. Подхватывает она пальцами яркие нити и вплетает в ткань, а иные она отбрасывает во мрак, где с пугающим, пустым и дребезжащим звуком лопаются эти нити, как струны гитары…

Проснулась Тонечка в холодном поту. Что за сон? Что он предвещает?

Едет вагон, стучат колёса, качает жизнь: взад-вперёд, взад-вперёд.

А за окном вагона простирается Урал, огромный, непостижимый, собирают тут танки. Проезжают мимо городов и деревень Мусенковы и не знают, что тут рядом, просто руку протяни, в старинном купеческом городке Ирбит, под Свердловском, бедствует, но не сдаётся хороший мальчик Коля. Будущая судьба их Верочки. Да кому же ведомы такие дальние дали времён?

Как связываются нити на ткацком станке, за которым Любовь ткёт свой причудливый гобелен бытия? Как мелькают под тонкими и воздушными пальцами пути, рождения, смерти! Какие удивительные узоры судеб выплетает она, кладёт на полотно крохотные стежки встреч и разлук, верности и коварства. Всё человечество связывает Любовь невесомыми и разноцветными нитями жизней людских. Да кто о том знает? Кто помнит?

Вот — геройство, вот — предательство, а награда всему — продолжение или обрыв нити потомства. Подвяжет ли Любовь оборванную нить, сплетёт ли её с другой, столь же яркой, или… оставит прореху в стежках, заменит эту человеческую линию на иную, куда более достойную?

Какому уму то постичь?

Так, переходя с поезда на поезд, добрались Мусенковы до мест, где Тонечка и дети воочию наконец увидели сёла и города, по которым, всё сметая, пронеслась эта война. Похолодев, ужасалась Тонечка, глядя в окно вагона. Прошлый раз, когда она с девочками проезжала по этим городам, были они смятенные страшными событиями, с воцарившимся в них новым военным порядком, но были они целыми! Враг шёл тогда по пятам за эшелоном беженцев с западной границы, но они успевали убежать всё дальше и дальше…

А теперь!

Тонечка беззвучно плакала, по-детски затыкая себе рот кулачком.

— Гриша, да что же это?

— Война, Тося.

И вот почти Нежин!

Боже! Что это? Снова вой падающих бомб!

Снова рёв моторов самолётов, взрывы, ужас!

Фашистский налёт!

Верочка впала в дикую, невообразимую истерику — она так и не смогла до конца изжить тот суточный ужас первого налёта, когда, будучи ещё крошкой, потерялась среди моря крови и умирающих, разорванных людей, когда прибилась к группе военных, выведших её к матери, лежавшей в беспамятстве.

Но обошлось. Наши самолёты подоспели и отогнали фашиста. Почти без потерь, только сознание у некоторых помутилось. Затормозилась жизнь в людях, нашло оцепенение.

Вот наконец Нежин.

Надо быстро выходить из вагона, девочки же обе в ступоре и истерике. Тонечка тоже растерялась, ужас подкосил её природную живость и оптимизм. Григорий Степанович, схвативший чемоданы, выскочил на перрон в полной уверенности, что жена и дети последуют за ним, но теперь озирался в недоумении. Поезд скоро тронется, где же они, отчего не выходят?

— Товарищ командир! Товарищ командир, позвольте помочь вам? Я присмотрю за вещами, а вы своих выводите! Поезд уже отправляется!

Это подскочил молодой круглолицый офицер, весело и сочувственно глядя на Григория Сергеевича.

— Давай!

Сунув чемоданы добровольному помощнику, Григорий ринулся в вагон, растолкал людей, не дающих пройти Тонечке и детям, спрыгнул с ними вместе с подножки поезда, уже набирающего ход!

Ф-фу! Успели!

А где тот услужливый офицер? Тот добровольный помощник. Где все чемоданы?

Нету. Как корова языком слизнула…

Офицер оказался оборотнем. Переодетым вором. Обычным вокзальным вором, обирающим самых обездоленных и несчастных. Подонком самым распоследним оказался. Будь ты проклят! Шакал.

Но время не ждёт. Грише пора в часть.

Что же, может быть, эта потеря окупила потерю много большую, которая и не случилась в результате? Кто знает…

Интересно, как бы отреагировали мои сегодняшние читательницы, окажись они в такой ситуации по вине мужниной доверчивости?

А Тонечка даже и не заплакала. Просто прижалась к Грише, как дитя малое. Обхватила руками да так и замерла.

А Грише это — много горше, лучше бы разнесла жена его распоследними словами, а не жалела его, бедного, доверчивого и порядочного такого.

Но тут неприятности неожиданно кончились.

Первый же не разбитый войной дом, куда зашла семья, принадлежал доброй старушке. Она, узнав, что случилось, всплеснув руками, захлопотала вокруг девочек. Быстро договорились о жилье и условиях. Хозяйка уступила одну комнатку в домике, дала что постелить и немудрёную одежонку на первое время. Сама побежала собирать на стол, ставить самовар.

Пока она хлопотала, девочки оглядывали комнату — как светло тут! Окна хоть и невелики, но их больше числом, чем в доме бабушки Катерины. И тепло! Тепло как! Солнечно! И ветерок ласковый, не сбивающий с ног, как на Дальнем Востоке.

А где мама?

Выскочив из дому, сёстры увидели такую картину: мама Тоня, обхватив руками деревянный фонарный столб, в беспамятстве сползает по нему на землю, а папа Гриша, ссутулившись, но решительным шагом уходит прочь, не оглядываясь. Позвав на помощь хозяйку, девочки завели маму, идущую на ватных ногах, в дом.

А там отпоили водой.

Вскоре жизнь вошла в своеобразную колею.

Тонечка пошла искать работу. И — к своему удивлению — быстро нашла. Её взяли продавщицей в магазин. Там продавали и продукты, и вещи. Бывшая лавка? Тонечка была рада работе, но что-то настораживало. Уж очень веселился директор тому, что она — не местная, пришлая. И что одна, муж-то её в Красной армии. Что директор нашёл во всём этом хорошего? Решила Тоня держать ухо востро.

Хозяйку, приютившую их, звали бабка Циба. При более тесном знакомстве с её хозяйством оказалось, что в доме царит вековая сальность, которая бывает в избах очень старых, замученных бесконечными хлопотами селян. Разбитый Нежин, только освобождённый от фашистской оккупации, испытывал недостаток во всём. Абсолютно во всём. Не было даже и простого мыла. Не белого, туалетного — о нём и разговору не было — не хватало чёрного, дегтярного или хозяйственного. Люди ждали лета, чтобы привести себя в относительный порядок после такой жуткой зимы. Тонечка отмыла избу и перетрусила все постели. Никогда ещё бабка Циба не жила в такой чистоте.

Обязанности в доме распределили всем по силам.

Девочкам досталось носить вдвоём воду в ведре от колодца на улице.

Вдвоём нести не так тяжело, можно справиться.

Только Вера, как живой и шустрый котёнок, часто уносилась то за бабочкой, то с девочками постарше. И Лизочке иногда приходилось тянуть это проклятущее ведро одной.

Но однажды вышло похоже на роман Гюго «Отверженные», ту часть его, где маленькая Козетта сражается с бадьёй воды, несёт её домой к хозяйке, и вдруг её ноша становится лёгкой. Козетта поднимает голову и видит человека, подхватившего ручку бадьи с другой стороны…

Так и у Лизочки — неожиданно её ведро потеряло вес. Подняв голову в удивлении, она увидела молодого парня, который улыбнулся и потащил её ведро к дому. Донеся до калитки, он спросил:

— Собака есть?

— Нету, — пискнула Лиза.

Парень донёс ведро до крыльца и строго сказал:

— Мамке передай, таким маленьким вёдра таскать нельзя.

Повернулся и ушёл.

Больше Верочка Лизу не бросала. Воду носили вместе.

Быстро наступило лето. Девочки проводили дни по-разному. Верочка предпочитала бегать с подружками. Лизочка, более спокойная и склонная к созерцательности, любила сидеть на крылечке, поджидая мать с работы, или уйти за дом в садик и, улёгшись в траве, рассматривать спокойное летнее небо с облачками, забывая о войне, бедах, бомбёжках и голоде… Улетать в сказку… Облака текли, меняли форму, завораживали… И Лиза, очарованная мечтами, вся подавалась вверх. Туда, где так чисто и светло, где нет войны и людской злобы, где никто тебя не обидит. Где живёт фея воздуха из волшебных китайских сказаний, что в Приморье рассказывала бабушка Катя.

Но тут скрипела калитка и входила её милая усталая мамочка. Красавица, лучше всяких фей! Тогда они звали Веру и шли вечерять. Как любила Лиза эти тихие, тёплые вечера за столом — летом 1944 года! С доброй хозяйкой во главе, с горячим чаем. Хотя какой это был чай? Мятные травы, заваренные в кипятке. Сладок был Лизочке и кусочек хлеба в этот ленивый час вечерней истомы, когда отогревались их измученные испытаниями сердечки. Испытаниями слишком большими для таких маленьких девочек.

Как-то сразу, к восторгу девочек, пошли ягоды! Тёплый, благодатный край, хоть и разрушенный войной, весь стоял в садах. Вот и у дома бабы Цибы росла раскидистая шелковица, вся в чёрных и сладких ягодах. Долго плодоносит шелковица, полтора месяца. А там — малина, черешня, вишня, яблоки и необыкновенные груши! Девочки объедались, восстанавливали здоровье после Дальнего — голодного и холодного — Востока. Ягоды и фрукты были необыкновенно дёшевы, почти даром. Тонечка получала зарплату, но тратила только на мыло и одежду.

Всё-всё украл тот подлец на вокзале.

Гриша присылал, что мог. Но, несмотря на страшные развалины вокруг, несмотря на бесконечные рассказы об ужасах фашистской оккупации, о непостижимых зверствах националистов, Тонечка здесь могла бы жить лучше и спокойнее, чем в Ворошилове.

Могла бы.

Но неспокойна была Тонечка. Неслучайно насторожилась она, устраиваясь на работу в магазин. Через некоторое время директор стал давать ей устные указания отпустить без денег тот или иной товар. Но директор не на ту напал!

— Без вашего письменного указания я этого не сделаю, — твёрдо отрезала Тоня.

— Ты смотри, грамотная выискалась! А уволю?

— За что?

— За неисполнение указания начальства.

— Давайте указания, буду исполнять.

Не опасаясь ничего, директор, посчитавший, что довольно напугал молоденькую дурочку, стал писать ей записки на отпуск без оплаты того или иного товара.

— Где записка, что я тебе писал?

— В печке сожгла.

И показывала остатки сгоревшей бумаги.

Да не так проста Тонечка! Она жгла пустые тетрадные листы, а записки прятала дома и берегла как зеницу ока. Мало ли чего, а защиты у неё нет, есть только малышки-дочурки.

Как Тонечка боялась, так и вышло. Через пару месяцев нагрянула ревизия проверять наличие товара. Обнаружилась, понятное дело, недостача. Директор, картинно заламывая руки, во всём обвинял «воровку — новую продавщицу».

Как патетически директор магазина причитал, какой он «наивный и доверчивый»! Как обвела его вокруг пальца эта «преступная продавщица»! Вот же, он не хотел её на работу брать, да она, змея, его улестила-разжалобила положением своим сиротским!

И нёс он на Тонечку, и нёс…

Тонечка промолчала. И когда проверяющие предложили ей: «Пройдёмте, гражданочка», Тонечка попросила охрану зайти к ней домой, предупредить хозяйку и детей «и ещё кое за чем». Дома Тонечка достала записки подлеца директора и спокойно пошла — «куда следует».

К чести проверяющих, они и не думали подозревать Тонечку. Объяснили ей, что в интересах следствия и выявления связей истинного преступника — директора магазина — они подержат Тонечку для отвода глаз пару дней в КПЗ. Запротоколировали её показания, приобщив к делу кипу письменных указаний хама-директора на бесплатный отпуск товара. Тонечку они поручили заботам служащей. Та накормила обедом и поместила в свободном кабинете. Предварительно рассказав, что этот подонок — директор — проворачивает подобное уже не в первый раз, только другая его жертва не догадалась с него письменные указания требовать. Через полтора дня вопрос был закрыт. Тонечке объявили устную благодарность за сообразительность и отпустили героиней домой.

Героиня-то героиня, а вот Тонечкина вера в людей поколебалась существенно. На всю жизнь.

Поэтому она до смерти обрадовалась, когда тёплым и солнечным июлем того 1944 года к ней, как всегда неожиданно, приехал её Гриша, майор теперь, весь в боевых орденах и медалях. И с известием!

Ещё 26 марта 1944 года в результате Проскуровско-Черновицкой операции войск 1-го Украинского фронта был освобождён город Каменец-Подольский. Как Гриша рассказал Тонечке:

— Знаешь, то была одна из самых крупных фронтовых операций наших войск!

А теперь по странной прихоти судьбы именно туда, в Каменец-Подольский, на освобождённую территорию Хмельницкой области Украины переведена Ленинградская Высшая пограничная школа.

И майор Григорий Сергеевич направлен в эту школу старшим преподавателем тактики.

И они с Тонечкой и девочками немедля туда уезжают!

Фронт двигался к родным границам СССР и уже перекатывал через них. А личный состав пограничных войск был почти полностью утерян, выбит в боях. Поэтому такие высокограмотные преподаватели с опытом и погранслужбы, и боевых действий, как Григорий Сергеевич, были жизненно необходимы советской Родине для обучения нового состава пограничных войск.

И вот тем волшебным, чудесным июльским днём 1944 года Тонечка и Гриша вновь переезжают и будут, наконец, жить вместе!

Всей семьёй!

Однако въехав в Каменец-Подольский, Верочка ужаснулась.

Казалось бы, она ведь жила в разрушенном войной Нежине!

Но то, что открылось её глазам здесь, превосходило всё виденное ранее!

Кругом стояли развороченные улицы. Только стены домов, без крыш. Вместо окон — провалы, нет даже рам.

Как гнилозубые рты, щерились развалины, недобро усмехаясь, пряча под обломками неразорвавшиеся мины и бомбы.

Поначалу Верочка думала, что им придётся жить вот так, без крыши над головой, с дырами вместо окон… Но грузовик подвёз их к чудесному саду!

Каменец-Подольский всегда утопал в зелени. Июль 1944 года был для всей разрушенной и затоптанной Украины щедр дарами садов. Вишни и летние яблоки, кое-где стояли шелковицы. Плодоносили даже полусломленные, искалеченные снарядами деревья с жалкими остатками прежде пышной кроны. Казалось, деревья жалели людей, такое сотворивших с ними — бессловесными созданиями природы. Ветками, как руками, протягивали деревья исстрадавшимся людям свой урожай:

— Возьмите! Только будьте и вы добры друг к другу, как мы теперь добры к вам. Любите друг друга, не обижайте, не разрушайте всё, такими трудами созданное вами!

Верочке казалось, эти голоса деревьев звучат прямо у неё в голове.

— Мама, а зачем немцы всё это сделали? Зачем убивали и рушили? Зачем вообще они напали на нас? Ведь мы бьём их теперь! Значит, и им плохо. Так зачем они полезли? Не могли жить у себя?

— Потому что они — нелюди, Вера.

Как объяснить дочери, что есть те, кто сеет и строит, кто живёт на своей земле и любит её.

А есть другие.

Тем всё мало, сколько ни дай. И вечная жажда чужого — чужой земли, чужих богатств — душит их ночами и гонит на разбойную, зверскую и поганую войну.

— Верочка. Есть те, кто работает, а есть хунхузы. Поняла? Вот Красная армия теперь и бьёт — не людей, а разбойников, захотевших взять чужое. Пусть получают теперь по рукам! По голове! Поделом им, Верочка. Наша Красная армия гонит их и будет гнать, пока не добьёт совсем.

Тем временем они подъехали к красивому большому особняку, расположенному в центре сада.

Там их уже встречал Григорий Сергеевич, уехавший раньше.

— Приехали! Как добрались? Пошли покажу нашу комнату.

Тонечка поразилась.

— Гриша, нам жить в этом… дворце?

— Это пока, временно. Нам тут дали комнату, пока наш дом не отремонтируют.

Григорий Сергеевич подхватил нехитрые пожитки и быстро повёл их к дому. По пути он рассказывал:

— Немецкий генерал объявил это бывшее имение своим. Поэтому сами немцы тут не бедокурили. А наша артиллерия сюда тоже не била. Дом же был пустой. Вот тут нас пока и разместили.

— Пока?

— Пока ремонтируют дом для семей преподавателей школы.

— А там нам тоже комнату дадут, Гриша? — уныло спросила Тонечка, не надеясь на милости судьбы.

— Нет, — с триумфом доложил ей муж. — Там дадут квартиру! И с мебелью!

Тонечка радостно ахнула и зацвела улыбкой, превратившись в истинную красавицу.

У Григория Сергеевича сладко заныло сердце.

Верочка и Лизочка, держась за руки, с робостью вошли в «хоромы». Приходилось им жить в разных местах, но вот в таком дворце… первый раз. Лепные потолки, красивые люстры, высокие окна с огромными подоконниками, на таких и спать можно. Высоченные двери с позолоченными финтифлюшками.

— Ну вот, наша комната, располагайся, Тося, я побежал.

В большой комнате стояли четыре походные кровати. Две вместе, две порознь. Был большой старинный стол, стулья и… зеркало до потолка, в резной оправе. Зеркало стояло в простенке меж двух высоких окон с очень низкими подоконниками. Видно было, что это зеркало всегда тут стояло. Оно очень гармонировало с лепниной и оконными рамами, с тяжёлым шкафом возле стены. Подзеркальник, как и шкаф, был из необычного янтарного дерева, как будто светящегося изнутри тёплым светом. Верочку так и тянуло погладить его рукой. Она подобралась бочком и провела пальчиками по гладкой лакированной поверхности, приятно…

Тонечка подошла к зеркалу, глянула на себя, ужаснулась. Как не соответствует её отражение в зеркале помпезной роскоши рамы и красоте отделки комнаты. Какая она, Тоня, измученная, бледная, с ввалившимися глазами, как плохо, просто ужасно она одета. Зеркало откровенно шипело ей: «Уходи! Ты здесь чужая!» — «Уймись, — сказала Тоня зеркалу. — Мы здесь хозяева».

И комната вмиг притихла, чувствуя власть и силу духа новой хозяйки.

Прежде всего остального Тоня разведала, где тут вода и кухня. Познакомилась с другими женщинами, пока закипала вода. Наносив горячей воды в комнату, она устроила в тазике импровизированную «купальню». С каким восторгом они вымылись после долгой дороги! Тонечка разложила вещи. Готово!

Спустился вечер.

Быстро войдя в комнату, Григорий Сергеевич вдруг замер у порога. Он смотрел — и не верил своим глазам.

Вот же оно!

Сбылись его мечты и надежды. Ключ, который он с того страшного дня 22 июня 1941 года носил в кармане «на счастье», наконец открыл ему заветную дверь!

Вот оно, счастье! Полное и безоглядное!

В комнате было уютно и чисто.

Спиной к нему, перед большим зеркалом на стуле сидела Верочка. Её чисто вымытые волосы тёмным плащом закрывали всю девочку. За спиной Веры стояла Тонечка в светлом платье и тоже с распущенными волосами. Красиво льющиеся каштановые волны превращали его жену в сказочную русалку. Быстро мелькает белая округлая ручка, расчёсывая Верочку частым гребнем. На спинке стула висит лента. А позади мамы стоит маленькая и худенькая Лизочка, беленький эльф, с пушистой головкой в льняных кудряшках. Она нежно разбирает пряди маминых волос, скорее играя, чем помогая той.

Все три отражались в зеркале и напоминали старинную картину, виденную Григорием Сергеевичем однажды в музее.

На стук двери они обернулись — и…

Тонечка повисла у него на шее, пряча счастливое лицо на его груди. Он гладил её волосы, ощущал нежное женское тело, прильнувшее к нему, в голове звенело и мутилось. А дочери с воплями восторга скакали вокруг.

Григорий Сергеевич сморгнул непрошеную слезу.

Всё случилось как мечталось.

Он стоял, и из души его изливалась горячая благодарность. Кому? Он не верил в Бога, но в тот момент был готов поверить.

Спасибо Тебе, Кто бы Ты ни был!

Пришёл август, и Мусенковы торжественно въехали в свою собственную большую двухкомнатную квартиру. В только что отремонтированный дом для преподавателей.

Строительство в городе шло стахановскими темпами.

Столько домов было разбито-разрушено, столько людей оставалось без крова, что дома разрешали заселять даже при незавершённых восстановительных работах. Люди въезжали в квартиры без рам, в дома — с пробитыми лестничными пролётами, въезжали в надежде, что вскоре достроится, доделается. А пока как-нибудь они проживут.

Вот и «преподавательский» дом был недоделан. Перил на лестницах не было. Совсем. Сбоку от ступенек открывался чёрный провал вниз… Ходить было страшно, пока не привыкли. Но подумаешь, мелочь какая — перила! Есть печи и окна, есть крыша, что же ещё надо?

Готовить приходилось, конечно, на керосинке.

Мебель Мусенковым тоже дали казённую. Семьи военнослужащих того времени вещами себя не обременяли. Потому что…

Не было у них ни денег, ни вещей. Нечем было обременять себя.

Да и ладно. Лишь бы все были живы, здоровы и сыты.

А жили тогда до крайности скудно.

Современный читатель и не поверит.

Летом девочки бегали босиком, берегли сандалики для школы. Из материи, что выдавали Григорию Сергеевичу на портянки, Антонина сшила, предварительно эту материю покрасив, школьные костюмы девочкам для будущих занятий физкультурой.

И зимней одежды почитай что не было.

Война высасывала из страны всё.

Всё было только для фронта, всё — для победы. А лёгкая промышленность полностью заглохла. В стране гигантскими темпами развивалось только тяжёлое машиностроение и военное строительство. Купить для семейных нужд было нечего, да и не на что!

Но Мусенковы благодарили судьбу.

Они все вместе, все живы!

Григорий Сергеевич полностью отдался преподаванию.

Тонечка выкладывается, чтобы выходить своих девочек от последствий постоянного голодания в Приморье. Хорошо, что тут много фруктов и они так же дёшевы, как и в Нежине. Один раз даже съездили в сады за город, собрали много вишни, как было весело! Ездили большой группой, но и с охраной. Каменец-Подольский стоит на границе с Западной Украиной, а там «бандеровцы» бушуют.

Григорий Сергеевич идёт домой.

Какая упоительная ночь! Синий бархат августа просто подхватывает тебя и возносит туда, где переливаются, подмигивают звёзды, где мамонтовым бивнем желтеет месяц. И ты паришь в свете звёзд, раскинув руки, и голова твоя кружится от летних запахов и ожидания счастья. Мягко и лениво шелестят листьями кусты сирени во дворе. В отдалении перелаиваются собаки. Из полурастворённого окна их квартиры льётся электрический свет. Григорий Сергеевич улыбается, поднимаясь по тёмной лестнице без ограждений…

Тонечка заглянула к девочкам. Те уже набегались и крепко спят у себя в комнате. Лизочка свернулась калачиком под простынёй, Верочка разбросала руки и ноги, как морская звезда, — простыня скомкана. Тонечка встряхнула простыню, тихонько укрыла Верочку. Покачав головой, ласково переложила Лизочку на бочок. Та пробормотала что-то во сне. Тонечка вышла, плотно прикрыв дверь.

