В этот яркий солнечный день, вскоре после рассвета, ее, как обычно, разбудил пистолетный выстрел, который ее отец зачем-то делал каждое утро, выходя во двор церкви. Бросив взгляд в окно, она поняла, что сегодня подходящий день для прогулок на свежем воздухе, надела длинное шерстяное платье и поспешила вниз.

Она приготовила овсянку для себя и сестер, пообещала Табби, что вымоет кастрюлю и посуду, когда вернется, и обулась в сапоги. Ей казалось, что ветер, сотрясавший окна дома священника, временами доносил звуки дикой, отдаленной музыки — однообразной, атональной, как будто более древней, чем привычные человечеству тональности и гаммы, — и, когда Эмили, торопливо надев пальто, вышла на улицу, она почувствовала, что сегодня может чуть ли не танцевать под нее. Страж трусил рядом с ней через двор к дороге, отгороженной от него стеной, поднимал огромную голову и энергично принюхивался, как будто тоже нашел в ветре что-то волнующее.

Вскоре эта пара свернула с дороги на извилистую овечью тропу. Всего несколько недель назад луга были покрыты снегом, и черные линии каменных загородок образовывали четкие, широко раскинувшиеся геометрические узоры на фоне далеких холмов, но этим утром путь змеился среди раскинувшихся на многие акры зеленых трав, волнуемых ветром. Ветер развевал юбку Эмили и трепал распущенные по плечам каштановые волосы. Она была самой рослой в семье, имела крепкое, даже атлетическое сложение, а ее сильное, хоть и невыразительное, лицо благодаря постоянным прогулкам покрывал загар.

Скоро дом священника скрылся из виду; Эмили по привычке окидывала взглядом склоны холмов, призывала к осторожности зайцев, скакавших на открытых берегах бурливого ручья Слейден-бек, где их заметил бы пролетающий ястреб. Она широко обогнула древний стоячий камень, неизвестно почему носивший имя Боггартс-грин. Когда они удалились от дома по холмам на пару миль, ветер сменился на северный и сделался заметно холоднее. Страж приостановился на мокром камне, торчавшем из ручья, где ветер, заплутавший среди холмов, кружился вихрем, вскинул голову и зарычал.

Так он вел себя порой, когда им с хозяйкой случалось оставаться в полях затемно, и в такие моменты Эмили думала о боггартах, гитрашах и баргестах, легендарных чертях, которые, согласно местному фольклору, бродили по ночам по вересковым холмам и долинам, но ведь сейчас колышущийся вереск на гребнях холмов сиял в лучах утреннего солнца бледно-фиолетовым блеском.

Но она доверяла собаке, и, когда тропинка на дальнем берегу ручья поднялась на высокий пригорок, оглядела неровный горизонт позади себя, длинный подъем впереди и смогла увидеть у подножия подъема на Понден-кирк фигуру, которая, по-видимому, ползла на четвереньках в зарослях папоротника. Существо вряд ли было животным, так как двигалось слишком неуклюже.

Щелкнув языком — это был сигнал Стражу не убегать вперед, а держаться рядом с нею, — Эмили быстро, но осторожно стала спускаться мимо выступавших из земли камней на дно долины. Она почти сразу же потеряла фигуру из виду в густых папоротниках и разглядела раненого мужчину, лишь когда до него оставалось не более дюжины ярдов.

Он медленно, с явным трудом полз в южном направлении, пересекая поле зрения Эмили слева направо. Видно было, что правый рукав его черного пальто из хорошего сукна оторван у плеча, а левая штанина брюк потемнела от крови. Если у него и был какой-то головной убор, то он давно потерял его, но лица нельзя было разглядеть из-за густой гривы волос, закрывавших его до самого подбородка.

Страж снова зарычал, и незнакомец резко дернулся направо, навстречу Эмили и собаке. Оказалось, что он сжимал в окровавленном левом кулаке нож и сейчас поднял его. Эмили обратила внимание, что оружие было не обычным, а имело очень широкий, раздвоенный посередине вдоль клинок.

Страж весь подобрался и изготовился к броску, но Эмили снова щелкнула языком, приказав ему остановиться, и пес замер, чуть вздрагивая от напряжения.

Эмили, нахмурившись и закусив губу, рассматривала незнакомца. Он был, похоже, выше ее ростом, крепкий, и теперь, когда он поднял голову, было видно, что лицо у него смуглое, как у валлийца, если не испанца или португальца. Она предположила, что кружок черной материи на ленточке, закрывший часть морщинистой щеки, должен был прикрывать глаз, хотя оба карих глаза были в порядке и сейчас яростно смотрели на нее. А на обоих клинках странного ножа были отчетливо видны потеки не успевшей еще запечься крови.

Страж застыл в настороженной позе, вздыбив шерсть на загривке.

Эмили огляделась по сторонам, но не увидела никаких следов присутствия кого бы то ни было, кто мог поранить этого человека; возможно, убийцы забрались выше, на плато, но ведь с нею был Страж.

— Вы сильно ранены? — спросила она и утвердительно добавила: — Вам нужен доктор.

— Мне нужно, — ответил незнакомец сквозь стиснутые зубы, — поскорее убраться с открытого места. — Он говорил басовитым, рокочущим голосом, и акцент у него был не местный; Эмили решила, что он скорее похож на французский. Мужчина подтянул левую ногу и уперся правой ладонью в мягкую землю. — Я могу встать… и могу идти.

Эмили часто выхаживала раненых птиц, которых находила в полях, даже ястребов; она определенно не могла бросить на произвол судьбы человека в таком состоянии.

— Идти вы не можете, — возразила она. — Уберите нож.

Он вздохнул.

— На Кирк кто-нибудь есть?

Эмили быстро обвела взглядом массивное черное каменное сооружение и, слева и справа от него, край плато. Чистейшее голубое небо позволяло рассмотреть каждую выбоину камня, каждую ветку — и там не было никаких признаков движения.

— Нет, — сказала она и вспомнила (далеко не в первый раз), что словом «кирк» в Шотландии сплошь и рядом называют церковь и что это слово точно так же употребляли когда-то здесь, на севере Англии. Черный монумент представляется постройкой, а не природным каменным образованием — церковью, но какого рода был бог, которому она посвящалась?

— На вас кто-то напал? — спросила она. И не получила ответа.

Он приподнялся на выпрямленной правой руке и одном колене и теперь с большими усилиями подтягивал под себя вторую ногу. По морщинам, избороздившим лицо, стекали струйки пота.

Рука подломилась, и он рухнул наземь, ударившись правым плечом.

Тяжело, с хрипом, дыша, он протянул в сторону левую руку, и через несколько секунд Эмили приблизилась и взяла у него нож. Его обтянутая кожей рукоять была липкой от крови, и она просто бросила оружие на землю.

К удивлению Эмили, Страж отвернулся от нее и раненого незнакомца и теперь рычал и скалил зубы на нож.

Незнакомец с превеликим трудом, шатаясь, начал подниматься. Эмили подняла руку, останавливая Стража, присела на корточки слева от мужчины и крепко взяла его правой рукой под локоть.

— Насколько быстро нужно убраться?

— Э-э… быстро.

Она обхватила его одной рукой за талию и забросила его левую руку себе на шею, затем перевела дух и выпрямила ноги. Раненый был тяжел, но она смогла подняться сама и поднять его.

Они побрели вперед; мужчина старательно упирался башмаками в землю, пытаясь снять со своей незваной спутницы хоть часть собственной тяжести. Страж трусил совсем рядом с ним, непрерывно, чуть слышно, утробно рычал и то и дело, оборачиваясь, глядел назад.

— Помогайте ногами, — сказала, тяжело дыша, Эмили, — соберитесь с силами. Там… — она тряхнула головой, пытаясь сбросить с глаз растрепавшиеся волосы, — справа от нас, среди скал есть проточина.

Незнакомец с трудом перевел дух и повторил явно озадачившее его местное слово:

— Проточина…

— Ручей. Вода. Переставляйте ноги и немного сгибайте колени! Я промою ваши раны… может быть, получится перевязать… и приведу помощь.

До узкого ручейка нужно было пройти пару сотен футов вниз по склону, и Эмили пришло в голову, что проще было бы просто скатить его к воде.

— Я… обойдусь без помощи, — сказал он.

— Я вижу.

Он медленно, то и дело останавливаясь, ковылял вниз по склону, но большая часть его внушительного веса все же приходилась на Эмили.

— Кроме как от тебя, — признал он, — но лишь до тех пор, пока мы не доберемся до вашего ручья. — Он резко втянул воздух сквозь сжатые зубы, крепко зажмурив глаза, а затем решительно сделал очередной шаг. — А потом… возвращайся к своим овцам. Я не… — Он сморгнул стекавший на глаза пот и затуманенным взором уставился вперед. — Если вернешься, меня здесь не будет.

У Эмили хватило сил ответить:

— Посмотрим. — Несмотря на холодный ветер, путавший ее повлажневшие волосы, ей было так жарко в длинном шерстяном платье и пальтеце, что она обливалась потом.

Через несколько минут они добрались до узкого ручья. Среди пышного тростника, росшего вдоль берега, торчали под разными углами несколько больших острых гранитных валунов, и Эмили, идя вслед за Стражем между ними, осторожно спустилась со своей ношей, и в конце концов оба сели наземь, подмяв высокую густую траву. Всего в нескольких футах под ними струилась по камешкам, пригибая водоросли, прозрачная вода. Ручей был настолько узок, что Эмили могла бы перепрыгнуть через него.

Она высвободилась из-под руки своего подопечного, встала и потянулась. Страж ткнулся большой головой в ногу хозяйки и попытался отодвинуть ее, как бы желая сказать, что их дела здесь закончены.

Эмили потрепала пса по голове и обратилась к раненому незнакомцу:

— Вы сможете сползти вниз?

Он, ничего не говоря, уперся обеими руками в землю и, отталкиваясь, съехал к ручью, так что его башмаки оказались в воде.

От резкого движения его спина выгнулась, кулак погрузился в грязь. Он медленно расслабился.

— А теперь, — сказал он, переводя дух, — иди, девушка, домой.

Она определенно не имела намерения заводить с ним знакомство, но и не собиралась бросать его здесь — по крайней мере, пока не сделает все необходимое с ее точки зрения. Поняв, что он принял ее за сельскую пастушку, она коротко бросила:

— Эмили.

Она спустилась к сидящему мужчине, слева от него; Страж осторожно слез следом и настороженно встал справа. Эмили поднялась на цыпочки и обвела взглядом залитые солнцем ближние холмы и край плато. Никакого движения все так же не было, и она нагнулась к сидящему мужчине.

Тот, похоже, встревожился из-за того, что она все еще не ушла. Он надвинул нашлепку на левый глаз, хотя, несомненно, вполне хорошо видел им, и сказал:

— Да, конечно… Алкуин… да… А теперь идите.

От Эмили не ускользнуло, что он заговорил несколько вежливее.

— Как вы себя чувствуете? — Она принялась расстегивать его пальто, и, когда он попытался остановить ее, просто отодвинула его окровавленную руку. — Я знаю, кто такой Алкуин. Это был приближенный советник Карла Великого.

Мужчина успел более или менее отдышаться и сейчас, повернув голову, чтобы видеть Эмили правым глазом, впервые за все время общения пристально уставился на нее.

— Да. — И мужчина, с явной неохотой (ему по-прежнему хотелось, чтобы она ушла), спросил: — Вы ирландка? Гласные у вас звучат совершенно так же, как их произносят в графстве Даун.

Эмили уже расстегивала пропитанный кровью жилет и видела сквозь прореху в материи широкую рану на боку мужчины. Хорошо хоть, из нее не было сильного кровотечения.

— Топ-уитенс находится в миле к югу отсюда, — сказала она. Заметила его недоуменный взгляд и пояснила: — Это ферма. И позову мистера Сандерленда и его сыновей, чтобы они перенесли вас к себе. Вам необходим врач: рану нужно обработать, чтобы она не загноилась, и зашить.

— На мне все быстро заживает.

— Но только не такие вещи. — Ему явно не грозила немедленная смерть, и Эмили окинула его испытующим взглядом. — А вот ваш глаз, насколько я смогла разглядеть, в полном порядке, так что вы можете снять повязку.

— Это… так положено.

Она отбросила в сторону полу расстегнутого пальто, чтобы посмотреть, нет ли других ран, и он перехватил ее руку. В тот же миг Страж наступил громадными передними лапами ему на грудь; Эмили ощущала почти неслышное рычание собаки, передававшееся вибрацией через руку Алкуина.

Он выпустил ее руку и медленно опустил свою, не сводя моргающих глаз с зубищ Стража. Когда пес отступил на шаг, он повернул голову к Эмили и спросил:

— Этот шрам у вас на руке… это ожог?

Она кивнула.

— Утюгом.

— Тем, которым гладят рубашки? — Он вновь перевел взгляд на неровные белые пятна на костяшках ее пальцев. — Наверное, вы не глядя схватились за него.

— Не иначе.

Его лицо и кисти рук были сильно исцарапаны, но единственная серьезная рана, похоже, находилась на боку. Она расстегнула последние пуговицы жилета, чтобы получше рассмотреть рану, но ее скрывали присохшие клочья рубахи. На сей раз он не рискнул оттолкнуть ее руку, а лишь прорычал:

— Проклятие! Да оставьте же!

Грубость она пропустила мимо ушей, но поняла, что он не примет от нее больше никакой помощи. К тому же ей самой было ясно, что раненому нужен более опытный медик, нежели она. Она выпрямилась и отряхнула с юбки землю и листочки папоротника.

— Я скоро вернусь с Сандерлендами.

Он поморщился и мотнул головой.

— Думаю, мне стоит попросить у вас прощения… мисс Эмили! Но… — Он осторожно, испытывая свои возможности, принял сидячее положение. — Ах! Избавьте себя от лишних трудов — меня здесь не будет. — Он поморщился, взялся за бок, но так и остался сидеть. — Так вы ирландка?

— Мой отец. — Эмили шагнула вверх по берегу; Страж следовал за нею буквально вплотную. — Он приехал сюда сорок с лишним лет назад.

— Сорок лет… погодите… — Алкуин повернулся и вновь уставился на нее, похоже совсем забыв о ране в боку. — Шрам на вашей руке… скажите, фамилия вашего отца — Бранти, да? — Действительно, их фамилия была Бронте, и Эмили удивилась почти точной догадке этого человека, но сохранила невозмутимое выражение на лице. А он продолжал: — Скажите, а он знает Валлийца? — Не получив ответа и на этот вопрос, он снова растянулся на спине. — Это все чепуха, дитя мое, — сказал он, снова перейдя на фамильярный тон. — Тебе совершенно нечего здесь делать. Вот и беги к своим овцам.

В первый миг Эмили захотела спросить этого Алкуина, что он знает об их семье и почему его интересовало, имеет ли ее отец какое-то отношение к Уэльсу — но это повлекло бы за собой и другие вопросы и ответы, из чего выйдет непредсказуемое и, безусловно, нежелательное сближение с этим странным незнакомцем.

— Мы вернемся через час с небольшим, — сказала она. — Прижмите руку к ране, чтобы кровь шла не так сильно.

Его глаза были закрыты, и он вяло отмахнулся рукой от нее.

— Она уже остановилась. Уходите же, ради всего святого.

Эмили поднялась на ровное место и в очередной раз обвела взглядом горизонт. В суровом ландшафте все так же не наблюдалось никакого движения, лишь холодный ветер гонял волны по вереску на склонах холмов, и она, в неизменном сопровождении Стража, который теперь не отходил от нее ни на шаг, широкими шагами направилась на юг.

Минут двадцать они с псом торопливо шли в одном направлении по тропинке, тянувшейся вдоль восточного склона Миддлмур-клуфа, а когда дорога поднялась на пригорок, переходивший в подножие холма, на вершине которого находилась ферма Топ-уитенс, Эмили остановилась и посмотрела назад, туда, где на несколько миль раскинулись желтовато-зеленые холмы. Понден-кирк отсюда нельзя было увидеть.

Страж убежал немного вперед, но тут же вернулся и ободряюще лизнул руку хозяйки.

— Погоди, малыш, — сказала она и, подняв руку, внимательно рассмотрела шрам на тыльной стороне ладони. Любой с первого взгляда решил бы, что это ожог — но, может быть, там все же видны и старые следы от зубов?

Как-то раз, на вечерней заре — уже семь лет тому назад — на кладбище, что рядом с церковью, забежал странный пес и прямо перед домом священника вступил в драку со Стражем. Чужак, мускулистый, короткомордый мастиф цвета красного дерева, походил на бордосских догов, которых она позднее видела в Брюсселе, но отличался от них более крупной головой и более длинными ногами, да и следы от них были шире. А еще больше он походил на ту собаку, которая покусала Брэнуэлла за четырнадцать лет до того.

Сейчас Эмили оскалилась, вспомнив, каким образом прервала ту драку. Она как раз гладила, но бросила свое занятие, схватила подвернувшуюся перечницу, сбежала с крыльца, перепрыгнула через низкую стенку, огораживающую кладбище, и сыпанула черный порошок в морду странному мастифу. Зверюга умчалась куда-то в поля, но, перед тем как убежать, все же успела ухватить зубами тыльную сторону ладони девушки. Она побежала в кухню, промыла рану водой, а потом взяла утюг, подсыпала туда свежих, еще не прогоревших угольев, приложила подошву к ране и пять секунд держала, превозмогая мучительную боль.

Вспомнив о том происшествии, она сжала кулак и присмотрелась получше. Потом плюнула на палец, смочила пятно засохшей крови Алкуина и постаралась стереть ее пучком травы.

— Думаешь, он умирает? — спросила она Стража. — Сам он так не считал.

Она выпрямилась, осмотрела со всех сторон руку, чтобы убедиться, что на ней не осталось крови, и зашагала дальше вверх по холму, к Топ-уитенс.

Брэнуэлл все так же сидел, уставившись в журнал, но его мысли полностью занимал двухлезвийный нож.

«Очень похожий нож я видел в церковной ризнице, — думал он, — и с тех пор, Эмили, прошло уже десять лет».

Но с какой стати подобная штука будет валяться на луговой тропинке? И чья кровь испачкала твой рукав, Эмили?

Когда она вновь вошла в кухню, ножа при ней уже не было, и, как ни старалась она сохранить невозмутимость, Брэнуэлл уловил тревогу и в напряжении ее ничем не занятых рук, и в положении плеч. Несомненно, и Энн, и Шарлотта тоже заметили все это — но никто из сестер больше не говорил с ним ни о чем серьезном.

Он поднялся и протиснулся, навстречу Эмили, в прихожую (успев обидеться из-за того, что ему пришлось прижаться спиной к дверному косяку) и быстро прошел мимо отцовского кабинета к входной двери. Распахнув ее, он поежился от холодного воздуха, который сразу ударил ему в лицо и забрался под воротник, но заставить себя вернуться за пальто он не мог. Сунув руки в карманы брюк, он сбежал по ступенькам на мощеную дорожку, прошел через скудный садик Эмили и Энн к барьеру, ограждавшему кладбище, и переступил через него.

Вид кладбища заставил его обратить внимание на привычный, почти непрерывный стук зубила, доносившийся из камнерезной мастерской, где Джон Браун, исполнявший одновременно обязанности могильщика и пономаря, высекал буквы и цифры на памятниках для свежих могил.

Брэнуэлл позволил своему меланхолическому взгляду пробежаться по старым надгробьям. Тут и там возвышались стоячие памятники, но большую часть могил покрывали приподнятые над землей прямоугольные плиты, уложенные плашмя; пиная ногами кучки оставшихся прошлогодних листьев, он прошел между похожими на столы надгробий к одному из самых дальних и сел на холодный камень.

Он рассматривал ладонь трясущейся правой руки и думал: мог ли тот извращенный обряд, который они назвали крещением, последовать из Лондона за мною сюда?

Он отправился в двухдневное путешествие в Лондон восемнадцати лет от роду и витал в облаках, куда его возносили заполнявшие ум фантазии: как он поразит наставников Королевской академии художеств рисунками, которые везет с собой, как ему незамедлительно предложат писать портреты лордов и адмиралов и очень скоро он заживет той же блистательной жизнью, что и Нортенгерленд, его вымышленное alter ego из романов, которые тогда они с Шарлоттой писали вдвоем.

