«Профессор получил пулю в порнопритоне!» Такой вот броский заголовок в «Ивнинг пост», черные буквы вопят, разметавшись по первой полосе. Стэн Копс — совсем уж неожиданно — стал нью-йоркской сенсацией. Для этого понадобилось получить пулю в грудь, но имя Копса стало, пусть и мимолетно, известно — чего прежде его биографы добиться не могли. «Поди прикинь», как некогда говаривали в его родном Бруклине.

Нынче слово «гений» используют без разбора, могут так назвать не только какого-нибудь Леонардо или, скажем, Шекспира, Витген- или Эйнштейна, но и модного шеф-повара или комика. Термин обесценился, потерял блеск, уподобился, по памятному сравнению Фаулера, некогда блестящей монетке, прошедшей через множество рук и побывавшей во множестве карманов. Но при всем при этом меня так и тянет назвать Стэна Копса именно так. Вот человек, который, на мой взгляд, и есть гений, гений посредственности, великан среди карликов в этой густонаселенной области.

Возможно, отец Тристрама Шенди все-таки был прав: существует некое «магическое влияние», которое имя оказывает на характер ребенка, определяя его нрав и поведение. Копса назвали Стэном, это имя стоит на титулах его книг, им подписаны его научные и журналистские статьи. То есть Стэн — это не уменьшительное имя для близкого круга, не сокращенная форма от некогда аристократического «Стэнтон», по-джойсовски экстравагантного «Станислаус»[1] или даже вполне ожидаемого «Стэнли». Мне приходит на память единственный Стэн — один из пары Лорел Харди[2], но и насчет него я не очень уверен. Стэн — имя, навевающее жуткую скуку, на эти плечи так и хочется накинуть плащ, который Скука в «Дунсиаде»[3] Поупа скидывает лишь однажды.

С Копсом я познакомился три с лишним десятка лет назад. Его тогда назначили старшим преподавателем английской кафедры колледжа Мошолу, в те времена самого престижного заведения в составе Городского университета Нью-Йорка. А я был приглашенным писателем, с контрактом на два года. Мой первый роман «Залечь на дно» был напечатан за год до этого в Англии, прессу получил хорошую, но продавался плохо. Один из членов комиссии Мошолу по персоналу и бюджету, читавший если не сам роман, то литературное приложение к «Таймс», предложил мою кандидатуру, поскольку с творческими личностями в колледже было слабовато. Декан английской кафедры послал мне — через моих издателей — письмо, где спрашивал, заинтересован ли я и считаю ли себя достаточно квалифицированным, чтобы преподавать «на университетском уровне». В моем послужном списке были степени бакалавра и магистра, полученные в Лидсе, штук пять рассказов в журналах, уже почивших в бозе, и рецензия на роман Кингсли Эмиса в «Ревьюерз ревью», демонстрировавшая мое умение писать резко и язвительно. Признаю, негусто, но Мошолу получил меня почти задаром. А для меня это был шанс повидать Америку. Да и работу получить было кстати.

Эти два года обстоятельства сводили нас вместе. Мы оба были новичками в кампусе, оба присматривались. Впрочем, Копс, в отличие от меня, рассчитывал сделать там карьеру — естественно, до того, как получит приглашения от более солидных заведений — из Гарварда, Принстона или, скажем, Йеля. Он намеревался как можно быстрее «стать более заметным на академическом горизонте». Поэтому ему следовало торопиться, вот он и торопился, чем сразу же заслужил неодобрение коллег. Со старшими сотрудниками кафедры и с руководством колледжа он общался не без подобострастия, с раболепием, которое указывало на смирение, однако предполагало и гордыню. На заседаниях кафедры он вел себя так, словно это были семинары в магистратуре: демонстрировал энтузиазм, интеллект и — что из скромности лишь подразумевалось — превосходство в научной сфере. Пожизненной должности он еще не получил, но кичился собранием своих статеек, выступлениями на научных конференциях и первым из опубликованных им научных опусов в книге «Долина теней. Охота на призраков у Теккерея и Холмана Ханта»[4] перед такими же еще не получившими пожизненной должности, но менее плодовитыми коллегами. Там шла настоящая война, и Копс — боец по натуре — готов был штурмовать крепость. Сам я с ним вполне ладил. Я, видите ли, не представлял для него угрозы и ни в каком смысле соперником ему не был. Контракт на два года, затем я исчезну.

Собственно, я считаю, что главной его проблемой был его облик — манера держаться и внешность, а с ними он, бедолага, ничего не мог поделать. Поразительно, насколько неверное они могут производить впечатление. «Вот как обманчив внешний вид людей!»[5] У одного моего знакомого, помимо его воли, на губах блуждает улыбка, глаза добродушно прищурены, даже если он чем-то расстроен. И пусть он говорит что-то скорбное, выглядит он всегда жизнерадостно. Такие люди к себе располагают. В их обществе у всех поднимается настроение. Но у Стэна мышцы лица устроены так, что он кажется хитрым пронырой, из тех, кто всюду пролезет без мыла. Что производит такое впечатление, сказать трудно. Он невысокого роста, косматый, с бородой. Из-за густой черной шевелюры и бороды он в те годы походил на миниатюрного, пусть и отлично вышколенного, но неандертальца или сатира. Губы у него пухлые, когда приоткрыты, видны крупные квадратные зубы, и парочка передних выпирает. Когда он с тобой разговаривает, его глаза за толстыми стеклами очков щурятся, что придает ему заговорщицкий вид. К тому же, быть может, пытаясь избавиться от разномастного языкового наследия паренька из Бруклина, он облекает самые обычные высказывания в «академическую» форму и разговаривает на совершенно искусственном витиеватом арго, который так приветствуется многими учеными журналами — во всяком случае, в те времена он пользовался им на всех публичных мероприятиях, но в беседах с глазу на глаз не всегда. Фигура у него подтянутая, чего он добивается, как мне довелось узнать, фанатично соблюдая строжайшую, чуть ли не до голодовок, диету. Хуже всего то, что он подходит слишком близко, вторгается в пространство собеседника. Короче, хоть его собственной вины в этом нет, его довольно просто невзлюбить.

Стэн знал, что его невзлюбили, не понимал только почему. Как-то днем он поделился со мной своими опасениями в кофейне «У Космо», где в те времена собирались все интеллектуалы и эксцентрики Верхнего Вест-Сайда, и посему туда ходили других посмотреть и себя показать. Там в темных уголках сидели те, кто продвигал и опровергал все веяния американской мысли: авторы «Партизан ревью», философы-марксисты, сионисты из Старого Света, стареющие профессора Колумбийского университета и их обворожительные поклонницы из Барнарда[6], даже пара-тройка поэтов, например Макс из Морнингсайда, местный сердитый битник, — время от времени он, возвысив голос, читал фальцетом свои вирши посетителям «Космо». Стэн ходил туда со времен магистратуры.

По четвергам мы с ним заканчивали в одно время, а поскольку жили мы оба в Верхнем Вест-Сайде, Стэн частенько подбрасывал меня до Манхэттена. Однажды он предложил зайти выпить кофе и познакомил меня с «Космо».

— Здесь бывает Диана Триллинг, — сказал он, показывая на пустовавший столик. — А еще Филип Рав, Ханна Арендт[7], Норман Ривкин. Посмотри, в том углу обычно сидит Сало Барон, историк, и ребята из ТСО. — Заметив, что я озадачен, он пояснил: — Из Теологической семинарии объединения[8].

— Ты действительно видел здесь кого-нибудь из этих людей? — спросил я.

— Ну, нет. Не совсем. Один раз я входил, а Норман Ривкин выходил. Но они сюда ходят, это все знают.

Кофе в «Космо» был по тем давнишним временам вполне приличный. Разумеется, никаких вариантов, разве что с молоком или со сливками. Ни тебе без кофеина, ни эспрессо, ни латте, ни каппучино и так далее — ничего из того смехотворного разнообразия, к которому нас приучили заведения вроде «Старбакса». Но по сравнению с тем, что обычно подавали в нью-йоркских кофейнях, кофе в «Космо» был особый: густой, с крепким запахом, почти венский — последним он напоминал самого Космо, благодушного беженца из Австрии, кудрявого толстяка с вечно озадаченным лицом, почти двойника С. 3. «Обнимашки» Сакалла — кто постарше, его может помнить, он сыграл множество эпизодических ролей в голливудских фильмах сороковых.

Стэн сидел в задумчивости над своим кофе, все помешивал его и помешивал. А потом вдруг вскинул голову, взглянул на меня — глаза за толстыми стеклами очков хитро прищурились.

— Боб, ты ходишь к аналитику?

— Меня зовут Робин, — поправил его я ледяным тоном. — Не Боб, не Бобби, не Робби, а Робин.

Думаю, именно тогда я и вступил во все ширящиеся ряды тех, кто невзлюбил Стэна.

Я часто замечаю, что какая-нибудь с виду незначительная деталь может навсегда изменить отношение к человеку. Однажды, на склонах Давоса, я увидел, что нос моей тогдашней возлюбленной покраснел, а на его кончике висит прозрачная капля, и тут налетевший ветер сдул ее, она упала — шмяк! — мне на перчатку, я невозмутимо отвернулся и другой рукой показал — якобы восхищаясь — на лыжника у подножья склона. Мне хотелось избавить нас обоих от неловкости и дать ей время достать носовой платок. Антония была молода, несомненно умна и красива. Мы, полагаю, были влюблены. Собственно говоря, я намеревался в конце этого короткого зимнего отпуска сделать ей предложение, а она, по всей видимости, этого ждала. Но я ничего не предложил, мы вернулись в Лондон, и все вроде бы было хорошо. Однако после того дурацкого швейцарского эпизода наши отношения становились все натянутее. Мы все больше отдалялись друг от друга и наконец расстались. Но только после того, как она — на ее нижних веках дрожали капли, как тогда, в Давосе, — спросила меня, что у нас пошло не так. («Мы были так счастливы, Робин!») Ну разве мог я все ей рассказать?

Когда я встретил Саскию во второй раз, она снова была в Лондоне, но теперь уже в компании Стэна Копса — он оставил Хоуп в слезах и в поисках адвоката.

— Не сложилось, — сказал он мне. — И не могло сложиться. Мы живем в разных мирах.

Возлюбленные воспользовались рождественскими каникулами и скидками на «Бритиш эруэйз». В Нью-Йорке «атмосфера сгущалась», и уехать было очень кстати.

— Понимаешь, я уважаю Хоуп, она замечательная женщина, мать моего сына, но боже ж мой, Робин, у меня же есть и своя жизнь. — Шел 1975 год, Стэну перевалило за сорок. — Нужно было ловить удачу за хвост, и я ее поймал!

Таков был Стэн, мастер клише, он вываливал их одно за другим. Но было заметно, как он нервничает. Клише — это ведь простой и надежный способ перевести подлинные и сложные чувства на понятный язык. Может, будет не так заметно, насколько особенно и уникально твое положение, но посредством клише собственно чувства выражаются в удобном виде. На самом деле клише, от которого стилиста корежит, часто транслирует правду. Стэн хотел одобрения или по меньшей мере понимания. Я решил не предоставлять ему ни того, ни другого. В конце концов, не я же поймал за хвост удачу.