Наступал её час.

Гриша сидит за маленьким столом и читает при неярком свете настольной электрической лампочки. Вместо абажура — старая пожелтевшая от тепла газета. Лампочка слабая, поэтому в комнате царит мягкий полумрак. Гриша в бесплодной попытке сосредоточиться в который раз пробегает глазами одну и ту же строчку. Но взгляд его, как магнитом, притягивает картина, повторяющаяся ежевечерне. Хорошо знакомая, но всегда чарующая его.

Тонечка причёсывается перед сном.

Свеженькая, умытая, в простой сорочке в мелкий цветочек, Тонечка сидит, свесив ножки, на краю разобранной постели. Она полностью поглощена своим женским таинством. Аккуратно, по одной, вытащив из «короны» волнистые шпильки и разложив их на табурете, покрытом белой салфеточкой, Тонечка встряхивает головой. На плечи падают тяжёлые косы… Неспешно, тоненькими пальчиками Тоня начинает расплетать сначала одну, потом другую. Блестящее покрывало волос тёмной волной обливает её сидящую фигурку.

Тонечка священнодействует.

Костяным гребнем, смоченным в особом травяном настое, она проводит по всей длине прядей. Волосы переливаются в слабом электрическом свете. Сто взмахов гребнем — перебросив свою гриву через левое плечо, сто взмахов — через правое.

Тонечка самозабвенно пришёптывает, что-то приговаривает.

От усердия трогательно шевелит розовыми пальчиками маленьких ножек. Обворожительная и дразнящая полуулыбка витает на её лице.

А Гриша зачарованно следит за маленькими округлыми руками, белыми уточками мелькающими в волнах волос.

Тонечка — вся в своих мыслях. Волосы — это главное, так учила её мама. Так теперь и она учит Верочку. Слава богу, той достались беловские роскошные косы. А вот Лизочке не повезло. У неё мягкие ломкие прядки. Из таких — косы не сплетёшь. Да ничего, перерастёт.

Тонечка низко наклоняет голову, перебрасывает волосы вперёд, тёмный блестящий шёлк стекает чуть не до полу, укутывая её изящные ступни. Ещё сто взмахов гребнем.

Мысли её текут дальше.

«За косами смотри хорошенько, — говорила мама, — они чуют твоё настроение, ты их огладь, поговори с ними, пожалей… А ужо они-то того, кого пожелаешь, на всю жизнь заманят, приворожат».

Вот и плетёт Тонечка свои волшебные силки. Вот и запуталось в них Гришино сердце, бьётся, как пойманный зверь, сильными ударами посылая мощные горячие волны по крепкому телу.

Он больше не в силах даже делать вид, что читает.

Отложив книгу на стол, Гриша жадно смотрит, любуется Тонечкой. Счастье, полное и незамутнённое счастье переполняет его. Радостное ожидание фонтаном искр воспламеняет и бьёт в виски, туманит очи.

Резким взмахом головы, помогая себе руками, Тонечка перекинула копну волос за спину.

Ленивыми, неторопливыми пальчиками, еле перебирая пряди, заканчивает она собирать косу на ночь.

Всё, готово.

Юркой змейкой скользнула под покрывало…

— Иди ко мне, Гриша…

А тот уже и сдерживать себя не может…

— Тося, Тонечка…

— Ох, Гришенька…

Над городом, разбитым бомбами и артиллерией, сияет волшебный лунный свет.

Ночь творит свои чары.

Щедрой рукой август сыплет звёзды…

Вот и над домом Тонечки и Гриши, замерцав, как слеза счастья, вдруг скатилась одинокая звёздочка…

А жизнь в Каменец-Подольском была опасной. Националисты — «бандеровцы» — часто проявляли себя. Нередко нападали эти недобитые бандиты и на мирное население, и на курсантов школы.

«Ой, какие злые люди эти „бандеровцы“, — писала Антонина матери, — никого не жалеют — ни старого, ни малого».

Нередко, выезжая с курсантами на местность для полевой отработки уроков тактики ведения боя, Григорий Сергеевич неожиданно оказывался вынужденным обороняться вместе с курсантами, вести настоящий бой с внезапно напавшими бандитами. Те охотились за курсантами-пограничниками, и приходилось быть очень осторожными.

Война гремела везде. А в Каменец-Подольском она шла в тылу нашей армии.

Ещё в начале 1944 года Красная армия приступила к освобождению западных областей Украины, где и было националистическое подполье. Сокращения «ОУН» и «УПА» были у всех на устах. Почти за год было совершено около семи тысяч вооружённых нападений и диверсий против РККА или советских властей. Борьбу с ними вели войска НКВД. Особой целью для «бандеровцев» стали курсанты высшей школы пограничников.

«Бандеровцев» боялись все местные жители. Город расположен на самой границе Западной Украины. Всем тут известны злые дела «националистов», и ходят-кружат леденящие душу слухи об их зверствах.

Красную армию мирные жители видели своими освободителями от ужасов войны и бессмысленных садистских убийств, ночных массовых казней, на которые «ОУН» и «УПА» были так скоры. Жители Каменец-Подольского, перестрадавшие под немецкой, да больше под «националистической» оккупацией, встретили Советскую армию со слезами радости.

Тонечке была приятна искренняя доброжелательность местных. Везде, куда бы Тоня ни шла, её приветствовали мягким говором и улыбками, от которых ей становилось тепло на сердце.

Фронт откатился.

Теперь город наполнен госпиталями и больницами. Везде раненые и выздоравливающие. Каменец-Подольский стал глубоким тылом. Вот и перевели сюда полевые госпитали. Теперь улицы города полны выздоравливающих бойцов.

Однажды, под трели милицейских свистков, Григорий Сергеевич ворвался домой, пылая возмущением.

— Тося, девочек подержи-ка дома. Там пехота с танкистами драку устроила! Сцепились, петухи, всё выясняли, кто из них в армии важнее, олухи царя небесного! Мало им войны — свою устроили! Ну ничего, теперь их милиция рассудит, дураков!

Тоня ужасалась, ахала, но драка скоро закончилась и более не повторялась.

Наступил сентябрь 1944 года.

Дочек Григорий Сергеевич определил в лучшую школу. По военному времени, конечно.

У девочек вовсю проявлялись совершенно разные характеры.

Верочка — признанная красавица, но часто дела до конца не доводит.

Лизочка вдруг стала «сорванец». С девочками почти не дружит, зато подралась с местными мальчишками, да так, что её признали атаманшей. И теперь каждый день орут под окном:

— Лизка! Выходи! Мы уже вышли!

— Сделает уроки и выйдет. И вы, бедовые, идите — учите уроки!

Каждый день Лиза готова сочинить новые приключения — то на дерево залезть, то в разбитый дом за сокровищами отправиться. С ней не соскучишься. Но училась на совесть. Хотя и пачкалась… ужас как. И как так выходило?

Вера тоже пишет чернилами, но руки чистые, клякс нет, почерк — на загляденье каллиграфический.

Лиза же так старается — язык набок высовывает от усердия, а чернильница «непроливайка» льёт чернила фонтаном, сплошные кляксы в тетрадках и руки грязные, прямо по локоть.

И чернильницы одинаковые, и перья, и перочистки, и нарукавники мама Тоня делает. Но одна дочка — чистенькая, другая — вся в фиолетовых пятнах.

Неожиданно для себя младшая дочка «открыла» математику. Это произошло как прорыв запруды.

— Лизок, иди спать. Поздно уже.

— Пап, задача не решается, ну совсем с ответом не сходится. Не понимаю… Помоги?

— Это что ещё за разговоры! Твоя задача, ты её и решай. Хоть всю ночь сиди. А иначе что ты за человек будешь? Всю жизнь «папкать» будешь что ли?

Сглотнула Лизка слёзки, сидит пялится на успевшее раздосадовать и надоесть условие в задачнике. Вот, кажется, уже наизусть выучила, а понять, в чём секрет — никак не выходит. Что от неё, Лизы, хотят в этом задачнике? Совсем она отчаялась…

Стучит будильник: тик-так, всё-не-так! Смеются часы над ней: ду-ра, дура…

— Ах вот вы как! Ну я вам покажу!

В тысячный раз вперилась Лиза в упрямые и насмешливые строчки: ну как там это всё распутать, всё разложить по действиям?

И вдруг — сверкнула молния!

Она разглядела ход мысли задачи, увидела ясно, как в зеркале, как в фильме, когда события идут чётко и логично, одно за одним, когда поступки тянут за собой обязательные последствия — вот так же и одно арифметическое действие проистекает из другого!

— Ах вот как это всё устроено!

Верное решение пляшет в тетрадке, веселит сердечко, и часы одобрительно и восторженно стучат: вот-так, вот-так! Смог-ла! Смог-ла!

Какое упоительное торжество, какой восторг обуял, не сдержать!

Всех разбудить, обрадовать, рассказать!

Не помня себя, со всех ног ринулась Лизочка тормошить родителей, щёлкала выключателем, везде зажигала свет. Салют победе над осточертевшей задачкой!

— Что же вы спите! Я задачу решила! Сама! Сама! Слышите!

Тонечка спросонок вскочила и стала успокаивать разбушевавшуюся дочку, не осознавая всей величины случившегося.

— Умница, молодец, что решила. И с ответом сошлось? Вот чудо-то! Ну а теперь — умойся и ложись спать, уж ночь-полночь, завтра вставать рано…

Еле угомонила.

Но с той поры и на всю жизнь уж никакая математическая хитрость, логическая загадка сложной не была. Математику девочка щёлкала как орехи!

Вот так и вышло, что Лиза не на шутку увлеклась учением, отошла от беготни с мальчишками.

А те — шалили.

И вот однажды произошло действительно ужасное. И вовсе не по вине Лизы. Она даже не была в курсе мальчишеских дел.

Подростки долгое время втайне от взрослых таскали ночами что-то в подвал их дома. Как потом выяснили — это были боеприпасы, найденные мальчишками в развалинах города.

Тёплым сентябрьским вечером, когда все вышли во двор погулять, кто — почитать, кто поиграть в шашки или домино, сорванцы вытащили на середину двора… Что? Кто видел, тем показалось, что это была небольшая ржавая труба.

Вытащили её мальчишки и стали по ней «колошматить».

Конечно, это оказался снаряд. И конечно, он взорвался.

Мальчишки… Мальчишки любопытны… Бедные наши мальчики…

Одного убило на месте, нескольким оторвало пальцы. Других ранило осколками. Трудно описать, что поднялось тогда.

Ведь шла война, а тут такое непростительное поведение. Да ещё со страшным исходом!

Милиции, незамедлительно прибывшей на место, ребята признались, что в подвале у них много таких «железяк». Милиционер осторожно обследовал подвал и обнаружил там целый склад неразорвавшихся боеприпасов. Сапёры с осторожностью вывезли эти снаряды на грузовике. А Антонина и другие женщины плакали и причитали в ужасе от произошедшего!

Григорий Сергеевич вздрагивал от мысли, что было бы, если бы мальчишки начали «колотить» в самом подвале! Тогда бы — так рвануло! В доме никто не остался бы в живых!

Да ведь в каждом городе СССР случалось такое. Война убивает, даже откатившись, даже затаившись, даже сдохнув, как шелудивый пёс!

Вот и ещё раз на памяти Антонины, уже через 25 лет после Победы, случилось подобная же трагедия. Антонина и Григорий жили тогда в Орше.

А тут, в Каменец-Подольском, откричали-отрыдали матери, уехали кареты скорой помощи, жильцы убрали двор, сапёры вывезли «арсенал»…

Жизнь потихоньку опять стала отстукивать свой привычный ритм.

Пришла зима.

И тут, на Украине, зимой в школе тоже было холодно, и тут дети сидели на уроках в шубах и пальто. Здание школы было полуразрушено и полностью ещё не восстановлено. Печи не могли нагреть помещение, где крутились и кусались вечные сквозняки.

Вера — «новенькая» — смотрела на одноклассниц со стороны. Какие они разные.

Одни — одеты, как и она сама, бедно. У Веры была старенькая ленд-лизовская шубка серого меха, который весь повылез. Мама велела поддевать шубейку под демисезонное пальтишко на манер душегрейки.

Другие… в классе есть несколько девочек, которые одеты совсем иначе. Вот Ванда, полька — у неё длинное, необыкновенной красоты, меховое пальто, под ним яркие пушистые кофточки. И три подруги её наряжены не менее изысканно и богато. Соседка по парте нашептала Вере, что при немцах эти семьи тоже жили хорошо, работали на оккупантов, вот те их и не трогали, не грабили, оставили им всё их добро в целости.

На уроке Ванда сидит, изящно распахнув шубку, ей жарко.

Однажды Вера тоже попыталась пофорсить — расстегнуться, да учительница прикрикнула на неё: простудишься, мол!

Вера попыталась было указать на Ванду, да учительница замахала руками и сказала:

— Не равняйся, погляди, какая у неё тёплая кофточка.

Вот и делится класс на две неравные части. Дети тех, кто сражается за Родину, и тех, кто думает только о себе.

В Каменец-Подольском свой говор. Странная смесь украинского, польского и русского. И Верочка с Лизочкой довольно быстро «поднабрались» местных словечек и интонаций. Теперь, придя домой, Григорий Сергеевич с удивлением отмечал, что он иногда просто не понимает быстрый «сорочий треск» своих дочурок.

В один недобрый вечер надумал Григорий Сергеевич проверить тетрадки дочек, да и обомлел.

Безграмотность, граничащая с фарсом!

В школе обучали украинскому наравне с русским языком, но и тот, и другой преподавали ужасно. Сразу после оккупации хороших учителей набрать было трудно, вот и писали девочки с ошибками! Хотя какая в том была вина Веры и Лизы? Они не понимали, где писать «и», где «i», а где «ы». Ставили буквы «на удачу», как выйдет. А выходила, как правило, «двойка».

Григорий Сергеевич решил срочно принимать меры. Он положил девочкам ежедневно читать по странице русской классики, а сам нашёл простой выход, знакомый ему по «старой школе». Переписывать несколько абзацев из книг.

Правильно-то оно, конечно, правильно. Да теперь девочкам приходилось делать двойное домашнее задание.

Для школы.

Для папы.

— Гриша, ты уж слишком, полегче книжки выбирай! Вон, обе сидят, плачут.

— А что ты хочешь, Тоня, чтобы они вот на таком сорочьем языке и разговаривали всю жизнь? Да их и в институт-то не возьмут! Будут всю жизнь коровам хвосты крутить!

Тоня хохотала:

— Ну уж ты, Гриша, и хватил! Институт! Они в младших классах ещё! А ты уже разлетелся… Остынь!

Григорий Сергеевич послушно остывал на несколько дней, затем опять, посмотрев на ошибки в тетрадях, принимался за своё.

Да вот ещё удумал — диктанты!

Теперь Вера и Лиза боялись воскресений как огня. Каждый второй выходной отец диктовал им из книжек. Девочки совсем отчаялись: мало им разбирать написание слов, теперь ещё — пунктуация! И они совсем запутались в запятых, двоеточиях и прочей грамматической премудрости, вот точно выдуманной им на погибель! Лизе, она помладше, отец диктовал из совсем-совсем детских книжек, а Вере, ох, доставалась классика.

Горячий Григорий Сергеевич, умевший грамотно писать, как видно, от рождения своего, искренне не понимающий, как можно не чувствовать, что здесь просто обязано стоять двоеточие, возмущался. Случалось, тетрадки на пол швырял в сердцах.

Но потихоньку-полегоньку приладились и девочки. Почувствовали свою выгоду. Теперь их уже всем в классе в пример ставили. Стали и они «чувствовать» запятые и двоеточия.

Григорий Сергеевич нагрузку дочерям существенно снизил, но диктанты продолжал.

То было с письмом. А с разговорным языком лучше не становилось. Даже хуже. Чем дольше Мусенковы жили в Каменец-Подольском, тем ужаснее болтали девочки. Дети, они незнакомый говор ловят на лету. А тут была такая дикая смесь языков…

Как ярился Григорий Сергеевич, когда Верочка, влетев с улицы, начинала выкрикивать маме новости «на тарабарском».

— Вот тараторка! Чисто сорока! Та-та-та! И вот что ты сказала? Повтори правильно, по-русски.

Пойманная властной рукой под уздцы Верочка, норовистая лошадка, обиженно бубнила «правильно». А какой в этом интерес, какой смак? Никакого.

Частенько, бывало, и сам строгий отец смеялся от души, слушая эмоциональный и красочный рассказ дочери, пересыпанный сочными оборотами местной речи, о «важных» школьных происшествиях, о подружках, обо всём на свете.

Лизочка, та была гораздо более сдержанна. Да и меньше она была, покладистее.

Но всё равно прогресс был только в русском правописании и чтении русской классики. Украинское правописание продолжало оставаться для девочек «тайной за семью печатями». Отец тут помочь не мог.

— Ладно, Гриша, ну пусть опять двойка, ну откуда им украинскую грамматику-то знать? Другие с детства говорят и учат с первого класса, а наши — на всём скаку въехали. Подожди немного, Гриша.

Гриша успокаивался, но потом опять взвивался:

— Нет, ну каково? Дочери старшего преподавателя приносят двойки!

— Гриш, а ты о своём авторитете больше беспокоишься или об их знаниях?

Григорий Сергеевич конфузился.

Победа оставалась за женой.

А теперь приспело время поведать о медицинском «таланте» Тонечки.

Всему научила дочерей Катерина: готовить, шить, дом в порядке содержать, мужа уважать. Но вот по медицинской части преуспела одна лишь сестра Таня — фронтовая санитарочка. Тоня же была натурой деятельной и добросовестной, отличалась оптимизмом, смешливостью, неуёмным воображением.

Вот именно из-за присутствия в ней этих черт характера в тонкости процедур по излечению членов своей семьи войти ей никак не удавалось. Стоило ей услышать что-то новое, как она в воображении своём всё переиначивала. И выходило то, что выходило.

Григорий Сергеевич жену любил, уважал и даже преклонялся перед ней. Но лечения её боялся как огня. Предпочитал процедуры принимать в медсанчасти по месту работы или в госпитале каком. А если не удавалось ему от Тонечкиного врачевания увернуться, то последствия наступали непредсказуемые.

Григорий Сергеевич сорвал спину. Такое случается. Однажды утром он не смог встать с кровати. Лежал на животе и стонал. Всего сковало болью. Встревоженная Тонечка стала припоминать, что мать делала в таких случаях.

Ага!

Мать грела кирпич и, завернув в полотенце, клала на больное место!

Вроде всё правильно, но буйное Тонечкино воображение уже понеслось!

Зачем ей грязный кирпич с улицы? У неё есть чугунный утюг на угольях. Это намного более гигиенично и проще нагреть!

Решено — сделано.

Чугунный утюг наполнен горячими угольками из печки. Тонечка, стараясь из всех сил, раздула их — пусть утюг скорее разгорится. Усердная супруга молнией носилась по дому, подавала мужу попить, подкладывала подушку, делала тысячи дел одновременно.

Наконец, она посчитала, что утюг разогрелся достаточно.

Двумя руками ухватив за деревянную ручку, с триумфом потащила его Тонечка в спальню.

И водрузила Грише на поясницу!

Спасло Григория Сергеевича лишь то, что полотенце, в которое по сценарию предполагалось завернуть утюг, уже лежало на его, Гриши, пояснице и было довольно толстое. Дикий вопль разъярённого брянского медведя намекнул Тонечке: что-то пошло не так.

Подхватив со спины мужа утюг, она с удивлением увидела на полотенце коричневые подпалины. Тут до неё дошло, что утюг-то она перегрела! Григорий Сергеевич взвился до небес, изогнулся в пароксизме боли от ожога, что-то хрустнуло у него в спине…

Это позвонок встал на место!

Так, одна боль прошла, осталась другая боль, от «лечения». Ну с этим-то Тонечка умела справляться. Все семьи на Дальнем Востоке лечили ожоги китовым «спермацетом», и у Тонечки была припасена баночка этого чудодейственного народного снадобья. Через два дня Гриша уже мог переворачиваться на бок, а ещё через два дня врач выписал его на работу.

«Спермацет» — волшебное средство… от Тонечкиного лечения!

Вообще с утюгами у Антонины Степановны всю жизнь были странные отношения.

Много лет спустя, уже в городе Орше, ушли Тоня и Гриша на семейную прогулку. А когда вернулись, то встретил их в квартире стойкий сизый дым. Что горело, долго не могли понять. Ничего не горело! Хотя всем с детства известно — дыму без огня не бывает!

Удивлялись до тех пор, пока Григорий Сергеевич не споткнулся о включённый в розетку матерчатый провод от тяжёлого электрического утюга. Самого утюга нигде не было видно. Зато была видна аккуратная прогорелая дыра в досках пола. Дыра была в форме лодочки плоскодонки. И провод нырял в эту самую дыру.

Как оказалось, собираясь на прогулку, быстрая Тонечка погладила одежду мужу, да и поставила утюг плашмя на пол.

А из розетки не выдернула.

Утюг медленно разогревался себе всё дальше и дальше, пол под ним тлел-тлел, превращаясь в уголь, да и провалился вместе с утюгом на бетонное межэтажное перекрытие.

От Гриши сколько шуму-то было!

Примерно столько же, сколько и беспламенного дыма.

Вот как хотите, но была Тонечка баловнем судьбы.

Почти полтора года прожили Мусенковы в Каменец-Подольском.

И однажды — пришёл он, Великий день!

Тот, который так долго ждали, за который умирали, работали, в чей приход верили всем сердцем и стар, и млад.

Победа!

В Каменец-Подольском весь город побежал на стадион! Там, на трибуне, выступающие кричали важные слова, простирали руки, грозили кулаком раздавленной фашистской гадине…

А внизу, на поле, люди смеялись и плакали, обнимались и поздравляли друг друга! Раненые из госпиталей стояли оглушённые, не веря ушам и глазам своим: поганое чудище войны сдохло!

А они остались живы!

И теперь многие и многие отправятся домой!

Домой! С Великой Победой!

Верочка и Лизочка, в белых панамках и белых носочках, дарили ветки цветущей сирени раненым из госпиталей!

Как же заразительно смеялись девочки, как радовались! Так умеют только дети!

На всю жизнь запомнили девочки этот удивительный и солнечный день мая! И потом, в трудные минуты своей взрослой жизни открывали они ту заветную дверь в душе. Дверь в весну, где всегда сиял и переливался солнечным светом радости этот поразительный и долгожданный день — 9 мая 1945 года. И заново приходили вроде бы исчерпанные уже силы, нестрашной оказывалась любая беда.

А после митинга все, сияя улыбками, отправились домой. Антонина на радостях пригласила всех соседей, Вера и Лиза позвали подружек по школе. Каким же богатым радостью и теплом был скудный яствами стол Тонечки! Пришёл и Григорий Сергеевич. Все говорили одновременно, бессвязно, но с душой и с таким чувством!