Но к тому времени, когда карета добралась до Брэдфорда, фантазии уже казались ему более похожими на миражи. Даже обычные люди, ожидавшие лондонского дилижанса в отеле «Белый лебедь», слишком явно принадлежали к реальному миру — целеустремленные, ответственные, знающие свое дело, — и Брэнуэлл уже не мог представить среди них вымышленную фигуру Нортенгерленда.

А на следующий день его совсем подавила грубая реальность большого Лондона: необъятность собора Святого Павла на Ладгейт-хилл, внушительный неоклассический Сомерсет-хаус, где как раз и располагались учебные заведения Академии, бесконечные широкие бульвары, запруженные громыхающими кебами, экипажами и деловитыми пешеходами.

У него были рекомендательные письма к ряду влиятельных художников и секретарю Королевской академии, но он не обратился ни к кому из них. Его отец, тетя и несколько друзей семьи наскребли для него денег на еду, жилье и книги на первый месяц — и за три дня он потратил практически все на ром, ростбиф и сигары в таверне «Касл» в Хай-Холборне.

Таверна «Касл» оказалась теплым, дружелюбным прибежищем. Владел заведением бывший чемпион по боксу, а посетителями были журналисты, любители бокса и приезжие, такие же, как он сам. И в этой нетребовательной компании ему удавалось блистать.

Обаятельный и остроумный юноша прекрасно дополнял любую компанию выпивох, всегда был готов пошутить или привести подходящую литературную цитату и благодаря своей обширной начитанности мог разумно рассуждать на любую тему, от истории до спорта и политики. Он рассказывал собеседникам анекдоты о диких землях Йоркшира, он рассказал историю о том, как его десять лет назад укусила уродливая и, по-видимому, бешеная собака. Он пояснил, что это обошлось для него без последствий, но не стал говорить о том, что тогда ему целый месяц снились кошмары.

История привлекла внимание хорошо одетого мужчины, который наблюдал за ним, сидя чуть поодаль, и поспешно вышел, как только рассказ закончился.

Но незадолго до закрытия таверны незнакомец вернулся в сопровождении моложавого светловолосого священника в сутане и при воротничке; указав священнику на Брэнуэлла, он сразу же снова ушел.

Священник присоединился к группе новых друзей Брэнуэлла, задал несколько вопросов, уточняя подробности его жизни в Йоркшире, и вскоре отделил Брэнуэлла от компании, собравшейся у стойки, и увел за угловой стол.

Он представился преподобным Фарфлисом, а Брэнуэлл, у которого спьяну пробудилась осторожность, сказал, что его зовут Нортенгерленд.

Фарфлису хотелось как можно больше узнать о странной собаке, укусившей Брэнуэлла. Он расспрашивал о самочувствии после укуса, «заражении… тревожных снах?..» и улыбался, когда Брэнуэлл неловко пытался доказывать, что ничего этого не было.

«В тот день вы были отмечены, — сказал ему Фарфлис, — нечеловеческой силой».

Брэнуэлл попытался перевести разговор на другую тему, но Фарфлис тут же задал еще один вопрос: «Видел ли он смуглого мальчика возле Понден-кирк?»

Брэнуэлл лишь через несколько секунд сообразил ответить на это: «Во сне». И мысленно добавил: «И еще раз — на кладбище, где он босиком стоял в снегу».

Фарфлис откинулся на спинку стула. «Вы, мистер Нортенгерленд, причастны к избранным. Хотите обрести власть над людьми и внушать им страх? Пойдемте со мною и примите крещение».

«Я крещен».

«Не тому владыке. Пойдемте».

Если бы разговор не вписывался так идеально в печальные мелодраматические фантазии о графе Нортенгерленде, обитающем в воображаемой стране Ангрии — гнев среди гнева![2] — Брэнуэлл, скорее всего, пожелал бы этому человеку спокойной ночи.

На улице Фарфлиса ждал наемный экипаж; Брэнуэлл покорно последовал за новым знакомым и сел рядом с ним. Холодный ночной воздух несколько развеял алкогольные пары в его голове, и он заверил себя, что пока что не принял на себя никаких обязательств.

Место назначения оказалось всего в десяти минутах езды — узкая, по-видимому заброшенная, псевдоготическая церковь на улице Сент-Эндрю. Отпустив экипаж, Фарфлис провел Брэнуэлла через сломанную кованую калитку, вдоль бокового фасада здания, где лежала глубокая тень, к двери ризницы. Во время непродолжительной поездки Брэнуэллом овладела тревога, и сейчас он уже был почти готов убежать обратно на улицу и искать кеб, но Фарфлис постучал в дверь, и почти сразу же им открыла темноволосая молодая женщина, облаченная в белую шелковую мантию и держащая в руке фонарь; она улыбнулась Брэнуэллу, отступила в сторону, и Брэнуэлл очнулся лишь после того, как вошел следом за молодым священником в помещение с высоким потолком. Аромат мимозы смешивался с запахами лампового масла и старого дерева.

Единственным источником света был фонарь женщины; она поставила его на длинный стол, уходивший в темноту. У стола стояло не менее дюжины кресел, и лишь через несколько секунд Брэнуэлл разглядел, что все они свободны. Вдоль одной стены выстроились книжные шкафы, а на противоположной, плотно соприкасаясь резными позолоченными рамами, висели потемневшие от времени картины. Казалось, что комнатой пользуются — несмотря на то впечатление, которое церковь производила снаружи, — но он видел в воздухе пар от дыхания.

Женщина извлекла из складок своей мантии какой-то странный нож, и Брэнуэлл отступил на шаг к двери, где стоял Фарфлис, но она просто положила его на стол рядом с маленьким, ничем не прикрытым стеклянным кувшином. Брэнуэлл разглядел, что широкий обоюдоострый клинок ножа был разделен вдоль промежутком в дюйм и рукоять была очень простой, из рифленой стали.

Женщина села в одно из кресел и жестом предложила Брэнуэллу занять другое, рядом с нею; после нескольких секунд колебаний он нерешительно подошел и занял указанное место.

Фарфлис перешел на другую сторону стола и исподволь заговорил о своем религиозном ордене, который он назвал Косвенным. Он говорил о «двуедином» боге, что, по мнению Брэнуэлла, означало бога в двух лицах, поскольку христианская троица описывалась словом «триединый». Фарфлис сказал, что две ипостаси этого бога в настоящее время разделены и его орден издавна поставил себе цель воссоединить их и подчинить всю Англию власти бога, вернувшего свое единство; тут Брэнуэллу пришла в голову мысль, что Фарфлис не ожидает — или даже вообще не хочет, — чтобы это произошло в скором времени.

Ну а пока что целью ордена являлась поддержка в северной Англии и некоторых областях Европы неких «сверхъестественных святых», которые совокупно образовывали что-то «похожее на электрическую батарею американца Бенджамина Франклина». «Агрессивная миссионерская деятельность» этих святых создает область, или поле спиритуалистической тени, в которой члены Ордена Косвенности способны продлевать свою жизни и даже творить чудеса определенного рода.

«Вы избраны, — сказал Фарфлис Брэнуэллу, — для того, чтобы войти в число владеющих этими древними и могущественными силами. Вы проживете неисчислимые годы, и даже короли будут страшиться вас».

Брэнуэлл ясно понимал, что, несмотря на то что они находились в церковном здании и молодой человек носил на себе облачение священника, все это не было связано ни с какой известной ему религией. Он знал также, что могли бы сказать обо всем этом его сестры — и отец! — но он уже давно раскусил угнетающую христианскую мифологию, которой его пичкали в детстве и юности, и эта явно неудавшаяся поездка в Лондон показала ему, что он не из тех людей, которые вынуждены тратить свои лучшие годы на скучную повседневность, следование указаниям и всяческие полумеры.

И — «вы проживете неисчислимые годы, и даже короли будут страшиться вас».

Эти слова отозвались в той части его сущности, которая была воплощена в Нортенгерленде.

Фарфлис снял с полки какие-то замшелые старинные книги и показал ему отпечатанный в 1592 году полный — запрещенный — текст «Трагической истории доктора Фаустуса» Кристофера Марло и рукопись, которая, по его словам, являлась отчетом Джона Уэсли о случаях одержимости демонами, происходивших в Йоркшире… но тут, перехватив взгляд женщины, сидевшей рядом с Брэнуэллом, суетливо запихнул книги на место и сказал, что, прежде чем двигаться дальше, Брэнуэлл должен пройти крещение.

Женщина взяла Брэнуэлла за правую руку и повернула ее на столе ладонью вверх, а преподобный Фарфлис схватил двухклинковый нож. Брэнуэлл дернулся было, но женщина оказалась неожиданно сильной, а Фарфлис поспешил заверить его, что он сделает совсем маленький, малюсенький надрезик, просто укольчик: «Чисто символическая рана, шрам духовного значения, отметка для тех, чьи глаза способны видеть». Брэнуэлл прикусил губу, чтобы она не дрожала, но все же заставил себя расслабиться — и молодой священник ткнул в его ладонь остриями сдвоенных клинков.

Слабые разрезы совершенно не болели; от них по всей руке побежали мурашки, и голова Брэнуэлла закружилась еще сильнее, чем прежде.

Преподобный Фарфлис поклонился и вышел из комнаты через внутреннюю дверь, забрав нож с собою.

Брэнуэлл вопросительно взглянул на женщину, и та погрузила указательный палец в сосуд и медленно заговорила, обращаясь к нему. Он не узнал этого языка, но каждые несколько слов заканчивались восходящей интонацией, как будто это были вопросы, и каждый раз в ответ Брэнуэлл пожимал плечами или бормотал нечто невнятное, а она прикасалась пальцем к его лбу. В свете фонаря кончик пальца блестел, и Брэнуэлл ощущал, как между его бровей медленно стекает капелька масла.

Внезапно ему пришло в голову, что происходящее очень похоже на католическое таинство соборования — последнего помазания, обычно свершаемого с теми, кто находится на грани смерти; он отодвинул кресло и бросился к двери, через которую вошел. Когда он рывком распахнул ее и, спотыкаясь, шагнул через порог в холодную ночь, он услышал, что женщина, оставшаяся в комнате, тихо рассмеялась.

Он без остановки бежал по улицам ночного Лондона до гостиницы «Чаптер кофе-хаус» на Патерноностер-роу, где по приезде снял номер, и утром сел на первый же дилижанс, идущий в сторону дома — обиталища хоуортского священника.

— У моего отца был пес по имени Страж, — сказал Патрик. — Как вы понимаете, этого пса я назвал так же. Валлиец его убил. Валлиец начал… подчинять себе моего отца, как прежде…

— Одержимость? — неохотно уточнила Шарлотта.

— Именно так. Но к тому времени тело Валлийца постарело и начало сдавать, а отцу было всего шестнадцать — но он смог сопротивляться. Вдвоем со Стражем они смогли убить тело Валлийца, но в драке Страж геройски погиб. Юный Хью Бранти бежал и через пять лет женился на моей матери.

Несколько секунд все молчали. Потом Энн спросила:

— Он тоже каждое утро стрелял из ружья на кладбище?

Патрик повернул голову на звук ее голоса.

— Мы жили в однокомнатной лачуге с соломенной крышей, и возможностей обзавестись ружьем у него было не больше, чем… золотыми часами. Его главным богатством была сушильная печь для зерна; в Баллинаске жители сами растят зерно, и очень много народу несло свой урожай сушить в нашу лачугу, так что печь ревела день и ночь. Уверен, что он советовался с местной ведьмой, а может быть, и со священником и добавлял в огонь травы и благовония, которые должны были отгонять дьявола.

Он умолк и уставился в никуда.

— Но вы все же покинули Ирландию, — подсказала Эмили.

Отец кивнул.

— Я был учителем в деревенской школе, рядом с которой находилось наше жилье. Мои ученики были бедны — они платили всего пенни в неделю и приносили торф для отопления класса. Мне нравилось это занятие, и я внушал ученикам добро… но однажды утром на задней парте появилось новое лицо. Невысокий смуглый мальчик, одетый в лохмотья. Когда наши взгляды встретились, он улыбнулся и поспешно вышел из класса. Я вышел за ним, и оказалось…

— Что это была оптическая иллюзия, — закончила Эмили, зябко передернув плечами. И добавила про себя: «Он рассыпался на осколки и разлетелся стаей ворон».

Отец посмотрел на нее.

— Да, полагаю, так оно и было. — Он отодвинул стул, встал и продолжил более сильным голосом: — Я видел его еще несколько раз — он стоял в сумерках неподалеку от нашего дома, но сушильная печь надежно производила защитный дым. А порой поблизости оказывалась большая неуклюжая собака…

— Итак, вы переправились через море, — сказала Шарлотта, несомненно почти готовая поверить, что ее отец страдал галлюцинациями, — сюда, в Англию, — но он приехал вместе с вами.

— Да. Он вернулся сюда. Я, совершенно не желая того, привез его обратно. Вы же помните, что демоническое дитя обнаружили на судне, шедшем из Ливерпуля, да? И, помилуй меня Бог, я действительно вернул его: я увидел его на причале, когда сходил на берег, и он встретился со мною взглядом и улыбнулся. — Патрик всплеснул руками. — А мне было известно, что поблизости находилось древнее святилище Минервы. Мне было страшно. Вроде бы глупо надеяться, что защиту можно найти у какого-нибудь англиканского священника, а уж у языческого божества… — Он уронил воздетые руки. — Итак, Эмили, ты помнишь, кто изготовил для Минервы несокрушимые доспехи?

— Вергилий в «Энеиде» писал, что циклопы. Так-так… Стероп, Пиракмон и… — Она осеклась.

— И Бронтес, — закончила Шарлотта. — Третьего циклопа звали Бронтес! Часто говорят просто Бронт, но ведь греческие имена заканчивались на «с». Вы рассчитывали получить защиту, приняв имя или… присвоив нам имя! — языческого чудовища?

— Увы, я молился всем троим, но ты права: я изменил наше имя в честь этого циклопа. Я отрезал окончание «с», когда записывался в колледж, а прежнюю фамилию Бранти тоже исправил, объяснив, что ее когда-то неправильно записали.

— И, — спросила Шарлотта напряженным от старания сохранить почтительный тон в разговоре с отцом голосом, — дали вам в конце концов циклопы эти доспехи?

— Нет. Я вынес оттуда одно лишь имя.

— Они делали еще и молнии, — вставила Энн. — И когда мы, детьми, смотрели на грозу, вы любили указывать, куда в следующий раз ударит молния.

Патрик улыбнулся и покачал головой.

— Ха! Если я и угадывал иногда, то лишь по случайности. Но я хорошо помню, как это впечатляло вас маленьких.

Эмили вздернула бровь. Она знала эту отцовскую улыбку — она появлялась в тех случаях, когда отец лукавил в разговорах с детьми.

— Но ведь вы изгнали эту валлийскую нечисть? — спросила Энн. — Хоть как-то?

— Тот раненый человек, которого сегодня нашла Эмили, похоже, так не считает, — сказала Шарлотта, — если, конечно, вся эта встреча ей не пригрезилась. Вряд ли человек, которому еле-еле хватало сил ползти, через несколько минут смог мгновенно скрыться из глаз.

Эмили знала, что Шарлотта верит в ее историю и сейчас лишь пытается убедить себя в обратном. Она улыбнулась сестре.

— Я это сделал, — сказал их отец. Его лоб блестел от пота, и Эмили подумала, что он может решиться размотать длиннющий шарф, закрывавший его горло и подпиравший подбородок. — Я изгнал его. В конце концов. Или, по крайней мере, обуздал…

— В ту зиму, когда умирала мама, — перебила отца Шарлотта, — вы вынесли стулья из ее комнаты и распилили на куски во дворе. И сожгли коврик, который лежал у нее перед камином.

— Тебе было всего три года, — возразил Патрик с таким видом, будто был оскорблен тем, что дочь помнит те события. Он вновь подошел к столу и наклонился вперед, упершись руками в столешницу. — У меня не было оснований верить в… — Он выпрямился и отошел, а Эмили разглядела на полированном дереве чуть заметные, словно испаряющиеся, отпечатки его ладоней. — Это была предосторожность насчет маловероятной возможности…

— …Что в ее комнате бывало нечто такое, что сидело на ее стульях, — уныло закончила Энн, — и стояло на ее коврике.

Их отец покачал головой, но потом неохотно кивнул.

— Я полагал, что сделанного мною хватит для того, чтобы сдерживать его, но после смерти вашей матери пошел на крайние меры и пригласил сюда католического священника, чтобы он провел на кладбище классический папистский экзорцизм! И в какое-то мгновение и он, и я увидели фигуру мальчика, стоявшего на стене! Его как будто корежило, пока священник произносил свои латинские молитвы, а потом он упал со стены на ту сторону, и, когда мы подошли, там никого не было. И с тех пор много лет он не появлялся.

— Папистский священник! — сказала Шарлотта. — А вы — англиканский священник. Почему вы не сделали это сами?

— Я делал, делал! — безрезультатно. У папистов больше опыта. — Он повернулся в сторону Эмили. — Твой раненый, что был возле Понден-кирк, несомненно, знал что-то о нашей семейной истории, но все это сейчас может иметь только теоретическое значение.

«Если не считать того, — подумала Эмили, — что наши сестры, Элизабет и Мария, обе умерли от болезни, именуемой „истощением“, четыре года спустя, одиннадцати и девяти лет от роду, и что за прошедшие с тех пор годы я несколько раз видела смуглого мальчика, фигура которого рассыпалась стаей ворон, и вы, отец, не знаете, что мы с Брэнуэллом и Энн оставили свою кровь в пещере фейри у подножия Понден-кирк.

И, уверена, вы что-то знаете и об этом двухклинковом ноже».

Но об этом она собиралась поговорить с ним наедине. Теперь же она встала с кушетки и объявила:

— Между прочим, пора пить чай. Энн, ты поможешь мне в кухне?

Энн и Шарлотта тоже встали, а Патрик двинулся к двери в прихожую.

— Я буду в своем кабинете, — сказал он.

«Как всегда», — мысленно добавила Эмили.

Брэнуэлл нетвердой походкой вышел из «Черного быка», когда уже стемнело (впрочем, обычно он возвращался домой гораздо позже). Но, когда он перебрался через ограду кладбища, чтобы срезать путь среди могил, и плелся, глядя под ноги и тщательно выискивая при лунном свете, пробивавшемся сквозь ветви деревьев, место, куда наступить, неподалеку вдруг злобно и устрашающе, с подвыванием, забрехал пес Эмили. Он остановился и посмотрел по сторонам.

И тут же споткнулся об одно из лежачих надгробий, попытался удержать равновесие, не устоял на ногах и сел. Камень оказался холодным, он поежился, сунул руки в карманы. Пальцы нащупали флакон, который ему дала миссис Фленсинг, и он вынул его.

Пес теперь яростно лаял, судя по звуку, около входной двери дома священника, и, хотя каждый звук будто пронизывал тело Брэнуэлла, заставляя вибрировать все кости, он постарался отвлечься от лая и сосредоточился на флаконе.

В темноте казалось, что его содержимое чуть заметно светится. Выпитый джин развеял возникший было страх перед миссис Фленсинг, и сейчас он посмеивался себе под нос, смущенно вспоминая, как сбивался и блеял, отвечая на ее вопросы.

— Тихо! — крикнул он псу, глядя в ту сторону поверх еле различимых во тьме могил, и снова уставился на флакон. — Слезы дьявола! — пробормотал он. — Ну посмотрим, чем плачет дьявол.

Он вытащил пробку и нерешительно провел пальцем по ободку горлышка. Но потом, с легкомысленной бравадой, спросил себя: «Но что теряет Нортенгерленд?» — и погрузил кончик пальца в холодную густую жидкость.

От прикосновения защипало кожу; Брэнуэлл поспешно заткнул флакон пробкой и принялся вытирать палец о стекла очков, а потом о пальто.

При этом он всматривался в ту сторону, где раздавался яростный лай, но даже ближние деревья и могилы представали его глазам размытыми бесформенными пятнами. Он засунул флакон в карман и водрузил очки обратно на нос.