Он связался с моим издательством, оно связалось с моим агентом, а тот уже связался со мной. Мне сообщили номер телефона, по которому его можно было застать, и я позвонил. Он отъехал совсем далеко от отеля «Стэнхоуп» и его окружения, полагаю, не из пусть неловкого, но уважения к романтическим воспоминаниям об отринутой жене. Его Милле и Копли уже были опубликованы в Штатах и получили положительные отзывы, Милле неплохо продавался в Англии. Его академическая карьера была на пике. Он уже мог себе позволить относительно пристойный отель в Блумсбери, «в двух шагах от Британского музея». Я предложил пообедать в одном из моих клубов: «Реформ» подойдет? «Реформ» отлично подойдет. Тогда-то он и рассказал мне о Саскии и о несчастной брошенной Хоуп, и предложил нам с ним, старым коллегам и приятелям, встретиться на час раньше, поделиться новостями. Саския собиралась навестить «Харродс» и бутики на Бичем-плейс и присоединиться к нам через час.

Я предупредил распорядителя в клубе, и он проводил Стэна ко мне в малую гостиную. Я с неохотой отложил «Спектейтор», поместивший на почетное место мою весьма резкую рецензию на отвратительный роман одного американского мэтра — я ей как раз в очередной раз наслаждался, — и встал его поприветствовать.

— Стэн, дружище!

— Робин!

Не самый выдающийся диалог современности, осмелюсь заметить, но нам и этого было достаточно.

Стэн оглядел малую гостиную, и увиденное ему понравилось: большой камин с убаюкивающим огнем, полки с книгами, кожаные кресла, стол со стопками свежих газет и журналов, высокие окна, выходившие в сад с видом на Пэлл-Мэлл, контраст между дождливой хмарью снаружи и теплым светом внутри. Из этого клуба Филеас Фогг[32] отправился в кругосветное путешествие, в этот клуб вернулся восемьдесят дней спустя. Для Стэна это было блаженство! Он же был специалистом по XIX веку, поэтому о реформах избирательного права[33] знал все. Прерафаэлиты, к которым принадлежал и Стэнов Холман Хант, поддерживали реформы. А на многих из портретов в гостиной были изображены персонажи, фигурировавшие в научных работах Стэна.

— Скажу напрямик, — заявил Стэн, — я хочу стать членом.

— Слушай, — сказал я, — а Саския — это, часом, не психолог Саския Тарнопол?

— Ну, и да, и нет, — ответил немного ошарашенный Стэн. — Она пару лет занималась терапией, набрала респектабельную клиентуру, но теперь она литературный агент, независимый. Ты с ней знаком?

— Встречался несколько лет назад на одной из здешних вечеринок. Вряд ли она меня помнит.

— Она мне ничего не говорила.

В то время Стэн и Хоуп еще состояли в браке, который хоть и трещал по швам, но еще не развалился окончательно. Их отношения начались давным-давно. Они оба ходили в Бруклинский колледж, она училась на курс младше. Оба были на английском факультете, она состояла в «Фи Бета Каппа»[34] — в те времена это еще считалось почетным. Оба они поступили в магистратуру Колумбийского университета, она — на стипендию Вудро Вильсона. Поженились они вскоре после того, как Хоуп получила диплом магистра, ее диссертация «Свифт и клоачное воображение» была отмечена престижной премией Скорнека и опубликована в специальном выпуске «Трудов по XVIII веку». Все это Стэн рассказал мне в тот день в «Реформе», дав понять, что скромность не позволяет ему перечислять собственные академические успехи тех лет.

— Но потом она стала отставать, — сказал он. — Не могла уже держаться на уровне. Ну да, появился Джейк. Джейком надо было заниматься. Ему нужна была мать постоянно. Я вовсе не хочу преуменьшать ее материнские таланты. Он чудесный ребенок — впрочем, теперь не такой уж и ребенок, представляешь, он выше меня! На втором курсе в Йеле. Ни в чем ее вины нет. Она отлично со всем справилась. Я ей очень благодарен. Но я и оглянуться не успел, как мы оказались на разных планетах — в интеллектуальном плане. С одним стародавним магистерским дипломом многого не добьешься. — Стэн огляделся вокруг. — Насчет членства в клубе я не шучу, — сказал он. — Как я могу в него вступить?

— А откуда появилась Саския?

— О, Саския! — проговорил он. — Ну что ж… — Он возвел глаза к потолку — словно искал там mots justes[35]. — Помнишь Филлис Рот, сестренку Хоуп? Ты однажды видел ее у нас на ужине. Хоуп еще надеялась, что вы друг другу понравитесь.

Я помнил только, что сестренка была явно неравнодушна к Стэну и каждое его слово благоговейно впитывала — как божественное откровение.

— Ты трахался с Филлис? — спросил я.

Лицо Стэна отражало внутреннюю борьбу. Следует ли ему облить меня презрением за то, что я позволил себе столь вульгарное выражение в этих исторических стенах? Или же лучше честно признать, что он — парень не промах? Он выбрал нечто среднее, игриво хмыкнул и подмигнул.

— Джентльмены таких тайн не разглашают, — сказал он. — Я был тогда моложе. Мне нужно было как-то умерить ее пыл.

— Так ты и в самом деле ее трахал?

Что только женщины находят в этой волосатой обезьяне?

Ай-ай-ай, словно выговаривал мне Стэн, покачав головой и подняв руки ладонями ко мне на уровень плеч. Мол, рот у него на замке. Он снова попробовал сменить тему:

— Я так понимаю, что лорд Палмерстон тоже был членом?

— Что?

— Ну, третий виконт. Генри Джон Темпл. Дело Пасифико? Дипломатия канонерок?[36] Он еще был министром иностранных дел в правительстве вигов при Грее и Мельбурне. Ну же, Робин! Он наверняка был членом «Реформ». Слушай, ты просто обязан устроить мне членство.

Я читал так называемый роман Стэна и был абсолютно уверен, что если измена и имела место, то это Филлис его трахала. Филлис, насколько я помнил, была не из тех, кто занимает, так сказать, позицию снизу. Но пора было вернуться к нашей беседе.

— Ты, Стэн, начал рассказывать про Саскию.

— Ах, да, Саския. Так вот. Они с Филлис вместе снимали квартиру. Познакомились они в Университете Смита, где Филлис получила стипендию. Обе были в «Фи Бета Каппа», обе получили диплом с отличием. И продолжали общаться. В какой-то момент поселились вместе, в Виллидж, в доме на Кристофер-стрит. К тому времени Саския уже начала раскручивать свое агентство. Она уже заполучила Макса Пардо и Луизу Джейнуэй и подбиралась к Назиму Джебрилу, которого в конце концов тоже заполучила. А Филлис решила, что мне полезно будет пообщаться с Саскией как с психологом. Смешно вспомнить, Филлис считала, что мне нужно расслабиться. Я был слишком скованный, никак не хотел отдаться на волю волн.

— Значит, ты изменил не только Хоуп, но и Филлис, и трахнул Саскию?

— Не так все просто, Робин. — Стэн покосился по сторонам, проверяя, кто может слышать наш разговор. Ближайший к нам член клуба тихонько похрапывал у камина. Стэн окинул меня взглядом, словно прикидывал, смогу ли я понять то, что он собирался рассказать. — Филлис с Саскией были любовницами, — шепотом сообщил он. — Они хотели делить меня между собой. Некоторое время я пытался. А почему бы нет! Но по сути я все-таки не такой. Самому мне наблюдать нравится, а когда за мной наблюдают — нет. Тем временем я влюбился в Саскию. Поставил им ультиматум, и — опа! — вот что мы имеем.

Стэн, забыв про манеры, победно фыркнул.

— А вот и она явилась! — радостно воскликнул он: на нас надвигалась Саския.

Как развязка в старинной комедии?[37] Во всяком случае, мне показалось, что так же стремительно. Идет она походкой величавой. Саския с нашей последней встречи действительно прибавила килограмм-другой. Кто-то, может, назвал бы ее полной.

— Милая! — воскликнул Стэн. Мы оба встали, он нас представил. — Робин говорит, вы встречались несколько лет назад на одной из здешних вечеринок.

— Вряд ли.

— У Хайеттов в Челси? Обри и Лейла, она кто-то на телевидении, — напомнил я.

— Я их не знаю.

— Сэра Обри Хайетта не знаете?

— Нет.

Она стояла спиной к Стэну и корчила мне угрожающие гримасы.

— Ну что ж, — сказал я. — Видно, я ошибся.

Набрав возраста и дородности, она стала только привлекательнее, прежде суровая, насколько мне помнилось, красота стала мягче. В ее воронова крыла волосах эффектно выделялась седая прядь. Губы у нее были полные, бледные, без капли губной помады. Как она могла связать себя со Стэном? Когда Стэн, следуя моим указаниям, отправился, как он выразился, в «комнату для мальчиков» и мы остались наедине, я не упустил возможность спросить именно об этом.

— В Стэне много того, что видно не сразу, — сказала она.

— Да? И что именно?

Она нахмурилась.

— Он уже перешел от научных книг к коммерческим. Его Милле и Копли имели большой успех. Копли особенно хорошо продавался, его выбрали в трех книжных клубах, он вышел на финишную прямую в борьбе за Национальную книжную премию. Ну да, выиграл «Босс Твид» Керра, но это только потому, что американцам интересен Твид[38]. Весной Копли выйдет здесь, и перспективы самые благоприятные, я серьезно. Стэна нужно направлять в его карьере, а это уж я умею. Он непременно станет биографом мирового класса, его имя и книги будут знать везде. Вот сейчас он занимается Джоном Сингером Сарджентом. Сарджент станет бомбой. Ты вспомни Сарджента, Робин! Подумай, что он значит. Американец, родился в Италии, жил в Англии, выставляли его по всему миру. Кое-что для каждого. Слыхал о таком?

— Так ваши отношения в основном деловые?

Она провела кончиком языка по губам. Улыбнулась, подмигнула мне.

— В основном, но не только. У Стэна есть и другие таланты, о которых я из скромности умолчу.

Выражение моего лица выдавало мой скепсис. Наверное, и отчаяние тоже.

— Говорила я тебе, не стоит его недооценивать.

Я сменил тему:

— А зачем тебе понадобилось скрывать, что мы знакомы?

— Сегодня утром я виделась с Теренсом.

— Теренс это кто?

— Теренс Аддо.

— А, студент из Ганы, если, конечно, память меня не подводит.

Почему-то, общаясь с американцами, я вытаскиваю из памяти выражения, которые давно никто не использует.

— Он сейчас какая-то важная шишка в посольстве. — Она словно купалась в лучах его славы. — Вот он кто, наш черный Адонис!

— И?

— И — Стэн не мог бы понять про Теренса. Пока что.

— Это ты про сегодняшнюю утреннюю измену? Понятно. А ты рассчитываешь со временем научить его покладистости.

— Слушай, ты когда-нибудь повзрослеешь? — скривилась она.