Дождались!

Победа!

После этого великого рубежа всем на свете стало казаться, что теперь всё-всё наладилось, мановением руки, взмахом волшебной палочки. В один миг, в одночасье! Вот же оно — исполнение желания, самого страстного и горячего: Победа!

Приподнятое настроение царило не один месяц. Все были уверены, что чёрные тучи разогнаны и теперь солнце навечно будет сиять на небосводе. Кипучий май, бушующий белым цветом садов, не противоречил этому людскому убеждению.

На смену маю пришёл ласковый и тёплый июнь.

В семье Мусенковых всё длилась и длилась светлая полоса.

Школа закончилась, и девочки, неплохо сдав экзамены, оказались свободны, как пташки в небе.

Через город Каменец-Подольский протекает приток Днестра — речка Смотрич. Тонечка с дочками наладилась ходить на пляж, многие из их «преподавательского» дома бегали туда купаться, иные проводили на речке весь день.

Тростники шумят, вьются тонкие синекрылые стрекозы, вечером лягушки заводят свою бесконечную и смешную хоровую песню. Только одна солистка замолкнет — тут же вступает другая.

Хорошо было лежать на берегу, глядя в небо на плывущие облака… ни о чём не думать, ни о чём не беспокоиться, ничего не бояться. Ленивые летние дни, наполненные ласковой истомой, лечили душу. Речка обладает поразительным свойством: стоит только войти в её воды, окунуться с головой, так в ту же секунду слетает с плеч, смывается груз забот, накатывает эйфория, хочется дурашливо плескаться, хохотать. Любой человек, войдя в светлые воды речки, начинает вести себя, как восторженный щенок, радуясь и забывая обо всём дурном.

В том числе — и об опасностях. Какие могут быть опасности на этом городском пляже, на мелководье, где плещутся и весело визжат дети?

Что же, расскажем и об этом.

Так уж вышло, что ни Тонечка, ни девочки плавать не умели. Удивительно то было, если учесть, что Тоня выросла на берегу Великого Океана. Да тот не баловал людей ни лазурной волной, ни страстными объятьями, сродни черноморской вольнице. Как седой и ворчливый старик, холоден и сердит был океан, если не всегда, то часто, часто. Поэтому купания своих дочерей мать Катерина не поощряла, а подумать о заплыве без разрешения тем просто в голову прийти не могло. Вот и вышло, что Тонечка в воде тонула как топор, безропотно шла на дно. Поэтому и теперь, проводя летние ясные деньки на пляже речки с таким чудным названием — Смотрич, Тонечка больше разговаривала с соседками или просто сидела на берегу, наблюдая за играми детей.

А уж те вовсю забрали волю!

Придумали новую забаву — брать с собой наволочку. Этой хитрости их научили местные. Если кто только учится плавать, то берёт наволочку, намочит её, раскроет горловину и — раз! Хлопает по воде так, что мокрая наволочка наполняется воздухом и становится «спасательным кругом».

Надувных кругов или надувных игрушек дети военной поры не знали. Мальчишки плавали на автомобильных камерах, но девочкам это было трудно — тяжёлые были эти камеры. Да и где их взять? Вот и надували Вера и Лиза мокрые наволочки и бултыхались на таком тряпичном импровизированном «буйке».

Подружки их тоже плавали плохо, потому вся речка и была в цветастых «буйках», девчачьих визгах и брызгах ласковой речной волны. Возле пляжа было мелководье. Тонечка не беспокоилась и позволяла дочкам беситься в воде как тем заблагорассудится.

В таких развлечениях прошла неделя. А в воскресенье договорились отправиться на речку всей семьёй, да Григория Сергеевича вдруг вызвали на службу. Тоня с девочками опять пошли сами.

В этот раз решили сменить место. Найти почище, поуютнее. Сначала всё пошло хорошо: расстелила Тоня покрывало, уселась, а девочки, похватав свои наволочки, ринулись в воду. Баловались, плюхались, пробовали плавать.

— Мам, смотри, я плыву! Я уже плыву!

Так орала осмелевшая Лизочка, выруливая свою наволочку подальше от берега.

Вот тут это и случилось.

Шов разошёлся, наволочка схлопнулась, а бедная Лиза ушла под воду, только успев булькнуть. Тонечка обмерла и, не раздумывая ни о чём, ринулась в воду. А подумать стоило бы… плавать-то она не умела.

Совсем не умела.

В мгновение ока обе стали тонуть…

Верочка, стоя на мелководье, истошно вопила, а никого вокруг не было — место-то они выбрали в стороне от пляжа!

Вот тут бы этой истории и пришёл безвременный конец, да откуда ни возьмись — влетел в воду молодой солдатик, из выздоравливающих, и ловко вытащил на берег обеих. Благо — недалеко их речка унесла.

Пока Тоня и Лизочка хватали ртом воздух на берегу и приходили в себя, их неожиданный спаситель переминался рядом. Но когда на Верочкины причитания набежали женщины, он улизнул, не дожидаясь благодарности спасённых.

Набежавшие женщины захлопотали, стали оказывать несостоявшимся утопающим первую помощь. О том солдатике так никто и не вспомнил за взволнованной суетой, имени его не спросил, даже лица его разглядеть не успели.

Тем та история и закончилась.

Счастливой оказалась она.

В этот самый миг где-то на краю вселенной, там, где при свете Млечного пути прекрасная дева Любовь ткёт покрывало судеб и жизней, скрутился чёрный смерч и, раскрывшись, оказался грозным и разгневанным Роком.

— Это твой посланник вмешался в то, что я сложил в их жизни? Как ты смеешь ломать естественный ход событий? Мы же с тобой договорились!

Голос, тяжёлый и сотрясающий созвездия, наполнил собой мир. Глаза, испепеляющие солнца, вспыхнули гневом.

В испуге отшатнулись туманности.

Но тут прозвучал спокойный женский голос, врачующий сердечные раны и возрождающий к жизни из бездны самого чёрного отчаяния. Голубыми квазарами сверкнули синие глаза.

— А не твой ли порученец обобрал их на перроне вокзала? Украл всё, поверг в нищету? Не твой ли другой посланец пытался подвести под тюрьму?

Отчего же ты первый стал играть нечестно?

Увидел, что проигрываешь?

Захотел искусно подтолкнуть тот самый «естественный ход событий»?

Выиграть любым путём?

А скажи мне, что это такое — ход событий? Естественным он является оттого, что каждый поступает согласно своей натуре. Как естественно для каждой живой души, так она и действует, играет в гобелене жизней, подчёркивает, оттеняет или доминирует. Естественным для нашей пары является всё доброе, вот и притягивают они к себе добрых людей, схожих с ними. И добрые поступки.

Добрые люди помогают.

А твои адепты — те, кто несёт зло, — обречены на неудачи.

Чистота и целостность нашей пары — вот их естественная защита, определяющая естественный ход конкретно их жизни.

Вот моё личное вмешательство и не потребовалось — всё вышло само собой. И против твоей воли.

Так что уйми свой гнев и обуздай досаду.

Обман — не моя стезя.

Твоя.

— Вот как! — угрожающе проревел Рок. — Обман — моя стезя? Тогда — ещё и неудачи, ожесточающие сердце; отчаяние, погружающее во тьму; ревность, обиды и досада, убивающие это твоё пресловутое добро в душе!

Спор наш ещё не окончен.

Следующий ход — за мной!

Одиннадцать месяцев минуло со дня долгожданной и такой выстраданной Победы.

Отгремели праздничные торжественные залпы. Немного улеглось всеобщее воодушевление, захлестнувшее всю страну, кровью своею освободившую пол-Европы и разбившую поганого фашиста в его логове.

Люди стали оглядываться вокруг себя: осознавать — с чего начинать восстановление Родины своей, своей жизни. Города, улицы, дома — всё разворочено, снесено военной бурей.

И столько погибших…

Отовсюду глядят глаза, в которых плещется неизбывное горе, горе, горе…

Вот уже почти два года, как Григорий Сергеевич служит в должности старшего преподавателя тактики в Высшей пограничной школе. Его лекции курсанты любят за ясность изложения и боевую конкретику.

А теперь ему дано архиважное задание: приказано организовать показательные учения для представителей Верховной Ставки.

Он не волновался за своих курсантов. Они готовы! Учения должны пройти «без сучка и без задоринки».

Так и вышло.

Учения получили наивысшую оценку.

Но в личном плане для Григория Сергеевича эти учения сыграли отрицательную роль. Вдруг выяснилось недопустимое: у старшего преподавателя тактики нет высшего военного образования!

Есть знания, отличный боевой опыт, талант, умение преподавать.

Но вот «корочки» нет.

Это и определило его дальнейшую судьбу в Высшей пограничной школе.

Да в придачу характер у майора — сложный.

Бескомпромиссный характер.

Если в боевых условиях это помогало выживать и исполнять боевые задачи, то в среде преподавателей Григорий часто ощущал себя китом, выброшенным на сушу. Гришина решительность и резкость иногда приводила к «трениям». Был он сложившимся боевым офицером, привыкшим на свой страх и риск принимать значимые для жизни людей решения.

Признаемся. Григорий Сергеевич всегда берёг личный состав.

Не подставлял зря под пули.

Задачи, поставленные его боевой единице, он всегда выполнял, но — чуть по-своему.

И поэтому служить под его началом люди рвались. Видели, что потери у него в батальоне — самые низкие. Оставшиеся в живых пограничники его бессарабской заставы провоевали рядом с ним всю войну.

Воевать-то Григорий Сергеевич умел.

И тактик был — от Бога.

И храбр был, и умён.

А интриганом — нет, не был. Слишком прямой и открытый.

И без высшего военного образования.

Начальник школы вызвал его на беседу. В результате этого разговора у Григория Сергеевича, старшего преподавателя тактики, и начальника школы отношения испортились. И не по Григория Сергеевича вине.

Мог бы Григорий и поспорить, опираясь на свои боевые и преподавательские заслуги, да только он умел горой стоять за других.

А за себя лично — посчитал унизительным. И в марте 1946 года Григорий Сергеевич сгоряча и с большой обиды написал прошение об отставке!

Но его просто перевели из пограничных войск в подчинение МВД СССР.

И выдали назначение.

Отправляют боевого майора, грамотного офицера, командиром батальона охраны.

Охранять угольные шахты Тульской области. Уголь нужен столице оружейников.

Жаль Тонечке, Антонине Степановне, покидать насиженное место, да что поделать… жена военного.

Григорию Сергеевичу было муторно на душе.

Сидя в купейном вагоне, покачивающемся на стыках рельс, Григорий Сергеевич в который раз переживал произошедший неприятный разговор с начальством училища в оставшемся далеко позади Каменец-Подольском. Вроде бы… ничего прямо сказано и не было, но он, Григорий, сразу понял, что жизни ему в училище более не будет. Могут и подножку подставить. А Тоня и так настрадалась, на две жизни хватит.

И у него семья.

Её поднимать надо.

Пусть всё остаётся на совести того — начальника училища. Благо Григорию Сергеевичу сразу дали новое назначение.

Тульская область, город Донской.

Григорий, по глубоко въевшейся привычке, кинулся сразу изучать местоположение нового назначения, отыскал в библиотеке училища некоторые сведения.

Узнал, что поедут они в небольшой городок. Как было сказано в справочнике?

«Город в индустриальной агломерации, сложившейся вокруг Новомосковска». Писали, что изо всех окрестностей именно этот имеет наиболее давнюю историю. Промышленная добыча бурого угля в Донском, в отличие от Узловой, началась ещё до революции, «когда поблизости уже сто лет существовало село Бобрик-Гора, получившее название от речки Бобрик — одного из самых верхних притоков Дона». С удивлением Григорий узнал, что уже в 1883 году там была открыта первая богатая угольная шахта и возник горняцкий посёлок, получивший название Донской.

Так вот почему в Туле такие мастера по металлу, решил он. Там и руда, и уголь рядом. Возить не нужно издалека. Вот тебе и Левша, что блоху подковал, и тульские самовары.

Что там дальше в справочнике было написано?

«Городом Донской стал только в советское время, в 1939 году».

Ага. Статус города дали простому горняцкому посёлку. Интересно, каково Тоне там будет? И ему самому.

Что же, в марте 1946 года Мусенковы снова в пути. Едут с пересадками и остановками. Есть время подумать и — чего же лукавить-то перед собой — посожалеть.

После должности старшего преподавателя тактики — это понижение, весьма существенное и неприятное понижение.

Ну ничего, где наша не пропадала.

И Тоня его — замечательная! Спокойно всё восприняла.

Золотая у него жена. Другой такой ни у кого в целом мире нет.

Спасла девочек ему, Грише, вывезла, сохранила.

Не ворчит никогда.

А теперь помогает ему пережить крушение преподавательской карьеры. А ведь рухнули и её собственные надежды на постоянство жизни и службы. Хотя какое постоянство может быть в это взбаламученное время, когда смерть идёт совсем рядом, дышит в затылок, скалится голодом и лишениями из каждого угла.

Один только взгляд на Тонино милое личико, осунувшееся от долгого пути, сразу растворил всю горечь в душе Григория Сергеевича.

— Понимаешь, Тоня, — спустя некоторое время оживлённо говорил ей Гриша, попивая чай в высоком подстаканнике и усиленно стараясь не смотреть в окно, за которым виднелись заснеженные руины и пепелища на месте городков и деревенек Орла и Тулы. — Тула, мне рассказывал Иван Кузьмич, ну тот, в училище, тебе он ещё нравился, ты его в «учёные» определила… Так он мне сказал, что «тула», по словарю Даля, это скрытое, недоступное место. Он мне всё доказывал: «притулиться, тулиться». Возможно, и нам придётся «тулиться» здесь среди развалин и руин. Видишь, каково вокруг?

— А мне вот непонятно, Гриша, отчего Курск не такой разрушенный. И деревни более-менее целы, а тут… Смотреть больно! Всё разбито, взорвано! Бедные, бедные люди. Как тут жить? А детям каково?

Казалось бы, Григорий привычен, с фронта пришёл, а вот же, разбитые окрестности Тулы и его потрясли. Как тут семью размещать?

Ехали Мусенковы, подбадривая друг друга. Тоня вспоминала любимую материнскую приговорку: «Были бы кости, а мясушко нарастёт».

Но когда они прибыли к месту назначения и Антонина увидела новое их пристанище, она оцепенела.

Заснеженного города как бы и не было вовсе, он весь лежал в развалинах. Во время боёв немцы раз за разом брали Тулу и область и каждый раз за разом откатывались назад под напором сопротивления жителей города, организованным войсками НКВД. Поэтому в марте 1946 года Донской был не сильно-то пригоден для проживания.

Среди руин с потерянным видом сновали местные жители, пытаясь хоть что-то привести в порядок.

Ремонтировали дома.

Возводили деревянные бараки.

Кирпичные двухэтажные дома стали строить там уже позднее, силами пленных немцев, разрушивших Донской в эту страшную войну. А пока…

А пока Антонине Степановне досталась жизнь не из лёгких.

Барак и печное отопление — это привычно.

А школа? Как учиться девочкам?

Однако по укоренившейся привычке всё налаживать и обустраивать Тонечка наладилась и тут.

Через некоторое время она писала матери: «Школа нашлась. Вернее, тут для школы определили чудом уцелевшее здание. Девочки уже ходят туда. Верочка злится, её за украинский говорок дети дразнят. Тут так не говорят. Ничего, приладится. Гриша тоже злится. Но молчит. Таит в себе. Видит, что нам и так несладко. Соседка по дому оказалась крепко верующей. Говорит, местный батюшка служит на дому. В церковь в войну попала бомба… там теперь одна воронка в земле. Здесь голодно. Грише дают неплохой паёк, но нас же четверо. А люди живут по-разному. Начальство, как и везде, неплохо. А шахтёры… больно смотреть на их семьи…»

Тонечка тоже пыталась найти работу, чтобы семье стало полегче, да где тут ей работать.

Вот и апрель. В 1946 году Пасха пришлась на 21 апреля. Тоня голову сломала, как ей назавтра справить день рождения Григория Сергеевича, чем стол накрыть. Ничего же нет!

А тут соседка предложила по дружбе сводить Верочку на освящение куличей к батюшке. У соседки оказался испечённый крохотный кулич. Верно, полгода на него собирала-копила. Тонечка спросила у Веры. Та захотела пойти посмотреть.

Когда они ушли, Тоня разложила всё, что у неё было из еды, на столе и стала колдовать, прикидывать, каким лакомством у неё получится порадовать завтра именинника. Она вся с головой ушла в изобретение нового блюда из серых макаронин грубого помола, одного яйца и трети баночки американской консервированной тушёнки…

Вдруг дверь распахнулась, как взорвалась!

На пороге стояла Верочка, разъярённая, аки тигрица, и со слезами на глазищах! Тонечка охнула, перепугалась.

— Доченька! Что? Что случилось?

Сверкая и пыхая гневом, Верочка кричала, не владея собой:

— Да чтоб я! Чтобы ещё раз! Я больше никогда! Нет, какой же он! А тот, такой жалкий!

Дрожащими руками Тонечка, расплёскивая, налила стакан воды, поднесла Вере:

— На, на, попей!

Выпив воды и подуспокоившись слегка, Вера поведала матери следующее.

— Мы с тётей Зиной подошли. Там народу много, все прямо тесно стоят. А этот, священник, он в фартуке таком длинном и кисточкой машет. Окунает в кружку с водой и машет. Все ему куличики подсовывают под кисточку. А рядом с нами один старый шахтёр стоял…

На этом месте Вера захлюпала…

— Ага, шахтёр! Такой, весь чёрный, уголь прямо въелся в кожу. И бедный! У него кулича не было. Только маленький такой кусочек просто чёрного хлеба…

Опять остановка рассказа. Верочка зло смахивает рукой непрошеные слёзы.

— Шахтёр священнику хлеб подсовывает, а тот — даже и не глянул, не стал хлеб освящать. Тот шахтёр, жалкий такой, опять старается подобраться поближе под кисточку, а этот — опять отворачивается, как будто не видит его! Так несколько раз… Так и не побрызгал хлеб шахтёру… А тот стоит, руки трясутся, чуть не плачет.

Верочка опять взвилась:

— Мама! Голод же! Ни у кого ничего нет! Ну… нет у шахтёра кулича! И что? За это на его кусочек хлеба и простой водой побрызгать жалко? Святой? Ладно, святой водой. Пусть! Если она святая, так на всех же надо брызгать! Ведь так?

Тонечка растерялась. Ей казалось, что Верочка придумывает, что дочь не так всё поняла. Но тут вмешалась соседка, тихо стоявшая в дверях:

— Знаешь, Тося, а ведь девочка твоя права. Я тому шахтёру кусочек от своего кулича уступила. Праздник ведь. Светлый праздник! А батюшка — Бог ему судья. Люди всякие бывают, и батюшки — тоже люди. Вот, Тоня, на — возьми и ты девочкам кусочек.

Скоро школа кончилась, и Верочка с Лизочкой ушли на каникулы. Но папины диктанты — а теперь ещё и сочинения — по выходным всё продолжались.

— Гриша, да дай же ты им воли, — просила, улыбаясь, Тоня. — Лето же.

— Ничего. Нечего им здесь бегать, пусть учатся. Умнее будут.

Григорий Сергеевич достал где-то книги Гоголя и Мамина-Сибиряка.

— Чем по улице мотки мотать, читайте. Вечером буду проверять, что прочли.

Сидят девочки, пыхтят, читают. С отцом не поспоришь. Он-то всё это читал.

Как-то раз Верочка пробегала на дворе дотемна и попыталась отца обмануть, стала рассказывать, чего в книжке и в помине не было. Тот живо вывел её на чистую воду.

— Ты писателем, что ли, решила стать? Лучше Гоголя сочиняешь? Вот, тогда поучись — перепиши к утру две страницы.

И как мама Тоня ни пыталась уговорить, что, де, поздно и спать пора, пришлось Вере при свете керосиновой лампы переписывать две страницы из Гоголя. С тех пор она старалась положенное отцом прочитать.

Даже втянулась. Взахлёб стала маме Тоне рассказывать, о чём сегодня прочла. Отец довольно улыбался. Учение стало явно приносить свои плоды.

Достал Григорий Сергеевич книгу и жене.

— Про Дальний Восток — «Дерсу Узала». Написал её Владимир Клавдиевич Арсеньев. Посмотри, Тося, может, тебе интересно будет.

Тонечка открыла книгу…

И увлеклась. Как живые, вставали перед ней люди, ясно представлялись и таёжные дебри, и знаменитые хребты Сихотэ-Алиня. Красота родного Приморья звала её:

— Ступай домой, Тонечка, мы все ждём тебя…

Всплакнула над грустным концом в книжке, посердилась на писателя: зачем так придумал. А после прочитала в послесловии, что ничего Арсеньев и не придумывал вовсе. Полнокровной жизнью лучится книга, так играет, как солнечные блики в ручейке оттого, что описал автор своё настоящее путешествие. А судьба его проводника Дерсу Узала действительно оказалась печальней некуда.

Приближался сентябрь 1946 года. Но пойти в школу девочкам не пришлось.

Надобность в охране шахт войсками отпала.

Григорий Сергеевич ждал нового назначения.

Однажды он вошёл в комнату страшно смущённый. У Антонины ухнуло сердце.

— Что? Что, Гриша! Да не молчи ты, говори!

— Тоня, Тоня… Готовься. Надо ехать нам.

— Куда теперь, Гриша? Далеко?

— Далеко. Понимаешь, Тось… Ну, в общем, обратно на Дальний Восток. Во Владивосток. Мне сегодня объявили. Буду бандитов по сопкам ловить.

Помолчала Тонечка. Тихо спросила:

— Когда ехать, Гриша?

— Документы и билеты уже выписаны. Надо собираться.

Помолчали супруги. Тонечка улыбнулась сквозь набежавшие слёзы волнения.

— Ну и хорошо. Тут, сам видишь, жизни нет. И девочки будут рады. Там хоть дома уцелели, там и жить можно! А тут мы извелись совсем.

Что им собирать? Три узла? Голому собраться — только подпоясаться. Два часа, и семья готова к отбытию.

Вот когда мещанство быта не засасывает!

Нет ни быта, ни мещанства, есть только бесконечные переезды и дороги.

Разбитые бомбами шоссейки. Грязные, все в рытвинах, ямах и глубоких лужах грунтовки. Бесконечные железнодорожные пути. И качает, трясёт на стыках и ухабах… кочевой жизни. Нет ни кола, ни двора, и ничего своего, всё казённое.

Григория поражает и умиляет врождённая жизнерадостность Тонечки и её сказочное умение создать уют в любом месте, куда бы их ни забросила судьба. Кажется — вот, войдя в это очередное жилище с ободранными стенами и грязными окнами, с поломанной кроватью и колченогими стульями, — должна она ужаснуться, нахмуриться, рассердиться, заплакать, затопать в ярости ногами и клясть судьбу!

Но нет! Не его Тоня.