И обнаружил, что видит в них даже лучше и яснее, чем было до того, как он размазал по ним масло; контраст между лунным светом и тенями сделался четче, а очертания деревьев и стоячих надгробий обрели ощутимую трехмерную плотность.

И теперь он разглядел в неровном лунном свете что-то еще.

Среди надгробий двигались фигуры, похожие на тени, сбежавшие со своих постоянных мест. Их очертания было трудно различить на фоне ветвей деревьев, но они, казалось, двигались по собственной воле.

Брэнуэлл застыл на месте, разглядывая их.

Он видел, что все они двигались между надгробьями к выходу с кладбища и дальше, в вересковые поля, и вздрагивали при каждом гулком раскате лая, и Брэнуэлл понял, что они бегут от этих звуков.

Собачий лай неожиданно сильно потряс и самого Брэнуэлла, он ощущал каждый звук, как удар по спине, и, чтобы укрыться от этих ударов, он двинулся следом за этими фигурами, имеющими отдаленное сходство с людьми, — через низенький западный заборчик и вдоль дороги, огибавшей освещенное луной поле, прочь от дома священника, и кладбища, и деревни.

Брэнуэлла трясло от страха и возбуждения. На открытом месте, при ярком лунном свете, эти удлиненные силуэты были видны вполне отчетливо, и даже некоторая расплывчатость очертаний не мешала различать отходящие от бедер и плеч изгибающиеся конечности и болтающиеся из стороны в сторону головы, похожие на огромные грибы. Когда ветер дул с их стороны, он ощущал серный дух, похожий на вонь болотного газа.

Человекоподобные фигуры, разболтанно летевшие вперед, знали о его присутствии. Их головы-пузыри то и дело наклонялись в его сторону, а сами существа старались посторониться, освобождая ему путь. Некоторые из них вытянули к нему бесплотные руки с извивающимися, как струйки дыма, пальцами, и Брэнуэлл, почувствовав нечто вроде шутливого почтения к этим созданиям, сам протянул руки им навстречу. И, когда неосязаемые пальцы проходили сквозь его ладони, он ощущал мурашки под кожей.

Когда лай почти совсем стих в отдалении, Брэнуэлл вдруг ощутил пульс, передававшийся через заушники его очков, — и это был не его пульс. Потом окружавшие его фигуры начали дергаться в том же ритме и в такт ему открывать и закрывать дыры в головах, и он сообразил, что это было не что иное, как пение.

Брэнуэлл также понял, что эти создания уже не удирают от гавканья пса Эмили, а движутся в каком-то определенном направлении. Луна уже высоко поднялась в звездном небе и будто бы добавила алкоголя у него в крови и наделила его неиссякаемой энергией. И едва искаженные фигуры принялись на ходу кружиться и неуклюже помавать воздетыми к небу зыбкими верхними конечностями, он решил, что ему не подобает отставать от прочих, и тоже стал, весело смеясь, кружиться и подпрыгивать среди уродливых созданий.

Как ни странно, эти необычно энергичные движения совершенно не утомляли его, и дышал он не чаще, чем при обычной быстрой ходьбе. Он ощущал, что его волосы треплет очень холодный ветер, но ему не было зябко; и этот ветер нес с собою ароматы вереска и влажной земли, смешанные с запахом окружавших его фигур.

Их путь пролегал по склонам холмов, где Брэнуэлл без труда перепрыгивал через торчавшие из земли валуны, задерживавшие его менее ловких спутников, а потом они добрую милю тащились вдоль ручья Дин-бек, пока не добрались до старинного каменного моста, хотя по дороге много раз встречались места, где можно было бы спокойно перейти речку по камням.

Он не знал, сколько времени продолжалось это шествие, но нелепая компания вдруг остановилась, и, когда Брэнуэлл оглянулся на своих бестелесных спутников, он увидел, что все они сделались ниже ростом — опустились на колени — и смотрели в одну сторону. Они колыхались на ветру, как высокая трава, и ему впервые пришло в голову, что их шаги и прыжки совершенно не поднимали пыли, а тела не отбрасывали на дорожки видимых лунных теней.

В какой-то момент кипучая энергия, переполнявшая Брэнуэлла, иссякла. Теперь он задыхался от усилий, его знобило на холодном ветру, а еще он внезапно сообразил, что оказался ночью за много миль от дома и обратно придется добираться в темноте.

Перед ним, занимая все поле зрения, возвышалась высокая, почти прямоугольная громада, черная на фоне серого в лунном свете склона, и он испуганно поежился, когда узнал ее. В последние годы он редко выбирался на вересковые пустоши даже днем и не бывал так близко к Понден-кирк с того самого дня, шестнадцать лет назад, когда уговорил двух своих сестер пойти сюда вместе с ним и оставить метки крови в пещере у его основания.

Теперь же он видел тело крупного животного, лежавшее посреди каменистого склона.

Он отвернулся от него и сделал шаг назад — но зыбкие фигуры, указывавшие ему дорогу и шедшие сюда вместе с ним, сгрудились, преграждая ему путь. Он начал протискиваться сквозь них — ощущалось это так, будто он раздвигал тонкие ветви и разрывал паутину, — но на пузырях-головах раскрылись, будто водосточные дыры, черные отверстия, и было слышно, как призраки с шипением втягивают в себя воздух, хоть и не имели ничего похожего на легкие. Брэнуэлл чувствовал, как, словно в ответ, он начал выдыхать; он был способен сдержать этот выдох, но опасался находиться среди призраков и поэтому отступил и неохотно снова повернулся к Понден-кирк.

И тут у подножия сооружения что-то зашевелилось. Из глубокой тени выступила высокая фигура, казавшаяся чрезвычайно плотной в сравнении с призраками, толпившимися за спиной Брэнуэлла.

Фигура шла в его сторону, вниз по склону, и вереск стелился под ее крупными босыми ступнями. Брэнуэлл разглядел, что это мужчина — совершенно нагой, если не считать пояса с ружейным подсумком, но настолько густо покрытый жесткой шерстью, что его половую принадлежность он определил только по большой бороде и широким плечам. Блестящими в лунном свете глазами мужчина уставился в глаза Брэнуэллу.

Тот ощущал себя отвратительно трезвым, и его трясло. Он непроизвольно напряг ноги, чтобы сломя голову кинуться в бегство сквозь собравшуюся за его спиной толпу призрачных созданий, но все же заставил себя вспомнить все промахи, сделанные на протяжении жизни, все возможности, от которых он, струсив, отказался, он чуть слышно прошептал: «Нортенгерленд» — и остался на месте. И когда голый подошел туда, где он стоял, и протянул руку, Брэнуэлл не позволил себе вздрогнуть при виде коротких пальцев с длинными толстыми ногтями. Он сам протянул руку и схватил ладонь незнакомца.

Несколько длительных мгновений мягкая ладонь Брэнуэлла оставалась сжатой в жесткой руке; затем незнакомец выпустил его и приглашающе указал вверх, туда, где лежало мертвое животное.

Затем он запрокинул обросшую шерстью голову, открыл рот, и пронзительный тоскливый вой, вырвавшийся из его глотки, заставил Брэнуэлла пошатнуться. Здесь, в вересковых полях, ночью, у подножия Понден-кирк, этот душераздирающий звук не имел ничего общего с детским плачем — он был так же тонок, но его переполняла экспрессия нечеловеческих горя и ярости.

Брэнуэллу показалось, что даже ветер прекратился на то время, пока раздавался этот ужасный звук. А потом на этот вой откликнулись эхом издалека, из разных, широко разбросанных мест, другие такие же голоса.

Незнакомец отступил в сторону и снова указал в сторону Кирк. Брэнуэлл глубоко, так, что даже голова закружилась, вздохнул, побрел вверх по неровному склону и остановился в нескольких ярдах от трупа животного.

Новое зрение позволяло Брэнуэллу даже в тени ясно разглядеть это существо. Оно походило на большую собаку с короткой мордой и длинными мускулистыми ногами. Во влажной длинной шерсти, торчавшей пучками, как сосновые иглы, имелись проплешины, открывавшие взгляду темную кожу, а на мощной шее виднелась широкая рана. Вокруг стоял запах льняного масла, хорошо знакомый ему по тем временам, когда он собирался стать художником и писать портреты.

Рослый обнаженный мужчина прошел мимо Брэнуэлла (тот ощутил себя совсем мелким), запустил короткие пальцы в подсумок и вынул оттуда камень и толстенькую стальную полоску, закругленную на одном конце. Потом, пригнувшись — и сравнявшись ненадолго ростом с Брэнуэллом, — ударил камнем по стали и осыпал шерсть мертвого животного дождем искр.

Тело тут же охватило яркое пламя, и мужчина отступил назад. Лицо и руки Брэнуэлла обдало внезапным жаром; воздух наполнился вонью горящего масла и шерсти.

От Кирк спускалась еще одна персона, маленькая, босоногая, облаченная в лохмотья, но, несмотря на низкорослость, она отбрасывала гигантскую тень от пламени на черную каменную стену за своей спиной.

Брэнуэлл узнал смуглого мальчика, который много раз посещал его сны и однажды, много лет назад, встретился ему на покрытом снегом кладбище. При свете племени Брэнуэлл видел, что он улыбается…

А затем, даже не пошевелившись, Брэнуэлл уже смотрел сверху вниз, мимо горящего тела зверя, на стоявших рядом высокого нагого мужчину и щуплого молодого человека в суконном пальто, со взлохмаченной рыжей шевелюрой и с очками, криво сидящими на носу.

Он встретился взглядом с рыжим и растерянно осознал, что это он сам, и понял также, что его глазами на него смотрит совсем другой, незнакомый ему человек.

В испуге и отвращении Брэнуэлл вскинул руку, заслоняя глаза от этого зрелища, — и это была не его рука: грязная, маленькая, детская. Он напрягся — и ощутил под босыми ногами холодную каменистую почву.

Его голова пошла кругом, ноги подогнулись, он осел наземь и, не удержавшись, упал на спину, почувствовав при этом и пальто, плотно облегающее плечи, и башмаки на ногах.

Он завершил свой невольный кульбит, кое-как поднялся на четвереньки лицом к огню и Кирк, но не глядя на смуглого мальчика. Несколько секунд он стоял так, будто оцепенев, и тяжело дышал, упираясь руками в землю, а потом его нервы не выдержали, он вскочил и кинулся бежать в темноту прямо через толпу призраков с головами, похожими на пузыри или мешки. Он не слышал звуков преследования и уже ярдов через сто понял, что полная луна освещает знакомую дорогу и холмы так ярко, что можно снять измазанные неведомой жижей очки и убрать их в карман.

Обычно Патрик трапезовал в одиночестве у себя в комнате, но этим утром он спустился и сел в столовой; по этому случаю туда же пришли завтракать дочери, а Табби осталась в кухне чистить картошку к обеду. Он принес с собою из спальни плоскую деревянную коробку с ручкой из кожаного ремня, в какой мог бы лежать, например, набор дорогих инструментов, и положил ее на стол. За едой он молчал; его слепой взгляд был почти неотрывно прикован к какой-то точке на стене.

Дочери обменивались вопросительными взглядами. Они успели шепотом поговорить в кухне. Энн считала, что следует еще раз пригласить католического священника, чтобы тот повторил обряд экзорцизма, а Шарлотта настаивала на том, что необходимо попросить совета у англиканского епископа. У Эмили никаких версий не было; она думала, что нужно сначала поговорить с Брэнуэллом и уже потом строить версии.

Сидя за столом, Эмили представляла себе, что сестры, как и она, чувствуют, что любое замечание сейчас было бы либо бесцеремонностью, либо невыносимой глупостью.

— Эмили, — сказал Патрик, положив в конце концов ложку и салфетку возле своего ящичка, — не составишь ли ты мне компанию на кладбище?

— Надеюсь, это будет не скоро, — ответила она с улыбкой. — И почему на кладбище? Ведь у нас есть семейный склеп в церкви. — Отец поморщился, и она устыдилась своей игривости. — Да, папа, конечно.

Он отодвинул кресло, встал и поднял со стола за ручку ящичек, который, судя по тому, как натянулся ремень, оказался неожиданно тяжелым. Эмили прошла мимо него, отодвинула засов и распахнула дверь, впустив в комнату холодный утренний воздух, пахнущий отсыревшими от росы могильными плитами.

Наступил четверг; Патрик покидал дом и совершал короткое путешествие до церкви по воскресеньям. В это утро он спустился по ступеням так решительно, будто мог видеть. Дальше он, уже не так уверенно, прошел по дорожке через садик Эмили и Энн, поставил ящичек на ограду кладбища и открыл его.

Остановившаяся рядом с отцом Эмили увидела, что в ящичке лежат длинноствольный кремневый пистолет с изогнутой деревянной рукоятью и несколько жестяных коробочек.

— У тебя будет свой собственный пистолет, — сказал он и, подняв оружие, вынул шомпол из гнезда под дулом. — Так что пора тебе учиться стрелять. — Он, моргая, уставился в сторону сгрудившихся надгробий и сказал: — Гринвуды обычно кладут возле своих могил доску, чтобы не тонуть в грязи, когда приходят класть цветы к памятникам. Она на месте?

Эмили поднялась на замшелую плиту и посмотрела.

— Да.

— Поставь ее вертикально к дереву или какому-нибудь из памятников футах… футах в двадцати отсюда.

Она спрыгнула с камня, прошуршала по опавшим листьям, нашла доску, устойчиво прислонила ее к одному из стоящих надгробий и вернулась к отцу. А тот стал открывать жестянки и на ощупь, явно руководствуясь памятью, насыпать черный порох в медный цилиндрик. Заполнив мерку до краев, Патрик вытряхнул ее содержимое в дуло поднятого вертикально оружия. Затем взял квадратный лоскут материи примерно в два квадратных дюйма, положил его на срез дула и уложил сверху, придавив, свинцовый шарик размером с крупную чернику.

— Теперь заряд нужно забить, — пояснил он и взял шомпол. Эмили увидела, что к его концу была приделана маленькая медная чашечка, которой отец затолкал пулю и тряпку в глубь ствола. — До упора, пока не ляжет на порох, — продолжал он, — без малейшего зазора. Если не добить до конца, пистолет может взорваться прямо в руке.

Затем он откинул крышку полки и насыпал туда еще несколько крупинок пороха, подпихнул их пальцем в запальное отверстие и закрыл крышку. Ударник представлял собой изящно выгнутую стальную полоску с прорезью на конце, где был закреплен кусочек кремня; Патрик отвел ударник назад, раздался щелчок, и железка застыла в поднятом положении.

После всего этого отец вручил пистолет Эмили. Та взяла его осторожно, держа указательный палец подальше от спускового крючка.

— Вытяни руку, — велел Патрик, — и целься вдоль верхней грани ствола. Когда она будет смотреть в середину доски, нажми на спуск.

Она сделала все, как сказал отец, и через несколько мгновений воздух сотряс знакомый сухой треск; сквозь облачко дыма Эмили видела, что доску швырнуло вперед и теперь она лежит поперек другого надгробья.

— Я слышал, как доска упала, — одобрительно сказал отец и протянул руку. — Дай-ка я еще раз заряжу его, а ты внимательно смотри.

Из одной из жестянок он вынул круглую щетку и привинтил ее к другому концу шомпола.

— После каждого выстрела необходимо тщательно прочистить ствол, — говорил он, вставляя щетку в дуло и неторопливо двигая ею взад-вперед, одновременно поворачивая. — Совершенно ни к чему, чтобы там вспыхнула искра как раз в тот момент, когда ты будешь насыпать порох.

— Куда мне нужно будет стрелять?

— Поставь доску на прежнее место. Если она расколется… что ж, Гринвуды найдут другую.

— Я имею в виду… по колокольне? По доскам?

— Ах, вот ты о чем… — Патрик вынул щетку из дула и на мгновение застыл. — Шарлотта плохо видит, Энн слабенькая… понимаешь, ты должна стрелять во все, что будет угрожать нашей семье. Днем носи этот пистолет с собою, пока мы не сможем купить тебе собственный.

Эмили обратила внимание на то, что отец не упомянул Брэнуэлла.

— Да, — сказала она. — Мне хотелось бы попрактиковаться. Дайте мне, пожалуйста, эту штуку… я видела, как и что вы делали.

Она ловко зарядила пистолет, положила его в ящик и, перепрыгнув через стенку, побежала устанавливать доску.

К тому времени, когда Эмили и Брэнуэлл вернулись домой, отец уже ушел в свою спальню. Эмили постучала в кухонную дверь, и им открыла Энн. Брэнуэлл без единого слова протиснулся мимо Энн и Шарлотты и устремился наверх. Страж стоял около задней двери, пока Энн не закрыла ее, после чего лег на пол у большой кухонной плиты.

Эмили отодвинула стул от стола и села. Потом положила сумку на стол, выдохнула и по очереди обвела сестер взглядом.

— Я думаю, — сказала она, — что болезнь, которой страдали эти края, излечена. — Шарлотта придвинула чашку с чаем сестре под правую руку. Та взяла ее и отпила глоток. Эмили совершенно измучилась, но рука ее была тверда. — Или, по крайней мере, — уточнила она, поставив чашку на стол, — достигнуто некоторое улучшение, которого все эти годы добивался папа.

— О?! — воскликнула Шарлотта, вскинув брови. — Каким же образом? Когда?

— И ему больше не нужно будет стрелять около церкви каждое утро? — спросила Энн.

— Пока еще без этого не обойтись, — ответила Эмили сначала ей, а потом и на вопрос Шарлотты: — Примерно с час тому назад. — Она сунула руку в сумку и выложила на стол тяжелый отцовский пистолет. — Это помогло, — сказала она. — И бедняжка Брэнуэлл помог, хоть и против своей воли. Но настоящие герои…

Энн села рядом с Эмили.

— Ты застрелила эту штуку… Валлийца?

— Нет. Я — нет. — Эмили устало улыбнулась. — Я застрелила череп вервольфа.

Энн неуверенно кивнула.

— Ну, наверное, это всегда полезно…

— Настоящие герои?.. — требовательно произнесла Шарлотта, тоже усаживаясь, но по другую сторону стола.

— Ну, прежде всего этот тип, Керзон, — ответила Эмили. — Несмотря на отвратительные манеры. Судя по всему, тот вервольф, которого он убил вчера, являлся кем-то вроде короля себе подобных, и с его гибелью все племя заметно ослабло. А вторым героем был Страж.

Она опять полезла в сумку.

— Это неприятно! — предупредила она Энн и, вынув два пальца миссис Фленсинг, положила их на скатерть. Ей самой впервые выдалась возможность рассмотреть их, и ее передернуло при виде размозженных зубами обрубков и длинных ногтей.

Энн отшатнулась, бросила испуганный взгляд на руки Эмили и лишь потом посмотрела ей в глаза.

— Это сделал Страж? — прошептала она.

— У тебя не будет неприятностей? — спросила Шарлотта, брезгливо отводя взгляд от омерзительного трофея. — Закопай эту гадость!

— Думаю, что лучше будет сохранить ее, — ответила Эмили, — а вот от сумки нужно избавиться. Да, это сделал Страж, благослови его Господь. Неприятности у меня действительно могут быть, но не со стороны английских законов.

Она встала и обвела взглядом кухню.

— Не хочу держать их у себя в комнате — мне все время кажется, что они будут ползать, как гусеницы. — На верхней полке стояло несколько запыленных стеклянных кувшинов со старыми гвоздями, мелкими зубилами и тому подобным; один из них был пуст, и Эмили, встав на цыпочки, сняла его. Она бросила туда пальцы и с усилием задвинула кувшин обратно на полку, подальше от края. — Оттуда им не выбраться.

Она снова опустилась на стул.

— Завтра, если хотите, можно будет прогуляться в «Черный бык» и посмотреть на стол в кабинете. Вся эта история с Брэнуэллом и той женщиной началась именно там.

В домах, тесно выстроившихся вдоль узкой, круто спускавшейся главной улицы Хоуорта, светились почти все задернутые занавесками окна, но ни в одном не открылась дверь, и никто не окликнул человека, в одиночку спускавшегося вниз во мраке. Сегодня наемный экипаж, доставивший сюда миссис Фленсинг, ждал ее у подножия холма.