Конечно, она была права. Мое резонерство, понял я, только от ревности. Спешу добавить, не к Теренсу Аддо с его ослепительной улыбкой и пижонским моноклем, с ним я всего-то обменялся рукопожатием в те далекие времена, случайная встреча со светским человеком, но, стыдно признаться, к Стэну Копсу, Рыцарю Нудного Образа, которому каким-то образом удалось ее заинтересовать. Ради всего святого — Стэн! Он, должно быть, исторгал в окружающую атмосферу тучи феромонов — я видел на Таймс-сквер рекламу сигарет, гигантскую голову, которая так же истово испускала ровные кольца дыма (или это был пар?) на головы прохожих. Да уж, видно, женщин он привлекает никак не внешностью. И раз уж я вспомнил Нью-Йорк, уместно будет спросить себя по-ньюйоркски: а я сам что, рубленая печенка, пустое место?

— Твоя тайна умрет со мной, — я постарался произнести эти изношенные временем слова с легкой скукой. — Хочешь вести двойную игру — ради бога, не мне тебя судить. А вот и он явился, — продолжил я: к нам шел Стэн. Да-да, я помню: эти же слова произнес и Стэн. Это можно было бы расценить как нашу с ним общую шутку, а можно и счесть темой для фрейдистского анализа — выбирайте сами. Я встал. — Ну что ж, может быть, пойдем подкрепимся?

Боюсь, я был не вполне искренен в некоторых вопросах, например, так вы вполне могли предположить, что я никак не был причастен к тому, что Энтуисл выбрал своим «официальным» биографом Стэна. На самом деле Стэна предложил я. Да-да! Собственно говоря, сначала Энтуисл попросил меня написать его биографию. Меня! В голове не укладывается.

— Чтобы все в семье осталось, — сказал он. — Сыновье уважение и все такое. Я всегда считал тебя сыном, которого у меня не было. Я ведь не молодею, сынок. Ну, как тебе такая идея?

Это было года два назад или чуть меньше. Он тогда приехал в Лондон к зубному, который сообщил ему печальную новость. Все оставшиеся верхние зубы надо вырывать, и как можно скорее. Они гниют, что отравляет весь организм. Кость недостаточно крепкая, так что импланты ставить нельзя, придется ему носить вставную челюсть.

— Чтоб никому ни слова, ни полслова, Робин.

Дело было в моей квартире в Болтон-Гарденз, где он собирался переночевать, чтобы утром ехать в Дибблетуайт.

Полагаю, что «доктор Малколм-сука-Макайвер, гнида», как неизменно называл его Энтуисл, комкая «Малколм», с шотландским акцентом пропевая «Макайвер» и с особой нежностью упирая на «гниду», грубо напомнил ему о том, что он смертен, что не будет ему больше ни хлеба с поджаристой коркой, ни ирисок, ни стейка с кровью. Он сидел у камина, так и не сняв пальто на шерстяной подкладке и кепки, грел над огнем руки. Он был такой слабый, такой старый! Да, действительно, старый — уже за восемьдесят.

— Биографиями я не занимаюсь, — сказал я. — Для этого особый талант нужен.

— Да ты ж писатель, нет, что ли? Это такой пустяк. К тому же я здесь — во всяком случае, пока что — и могу рассказать все, что тебе нужно знать. Робин, не будь болваном. — Он покосился на шкафчик, где я хранил выпивку. — Бренди был бы очень кстати.

За четверть века я продвинулся от придурка до болвана, но разница была невелика. Я налил щедрую порцию бренди и подал ему стакан.

— Сам посуди, Сирил, — сказал я. — Ты художник первой величины, занимаешь в истории английского искусства столь же важное место, как Хогарт или Тернер. Не можешь же ты поручить свою биографию абы кому. Давай я подумаю. Ты еще полон жизни. Торопиться ни к чему.

Энтуисл шевелил мозгами — это было почти что видно. Похоже, мои доводы подействовали. И впрямь слишком уж он важная фигура, негоже доверять его биографию какому-то беллетристу. Семейные ценности — это, конечно, прекрасно, но я же, строго говоря, не член семьи.

В дверь позвонили. Я заказал во французском гриль-баре неподалеку от Олд-Бромптон-роуд курицу нам на ужин, и ее доставил мотоциклист в шлеме, с синей щетиной.

Каким прожорливым стариком он стал, Энтуисл продемонстрировал за столом. Он сидел, скрючившись над тарелкой, словно опасался, как бы кто ее не отобрал. В курицу он вцепился с жадностью. С шумом всасывал в себя пюре, залитое мясной подливой.

— Хлеб не любишь? — спросил он, ухватил булочку с моей тарелки, разломил надвое и каждую половинку густо намазал маслом. — Ну что ж, неплохо, — сказал он. — А на десерт что? — В его тоне, в выражении лица, чуть ли не собачьем, чувствовался страх, что никакого десерта не будет, что я, как и весь мир, могу его предать.

— Твое любимое, — ответил я. — Что скажешь насчет карамельного пудинга из «Маркса и Спенсера»? Я только подогрею его в микроволновке.

— Хороший ты парнишка, Робин, — сказал он. — Весь в мать. Со сливками?

— Со сливками.

Раньше Энтуисл ел без особого аппетита, никогда так на еду не набрасывался.

— Надо жрать все что можно, пока зубы при мне.

Я сидел и терпел его отвратительные манеры, и тут на меня снизошло озарение — казалось, божественное, но на самом деле сатанинское.

— Знаешь, Сирил, попробуй обратиться к Стэну Копсу. Самый подходящий для тебя биограф.

Энтуисл о нем и не слыхивал.

— Он Копс или Кобс? Через «п» или через «б»?

— Через «п».

— Что-то жидовское слышится в этой фамилии.

— Он американец, точно еврей, ну и что с того? А еще он известный биограф, писал об английских художниках восемнадцатого и девятнадцатого века. Можешь почитать.

— На хрен мне еврей?

С тех пор как из его жизни ушла нееврейская еврейка Фрэнни, его антисемитизм только усиливался. Это при том, что была серия картин о Холокосте — из-за них он отказался от членства в Королевской академии (об этом я вам непременно расскажу), теперь они висят в галерее Энтуисла в музее Табакмана в Тель-Авиве; это при том, что он с гордостью принял из рук президента Израиля медаль — за заслуги перед еврейским народом. После предательства Фрэнни в нем проснулись гены — те, что спали в его предках со времен резни в Йорке[72].

— Если решишь к нему обратиться, — сказал я, — не упоминай моего имени, ладно? Я предпочел бы не иметь к этому отношения.

Впрочем, этого опасаться не стоило. Что бы Энтуисл ни делал, он подавал это как собственную идею. Разве на такого непревзойденного гения может хоть кто-то повлиять?

Но я-то что затеял? Видимо, мне хотелось отомстить за мамулю, которой уже шесть лет как не было на свете, потому что их роман Энтуисл закончил по обыкновению — с небрежной бессердечностью. Никогда не забуду мамулиных слез, ее отчаяния. «Робин, дорогой, я не покончу с собой только потому, что есть ты. Ради чего еще мне жить?» Но мамуля рыдала de profundis[73]. Она так его и обожала всю жизнь, с кем бы дальше ни связывала ее судьба, и она уж точно не хотела бы ему зла. Стэн, разумеется, отыскал бы мои мотивации в сочинениях Фрейда. Эдипов комплекс, записал бы он в своем блокноте и стал бы укладывать мою жизнь в это прокрустово ложе. Я почти уверен, что не желал ни Стэну, ни Энтуислу ничего хорошего, но плохого желал только Энтуислу. Других настолько неподходящих компаньонов и представить трудно. Я уверен, есть и десятая муза, и имя ее — Беда. Она обитает в пещере Злобы. Она, полагаю, меня и вдохновила.

Когда началась война, Энтуисл отправился воевать с томиком Зигфрида Сассуна[103] в кармане и с альбомом Георга Гросса[104] в вещмешке. По совету Каррингтон или без оного, но вдохновленный рисунками Макса Бирбома[105] он начал учиться в Кембриджской школе искусств. Гитлер и прочие далекие от Энтуисла личности положили этому конец. Сначала он служил в Северной Африке, был из числа Пустынных крыс[106] Монти[107] и не погиб от предназначенной ему пули — «мое имя было на ней выгравировано, дружок» — исключительно по воле случая, незадолго до битвы при Эль-Аламейне. Он сидел в грузовике с боеприпасами рядом с водителем, капралом Алтерасом, а тот так вымотался, что задремывал и посреди пустыни чуть ли не уводил машину с колеи, которой держался грузовик перед ними. Энтуисл предложил ему передохнуть: «Мэнни, какого хера, этот драндулет и я могу вести. А ты, старик, подремли маленько, будь добр!» Они поменялись местами, Мэнни Алтерас тут же крепко заснул, а через каких-нибудь десять минут Мэнни получил пулю, предназначавшуюся Энтуислу, в то место между глаз, где начинается переносица. Ну что тут скажешь?

Во время североафриканской кампании Энтуисл рисовал все, что попадалось ему на глаза, при любой возможности, в основном карандашом или углем, а если получалось, чернилами и акварелью. Акварельные краски он делал сам, добывая что можно из скудной флоры пустыни и из жирных насекомых, водившихся в этой истощенной местности: он все это давил, кипятил, скреб — делал, что полагается, а чернила воровал в штабе. Бумагу он добыл сначала в Александрии, потом в Бизерте, где якобы обитала Грязная Герти*. У Мэнни был дядя в Каире, и этот дядя Саймон раздобывал для Энтуисла бумагу, несмотря на военное время.

Обширная коллекция этих рисунков хранится в Дибблетуайте, а осмотрительно составленная подборка некоторых из них была напечатана в 1947 году, когда художник сделал первый заход на пути к всебританской славе, выпустив альбом «Пустынные крысы». Даже профану понятно, что «Пустынными крысами» Энтуисл продемонстрировал, что умеет бороться за внимание публики. Его приняли в члены Королевской академии.

После Северной Африки его направили в Европу, по которой — дело было после высадки в Нормандии — уже уверенно шагали союзные войска. Военные, надо признать, сообразили, что Энтуисл незаменим в деле пропаганды. И, тщательно исследовав его рисунки, сочли их пригодными для распространения в тылу, в Великобритании, где его стиль — пусть пока еще не имя — стали узнавать, и в Вестминстере уже отметили его труды для дела победы, чтобы по окончании войны воздать им должное. Он теперь был сержантом Энтуислом. Альбомов с рисунками накапливалось все больше, работы становились более уверенными, более зрелыми. Во Флёрюсе, в нескольких километрах к северо-востоку от бельгийского Шарлеруа, он даже получил первый заказ, на портрет, «Мсье и мадам Юбер Лон, 1944» — мэра с женой, и портрет до сих пор висит в mairie[108], где я его и видел. Удивительно язвительная работа, на ней изображены два преуспевающих представителя la petite bougeoisie[109], которые не только пережили все невзгоды сокрушительной войны, но пережили не без выгоды для себя: его самодовольство читается и в плохо скрываемой ухмылке, и во фламандском маке в петлице, а ее — в задранном носе, подчеркивавшем радостно торчащие вперед зубы, и неестественно розовых щеках. Макс Бирбом, может, и указал путь, но в основном влияние оказали Домье и Гросс. (Да-да, я знаю: в последних серьезных научных разборах работ Энтуисла подчеркивается, что в «Мсье и мадам Юбер Лон, 1944» чувствуется прежде всего влияние Хогарта, что весьма удобно вписывает художника в общепризнанную английскую традицию. Однако я непоколебим и остаюсь при своем мнении.)