Она серьёзно и оценивающе оглядится, засучит рукава, обнажив округлые умелые руки, и создаст чудо! Своими маленькими, но крепкими пальчиками она быстро-быстро всё вымоет, организовав девочек носить воду, выбрасывать мусор. Заварит клейстер и поклеит на грязные стены газеты, повесит маленький коврик-гобелен, что подарила ей мать, застелит кровати, покроет стол чистой скатертью или простынёй — и вот он, дом! Готово!

А если уезжать — в одну минуту разберёт она всё, уложит. И, собрав косы на затылке, приколов их длинными шпильками, присядет на чемоданы, ожидая грузовик, подводу, машину… да что там приедет везти их на станцию.

Цыганская жизнь, казалось бы. Но нет. Всякий раз на новом месте ей удаётся воссоздать ту самую жизнь и семейную обстановку, что была и в прошлом городе. Иногда, возвращаясь домой, Грише кажется, что меняется только его место службы, а жильё у них волшебным образом перемещается в пространстве и времени вместе с Тонечкой и девочками.

Фантастика!

Вот и в четвёртый раз меряет Тонечка с семьёй родную советскую страну.

Теперь с запада на восток.

Кланяется Тонечка каждой знакомой станции, припоминая, что было с ними на том, страшном пути прочь от догоняющей войны, вот здесь и вот в этом самом городе. Нервной рекой тогда льются её речи, иногда и всплакнёт украдкой. Гриша слушает, добавляет-вплетает свои впечатления и переживания разных его поездок.

Стучат, стучат колёса.

— До-мой, до-мой, — который раз поют под ними рельсы.

Весело бегут за окном вагона телеграфные провода, то низко приседая, как бы приветствуя её, Тоню, то подлетая ввысь, как в радости.

Хотя чему радоваться?

Города встают на пути.

Смотрит на них Тонечка и не узнаёт.

Сжимает ей сердце ужас-тоска. Как обезобразила их проклятая война! Нет снежной пелены, которая, как саваном, укрывала-укутывала землю в их последний переезд. Всё теперь на виду. Протягивает ей, Тоне, родная страна свою боль, как ребёнок протягивает матери пораненную ручку:

— Пожалей и помоги!

— Боже мой! Как же помочь?

Долго едет семья Мусенковых по августу 1946 года, по городам великой советской страны, только-только отошедшей от наркоза войны.

Теперь ясно и страшно ощущается весь ужас потерь.

Теперь, когда ушло безумное напряжение всех сил, собранных в единый кулак для Великой Победы, вулканом горечи взорвалась боль. Пришло осознание той цены, которую стране выплачивать предстоит ещё десятилетия.

Миллионы погибших!

И какая нищета!

Тоня видит заброшенные деревни, обезлюдевшие посёлки, и везде одни женщины. Мужчин мало, не то что на Дальнем Востоке, где всегда и везде мужчины: пограничники, моряки, железнодорожники…

— Гриша, как жить семьям без отца, мужа? Кого встретит девушка, если пришла похоронка на её жениха? Погибло же целое поколение его сверстников!

— Молчи, Тоня, не береди душу.

Их быстро не залечить — раны войны, не перешагнуть-перепрыгнуть в светлое будущее. Впереди годы и годы восстановления семей, городов, экономики, промышленности, мчащейся пока только по военным рельсам.

Сколько нерождённых детей!

Сколько порушенных судеб!

Сколько горя людского!

— Бе-да, бе-да, — выбивают колёса на стыках.

Едет Тонечка, и перед ней, как на экране, разворачиваются картины городов, пригородов, сёл, деревень. И везде-везде следы страшной войны. Перешагнут ли люди эту в который раз разверзшуюся у их ног пропасть разрухи?

Смогут ли?

А что ждёт их, Тоню и Гришу?

Что там, впереди?

— Девочки! Вон, вон, туда смотрите, вон — бабушки дом видно!

Девочки расплющили носики о стекло вагона, стараясь увидеть дом бабушки Кати на Первой Речке. Улица, мелькнув, пропала, поезд шёл и шёл.

Вокзал Владивостока! Выходим!

Григорий Сергеевич подхватил чемоданы, Тоня взяла то, что полегче, обе дочки тоже взяли свою поклажу.

Прибыли!

У здания вокзала, как всегда, стояли древние пролётки. Слышен трезвон трамваев.

— Гриша, куда нам?

— Позови пролётку, я скажу, куда.

И вот девочки гордо катят в экипаже, как барыни встарь. Тот дребезжит, вот-вот рассыплется, лошадь цокает по каменной мостовой. Ехать недалеко. В общежитие МВД.

— Ой, Гриша, это опять барак…

И правда, это было деревянное двухэтажное здание с центральным входом и небольшим балконом на втором этаже. Сбоку на второй этаж вела железная пожарная лестница.

Но сами комнаты, которые отвели Мусенковым, были большие и солнечные. Окна, выходящие на оживлённую улицу большого города, бесстыдно зияли полным отсутствием занавесок.

— Гриша, мы тут как в аквариуме, у всех на виду.

— Тося, я пошёл. Разбирайся сама.

Антонина стала посередине комнаты, впитывая в себя атмосферу, пытаясь шестым чувством определить, какая жизнь их тут ожидает.

— Мама!

Очнувшись, Тоня принялась за привычную работу — превратить чужие комнаты в родной дом. Девочки тоже старались. Взмах — нет, не волшебной палочки, а маленьких умелых рук — и комнаты сверкают чисто вымытыми полами. Другой взмах — и вот стоят готовые кровати.

Что же делать с окнами? Нечего повесить Тоне. Ничего нет у них. Пока так жить придётся.

Вечером Григорий Сергеевич пришёл озабоченный.

— Скоро нам будет новое назначение. В Совгавань.

— Совгавань? Когда?

— В октябре — ноябре.

— Девочкам опять школу менять… Но я понимаю… Раз надо, Гриша, значит — надо.

Последний день августа 1946 года.

Мусенковы в гостях у своих на Первой Речке.

Сколько новостей: у Тони родились новые племянник и две племянницы. Слава богу, все здоровы. Старшие братья уже большие начальники, даже боязно.

Обнимает бабушка Катя свою любимицу Лизоньку. Давно не видела.

Вера насупилась в сторонке. Зловеще бубнит себе под нос:

— Ну, Лизка-лисичка, ну погоди у меня!

Зовёт и её бабушка:

— Что же ты не подойдёшь, егоза?

Все обиды забыты, обе внучки сидят рядом с бабушкой. Катерина поражается им, наперебой рассказывающим ей о своём прошлом житье-бытье, смеётся:

— Тоня, ты их сама-то понимаашь? Каково смешно они у тебя балакають!

— Мама, совсем нечего на окна повесить. Газетами закрываю. Как стемнеет, свет не зажигаем. Сумерничаем.

Порылась Катерина по закромам, по сундукам — ничего не осталось. Всё в войну на еду променяли.

Так бы и жить с голыми окнами, да Григорию Степановичу выдали подъёмные. Тонечка купила на толкучке марли.

Раз пришли девочки из школы, а в комнате — бело, как будто за окном снег выпал. Глянули — на окнах висит марля в два слоя. Уютно! Красота!

— Знаешь, Гриша, марля — она всегда пригодится. А как девочки обрадовались! Уж как обрадовались! Скакали прямо!

— Ты у меня, Тося, затейница!

Однажды 25 сентября того, 1946, года в газете «Правда» Тонечка увидела знакомую фамилию.

Сообщалось, что звание Заслуженного артиста РСФСР первыми на Дальнем Востоке получили актёры Колофидин и… Чалеева-Бельская! Прочитав, Тоня даже вздрогнула. Как жива ещё в её памяти та давняя встреча в Ворошилове.

— Вера! Посмотри! — Тоня сунула газету Вере.

Та взяла в недоумении: что могло так разволновать маму? Пробежала заметку и в удивлении подняла на маму глазищи:

— Мам, это та дама? Когда мы были у тёти Марьи?

— Она или нет, но именно об этой актрисе нам та дама и говорила. Как она была вместе с Красной армией, как играла в театре…

— Мам, а можно нам пойти в театр, ну, посмотреть, та или нет?

— Спросим у папы.

Вечером семейство горячо обсуждало возможность похода в театр. И так, и эдак раскладывали страшно скудный семейный бюджет.

Нет. Не выходит.

Девочки растут, Тоня не работает, временно никуда не берут. А зарплаты Григория Сергеевича хватает только-только на пропитание.

Простите, уважаемая дама, очень жаль, но и теперь нам не до театра.

Год прошёл после Победы, а жить всё так же трудно. Нехватка абсолютно всего. И голодно… Как голодно…

Но школа, куда здесь ходят девочки, хороша! Очень хороша! Учителя внимательны и добры.

Понимают, что девочки учились урывками. Оставляют после уроков и занимаются отдельно. Подтягивают.

У Лизы вдруг открылись таланты. Она сразу, почти без репетиций стала солировать в школьном песенно-танцевальном ансамбле. А Вера хорошо стихи декламирует.

К празднику 7 ноября готовят школьный концерт. Тоня пришла на репетицию, Григорий Сергеевич, как всегда, в служебной командировке.

Сидя в пустом актовом зале, Тонечка задумалась о муже.

Возвращается домой нервный. Молчит. И опять стал вскрикивать ночами.

Она ещё в Каменец-Подольском с испугом обнаружила, что посещают Гришу кошмары. Мечется он по кровати и кричит: «Огонь! Огонь!»

А иногда он так страшно ругается! Хрипит отчаянным голосом такие слова, каких Тонечка никогда от своего Гриши и не слыхивала! Видится ему, что он воюет, опять выходит из окружения, опять ведёт бой с фашистом. Тогда тихонько обнимает его Тонечка и шепчет ему ласковые слова. Постепенно успокаивается её Гриша. Тихий сон приходит на место кошмара…

До следующего раза.

А потом Тоня не спит. Думает в который раз, сколько несчастных, сколько войною изломанных судеб и сирот. Какие страшные следы оставила эта проклятая бойня. И в сновидениях ещё долго-долго, встав во весь рост, будут русские солдаты идти в атаку на пулемёты врага. Будут у искалеченных воинов ночами ныть руки или ноги, отнятые полевым хирургом. Будут дети обмирать в кошмарах от приснившегося им воя бомб. Будут матери и жёны ночами, при свете настольных ламп, ронять слёзы на фотографии тех, кто уже не придёт никогда. Бедные, бедные!

А сейчас на генеральной репетиции школьного концерта Антонина Степановна смотрит сквозь набежавшие слёзы, как её Лизочка солнечным зайчиком, лёгким ветерком кружит по сцене. И откуда у девочки такие удивительные балетные способности? Никто ведь её не учил, а летит Лиза свободно, в такт музыке. Как лебедёнок, впервые в жизни увидевший воду, лихо рассекает гладь пруда, так и Лизочка — свободно плывёт по волнам мелодии.

«На плохое время пришлось детство дочки, — так думает Тонечка. — Ей бы учиться на балерину, да не судьба».

Как бы тактичнее сообщить учителям, что не будет выступать Лиза Мусенкова на концерте.

Завтра они уезжают в Советскую Гавань.

Грише дали назначение.

Он будет теперь служить на должности начальника лагеря для пленных японских офицеров.

И вот семья Мусенковых в который раз на вокзале Владивостока, знакомом до последней выбоинки на каменном полу. Девочки волнуются: каково будет в Советской Гавани. Григорий Сергеевич погружён в себя, сосредоточен и подтянут. Антонина тревожным быстрым взглядом проверяет: ничего не забыли?

Объявили посадку. Вот и их вагон. Плацкарт. Решили — недалеко. По прикидкам выходит — около трёх суток всего, и в плацкарте нормально доедем.

Нашли своё место, расположились. В вагоне оказалось много пассажиров. Все места заняты.

— Пап? Это что, все в Совгавань?

Григорий Сергеевич, вынырнув из своих мыслей, отрывисто поясняет:

— Нет, тут в основном до Хабаровска. От Комсомольска-на-Амуре, конечно, пассажиров будет меньше. В Хабаровске переформируют состав. Пока регулярных пассажирских рейсов до Ванино нет. От Хабаровска поедем спецсоставом.

— О! Спецсоставом! — округлили рты в удивлении Верочка и Лизочка.

Паровоз засвистел разбойницким посвистом, окутался клубами антрацитного дыма, потоптался на месте для разбега и — рванул!

— Ну, в добрый путь, — немного смущённо произнесла Антонина своё обычное напутствие.

В дорогу она припасла несколько варёных картофелин, две селёдки, немного хлеба, остаток сахара — чаю в поезде попить. В поезде всегда есть так хочется. Верно, оттого что трясёт всё время, вот еду в животе и утрясает.

Маме Тоне и Лизочке отвели две нижние полки, Вера и отец будут спать наверху.

И опять замелькал за пыльным окном плацкарта Дальний Восток.

Мусенковым первая часть их переезда на северо-восток Приморья хорошо знакома. Путешествовали туда и обратно уж сколько раз. Дорогу до Ворошилова наизусть знают.

Красивая пора — золотая осень. Сопки тулятся к железной дороге и так похожи на спящих львов, мерно вздымаются и опадают их жёлтые гривы. В мутном окне последним предзимним теплом синеет небо. Но на земле уже вовсю встают ночные тени. Под вагоном высоким гребнем бежит надёжная каменная насыпь. Иногда мелькают мосты через речки, тогда изменяется тон песенки колёс. Гулко и громко тогда отстукивают они, как будто железный модератор часто бьёт по кузову огромной гитары. И паровоз гудит в такт, приветствуя речку. Поёт вместе с колёсами.

— При-вет, при-вет, — радуются колёса Тонечке, давно не виделись!

— Ту-у-у-да, ту-у-у-да, — гудит локомотив.

Девочки щебечут, обмениваясь впечатлениями от последнего школьного дня во Владивостоке. Вера на уроке литературы учила стихи Лермонтова. Теперь кстати пришлось. Щеголяла перед сестрой красивыми оборотами.

— Знаешь, Лизка, как удивились девочки! А я им: «Мы — „тучки небесные, вечные странницы“!» С какой завистью некоторые смотрели. А чему завидовать? Я им говорю: «Только осядем, наладим жизнь — как опять срывайся с места, как „грозой оторванный листок“!»

Ну, решили девочки между собой, уж на этот раз они себя покажут! Не дадут местным дразнить себя за «говорок», от которого пока не удалось избавиться до конца.

Григорий Сергеевич слышит их разговор. Ему приятно, что Вера входит во вкус русской классики. Бойкая дочка у него, не растеряется, за словом в карман не полезет. А ведь она права. Летят в неизвестность, к иным людям, в иной город с иными привычками и складом жизни. И везде они — чужаки. Сколько сил девочкам нужно, чтобы их приняли в очередном «новом» классе. Да ничего, они молодцы! Не падают духом!

Антонина вздыхает вслух, мысли её заняты сестрой: «Как там Марья? Как племянники?»

Они переписываются. Тоня в курсе всех событий, но что — письма? Взглянуть бы на сестру, да опять не выходит. Григорию Сергеевичу надлежит прибыть на место в указанные сроки.

Не до остановок тут.

Ещё как встретит их Амур… Говорят, осенние шторма могут задержать переправу в Комсомольске-на-Амуре. Тоня не то чтобы надулась, но была недовольна. Проедут мимо сестры, не встретятся. Да что поделаешь. Дисциплина — она и для домашних тоже.

Едет состав, потряхивает вагоны, за окном уже осенние сумерки. Свет в вагоне делает их ещё гуще, в тёмном зеркале окна видны только отражения припавших к нему детских мордашек. Ну на что теперь смотреть? Скучно…

— Гриш, ты бы девочкам рассказал про эту дорогу. Они уже большие, должны иметь понятие.

Григорий Сергеевич вынырнул из мыслей о будущей работе, о новых и непривычных ему обязанностях. Перед отбытием с ним провели инструктаж. Ввели, так сказать, детально в курс дела. Это задание гораздо серьёзнее, чем тульские шахты охранять, но…

Когда Григорий Сергеевич услышал об этом предложении… назначении, то сначала хотел сгоряча отказаться. Не по нутру ему это. Но потом удержал себя. Чем отказ может обернуться для него, для семьи? Вот теперь и едут они в плацкарте в Советскую Гавань.

— Что? Про дорогу? А, давай! Расскажу. Всё веселее.

И повёл Григорий Сергеевич неспешный рассказ про удивительные деяния русского человека, создавшего эдакое железнодорожное чудо в безлюдной дикости природы, и бежит теперь дорога от Урала до Тихого океана. Да и повдоль рек Уссури и Амура, океанского побережья. От портов Владивостока до Ванино и до Советской Гавани.

— Великий Сибирский рельсовый путь — да-да, не смейтесь, это его давнее название — построили ещё в старое время. Долго строили, с 1891 по 1916 год. Запоминайте даты, потом перескажете мне.

Лица у девочек вытянулись.

— Гриш, — симпатично заулыбалась Тонечка, озарив весь вагон, как солнышко, — Гриш, да не пугай ты их, гляди — притихли и надулись, как мыши на крупу. А вы не переживайте, папа шутит так.

Девочки выдохнули в облегчении. После папиной муштры по русскому языку всему поверишь. Слушать-то отца они всегда рады, а вот всё запомнить… Это же невозможно! Что у них — не голова, а Дом Советов?

А отец продолжал и постепенно «загорался» в процессе рассказа.

— Трассу от океана до Урала закончили тянуть почти перед самой революцией. Я, помните, говорил вам, что длина Транссиба составляет семь с половиной тысяч километров. Поэтому при царе строительство его вели сразу с двух концов: с запада и востока.

— Купцы строили, пап? — храбро перебивает непоседа Вера, вспомнив разговор в Ворошилове о купце Пьянкове и Народном Доме.

— Нет. Строило государство. Начинали-то купцы, конечно. Но потом царская власть вожжи подобрала в свои руки. При строительстве разделили дорогу, как я вам рассказывал, на шесть частей: Западно-Сибирскую, Средне-Сибирскую, Кругобайкальскую, Забайкальскую, Амурскую и Уссурийскую. Помните?

Девочки согласно покивали. Как не помнить, четыре раза проезжали! И не захочешь, а запомнишь! Видели и бесконечные болота над вечной мерзлотой, и горные потоки, и страшные горные кряжи, теснившие дорогу, видели немыслимой ширины реки и озёра в первозданной чистоте, и, конечно, «славное море, священный Байкал», как сами о нём и пели.

Живописнейшие места.

Красота! Прелесть что такое!

Но только из окна вагона. Гнус на станциях, холод, сырость лесная и снега непролазные. Один раз пути так завалило! Здорово напугались тогда, когда в снегу застряли на сутки.

А отец вёл свой рассказ дальше. И узнавали девочки, что Уссурийская дорога, по которой они теперь едут, оканчивалась тогда в Хабаровске. На целых 760 километров проложили путь от Владивостока!

— Пап, а как вообще узнают, где вести дорогу?

Это — вновь Верочка. Вот непоседа. Отец же не любит, когда его перебивают. Но тут не рассердился, пояснил, что дорогу сначала разведывают.

— Тось, я тебе книжку давал, Арсеньева. В Донском, помнишь? Он с экспедициями тоже по этим местам ходил. В основном пути искал, где железную дорогу лучше проложить. Но, конечно, и геологией, и ботаникой занимался, описывал, где какой народ тут живёт. Умнейший был человек! А раньше, до него, с 1887 по 1889 год, начальником экспедиции тут ходил… — Григорий Сергеевич запнулся, достал свою записную книжку, полистал. — Ага — Урсати. Вот такая фамилия. Ходил он с военными топографами. Описывали всё подряд: больше местность, конечно… ну и климат, племена, что тут жили. Попутно и земли определяли, удобные под землепашество. Всё сразу. Край-то этот, Уссурийский, не так давно нашим стал. С 1860 года. Да ты, Тось, по рассказам от своих знаешь. Я от них тоже наслушался всякого. Может, правда, и присочиняют сейчас. Да только выходит, что Уссурийский край был тогда почти безлюдным. Редкие стойбища инородцев разных… Я вот фотографии удэге видел тех времён — да ведь это прямо индейцы были, ну те, что в Америке. Волосы длинные, косы, одежда похожа и вообще… Да и теперь, гляди! Тайга! Кедры огромные! А помнишь, Арсеньев писал — деревья до полутора метров в поперечнике! Вот же здоровенные махины! — Гриша даже развеселился. — Это сколько досок будет, если один такой ствол распустить? Конечно, эдакое богатство лесом! А знаешь, Тоня, — по привычке обратился он к жене, — на закладку этой самой линии, где мы едем, приехал Николай Второй! Он тогда Вторым не был. Он ещё только наследником был, царём-то числился отец его, Александр. Третий по порядковому номеру, — пошутил Григорий Сергеевич. — Заложили серебряную пластину с надписью, а тут по сигнальной ракете со всех кораблей на рейде Владивостока и из всех пушек береговых батарей — ка-ак дали салют! Вот громыхнуло! Небось лопату из рук Николай и выронил!

Тоня слушала и в который раз поражалась, сколько знает её Гриша, как много он прочитал и записал в свою книжицу для памяти. А вот начальник училища в Каменец-Подольском его не оценил. «Нашёл предлог — бумажки нет у Гриши о высшем образовании», — с обидой думала она.

А её Гриша летел мыслью дальше.

— Строили шесть с половиной лет.

— Кто строил, пап? Ты нам рассказывал, народу тут тогда жило мало, — поумничала Верочка.

— Кто строил, доча? Молодец, что подумала о том.

Верочка гордо зарделась от неожиданной и такой редкой отцовской похвалы.

— Строителей набирали окрест со всех мест, как говорится. Вот считай. Загибай пальцы, чтобы лучше запомнить. Во-первых, нанимали местных жителей или из Кореи и Китая, даже из Японии. Во-вторых, привозили с Сахалина ссыльных и каторжан. Чтобы они лучше работали, им за усердие сокращали сроки и позволяли селиться здесь, всяко лучше, чем на Сахалине. Тось, помнишь, каково там было?

Тонечка согласно и сочувственно закивала… А Григорий Сергеевич уже летел, как на перекладных.

— В-третьих, солдаты Приамурского военного округа, их, читал, до 17 тысяч здесь трудилось. В-четвёртых, 1-й Уссурийский железнодорожный батальон. Вот. А руководили всем опытные инженеры. Их было… было… — он полистал свои записи, — около пяти десятков человек. Да! Главный над ними… — тут он ещё раз заглянул в свою записную книжку, — Вяземский. Вот. Гнали по 118 километров в год. А как тяжело строили! Все материалы, кроме леса, кирпича и камня, завозили сюда из центральной России. Тачки, лопаты, рельсы, стрелки железнодорожные. Что там ещё? Цемент, стекло, краска. Ах да, металлические пролёты для мостов. Всё по рекам сплавляли. А в какую муку вылилась простому народу эта стройка! Мало того, что тайга и полное бездорожье. Влажно тут, гнус заедает, болезни. Зима суровая. В общем, мёрли люди на царской стройке как мухи. Пять лет работы на строительстве этой дороги — и всё! Ты — инвалид или помер уже. При царе так-то было! Некрасов как написал о строительстве железной дороги из Москвы в Петербург? Вера, мы с тобой в Донском учили. Ну-ка прочти.