Накануне пара лошадей еле-еле смогла втащить экипаж вверх по улице до ровного участка перед гостиницей и церковью, и даже особым образом уложенный поперечными рядами булыжник, который должен был обеспечивать упор для копыт, не очень-то помогал животным, и сегодня кучер наотрез отказался ехать доверху. На протяжении всех трех миль дорога из Кейли шла в гору, и кучер сказал, что если на Хоуорт-стрит лошади оступятся, то карета, вероятно, покатится точно туда, откуда приехала.

Доказывать упрямцу, что он наверняка довольно часто возит пассажиров из Кейли в Хоуорт, оказалось бесполезно, и она заподозрила, что он, вероятно, был хорошо знаком с местными легендами и вчера ухитрился заглянуть в ее саквояж, который сейчас валялся где-то в церкви — пустой и рваный.

Руку, обмотанную носовым платком, больно дергало, и миссис Фленсинг вяло гадала, отрастут ли оба пальца порознь или сольются в один толстый, как это случалось у некоторых в их племени.

Одна, во тьме, на скользких булыжниках… она оскалилась в беззвучном рыке. Ей наконец-то удалось проморгаться от едкой пороховой пыли; глаза вроде бы не пострадали.

Ну почему Керзону не удалось покончить с собой, как (она была почти уверена) он собирался поступить? Лицемеры губертианцы всегда бахвалились своим воздержанием; должно быть, его погубило осознание того, что гнев может спровоцировать его на превращение, которого все они издавна — тщетно — старались не допустить.

Миссис Фленсинг плюнула на мостовую.

Но он должен был попытаться жениться за пределами своего клана! Тоже пустые надежды — он, вне всякого сомнения, был потрясен, когда увидел свою драгоценную невесту, лежавшую кучкой истерзанного мяса на ступенях своего родового дома.

И после этого он не покончил с собой; он отправился в Понден-кирк и схватился с регентом вересковых пустошей — и сумел убить его! И поддерживающее сверхъестественное поле, генерируемое дикими сородичами, которых преподобный Фарфлис сравнивал с электрической батареей, внезапно разрядилось по всем этим северным пустошам.

Даже находясь за много миль оттуда, миссис Фленсинг ощутила эту смерть — через помутнение зрения и боль в суставах — и знала, что Косвенные, обитающие в Лондоне, тоже должны быть встревожены, внезапно обнаружив ранние признаки старости и немощи, нарушающие их искусственно поддерживаемую молодость.

«Батарею» Фарфлиса необходимо было срочно зарядить.

На самом же деле это больше походило на вихрь, чем на электрическую батарею, — происходило сверхъестественное искажение обычных природных возможностей, и чем большее число сознательных сущностей участвовало в его отклоняющемся вращении, подобно детям, танцующим вокруг майского дерева, усиливая искажающий импульс, тем глубже и мощнее становился «вихрь». Друиды давным-давно распознали скрытый противоестественный импульс в обычной реальности и привели его в действие, используя его изначально малый потенциал для лечения легких болезней или уничтожения посевов соперничающих племен. Постепенно они углубляли и усиливали явление, пока оно не стало приводить к таким эффектам, как изменение облика, разрушение земли, освобождение призраков… и, что весьма немаловажно, обретение богатства, продление жизни, невосприимчивость к травмам и иммунитет к болезням.

Но в это утро «вихрь» в значительной степени утратил управляемость и глубину проникновения.

Вчера, узнав об убийстве, миссис Фленсинг наняла лошадь, отправилась верхом по вересковым пустошам на вершину Кроу-хилл — Вороньего холма — и взяла череп второй ипостаси, который потаенно хранился там более ста лет.

Ничего другого она не могла придумать. Череп ипостаси хранился отдельно от ее тела, лежавшего под полом в церкви, потому что ипостась была половиной двуединого бога Косвенных, а второй половиной был мальчик, носивший прозвание Валлиец, которого изгнали за Ирландское море — и, если честно признаться, никто в ордене Косвенных не горел желанием как можно скорее достичь возрождения и объединения обеих сущностей их бога. Конечно, они ни за что не признались бы в этом открыто, но такая будущность воспринималась ими как апофеоз, который лучше предвкушать, нежели достичь. Любой результат мог быть только потрясением, которое неизбежно разрушит их так тщательно улучшаемую жизнь.

И ведь добыть череп оказалось нелегко. Изначально на вершине холма был воздвигнут каирн[7], отмечавший место захоронения черепа, но в 1824 году холм обвалился, обрушив мощный оползень в долину. От каирна не осталось и следа, но череп остался на месте, над обвалившимся, но уже покрытым молодой порослью восточным склоном. Миссис Фленсинг пришлось порезать руку и пролить на землю свою освященную кровь для того, чтобы всего лишь получить возможность увидеть череп, который в ином случае просто не позволил бы остановить на себе взгляд и так и остался бы лежать, неотличимый от бесчисленных обычных камней. А потом бестолковая штука еще и сопротивлялась, когда миссис Фленсинг тянула ее из земли, как будто ее держали там невидимые корни.

Когда она в конце концов уложила череп в саквояж, нужно было сразу ехать в Хоуорт и спрятать его в церкви, где получится. Она совершила грубую ошибку, вернувшись в Кейли, чтобы умыться, переодеться и нанять экипаж. И совсем непоправимой ошибкой было довериться этому жалкому позеру Нортенгерленду в том, что им поможет его сестра, которая оказалась самой настоящей вандалкой.

Миссис Фленсинг не хотела думать о том, как пистолетная пуля разбила череп ипостаси на куски, и о том, как сразу после болезненного процесса восстановления, которое к тому же получилось неполным, череп опять разлетелся по всей церкви, разбитый гигантским псом… который, кажется, раздвоился, когда незадолго до того напал на нее!

Эмили Бронте… Вне всякого сомнения — Бранти. Нортенгерленд рассказывал, что ее когда-то укусил необычный зверь — судя по всему, кто-то из племени. Девчонку следовало укротить и подвергнуть посвящению, прежде чем она сможет причинить еще больше вреда.

Когда миссис Фленсинг добралась наконец-то до подножия холма, луна уже высоко поднялась, и ее света вполне хватило для того, чтобы увидеть, что экипажа на месте нет. Несомненно, кучер вогнал в себя такой страх, воображая слоняющихся вдоль дороги боггартов и гитрашей, что счел за лучшее удрать без заработка.

Она оглянулась на круто уходящую вверх улицу… нет, нельзя даже представить себе, что могли наговорить о ней родственники Бранти.

До рассвета было еще очень и очень далеко. Она поплелась на север, в сторону Кейли.

— Ты же парень Бронте, верно?

Брэнуэлл стоял на вымощенном плитами тротуаре, чуть отойдя от кладбищенской ограды, на полпути между «Черным быком» и камнетесной мастерской пономаря Джона Брауна, и терзался размышлениями о том, что нужно отвлечься от зловещего звона металла, высекающего очередное надгробие, и выпросить у пономаря несколько шиллингов вдобавок к и без того внушительному долгу.

Щурясь от дневного света, он посмотрел вокруг и узнал пастуха, который иногда приходил в деревню и присутствовал на службах старого Патрика, хотя его каменный дом находился еще дальше, чем Топ-уитенс, где жили Сандерленды. Робсон? Нет, Райт, Адам Райт. Он шел по улице со стороны деревенских лавок и остановился перед Брэнуэллом.

— Да, сэр, — неуверенно ответил Брэнуэлл, зная, что выглядит бледным и болезненным в мятой одежде, которую не снимал на ночь. Зачем он встал так чертовски рано? Он почти явственно ощущал, как вянет рядом с загорелым, чисто выбритым, здоровым и сильным Райтом.

— Говорят, твой отец уехал в Манчестер глаза себе чинить, — сказал Райт, — и моя дочь спрашивала: не ты ли будешь вместо него вести службы?

Брэнуэлл покачал головой.

— Нет, нет. Я не умею говорить на людях…

— Не прибедняйся, парень! Я-то помню, как в тридцать седьмом году, перед всеобщими выборами, ты, чуть ли не на этом самом месте, стоял на трибуне перед «Быком» и говорил всем, кто там собрался, что если они не дадут выступить твоему отцу, то ты вообще никому не дашь говорить!

Брэнуэлл поймал себя на том, что кивает и чуть ли не улыбается. Тогда ему было девятнадцать лет, не прошло и года после его прискорбной поездки в Лондон, и он начал интересоваться политикой. Все его родные были непоколебимыми тори и поддерживали консерватора Роберта Пила, в то время как жители деревни были в большинстве вигами, сторонниками лорда Мельбурна. Старый Патрик выступил с трибуны со страстной речью в пользу Пила и политики тори, и, когда толпа стала освистывать его, Брэнуэлл тоже поднялся на трибуну и сделал именно такое заявление, о котором сейчас вспомнил Райт.

…И через день, что ли, деревенские пронесли по улице чучело Брэнуэлла, карикатуру из хвороста и тряпок; в подобие рук ему вложили селедку и картошку, непочтительно напоминая об ирландском происхождении его семьи.

Брэнуэлл пожал плечами. Это было давным-давно, и он был тогда совсем иным молодым человеком.

Райт кивнул.

— Это произвело на меня впечатление, хоть сам я — виг! Послушай, я встал затемно, чтобы заняться скотиной, и как раз собирался выпить пинту пива и перекусить. — Он махнул в сторону входной двери таверны. — Ты сейчас не занят?

Брэнуэлл приосанился, пригладил пальцами растрепанные волосы и жидкую бородку, одернул пальто на узких плечах.

После чего сказал самым непринужденным тоном, на какой был способен:

— Честно говоря, сэр, сейчас я совершенно свободен.

Райт прошел вперед, придержал для него дверь, заплатил за две кружки стаута и несколько пирожков с бараниной, после чего они с Брэнуэллом сели за столик у окна, выходившего на улицу. В комнате с низким потолком стоял привычный запах прокисшего разлитого пива и табачного дыма, но Райт, кажется, принес с собою пряный от земли, железа и нагретых солнцем камней воздух холмов.

— Пей, парень, — сказал Райт. — У тебя такой вид, будто тебе ночью дали крепкую трепку.

Брэнуэлл выдавил улыбку и пару раз хлебнул густого крепкого пива. Потом вытер губы и признался:

— Пожалуй, так оно и было. — В этой самой комнате, мысленно добавил он, вспомнив развеселую компанию и стаканчики виски, которым его благосклонно угощали.

— Да, кстати. — Райт смерил Брэнуэлла неожиданным оценивающим взглядом. — Знаешь, мы же встречались.

— И не раз, — согласился Брэнуэлл. — В церкви.

— Да, и там, конечно. Но я имею в виду еще более позднее время.

Райт умолк, и Брэнуэлл, после недолгого раздумья, вскинул брови.

— В начале марта, в полночь, — сказал Райт, — чуть пониже Понден-кирк, у погребального костра. Еще руки друг другу жали, если помнишь.

Брэнуэлл почувствовал, что его лицо внезапно похолодело и ноги напряглись; он изготовился выскочить из гостиницы.

Однако Райт поймал его за предплечье дочерна загорелой лапищей. Брэнуэлл дернулся, но лишь расплескал пиво по столу.

— Спокойно, дружище, — с мягкой настойчивостью сказал Райт. — Ты — один из нас!

— Почти, да не совсем! — чуть не плача ответил Брэнуэлл. — Тот мальчик забрал мое тело, а меня пересадил в свое!

— Да, и ты сбежал, прежде чем мы успели что-то тебе объяснить. Мы ведь не гонялись за тобой — скажешь, нет? — Брэнуэлл немного расслабился, и Райт выпустил его руку. — Тогда я был в малость ином виде, не том, что сегодня, верно? И ты на минуточку оказался в ином виде. Понимаешь, такие, как мы, не привязаны навечно к телу, имеющему один облик. Такому, что быстро умирает.

Брэнуэлл тут же подумал о смерти своей матери, а потом и сестер Елизаветы и Марии — прежде всего Марии, которая до самой своей смерти в возрасте одиннадцати лет практически заменяла мать ему и сестрам. И ушла навсегда.

— Раньше, чем нам хотелось бы, — прошептал Брэнуэлл.

— Мы крепкая семья, а ты — блудный сын. Возвращайся домой.

Брэнуэлл отвел взгляд от глаз Райта. В дальней стене зала имелась дверь в ту самую комнату, где Эмили полгода назад всадила пистолетную пулю в уродливый череп. А когда миссис Фленсинг почти восстановила его в церкви, проклятущий пес Эмили окончательно разломал его. А потом Эмили — да кто же, кроме нее? — украла кусочек этого черепа, тот, который он сохранил.

— Ты… — начал было Брэнуэлл, но осекся и поежился, вспомнив, как Райт выглядел той ночью. Он перевел дыхание и начал снова: — Ты облил звериное тело маслом, а потом поджег его. Это был кто-то из членов семьи? А потом кто-то вышел из этого тела?

Райт откинулся на спинку тяжелого стула и вздохнул.

— Нет, парень. Ту великую персону убили окончательно, и смерть его — великая потеря для всех нас. Нынче утром я обратился к тебе, потому что убийца вернулся в наши края и может задумывать новые злодейства.

В памяти Брэнуэлла запоздало всплыли слова, которые он услышал когда-то от миссис Фленсинг.

— Э-э… — возбужденно вскинулся он, — да! Одноглазый католик! — Райт открыл было рот, но Брэнуэлл продолжил, не дав ему сказать ни слова: — Он у нас в кухне! Вернее, был там час назад. Его зовут… Керзон.

— В доме священника? — Райт стремительно вскочил на ноги. — Веди меня туда немедленно.

— Он ушел, он разозлился и вышел. — «И, судя по всему, он презирает меня», — мысленно добавил он. — Эмили, моя сестра, ушла следом за ним, и это было час назад. Она… — Брэнуэлл замялся: Эмили, одна из всей семьи, и понимала его, и желала ему добра. Но он встретился с настойчивым взглядом Райта и вспомнил свое alter ego — Нортенгерленда. — Это она уничтожила череп, который миссис Фленсинг хотела спрятать в церкви.

— Дрянная девчонка! — отметил Райт и потянул Брэнуэлла со стула. — А этот самый Керзон несколько месяцев тому назад убил свою невесту. Куда они пошли?

— На запад. В холмы.

— Пойдем-ка и мы, парень, да побыстрее! Ты будешь мне нужен, чтобы помочь бросить клич.

— Клич… кому?

Райт промолчал, и в следующее мгновение Брэнуэлл понял, что его уже вытолкнули на улицу и теперь тащат в сторону церкви и кладбища.

«Ну, — сказал он себе, — у меня нет выбора».

Оказавшись в мало кем посещаемых местах севернее Уорта, Керзон решил свернуть с просторных верещатников и двинулся по каменистым лощинам, защищенным от холодного ветра, а когда через некоторое время путь начинал ощутимо отклоняться от предполагаемого направления, он карабкался на сколько-нибудь возвышенное место и, прищурившись, осматривал оттуда покрытое тучами небо, отдельные деревья и встречавшиеся каменные дома, изредка видневшиеся на отдаленных холмах.

— Неужели в этих местах живут люди? — произнес он в конце концов, сдвинув на затылок кепи и кивнув в сторону тусклого серого прямоугольника, возвышавшегося в паре миль от них.

Эмили и Страж, пробиравшиеся через густую траву около древней каменной стенки по пояс высотой, удивленно посмотрели на него.

— Уже почти не живут, — ответила Эмили. — Когда натыкаешься на такие места, как правило, оказывается, что там остались четыре стены без крыши. В одной из таких руин мы прятались в тот вечер, когда взорвался Кроу-хилл.

— Во время ливня? Не очень-то надежное укрытие.

— Хоть от ветра защищали. И…

— И вас не было видно со стороны, — добавил, кивнув, он. — Да, это важное достоинство.

— Как и в том, чтобы лазить по оврагам, вместо того чтобы идти по тропинкам у всех на виду.

— Да.

За последний час на небо набежали рваные клочья серых облаков, и пятна тени, которые сначала затемняли отдельные склоны или вершины холмов, начали сливаться в общий мрак. Эмили пожалела, что не захватила котомку с едой для себя и Стража.

Вскоре старая каменная стена, вдоль которой они шли, закончилась, упершись в ровное зеленое поле, поросшее папоротником и тростником.

— Чувствуете — лягушками пахнет? — спросила Эмили. — Это болото. Я знаю путь вокруг него.

— Поступайте, как вам заблагорассудится. — Керзон решительно двинулся вперед, но уже через несколько шагов его башмаки по щиколотку ушли в грязь.

— О, ради Бога! — воскликнула Эмили. — Для чего, по вашему мнению, нужен посох? Чтобы тыкать в грязь и узнавать ее глубину. И ступайте на пучки травы. Смотрите, как идет Страж.

Громадный бульмастиф передвигался длинными шагами, время от времени перепрыгивая с одной кочки, покрытой шевелящейся на ветру травой, на другую, но стоило Эмили произнести последнюю фразу, как он остановился и уставился вперед.

В сотне футов от них, над трясиной, поблизости от кривой ивы и кучки кустов боярышника, возник блик бесцветного света. Керзон смотрел в другую сторону, но Эмили заметила, что он увидел другой тусклый огонек. Вскоре около ивы плавало в воздухе уже три огонька. Страж решительно перебежал назад и остановился рядом с Эмили.

— Ignis fatui, — негромко, лишь так, чтобы ее голос не унесло ветром, произнесла Эмили. — Жители холмов говорят, что они наводят галлюцинации и заманивают в топь.

— Я знаю, что это такое.

— Никогда не видела их до наступления темноты.

Керзон ткнул рукой в густо затянутое тучами небо.

— Уже темно.

Пятна светились так слабо, что Эмили не сразу заметила их исчезновение.

— Ну, — сказал Керзон, снова двинувшись вперед, — вы правы: днем они ведут себя очень скромно.

Но Страж зарычал, и Эмили шагнула назад.

— Подождите, — сказала она. — Если они вновь появятся…

Огоньки не появились, а вот кусты боярышника затряслись и разделились на три корявые фигуры; листья деформировались, ветви скручивались, на верхушке каждого извивающегося силуэта образовывались какие-то раскачивающиеся комья, они непрерывно преобразовывались, уплотнялись, и вскоре можно было рассмотреть морщинистые лица со спутанными седыми волосами, развевающимися на ветру. Теперь рядом с ивой стояли три сгорбленные старухи в одеяниях, сделанных из беспорядочно сплетенных веток.

Эмили невольно отступила еще на шаг, и ее башмаки увязли в грязи. Ей не раз доводилось слышать о том, как ignis fatui по ночам заманивали заплутавших путников на обрывы, или в трясины, или в провалы земли, но в этих историях ни разу не говорилось о том, что огоньки способны принимать формы, хотя бы приблизительно сходные с человеческими.

Три старухи возле дерева вдруг закачались враз, разинули кривые рты на лицах цвета глины и запели птичьими голосами. Эмили не могла разобрать слов, но ее руку, вцепившуюся в ошейник Стража, будто саму собой потащило в сторону, прочь от зловещих фигур.

Керзон уже двигался в том направлении, а Эмили пошла за Стражем. На ходу она то и дело оглядывалась, но фигуры не сдвигались с места под ивой и уже через минуту вновь превратились в ничем не примечательные колючие кусты.

Эмили перевела дух.

— Мы со Стражем уже ходили через это болото. Не раз бывали здесь ночью и видели множество ignis fatui.

— Вам и собаке лучше бы вернуться домой, — сказал, не глядя на нее, Керзон. — Определенно, собирается дождь.

— Они никогда не превращались в старух.

Керзон промолчал.

Местность между тем повышалась, и вскоре путники вышли на тропинку, которая, по крайней мере на этом отрезке, вела на север. Эмили посмотрела на крупную фигуру Керзона, который все так же решительно шагал вперед, и спросила:

— Ваша рана совсем зажила?

— Рана? Ах, вы о том случае, когда мы познакомились… Да, совершенно.

— Что же вы такое на самом деле?

В сером пасмурном свете черты его лица больше походили на изъеденный стихиями камень, нежели на плоть, будто он, как и ignis fatui, лишь условно мог быть причислен к роду человеческому.

Он ничего не ответил.

— Мне следовало раньше подумать, — продолжала она, — что никто с такой раной просто не сможет встать и уйти всего через час или около того.