У Энтуисла есть множество историй о том, как он воевал в Европе, и страшных, и веселых. Несколько из них, в основном забавных, он мне рассказал, когда мы познакомились. Так он по-доброму готовил меня к службе в армии. Он был отличным рассказчиком, умел добиться комического эффекта и часто доводил меня до такого истошного смеха, что у меня дыхание перехватывало. Грустные истории, больше подходившие для зимы[110], пересказывала мне во все времена года мамуля, она всегда жаждала, чтобы я одобрил ее выбор лучшего из мужчин. «Что он только не делал! Что только не повидал! Как он настрадался! О, Робин!» Бедная мамуля не знала (или не хотела себе в этом признаваться) только одного, того, что я и сам узнал лишь со временем: Энтуисл был выдумщик, если не сказать лжец. Понятия не имею, какие истории из тех, что он рассказывал мне и мамуле, правдивы или хотя бы частично правдивы, а какие — совсем нет. Понятия не имею, во что Энтуисл сам верил, а что выдумал. Понятия не имею, имели или нет место с ним или с кем-то еще описанные им случаи, все или некоторые. Быть может, тщательно подготовленная Стэном биография и прояснит все, но я в этом сомневаюсь.

Одно, впрочем, я знаю наверняка. Он присутствовал при освобождении узников лагеря Берген-Бельзен, и то, что он там увидел, произвело на него неизгладимое впечатление. Я знаю это не только от мамули, которая, боясь, что меня могут будить крики Энтуисла по ночам и я по подростковой глупости могу принять его жуткие и тяжелые кошмары за экстаз здорового секса, рассказала мне все, что знала о его переживаниях, о том, каким были потрясением картины, звуки, запахи, которых не мог бы вообразить даже Данте, сумевший мысленным взором увидеть ад, о том, перед чем можно только стоять онемев или, чтобы не сойти с ума, отвести взгляд. «Ты даже представить не можешь, какой у него был тогда взгляд, — рассказывала мамуля. — Никто не может себе представить, что он видел, что чувствовал. Ни я, ни ты, дорогой мой. „Обними меня, Нэнси, — говорил он. — Я всего только заглянул в ад. Я не жил там, не был жертвой, не страдал. Нэнси, умоляю, обними меня!“ Робин, это ужасно. Он обливается потом, что при других обстоятельствах мне скорее понравилось бы. Но этот пот, холодный, липкий… Ну, хватит об этом. Это мой крест. К счастью, старые методы работают. — Мамуля, царствие ей небесное, искренне сострадавшая мукам моей зарождавшейся сексуальности, порой бывала чересчур прямолинейна. — Мы занимаемся любовью, и он засыпает как ребенок».

«Нэнси, я убил одного, убил фашистского ублюдка, за всю войну убил всего одного немца. Мы ворвались в сарай на задворках лагеря. Там хранили садовые инструменты. В углу этого адского места были аккуратно разложены и расставлены газонокосилка, грабли, тяпки, секаторы, бутылки с жидкостью от сорняков, пакеты с луковицами. А еще там были три эсэсовца. Один сидел в углу — весь в дерьме от страха, голову обхватил руками и пригнул, трясся от ужаса, волосы светлые, ежиком, глаза закрыты. Другой — на коленях, ладошки сложил — ну, чисто Кристофер, сука, Робин, и бормочет: „Lieber Gott[111], Heber Gott, Heber Gott“. Третьим был сержант, он сначала стоял, но как увидел наши лица, упал на колени, руки поднял — мол, сдаюсь. Он нам сказал по-английски: „Послушайте, уважаемые, это же были просто евреи, в основном евреи“. Меня взбесило то, что он решил, будто мы договоримся, будто мы поймем. А когда догадался, что этого не будет, этот убийца, Нэнси, этот голубоглазый красавчик-блондин, эта сволочь арийская, он тут же стал играть другую игру. Кинулся ниц, руки вытянул, как какой араб на молитве, уткнул голову в землю. Я словно обезумел, Нэнси, потерял контроль над собой. Этот убийца, он нас дразнил. Я кинулся на него — словно я центрфорвард „Арсенала“ и бью пенальти. Метил я в верхний левый угол своей цели. Голова его не дернулась, но эту гадину откинуло, как тряпичную куклу, на того, молившегося, который все твердил: „Lieber Gott, Heber Gott, Heber Gott“. Я его все-таки прикончил, этого шутника-убийцу. Но он убил мне сон, Нэнси. Убил сон».

Даже без свидетельств мамули было очевидно, как травмировал Энтуисла тот опыт в конце войны. Я, естественно, имею в виду его великолепную картину в восьми частях «Восьмой день. Разрушение» — серию работ об отношении евреев и немцев начиная с эпохи Просвещения и до Холокоста, из-за которых он со скандалом вышел из Королевской академии. Он работал над «Разрушением» почти десять лет и закончил этот исключительный труд в феврале 1962-го. Это были годы мамули, годы, когда он писал ее снова и снова, сначала экстатически, под конец яростно. Но «Разрушение» владело им, выматывало его; он пытался его забросить: утратил веру в свой талант, в способности передать свое видение, и в отчаяньи взывал к небесам. Однажды он вышел на кухню, осунувшийся, с красными глазами, чуть ли не в слезах, испуганный.

— Ох, Нэнси, что я наделал? Что я наделал, Нэнси?

А сделал он вот что: швырнул банки с краской на три готовых и два почти готовых холста. Мамуля за руку отвела его обратно в мастерскую, где под ее присмотром он, рыдая, все-таки счистил краску. Мамуля умела подбодрить, что да, то да.

«Разрушение» занимает целый зал в музее Табакмана в Тель-Авиве: Энтуисл преподнес его в дар государству Израиль, не столько в знак сочувствия народу, который преследовали и почти уничтожили — во всяком случае, так в кулуарах перешептывались циники, — сколько из опрометчивой обиды. Это мнение чудовищно несправедливо. Да, он обиделся. Энтуисл послал все восемь полотен на выставку в Королевскую академию. Прошел целый год с тех пор, как он положил последний мазок. Весь год он почти ежедневно приходил во флигель — его он освободил для этих работ и побелил там стены, бродил от картины к картине, играл с подтяжками, почесывал пах. Он был чрезвычайно горд тем, чего достиг — смог создать такое сложное произведение, безупречное по цвету, форме и настроению; куда меньше он был уверен в исторической достоверности и даже пригласил для консультации сэра Тревора Ридли, профессора из Оксфорда, специалиста по современной немецкой истории. К ученым он обычно относился с презрением: «Софисты хреновы, все как один мерзавцы. Оказывается, чем хуже делаешь, тем лучше получается! Ты погоди, Робин, вот как пойдут они твои книжки изучать!» Должен признать, смысл в его словах был. (Однако он пригласил ученого Копса стать его биографом! Не будем забывать об этом.) Так или иначе, но сам факт, что сэра Тревора пригласили провести выходные в Дибблетуайте красноречиво свидетельствует о том, насколько неуверенно чувствовал себя Энтуисл.

Королевская академия приняла только «День четвертый» из цикла «Восьмой день. Разрушение», объяснив свой выбор только тем «печальным, но неустранимым фактом», что выставочное пространство ограничено и для всех восьми работ места нет. В этом решении, возможно, и была крупица правды. Ведь Энтуислу под его работы понадобилась бы вся галерея. Но выбор «Дня четвертого» был обусловлен желанием не поднимать скандала. Работа была сравнительно благостная, несмотря на то, что все персонажи были прописаны мастерски — это были знаменитости художественного мира, «звезды» Веймарской республики, запечатленные в Пляске смерти. Мир тогда еще не желал знать всей правды о Холокосте, теме «Дня восьмого». У Королевской академии были обязательства перед публикой.

На это Энтуисл и обиделся. Обиделся — это еще мягко сказано. Точнее, он пришел в бешенство. Но я не думаю, что мы можем с чистой совестью не верить в его искренность. Он же художник. Более того, все это связано с тем, что он пережил, когда освобождали Берген-Бельзен, с ужасом, который он испытал, когда, совсем молодой, увидел воочию, к чему приводит бесчеловечное отношение одних людей к другим. Этот ужас его не отпускал. Он проникал в его сны, в его кошмары — во всяком случае, до тех пор, пока он не достиг катарсиса в заключительной работе цикла. Это открыло в нем, пусть и ненадолго, сочувствие и сострадание.

Письмо, которое он написал президенту Королевской академии, послав копии в «Таймс» и «Йоркшир ивнинг пост», стало известным, по крайней мере в тех кругах, где интересуются искусством и историей.

Энтуисл, эгоцентрик с рождения, был самовлюбленным типом и вдобавок видел себя героем собственного эпоса. Это сочетание укрепляло в нем желание полагаться на собственные эмоции как источник вдохновения. Ввиду этого, полагаю, создание «Разрушения» было неизбежно, но не столько из сострадания, сколько из стремления к самовыражению. Однако после Бельзена сострадание было — сострадание к жертве, к побежденному. А поскольку в 1945 году стало понятно, что главными пострадавшими от фашистов оказались евреи, и те из них, кому удалось выжить, в основном проживали в лагерях, теперь называвшихся лагерями для беженцев, и их отказывались принимать даже «цивилизованные» страны-победительницы, Энтуисл стал филосемитом. В его филосемитизме присутствовала толика патернализма, налет noblesse oblige, отношения я — они.

Такое сочувствие нельзя испытывать долго, оно зависит от конкретной обстановки. В случае с евреями его хватило до войны 1967 года. Они перестали быть жертвами, они больше не заслуживали сострадания, они стали самоуверенными, точнее сказать, нахальными. Как сказал с ухмылкой сам Энтуисл: «Мне эти бедолаги даже нравились, я, считай, их жалел, но теперь я подставил другую щеку». (К счастью для музея Табакмана, к тому времени, когда Израиль одержал свою сокрушительную победу, «Восьмой день. Разрушение» уже три года как украшал стены отведенной ему галереи.)

Но даже если бы филосемитизм Энтуисла пережил 1967 год, он бы не пережил предательства Фрэнни. Она была, по-моему, его «единственной истинной любовью» — выражение сентиментально-романтичное и затертое, однако в данном случае, на мой взгляд, уместное; она была единственной, в чьем присутствии он сознательно позволял себе дать слабину — не то что в случае с бедной мамулей: она сама должна была отыскивать его уязвимые места и жизнь класть на то, чтобы его утешать, но благодарностей за это почти не получала.

Для меня всегда было загадкой, почему он относился так именно к Фрэнни. Но в таких делах сторонний наблюдатель мало что углядит. Безусловно, ее уход был для него тяжким ударом, он целыми днями просиживал в «Крысе и морковке», роняя слезы в кружку с пивом, почти год не мог работать, что удручало его постоянных клиентов. Она явно не испытывала к нему таких чувств. Она любила сладострастные забавы — как и любая здоровая молодая женщина первого поколения, узнавшего «Радость секса»[112], и, как многим девушкам, ей нравилось покуролесить с тем, кто вошел в «Кто есть кто?» знаменитостей XX века, и разница в возрасте для нее препятствием не была. Энтуисл же считал, что нашел спутницу жизни. «Бедняжечка мой», — вздохнула мамуля, когда узнала.