Вера забубнила, не затрудняясь паузами:

— Некрасов! «Железная дорога».

Приехали в Хабаровск утром. Слышали, как отцепляли одни вагоны, прицепляли другие.

Стоянка случилась долгой. Вышли поразмять ноги. Хорошо, что осень тут солнечная, тёплая.

Девочки носились по перрону, выплёскивали энергию.

И вдруг понуро вернулись. На платформе удивительная волшебница — мороженщица — продавала своё невообразимо желанное лакомство! Поразительно, и откуда она тут взялась?

Заворожённо девочки смотрели, как полная женщина, вся в белом, окунала маленький черпачок в ведёрко с водой, клала вафельку внутрь особых щипцов, затем быстро зачёрпывала своим половничком пломбир и клала на вафельку, ловко шлёпала сверху вторую вафлю и зажимала щипцами. Всё, готово!

Просить девочки даже не смели. Знали ответ.

— Гриш, а?

— Эх, — махнул Григорий Сергеевич рукой и купил одну порцию.

В вагоне ножом хотел разделить на три части, но Антонина мягко покачала головой. Разделил на две.

Долго-долго девочки растягивали это наслаждение. Медленно облизывая пломбир, зажатый меж вафель. Пока тот не стал таять. Тогда они проглотили его одним махом и с благодарностью заулыбались отцу. Добрый он у них всё-таки. Хоть и любит учить.

Облегчённый состав паровоз тянул, как казалось, быстрее.

К Комсомольску-на-Амуре подъехали к вечеру. Волновались очень. Какая она, паромная переправа? Папина лекция — одно дело, а увидеть своими глазами — совсем другое.

Местность как бы раскрылась, как раскрываются две сложенные вместе ладони. Сопки давно отступили, поезд мчал по равнине.

Это же берег Амура! Какой ровный и огромный!

На горизонте показался город. Вот он, Комсомольск-на-Амуре!

Какой красивый!

Издалека белели дома. Видны были узоры трамвайных путей, по ним двигались серо-бежевые коробочки трамваев. За окном мелькали высокие каменные дома, золотые берёзы, пути и разъезды. На улицах города, видимых из окна вагона, ехали грузовики и редкие легковые. Шли люди.

Но на вагон неудержимо наваливалась блестящая гладь… это не океан! Это — Великий Амур! По-маньчжурски — Чёрная река «Сахалян-улла»…

Поезд замедлил свой бег, сильно дёрнулся несколько раз и встал.

— Всё! Переправа!

Прошёл проводник, громко объявляя:

— Для переправы всем выйти из вагона.

Все и вышли.

Люди толпились вокруг.

Верочка глянула на родителей и залюбовалась — как выделялись они среди окружающей их толпы. Всегда в военной форме, подтянутый, с неистребимой военной выправкой, их отец выглядел героем из фильма о войне. А рядом, прижавшись к нему плечом, стояла, как парила в воздухе, нежная их мама. Мягкое и чуть тревожное выражение лица. На Мусенковых поглядывали.

Их встретил резкий крик чаек, блики на спокойной серой глади реки слепили глаза, ветерок доносил запахи паровозного дыма, смешанного с отрезвляющей, будоражащей свежестью речной воды и осени.

Амур, холодный Амур!

Вдруг заахали! Антонина, стараясь не уронить достоинства, тоже поражалась увиденному.

А Верочка, та просто впала в экзальтированный восторг: к широкому, отсыпанному бело-серой галькой берегу подходил удивительный корабль! Двухэтажный со сложными конструкциями и многочисленными ажурными колоннами из металла, поддерживающими… крышу — так показалось Верочке, впитывающей впечатления, как губка воду.

Корабль — нет, чудо-паром — удивительно напоминал дворцы, те, которые возводились сталинскими архитекторами перед войной. Могучие колонны, портики, но и воздушность всего сооружения, в котором, несмотря на изящество, угадывалась титаническая мощь. На борту парома крупными буквами было выведено его название: «Волга».

Вера внезапно вспомнила свой любимый фильм с Любовью Орловой «Волга-Волга». Тот эпизод, когда под раздольную музыку на экран вплывают широкие, бесконечные ступени набережной, и вот он — величественный Речной вокзал столицы нашей великой советской Родины, Москвы!

Веру всегда в этот момент охватывал восторг и гордость. Гордость за нашу советскую страну, за её достижения! Ясно видела Вера светлые дали! И радостные люди в её воображении шли в коммунистическое будущее! И так непременно будет!

А этот паром явился к Вере из того самого будущего! Явился, несмотря на войну, лишения и голод! Вере хотелось запрыгать, засмеяться от обуревавших эмоций.

Тем временем происходили удивительные вещи: их состав как бы «саморазбирался» на вагоны, а погрузчик, установленный на носу парома, уже начал перемещать эти вагоны в многочисленные «стойла» второго этажа. Как ловко и быстро это делается!

Наконец все вагоны погружены.

Теперь запускают пассажиров.

Мусенковы стали в очередь и скоро оказались на борту чудо-парома. Здесь его огромность просто подавляла. Над головой ввысь вздымаются величественные опоры из рельсов. Девочки вдруг ощутили себя муравьями в огромной спичечной коробке.

Можно было вернуться в свой вагон, если найдёшь его среди путаницы рельсов гигантской платформы. Рельсов, проложенных, как Тоне показалось, строго в беспорядке. И вдоль, и наискось…

Угадав её мысли, Григорий Сергеевич пояснил:

— Тось, ну ведь надо весь состав с паровозом сюда как-то «утолкать».

Многие люди разошлись по своим вагонам. Но Мусенковым было интересно посмотреть с борта на Амур. Собственно, это и был борт, не палуба для прогулок. Даже ограждения были не сеточные, близко подходить к краю не рекомендовалось. Выкрашенные серой краской металлические стойки и полосы — ограждения — определили узкое пространство между вагонами и бортом парома. Конечно, можно спуститься в тёмный глубокий трюм, посмотреть и его. Но мама Тоня девочек туда не пустила.

— Не скачите, козочки, это паром, а не площадь! Стойте смирно, если хотите посмотреть, как поплывём.

Григорий Сергеевич рядом разговаривал с местным. Тот сходил на том берегу в Пивани. По виду — нанаец. Пояснял, что «пивэнь» на их языке означает «точило». Григорий Сергеевич подумал, что в Приморье сохранены старые местные названия населённых пунктов. По прошлым наименованиям стойбищ или китайских поселений. В основном сохранены.

Но тут из-под громады парома стали выбиваться большие волны, он заворочался, содрогнулся и стал разворачиваться, набирая ход.

В центре парома стоят широкие большие трубы.

— Это зачем? — спросила Вера.

Отец пояснил, заглянув в заветную книжку, что внутри парома бьётся дизель-генераторное сердце. Да и не одно! Целых шесть! Каждый дизель-генератор обладает огромной мощностью в 720 лошадиных сил!

— Ты учти, Вера, эти дизель-генераторы поставили нам по ленд-лизу американцы. Компания… «Дженерал Моторс». Вот как!

Вера попыталась было представить себе табун из 720 лошадей, но у неё воображения не хватило. А их таких — шесть! Ого!

Паром шёл на полном ходу по… так и просилось на язык «океану»! Нет, по великой реке. Ветер бил в лицо, приносил дождь холодных брызг. Серый Амур серебрился, расстилался под ногами, Тонечке казалось, что она летит-несётся над колышащимися, переливающимися волнами, парит, как чайка!

Опять пришла мысль: «Какой восторг!» Кто так говорил? И Тоне явилась статная фигура, красивое, одухотворённое лицо. Да, та дама в Ворошилове! Она всё время повторяла эти слова. Но их полное значение Тоня поняла и ощутила только сейчас, в быстром полёте над Амуром!

И в душе её духовой оркестр немедленно развернул широкий и восторженный вальс, знакомый с детства всем жителям Владивостока: «Плавно Амур свои волны несёт…»

Какой восторг!

Переправились. Процедура пошла уже в обратном порядке. Через несколько часов, в полной темноте, поезд прочно стоял на рельсах. Пассажиров же существенно поубавилось. До Ванино Мусенковым предстояло ехать сутки в почти пустом вагоне.

Утром паровоз шёл по «однопутке» по таким впечатляющим местам!

Глядя окрест, Тонечка подумала, что слово «живописные» ничего не стоит по сравнению с картинами, разворачивающимися перед её глазами.

Железная дорога, круто свернув на восток, как будто прорезала насквозь сопки и гряды невысоких гор, ныряла в чёрные коридоры под кряжами, пробегала по насыпям, по бесконечным мостам и мостикам. Казалось, дорога была прорублена казацкой саблей в теле этой гористой местности, где не найти ни одного километра ровной поверхности.

Паровоз плавно тянул состав вверх-вниз, свистя, объезжал гористые склоны или тоннелями проходил горы насквозь. Изгибался. Из окна часто можно было увидеть или сам паровоз, или хвост их поезда.

Шёл состав неспешно. Местность не позволяла разогнаться. Иногда он останавливался, стоянки были разной продолжительности. Потом рывком трогал с места.

Всё можно было рассмотреть.

Гигантские насыпи возносили вагоны над перепадами между подножий лесистых гор. Вдали было видно, что в основном горы покрыты хвойными лесами. Но у насыпи, где поработали лесорубы, прочищая путь для железной дороги, успели прорасти берёзы. Они кудрявой бараньей шкурой покрывали спуски к насыпи или от неё, вниз, вниз. Берёзы стояли так кучно, тесно, сияя золотом осенней листвы, что хотелось высунуть руку и на ходу погладить их по солнечным головкам.

По рассказам отца Тоня знала, какую беду могут принести с собой эти нежные деревца. Бывало, казаки переселенцы, вырубив часть тайги под поле, неожиданно сталкивались лицом к лицу с плотной берёзовой порослью, которая мгновенно «выскакивала» на пашне. Тонкие прутики маленьких берёзок стояли стеной. «Хоть косой коси»!

Их и косили.

Кузнецы ковали особые, необыкновенно большие и крепкие косы для берёзовой напасти.

И тут, по просекам, Тоня видела ту же картину. Маленькие берёзы стремительно замещали срубленные лиственницы и кедры. Смотреть из окна вагона — приятно, а как в дальнейшем с ними воевать?

Иногда мосты через мелкие речушки как бы подпирали подножия гор. В одном окне вагона нависала лесистая гора, в другом — провал в речку. А насыпь бежала по прислонённому к горе длинному мосту, как по приставной полке.

Иногда каменистые склоны чуть не «лезли» в окно вагона. Было страшновато, так близко поезд «тёрся» возле скал, грозящих обвалом. На горизонте встали высоченные хребты Сихотэ-Алиня.

— Гриша, мы что, в горы поедем?

Возле них остановился сухонький старичок интеллигентного вида. Он давно прохаживался по вагону, внимательно поглядывая в сторону Мусенковых.

— Вы позволите? Я смотрю, вы тоже «от Пивани до Вани». Тоня глянула на Григория Сергеевича, кивнула.

Старичок представился Евлампием Петровичем. Поведал им, что он — преподаватель в ремесленном училище Совгавани.

— РУ 13, три года назад организовали на базе Завода № 1.

— Как кстати, — обрадовалась Антонина. И после ответного представления ему попросила: — Расскажите, пожалуйста, как у вас со школами.

— У нас есть школа, — степенно промолвил Евлампий Петрович. — И учителя в ней тоже хорошие все. Я думаю, — тут он со значением поглядел на Григория Сергеевича, — думаю, всё у вас будет хорошо. Отлично, значить. Я не спрашиваю, по какой надобности вы к нам едете. Мне и так всё ясно. По казённой… А вы, уважаемая Антонина Степановна, совсем не беспокойтесь, ничего не бойтесь, значить. Народ у нас особый. Не простой народ наш. Но он хороший, душевный, значить, народ. Кто сам много перестрадал, мил человек, — обратился Евлампий Петрович внезапно опять к Григорию, — тот справедливость, значить, выше всего и ценит. Как и сердечное к себе отношение. Доброту, значить. — Произнеся эти загадочные и туманные слова, старичок резко сменил тему. — Я тут краем уха услыхал… Вы думаете, мы в горы помчим? Нет. Мы, значить, приближаемся к замечательному месту — Кузнецовский перевал. Там мы уйдём, значить, под горы! Под Сихотэ-Алинь. Пробивали этот тоннель в 1944–1945 годах. Длина его, значить, четыре сотни метров. 413, если желаете знать точно. Когда пробивали его, перекрыли, значить, дамбой одну из проток реки Хунгари! Что же, и тоннель теперь зовётся — Кузнецовский. В честь Арсения Петровича, значить.

В ответ на вопросительный взгляд девочек Евлампий Петрович пояснил:

— Начальник он был. Изыскательской партии. Помер, значить, в ходе строительства и упокоен там же. У восточного портала тоннеля этого. — Старик помолчал, как повспоминал чего. Потом продолжил: — Простой деревянный крест, значить, поставили. А рядом, такую, — тут он показал руками в воздухе, какую, — беседку деревянную. Там дорожная охрана, значить, в непогоду ховается. Укрывается, значить. Вон он! Подъезжаем!

Старик, кивнув, ушёл к себе.

А паровоз уже подходил к красиво облицованному серым камнем порталу. По его верху были выбиты ровные цифры «1944–1945». Возле въезда стояла охрана с автоматами. Паровоз, резко загудев, окутавшись чёрными клубами дыма, нырнул во тьму.

…Через время, когда подъезжали к порту Ванино и были «в боевой готовности», опять к ним подсел учитель.

— Чтобы ожидание скоротать, значить, разговорами.

Евлампий Петрович, который, как казалось, знал тут всё и всех, сообщил, что постройка здешнего порта началась ещё в войну, в 1943 году, а в 1945-м подвели железную дорогу.

— А деревянные вокзалы? Как, приметили? — спросил у Тонечки Евлампий Петрович, улыбаясь в усы.

Действительно, Тоня с удовольствием рассматривала хорошенькие маленькие «теремки» деревянных вокзалов на станциях. Вокруг них деловито сновали, видно достраивали, маленькие фигурки.

— Это строят японцы, военнопленные, значить, — спокойно сообщил старый учитель, как бы и не глядя на Григория Сергеевича. — Такие искусники, да-а, поди ж ты, рукодельная нация.

Григорий Сергеевич старался со старичком в беседу не вступать. Полунамёки бесили его. Кто его знает, что это за старик. Может, провокатор какой. Без мыла лезет…

Зря Тося его приветила. Прёт и прёт на рожон старик!

— А вы, Евлампий Петрович, отчего тут — в поезде, а не в училище? — наконец процедил Григорий Сергеевич. — Октябрь, школьный год начался.

Учитель не рассердился, будто ждал этого вопроса. Он пустился в детальный рассказ, пересыпанный бесконечными «значить», о том, как ему удалось «выбить» несколько особенных шлифовальных… или, чёрт его знает каких там, станков — Григорий Сергеевич так и не вник. Главное, теперь эти станки едут в багажном вагоне, а учитель их сопровождает от Комсомольска-на-Амуре. Вывернулся, старая лиса!

Но тут показалось…

— Море! — закричала Лиза.

— Нет, девонька, — поправил её Евлампий Петрович, — пока не море то. Река, значить. Тумнин. Он тут, севернее Ванино, впадает в Татарский пролив. По берегам живут местные — орочи, не слыхали?

Девочки отрицательно помотали головами. А старый учитель продолжал:

— Живут они в «туэдя» — полуземлянках, значить. Да-а… разбросаны туэди ихние по берегам реки. Далеко друг от друга. Живут, значить, орочи рекой. Тут рыбачат, тут охотятся. — Ты, девонька, — вдруг оживился старик, весело подмигнув Лизе, — слыхала, говорят — «шуба на рыбьем меху»? Так эти орочи умеют, значить, себе одежду шить прямком из рыбьей кожи!

Лиза удивлялась, старик учитель ей нравился.

Туман стоял над водой, но не плотный, а волокнистый. Низкий мягкий ореол садящегося солнца в дымке делал всё перламутровым, розовым и голубым. Вид из окна вагона завораживал. Что-то белое качалось на волнах. И вдруг — поднялось и закружилось в воздухе, почти билось в окно вагона. Оказалось — это тучи чаек. Лиза от неожиданности аж отпрянула от стекла.

— Подъезжаем, — уверенно говорил Евлампий Петрович. — Вон в заливе — остров, значить, его по-местному зовут Токи.

— Та круглая тёмная лепёшка? — уточнила Лиза.

— Она. Простой плоский камень. В ширину около двухсот метров, значить. Что сказать, на нём, кстати, лежбище тюленей. Да вы же не охотитесь…

Проводник прошёл по вагону, провозглашая:

— Конечная станция. Ванино.

Учитель распрощался и бодро убежал.

Мусенковы собрали багаж и приготовились выходить.

Вот и прибыли.

За новеньким деревянныйм вокзалом, расположенным почему-то непривычно далеко от перрона, Григория Сергеевича и его семью поджидала потрёпанная легковушка. Шофёр поприветствовал его. Вытянувшись, отдал честь.

Семья загрузилась, поехали.

Сам город Советская Гавань был недалеко. Менее чем в двадцати километрах. Ехали по гористой местности. В сумерках всё же был различим Татарский пролив. Скоро на горизонте справа на небе нависла мрачная чёрная туча. Водитель сказал, что это хребет Советский, отрог Сихотэ-Алиня.

Девочки тихо обменивались впечатлениями, Тоня молчала. Несмотря на заверения учителя, ей было тревожно.

Григорий Сергеевич размышлял. Всё больше о том, что прочёл об этих местах.

Вот он, Татарский пролив, разведанный ещё в 1853 году одним русским морским офицером. «Каков, однако, был энтузиазм русских моряков, горевших желанием прирастить Россию и Сахалином, и этими землями, — думал Григорий Сергеевич. — А вот царскому правительству того не сильно-то хотелось, как теперь видится. Хлопотно, видишь, им было».

«Вот неповоротливые, черти», — выругался он про себя.

Вспоминал дальше…

То и пускались моряки на разные ухищрения! Желая привлечь внимание императора к освоению восточных территорий, первооткрыватель вынужден был дать заливу название — «Гавань Императора Николая Первого». Но прижилось иное имя — «Императорская Гавань».

А ведь местные власти старались! Сильно старались!

Здесь был построен маяк, старейший на Дальнем Востоке.

Здесь в 1908–1909 годах, а после — в 1927 году комплексными экспедициями по Сихотэ-Алиню и окрестностям ходил один из любимейших писателей Григория Сергеевича — Арсеньев.

Здесь в 1922 году была арена кровавых битв между красными партизанами и белыми офицерами. В результате город стал называться Советская Гавань.

Советская власть энергично взялась за развитие удобной гавани. Здесь возникли Северский судоремонтный завод и Майская ГРЭС — старейшая в Приморье.

«Электрификация тут проведена отменно, — решил Григорий Сергеевич, везде замечая столбы и провода. — А вот дороги… Нет тут дорог. Никаких. По обеим сторонам улицы… Вот что это? Высокие деревянные… мостки какие-то. Сбиты из досок, и перила есть. Выходит, тут грязь месят и весной, и летом!»

Перебирал Григорий Сергеевич известные ему факты. Размышлял над ними.

Здесь в 1940-м укрепрайон был преобразован в военно-морскую базу Северной Тихоокеанской военной флотилии.

Здесь были возведены береговые батареи для отражения противника с моря. Конечно, если напротив — через Татарский пролив — южная, японская тогда, часть острова Сахалин!

…На Сахалинской заставе… Ох и тяжело же было, если теперь вспомнить! А что у них с Тосей в жизни выходило легко? Просто диву даёшься, как им удалось живыми выйти из всех… передряг, одним словом.

Он-то сам хорошо помнил малолюдную и пришедшую в полное запустение нашу северную часть Сахалина, простиравшуюся за его, пограничника Григория, спиной. И по контрасту — впереди раскрывались его взгляду роскошные в тогдашнем его понимании постройки, дома и дороги на вражеской японской стороне! Эта разница уровней жизни злила и ожесточала его против японских кровопийц империалистов, захвативших и удерживающих почти до 1925 года весь остров. Пока-то мы отвоевали назад северную часть!

Да… отсюда, из Советской Гавани, на японскую часть Сахалина в Маока высадился наш десант. И весь остров стал нашим. Наконец!

Теперь Сахалин — весь советский. Японцы оставили в наследство промышленные предприятия и развитую сеть железных дорог. Надобность в береговых батареях Советской Гавани якобы отпала. Да полно, отпала ли? Страшная война окончена, а разбили ли мы капитализм? Нет. Мир — это передышка перед новой войной. Иначе капитализм жить не может!

«Теперь Совгавань и порт Ванино приобрели первостепенное значение, — подумал Григорий Сергеевич. — Теперь, когда этим летом в порту Находка взорвался пароход „Дальстрой“, страшно, невозвратно разрушив портовые сооружения…[1] Тоже стоит задуматься, история, однако… Здесь теперь предстоит мне быть начальником лагеря для военнопленных японских офицеров…»

Вот она, та мысль, что он усиленно прятал, не давал ей выхода. Которую пытался заглушить историческими выкладками. Но она, эта мысль, исподволь грызла его, подтачивала.

Всё, хватит!

Что за недостойное нытьё!

Он приложит все силы, чтобы достойно выполнить порученное ему дело. Он всё сделает как положено.

В густых сумерках проехали мимо огороженной территории, мимо тесовых ворот. Территория была довольно обширна. Там стояли, сверкая желтизной новых досок, различимые даже в подступившей темноте бараки и несколько зданий — контор и служб по виду.

Ехали дальше. Вдруг в сумерках забелела свежими брёвнами… избушка? Крытое крылечко, нечто вроде крохотной верандочки. «Фанза», — для себя решила Тоня.

Это и был их новый дом.

Быстро выгрузив вещи и высадив семью, Григорий Сергеевич отправился на территорию.

Тоня и девочки огляделись, насколько было возможно.

Вокруг избушки — небольшой дворик. В одной его части можно было разбить огородик. Но это потом, по весне. К глухой стене дома прислонена большая поленница дров. Отлично! А вот и удобства, как обычно — на дворе.

Зашли внутрь. Щёлкнули большим чёрным выключателем. Под потолком засветилась электрическая лампочка.

Всё сияло новым, и в домике приятно пахло свежеструганным деревом. На досках длинными подтёками застыла янтарная смола. Лиза не удержалась, отломила смоляную сосулю, сунула её в рот. Приятный вкус, даже освежающий после дальней дороги. Страшно хотелось есть. Вера посмотрела и последовала примеру сестры. Скоро они обе набили рот смоляным угощением. Глотать нельзя, но пожевать, обмануть голод — отчего и нет?