— Если ничего не знаете, девушка, то лучше молчите.

Но Эмили твердо настроилась заставить этого задумчивого малознакомого мужчину разговориться. Нож с раздвоенным клинком, который она подобрала полгода назад возле Понден-кирк, лежал у нее в комнате в ящике комода, и сейчас она, еще немного поотстав от Керзона, повторила тот самый вопрос, который два часа назад задала ему в кухне приходского дома:

— У вас есть родственники в Йоркшире?

Внезапно он остановился и повернулся к ней. Его губы растянулись в чуть ли не звериный оскал, посох в правой руке заметно вздрагивал. А пальцы левой руки он растопырил, чтобы, судя по всему, не дать им стиснуться в кулак.

Эмили не дрогнула, и Сраж лишь чуть качнулся вперед, и через несколько напряженных секунд Керзон рыкнул:

— Идите к чертям! — И отвернулся. Он опять пошел на север, шагая еще шире в надежде оторваться от нее.

Эмили и Страж двинулись следом, на сей раз оставив между собой и спутником расстояние в несколько ярдов.

Вскоре разделившемуся трио пришлось карабкаться на еще один холм, путаясь башмаками в густой траве. Они еще находились на склоне, когда Эмили разглядела наверху вершину грубой колонны из гранита, венчавшей этот холм, а поднявшись наверх, увидела, что чуть поодаль стоит такая же и что Керзон, тяжело дышащий после подъема, стоит около дальней колонны и, щуря единственный открытый глаз, всматривается в даль.

— Отсюда примерно миля до реки Эр, — сказала ничуть не запыхавшаяся Эмили.

Керзон, сделав вид, будто не слышал ее, рассматривал склон с другой стороны холма; он оказался круче, чем тот, который они только что преодолели. Потом он открыл рот и после секундного колебания произнес с дюжину слогов на незнакомом Эмили языке, хотя вокруг явно не было больше никого, кто мог бы его услышать.

Страж повернулся и посмотрел в противоположную сторону, и, когда Эмили, откинув с лица растрепанные ветром волосы, взглянула туда же, она увидела вдали, на фоне темно-серого неба, множество мелких точек.

— Вороны, — сказала она, — позади.

Керзон оглянулся через плечо на нее и на небо и раздраженно передернул плечами.

— А впереди — ежи, осмелюсь предположить. Помолчите.

Эмили подумала, что, вероятно, он боится того, что ему предстоит сделать здесь.

Страж все так же наблюдал за воронами, а Эмили перешла к северной стороне холма и остановилась в нескольких ярдах слева от Керзона. Под ними, между скалистыми отрогами, расстилалась вересковая пустошь шириной в милю; в сотне футов от подножия их холма можно было различить среди зарослей дрока и вереска ряды камней. Она присмотрелась: если не обращать внимания на разрывы в этих насыпях и промоину, сделанную не так давно образовавшимся ручейком, получалось, что камни очерчивали квадрат со стороной около пятидесяти футов; теперь она разглядела и еще один, меньший, квадрат из камней, расположенный внутри первого.

Страж залаял, и Эмили посмотрела мимо него, на небо с южной стороны. Вороны приблизились; их было хорошо видно, и они, несомненно, летели именно к этому холму.

— Они скоро будут здесь, — сказала она.

Керзон резко обернулся, открыл было рот, чтобы что-то сердито сказать, но осекся, посмотрев в ту сторону, куда девушка указывала пальцем.

Через несколько секунд он объявил:

— Убирайтесь отсюда. Он гонится за мною.

И, вновь повернувшись к склону, он принялся поспешно спускаться, то часто переступая ногами, то просто съезжая, сидя на корточках; его башмаки оставляли борозды в траве и выдирали из земли камни, скатывавшиеся впереди него.

Эмили, тоже пригибаясь, последовала за ним, а за нею — Страж. Уже почти в самом низу Керзон споткнулся о камень и скатился на ровное дно ложбины, но тут же вскочил и бросился бежать к ближней каменной насыпи. Страж обогнал свою хозяйку и остановился внизу, глядя вверх по склону, мимо Эмили, когда же она поравнялась с ним, затрусил рядом с нею вслед за Керзоном.

Все трое одновременно пересекли первую насыпь, оставшуюся от древней стены, и внезапно земля покачнулась, и Эмили не устояла на ногах, когда же она села и уставилась на склон, остававшийся перед падением за ее спиной, ей пришлось прищуриться от неожиданно яркого света; она поднялась на четвереньки — и вдруг оказалась во тьме, хотя и продолжала чувствовать ладонями колючую смятую траву.

— Страж! — позвала она, и тут же холодный нос Стража успокаивающе ткнулся ей в лицо. Она посмотрела вверх и увидела над головою полумесяц в совершенно ясном небе. А еще через мгновение рядом со Стражем встал еще один пес.

Тут вокруг снова разлился ясный дневной свет, и на фоне чисто-голубого безоблачного неба снова вырос тот же холм, с которого они только что спустились, или точно такой же. И никаких ворон. Страж и второй пес, очень похожий на него бульмастиф, стояли рядом с коленопреклоненной Эмили.

— Ваша собака, — раздался у нее за спиной сдавленный голос Керзона, — это две собаки.

Она обернулась и ахнула, инстинктивно вцепилась пальцами в дерн, чтобы вновь не упасть из-за того, что увидела: Керзон стоял в открытом дверном проеме приземистого каменного здания с высокой конической соломенной крышей. Стены его — она сразу это поняла — возвышались там, где только что пролегала внутренняя насыпь.

— Вы не должны быть здесь, — сказал Керзон. — Как вы сюда попали?

Эмили встала; ей даже не пришлось переступать с ноги на ногу, чтобы сохранить равновесие. Она откинула волосы назад.

— Мы перепрыгнули внешнюю ограду одновременно с вами, — пояснила она. Собаки все так же стояли по обе стороны от нее, и она погладила незнакомого пса по широкой голове; он был столь же мощного сложения, как и Страж, и лизнул ей руку.

— Неужели дочь священника — какая-то языческая жрица? — спросил Керзон.

Эмили вздернула подбородок и посмотрела мимо него. Сердце отчаянно колотилось у нее в груди, но она умудрилась говорить вполне ровным голосом:

— Интересно, это место перенеслось в наше время или это мы перенеслись в его эпоху?

Керзон указал на дверную притолоку над своей головой.

— Не знаю. Думаю, что здесь мы вне всякого времени. — Он прислонил посох к стене, сложенной из необработанных камней, а затем, к удивлению Эмили, извлек из-под пальто нож с раздвоенным клинком. Держа его на обеих ладонях, как подношение, он вытянул руки вперед, глубоко вздохнул, повернулся и переступил порог.

Эмили поежилась. Она не сомневалась, что почти слышит отдаленную музыку, которую порой воображала себе, когда гуляла в вересковых полях, — однообразную, атональную, возникшую раньше, чем человечество. Поколебавшись лишь мгновение, она вошла вслед за Керзоном в небольшое помещение с ничем не отделанными каменными стенами. И обе собаки — вместе с нею.

Вторым помимо дверного проема источником света был проем шириной в фут в противоположной стене, и лишь после того, как глаза Эмили привыкли к полумраку, она разглядела плетеную фигуру, стоявшую на невысоком каменном постаменте под этим окошком.

Она, волоча ноги, приблизилась, чтобы получше рассмотреть фигуру, хотя Керзон отвел взгляд от ножа, который держал на воздетых руках, и зашипел, требуя, чтобы она остановилась. Она, не огладываясь, отмахнулась от него.

Фигура вышиной около четырех футов представляла собой гротескное изображение женщины. Похоже, ее плели из совсем свежих, гибких и послушных веток, так как округлая голова, грудь и широкие бедра имели почти естественные формы. А вот руки делали отнюдь не так тщательно — из простых пучков соломы, растрепанных на концах так, что получилось подобие растопыренных пальцев.

Эмили повернулась к Керзону.

— Кто это?

Он шумно выдохнул и сжал одной рукой рукоять ножа. Другой рукой он схватил Эмили за запястье и оттянул назад, за входной проем. Страж последовал за нею, а второй пес принялся обнюхивать фигуру.

— В данный момент, — прошептал Керзон, — это никто, всего лишь изображение.

Эмили покачала головой.

— Это я и сама отлично понимаю. Кого изображает эта фигура?

— Богиню. Это храм.

— Как… — начала было Эмили.

— Стойте здесь, ладно? — перебил ее Керзон. — Не двигайтесь, пока я не выйду.

Эмили прислонилась к каменному косяку двери; Страж сел рядом. Керзон несколько секунд постоял в колебаниях, затем снова взял нож на раскрытые ладони, повернулся и снова вошел внутрь. Он что-то коротко и резко бросил второму псу, и тот тоже вышел и сел рядом со Стражем.

Эмили подняла взгляд и увидела, что Керзон отложил нож и преклонил колени на земляном полу перед фигурой. Потом он бросил перед собою горсть чего-то, похожего на птичьи кости. Несколько секунд он разглядывал их, потом опять собрал и еще раз бросил.

Она смотрела, как он бросал эти косточки, рассматривал их, подбирал, снова бросал, и так раз за разом, очевидно не получая удовлетворяющего результата, но в конце концов он тяжело вздохнул, подался назад и сел. Эмили посмотрела мимо него, и лицо ее вдруг похолодело, когда она увидела, что соломенная правая рука плетеного чучела движется — сгибается и поднимается.

Керзон поднялся на ноги и теперь стоял ближе к двери.

Подобие руки выпрямилось.

Керзон через плечо оглянулся на Эмили.

— Она… показывает на вас.

В ушах Эмили зазвенело, голова закружилась, и первым ее порывом было схватить Стража и бежать отсюда куда глаза глядят, но тут же она сообразила, что это место и это чучело не имеют никакого отношения к силам, которые представляет миссис Фленсинг, а также что если она сбежит, то ее всю жизнь будут терзать воспоминания об этом непостижимом приветствии.

Она снова шагнула вперед, вытянув отмеченную шрамами правую руку. Ее пальцы прикоснулись к пучку соломы, завершавшему протянутую руку странной скульптуры, и та медленно опустилась и повисла, как прежде.

В тот момент соприкосновения она не почувствовала ничего определенного, лишь понимание этого каменного храма и двух стоящих камней на вершине холма — и впечатление сохраненного равновесия.

«Природный закон, — думала она. — Во всяком случае, своего рода закон…»

Керзон, не сводивший с нее глаз, протянул ей навстречу пустые руки.

Эмили махнула рукой в сторону мелких косточек, рассыпанных на полу, и порадовалась тому, что хватило жеста и ей пока что не нужно изъясняться словами.

Он снова пригнулся, собрал кости и подбросил.

На сей раз Эмили разглядела, что их расположение на земле не было случайным. Они легли, образовав узор, который мог бы быть буквой или символом — совершенно неизвестным ей.

Керзон поспешно подобрал косточки, снова подбросил их — и они снова выпали неизвестным знаком.

Он повторял это действие еще шесть раз — с похожими результатами, — и все время что-то чуть слышно шептал, как будто заучивал каждый символ; в конце концов он забрал нож и поднялся, оставив последний выпавший знак лежать как есть.

Неуверенной походкой он прошел мимо Эмили в дверь, на солнечный свет, а там убрал нож, торопливо перекрестился на католический манер и наклонился вперед, упершись руками в колени.

Эмили еще раз посмотрела на неподвижную плетеную фигуру, вышла наружу, остановилась рядом с Керзоном и осторожно спросила:

— Кто она?

Керзон несколько секунд задумчиво смотрел на нее. Потом сказал:

— Кельты, обитавшие в районе Бата, знали ее под именем Сулис, друиды здесь, на севере, называли ее Бригантией. — Он выпрямился и окинул взглядом двух собак. — Неподалеку от Скиптона уцелели остатки римской дороги, и римляне приходили сюда просить у нее совета. У них она звалась Минервой.

«Минерва», — повторила про себя Эмили и поежилась от того же возбуждения, от которого у нее полегчало на душе, когда она услышала рассказ отца о его первых действиях по приезде в Англию: «Я сразу же отправился в Честер… там имеется античное капище Минервы. Вместо того чтобы просить опоры у нашего Господа, я отправился за оружием к языческой богине».

Керзон прошелся по кругу, глядя то себе под ноги, то в голубое небо, а потом повернулся к Эмили.

— Как получилось, — хриплым голосом спросил он, — что она знает вас?

Эмили перебрала в уме несколько вариантов ответов и сказала, пожав плечами:

— Она давно знакома с моим отцом.

— Что? Кто вы, Бранти, такие, черт возьми? Кто угодно, но не христиане.

— Говорит папист, поклоняющийся статуям! — возмутилась Эмили. — Который только что занимался языческой ворожбой на птичьих костях! Какое право…

Он молча смотрел на нее.

Через несколько секунд она глубоко вздохнула и сказала уже спокойным тоном:

— Когда отец приехал в Англию и понял, что вместе с ним через Ирландское море приехал дух Валлийца, он… он пошел в старое капище Минервы, находящееся около Ливерпуля, и попросил у богини ее оружие — для самозащиты. Он знал, что поступает неверно, однако…

Она не договорила: внезапно взвыли собаки, перебив ее, а потом противный тонкий голос выкрикнул за ее спиной:

— Бранти и Керзоны — убийцы!

Эмили развернулась, как только этот крик прорезал воздух. В нескольких ярдах от нее, за наружной каменной оградой на освещенных солнцем траве и вереске, стоял смуглый черноволосый мальчик, с ухмылкой рассматривавший ее и Керзона. Он был бос, одет в драные белые рубашку и штаны. Эмили поняла, что никак не может сфокусировать на нем взгляд, как будто мальчик был окутан знойным маревом.

Керзон лишь бросил на него взгляд, отвернулся к каменному храму, а потом вновь посмотрел на мальчика.

— Ты можешь последовать за нами? — хрипло спросил он. — Сюда?

Обе собаки подскочили к ограждающей каменной стенке; они уже не выли, а раскатисто, грозно рычали.

Мальчик шагнул вперед и указал на мастифа, стоявшего рядом со Стражем.

— Мы с этим псом, — сказал он, — одновременно убили друг друга; у нас общая смерть, и ему не спрятаться от меня. — Мальчик сложил губы трубочкой и просвистел три понижающиеся ноты. — И выбирать, где ему находиться, буду я.

Пока он свистел, дневной свет быстро мерк, и небо вновь затянули тучи. Эмили оглянулась и увидела, что маленький храм исчез — лишь ровные каменные насыпи указывали, где он находился.

Мальчик опять засвистел, и перед Эмили с рокотом взорвался и разверзся подземной тьмой шестифутовый участок земли. Она отступила от нового провала и взглянула на Керзона — рядом с ним, но позади, тоже открылась дыра в земле, и прямо на ее глазах еще одна зияющая трещина возникла между собаками и мальчиком.

Керзон сжимал в руке свой двухклинковый нож; он сделал несколько шагов по траве к мальчику, но воздух пронзили еще две ноты свиста, и он застыл на месте, а между ним и мальчиком появилась женщина.

Эмили стояла пригнувшись, расставив руки, часто дыша и была готова отпрыгнуть в сторону, если почва под ее ногами зашевелится; она изумленно заморгала, увидев женщину, вставшую лицом к лицу с Керзоном. Та почему-то пребывала в более глубокой тени, чем Керзон. Ее белокурые волосы вились крупными локонами, ниспадая на вышитую шаль и длинное черное платье.

Оба мастифа обежали провал, отделявший их от мальчика, и бросились на него — и завершили прыжки в вереске позади него, как будто мальчика вовсе не было. Они развернулись, и мастиф, что поменьше, опять безрезультатно прыгнул сквозь мираж, ну а внимание Стража привлекло что-то, находившееся на несколько ярдов сбоку.

— Маделин? — прохрипел Керзон. Рот женщины раскрылся в вопле, который, казалось, мог разорвать ее щеки, и она побежала к Керзону. Тот попятился, сделал два нетвердых шага — и рухнул в яму, находившуюся за его спиной.

Эмили ахнула и рванулась туда, но мальчик перепрыгнул через провал и оказался всего в паре ярдов перед нею. Лохмотья, в которые он был одет, и даже само его щуплое тельце трепетали на холодном ветру, а глаза были просто дырами в коже, туго обтягивающей лицо. На этом лице полосой пены открылся рот, и детский голос произнес:

— Ради блага твоего отца, сдайся и будь моей.

Эмили в отчаянии оглянулась на Стража. Тот приближался к, казалось бы, совершенно пустому месту, но, когда Эмили смотрела туда, склон холма за этим местом как-то странно колыхался, будто был виден сквозь почти неподвижную чистую воду.

Призрак мальчика находился ближе к ней, и его голос начал повторять:

— Сдайся…

Страж прыгнул, и на мгновение Эмили увидела на этом пустом месте мальчика, падающего навзничь в попытке увернуться от зубов и мощных лап собаки, — и в следующий миг это был уже не мальчик, а всего лишь стайка ворон, с испуганным карканьем разлетавшихся во все стороны. Впрочем, одна уже никуда не летела, а висела, окровавленная, в зубах Стража, повернувшегося к хозяйке.

Призрак мальчика тут же рассеялся, а женщина в черном платье пробежала еще два шага и просто исчезла, как отражение в повернутом зеркале.

Из провалов, образовавшихся в земле, валил туман, раздираемый в клочья ветром; Эмили не видела никого, кроме себя и Стража, — второй пес тоже исчез из виду — и поспешила к широкому провалу, куда свалился Керзон.

Она перегнулась через край, уцепившись за траву, и прищурила глаза от холодного сырого ветра, дующего в лицо. Внизу ничего не было видно.

— Керзон! — крикнула она.

Откуда-то из непостижимой дали, сотрясая туман, донеслось:

— Оставь меня и убирайся, дура!

— Мальчик исчез, — крикнула Эмили. — Женщина исчезла. Вылезайте. Я думаю, что провалы заполняются.

После паузы из глубины снова донесся его голос:

— Я заслуживаю быть погребенным заживо среди всего этого. Уходите.

Эмили нахмурилась и предприняла еще одну попытку:

— Неужели вы бросите меня здесь одну? Неведомо где! — Тут ее осенило, и она добавила: — Помимо всего прочего!

После этого Эмили услышала тяжелое от усилий дыхание, перемежаемое приглушенными ругательствами, и глухой стук падающих комьев земли. Она тщетно всматривалась в клубы все так же текущего снизу вверх тумана, а затем резко подалась назад, когда перед нею вцепилась в землю перепачканная правая мужская рука.

Впрочем, она узнала обшлаг рукава куртки Керзона и, распластавшись на траве, протянула руки вперед и крепко обхватила запястье; пальцы Керзона тут же сомкнулись на ее запястье.

Ее подбородок упирался в край провала.

— Держитесь за меня и вылезайте, — сказала она.

— Я стащу вас вниз.

Край провала осыпался, и Эмили слышала, как из-под нее сыплется земля, но она ощутила, что ее потянуло за спину пальто; вывернув голову, она увидела, что позади нее стоит Страж, крепко держа пальто зубами.

— Исключено! — крикнула она Керзону.

— У меня сил нет! — послышался ответ, но тут же из тумана высунулась его вторая рука и крепко стиснула ее запястье, а правая — выпустила; она слышала, как внизу скребли стену в поисках опоры его башмаки, вот он всем телом рванулся вверх — и его пальцы впились в землю совсем рядом с лицом Эмили.

Еще одним мышечным усилием, которое чуть не вырвало руку Эмили из плеча, он закинул ногу на край провала, Эмили смогла податься назад. В следующее мгновение он выкатился на траву и вытянулся, опираясь на локти, тяжело, надрывно дыша и рассеянно глядя на окружающий пустынный пейзаж. Эмили перевернулась и села.

Из провалов все так же поднимался туман, но теперь его стало меньше. Страж подошел и бросил на траву убитую ворону, потом принюхался к провалу, покрутил головой, осматривая окрестности, и лег рядом с Эмили. Она согнула и разогнула правую руку, стараясь не морщиться, а левой принялась стряхивать прилипшие к пальто траву и землю. Ветер неприятно холодил ее мокрое от пота лицо.