Мне было еще интересно, почему он решил сделать еврейку из Фрэнни — Фрэнни, в которой каждый жест, каждое движение выдавали англичанку-англиканку, если и не по склонностям, то точно по рождению и воспитанию. Но, думаю, теперь я это понял или по крайней мере начал понимать. Вероятно, он стал использовать слово «еврей» для выражения нежности или удовольствия, как аллюзию на часто цитируемого им Шекспира, в данном случае на слова Башки про лакомый кусочек мужской плоти (мужскую плоть пришлось бы заменить на женскую) и нежного еврея[113]. Но подсознательно, подозреваю, он пытался придать их отношениям форму, близкую его душевным стремлениям. Фрэнни была совершенно независимой молодой женщиной, имевшей все преимущества поколения, класса, семьи в которых она росла. Если ей и нравилось купаться в лучах чужой славы, то лишь так, как ее подруги радостно купались в лучах солнца на средиземноморских пляжах. Как и они, она с легкостью была готова поменять солнце Сен-Тропеза на солнце Акапулько — если так складывались обстоятельства. Для Энтуисла же еврей означал жертву, того, кто нуждается в поддержке и нежной заботе, кто благодарен за то, что его защищают, еврей — как птица со сломанным крылом, которую нужно выходить, прекрасная дама, которую рыцарь спасает от огненного дыхания и когтистых лап дракона. И называя Фрэнни еврейкой, он ставил ее в зависимость от того, кто освобождал Берген-Бельзен.

Не слишком ли я много напридумывал? Возможно. Простое объяснение можно, наверное, найти в голландском искусстве XVII века. В тот рождественский уикенд, когда я должен был познакомиться с Фрэнни, мы с Энтуислом сидели в «Крысе и морковке», укрепляли организмы алкоголем, чтобы хватило сил выдержать ежегодное бурное веселье, с которым встречают рождение Христа.

— Вот погоди, ты ее увидишь, — говорил он, похотливо причмокивая губами. — Помнишь ту картину в Рейксмузеуме, «Еврейку у ткацкого станка»?

— Пита ван де Кифта?

— Отлично, Робин! Да, Пита ван де Кифта. Так вот, Фрэнни очень на нее похожа, они просто двойники.

Должен сказать, когда я увидел Фрэнни, я не обнаружил никакого сходства с еврейкой с очаровательного портрета ван де Кифта. Впрочем, я смотрю не как художник.

Совершенно ясно, что даже если бы Фрэнни согласилась на ту роль, которую для нее придумал Энтуисл, их отношения все равно были бы обречены. Любил он ее такой, какая есть, а не той невероятной, какой нарисовало его воображение. Но в его воображении она была еврейкой, как ее ни определяй, и, как оказалось, эта еврейка предала его, не просто сбежала к другому, раздвинула перед ним ноги, умасливала теперь его эго, а этот другой был несомненный еврей, Ицхак Гольдхаген, флейтист из ада. И с этого момента Энтуисл стал антисемитом, в современном изводе — свой расизм он маскировал под антисионизм. А теперь появились и новые жертвы, прежде всего — палестинцы, судьбой которых он обеспокоен.

Что до меня, то я никакого особого мнения по этому вопросу у меня нет. Человек имеет право на предубеждения. Человеку от этого не уйти. У меня самого они есть, например, Флорида. У каждого может быть любимая мозоль. Но антисемитизм — это такое устаревшее предубеждение, оно сейчас встречается в основном в странах третьего мира, где пользуется большой популярностью. С чего бы ему возвращаться в Европу, совсем недавно в слезах вопившую про mea culpa[114], я понять не в силах, разве что мы допустим, как кто-то предположил, что антисемитизм — болезнь, всегда присутствующая в теле христианского мира, бацилла, которая ненадолго впадает в дормантное состояние, чтобы вновь воспрять в мутированной и более злобной форме. Как и в случае со многими заболеваниями из медицинской истории, единственное лечение, похоже, это кровопускание. Во всех остальных аспектах Энтуисл человек оригинальный, в чем-то даже высшего класса. А в этом вопросе он похож на человека, на деревенской площади в базарный день взявшего с вешалки поношенный костюм, синтетический, дурно пахнущий и отвратительно сшитый, но универсального размера.

Со временем он стал еще злобнее. Несколько недель назад, выступая на Би-би-си в программе «Прожектор», он заявил, что просто переиначил в соответствие с нынешними обстоятельствами слова еврейско-американского драматурга и сценариста Бена Хекта касательно действий британской армии в Палестине во времена Мандата: «У меня в душе праздник всякий раз, когда я слышу, что на Западном берегу или в Газе убили израильского солдата». Ведущий передачи Найджел Флайтинг понимающе хмыкнул. Так на девятом десятке Энтуисл, никогда не причислявший себя к интеллектуалам (он всю жизнь презирал их как класс) присоединяется к британскому интеллектуальному мейнстриму, и голос его звучит в унисон с поэтами, журналистами и учеными, сказавшими примерно то же самое.

Здесь в качестве коды я, пожалуй, добавлю, что в 1983 году, через двадцать лет после громкого ухода, Сирил по-тихому возобновил свое членство в Королевской академии.

— Решил дать этим занудам еще один шанс, — сказал он мне.

— Очень благородно с твоей стороны.

Он жестом показал мне — заткнись.

— Умников, Робин, никто не любит.

Думаю, к тому времени негодование, которым он пылал в 1963 году, он счел не просто устаревшим на двадцать лет, но еще и направленным не на то. Если он тогда и допустил ошибку, все равно в этой ошибке виноваты были евреи. Но я уверен, он вдобавок полагал, что великодушно дает Королевской академии «еще один шанс».

Телефон зазвонил, когда я еще не все вещи распаковал. Это был Энтуисл.

— Так ты вернулся?

— Очевидно.

— Видел еврея?

— Какого еврея?

— Робин, не пудри мне мозги.

— Да, я его видел.

— Дорогой мой мальчик! Непременно приходи на ужин. — Энтуисл пытался ко мне подольститься. — Клер готовит кассуле.

— Спасибо, но нет. Я только что прилетел. До Йоркшира у меня сейчас сил нет добраться.

— Так мы не в Йоркшире, нахалюга. Мы в Ноттинг-Хилле. Ты Бантера знаешь? Лорда Билли Пего? Нет? Ну, короче, он купил на Лэнсдаун-Райз дом для Беттины, для Беттины Карри, она для Бантера — пусть и вне брака, но как вторая жена. Ой, Робин, какие сиськи! Огроменные. Ума не приложу, как она их носит. Так вот, они на две недели поехали к нам в Сан-Бонне-дю-Гар, покувыркаться в тишине и покое. И пока их нет, мы присматриваем за домом на Лэнсдаун-Райз. Клер хотелось походить здесь по магазинам, посмотреть Мольера в Национальном театре, L’École des maris[115], ну, и все прочее, чего ей не хватает в Дибблетуайте. Робин, дружок, ты уж приходи. Кассуле у Клер непревзойденное.

Это была чистая правда. Да и все равно мне надо было где-то ужинать. В холодильнике болтались только банка из-под горчицы, пакет скисшего молока и кусок сыра, который изначально был без плесени.

— Я слышал, вы со Стэном немного повздорили. Как приятно узнать, что вы двое снова — команда.

Демонстрация вежливого участия, скрывающая откровенную фальшь.

— Что ты такое несешь?

— Ходят слухи, что Стэн был с тобой грубоват. Синяк вот, после которого вы ненадолго разъехались. Слухи, знаешь ли.

— Слухи ложные. — Саския взяла бокал и одним жадным глотком выпила сто граммов великолепного «Пуанкаре-Каде» 1999 года. А затем уставилась на меня, вертя в пальцах бокал.

Мы сидели за ланчем в ресторане «Адмиралти» в Сомерсет-хаусе. Они со Стэном приехали в Англию, чтобы кое-где свести концы с концами в его биографии Энтуисла. Стэн в тот день отправился в Йоркшир, полный решимости получить от Сирила правдивые ответы на кое-какие вопросы; Саския пригласила меня, рассчитывая выдоить информацию о годах, которые провела с Великим Человеком мамуля.

— Ходят и другие слухи, — осторожно продолжил я. — По ним выходит, что над супругом издеваешься ты. Ты его бьешь и выгоняешь из дома, а он попадает в заботливые руки аспирантки.

Она в очевидном изумлении широко открыла рот, а затем нахально усмехнулась.

— Вот такие слухи мне нравятся, разве что кроме пассажа про аспирантку. Я его бью! Вот это да!

— Надеюсь, и без слов понятно, что я ничему этому не верю. Но я счел своим долгом рассказать, что о вас говорят.

— Да-да, конечно.

— Поначалу я подозревал, что издатели Стэна, здешние или американские, подкидывают эти истории перед выходом книги в свет. Однако мои шпионы уверяют, что это не так. Но дым пусть не от огня, но откуда-то идет. Так как было дело?

Она отставила бокал и наблюдала за официантом, который с нежностью наполнил его вновь.

— Попробуй пить маленькими глотками, — сказал я. — Смотри, вот так. — Я отпил немножко из своего бокала, покатал вино по языку и только потом проглотил. — Великолепно.

— Все-таки ты говно, Робин. Не просто говно, а напыщенное говно, настоящий засранец.

— Смешанную метафору опускаем, но вино все-таки попробуй глоточками.

— Пошел ты!

— Так что на самом деле произошло у вас со Стэном?

Мой интерес, само собой, не был праздным. Я надеялся отвоевать ее.

— Ты что, правда думаешь, я тебе расскажу? Мы пара со Стэном, пара. Ты хоть догадываешься, что это такое? Зачем мне выкладывать подробности нашей личной жизни тебе? Это называется предательство.

У меня хватило такта не напоминать ей, как она предала Стэна двадцать с лишним лет назад, как минимум с обворожительным дипломатом из Ганы и, как я мог лично засвидетельствовать, со мной. Память, говори, как сказал Набоков.

— Однако ты рассчитываешь, что я «предам» свою мать. Ты хочешь, чтобы я рассказал gratis[161], исключительно ради Стэна, об интимных подробностях самой страстной и самой важной любовной истории в жизни моей матери.

Саския поковырялась в своем Salade Niçoise à Amiral[162]. Я попал в точку. А может, работа Стэна важнее, чем брезгливость в вопросах супружеской верности.

— Дай мне подумать, хорошо?

Она думала весь ланч, в том числе и за финальной частью, для которой она выбрала Clafoutis aus Figues[163].

Саския в позднем (можно сказать, очень позднем) среднем возрасте стала набирать вес, особенно в области бедер. Теперь она сидела, судя по всему, весьма удобно, на очень широкой заднице.

— Ну ладно, — сказала она. — Quid pro quo?[164]

— Сначала ты.

Книга «Сирил Энтуисл. Жизнь в цвете» вышла по обе стороны Атлантики, как раз когда все начинали покупать подарки к Рождеству, стоила 35 фунтов в Англии и 50 долларов в Соединенных Штатах. Цена сама по себе должна была свидетельствовать о важности издания. В Америке у Стэна брал интервью Морти Уолитцер из передачи Пи-би-эс «Город вечером», а это явный признак не только того, с какой серьезностью отнеслись к этой биографии по ту сторону океана, а также того, какие люди были чем-то Саскии обязаны; здесь, в Великобритании, Сирил появился на бибисишной программе «Книги и личности» — а это ясно указывало на недостаток серьезного внимания, которого, по мнению местных cognoscenti[212], биография заслуживала, — и отказался беседовать о книге, снова и снова возвращая бедного Пирса Таунсенда к разговору о том, как туго приходится «ХАМАС» и «Исламскому джихаду». «Как мы можем говорить об этом малостоящем жизнеописании, когда в Палестине мужчины и женщины гибнут ради свободы?»