Тонечка стояла посреди единственной в доме комнаты. Дощатая перегородка отделяла угол с оконцем. Понятно — под кухню и иные хозяйственные нужды. Рядом с перегородкой был маленький ящик с гвоздями, ножовкой и молотком. Окон было всего два. Но света хватало. В углу сложена была большая печь. Стол, четыре грубо сколоченных табурета. Имелись и топчаны. Два маленьких и один большой. Новые одеяла и тюфяки. Четыре подушки. Стопка грубого постельного белья. Понятно, их тут ждали.

Скоро вернувшись, Григорий Сергеевич застал дома то, что и ожидал. Семейный уют.

Тоня занавеской отделила большой топчан. Вбила в стены два гвоздя и натянула верёвку. На неё накинула простыню. Вот и готова родительская спальня. Теперь Тоня хлопотала на импровизированной кухне. Девочки, устав за день, уже спали.

— Гриша, — шёпотом спросила Тоня, — ну как там?

Муж нахмурился и жестом указал на девочек. Потом, мол. А вслух сказал:

— Завтра им в школу, а ты, Тоня, готовься выйти на работу. Будешь у меня заведовать материальной частью. Больше мне положиться не на кого.

— Я? Ты уверен? Я смогу? Не сердись, Гриша, я всё понимаю, я смогу!

Наутро, наскоро собравшись, Антонина повезла дочерей в школу на присланной по этому случаю машине. Григорий Сергеевич ни свет ни заря был уже на работе.

Машина шла по городу Советская Гавань.

Да город ли это?

Тонечка видела одноэтажные деревянные дома и двухэтажные бревенчатые… бараки? На главной улице, Приморской, уже начато строительство первых кирпичных зданий, скорее всего жилых домов. Может, будет и школа.

Тоня разглядела строителей — японцы. Хорошо одеты. Не то что угрюмые местные жители, встречающиеся им. Те даже не проявляли любопытства, не оборачивались вслед машине, смотрели только себе под ноги и шли по своим делам. На лицах встречных Антонина видела ясно читаемые ею приметы голода. Детей было много. Все шли в одну сторону.

Везде вместо тротуаров Тоня видела высокие дощатые мостки. Они сказали ей о большой грязи, случающейся тут. Подумалось: «Недалеко остров Сахалин».

Память увела её в юность. Но вспоминала Тоня не убогое и холодное житьё-бытьё их на границе, не страшные разбойные вылазки японцев, нет!

Тот холодный остров стал их первым домом, принял их в свои объятия — юных, страстно влюблённых. Такое не забудется. Никогда. В сердце её остались всё больше воспоминания о чистых озёрах, о лебедях, любующихся собой в ледяной воде, о полянах, покрытых по весне жёлтым лилейником, тигровыми лилиями, синими и голубыми мелкими ирисами. О кедрах, пихтах и лиственницах, о постоянном ощущении, что ты живёшь на дне огромной синей чаши из сопок. Тоня даже вздохнула. Что пройдёт — то будет мило. Так и есть. Так и есть.

Указав на двухэтажное старое здание из почерневшего от времени и непогод дерева, шофёр сказал, что это — школа. С замиранием сердца Лиза и Вера вошли…

Антонина Степановна оказалась не совсем уж новичком в порученной ей работе. Она и сама удивилась, как ловко сумела принять склад, как скоро вошла в курс дела. Принять заявки, обсчитать их, выписать продукты по норме, проверить наличие одежды на складе — тысячи дел легко, как бы играючи вершила быстрая Тоня. Григорий Сергеевич и сам не ожидал, что у его жены такая рабочая хватка. Два дня — и на складах всё переписано и учтено. А Тоня летает с охранником и японцем-переводчиком, проверяет столовую и закладку продуктов на завтрак, обед и ужин. Дотошное соблюдение необходимых инструкций Тоня приняла как вызов себе. Раз положено — так и будет!

Лагеря для военнопленных японцев обеспечивались и курировались Международным Красным Крестом. От Григория Сергеевича требовалось создать безукоризненный порядок. Распорядок жизни для военнопленных в лагерях МВД выглядел так.

— Гриш, а эти проверяющие из Красного Креста, они сурово спрашивают? Или не очень?

— Да бог их знает, может, и не приедут к нам совсем.

— Нет, Гриш, лучше всё привести в порядок, как нужно.

Тонечка теперь просто молилась на «инструкцию». Жила по ней. Как стихотворение, затверживала нормы продуктов, положенные в день на одного военнопленного японского офицера. Это же теперь их с Гришей подопечные.

Писала матери: «Не поверишь, но нормы на человека даны такие богатые! Одного рису в день — 400 грамм! А ещё хлеб, соя, крупы, жиры, овощи! Всё это мы им выдаём на кухню. Повара там — только японцы. Русских нет. Вроде бы много еды, три раза в день хорошо кормят их в столовой. А они, странные люди, всё равно такие ужасы едят! Теперь картофель местные выкопали, так эти „наши“ японцы ботву собирают, перетирают и лепёшки пекут. А лягушки! Пока ещё болотца не замёрзли, ловят лягушек. В лагерь притаскивают и жарят! Меня чуть не вывернуло, как увидела однажды».

Тоня отложила ручку и задумалась. Да, удивительно велик и разнообразен рацион японского пленного офицера. Перед ней лежал листок с инструкцией.

Таблица I.5Норма № 1 суточного довольствия военнопленных рядового и унтер-офицерского состава и норма № 2 для общегоспитальных больных военнопленных японской армии

Тем временем пришла зима, и на пороге был новый, 1947 год.

А что же девочки? Как протекала их жизнь в совгаваньской школе? Учёба шла своим чередом. Неплохо. В классах отлично топили. И впервые за несколько лет Лиза и Вера сидели на уроках без пальто.

Как складывались их отношения с одноклассниками?

Девочки как в поезде договорились, так и сделали.

Поставили себя в школе сразу. И не высокомерием, а талантами!

В один из первых дней после приезда Лизочка в удивлении рассказала маме Тоне, что «здесь — никакой школьной самодеятельности, вот никакой»!

Мама Тоня, озабоченная своими новыми серьёзными обязанностями, рассеянно предложила:

— Так вы с Верой этим и займитесь.

И они занялись. И как занялись! Накануне праздника седьмого ноября Лиза и Вера предложили учительницам своих классов устроить концерт школьной самодеятельности. И получили в ответ:

— Нет, никто тут этим заниматься не станет. Тут народ серьёзный. Не скоморохи какие.

Скоморохи?

Не станут?

Взъярившись, Лиза и Вера предложили устроить концерт своими собственными силами. Посмеявшись горячности «новеньких», учителя согласились.

— Выставят себя на посмешище — поскромнее станут, столичные жительницы.

Когда родители вернулись домой, Лиза со слезами на глазах сказала, что теперь отступать нельзя!

И они с Веркой сделают концерт! Хоть треснут, а сделают!

И всем покажут!

Школьный баянист будет с ними репетировать и даже принёс бубен.

А мама должна им помочь и смастерить костюмы.

Вот новая напасть! Костюмы?

Но Антонина не растерялась.

Марля у неё была. Та самая, которая служила во Владивостоке шторками.

Тоня умело выкрасила её. Пошила юбочки и накрахмалила. Вот и вышли «балетные пачки».

Когда в очередной раз ей на склад сдавали ёлочные безделицы — плод развлечений японских офицеров, Антонина через переводчика растолковала, что её девочки хотят выступать и им нужны испанские головные уборы и кастаньеты.

К удивлению Антонины, её поняли. А через неделю передали нечто вроде маленьких бумажных чёрных коробочек — прикрепить на головы. Шапочки эти были изящно украшены бумажными розами.

Смастерили и… кастаньеты? Во всяком случае, эти штуки щёлкали!

Горячо поблагодарив японских умельцев, Тоня понесла это богатство домой. Какой же рёв восторга издали её дочки!

— Теперь-то все увидят, все поймут, что такое самодеятельность!

За пару дней до общешкольного концерта танцевальные номера решили просмотреть учителя, чтобы чего не вышло.

— И им понравилось! — вопила Лизочка дома. — Веркина делак… деклыма… в общем, стихи, тоже понравились! А Цыган наш молодец какой! Я ему мелодию напела, так он сразу сыграл!

— Это что ещё за «цыган»? — сурово поинтересовался Григорий Сергеевич.

— А, музыку у нас ведёт. Старый такой. Учитель. Ну, не совсем учитель… Его девочки все называют Цыган. Он из поселенцев, тоже каторжный был, — так запросто и сообщила Лиза.

Родители потрясённо молчали…

А Вера переживала. Она видела, как голодно живётся многим девочкам в её классе, некоторые просто опухли от голода, как и она в Ворошилове. Понравятся ли, нужны ли вообще их «номера» голодающим?

Теперь, когда работали и папа, и мама, Мусенковы жили легче.

И не голодали.

Родителям тоже полагались «пайки» с рисом. Мама Тоня готовила из него на целую рабочую неделю плов, во всяком случае, так называлась эта рисовая каша с жареным луком и редкими кусочками тушёнки.

Папа иногда приносил за отворотом шинели горячий хлеб из пекарни.

Это было объедение!

Вера прятала часть своей доли, чтобы отнести девочкам в школу. Иногда она складывала в бумажный «фунтик» немного плова и тоже угощала подруг. Как ей были понятны муки голода!

И она жалела девочек.

Очень жалела.

До того жалела, что однажды, на свой страх и риск, привела нескольких подружек к себе домой, когда родители её были на службе, и угостила пловом.

Остановиться вовремя девочки не смогли. И съели всё, подчистую. Всё, что было приготовлено на несколько дней вперёд.

Ну что тут скажешь…

Однако наступал решающий день.

Объявили:

— После уроков должен состояться «концерт Мусенковых».

К удивлению учителей, все школьники остались посмотреть. Местным было любопытно, что выдумают эти девочки из далёкого Владивостока. Более того, стали собираться и некоторые родители. Вера дрожала, Лиза — напротив, была спокойна и сосредоточенна. Посмотрев в зал, она прошептала:

— Там мама и папа!

Действительно, оба родителя пришли поддержать выступление дочек… или утешить их в случае обидного провала.

«Цыган»-баянист, тряхнув седыми кудрями, заиграл вступление.

Концерт начался.

Первым номером была «тарантелла». Лиза солировала.

И опять случилось чудо.

Как заразительно и задорно заплясала Лиза, как она закружилась, ударяя в бубен, как легко перебирала босыми ножками, выплясывая сложную «дорожку»!

Как полетела прямо в зал, остановилась на самом краю и сделала сложный «пируэт»! А потом вдруг рухнула на одно колено, выгнулась назад, высоко воздев бубен над головой. Так и замерла.

Танец окончился.

Последний аккорд баяна и… всё… тишина.

Зал молчал. Смущённые и озадаченные, зрители переглядывались: что делает сосед?

И вдруг! Зал взорвался рёвом голосов и топаньем ног в такт аплодисментам! Зрители были в восторге!

Зрители хотели ещё!

Лизе пришлось повторить «на бис».

Объявили «второй номер».

Надев на головы «испанские» шапочки с бумажными розами и взяв в руки «кастаньеты», Лиза и Вера синхронно сплясали простенький, но очень ритмичный «испанский» танец.

Разошедшийся зал хлопал и топал в такт музыке.

Лёд был растоплен. Маленькие актрисы победили косность и предрассудки местных. Дальше концерт летел «на ура»!

Затем Вера читала стихи. Она выучила их с отцом, помнила великое множество. И теперь давала Лизе передохнуть перед завершающим номером.

Ей тоже аплодировали от души.

А потом девочки показали песенно-танцевальную комическую сценку «Повар и поварёнок».

Лиза-повар учила Веру-поварёнка, как делать пирог с капустой. Девочки пели под баян: «Мы капусту режем, режем, так мы тесто месим, месим».

Повар учил поварёнка, ленивого и неумелого.

У Веры оказались недюжинные комические способности. Она так достоверно изображала растерянного поварёнка, хватающегося за всякое дело не с той стороны, изумляющегося, что опять ничего не вышло.

Зал просто катался со смеху. Эти измученные и пришибленные невыносимой жизнью, голодающие, без особых надежд на улучшение люди распрямлялись на глазах. Взрослые радовались чуть ли не больше своих детей. Тусклые глаза загорались, вечно сжатые бледные губы изгибались в улыбке.

Девочки Мусенковы победили!

Школьной самодеятельности — быть!

А Тонечка смотрела из зала на своих девочек и вспоминала слова Евлампия Петровича, сказанные тогда в поезде: «Народ у нас особый. Непростой народ наш. Но он хороший, душевный, значить, народ. Кто сам много перестрадал, тот справедливость, значить, выше всего и ценит. Как и сердечное к себе отношение. Доброту, значить».

Вот как мощно откликнулся местный народ на безыскусное, но искреннее и доброе желание её Веры и Лизы расцветить, разнообразить и хоть капельку, но улучшить жизнь в школе для детей, а значит — и для их родителей! Прав был старик учитель, ах как прав!

— Тось, а всё-таки молодцы у нас дочи! Вот какие! Боевые! Не ударили в грязь лицом!

— Ну всё, Гриш, тише, успокойся, девочек разбудишь. Спи, завтра вставать рано…

— Тонь, а Тонь, да погоди ты спать… А как Лизок ножкой, а? А Верок какой вороной-растрёпой поварёнка изображала… Да не спи ты… погоди. Погоди, а? Тонечка…

Вот и поднялась в школе мощной волной самодеятельность. Какие таланты дремали до поры до времени: чтецы-декламаторы, певцы и — под руководством Лизы — танцоры.

После Нового года решили даже устроить драмкружок.

А один из отцов, молодой морской офицер из военного городка в Знаменском, ставил с ребятами акробатический номер «пирамиду». Под музыку баяна ребята выбегали на сцену.

«Делай — раз» — становились самые крепкие и большие.

«Делай — два» — на их плечи забирались ребята поменьше.

«Делай — три» — и наверх карабкались малыши.

А самую маленькую девочку подсаживали позади «пирамиды», и она, раскинув руки, утверждалась на самой вершине, развернув красный советский флаг!

Забурлила школьная жизнь в захолустном городке! На одном голом энтузиазме и назло невзгодам! Забурлила!

Каждый день Вера шла в школу с замиранием сердца. Боялась. Но чем больше боялась, тем выше задирала упрямый подбородок в наигранном презрении к опасности.

В чём было дело?

В мальчишках.

Мальчишки из ремесленного невзлюбили её, а может… наоборот? Кто этих совгаваньских мальчишек разберёт!

— Фифа Владивостокская! Да она просто… «киска с бантами»! Вот она кто! Вот отлупим, пусть не задаётся!

— Ну, погоди у нас! Дождёшься!

А сами подглядывали из-за угла, когда Верочка проходила мимо. Чёрненькая шапочка, две длинные косы с пышными чёрными бантами из сатина.

Свистели ей вслед, пугали.

Но «Киска с бантами» не пугалась и шла нарочито медленно. С гордым презрением, даже не глянув в их сторону.

Ох как бесила она ремесленных!

Вот цаца!

Неизвестно чем бы закончилась эта вражда, но пришла зима. Снежная — как всегда в этих краях. Уже не за горами Сихотэ-Алиньского хребта был и Новый год. В школу и в ремесленное горсовет завёз ёлки. И пришла пора Антонине Степановне отдавать в школы свой запас ёлочных украшений, исполненных японскими офицерами. По старой памяти Евлампий Петрович попросил Антонину украсить ёлку в ремесленном:

— Женской рукой — оно вернее будет! Да вы и девочек с собой, значить, берите! Пусть помогут.

Так предложил он наивным тоном, при этом хитро кося глазом на Веру. Антонина Степановна согласилась. Ей это только в радость. Вот и пришли тётя Тоня, Лизка и «Киска с бантами» украшать ёлку у мальчишек. Сказать, что это был шок для мальчишек — ничего не сказать. Но в присутствии Евлампия Петровича и тёти Тони не задерёшься.

Постепенно подростки оттаяли и все перезнакомились. «Киска с бантами» оказалась нормальной девчонкой! Столько ездила, побывала под бомбами! Сколько интересного рассказывала им Вера, пока они вместе украшали ёлку. Договорились с горки вместе сходить покататься.

И покатались.

Теперь за внимание «Киски» мальчишки готовы были петухами биться друг с другом.

Хорошая девчонка оказалась!

Свой парень, а никакая не «киска с бантами»!

А жизнь в лагере для военнопленных японских офицеров шла своим чередом.

Они старательно и много работали на заготовках леса, стройках города и в иных местах, откуда приходила разнарядка. Сам «господин Исида» никуда на работы не ходил, его обычным местопребыванием был тот кабинет в больнице. При ней формально он и числился. Но дисциплину в лагере держал железную.

Тоня удивлялась такой готовности японских офицеров исполнять то, что им приказывают. Ей даже казалось, что японцы получают здесь от плодов своего труда несказанное удовольствие. Если посмотреть, как они возводят деревянные «теремки» вокзалов или кладут кирпичи новых зданий на Приморской улице.

И вот что странно — вовсе не помышляют о побеге.

Ежедневно отряды японцев выходили в сопки заготавливать лес для лесозавода. Конвоиров при загототрядах было всего один-два человека, скорее для порядка, чем для пресечения побега, потому что из лагеря пленные японцы не убегали.

И не пытались.

Ни один человек.

Ни разу.

А почему?

И то, что окружающая местность была — море, лес, сопки, болота, только часть ответа.

Существовал свой секрет. Чисто японский.

Лагерь был построен по большей части для офицеров. А по их законам чести — при опасности пленения — офицерам следовало пойти дорогой «правильной смерти», совершить «сеппуку».

По самурайскому кодексу «бусидо» предписано всегда лучше смерть, чем позор и презрение. Хотя стоит признать, что прибегали к этому, ужасному на европейский взгляд, действу лишь в крайних случаях: или полное поражение в бою, или вас окружила вражеская армия и собирается взять в плен, где будут пытать и унижать. В таких случаях «харакири» или «сеппуку» даже могут оказаться лучшим вариантом, ведь тогда тебя ждёт лишь быстрая и относительно безболезненная смерть. Но это, как показала практика, только в теории.

В действительности же — под рукой Григория Сергеевича теперь был целый лагерь офицеров. Как он уверил себя — презревших эти средневековые правила. Презревших, но и стыдившихся того.

Как хотите, но казалось Григорию Сергеевичу, что они вовсе не жаждут вернуться в Японию после пребывания в советском плену.

Они же «потеряли лицо» — так рассуждал он. Но беспокоился очень и ловил мельчайшие знаки — как бы чего не случилось в возглавляемом им лагере.

Пока всё было тихо и спокойно.

До назначения Григория Сергеевича в должности исполняющего обязанности начальника лагеря был другой человек. И при нём дела иногда доходили до смешного, что греха таить.

Русские конвоиры, заторопившись назад в лагерь, «забывали» иногда в горах пару десятков японцев — заготовщиков леса. А потом, обнаружив свою промашку, но махнув на это рукой, запирали до утра ворота лагеря. Вот тогда обиженные и возмущённые японцы сами шли к этим воротам и дубасили в них, требуя впустить их в лагерь.

На следующее утро начинался административный скандал.

Японские офицеры «катали кляузу» на нерадивость конвоиров, ненадлежащее исполнение русскими своих обязанностей по содержанию и охране вверенных им военнопленных!

И особо отмечался жалобщиками пропущенный ужин. Ну, это уже вообще форменный конец света!

Однако с приездом Григория Сергеевича подобные инциденты прекратились. Жизнь в лагере пошла-покатилась в своём размеренном и предписанном ритме. Рабочий день японцам был установлен распорядком. А вечера принадлежали им безраздельно.

Они завели свой оркестр и усердно репетировали старинную пьесу в собственном «театре» по типу Кабуки. Нижние чины и обслуживающий японский персонал мастерили костюмы для представления.

— Гриш, а ты не того? Не слишком с ними мягок? С «подопечными» нашими? Ты что, обязан учитывать календарь и их японских праздников тоже? В праздники они что? Не работают? Вот же, на тебе! Оркестр, театр японский завели, ничего себе — трудовой лагерь для военнопленных! Трудятся с театром… и под музыку! Только не в праздник, ни боже мой!

Так сердилась Тоня.

— Военнопленных офицеров, Тося. Ты не злись, ты пойми, тут не солдатский лагерь, тут не унтер-офицеры, тут потомки самураев у нас. И, знаешь что, я побеседовал кое с кем…

— С «господином Исидой»?

— Нет, он со мной выходит на разговор только по работе и разнарядкам. Да, ещё если об истории или литературе — он эти темы любит. Чуть малейший повод, сразу заводит о древности и культуре Ямато. Видел я эту культуру, да и ты видела, тьфу ты, господи, не с фасада, с задов… С задов голых и видели. На Сахалине. Вспомнить противно. А фасад у них такой изящный: самураи, гейши, стишки… А что они творили? В Китае и на Сахалине? Я тебя спрашиваю? Что! Как говорил Суворов? «Вежлив бывает и палач».

— Гриша, не заводись, уймись ты. Да, я понимаю. Вежливые-вежливые, а сами опыты медицинские на живых китайцах делали, людей миллионами убивали. Я понимаю, о чём ты. Фашисты они. Вежливые такие фашисты. Вежливо так иголки под ногти загонят или кожу с живого снимут. Но всё равно не заводись. Они теперь под твоей рукой. И с тебя спросят, если что.

— Тось, я не завожусь. Но и ты не путай. Военные преступники содержатся в особых лагерях. У нас только боевые офицеры собраны. И — верно говоришь — с меня спросят. Да… Вот отсюда и пляска… Они тут все самураи. Ты слушай-слушай, мне один человек рассказал. Объяснил, что наш «контингент» между собой себя иногда величает… как это… нечто вроде «живые мёртвые». Вот и думай, что они выкинут, какую свинью мне подложат…

— Гриш, не смеши меня. Хороши «мёртвые», скачут, как козлы, вечерами — гогот в бараках! Шутки шутят, как подростки. Друг другу на плечи залезают и скачут самураи наши, прости, Господи. Театр, опять же, этот! Веселятся они от души, Гриш.

— Думаю, оттого они так и скачут, что конец видят. А лагерь наш им — жизненная отсрочка смерти.

— Да не выдумывай ты всякие ужасы. Спи. Отстроят своё и вернутся домой на родину, эту… как сказал? Ямато. И всего дел-то. А ты выдумываешь трагедии какие-то, как у них в пьесе их… Отработают в сытости и тепле и вернутся домой. К себе.

— Кстати, Тось, у них праздник важный скоро. Они нас на своё представление зовут.

— С девочками?

— Ага, всех.

— Вот придёт праздник, там и решим. Всё, спим…

И уснула Тонечка, Антонина Степановна.

А Григорий Сергеевич всё крутил в уме мысли.

Размышлял о странной природе человека.

Вот, казалось бы, хорошие люди «его» японские офицеры. Иной раз ведут себя — ну чисто дети.

А ведь в душе каждого стоят три заслона. И не пробьёшься через них. Нет такого средства.

Первый заслон — самурайский кодекс. Человек — ничто, а честь — всё.

Григорий Сергеевич честно пытался разобраться в путях и законах самурайского «кодекса». Но выяснил только, что в зависимости от ситуации один и тот же поступок может быть и честью, и бесчестием.