Поток тумана, поднимавшийся из глубины, внезапно оборвался, и, посмотрев в провал, Эмили увидела, что он до краев заполнился рыхлой землей. Она посмотрела вокруг — другие ямы и трещины тоже перестали выбрасывать пар.

Керзон неловко поднялся на ноги. Его куртка, и брюки, и башмаки были облеплены черной грязью, кепи пропало. Он ткнул рукой в сторону смятого трупика вороны.

— Вашему псу удалось повредить Валлийца.

Эмили кивнула. Потом вздохнула и тоже встала.

— Он теперь снова одна собака, — отметил Керзон.

Эмили снова кивнула.

— Давайте отдохнем на вершине холма, — предложил Керзон, — между камней.

Они пошли к подножию холма и медленно вскарабкались по склону, с которого совсем недавно скатились в спешке. Страж не отходил от Эмили.

Наверху Керзон опустился наземь напротив одного из высоких стоячих камней и жестом предложил Эмили расположиться так, чтобы камень хоть немного прикрывал ее от ветра.

— Я должен быть благодарен вам за спасение жизни, — сказал он, привалившись спиной к камню.

— Совершенно верно, должны. — Страж положил тяжелую голову ей на колени, и она принялась почесывать его за ушами. — Когда вы оказались в котле… — Увидев, что собеседник вскинул брови, она пояснила: — В яме, провале, разломе; вы сказали, что заслуживаете быть погребенным заживо среди всего этого. Чего «этого»?

Керзон с силой выдохнул сквозь поджатые губы.

— Среди старых неупокоенных мертвецов, заплутавших в своих кошмарных снах. Они начали… здороваться со мною.

— А я, значит, их разочаровала. Ну, я обязательно попрошу прощения, когда окажусь среди них.

— Они не станут слушать. Да и вы тогда не вспомните.

Словно предугадав следующий вопрос своей хозяйки, Страж поднял голову и посмотрел на Керзона.

Эмили перевела взгляд в пространство по-над окружавшими их пустошами и спросила:

— Кто была та женщина? — Керзон не ответил сразу, тогда она посмотрела на него и добавила: — Та, что в черном платье, там, внизу.

— Эта женщина… — Керзон оперся на руки и посмотрел на вершину камня, к которому прислонилась Эмили. В сером свете пасмурного дня морщины на его смуглом до темноты лице казались глубже. — Это, — прямо сказал он, — был призрак мисс Маделин Ата, которая была моей невестой. Она… она третьего марта упала с башни своего фамильного дома в Аллертоне и разбилась насмерть.

Эмили вспомнила, что нашла раненого Керзона около Понден-кирк утром четвертого; по вызову, звучавшему в его тоне, она заподозрила, что он ждет, чтобы она отметила близость этих дат.

Добрую минуту оба молчали, лишь ветер шевелил траву вокруг их башмаков.

— Так что, — подытожил он, — у меня могла бы и быть родня в Йоркшире.

Эмили подмывало сказать: «Я вам сочувствую», но она промолчала. Хоть она и спасла этого человека от погребения заживо — и радушного приема среди старых неупокоенных мертвецов! — эти слова должны были бы подразумевать какой-то минимум взаимоотношений между ними, а ведь ничего подобного не было.

Она оглядела свинцовое небо и не увидела на нем ни одной птицы. Затем встала и щелкнула языком Стражу.

— Отсюда далеко до дому, — сказала она. — Будет разумнее идти не тем путем, по которому мы пришли. Я думаю, на восток до Кононли, а оттуда на юг по Китли-род.

Керзон не без труда поднялся на ноги.

— Да, мисс Бранти, вы сильны, — сказал он, не глядя на нее. Потом потянулся и посмотрел на юг. — Мой посох исчез вместе с друидским храмом, — сказал он делано монотонным голосом, — но я думаю вернуться прямым путем.

Его слова смутили Эмили.

— Но там болото.

— В котором, думаю, сохранились наши следы.

— И… ignis fatui — те три старухи…

— От них я, конечно же, сумею убежать.

Она подняла было руку, чтобы дотронуться до его плеча, туго обтянутого курткой, но тут же сжала пальцы и позволила руке свободно повиснуть.

— Но… но вам следует кое-что узнать!

— Я знаю, что ваша собака носит в себе дух того пса, который убил Валлийца в 1771 году. Держите ее рядом с собой.

Керзон, не оглядываясь, начал спускаться по южному склону холма.

— Но, — повысила голос ему вслед Эмили, — что же открыла вам богиня в гадании?

— На птичьих костях? — Керзон остановился и все же повернулся к Эмили. — Она сказала, что мертвая сестра остается мертвой под камнем, зато мертвый брат восстал и подбирает для себя подготовленного носителя, который будет готов его принять. — Его глубоко посаженные глаза скрывала тень. — Спасибо, что спасли мне жизнь. — И перед глазами Эмили вновь оказались лишь его растрепанные ветром волосы и удаляющаяся спина. Эмили провожала его взглядом, пока он не достиг подножия холма и не вступил на поросшую вереском равнину.

— Погодите же, дурак! — Эмили бегом пустилась вниз по склону; Страж немного опережал ее.

Керзон не оглянулся и даже не замедлил шаг, но Эмили и Страж быстро догнали его.

— Вам необходим проводник, знающий эти холмы, долины и ручьи, — сказала Эмили, вновь шагая рядом с Керзоном.

— Я не желаю вашего общества, — ответил он.

— И никогда не желали.

Минут десять они шли молча, а потом Керзон настороженно взглянул на нее искоса и сказал:

— Знаете, я совершенно не собираюсь встречаться с какими-нибудь еще языческими богинями.

— Одному Богу известно, что вам может встретиться. Но для вас было бы лучше, чтоб, если какая-то встреча все-таки состоится, вам могла помочь моя со… мои собаки.

Они дошли до тропинки, но Эмили покачала головой и направилась напрямик через долину, где вереск перемежался густой травой.

Керзон несколько раз открывал рот, чтобы заговорить, и в конце концов сказал:

— И в придачу — вы. Полагаю, чтобы вытащить меня из каких-нибудь горшков, в которые я могу свалиться.

— Тоже верно.

— Честно говоря, девочка, с вашей стороны было бы разумнее оставить меня в следующей яме. Я проявил прискорбную слабость, помогая вам спасать себя.

— Девочка… — Эмили пожала плечами. — Я постоянно подбираю всяких птиц и зверюшек, которые попадают в беду. — Они теперь шли по высокой траве. — Даже противных.

Тут что-то легко стукнуло ее по волосам, и тут же несколько холодных капель ударили в лицо. Через несколько мгновений разразился дождь.

К дому, который на несколько дней снял Керзон, нужно было пройти мимо церкви и еще пару сотен ярдов по круто уходившей вниз главной улице. Эмили не могла припомнить, когда ей случалось так далеко заходить в деревню. Небо над крышами было темным, но дождь прекратился. В выходивших на улицу окнах с мелкими стеклами в свинцовых рамах зажглись желтые огни, отсветы которых блестели на булыжной мостовой.

Брэнуэлл попятился было, когда Эмили остановилась у двери и постучала молотком, и Страж зашел ему за спину, словно намеревался помешать ему убежать в приходский дом или, что вероятнее, в «Черный бык».

Лязгнул, открываясь, засов, и, когда дверь распахнулась, высокий темный силуэт Алкуина Керзона, вырисовавшийся на фоне горящего камина, казалось, заполнил весь проем. Вытекавший из-за его спины воздух казался обжигающе горячим по сравнению с уличным холодом и пах вареной бараниной.

Керзон шагнул назад, и Эмили увидела, что его наглазная повязка небрежно сдвинута на лоб и облачен он в расстегнутый черный шелковый жилет и рубашку с подвернутыми рукавами. Если он и удивился, увидев ее, то в прищуренных глазах, глядевших со смуглого, изрезанного морщинами лица, это никак не отразилось.

— Мисс Эмили… — сказал он и, посмотрев мимо нее, добавил: — И… ее брат. И Страж.

— Страж уже отобедал, — сказала Эмили, проходя в маленькую гостиную с чисто выбеленными стенами. Там она сняла пальто и шляпу и повесила их на вешалку около двери.

Посреди комнаты, на вытертом ковре, стояли стол и три выкрашенных синей краской стула; на выскобленном деревянном полу перед камином лежало несколько коротких поленьев. У дальней стены, рядом с дверью, ведущей то ли в спальню, то ли в кухню, помещался письменный стол.

Эмили и Брэнуэлл своим появлением прервали обед Керзона — на столе стояла тарелка с нарезанной бараниной и горохом, рядом лежали нож с оловянной ручкой и вилка, стояли бутылка и стакан.

— Вы отвергли мое предложение, — светским тоном сказал Керзон, — и я предупредил хозяйку, что буду обедать в одиночестве. Проходите, прошу вас, — добавил он, обращаясь к Брэнуэллу.

Брэнуэлл и Страж вошли в дом, и Керзон закрыл и вновь запер на замок дверь. Брэнуэлл настороженно смотрел по сторонам, а Страж встал около входа.

Керзон сел перед тарелкой, взял в руки нож и вилку, но замялся.

— О, черт возьми! — сказал он и отодвинул тарелку к противоположному краю стола. — Садитесь, ешьте, — предложил он Эмили. — У вас был утомительный день.

Эмили выдвинула один из свободных стульев и жестом указала Брэнуэллу на другой, потом села и отодвинула тарелку на середину стола.

— Нет, вы совершенно правы, я не приняла ваше предложение.

— Я не стану есть, если вы не будете.

Брэнуэлл тоже повесил пальто и шляпу и жадно разглядывал бутылку. Эмили сказала:

— Страж не любит горох, но с удовольствием съест баранину. — Она положила ладони на стол. — Мы с вами так и не закончили обмен известными нам фактами.

Керзон задумчиво взглянул на Брэнуэлла.

— Факты — по шесть пенни за пучок.

— Нам нужны факты по соверену за штуку, — возразила Эмили. — Я начну. Эту демоническую воронью стаю послал сегодня за нами местный пастух по имени Адам Райт. Он дал им лист с моим рисунком как… как собаке дают образец запаха.

Керзон нехотя кивнул.

— Откуда у него взялся ваш рисунок?

Брэнуэлл дернулся на стуле, но Эмили сказала:

— Теперь ваша очередь. Каково назначение ножа с раздвоенным клинком?

— Вы много их видели?

Эмили ответила пристальным взглядом.

Керзон вздохнул.

— Мисс Эмили, вы сегодня спасли мне жизнь — вы и ваш пес, — и я высоко ценю приложенные вами усилия. Мне будет приятно, если вы будете есть. — Она не пошевелилась, и он спросил: — Почему здесь ваш брат?

Эмили повернулась к Брэнуэллу.

Тот вздернул подбородок с жиденькой бородкой.

— Похоже, сэр, что я был выбран, — сказал он, — в качестве лидера группы из Лондона, намеревающейся возродить в Йоркшире древнюю сверхъестественную силу.

— О, Брэнуэлл, — ответила Эмили, — ты был одержим призраком.

— Древним могущественным духом…

— Который отодвигает тебя в сторону, когда ему нужно что-то сделать.

Брэнуэлл покраснел, отодвинул стул и встал.

— Так кто же такой этот человек? Ты уверяешь, что он убил вервольфа, хотя этого, кажется, никто не видел. — Он оглянулся на Стража, а потом дерзко уставился на Керзона, который, нахмурившись, смотрел на него. — Есть ничуть не меньше оснований, сэр, считать, что вы убили свою невесту.

Как ни странно, услышав эти слова, Керзон прежде всего надвинул повязку на левый глаз, но в следующий миг его стул отлетел назад, и он, встав во весь рост, потянулся через стол к Брэнуэллу.

— Ах ты, собачье дерьмо! Ты смеешь!..

Эмили тоже сорвалась с места, метнулась к своему пальто и нацелила отцовский пистолет в лицо Керзону.

— На этот раз он заряжен! — громко сказала она. Страж вскочил на ее стул, поставил передние лапы на стол, его оскаленные зубы блестели в нескольких дюймах от лица Керзона. — После этого вы не оправитесь.

Но Керзон уже отступил назад, не сводя открытого глаза с Брэнуэлла. Эмили тоже бросила взгляд на брата и попятилась; пистолет заплясал в ее руке.

Брэнуэлл сгорбился, прижав кулаки к лицу, его рыжие волосы шевелились и делались темнее, как будто их ерошили невидимые, покрытые сажей ладони. Когда же он убрал руки от лица и поднял голову, Эмили ахнула — его пальцы стали короче и грубее, а борода сделалась заметно гуще.

Страж заливался злобным лаем, но не бросался на Брэнуэлла. Керзон отступил к стене и сжимал в руках нож с раздвоенным клинком.

— Эмили! — крикнул он. — Прячьтесь за меня!

Но Эмили, напротив, шагнула вперед и подалась навстречу брату через стол.

— Брэнуэлл! — громко позвала она.

Брэнуэлл опустил сжатые в кулаки руки и взглянул на сестру, явно не узнавая.

— Брэнуэлл! — снова крикнула она.

Ее брат внезапно выпрямился во весь рост и крепко зажмурил глаза. Эмили смотрела на него и видела, как пальцы вытянутых рук делались тоньше и длиннее. Из-под ногтей капала кровь. Брэнуэлл провел ладонь по лицу и оставил на нем кровавые полосы, одновременно содрав, словно сбрив, часть новых, жестких волос, выросших на щеках.

Страж заскулил, глядя на него.

Брэнуэлл опустился, вернее, упал на стул (Эмили удивилась, как он не развалился под ним). Он яростно тер руками лицо, пока оно сплошь не покрылось кровью, а борода не вернулась к обычному жалкому состоянию. Потом он уронил обмякшие окровавленные руки, облепленные черными волосами.

Керзон убрал нож куда-то под жилет и подался вперед, опершись на стол.

— Брэнуэлл, — сказал он. — Брэнуэлл, посмотрите на меня. — Когда тот поднял на него затуманенный взгляд, Керзон сказал: — В соседней комнате есть таз, вода и полотенца. Умойтесь и идите домой. — Он нахмурился и добавил: — Только как следует смойте кровь и волосы, прежде чем вытираться.

Брэнуэлл пыхтел сквозь плотно сжатые губы, тупо глядя перед собой, но все же поднялся на ноги. Пошатываясь, он дошел до внутренней двери, с видимым усилием открыл, потянув на себя, и скрылся во тьме.

Эмили поймала себя на том, что давно сдерживает дыхание, и выдохнула. Потом положила пистолет на стол и поспешила в соседнюю комнату, где Брэнуэлл в почти полной темноте плескал себе водой в лицо, склонившись над тазом.

— Когда умоешься, я отведу тебя домой.

— Я и сам дойду домой, — проскулил он. — Я… Боже! Я же говорил тебе, что не хочу идти сюда. — Он нагнулся еще ниже и, набрав пригоршней воды, вылил ее себе на затылок.

Эмили вернулась в гостиную.

— Что с ним случилось?

— Сами знаете, — рявкнул Керзон. — Он еще не так далеко зашел в своем обращении, поэтому слышит вас и способен выкарабкаться. Он вас, несомненно, любит. — Он вскинул брови. — Вы говорите: не серебро?

Эмили тряхнула головой.

— Что?

Он прикоснулся к лежавшему на столе пистолету.

— Пуля в вашем оружии.

— О! Нет — свинец и ржавчина. — Эмили чувствовала, что ее может вырвать. Не может быть такого, чтобы этот человек говорил правду, думала она. И что бы это ни было, моего брата, безусловно, можно исцелить. — Я должна отвести его домой.

— Возвращайтесь, когда запихнете его в кровать. — Керзон поднял руку. — Он не был готов и совершенно измотан, проспит двенадцать часов и утром будет страшно голоден.

— Нет… я не хочу вести сюда Энн.

— Что? Помилуй Бог, девушка, душа вашего брата, может быть, еще и не потеряна безвозвратно! А ваша, вероятно, свободна. Неужели вы такая рабыня условностей?

Эмили подошла к двери и сняла с вешалки шляпу и пальто. Потом вернулась к столу и сказала:

— Нет. Я приду сюда.

Ее руки тряслись, но она надела пальто и сунула пистолет в карман.

Когда она подняла голову, в двери спальни стоял, пошатываясь, Брэнуэлл.

— Я смогу добраться домой и без помощи. Оставайся со своим другом.

Эмили подошла к брату, держа его пальто, заправила в рукава его расслабленные руки и сказала со всей возможной непринужденностью:

— Мне приходилось чуть ли не на себе тащить тебя домой, когда ты бывал не в таком плохом состоянии, как сейчас. — Она нахлобучила ему шляпу на голову и отодвинула засов.

Пока они брели по холоду до церкви, Брэнуэлл произнес лишь несколько слов:

— Знаешь, я умираю. У меня волосы выпадают, видела? И кровь течет из-под ногтей. С того дня, когда я узнал, что никогда больше не увижу миссис Робинсон, я молю о милосердной смерти.

Страж, шедший рядом, фыркнул, а Эмили кивнула.

Брэнуэлл на самом деле частенько взывал к Богу с просьбой забрать его, но делал это, лишь если знал наверняка, что поблизости находится кто-то из сестер или отец, которые могли бы пожалеть его, выказать снисходительность к его безволию и лени. Но Эмили никогда не верила его словам, что он, дескать, был изгнан из дома, где служил учителем, и вообще из деревни Торп-грин за роман с супругой хозяина, и не раз задумывалась о том, что же Брэнуэлл натворил такого, что хозяин грозился «обнародовать», если тот еще раз покажется в тех краях.

А доктор Кросби, очевидно семейный врач Робинсонов, даже присылал Брэнуэллу почти ежемесячно некоторую сумму денег — с тем же условием.

Возможно, в их доме с Брэнуэллом случилось нечто такое же, как только что? Не мог ли мистер Робинсон подумать, что Брэнуэлл… превращается в вервольфа?

Эмили поежилась — не столько от холода, сколько от этой мысли, — и вновь почувствовала, что ее может вырвать.

Не могло ли это быть истинной причиной увольнения? И перед кем мистер Робинсон грозился обнародовать случившееся с Брэнуэллом? Перед местными жителями, перед магистратом или какой-нибудь жуткой католической инквизицией?

Она ограничилась одной фразой:

— Ты чуть не вынудил мистера Керзона исполнить это твое желание.

— Будь я Нортенгерлендом, я…

— Прекрати.

Мимо церкви и кладбищенской ограды, до крыльца приходского дома она уже почти несла брата на себе и, естественно, вспомнила, как однажды утром, полгода назад, так же волокла раненого Алкуина Керзона от Понден-кирк. Такое вот противоестественное бремя, подумала она.

Когда они наконец-то оказались в доме, Эмили жестом отослала обратно в кухню высунувшихся навстречу Энн и Табби, а сама, благо не впервой, втащила брата вверх по лестнице и привела в его темную комнату, где сняла с него пальто и позволила ему упасть на кровать. Потом она стянула с него башмаки и немного постояла спиной к окну. В пробивавшемся сквозь стекло рассеянном лунном свете она только-только различала очертания тела Брэнуэлла — он лежал неподвижно, но похрапывал вполне нормально.

Спустившись на первый этаж, они со Стражем просто покинули дом и менее чем за пять минут преодолели отрезок главной улицы и оказались перед дверью Керзона.

Он открыл ее, прежде чем Эмили успела постучать.

— Садитесь, — сказал он, как только гостья и собака вошли в дом. — Почему свинец и ржавчина?

Эмили, не снимая пальто, села на тот же стул, Керзон закрыл дверь на засов, и она пересказала объяснение отца насчет ржавчины с колокола, который звонил на похоронах в 1771 году.

Керзон сел на свое место напротив нее и взял вилку.

— Это разумно, — признал он. Потом отрезал ломтик мяса и качнул головой в сторону Стража, вопросительно взглянув на Эмили. Та благосклонно кивнула, и Страж деликатно взял угощение, которое протянул ему Керзон.

— И вы тоже любите своего брата, — констатировал Керзон, садясь на место. Повязка по-прежнему закрывала его левый глаз. — Вы ведь готовы были выстрелить в меня, правда?

Эмили прикоснулась к карману своего пальто.

— Я и сейчас могу.

Он ответил слабой улыбкой, от которой морщины на щеках стали еще глубже.