Франклин Пангборн, старейший из американских искусствоведов, автор давно распроданной монографии «Блумсбери и пределы искусства», а ныне директор Музея изящных искусств в Ошкоше, написал рецензию для «Нью-Йорк таймc». Он цитировал Роберта Скидельски, который назвал биографию «заметками соглядатая, снабженными примечаниями». Пангборн был более милостив: похвалил отдельные удачи в работе Стэна: «Чувствуется, что автора искренне влекут участники основных эротических картин»; «Копс ярко живописует йоркширский Дейлc, каким он представляется в воображении английского среднего класса, и подчеркивает его особую значимость для дихотомии север — юг в английском искусстве», но также указывает на «роковую страсть» автора упорно описывать своего героя в примитивных фрейдистских терминах. «Эдип, вынужден отметить я, это лекало, которое Копс накладывает на героев всех написанных им биографий, что, полагаю, вполне допустимо, когда герой, как Хогарт или Копли, уже не может возразить, но гибельно, когда он жив». Пангборн пенял Стэну: наблюдения соглядатая — даже если все так и было — за тем, что происходило в спальне Энтуисла, никак не помогают нам лучше понять художника и его творчество. «Для какого читателя Копс пишет? — изумлялся Пангборн. — Какому серьезному студенту-искусствоведу интересно, что за позы предпочитал Энтуисл в сексе? Неужели так трудно нащупать грань, за которой хорошо бы быть поскромнее?»

Пангборн задал тон (или — великодушнее — подал пример тона), который переняли большинство американских рецензентов. Ирвинг Карпф, профессор истории искусств Калифорнийского университета в Лос-Анджелесе, в статье для «Нью-Йорк ревью оф букс» процитировал Филипа Гедаллу: «Биография, как и охота на крупного зверя, известный вид спорта и бывает так же несправедлива, как и спорт». Карпф скомпоновал рецензию на книгу с рецензией на выставку работ английских художников военного времени «В атаку!» в Центре британского искусства в Йейле. Он даже взял на себя труд позвонить Сирилу в Йоркшир, узнать его мнение о биографии. «Черт меня подери! — вроде бы сказал Сирил. — Не читал я эту хрень. Так она что, вышла?»

На этот приведенный в статье ответ тут же последовал отклик Стэна, первый из многих: он цитировал пункты и подпункты соглашения, заключенного им с Сирилом Энтуислом и издателями. Он заверил читателей книжного обозрения, что Сирил не только получил экземпляр с окончательным вариантом, но и оставил свои замечания, которые биограф принял к сведению. «Сирил Энтуисл и я достигли полного взаимопонимания во время работы над этой биографией. Художник никогда не навязывал свое мнение относительно того, как я трактую его жизнь, никогда не навязывал свое видение событий, однако активно участвовал в создании целого. Я готов предоставить его записанные на пленку или данные в письменном виде ответы касательно окончательного варианта текста. Я не ставлю под сомнение точность изложенного профессором Карпфом, но понять этого не могу. Сирил Энтуисл является, вне всякого сомнения, величайшим английским художником прошлого века, но, увы, он не молодеет. Возможно, его комментарий — следствие забывчивости».

Конечно, вряд ли многие из читателей обратили внимание на опровержение Стэна. Несправедливо? Что ж, это, может, и банально, но по-прежнему верно: жизнь несправедлива.

В Англии отклики были такие же вялые, как и в Америке. Интересно отметить схожесть схемы. По обе стороны Атлантики рецензент начинает с цитаты, которая задает тон всей статье. Чарлз Буллоу в «Санди тайме» обратился к Вирджинии Вулф: «Пусть биограф запишет точно, целиком и полностью, известные факты без комментариев, ну а уж потом пусть опишет жизнь как вымысел». Далее в статье давалось понять, что в книге «Сирил Энтуисл. Жизнь в цвете» вымысла куда больше, чем фактов. Артур Тичборн начал с Ортеги-и-Гассета: биография — это «система, где противоречия в человеческой жизни объединены». Магнус Финч-Лайонс в «Лондон ревью оф букс» копнул чуть глубже. Он процитировал письмо Райнера Марии Рильке герцогине Аурелии Галларати Скотти: «У некоторых людей их духовное место рождения совпадает с тем, которое упомянуто в их паспорте, и такое совпадение с внешними обстоятельствами должно дарить неслыханную радость». Аргументы Финч-Лайонса подводили, разумеется, к тому, что немногие подробности жизни Энтуисла, упомянутые в биографии Стэна, соответствовали фактическому человеку, но никак уж не его духовной сущности, что бы это ни значило.

Выдать окончательное суждение о «писателе, который мало понимает в искусстве, а уж хорошо писать и вовсе не умеет», предоставили Тобиасу Партриджу, редактору почтенного «Арт энд Калчер квотерли», отрецензировавшему биографию в «Таймс литерари саплмент». Партридж начал с Оскара Уайльда. «Нынче у каждого великого человека есть ученики, а биографию его обычно пишет Иуда». От всех остальных критиков — «шакалов-наймитов», как назвал их Стэн в очередном возмущенном письме к редактору, — Партридж отличался оскорбительно-насмешливым тоном.

Далее Партридж рассказывает, что знает Энтуисла более сорока лет и что хоть и не решился бы назвать их отношения дружбой, поскольку они слишком часто расходились в мнении по профессиональным вопросам, однако он с огромным уважением относится к его таланту. Энтуисла, пожалуй, нельзя вписать в схему линейного развития английского искусства XX века, но истоки его творчества — оттуда; он буен, уникален, эксцентричен, однако безусловно принадлежит этому времени и месту. Копс, утверждал Партридж, явно глух к созвучиям души этого удивительного художника. Далее Партридж писал, что не смог узнать «в этой огорчительной биографии» ни Энтуисла, ни его работ.

Рецензия Партриджа вызвала поток писем, которые редактор публиковал шесть недель, но затем прекратил. Во многих письмах имелись добавления к едким замечаниям Партриджа. На большинство из них Стэн отвечал, пытаясь хоть как-то защититься от обрушившейся на него критики. Однако он был вынужден признать, что Партридж прав касательно сан-францисского Энтуисла, он сделал «непростительное» допущение, что Дж. Энтуисл — это Джайлз. Исправления внесут в следующее издание, если таковое будет.

Было ясно, что книга Стэна скоро отправится на столы нераспроданных остатков, мертворожденное дитя, не так зачатое, не так выношенное. По иронии судьбы в ней было слишком много об искусстве, поэтому она не представляла интереса для тех, кого могла заинтересовать книга, написанная человеком, в которого стреляли в порнопритоне, о человеке, признанном блядуном мирового уровня. В крупных книжных сетях ее уже предлагали с пятидесятипроцентной скидкой. Пытаясь как-то окупить вложенные деньги, английский издатель Стэна уговорил старого однокашника по Харроу, имевшего влияние на Би-би-си, свести Стэна и Сирила в получившей множество премий литературной программе «Сверстано», которую вел светский лев Алистер Рэли. Это был чудовищный провал, биографию там заклеймили окончательно, а автор натерпелся унижений. Сирил к тому времени уже решил отречься от Стэна.

Все происходило в обычных декорациях программы: залитый теплым светом уголок некой воображаемой, но богатой библиотеки, с полками, заставленными старинными книгами в прекрасном состоянии. Алистер Рэли и его гости сидели в глубоких кожаных креслах, перед ними — изящный низенький столик эпохи королевы Анны, на сверкающем серебряном подносе хрустальный графин с тремя бокалами и, разумеется, книга «Сирил Энтуисл. Жизнь в цвете».

Камера пошла от Рэли — тот поприветствовал гостей — сначала к Сирилу: он сидел, гордо расправив плечи, одетый, как подобает сельскому джентльмену, в твидовый костюм и клетчатую рубашку с расстегнутым воротом. Камера помедлила на его дрожащих и трясущихся руках и двинулась дальше, к лицу — в старости оно стало благородным и монументальным, но словно застывшим. Камера перешла к Стэну, цирковой обезьянке Тимоти, хотя обезьянка была наряжена в сшитый на заказ серый двубортный костюм с галстуком из плотного алого шелка. Кресло, в котором он сидел ссутулившись — пытаясь, видимо, так изобразить непринужденность, поглотило его, однако по лукаво-елейному выражению его лица было понятно, что он нервничает.

Контраст между этими двумя людьми был разительный. Каждый, похоже, решил не замечать присутствия другого. Я смотрел передачу в телевизионной комнате на цокольном этаже клуба «Реформ», со стаканом «Макточиса» в руке. И словно слышал запах враждебности — он будто пропитал атмосферу уютной библиотеки. Однако Рэли — опытный интервьюер. Он задал Стэну несколько невинных вопросов, на которые тот начал отвечать, дал ему возможность сказать несколько хорошо отрепетированных слов о том, как он счастлив и горд, что ему выпала честь работать над биографией этого великого художника. Пока Стэн разглагольствовал, камера ненадолго обратилась к Сирилу — показать его реакцию. И поймала человека, разглядывающего потолок с таким видом, будто он сидит в церкви и ему нестерпимо хочется помочиться, но он не может встать, пока викарий не закончит проповедь. Публика в студии, заметив его гримасы, захихикала.

Рэли повернулся к Сирилу:

— А почему вы выбрали профессора Копса, мистер Энтуисл?

— Ладна тебе, Алистер. Ты мож’шь и лучше. Давай, с’берись.

Сирил, чувствовавший себя в телестудии как дома, подмигнул в камеру. Он говорил с густым йоркширским выговором, что сигнализировало: скандал неминуем.

— Хотите сказать, не вы его выбрали?

— Эт’го? Чтоб я, да такого тупого гнома? Дум’ешь, я с’всем того?

Сначала аудитория в студии охнула, а потом разразилась смехом, перешедшим в хохот, когда Сирил приставил правый большой палец руки к носу, а левый — к правому мизинцу и помахал всей этой конструкцией несчастному Стэну.

Камера запечатлела лицо Стэна — такое лицо всем начинающим художникам можно было бы показывать в качестве примера сильного потрясения. Челюсть у Стэна упала, глаза вылезли из орбит, правой рукой он схватился за сердце, словно боялся, что оно выскочит из груди. Выражение лица падшей женщины на «Проснувшейся совести» Холмана Ханта, картине, с которой десятки лет назад Стэн начал набеги на жизнь английских художников, выражение столь непереносимое, что первый владелец просил художника смягчить его, так вот, это было ничто по сравнению с лицом Стэна.

Что до Рэли, то камера показывала нам человека, разрывавшегося от сознания того, что он теряет контроль над передачей, и в то же время понимавшего, что эта сцена обеспечит ему посмертную славу, что это — знаменательный момент в истории телевидения и, быть может, в истории искусства. Его можно было поставить рядом с тем моментом в беспощадном интервью Мартина Башира с принцессой Дианой в 1995 году. Он осторожно попробовал продолжить:

— А если не профессор Копс, то кто?