И часто даже узы товарищества не удержат от того, чтобы один «друг» другому голову мечом не снёс! Вот же, за сущую безделицу, за слово, взгляд, за то, что случайно оказался свидетелем возможного, только возможного (!) проявления слабости…

Выходит, дружбы у них в нашем понимании — нет, а есть только иерархия: сложная система подчинения и обязательств.

Странно-то как. И широты душевной нет и в помине.

Как там «господин Исида» стишок процитировал… «Душа, узкая, как полочка»?

Всё верно, так и есть.

Переводчик ему, Григорию Сергеевичу, перевёл значение слов, что, по идее, должны быть нашим обычным «спасибо»: «Мне очень неприятно, что теперь я вам обязан…» Вот что ему переводчик сказал. Вот фраза обыденной вежливости.

Неприятно им быть обязанными, понимаешь! Ну и в чём тут благодарность?

Ладно, традиции и устои у них особые, островные. «Полковник» ему тезисно историю Японии излагал.

…Жили они на своих островах, закуклились маленько. Вроде как на поселении жили — не сбежишь никуда. И стояли над ними удельные князья. Как водится, князья дрались вечно, всё власть делили. А простые самураи, чтобы выжить в этой бесконечной мясорубке, научились без рассуждений полностью подчинять себя своим сюзеренам.

Душу подломили. Внутрь себя ушли. Стали эгоистами и от нормы отошли.

Чуть чего — животы себе вспарывают, чтобы честь соблюсти.

«Гири»! Честь!

А какая честь в фашизме?

Вот и второй заслон.

Если все поголовно — эгоисты и слегка не в себе, то выходит — они целый народ националистов? Фашистов по сути своей, перед которыми другие народы — и не люди, а так, говорящие скоты?

Гитлер тоже подобное внушил немцам.

А император Хирохито — японцам.

Ну, может, и не только он. Как там принято говорить о коллективной ответственности? «Правящие круги»?

И устроили эти «правящие круги» семь кругов ада китайцам. Миллионами их убивали.

Переводчик рассказывал, он до призыва с семьёй жил возле рудников. Так их японские власти эшелонами туда китайцев свозили и в рудник спускали, чтобы работали.

А наверх никого не поднимали. Только кидали туда еду, жалкие подачки. И грозили, если «на-гора» ничего выходить не будет — пустят отравляющие газы.

Сколько там тысяч полегло под землёй?

Переводчик ещё странный стишок прибавил. Ну, не стишок, замечание вроде. Критика тех крайностей, что в японском народе уживаются. Это один их старинный поэт сказал, Кёрай по имени.

На ум Григорию немедленно с поклоном явились строки:

Тем временем в свои права вступила настоящая зима. Лёг снег. И пришли морозы. Сильными их назвать было пока нельзя. Но когда большая влажность в воздухе, то и минус десять — чувствуется. Но в классах было тепло, топили хорошо.

Для потехи детворы на площади взрослые сделали из снега большую горку.

Утро было солнечное, радостное. Мороз отпустил и только ласково пощипывал щёки. Сугробы лежали пуховыми горами. На переменке девочки договорились пойти на новую горку покататься. Так хорошо сегодня!

Но скоро с нависающего над городком хребта Советского, отрога Сихотэ-Алиня, спустилась туча. Под завязку набитая мраком, ветрами и снегом, она завела пургу над улицами и домами Совгавани. В классах потемнело так, что пришлось включить свет. Учителя собрались на совет, отпускать ли детей с занятий. Решили, что нет.

Такая сильная пурга пролетит быстро. Уляжется к концу занятий.

Лиза на уроке смотрела в оконце и думала: «Метёт… не видно ни зги. Не пойдём на горку… Жалко!»

Когда уроки окончились и девочки, с трудом отворив дверь, попытались выйти из школы, то их чуть не сбил с ног сильный ветер. Пурга всё не унималась.

— Девочки, как хотите, я пережду, — заявила Верина соседка по парте.

Она жила довольно далеко. Почти все подхватили:

— Куда идти? Унесёт!

Но Вера и ещё три её одноклассницы, которым было по пути, решили иначе:

— Да что тут сидеть? До ночи? Айда, за руки! Всех вместе не унесёт!

Лизе было страшновато, но она уцепилась за сестру и храбро вышла с ними наружу.

Ой как крутит!

Ничего не видно… где небо, где земля… И дышать трудно, снег и ветер бьют в лицо, пробираются под шубейку.

Ледяные пальцы пурги ухватили Лизу и потащили вверх по улице…

Держи-и-и-и!

Другая девочка схватила Лизу за свободную руку:

— Стой! Куда!

Лизу поставили в серёдку как самую маленькую и лёгкую. Вера и другая крупная девочка стали по краям, удерживают всех.

Они брели по улице прямо на ветер, держась за руки, наклонив головы.

Вьюга, радуясь добыче, приплясывала, бесновалась вокруг них.

Вот ничего не видно, ничего, только снег слепит глаза и чернота… Что там впереди?

Вдруг из этой снеговой круговерти, из белой холодной тьмы прямо перед Лизой вынырнула оскаленная лошадиная голова!

Жёлтые зубы, дико косящий глаз!

Лиза ощутила сильный толчок, руки девочек не выдержали, разжались, и Лиза покатилась прямо под лошадь, под полозья саней…

Как во сне, увидела она круглые огромные копыта, мохнатые ноги, летящие на неё, через неё…

Резкий крик!

— Эй, тпру! Да стой же! Девка, ты что, девка? Да жива ты? Нет? Жива, жива! Слава Тебе, Господи!

Возница размашисто перекрестил грудь.

— Ох, девка, ты в рубашке родилась! Верно моё слово! Да не ревите вы все, говорю! Жива она, живёхонька…

Перепуганный возница вытащил Лизу из-под саней. Ей и вправду повезло. Лошадь не задела её, и сани полозьями хрупкую Лизочку не переехали.

Она цела. Совсем цела. Перепугалась только до икоты.

Возница и сам чуть жив от испуга. Речь его течёт без остановок, перекрывая вой ветра. Так бывает у человека, только что пережившего шок.

— Это тебе, девка, повезло! Мишка, он конь старый, ни в жисть на человека не наступит. Чует…

Девочки все ревут взахлёб. Не могут остановиться.

— Черти вы, девки! Кто в такую вьюгу да по улице! Дуры вы, девки! Всё, хорош реветь. Вот куда вы попёрли? Домо-ой? Ладно. Залезай! Куда вас везти? Свезу, а то ещё чего натворите. Чуть под статью меня не подвели, вороны. И цыц, не реветь! Лады? Всё, всё уже…

Так, то ругаясь, то ободряя, развёз всех. Последними — Веру и Лизу. Высадил у дома и — пропал в круговерти.

Девочки уговорились родителям не рассказывать. Отец им даст на орехи за глупость! Сказали только, что добрый возница всех развёз по домам.

Григорий Сергеевич был рад, что школа догадалась найти извозчика.

— Вот же люди какие тут хорошие! А ты, Тось, помнишь, боялась… А люди тут какие!

Антонина помалкивала. Она знала своих дочек. Что-то уж очень они примерные сегодня.

«Скрывают что-то. Ладно, потом разберусь», — решила она.

Шок у Верочки прошёл быстро, она начала скакать и хохотать. А Лизочка пошла спать пораньше.

И опять ей виделись в кошмаре длинные жёлтые зубы, ноздри, чёрные и огромные, как тоннели в горе, заведённый, сверкающий белками бешеный глаз и… затмевающие весь мир копыта! Круглые, роговые, а на них — железные подковы!

И опускались эти копыта с блестящими серебром подковами прямо на неё, били и давили её сани…

— Лиза, что с тобой, ты не заболела? На, попей…

— Ничего, мамочка, это мне приснилось.

На всю жизнь остался с Лизой этот кошмар. Всегда приходил он к ней, когда в жару и беспамятстве металась она на кровати. И всегда опять опускались на неё копыта… копыта… И косил белый с красными прожилками страшный глаз…

На новый, 1947 год весь лагерь был украшен «творениями» японских умельцев. В бараках японцы поставили ёлки.

Антонина удивлялась: они и Новый год отмечают? Её хороший знакомый, доктор Ёсикава, пояснял, что через пять лет после реставрации Мэйдзи, точнее с 1873 года, Япония перешла на Григорианский календарь. И отмечает новогоднюю ночь вместе со всеми. А так как праздничных игр и новогодних обычаев у японцев очень много, то традиционный Новый год по лунному календарю «поделился» со своим собратом. И теперь они, японцы, весело и творчески отмечают оба: григорианский — «большой» и японский — «маленький» Новый год.

Услышав их разговоры в приёмном покое, к ним вышел и «господин Исида».

С того памятного дня, как Антонина накричала на него — ну ладно, не накричала, произнесла «отповедь», — он старался на глаза ей не попадаться.

Тут, однако, не выдержал.

Вышел и «сел на своего любимого конька» — стал рассказывать об обычаях Ямато. Переводчик сбивался, подыскивая понятные для Тони слова. Но она многое вынесла из этой беседы. Её впечатлило изменившееся лицо «Полковника», когда он, полуприкрыв глаза набрякшими, тяжёлыми веками, погрузясь в себя, как бы даже «пел», рассказывая. Тонечка душой уловила огромную, терзающую и мучающую этого сильного человека тоску по родине.

Его любовь и великую преданность Японии.

Нечто большое и трагическое вдруг повисло в воздухе.

Доктор молчал.

Молчала и Тоня.

«Полковник», посмотрев на них, порывисто встал, извинился, что прервал их беседу, и ушёл к себе.

Тоня тоже поблагодарила доктора и ушла.

А дома она делилась с дочерьми тем, что узнала.

— На Новый год они готовят «моти». Это такие клёцки из пропаренного клейкого риса. В деревянной плошке один человек их смачивает водой, а другой перетирает деревянным молотком. Такие… лепёшечки получаются. Главное даже не есть их, а готовить.

Григорий Сергеевич смеялся:

— Процесс важнее результата, да?

Тоня, подумав, сказала:

— Они же только рисом и живут, как мы — хлебом. Полковник сказал… Не делай такие глаза, пожалуйста, да, я уже лучше к нему отношусь. Мне кажется, я его даже жалею…

— Тось, так что тебе твой «Полковник» сказал? — улыбался Григорий Сергеевич внезапной смене настроения Тонечки.

— Не мой — твой. Он сказал, что в древние времена всем чиновникам жалование выплачивали этими… коку риса.

Девочки повалились на пол от смеха — «коку риса»! Вот мама сказала! «Коку риса» — какая скороговорка!

— Ну это мера веса была. Прекратите вы, — притворно сердилась мама Тоня. — И ещё богатство у них тоже всегда рисом определялось. Золотом, конечно, тоже, но рис главнее! И эти моти…

Но девочки уже скакали по комнате, взявшись за руки, как в «польке», и пели:

— Кокуриса, кокуриса! Тётя Мотя, тётя Мотя, подбери свои лохмотья!

Вот что им расскажешь? Да ладно, они так тяжело, так страшно жили, пусть хоть теперь повеселятся. Слава богу, Мусенковы не голодают, девочки ожили.

— Да погодите вы! Я недосказала ещё! Эти «моти» складывают попарно и сверху привязывают мандарин, на счастье. Мандарин у них называется «дайдай», — упавшим голосом произнесла Тоня, предвидя последствия.

А они и не замедлили наступить.

«Дайдай» просто доконало Веру и Лизу. Вера спесиво выступала по комнате, как будто держа мандарин в руках, а Лиза бегала за ней, кланялась по-японски и кричала:

— Дай! Дай!

А Григорий Сергеевич хохотал, на дочерей глядючи. С такими и театра не надо!

Вот тем и закончились попытки Тонечки поделиться новыми знаниями про японский Новый год.

А ей так хотелось открыть дочерям своё удивление, что настоящий японский Новый год приходился не на середину зимы, а на раннюю весну. Когда появляется в Японии первая новая трава и новое солнце так ласково пригревает, рождая новые надежды. И ещё подумалось Тонечке о развесёлом русском празднике — Масленице, справляют его аккурат в японский «старый» и «малый» Новый год… Уж нет ли какого родства между этими рубежами жизни народной?

Как же красиво говорил мрачный «Полковник, господин Исида». Удивительно слышать такие поэтичные слова от сурового воина.

Ещё он рассказывал о первом «новом письме», которое все пишут «самому главному человеку» в жизни каждого в пятнадцатый день первого лунного месяца, когда отмечают первое полнолуние нового года.

Пятнадцатый день первого лунного месяца… Боже мой, как красиво и таинственно звучат эти слова, хоть и не очень понятные, но влекущие. Тонечка никогда не слышала о лунном календаре, но её живое воображение нарисовало полную луну, весеннюю ночь и… как там сказали ей? Любование луной… Странно, непривычно звучит. Но какая во всём этом звенит чужедальняя романтика! Тонечка была от природы впечатлительна и мечтательна, но жизнь безжалостной пятой старательно и упорно давила-гасила в ней эти искорки. А тут подпитываемые новым взглядом на старую жизнь всполохи поэзии упрямо затеплились вновь…

…И ведь эти боевые офицеры японской армии все поголовно умеют мастерить такие тонкие вещицы почти что из ничего, из мусора и чепухи, могут строить такие красивые дома из дерева или кирпича, могут изящно выполнить любое рукотворное задание, что им дано. Странные люди…

«Рукодельные» — снова вспомнила Тонечка слова Евлампия Петровича.

Что ни говори, этот Новый год прошёл весело.

И в лагере тоже.

Выступал оркестр, запускали большого воздушного змея, играли в игры.

Антонина сама-то не видела, она никогда не заходила в жилые помещения лагеря.

Но однажды доктор дружески пригласил её в «приёмный покой». Привычно прихватив переводчика, она перебежала через двор, недоумевая, зачем он её позвал. В помещении Антонина увидела всё тех же двоих: доктора и «господина Исиду».

Последний выглядел весьма необычно для себя. Был оживлён.

Тоня заметила и низенький столик, что тогда стоял в «покоях» «господина Исиды».

А на столике — Тоня не поверила своим глазам — лежало сделанное из бумаги огромное человеческое лицо без черт. Без носа, глаз и рта. Белое и гладкое, как яйцо. При взгляде на него становилось немного не по себе.

После обычных приветствий Антонину через переводчика пригласили принять участие в традиционной новогодней забаве — «фукуварай».

«Господин Исида», чуть улыбнувшись, сказал, что он заметил, мадам неприятно глядеть на пустое лицо. И добавил, что «нопэрапон» (людей-оборотней) в Японии представляют как раз так — без лица.

— Давайте вернём этому «оборотню» человеческий облик? — предложил он.

И доктор выложил на стол вырезанные из бумаги две брови, два глаза, нос и рот.

— Это непросто и очень смешно, — сказал «господин Исида». — Вы так можете играть с детьми у себя дома.

— Что же в этом смешного, — возразила Антонина, чувствуя некоторое раздражение: за кого её принимают?

— О, уверяю Вас, и непросто, и смешно, оттого что играют с завязанными глазами. Вот, посмотрите.

Переводчику завязали глаза и посадили перед столиком. Он брал на ощупь части лица и укладывал на пустой овал. То, что у него выходило, вызвало приступ безудержного смеха у Тонечки. Она с трудом сдерживалась, чтобы не смутить игрока. Лицо на столе кривлялось в шутовской гримасе. Так комично, что и нарочно не придумаешь!

Доктор тоже смеялся, прикрывая рот рукой, а «господин Исида» выглядел довольным. Он сказал что-то переводчику, и тот, поклонившись, снял повязку с глаз. И… остолбенел, глядя на дело рук своих. Он был так растерян, что теперь громко смеялись все.

— Это подарок Вашим детям к празднику, — сказал «господин Исида». — От всех офицеров нашей… колонии.

Тонечка была рада и польщена внимательностью японских «подопечных». Она поблагодарила всех такой светлой улыбкой, что ей заулыбались в ответ. Переводчик собрал детали «головоломки» в бумажный пакет и вручил Тоне.

Распрощавшись, Антонина Степановна поспешила домой — порадовать девочек необычной игрой.

Стоя у окна приёмного покоя больнички, «господин Исида» смотрел ей вслед.

После каникул Вера и Лиза носили смешную головоломку в школу. Игра приобрела популярность.

И через несколько лет новое поколение детей продолжало играть в нечто подобное. Только игру слегка переиначили. Приспособили для школьных условий. Тетрадный лист складывали вдоль и одну половину его разрезали на три части так, что части можно было открывать и закрывать, как дверцы. Суть игры была в том, что при «закрытых» двух нижних частях один из игроков рисовал голову. Любую. От кого угодно.

Потом закрывал верхнюю часть.

Второй игрок, который не знал, от кого голова, раскрывал среднюю часть и рисовал туловище, продлив линии ног на третью часть. Закрывал свою часть и передавал третьему.

Тот, не видя ни головы, ни туловища, но ориентируясь на намётки ног, эти ноги и пририсовывал.

Потом торжественно открывали весь рисунок и — падали со смеху при виде того чудища, что выходило! Эти рисунки одно время были так популярны, что учителям приходилось останавливать урок и делать крепкое «внушение» игрокам. Играли так от Приморья до Урала. Везде, где работали, восстанавливая разрушенную страну военнопленные японцы.

Новогодние праздники миновали. Началась новая четверть. Девочки были рады — вынужденное безделье их тяготило.

Учились Вера и Лиза хорошо. И впервые за шесть лет были счастливы.

Этот маленький домик в одну комнату принёс измученной семье Мусенковых желанную передышку. Советская Гавань стала для них тихой гаванью спокойствия и нормальной семейной жизни. Давала душевное равновесие и возможность накопить силы перед дальнейшими бурями и штормами, что непременны в бушующем океане жизни.

Январь 1947 года был очень холодным, обычная температура зимы минус 15–17 градусов теперь держалась на минус 30. Пробирало до кости. Лучше всех морозы переносили тепло одетые японские офицеры. Истощённые бескормицей жители Совгавани пробегали по делам рысцой. Как говаривал Евлампий Петрович: «Мороз невелик, а стоять не велит».

Пришёл долгожданный японский «маленький» новый год. Время выступления «совгаваньского самодеятельного филиала театра Кабуки». Так Григорий Сергеевич шутливо именовал старания «подопечных» поставить какую-то известную классическую пьесу. С настоящим Кабуки совгаваньскую труппу «артистов» роднило только то, что и там, и тут — в лагере — женские роли исполнялись мужчинами. В настоящем Кабуки — юношами из семей потомственных актёров, а тут… уж кто был. Да ещё то, что актёры выступали в театральных масках.

— Тося, наши «артисты погорелого театра» зовут нас завтра на спектакль. Все пойдём, да?

— Конечно. Девочки уже извелись. «Когда?» да «когда?», особенно Лиза. Она как узнала, что там всё больше танцы будут, так места себе не находит.

Назавтра, принарядившись, Мусенковы, во главе с Григорием Сергеевичем, отправились на новогоднее представление.

Вечером дома произошёл следующий обмен мнениями.

— Ты, Лизка, как хочешь, но я больше не пойду! Калачом меня туда не заманишь, всё!

— Вер, ну они же так интересно выступали. Необычно очень. Как тот офицер, ну что несчастную девушку играл, как он приседал, как веером обмахивался, как руками… не махал, а вроде изгибал их, как резиновые. А тот, злодей! У-у-у, какую ему маску соорудили! Страшную! И так же он раскорячивался на сцене… Просто как паук!

Лиза очень похоже показала, как именно раскорячивался в полуприсяде «страшный злодей». Как высоко заносил ногу, прежде чем шагнуть. Внезапно она превратилась в испуганную девушку из пьесы. И изобразила её куда более достоверно, чем давешний «актёр».

— Вот так надо было.

Вера поразилась, как это Лиза так скоро усвоила приёмы японских «мимов». Действительно, «девушке» именно так и нужно было двигаться на сцене.

— А что, Лиз, тебе правда понравилось?

— Да.

— И ветры их нюхать тоже понравилось? Да?

Действительно, у японцев, даже у «белой самурайской косточки», не считалось зазорным «испортить воздух» или рыгнуть. Европейцы, впервые столкнувшиеся с этими «допущениями» японского этикета, обычно бывали несколько… ммм… шокированы. Как, впрочем, теперь и Мусенковы.

Хотя, следовало признать, артисты постарались. И имели заслуженный успех, не в последнюю очередь обеспеченный работой многочисленных лагерных «костюмеров и декораторов». Свою лепту внёс и оркестр. Можно было сказать, что Мусенковы сегодня лицезрели плоды полугодового напряжения творческих усилий всего лагеря целиком. И были единственными «сторонними» зрителями. Сами японские офицеры, без сомнения, получили колоссальное удовольствие от спектакля. Но ещё большее — от его подготовки. Однако вряд ли скоро они отважатся на вторую пьесу. Впереди весна и лето — время напряжённого труда. Зимние праздники закончились.

Взошёл март.

Ягнёнком. Чистой и глубокой голубизной неба, высоким и ярким солнышком, заставившим сугробы превратиться в стеклянные холмы. Подтаявшие днём сугробы ночью покрывались крепким ледяным панцирем. На карнизах крыш гроздьями выросли сосулищи. И красиво, и страшно.

В середине марта по Совгавани и окрестностям прошёлся неожиданный циклон.

Утром девочки проснулись — и ничего не поняли. Утро, а темно! Григорий Сергеевич, уже одетый, сильно толкал дверь. Она не открывалась.

— Как будто медведь привалился и не пускает, — пошутил он, хотя в глазах его тлела тревога.

Антонина тоже была одета и на ногах. Суетилась, не знала, чем помочь делу.

Электричества не было.

Вера выскочила из кровати и босиком подбежала к окну — ничего не видно. Стекло было полностью и беспросветно завалено… снегом!

— Нас засыпало, — пожаловалась Тонечка чуть дрожащим голосом. — И всех-всех, наверное, тоже. А дров мало. Только те, что принесли вчера. Дверь не открыть, до поленницы не добраться… Замёрзнем же!

— Тоня, не паникуй. Кто-нибудь да выберется, до нас пророет. Поможет!

— Да, Гриша, наш домик невысокий. А если с крышей завалило, то как они вообще нас найдут? Нас вообще с крышей завалило? Ты как думаешь?

— Я думаю, что, если мы проснулись, а не угорели, значит — крышу не засыпало и труба торчит наружу. Или тёплый дым растопил снег… Не знаю я, никогда в такой истории не оказывался. Тось, давай топить сильнее, может, по дыму нас найдут?

— А если все дрова спалим, а никто не придёт? Мы же тут замёрзнем!

— Всё, тихо! Держи себя в руках! Топи, говорю!

Тоня топила печь уже долго. Дров почти не оставалось. Григорий Сергеевич всё пытался открыть дверь. Она немного приоткрылась, но только чуть-чуть, в такую щель не вылезти…

Но вдруг дверь начала быстро поддаваться!

— Тоня, идёт! Сейчас выйду!

От его сильного толчка дверь распахнулась, и Григорий Сергеевич, двигаясь по инерции, вылетел наружу и чуть не упал, но его поддержали.