— Когда вашего брата укусила тварь, похожая на большую собаку? Это, бесспорно, стало причиной того, что случилось с ним только что.

Эмили недовольно поджала губы, но все же ответила:

— Ему тогда было восемь лет. Может быть, девять. Сейчас ему без года тридцать.

— Так давно?! Но в таком случае что же произошло недавно, что помогло этому воздействию проявиться спустя столько лет?

— Он… — начала было Эмили, но остановилась. — Если вы попытаетесь убить его, то Страж или я сама убьем вас.

— Я понимаю. — Он сделал ей знак продолжать.

Страж лег на пол рядом с нею, и она наклонилась и погладила его по голове.

— Я ввязалась во все это, чтобы спасти брата.

— Конечно.

Эмили вздохнула и быстро заговорила:

— Случилось так, что миссис Фленсинг устроила ему, как она это называет, посвящение: уколола его в ладонь одним из этих раздвоенных ножей. А потом… он оказался рядом, когда Страж разломал череп вервольфа, который миссис Фленсинг принесла сюда. Когда это произошло, с ним случилось нечто вроде припадка.

— Осмелюсь заметить, — Керзон поудобнее устроился на стуле, — я вроде бы говорил вам, что это за призрак, который завладел им.

Эмили кивнула.

— Валлиец. — Она вздохнула и посмотрела на низкий потолок. — Бедняга Брэнуэлл надеялся стать персонажем из собственных сочинений — аристократом байронического типа, которому он дал имя Нортенгерленд.

— Нортенгерленд, — повторил Керзон, мотнув головой. — Типично подростковое звучание имени. — Он понизил голос: — Вы помните, какое предсказание сделала мне богиня не далее чем полдня назад?

— Если, конечно, старая соломенная кукла может что-то знать… — протянула Эмили и неохотно продолжила: — По вашим словам, она сказала, будто мертвая сестра все еще мертва, а мертвый брат ищет носителя.

Керзон молча смотрел на нее единственным открытым глазом.

— Носителя, — повторила она и добавила, чуть помолчав: — Подготовленного носителя. — «Самое время сменить тему», — подумала она. — Нож, который вы носите, точь-в-точь такой, как был у миссис Фленсинг. Зачем этому оружию раздвоенный клинок?

— Она не провела над вами это посвящение?

Эмили покачала головой.

— Отлично. Я даже и не знаю, что получилось бы, удайся им добраться до вас.

Он поднял забытый стакан с янтарной жидкостью и, прищурившись, посмотрел на Эмили поверх края.

— Среди нас есть такие, — начал он, тщательно подбирая слова, затем сделал длинный глоток и продолжил: — Кто очень быстро исцеляется от ран. Нервы, ткани мгновенно откликаются на повреждения, и тело восстанавливается после них примерно за час. А вот два клинка наносят две раны, очень узкие и расположенные очень близко одна к другой, и поэтому исцеляющие реакции на обе раны влияют одна на другую — как накладывающиеся волны от двух кораблей — и теряют свою направленность и эффективность. Исцеление, таким образом, затрудняется.

Правая рука Эмили словно сама собой скользнула в карман пальто; Страж около ее ноги пошевелился.

— И, — продолжал Керзон, — некоторое количество рассеявшейся целительной энергии жертвы сохраняется в ноже — как электричество сохраняется в лейденской банке. — Эмили вспомнила, как миссис Фленсинг уговаривала ее в приватной комнате «Черного быка»: всего лишь уколоть ладонь этими остриями — совсем чуть-чуть уколоть, даже кровь не выступит.

— При посвящении, — сказала она, — укол чисто символический, вовсе без раны.

— Тем не менее он сказывается на ком-то, получившем укус или заражение от… от одного из…

— Вервольфов.

Керзон приподнял руку и позволил ей упасть на стол.

— Можно сказать и так. В общем, семена находятся в крови и готовы прорасти. И нужен нож-диоскуры, которым прежде нанесли рану… э-э… вервольфу, чтобы лезвия были заряжены той самой рассеянной энергией. Получится резонанс, разрядка, уравнивание. Насколько я понимаю, это должно быть похоже на удар электричеством.

— Диоскуры, — сказала Эмили. — Так называли Кастора и Поллукса, которые были хоть и близнецами, но неполнородными братьями. Несколько претенциозно, но почему бы и нет.

— Вы ведь держитесь в кармане за пистолет, правда? Если надумаете воспользоваться им — я вас заранее прощаю.

На самом деле Эмили уже вынула пистолет из кармана и держала его под столом нацеленным на своего собеседника; Страж встал, обошел хозяйку и остановился с другой стороны от нее. У нее оставался еще один, пожалуй, самый главный вопрос или, вернее, утверждение, но она решила подождать с ним.

— Вы как-то сказали, что ваша повязка — это всего лишь формальность, — сказала она. — Но насколько я понимаю, вы, губертианцы, на самом деле удаляли себе один глаз.

Он тяжело вздохнул и покачал головой.

— Некогда мы были чуть ли не религиозным орденом. Это епитимья. «Если же глаз твой соблазняет тебя, вырви его и брось от себя», как сказано в Евангелии от Матфея. — Он легонько хлопнул пальцами по повязке, прикрывавшей его левый глаз. — Теперь это всего лишь нравоучительное напоминание о принципе.

— Временами вы старательно соблюдаете эту традицию. Сейчас, например. Но временами поднимаете повязку.

Он предостерегающе нахмурился и отчетливо произнес:

— Чтобы лучше видеть.

— «Ибо лучше для тебя, чтобы погиб один из членов твоих, а не все тело твое было ввержено в геенну», — продолжила Эмили ту же цитату из Матфея. Ее рука твердо сжимала под столом рукоять пистолета. — Это не просто традиция, и это как-то связано с нашими бедами. И вы все еще должны мне один факт — ради моего брата.

Керзон растопырил пальцы на обеих руках и немного помолчал, как будто с сожалением отталкивал что-то от себя.

— Я бы сказал: ради вас. — Он еще раз вздохнул и продолжил: — Что это значит, дитя? Это связано с параллаксом. У вервольфов два глаза, и…

— У всех по два глаза. У собак, змей, рыб.

— И это обусловлено необходимостью, — продолжил он, будто не слыша ее слов, — потому что иначе не получится превращения. Согласно Парацельсу, для того чтобы смертный мог — самовольно! — выйти за пределы своего естества, не будучи призванным богом, он прежде всего должен находиться в этом естестве, полностью воспринимая его размеры. Если он вознамерился выйти за пределы, ему необходима опора. Одноглазый же человек видит только два измерения, как будто смотрит на плоскую картинку, и поэтому не в состоянии осуществить изменение. — Он откинулся на спинку стула и потер глаза. — Разговоры о том, что это часто случается в полнолуние — чистая правда, но дело здесь лишь в том, что в такие ночи хорошо видно. Причина этого не луна, а ярость.

— Превращения. — Эмили глубоко вздохнула. — Вы сами — вервольф.

Керзон уронил руки на стол. Его худое лицо перекосилось, голос сделался хриплым.

— Да, и у меня один глаз закрыт. Вам не угрожает от меня никакая опасность. Но я… — Он легонько пристукнул кулаком по столу. — Я не должен был стать тем, кто я есть! Мы… да, сознательно!.. отвергли ликантропию много веков назад, и эта склонность была успешно вытравлена из нас, так что накладки, закрывающие глаз, стали, как вы отметили, простой формальностью.

Огонь камина пылал не сильно, так что Эмили отнюдь не было жарко в пальто, но на лбу Керзона высыпали обильные капли пота.

— Но я открыл, — сказал он, — что во мне пробудился атавизм.

Эмили кашлянула, прочищая горло, а потом произнесла:

— Открыли?

— Прощайте, мисс Эмили Бронте! К сожалению, я вынужден признаться вам во всей правде. Я… действительно убил свою невесту, в этом не может быть сомнений. — Большие руки Керзона, лежавшие на столе, сжимались в кулаки и опять разжимались, и каждое слово давалось ему с видимым болезненным усилием. — Ее брат ни за что не соглашался, чтобы она вышла замуж за католика; однажды вечером, шесть месяцев назад, — за ночь до того, как вы нашли меня на вересковой пустоши, — я был на ужине в их поместье близ Аллертона и снял повязку с глаза. Ее брат напился допьяна и разбил о мою голову масляную лампу. Масло вспыхнуло, меня охватил огонь… и кровь из разбитой головы, и, возможно, сотрясение мозга… а вот зрение оставалось в полном порядке.

Он на несколько секунд умолк.

— Я очнулся, — продолжил он, — минут через пять и обнаружил, что стою перед домом — под балконом башни. — Он откинулся на спинку стула и в упор посмотрел на Эмили, и в его взгляде было столько неприкрытой боли, что она отвела глаза.

— Маделин лежала, мертвая, у моих ног на камне, которым вымощен двор; травмы у нее были только от падения, а не…

Не от зубов или когтей, мысленно закончила Эмили и кивнула.

— Но, судя по всему, я погнался за нею, она попыталась спастись от чудовища, спрыгнула с балкона и разбилась… Я убежал в темноте в Аллертон, городок в миле оттуда, где снимал комнату, и на рассвете оказался возле Понден-кирк, и намеревался вонзить диоскуры себе в сердце. Но там я встретился с… одним из сородичей, ведь можно так сказать? У меня были при себе диоскуры…

Он взял бутылку и наполнил стакан виски.

— Брата Маделин нашли… растерзанным в клочья. На следствии слуги рассказали, что видели, как после криков и грохота по лестнице сбежала какая-то тварь, похожая на волка, а я… я утверждал, что сам был пьян и ничего не помню. — Он поднес стакан к губам, а когда поставил его, там оставалась лишь половина. — Расследование затянулось, но все слуги были трезвыми благопристойными людьми и не путались в показаниях, да и раны на теле брата нисколько не походили на нанесенные ножом или топором. — Он пожал плечами. — Волки в Западном Йоркшире.

Это было отвратительно — неизмеримо хуже того, что он сказал Эмили сегодня днем: «мисс Маделин Ата, которая была моей невестой. Она… она упала с башни своего фамильного дома…» — но теперь она нашла в себе силы произнести то, что не сказала тогда:

— Я сожалею.

Керзон встал со стула.

— Вы тревожите меня, мисс Эмили. — Он помолчал немного. — Состояние вашего брата можно контролировать. Не допускайте параллакса — сделайте для него повязку на глаз, а когда он будет без нее, забирайте у него очки. Постарайтесь убедить его ввести в привычку закрывать один глаз. Каждый день переводите его через проточную воду.

Он подошел к письменному столу, и Эмили услышала, как что-то чуть слышно звякнуло, а потом перо заскрипело по бумаге. Когда он выпрямился и повернулся, Эмили увидела, что он держит в руке маленькую карточку и помахивает ей, чтобы высохли чернила.

— Я не вижу истинной надежды ни для вас, ни для вашей семьи, но, если вы отправите письмо по этому адресу, оно дойдет до меня. — Он протянул ей карточку.

Эмили встала, уже не пряча пистолет, который держала в руке. Страж снял лапы со стола и встал рядом с нею.

— Вы только что признались в убийстве, — сказала она, — даже в двух. — Но ведь расследование закрыто, да и кто поверит объяснению, в котором будет упоминаться ликантропия?

Керзон ничего не сказал и не пошевелился.

Эмили протянула свободную руку и взяла карточку.

— Вы убьете моего брата? — спросила она.

— Если до этого дойдет, постараюсь, ради вас, чтобы это был не я.

— Вы не можете предотвратить это?

Молчание послужило более чем однозначным ответом.

Она шагнула назад, держа пистолет полуопущенным.

— Вы попытаетесь убить меня?

Его губы изогнулись в горькой усмешке.

— Нет.

Эмили взглянула на Стража. Огромный мастиф смотрел на Керзона со сдержанной настороженностью, а не так, как если бы чувствовал угрозу.

— Итак, мистер Керзон, мы расстаемся, — сказала она. — И если будет на то воля Божья, никогда больше не встретимся.

— Аминь, — откликнулся он.

Эмили повернулась и потянула дверь, выпустив вместе с собою Стража. Оказавшись снаружи, она медленно закрыла дверь и не выпускала холодную ручку еще несколько секунд, пока не услышала, как щелкнул замок.

Следующие десять дней Эмили подолгу торчала на кухне, где плавила на плите кубики свинца и добавляла в расплав хлопья ржавчины, чтобы изготовить как можно больше пуль, потому что она теперь стреляла из пистолета по нескольку раз в день: с рассветом — на кладбище, и днем — в пустошах, по случайно подвернувшимся камням, и возле Понден-кирк. Она неизменно носила с собою нож-диоскуры, некогда принадлежавший Керзону, сделав для него ножны из картона, которые привязывала к ноге ниже колена. Во время прогулок она почти никогда не забывала срéзать тонкую веточку с какой-нибудь березы и ободрать с нее листья, оставив лишь один. И под подушкой у нее каждую ночь лежала блестящая монетка в один пенни.

Решимости Брэнуэлла, которой он исполнился было под нажимом сестры, хватило ненадолго — он с готовностью позволил Эмили забрать его старые очки и флакон с маслом, полученный от миссис Фленсинг, но непрестанно сетовал, что она каждый день забирает у него и обычную пару и возвращает лишь после того, как вытащит его на прогулку до протекавшего неподалеку ручья Слейден-бек, где заставляет шлепать по проточной воде. Он наотрез отказался носить на глазу сделанную Эмили для него повязку и уже через пару дней перестал зажмуривать на ходу один глаз, решив, что это очень неудобно.

Он, правда, довольно успешно воздерживался от посещения «Черного быка», но лишь потому, что исчерпал там кредит, а отец, у которого он мог бы иногда выманивать деньги, пугая его театральными угрозами самоубийством, никак не возвращался.

Эмили была уверена, что он дважды оказывался на грани рецидива.

Он постоянно отнекивался, не желая входить в воду Дин-бека, но одним холодным утром заартачился особенно сильно, зарычал на сестру, и волосы у него вздыбились куда сильнее, чем если бы их просто растрепал ветер. Страж залаял в тревоге, а Эмили пристально взглянула в глаза брату и несколько раз твердо повторила: «Брэнуэлл», прежде чем почувствовала, что на нее опять смотрит брат.

Однажды вечером в кухне она заметила, как он рассматривал чайную чашку через свои обычные очки, крутил ее так и этак, отодвигал и придвигал, как будто сопоставлял ее форму с расстоянием; он разговаривал, но его голос превратился было в нечленораздельное рычание. Эмили встала, наклонилась над ближайшим ведром со святой водой, набрала пригоршню и плеснула на очки. Испуганный и раздраженный голос, протестовавший против такого обращения, принадлежал Брэнуэллу, ну а очки Эмили изъяла на ночь.

Вскоре Эмили отыскала пару старых отцовских очков и помазала стекла маслом из флакона миссис Фленсинг.

Она стала надевать их, выходя из дома, — и стала видеть привидения. Размытые фигуры с пузырями вместо голов и конечностями, похожими на корявые ветки, иногда спешили к ней, когда она проходила мимо кладбища, и запомнившиеся ей случаи одышки, происходившие там, получили объяснение, когда она увидела, что эти существа собираются вокруг нее и начинают всасывать воздух через зияющие ротовые отверстия. Но ей всегда удавалось в такие моменты заставлять себя глубоко дышать, и тогда она видела, что призраки отступают, почувствовав сопротивление.

Несколько раз на бесформенных головах она смутно различала человеческие лица, а однажды она узнала пекаря, который умер в деревне зимой. Она попыталась заговорить с ним, но вынуждена была отступить, тяжело дыша, когда существо вцепилось в нее и принялось высасывать дыхание.

Она даже обходила вокруг деревни, то поднимая очки на лоб, чтобы видеть нормально, то опуская на глаза, чтобы разглядеть проявления сверхъестественного. Парочка деревенских жителей при взгляде сквозь очки вроде как светилась, каких-то окружала собственная, персональная тень, и Эмили подумала, не может ли это указывать на их скорую смерть. Она, против обыкновения, посетила воскресную службу в церкви и там дала Энн очки, чтобы та смогла увидеть несколько привидений, преклонивших колени в проходе. Эти создания были невидимы для всех остальных, но испускаемый ими запах болотного газа заставлял многих подозрительно принюхиваться и отодвигаться от мест, где находились призраки.

Иногда она улавливала чуть слышную музыку, которая словно доносилась сквозь заушники очков, и видела, как призраки приседали и подпрыгивали в неуклюжих подобиях танцевальных па, а несколько раз ощущала какую-то вибрацию, похожую на вопль, и видела призрак, мчавшийся по улице, спасаясь от несуществующей уже много лет опасности. Дважды ей случалось видеть, как особенно сильно паниковавшие создания вдруг исчезали во вспышке пламени; в этих случаях даже ничего не подозревавшие прохожие моргали и оглядывались по сторонам.

Только раз, через неделю после отъезда Керзона, она, взяв очки, отправилась на продолжительную прогулку до Понден-кирк. Очки показывали ей деревья там, где их не было, и незнакомые стоячие камни на вершинах холмов, на давно стоящих полуразрушенными брошенных крестьянских домах при взгляде через очки оказывались крыши, в дверях и окнах можно было неотчетливо разглядеть людские фигуры, разглядывавшие ее через раскинувшиеся на полмили верещатники, под наклонившимся от непогод кипарисом в узкой лощине она увидела трех старух, тех самых, что неделю назад на ее глазах явились из болотных огней, и сейчас они манили ее и кричали ей вслед, когда поспешно удалилась, когда же она стояла на склоне под возвышавшейся над нею громадой Понден-кирк и смотрела сквозь смазанные неведомым составом стекла, громадные черные камни словно шевелились, как будто норовили расправить гигантские ручищи, разметать покрывавшую склон землю и встать на скрытые под нею ноги.

Уже через несколько дней должны были вернуться из Манчестера отец и Шарлотта, и Брэнуэлл отчаянно боялся их приезда. Энн сочувствовала его страданиям, но его раздражало, что она, похоже, не могла по-настоящему поверить в то, что полторы недели назад, в гостиной Керзона, он действительно начал превращаться в вервольфа, тогда как Эмили, видевшая это своими глазами и осведомленная обо всех его недостатках, почему-то никогда не давала повода усомниться в своей преданности брату.

Они, естественно, не собирались рассказывать отцу о том, что случилось. Но ведь Патрик, как они уже знали, снова видел — после нескольких лет практически полной слепоты, — и Брэнуэлл знал, каким потрясением для отца окажется внешность опустившегося за эти годы сына.

Воскресным утром, когда Табби, Энн и даже Эмили ушли в церковь, Брэнуэлл сидел в гостиной и пытался читать новый номер «Блэквудс мэгэзин», держа один глаз закрытым. Он пообещал Эмили не открывать глаз до ее возвращения, но через некоторое глаз зачесался, и он стал моргать обоими глазами, а потом оставил их открытыми — и обнаружил, что теперь, когда читать стало легко, журнал перестал вызывать у него интерес. В ящике комода в его комнате покоилась рукопись брошенного на середине романа «И изможденные обретают отдых», он не желал даже думать о том, как будет смотреть на последнюю, исцарапанную сухим пером страницу и пытаться вспомнить, что же он тогда намеревался написать.

Гостиная, дом, весь мир, казалось, утратили всякое значение. Он знал, что пребывает в относительной безопасности благодаря тому, что Эмили то и дело стреляет из пистолета, и прячет от него очки, и надоедает ему требованием держать один глаз закрытым — и, несмотря на все это, он уже дважды чуть не сорвался, — но все же то и дело пытался гадать, почему же мистер Райт ни разу не подошел к нему за десять дней, прошедших с тех пор, как он послал ворон в погоню за Эмили. «Что происходит, — думал Брэнуэлл, — пока я гнию здесь?»

Он отбросил журнал в сторону и, не позволяя себе думать о том, что делает, рысцой пронесся через прихожую, вскарабкался по ступенькам, вошел в комнату Эмили, выдвинул верхний ящик комода и лишь после этого сообразил, что же он ищет.

И между страницами альманаха он нашел старые очки, которые Эмили забрала у него. А рядом, завернутый в носовой платок, лежал флакон с маслом.