— Сопляк, что написал про Освальда Мосли[213] и Эньюрина Бивена[214], парень из Йоркшира, Фредерик Купер, так? Короче, он самый. Фред Копс/ Фред Купер. Ошибиться легко. Кто-то скажет, я сам виноват. Я что, знал? Ну да ладно. Меня и корите.

— Так вы изначально хотели пригласить Фредерика Купера писать вашу биографию?

— Ага. — Сирил снова подмигнул на камеру, и зрители снова засмеялись. — Купер — имя-то получше, чем Копс.

Стэн больше был не в силах сдерживаться. Он вскочил.

— Лжец! Лжец! Лжец! — заверещал он.

Судя по растопыренным скрюченным пальцам, он готов был вцепиться Сирилу в глотку. Но Рэли тоже поднялся и встал между ними.

— Джентльмены, джентльмены!

— У меня сохранилась переписка! — вопил Стэн. — Есть аудиопленки! Блокноты с моими записями! Он, блядь, лжец!

Тайнен[215], по легенде, грязно выругался несколько десятилетий назад, с тех пор ругаться на английском телевидении стало делом обычным, но никто раньше не ругался на программе «Сверстано» — кроме тех случаев, когда гость цитировал свое или чужое творение. Так что это было не столько infra dig[216], сколько неожиданно.

— Ооо-ох, — пронеслось по залу.

— Надеюсь, мы способны вести цивилизованный разговор, — примирительно сказал Рэли.

Сирил так и сидел с невинной улыбкой на лице.

Наверное, эта улыбка Стэна и доконала.

— Он лжец, подлый лжец! — кричал он. — Чего вы добиваетесь, Энтуисл? Что вы против меня имеете, скажите Христа ради!

— Профессор Копс, я… — начал Рэли.

— Христа ради, профессор Копс? Что вы имеете в виду? — почти ласково спросил Сирил.

— Идите вы все к черту!

Стэн на самом деле топнул ногой — об этом мы обычно читаем, но никак не рассчитываем увидеть воочию. Затем он круто развернулся и выбежал из студии.

Скандал. Затемнение. Двенадцать минут, отведенные на Сирила и Стэна, сократились до четырех. Алистер Рэли плавно перешел к следующему гостю, представив Тарика Шанаба, автора «Крикл-вуд, дом 9», романа о мигрантах, уже считавшегося серьезным претендентом на «Букера»; писатель получил на свою трепотню на восемь минут больше. Что ж, повезло.

Саския позвонила мне на следующий день из отеля. Она была в Лондоне со Стэном, он приехал ради интервью на Би-би-си, но в студию ее с собой не взял. Он считает, что от нее одни беды, сказала она. Что она приносит ему несчастье. По голосу чувствовалось, что она вот-вот заплачет. Он велел ей смотреть выступление по телевизору, в номере.

— Робин, ты видел?

— Он рядом?

— Нет.

— Да, видел. Это был перебор. Энтуисл, когда захочет, ведет себя как сволочь. Но Стэн зря так распсиховался. Попался в ловушку. И выставил себя дураком.

— Господи, ты на чьей стороне-то?

— Это я порекомендовал Стэна Энтуислу. Ты об этом знала?

— Вот молодец! Наконец решил рассказать!

— Очевидно, это была ошибка.

— Я его предупреждала. Сказала: «Ты никогда еще не писал о живых людях. Это требует других навыков, у тебя не будет времени ими овладеть». Это было еще до того, как я узнала, каким мерзавцем может быть Энтуисл. Но ты же знаешь Стэна. Он стал корчить из себя маститого ученого, мол, опытному исследователю все по плечу. Пара пустяков. И все такое. Конечно, главным искушением были деньги. Наконец-то хороший куш. Но на самом деле все было не для денег ради денег. В его сознании, сознании неуверенного в себе мальчика, деньги значили одно — успех! «Смотри, папа! Ты ведь и не думал, что я пробьюсь, да?» Он так и не сумел это преодолеть. Какая горькая ирония: преданный последователь Фрейда, а сам — воплощение расхожего клише из арсенала Адлера[217]: комплекс превосходства, маскирующий комплекс неполноценности. Он рычит как лев, но в глубине души считает себя червем.

Так что обсуждать договор было поручено мне. «Саския, загони этого гада в угол. Чтобы пошевелиться не мог. Смотреть может, а трогать — нет. Все права остаются за мной. Давай, Саския, действуй». И я действовала. Теперь, разумеется, я во всем и виновата. — Голос у нее задрожал. — Всё к чертям, всё…

— И где он сейчас?

— Господи, откуда я знаю! Наверное, где-нибудь над Атлантикой. Может, уже в аэропорту Кеннеди.

— Ты хочешь сказать, что он сбежал, бросив тебя здесь?

— Можно и так выразиться.

— Саския, нам надо поговорить. Не так, не по телефону. Где ты остановилась? Я за тобой заеду. Сходим поужинать.

— Не думаю, что это хорошая идея.

— Идея отличная! Скажи, где ты живешь.

Она сказала.

Алан Ислер (1934–2010) родился в Англии и в восемнадцатилетнем возрасте переехал в США.

Служил в американской армии, учился, получил докторскую степень по английской литературе и почти тридцать лет преподавал английскую литературу в Университете Нью-Йорка.

Свой первый роман «Принц Вест-Эндский» он опубликовал, когда ему было уже за шестьдесят. Роман был удостоен Национальной еврейской книжной премии. Перу Ислера принадлежат еще четыре книги: «Образы Крейвена», «Любитель Бэкона», «Жизнь и искушения отца Мюзика» и «Живое свидетельство».

Станислаусом звали младшего брата Джеймса Джойса. — Здесь и далее примеч перев.

Стэн Лорел (1890–1965) и Оливер Харди (1892–1957) — американские киноактеры, одна из самых популярных пар в истории комедийного кино.

«Дунсиада» — сатирическая поэма английского поэта Александра Поупа (1688–1744). Одна из героинь поэмы, Скука, однажды укрывает своим плащом падшую монахиню.

Холман Хант (1827–1910) — художник-прерафаэлит, написал мемуары «Прерафаэлитское братство», где дал нелицеприятные портреты современников.

У. Шекспир, «Макбет». Действие I, сцена 4. Перевод Б. Пастернака.

Барнард-колледж — частный женский гуманитарный колледж на Манхэттене.

Диана Триллинг (1905–1996), Филип Рав (1908–1973), Ханна Арендт (1906–1975) — писатели и критики, входившие в середине XX века в группу «Нью-йоркские интеллектуалы».

ТСО (Теологическая семинария объединения) — теологическая школа Церкви объединения.

Cosi fan tutte — «Так поступают все женщины», опера В. А. Моцарта.

Франц Антон Хоффмайстер (1754–1812) — немецкий композитор.

Артур Маркс (1988–1964) — американский комик, известный как Харпо Маркс, член труппы «Братья Маркс».

Так называемый «египетский крест», анх.

Музей современного искусства в Нью-Йорке.

В древнеанглийском это слово использовалось для привлечения внимания. Его можно перевести как «слушайте».

Настоящий (нем.).

Американская версия китайского блюда из жареных курицы, грибов и овощей.

Яков Адлер (1855–1926) — американский еврейский актер, родился в Одессе.

Здесь: в боевой готовности (фр.).

Ремесло, профессия (фр.).

Жан-Франсуа Милле (1814–1875) — французский художник; Джон Синглтон Копли (1738–1815) — английский и американский художник; Джон Сингер Сарджент (1856–1925) — американский художник.

Такие ученики часто отрабатывали бесплатное обучение — помогали в столовой, разносили еду.

Шепотом (ит.).

Вечеринка с танцами (фр.).

Самолет-бомбардировщик британских ВВС времен Второй мировой войны.

Персонаж романа Чарльза Диккенса «Дэвид Копперфильд», отчим заглавного героя.

Вещь в себе (нем.).

Если полевые игроки считают, что бэтсмен был выведен из игры, то они могут обратиться к судье с формулировкой «Как это?» («How’s That?») до начала следующего розыгрыша.

«Ода греческой вазе» Джона Китса. Перевод Г. Кружкова.

На месте преступления (фр.).

Не знаю, следовательно, существую (лат.).

У. Шекспир, «Генрих V». Акт IV, сцена 3. Перевод Е. Бируковой.

Главный герой романа Жюля Верна «Вокруг света за восемьдесят дней».

Клуб «Реформ» был создан в 1836 году для членов парламента, там велись дебаты об избирательном праве, клуб в те времена был оплотом либеральной и прогрессивной мысли.

Старейшее и одно из самых почетных студенческих сообществ США.

Подходящие слова (фр.).

Дипломатия канонерок подразумевает применение силы с использованием военно-морского флота. Лорд Палмерстон (1784–1865) в 1850 году, занимая пост министра иностранных дел, использовал этот метод для решения «Дела Пасифико», когда между Великобританией и Грецией возник дипломатический конфликт, поводом к которому послужил скандал с участием британского подданного Давида Пасифико.

Цитата из «Короля Лира» У. Шекспира. Акт I, сцена 2. Перевод Б. Пастернака.

Уильям Мейджир Твид (1823–1878) по прозвищу Босс Твид — один из самых беспринципных американских политиков.

Эта кровать — известный экспонат Музея Виктории и Альберта.

Самолюбие, чувство собственного достоинства (фр.).

Предпринимательница (фр.).

Выражение пришло из древнегреческого, буквально: большинство. Употребляется с пренебрежительным оттенком.

Со времен Средневековья в университетских городах существовало противостояние городского и университетского сообщества, «города» и «мантии».

Лобок (лат.).

Холм Венеры (лат.).

Давай (фр.).

Великая армия (фр.).

Это сражение произошло в 1800 году.

Старинное блюдо французской кухни.

Гамлет в пьесе Шекспира сравнивает своего отца с Гиперионом, а Клавдия с сатиром.

У. Шекспир «Гамлет». Акт III, сцена 4. Пер. Б. Пастернака.

Чистая доска (лат.).

Уэст-Райдинг и Норт-Йоркшир — области Йоркшира.

Положение обязывает (фр.).

Так я хочу, так я велю (лат.).

У. Шекспир, «Генрих IV». Часть первая. Акт I, сцена 2. Пер. Е. Бируковой.

Ностальгия по грязи (фр.).

Акразия — персонаж поэмы «Королева фей» Эдмунда Спенсера (1552–1599), злая волшебница, воздвигшая в своих владениях декорации земного рая.

Мистер Жаб (или же мистер Тоад) — персонаж книги Кеннета Грэма «Ветер в ивах».

Туалет (фр.).

Вместо отца, в качестве отца (лат.).

Ель (нем.).

Фаршированная форель (фр.).

Маринованная баранина на гриле (ит.).

Жаркое «Эстергази» (венг.).

«Придите, верные» (лат.). Рождественский гимн.

Сказанное к слову (лат.).

Битва на Сомме — одно из важнейших сражений Первой мировой войны, шло с 1 июля по 18 ноября 1916 года на обоих берегах реки Сомма.

Как сказали бы сейчас (фр.).

Родин — одна из самых дорогих английских школ-пансионов для девочек. Находится в Восточном Эссексе.

Дословно: бог из машины (лат.). Означает неожиданную развязку благодаря внешним факторам.

Резня евреев в Йорке произошла в 1190 году.

Из глубин (лат.).