Вокруг улыбались раскосые жёлтые лица — Мусенковым на помощь пришли японские «подопечные» из их лагеря. А вот прокопанный в снегу проход шириной на одного человека. Вокруг вздымались такие снежные стены, что проход скорее напоминал тоннель.

Григорий Сергеевич удивлённо присвистнул. Вот так навалило! За ночь весь город и окрестности оказались погребёнными под толстым слоем снега! Хорошо, что мело как-то неравномерно. Их дом стоял в гигантском сугробе, но на открытых местах снегу намело меньше.

Японские офицеры вели раскопки вокруг «избушки», расчистили «верандочку» и поленницу, освобождали окна, чтобы не лопнули стёкла.

Григорий Сергеевич обратил внимание, что на этот раз «спасательными работами» руководил сам «господин Исида». Он стоял поодаль и бесстрастно, как всегда, наблюдал.

— Ой, снегу-то! Вот это да! Спасибо, что пришли, откопали нас! Что бы мы делали без вас! Спасибо! Спасибо!

Это на пороге показалась взволнованная Тоня, из-за её спины выглядывали Вера и Лиза.

«Полковник» ощутимо расслабился и отвернулся, глядя на «раскопки».

Особенно много снегу выпало в ту ночь на военный городок в посёлке Знаменском, что в пяти километрах от Совгавани. Там дома занесло на два этажа в высоту. Чтобы не замёрзнуть, военнослужащие валили в городке сосны и распускали на дрова. Спилили почти все. Не замерзать же! И стала жителям Знаменского видна Совгавань, рухнула высокая вечнозелёная завеса, закрывающая обзор.

В окрестностях и в городе люди с трудом пробивались к своим сараям с дровами, к уличным «удобствам». Рыли тоннели под снегом, освобождали двери домов.

Лагерь тоже расчистили только слегка, чтобы сделать самые необходимые проходы.

Григорий Сергеевич быстро откомандировал своих «подопечных», теперь и спасителей, на помощь городку. Тепло одетые японцы оказались незаменимой подмогой заваленному холодной белой напастью городу.

Столько снега убрать — не в человеческих силах! И вставали-высились сугробы, как сопки, как горные хребты. Город превратился в снеговой макет Сихотэ-Алиня.

Занятий в школе некоторое время не было.

Знакомые из военного городка рассказывали Мусенковым, что попали в этот ужасный циклон в пути — ехали по железной дороге! Дорогу от «Пивани до Вани» накрыло такими заносами, что паровоз пробивался трое суток вместо положенных 25 часов.

— Только отъехали от Пивани, оно ка-ак закрутит! Сначала ехали, ничего, а в горах снегу столько! Ни черта не видно! Рельсов не видно, одни сугробы в несколько метров высотой! Проводники говорят — надо выходить, а то погибнем тут, в горах. Ну мы все вышли пробивать путь локомотиву. Только пробились сквозь один занос — опять выходи! А впереди — ещё больший! Едем-едем, опять сугроб! Опять все расчищают! И так трое суток. Намаялись… За работу нам дали по 400 граммов хлеба и селёдку. А то бы с голодухи померли.

Мусенковы качали головами, Тоня сочувственно ахала. Представляла себе эту дорогу в горах. Да ещё и в снежных заносах!

В положенный срок припекло наконец весеннее солнышко.

Вот когда вся округа «поплыла»!

Вот когда Мусенковы оценили по достоинству высокие деревянные мостки на улицах!

Без них в городе жизнь бы стала намертво. Везде, куда ни глянь — топкая грязь и бурные потоки ледяной талой воды. С мостков мальчишки пускали кораблики. Щепочки, чуть обструганные ножом. Но сколько ребятам удовольствия — смотреть, путаясь под ногами спешащих по делам взрослых, как быстрое течение мчит через снежные заторы, под ледяными «мостами» и «тоннелями», как крутит оно кораблик из коры, несёт его к морю. И представляют мальчишки, что доберётся их судёнышко до моря и станет настоящим кораблём. С капитаном и матросами…

— Лево руля! — кричат мальчишки.

А прохожие беззлобно ругаются на них. Детство — оно было у каждого.

Наконец, снег сошёл полностью. По Совгавани и в военном городке белели некрасивые, как обкусанные, свежие высокие пни срубленных сосен, которыми заваленные снегом жители отапливались после циклона.

Все теперь ждали тепла. Только и разговоров было что о ягодах, грибах, охоте…

Вот и пришло мокрое совгаваньское лето.

В школе — каникулы.

Девочки принесли хорошие аттестаты.

Теперь они проводили дни возле своего домика. Помогали на огородике отцу, который «загорелся» вырастить помидоры. Нашёл где-то семян, и теперь у них возле веранды торчат чахлые кустики. Никто толком не умеет за ними ухаживать, но суеты развели много. Помидорам тут явно холодно. И температура на улице скачет. То жара под тридцать, то не выше плюс пятнадцати градусов. И всё время дожди.

— Что это за лето такое? — со слезами на глазах вопрошали девочки, вспоминая с тоской роскошные жаркие дни в Нежине и больше, конечно, в Каменец-Подольском.

А вишни?

А летние груши и яблоки?

А те же помидоры? Огромные и сладкие. Не то что у них вырастает тут на огородике. Зелёные сливы какие-то.

Морковка была хорошая, лук — тоже. Тоня посадила и картофель. Но участок был мал, и картофельные грядки скорее напоминали клумбу с красивыми белыми шапками цветов. Интересно, но Вера впервые оценила аромат цветов картофеля.

— Лизка, ты понюхай, они же духами пахнут, как та дама в Ворошилове, помнишь, я тебе рассказывала, вот так же и пахнут!

Лиза смеялась, убегала: что за глупости — нюхать картофель!

Иногда выбирались в лес.

Всё вокруг усыпано цветами: ирисы, белые и синие колокольчики, клевер, жёлтые «собачки», дикие пионы, огромные ромашки. Вместе с мамой собирали ягоды, было много белых грибов. Местные показали им болота с клюквой, морошкой. Но далеко ходить одни девочки не отваживались. Да и мама не велела.

А Григорий Сергеевич вечно был занят.

Хлопотное дело — руководить лагерем военнопленных, даже и таких дисциплинированных.

Даже и взнузданных твёрдой рукой «Полковника, господина Исиды».

Вот и август 1947 года. После запоздалой весны лето было ещё в разгаре. В дальневосточном разгаре, конечно. Зато дожди перестали! Но помидоры краснеть и не думали.

— Ничего, — говаривал папа Гриша, — мы их на зиму такими положим, они к зиме дозреют. Зимой у нас будут свои помидоры!

— Сливы у нас будут, — шептала Вера Лизе. — Зелёные сливы.

Та, прикрываясь ладошкой, смеялась.

Летом старенький доктор Есикава неожиданно стал учить русские слова. Он рисовал кистью чудесные смешные рисунки и просил Антонину Степановну называть, что это.

Сначала доктор написал дату. Тоня подумала.

— Сегодня?

— Си-ва-дня…

— Семья, — медленно и чётко произносит Тоня, с удивлением и удовольствием наблюдая, что под ударами кисти доктора на листе бумаги оживает изображение обнявшихся мужчины, женщины и ребёнка.

— Сем-ма, — старательно выговаривает маленький старичок.

— Дом, — говорит Тоня, увлекаясь игрой.

На бумаге около семьи возник японский «теремок» с загнутыми кверху углами крыши.

— Дом.

Вот стараниями доктора Ёсикавы мужчина на рисунке дарит сердце смущённой, но улыбающейся женщине.

— Любовь?

— Лубов…

Следующая картинка была неожиданной. Доктор нарисовал толстого весёлого зайца, скачущего по листу куда-то. Потом перечеркнул его и нарисовал лежащее безжизненное тельце с трогательно раскинутыми ушами. А рядом — человек с луком и стрелами. Тоню передёрнуло.

— Убил?

— Юби-ил…

— Странно. Что это на него нашло? — допытывалась Тоня у Григория Сергеевича.

— Он что, хочет у нас в городской больнице приём вести? И почему с переводчиком не учит?

Григорий Сергеевич пожимал плечами. Он не знал.

Суббота, девятое августа.

Антонина работает, как и всегда. Завтра — воскресенье, обещала девочкам сходить погулять. Но столько дел… Постирать и приготовить на неделю.

Ничего, всё успеет. Сегодня уйдёт пораньше.

Ближе к вечеру, когда Тоня уже собралась домой, к ней зашёл переводчик с приглашением заглянуть к доктору Ёсикаве. Недоумевая, что за срочность такая, она пошла в приёмный покой. Привычно скинув туфельки у двери и оставшись в белых носочках, прошла в приёмный покой.

Её приветствовали двое. Доктор и «господин Исида». Намётанным глазом Тоня определила, что доктор смущён сверх меры, а тот, второй — чернее ночи. Тоню просто с головой захлестнула волна тягучего ужаса. Что случилось?

Повинуясь мановению руки «Полковника», переводчик выскользнул на улицу. «Господин Исида» жестом предложил Тоне подойти к хорошо ей уже знакомому маленькому столику.

Доктор мягко опустился на пол перед столиком. Сел в традиционной японской позе на пятки. «Полковник» как-то судорожно расстегнул пуговицу нагрудного кармана френча и вытащил… небольшую истрёпанную по краям фотографическую карточку. Кинул на неё зовущий, тоскливый взгляд. Положил на стол и отошёл к окну. Встал там спиной к ним, ссутулившись, заложив руки за спину.

Тоня разглядывала карточку.

На фоне цветущего дерева стояли трое. Впереди — «господин Исида». Тоня с трудом узнала его в этом исполненном радости и довольства человеке. Чуть позади него стояла красивая японка в изящном европейском костюме и шляпе. Длинные волосы женщины были забраны в низкий пучок на шее. Рядом улыбалась хорошенькая девочка в кимоно. В руках она держала крохотный зонтик. От фотографии веяло семейным уютом.

Доктор ревниво переводил взгляд с фото на Тоню. Ждал, чтобы оценила. Потом достал стопку своих картинок, глянул.

— Сем-ма.

Тоня кивнула, что поняла.

— Лубов.

Опять кивок.

Тоня осознала, что приближается что-то невыносимо ужасное, ей захотелось оставить эту комнату со сгущающейся тяжёлой атмосферой, выскочить на воздух… Но она слушала дальше.

— Нагасаки, дом.

Тоня не хотела знать. Защищаясь от неизбежного, она выставила вперёд обе ладони, качала головой, но доктор гнул своё.

— Юби-ил…

— Их убили… — Голос Тони задрожал.

Она больше не могла выносить того, что тут происходило.

— Си-ва-дня…

— Сегодня?

Доктор положил поверх стопки знакомых картинок новую. На ней кудрявился похожий на гриб… взрыв?

Только тут Тоня поняла.

— Ядерная бомба, — помертвелыми губами молвила она.

Сегодня было 9 августа 1947 года. Два года назад, 9 августа 1945 года, мир ужаснулся второй атомной бомбардировке японского города. Теперь — Нагасаки.

Тоня вскинула глаза на фигуру у окна. Ей показалось, что плечи мужчины вздрагивают от сдерживаемых рыданий.

Это был предел. Умоляюще сложив руки перед собой, с побелевшим лицом и слезами на глазах Тоня поклонилась доктору и выскочила из комнаты.

Домой, домой!

Доктор смотрел ей вослед. Теперь она всё знает. Как правильно она всё поняла, какое горе, ужас и сочувствие отразились на её лице. Как тонко она поступила, не сказав ничего. Любое слово звучало бы фальшью. Такая трагедия!

Тонечка еле дождалась прихода Григория Сергеевича.

— Гриша, Гриша, мне всё рассказали! У «Полковника» американцы сожгли всю семью в Нагасаки! Атомной бомбой! Сегодня у него день траура по погибшим. Вот почему он тебе помогает. Он сделал выбор между американцами и русскими.

Тоню просто трясло.

— Тося, Тося, ну же, успокойся!

Григорий Сергеевич обнял жену. Она прильнула к нему, ища утешения от всех ужасов и мерзостей этого страшного и жестокого мира.

— Гриша, милый, мне его так жаль, так жаль… Ох, Гриша. Как подумаешь, что он испытал, когда узнал, что жена и дочь… Что весь город за мгновение… — всхлипнула она.

— Тоня, это война. Поганая война. Вот сидела бы Япония тихо, не было бы и этих смертей. Сами на рожон, черти мелкие, полезли! Ну, не плачь, не плачь, родная моя, дорогая, Тонечка… Мы вместе, мы всё прошли и пройдём всё, что нам выпадет. Мы будем жить. Мы всегда будем вместе.

— Вместе. Всегда. Обещай мне!

— Я обещаю.

— Гриша, он её фотокарточку в кармане носит, прямо на сердце, как и ты носил! — прошептала Тоня своё сокровенное и опять разрыдалась. — Как и ты…

Гриша молча крепко-крепко прижимал Тонечку к себе. Никто не сможет отнять её у него!

Никогда!

Летняя ночь августа 1947 года. Все спят. Тонечка сидит у окна и смотрит в звёздное небо. Сорвалась и упала звезда. Тоня успела загадать. Их с Гришей бесконечно долгую любовь.

Жизнь.

Детей и внуков.

Хватит ли на всё это одной звёздочки?

А в лагере «Полковник, господин Исида» боролся с чёрными демонами отчаяния. Он в бесконечный раз переживал тот август 1945-го. Тот страшный миг девятого числа, когда он вёл совещание. Вестовой вбежал и пал перед ним на колени, подавая телеграмму. Ту самую, в которой говорилось о гибели Нагасаки. О том, что его Сатико сгорела в атомном аду вместе с Эттян. Что в тот миг с ними вместе унеслись ввысь души восьмидесяти тысяч человек!

Тогда, в тот момент нечеловеческим усилием воли он удержал лицо. Он долго смотрел на телеграмму, потом жестом отослал вестового. И сумел продолжить совет. Страшное известие о гибели Нагасаки он довёл до сведения присутствующих только в самом конце. Он помнил их одеревеневшие лица, тот ужас, что тогда укрыл всех ядовитыми крылами. Когда они ушли, он долго сидел один, закрыв лицо руками.

Мыслей не было.

Он ощущал, что в душе его разверзлась чёрная и бездонная пропасть, и туда скатываются, осыпаются жалкие осколки его никчёмной жизни. Только гнев, на гребне которого пеной сверкала безжалостная ярость, удержал его в тот миг.

Они отомстят!

Он не знал — как, но крепко верил — его великая Родина, благословенная Ямато, соберёт волю в железный кулак! Несмотря на оглушительное поражение флотских в юго-западной части Тихого океана, оставались ещё они — армейские! Их огромная Квантунская группировка! Ещё большая Экспедиционная армия в Китае!

Но пятнадцатого числа того же проклятого месяца августа ему принесли приказ. Приказ имперского генерального штаба о безоговорочной капитуляции вооружённых сил Японии. Слова приказа, отданного в том числе и ему лично, впечатались в мозг. Горели там столбиками огненных иероглифов.

«Старшие японские командиры и все наземные, морские, воздушные и вспомогательные силы внутри Маньчжурии, Кореи севернее 38°50′ северной широты, Карафуто и на Курильских островах должны сдаться Главнокомандующему советскими войсками на Дальнем Востоке».

Сдаться!

Ему! Теперь!

Чёрные молнии сверкали в его глазах, когда он рвал этот приказ. Он проклял и имперский генеральный штаб, и лукавого Коити Кодо, советчика отрёкшегося «тэнно хэйка» (Его Величества Императора) Хирохито! Всех, предавших идею Великой Японии! Давая выход своей бесконечной ярости и отчаянию, против приказа — он продолжал сражения. Его батальоны бились! И были повержены.

Сам он получил тяжёлую контузию. Почти умер.

Пришёл в себя в русском плену.

К его великому несчастью, его выходил этот презренный врач Ёсикава.

Как он был тогда взбешён! Как смел этот старик такое совершить? Вернуть к ненужной ему жизни!

Сначала он был готов немедленно следовать «пути чести» — «гири». Но пришла мысль, что он — последняя веточка на засохшем дереве некогда могучего и знатного рода. Не пристало ему пропасть в дебрях этой чужой страны, чтобы собаки грызли его кости.

И из уважения к предкам и к семейному достоинству он задержался в этом мире.

Чтобы вынести невыносимое и стерпеть нестерпимое, как сказал, обратившись к японцам, «тэнно хэйка» Хирохито…

Его боевые офицеры согласились с ним, как им следует поступить. Он был уверен в них. Хотя их молодость и берёт своё, хотя и резвятся они, как дети.

Пусть.

Пока.

А когда придёт час… Он вспомнил «дзисэй» — «песню смерти» одного из пилотов-камикадзе.

Скоро получил Григорий Сергеевич новое направление.

Омск.

Стал он там начальником отдела по борьбе с бандитизмом. Там было ему поручено очистить леса Омской области от местных бандитов, расплодившихся и обнаглевших за время войны. Пригодился боевой опыт.

И вот опять собирает Антонина Степановна скудные пожитки. Опять долгая дорога по бесконечным путям и мелькающим шпалам. Едет семья под дождём и снегом через тайгу и сопки, через болота и перелески, засыпая под мерный перестук колёс, просыпаясь, чтобы увидеть за окном всё ту же картину: тайга, сопки, болота… редкие огоньки.

Наконец добрались до Омска, где Мусенковы задержались в этот раз надолго. На целые девять лет.

Девочки окончили школу. Обе выросли умницами и красавицами. Обе поступили в институт.

Но это уже другая история — история жизни дочерей Тонечки, внучек Катерины.

Прошло много-много лет. Сколько городов повидали Тоня и Гриша! Привечал их Армавир, хранил Свердловск, обнимала Орша. Возвращались они и во Владивосток. Потом был Курск. Немало… да.

Но однажды на золотую свадьбу за большим столом собрались дети, внуки и правнуки. Подарили они Тонечке и Грише то, чего у тех никогда не было!

Новенькие золотые обручальные кольца легли рядом с разложенными на белой скатерти боевыми орденами и медалями.

Засияли рядом с орденом Ленина.

Вот они, награды за безупречную жизнь, за жаркую любовь, за преданность Родине, смотри. Вот оно — всё их земное богатство.

Радостью и теплом лучатся глаза.

Да будь же ты вовек благословенна, чистая и святая, оберегающая людей Любовь!

Благословенны люди, бестрепетно несущие её миру.

Мощной симфонией звучит поток жизни.

Поют нам скрипки про юную любовь.

Грудным виолончельным голосом повествует бессмертный вселенский композитор о самоотверженной материнской любви.

Тянущим звуком, изломанной мелодией оповещают нас горние валторны о подступающих невзгодах.

Могучей силой злого рока рвут-взрывают душу ударные.

Нежно и тоненько щебечут детскими голосами флейты.

Но прислушайся: в этой бесконечной симфонии человеческого бытия ты услышишь и ещё одну золотую тему — тему любви казачки Тонечки и крепкого пограничника Григория.

Новая книга Ирины Пичугиной — не столь важно, какая по порядку написания — безусловно новая для нынешней русской литературы, но совершенно в рамках давней и чтимой традиции русской словесности. Больше двух веков мемуары составляли основу для литературного процесса — из живых воспоминаний свидетелей тех или иных событий и ушедших эпох писатели «первого ряда» черпали детали и сюжеты. В советское время воспоминания приобрели бронзовую тяжесть и почти государственную значимость. Просто так, любому, кто может и хочет, писать и публиковать воспоминания и семейные истории практически не разрешалось. Мемуары, ставшие «подзолом» для расцвета русской литературы конца XIX — начала XX века, к концу XX столетия выродились почти полностью в полуанекдотический жанр, подобный довлатовским «Соло на ундервуде» и «Соло на IBM». На такой скудной почве напрасно было ждать нового расцвета — ни новому Шолохову, ни новому Толстому неоткуда брать подпитку для корней. А ведь жизнь в советскую эпоху была куда как непростая, и семейные хроники у любой «незнаменитой» семьи такие, что материала хватит на десяток остросюжетных романов.

И перед нами — как раз такая «незнаменитая» хроника, полная таких поворотов сюжета, что голова закружится. При этом, в отличие от чисто мемуарной прозы, это именно литература, художественное осмысление. Героев очень немного, запутаться между ними невозможно — и это облегчает чтение для того, кто отвык воспринимать грамотно и верно написанный содержательный текст. Все судьбы прослежены до конца, всё пространство книги занято полностью, без белых пятен на карте повествования. Кстати, о карте — от Бессарабии до Дальнего Востока все места легко узнает любой, кто бывал там, хотя бы проездом. То самое обобщение, которое не обезличивает, но поднимает до уровня категории. Прожили люди жизнь такую, какой нельзя не гордиться, — и написано про эту жизнь так, что в ней и своих родных признаешь.

Отдельная особенность этой книги — язык. Восхитительно сказовая речь — не бажовская, если говорить о традиции, а скорее двинские рассказы Шергина о детстве в Архангельском городе приходят на ум. Чтобы писать в таком стиле, надо безукоризненно владеть языком, чувствовать его, чтобы не скатиться ни в заплачки, ни в нарочитую деревенскость. Собственно, язык — идеально грамотный. Таким сегодня все авторы пренебрегают, чтобы создать «неповторимый стиль» и скрыть школьную тройку по русскому. А Ирина Пичугина владеет не только языком, но и громадным литературным наследием, и не только русским.

Таких книг не просто мало — их нету. Кто-то стесняется писать о семье — прожили и прожили, что там говорить. Кто-то стыдится — подумаешь, всю жизнь по дальним гарнизонам. А кто-то вдруг отбрасывает стеснение и стыд — и перед нами оказывается книга, которую можно читать по паре страниц в день, потому что сказовый язык успокаивает, хорошо на сон грядущий, а можно на одном дыхании, потому что уж такой крутой маршрут открывается, что дух захватывает. Я прочитал книгу сначала одним махом, почти что через страницу, и потом еще цедил по глотку недели две, как старое вино, — уже ради слога, а не ради сюжета. Надеюсь, что всякий, кто возьмет ее в руки, найдет для себя свой ритм — благо книга ничего не навязывает, а только предлагает, как честные блюда за семейным столом. Я очень благодарен автору за доверие стать одним из первых посторонних читателей и за возможность описать свои ощущения в этом послесловии.

Алексей Викторович Порьяз

24 июля 1946 года во время погрузки аммонала на пароход «Дальстрой» в порту города Находка из-за грубых нарушений техники безопасности произошёл взрыв, повлёкший гибель 105 человек, значительный материальный ущерб и серьёзные разрушения порта. — Примеч. ред.

Цветы дикой сливы — абрикоса мейхуа нежно-розового или белого цвета в китайской живописи могут составить настоящую конкуренцию популярному образу бамбука. Слива символизирует гордого и красивого человека с кристальной душой, несгибаемого и стойкого. Даже в сильные морозы эти деревья сохраняют в себе живые соки. Причудливо изогнутую ветку цветущей сливы прекрасно изображают художники Китая. Цветёт зимой.