Ах, какой подлец! Без [далее искаженное английское ругательство fucking]! (фр.)

Недотепа (идиш).

Так говорит герой Марлона Брандо Терри Маллой, которому не удалось стать боксером, в фильме «В порту» (1954).

Пемберли — в романе Джейн Остин «Гордость и предубеждение» — имение главного героя, мистера Дарси.

Умелый Браун — так называли Ланселота Брауна (1715–1783), английского ландшафтного архитектора.

Сесил Битон (1904–1980) — знаменитый английский фотограф и дизайнер интерьеров.

Написанное в XIII веке анонимное монастырское правило для анахоретов.

Поэма Джефри Чосера (1340–1400).

Строки поэмы «Кубла-хан» пришли английскому поэту Кольриджу во сне. Проснувшись, он бросился их записывать, но тут слуга сообщил, что явился человек из Порлока. Однако, когда Кольридж вышел к гостю, там никого не оказалось. Незаписанные строки поэт навсегда забыл.

Приветливость (нем.).

Рогалик (идиш).

Рогалик (нем.).

Слейд — художественная школа в Университетском колледже Лондона.

Фаршированные кальмары (ит.).

Красное вино (ит.).

Превосходное (uт.).

Оплетенные бутылки (um.).

Пенис (идиш).

Битва за Спион-Коп — сражение второй англо-бурской войны — состоялось 24 января 1900 года.

Песенка из мюзикла «Влюбленный Эрнест» по мотивам пьесы Оскара Уайльда «Как важно быть серьезным».

Отец (фр.).

Английская юмористическая радиопередача, выходившая в 1950-е годы.

Рихард фон Крафт-Эбинг (1840–1902) — австрийский и немецкий психиатр, один из основоположников сексологии.

Чарльз Стюарт Парнелл (1846–1891) — ирландский политический деятель, лидер ирландских националистов.

Трубадур (ит.).

Из дневников Сэмюэла Пипса (1633–1703).

Не за что (фр.).

Ванька-встанька (нем.).

Да (исп.).

Зигфрид Сассун (1886–1967) — английский писатель и поэт, участник Первой мировой войны.

Георг Гросс (1893–1959) — немецкий живописец и график.

Макс Бирбом (1872–1956) — английский писатель и карикатурист.

Так называли в годы Второй мировой войны британскую 7-ю танковую дивизию.

Имеется в виду британский фельдмаршал Бернард Лоу Монтгомери (1887–1976), командовавший 8-й британской армией в Северной Африке.

Мэрия (фр.).

Мелкая буржуазия (фр.).

Отсылка к «Зимней сказке» У. Шекспира. Акт II, сцена 1.

Господь возлюбленный мой (нем.).

Имеется в виду книга английского писателя и психолога Александра Комфорта (1920–2000).

Слова Башки из III акта пьесы У. Шекспира «Бесплодные усилия любви». В русских переводах М. Кузмина и К. Чуковского упоминание еврея опущено.

Моя вина (лат.).

«Школа мужей» (фр.).

Возможно, ассоциация с Мастером Вилли (1977–2001) — знаменитым жеребцом-производителем.

У. Шекспир, «Макбет». Акт I, сцена 7. Пер. Б. Пастернака.

Здесь: в состоянии эрекции (фр.).

Ради [общественного] блага (лат.).

«Белая книга» — правительственный документ, представляется палате общин британского парламента.

Анхис — герой древнегреческой мифологии. По преданию, был вынесен из горящей Трои своим сыном Энеем.

Мармайт — популярная в Англии пряная пищевая паста, изготовленная из концентрированных пивных дрожжей с добавлением трав и специй.

Ман Рэй (1890–1976) — французский и американский художник.

Перед началом Трафальгарского сражения 1805 года на флагманском корабле британского флота был поднят флажный сигнал «Англия ждет, что каждый выполнит свой долг».

«Соль и перец» (фр.).

Козий сыр в оливковом масле (фр.).

Лосось на соли и перце (фр.).

Так в США американские военные называли непродуманные военные операции, а теперь это слово обозначает любое пустое занятие, никчемный труд.

Семейство козьих (лат.).

Гомотопии (лат.).

Герои пьесы «Два знатных родича». Возможно, написана У. Шекспиром.

Без проблем (нем.).

Ничто не препятствует (лат.).

У. Шекспир, «Гамлет». Акт III, сцена I. Пер. Б. Пастернака.

Мыс на юго-западе Великобритании.

Деревня на крайнем севере Шотландии.

Стихотворение Джорджа Гаскойна (1525–1577) «Колыбельная».

Будь бдителен, читатель! (лат.)

Воскресшие (лат.).

Цитата из 30 сонета У. Шекспира, пер. С. Маршака.

«О моя возлюбленная» (ит.). Песня итальянского композитора Стефано Донауди (1879–1925).

Музыкально-романтический фильм 1954 года, в главной роли — Бинг Кросби.

Наивный (фр.).

Коттон Мазер (1663–1728) — американский пуританский проповедник, религиозный моралист.

Отсылка к строкам стихотворения Джона Гринлифа Уиттьера «Мод Мюллер»: «Из всех печальных слов печальнее всего слова „Могло бы быть“».

«Храм народов» — тоталитарная секта, возникшая в 1955 году. В 1978 году 918 ее членов погибли в Гайане, совершив «революционное самоубийство».

Видимо, речь идет о городе в Коста-Рике.

Американские актеры Кларк Гейбл (1901–1960) и Кэрол Ломбард (1908–1942) были женаты.

Кто что знает (фр.).

Персонаж фильмов о Джеймсе Бонде, глава исследовательского центра Британской секретной службы.

Аристократичность (фр.).

Отсылка к реплике Фальстафа в пьесе У. Шекспира «Генрих IV». Часть первая. Акт II, сцена 4.

Сочинение в одиннадцати томах «Моя тайная жизнь», описывающее сексуальную жизнь мужчины викторианской эпохи, вышло в свет конце XIX века. Автор скрывался за псевдонимом «Вальтер».

Двойной смысл (фр.).

У. Шекспир. «Генрих IV». Часть вторая. Акт III, сцена 2. Пер. Б. Пастернака.

Отсылка к фразе «Но смерть — тупой конвойный». У. Шекспир, «Гамлет». Акт V, сцена 2. Пер. Б. Пастернака.

Бог мой (фр.).

Мой дикий зверь, мой враль (фр.}.

Его шедевр (фр.).

Глупость (фр.).

Бесплатно, даром (лат.).

Салат «Нисуаз» по-адмиральски (фр.).

Клафути с инжиром (фр.).

То за это, услуга за услугу (лат.).

Фанни Адамс (1859–1867) — девочка, которую убил и расчленил сумасшедший клерк. Сейчас выражение «милая Фанни Адамс» означает «ничего вовсе».

Культурная жизнь Канады (фр.).

Не трогать (фр.).

Исайя Берлин (1909–1997) — английский философ, автор книг «Две концепции свободы» (1958) и «Четыре эссе о свободе» (1969).

Вождь, фюрер (нем.).

Отсылка к словам Гамлета. У. Шекспир, «Гамлет». Акт III, сцена 4. Пер. М. Лозинского.

Полная ладонь и не больше. Все, что больше, — банально (нем.).

Счастливого пути (фр.).

Здесь: до отвращения (лат.).

Слова Призрака. У. Шекспир, «Гамлет». Акт I, сцена 5. Пер. М. Лозинского.

Здесь: предмет особой ненависти (фр.).

Почти (фр.).

Отпуска (фр.).

На двоих (фр.).

Батская ткачиха — персонаж «Кентерберийских рассказов» Джефри Чосера (ок. 1340–1400).

Говорите ли вы по-английски, мсье? (фр.)

Бакалейная лавка (фр.).

Маслобойня (фр.).

Энчилада, суп «Писту», тушеное мясо по-провансальски, гратен с абрикосами и миндалем (фр.).

Меня зовут профессор Копс (фр.).

Что? (фр.)

Да, конечно. Такси к вашим услугам (фр.).

Кое-что для мадам (фр.).

Вот дерьмо! (фр.)

Господин профессор! (фр.)

Наконец-то. Ну что, поехали? (фр.)

Окно? (фр.)

Оно совершенно сломано, разбито, понимаете? Полное дерьмо, так сказать. Это неважно (фр.).

Как хотите, мсье. Мне все равно (фр.).

Дерьмо! (фр.)

Мой дорогой! Какой приятный сюрприз! (фр.}

Ах, прекрасная Клотильда! Не волнуй мое бедное сердце! (фр.}

Мадам, счастлив с вами познакомиться (фр.).

Старичок (фр.).

Очень приятно, уверяю вас (фр.).

Как вам не стыдно! Я потеряла если не честь, то невинность. Дедуля, дедуля, вы шалун! (фр.)

О времена! О нравы! (лат.)

Он совсем неплох, этот еврейский суп (фр.).

По крайней мере, свежий (фр.).

Это не еврейский суп, мадам. Это русский или польский суп (фр.).

Что он такое сказал? Ты понял? (фр.)

Вам мешает дым, мсье? (фр.)

Серафим Абдиил в поэме Джона Мильтона «Потерянный рай» — единственный, кто смело выступает против Люцифера.

Один из героев поэмы Эдмунда Спенсера (1552–1599) «Королева фей».

Игра в шары, буль (фр.).

Здесь: член (идиш).

Совокупляться (идиш).

Знатоки (ит.).

Освальд Мосли (1896–1980) — британский политик, основатель Британского союза фашистов.

Эньюрин Бивен (1897–1960) — британский политик-лейборист.

Кеннет Тайнен (1927–1980) — английский театральный критик, борец с цензурой, известный свободой нравов. Считается, что он первым произнес на английском телевидении слово fuck.

Сокращенное от infra dignitatem, ниже достоинства (лат.).

Альфред Адлер (1870–1937) — психолог и психиатр, создатель системы индивидуальной психологии. В начале карьеры примыкал к кружку Фрейда, но затем они рассорились.

В романе Ч. Диккенса «Дэвид Копперфильд» поклонник няни главного героя при всех обстоятельствах неизменно повторяет эту фразу, предлагая ей таким образом руку и сердце.

Этажерка (фр.).

Из глубины (лат.).

Томас Чаттертон (1752–1770) — английский поэт. Не получив признания, отравился мышьяком.

Сатира Дж. Г. Байрона, в которой поэт высмеивает редакторов «Эдинбургского обозрения».

К книге, а не к человеку (лат.).

Джо Ортон (1933–1967) — английский драматург, которого убил его сожитель.

О мертвых (лат.).

Чем больше все меняется (фр.). Начало поговорки Plus ça change, plus c’est la même chose, буквально: чем больше все меняется, тем больше остается прежним.

У. Шекспир, «Ричард II». Акт II, сцена 1. Перевод Мих. Донского.

Вера Линн (р. 1917) — английская певица, награждена орденом Британской империи.

Уилфед Пиклз (1904–1978) — английский актер и радиоведущий.

Безумие на четверых (фр.).

Клика (фр.).

Сирил сделал (лат.).

Строки из стихотворения Эндрю Марвелла (1621–1678) «К стыдливой возлюбленной». Перевод Г. Кружкова.

Здесь: в курсе (фр.).

Вот дело, вот в чем трудность (лат.). Цитата из Вергилия.