Он поспешно открыл флакон, обмакнул палец в масло и нанес его на стекла очков. Потом закрыл склянку, с силой задвинул ящик и уже через двадцать секунд стоял на парадном крыльце приходского дома с очками на носу.

Сквозь очки яркий солнечный свет казался более резким, и, судя по всему, кладбищенские призраки не желали разгуливать таким ясным днем — Брэнуэлл разглядел между могилами лишь одну-две фигуры, похожие на уродливые паучьи гнезда. В переулке гоняли мяч несколько мальчишек, которых он отчетливо видел сквозь стекла, но стоило поднять очки, как их там не стало, и кошку на ограде он без очков видел только одну, а сквозь очки — сразу трех.

Брэнуэлл от души расхохотался. Надо пойти в «Черный бык» и посмотреть на знакомых с оккультной стороны… но один из призраков переплыл через приземистую оградку и, покачиваясь в воздухе, стал приближаться к нему.

Он вспомнил, как легко удавалось ему уклоняться от назойливости этих неразумных созданий тем дождливым днем, когда он боялся, что Эмили убьют, и совершенно не испугался. Тем более что это привидение было куда меньше его — от силы три фута росту.

Он стоял и ждал, пока создание с обмякшим мешком вместо головы приблизится к нему. Запах болотного газа делался все сильнее и щекотал ноздри.

Привидение трепетало, словно стеклянные китайские колокольчики на ветру, и на мгновение, а потом и еще раз предстало его взгляду маленькой девочкой, после чего приняло прежний уродливый облик.

И тут волосы на голове Брэнуэлла встали дыбом, потому что он узнал ее. Это была Агата, деревенская девочка, которую он как-то раз навестил минувшей зимой — она заболела холерой, и он просидел полчаса у ее кровати и читал ей псалмы… значит, она не выздоровела.

Но она, несомненно, помнила его!

— Агата! — воскликнул он и шагнул ей навстречу, приветственно простирая руки. И она метнулась в его объятия — и рот в похожей на уродливый гриб голове открылся, и из легких Брэнуэлла сразу ушел весь воздух.

Она попыталась вцепиться в него ручками-палочками, но он легко оттолкнул ее и шагнул в сторону. Ощущение украденного дыхания сразу же прошло, но его вдохи и выдохи были спазматическими, он, попросту говоря, всхлипывал.

Он вспомнил презрительно-недоверчивое выражение лица, с каким Шарлотта выслушала его слова о том, что он навестил больного ребенка. Она не поверила, что он способен на такой поступок.

В общем-то, так оно и было.

Шестнадцать лет назад, под влиянием сновидения, в котором, как он теперь понимал, ему явился призрак Валлийца, он обманом завлек Энн и Эмили на дальнюю прогулку к Понден-кирк — во время которой они оставили свою кровь там, на камнях, — пообещав, что они встретятся с их почившей сестрой Марией.

Слава Богу, это была ложь!

Мария была погребена в фамильном склепе под полом церкви — всего в нескольких шагах от отмеченной узорами каменной плиты, скрывающей под собою безголовое чудовище, — и Брэнуэлл надеялся, что ее призрак упокоился вместе с телом. Он совсем не хотел представлять себе Марию одним из этих кривобоких созданий с уродливыми головами, которые плавают в воздухе, как пух чертополоха, и пытаются высасывать дыхание из живых.

Внезапно испугавшись, что он все же может узнать сестру среди тех немногочисленных привидений, что и сейчас были видны среди могил, он сдернул с носа очки и поспешно вернулся в дом, где заставил себя читать с великим тщанием все статьи подряд в «Блэквудс мэгэзин».

Эмили, превозмогая боль в натруженных ногах, стремительно взбежала по лестнице через площадку, на которой стояли часы, в коридор второго этажа и, тяжело дыша, распахнула дверь комнаты Брэнуэлла. Пульс часто и сильно колотился в ее висках.

В свете свечи, горевшей на прикроватном столике, она увидела, что посреди комнаты стоят две фигуры. Одной из них был бледный, взлохмаченный Брэнуэлл, а второй — Эмили оскалилась и поудобнее перехватила рукоять диоскуров — второй был маленький смуглый босоногий мальчик в драных рубашке и штанах, призрак Валлийца, проникший в дом.

Страж стоял в двери рядом с нею, громко рычал и настороженно поворачивал голову, рассматривая по очереди обоих присутствовавших в комнате.

Мальчик вцепился правой рукой в свою драную рубаху и взвыл:

— Эмили! Прогони его из меня!

Она заметила, что его левая рука заканчивается гладкой культей на запястье.

Тело Брэнуэлла замахало руками на мальчика.

— Если тебе не трудно, натрави своего пса на эту сброшенную шелуху.

Эмили глубоко вздохнула и шагнула вперед, оказавшись лицом к лицу с Брэнуэллом. Курчавые морковно-рыжие волосы и раздвоенный подбородок, отороченный жиденькой эспаньолкой, принадлежали ее брату, но голубыми глазами на нее смотрел вовсе не Брэнуэлл.

Она полоснула по рубашке брата острием одного из спаренных клинков и тут же подалась назад, чтобы избежать взмаха его кулака; впрочем, попытка ответного удара оказалась слабой и не причинила бы ей вреда, даже если бы удар достиг цели. Валлиец все еще не полностью подчинил себе тело ее брата.

Она перехватила расслабленный кулак и сказала, глядя прямо в глаза чужака:

— Брэнуэлл! Возьми меня за руку!

И оба тела в унисон начали отвечать:

«Ты не…»

Она поспешно отыскала в памяти строчку из одного стихотворения Брэнуэлла и процитировала: «Но крови юной я забыл спросить…»

Брэнуэлл открыл рот и произнес, запинаясь:

— «И непокорности божественный озноб, и трепет нервов в звуках прославлений…» — И ладонь, которую она держала в руке, вдруг обрела упругость.

Но смуглый мальчик схватил Брэнуэлла за локоть, и рука вновь обмякла, а лицо, напротив, сделалось напряженным.

— Ты, — произнес, обращаясь к ней, рот ее брата, — должна быть мертвой.

— Ты хочешь моей смерти? — спросила она.

— Нет, — сдавленно выговорил мальчик.

Она пристально уставилась в глаза брата, опять сделавшиеся чужими.

— Брэнуэлл, ответь мне.

Мальчишка вдруг часто запыхтел, и рука Брэнуэлла стиснула ладонь Эмили.

— Нет, — сказал он. — Не хочу. — Он стряхнул цеплявшуюся за него детскую руку и выпрямился. — Я… я Брэнуэлл, а не Валлиец.

И фигура мальчика начала меняться. В первый миг Эмили подумала, что он приближается к ней, но тут же сообразила, что он делается выше. За считаные секунды призрак сделался ростом с нее и уже не походил на маленького мальчика — теперь он имел облик смуглого мужчины средних лет, облаченного в плащ, и этот мужчина тяжело дышал. Преображение могло случиться против воли существа и, похоже, причиняло ему боль. Фигура подняла руки, и Эмили сразу заметила, что у нее как не было, так и нет левой кисти.

По крайней мере, на мгновение стало ясно, что Брэнуэлл и Валлиец разделились, и Страж бросился на мужчину в плаще. Зубы мастифа сомкнулись на воздетой руке человека, и вдруг опять оказалось, что в одном и том же месте находятся две собаки, и вторая вырвала горло мужчины.

И тот словно взорвался.

Эмили отшвырнуло мощным всплеском бьющихся черных крыльев и царапающих клювов, она упала на пол, больно ударившись бедром и плечом, и услышала в хлопанье крыльев звук разбитого оконного стекла.

«Вороны!» — поняла она, и тут оставшиеся птицы, мешая друг дружке, вылетели сквозь разбитое окно, и ее влажные от пота волосы тронул холодный ночной ветер с пустошей.

Стоявшая на столике у кровати свеча упала и погасла, но в коридоре уже заиграл приближающийся свет, и в комнату, осторожно переступив порог, вошла Энн, держа в руке масляную лампу. Из-за ее плеча выглядывала Табби.

В слабом свете лампы Эмили разглядела, что улететь смогли не все вороны. Страж, опять сделавшийся одной собакой, сжимал в зубах черный трупик с бессильно обвисшим крылом.

Брэнуэлл рухнул поперек кровати, упираясь ногами в пол. Его глаза были закрыты, а из обмякшего рта вырывался не то хрип, не то храп.

Эмили поднялась с пола, села, тяжело дыша, на кровать рядом с Брэнуэллом и вопросительно взглянула на Табби.

— Тот гитраш, которого ты пырнула ножом, превратился обратно в человека и уполз из кухни на дорогу, — с достоинством доложила экономка. Она вошла в комнату и задернула плотные шторы на выбитом окне. — В кухне по всему полу кровь, клочья шерсти, разбитое стекло и дохлые осы.

«Слава Богу, что папа еще не приехал», — подумала Эмили.

— Проследите, чтобы Страж не растерзал эту дохлую ворону в клочья. Я думаю, что это часть смерти Валлийца.

Табби понимающе кивнула.

Энн подошла к Стражу. Пес все так же держал убитую ворону в зубах, но, когда Энн деликатно потянула ее, разжал пасть и позволил забрать свой трофей.

Эмили принялась трясти Брэнуэлла за плечо, и в конце концов он пошевелился и неуверенно открыл глаза. Несколько секунд он смотрел на сестру, потом сел и принялся разглядывать все углы комнаты. Увидев Энн, которая двумя пальцами держала за крыло дохлую ворону, он содрогнулся всем телом.

Он хотел было что-то сказать, но Эмили остановила его.

— Лучше держи все это в себе. Что касается призрака собаки… — Она посмотрела на Энн. — Собаку нашего деда тоже звали Стражем, так ведь?

Энн кивнула.

— Он убил Валлийца в 1771 году, а Валлиец убил его.

— Призрачный Страж, — продолжала Эмили, — принял участие в этой схватке. Не знаю, насколько сильно его присутствие может ослабить призрак Валлийца, но, — она повернулась к Брэнуэллу, — если он вознамерится вернуться, эта убитая ворона послужит напоминанием о его прежней смерти и может отпугнуть его.

— Я… что? Мертвая птица? — Брэнуэлл прикоснулся к тому Кольриджа, лежавшему на одеяле рядом с ним. — Как альбатрос? Она будет пахнуть…

— Мы можем засушить ее в духовке, — перебила Эмили, — а потом выдержать в нюхательной соли или чем-то еще в этом роде. — Она попыталась улыбнуться. — Она, пожалуй, влезет в карман пальто.

— Будет вонь, хуже…

— Она будет пахнуть лекарством. Все знают, что у тебя слабое здоровье.

Брэнуэлл покачал головой.

Эмили посмотрела на потолок, попыталась причесать пальцами влажные волосы и сказала:

— Я слышала, что неупокоенные души умерших — призраки, вампиры — могут войти в дом лишь в том случае, если их пригласит кто-то из живущих там. — Она опустила голову и кивнула в сторону книги. — Как в «Кристабель» Кольриджа.

— Это ты от Табби услышала? А подкова, висящая над дверью, зовет в дом счастье и… — Брэнуэлл правой рукой провел по рубашке. — Моя рубашка порвана, а на животе царапина. Неужели Страж?.. — Его голос сорвался; он не смотрел на Эмили.

— Когда? — спросила она.

— Вы с Энн тоже были там, — пробормотал Брэнуэлл, — в тот день, когда мы на Понден-кирк… оставили долговые расписки кровью. Почему сразу я?

Энн резко вдохнула, но Эмили просто повторила:

— Когда?

Брэнуэлл махнул левой рукой, но уронил ее, не довершив движения, а потом жестом правой руки отбросил вопрос в сторону.

— Что здесь произошло… — Он сделал паузу. — Я спрашиваю: что здесь сейчас произошло? Я слышал снизу ужасный рев.

Эмили молча пристально посмотрела ему в глаза.

— Можно мне, — сказал он, — поговорить с тобою наедине?

— Долговые расписки? — повысила голос Энн.

— Зачем? — спросила брата Эмили. — У нас с Энн — и с Табби! — нет секретов друг от друга.

Брэнуэлл хлопнул правой рукой по лежавшей на кровати книге.

— Мне было четырнадцать! Это было через год после того дня на Понден-кирк, и Шарлотта уехала в ту ужасную школу на Кеуэн-бридж, за двадцать миль… я не мог нормально писать без нее, если мы не были вдвоем… у меня одного получалось писать только про Нортенгерленда… — По его впалым щекам текли слезы. — Я увидел смуглого мальчика на кладбище, на снегу, а он был босой! Разве мог я не предложить ему войти? — Эмили хотела было что-то сказать, но он не дал себя перебить. — Но тогда он не вошел! Зачем ему было ждать все эти годы, — Эмили почувствовала, как он задрожал, — чтобы войти в дом? Физически войти?

Эмили больше всего хотела выпить чашку чая и лечь в постель, но внизу нужно было провести большую уборку.

— О, — бесстрастно сказала она, — полагаю, для этого было много препятствий. Страж, отпугивающие папины выстрелы, наверное, даже ведра со святой водой. — Она посмотрела на мертвую ворону, которую Энн все так же держала двумя пальцами, и сосредоточилась. — Но ночной народ недавно потерял своего… своего ликантропического короля, и после этого они приумножили свои старания, чтобы… чтобы, наверное, возродить свое могущество?

Она встала с кровати.

— Уверена, что сегодня они предприняли большое усилие, пытаясь наконец-то расставить все на места. Валлиец явился, чтобы полностью завладеть тобой, а миссис Фленсинг — она немало поучаствовала в том скандале, что произошел в кухне, правда, Табби? — принесла с собой большой мешок, в котором наверняка находилась новая голова для твари, которая лежит под камнем в церкви.

Брэнуэлл широко раскрыл глаза.

— Он… призрак Валлийца, сказал мне, что ты убита и что твой дух уже… ищет себе пристанище в новой голове, которая тебе наверняка не понравится.

Эмили стойко выдержала события этого кошмарного вечера, но сейчас она содрогнулась, вспомнив чудовищный череп, полусобранный из обломков, который мельком увидела на церковном алтаре полгода назад; значит, они намеревались вложить ее душу в нечто подобное? Зачем? Но, уже задавая себе этот короткий вопрос, она догадывалась об ответе: как местоблюстителя для второй половины Валлийца, которая жаждет высвободиться из-под каменной плиты.

— Долговые расписки? — повторила Энн. — В тот день ты говорил нам, что мы увидим Марию.

— О… — Брэнуэлл подвигал стоявшими на полу ногами, но не стал подниматься с кровати. — Ты хочешь увидеть Марию?! — вдруг рявкнул он. — Эмили случайно не давала тебе мои старые очки, намазанные грязью из геенны или чем-то вроде этого?! Вечером на кладбище ты точно увидишь Марию или нечто еще, неотличимое от нее.

— Я их надевала, — ответила Энн. — И видела эти существа. Мария никак не могла быть одним из них. Но что мы пообещали, когда оставили отметки крови на камне в той пещере?

Брэнуэлл отвел взгляд.

— Мы… мне было всего лишь тринадцать лет, и я делал то, что мне сказали во сне! Но… ладно, ладно… сделав там эти отметки, мы стали чем-то вроде объектов для наблюдения, но также и для защиты. Призраки знают о нас и выделяют нас среди прочих людей — вы не могли не замечать, что, когда идете по кладбищу, порой дыхание перехватывает, — но при всем при том мы способны сопротивляться им, они не могут вынудить нас уступить им место в себе.

— И все же, — настаивала Энн, — в чем наш долг перед ними?

— Ну… полагаю, в том, чтобы передать им власть над своим телом.

— Эмили отреклась от этого долга. Да и ты сам — этой ночью.

— Я уверен, — с явной неохотой сказал Брэнуэлл, — это значит, что власть перейдет после чьей-то смерти.

— И это соглашение мы тоже расторгнем, — уверенно сказала Энн.

— Да, — согласилась Эмили. — И думаю, то твое давнее приглашение в дом теперь тоже стало недействительным.

Брэнуэлл приподнял кисть левой руки пальцами правой. Эмили обратила внимание на то, что его левая рука все еще висит расслабленно. И вспомнила, что у призрака Валлийца в облике мальчика, а потом и мужчины, не было кисти левой руки.

Может быть, подумала она, и по ее спине пробежал холодок, приглашение все еще нельзя считать полностью отозванным; может быть, Валлиец оставил в доме свою руку?

Тем не менее жизнь в одном доме с братом продолжала оставаться серьезным испытанием.

Презрение Шарлотты к нему еще усилилось через пару недель, после того как он, явившись вечером мертвецки пьяным, поджег свою кровать. Эмили вовремя вбежала в комнату, залила пожар святой водой из ближайшего ведра, а потом в одиночку вытащила его из обгорелой постели в коридор.

Отца, к счастью, в тот вечер не было дома, и сестры, убрав обгоревшие простыни и одеяла, перестелив постель и водрузив на нее так и не протрезвевшего Брэнуэлла, собрались в кухне.

— Он говорил, что спал, — сказала Эмили, — и, наверно, во сне опрокинул свечу.

— Дохлая ворона была у него на столике? — спросила Энн.

— В комоде — он не хочет держать ее на виду, чтобы не объясняться с папой.

Шарлотта сидела с непроницаемым выражением лица.

— Сомневаюсь, что он не мог сделать это левой рукой, — предположила Энн.

— Я думала, что левая у него парализована, — вставила Шарлотта.

— Вряд ли, — ответила Эмили Энн. — Он лежал на спине, и свечка находилась на столике справа от него. — Она пожала плечами. — Валлиец просто не мог пожелать сжечь его. Даже если Валлиец восстановился и опять может попасть в дом, ему все равно нужно тело Брэнуэлла… в невредимом состоянии.

Энн взглянула на Эмили и поспешно отвела взгляд, но Эмили знала, о чем она подумала: Брэнуэлл некогда был укушен и любые травмы заживают у него очень быстро.

Отец, вернувшись домой, конечно же, ощутил запах горелого и решил, что Брэнуэлл будет ночевать в его комнате. Престарелый Патрик не сомневался, что совладает с любым осложнением, которое может случиться у его сына.

Эмили все так же держала у себя повседневные очки Брэнуэлла и теперь выдавала их брату, лишь если тот хотел что-то почитать или написать. А Брэнуэлл жаловался на плохое зрение и устраивал целые спектакли, демонстративно натыкаясь на мебель и дверные косяки — когда сестры оказывались поблизости.

К ночи его возбуждение усиливалось, и сестры жалели отца, вынужденного терпеть частые бессонницы сына, когда он, расхаживая по комнате, стонал и угрожал лишить себя жизни.

Время от времени он находил в себе силы, чтобы одеться и отправиться в «Черный бык», а осенью, когда похолодало, он, с разрешения отца и невзирая на возражения Эмили, даже несколько раз отправлялся с ночевкой к своим друзьям в Галифакс, за восемь миль. Эти визиты не имели иных последствий, кроме того, что после них он по нескольку дней отлеживался в постели, жалуясь на свою пропащую жизнь.

Глядя на все это, Эмили думала, что Брэнуэлл (периодически помогая себе алкоголем) уже сумел забыть о той ночи, когда у него в спальне оказался Валлиец. Она даже изредка позволяла себе надеяться, что тогда Валлийца удалось окончательно изгнать.

Однажды она видела в церкви пастуха Адама Райта, и он, похоже, ее заметил; возможно, он считал, что именно Эмили убила миссис Фленсинг. Он не смотрел Эмили в глаза и не попытался заговорить с Брэнуэллом около дома, но Эмили обратила внимание, что он сидел рядом с тем местом, где лежала покрытая знаками плита.

Эмили, Энн и Страж несли неослабный дозор. На всем протяжении осени и до наступления ранней и особенно суровой зимы, когда было почти невозможно покинуть дом, Эмили продолжала по нескольку раз в день заряжать свой новый пистолет и стрелять из него, ежедневно доходя до Понден-кирк. В этих походах ее неизменно сопровождали Энн и Страж; частенько присоединялась и Шарлотта, которая, хоть и относилась ко всему этому с изрядным скептицизмом, все же внимательно следила за происходящим. Одна из подруг Энн снабжала ее освященной в католическом храме водой, и она тайком подливала ее в ведра, расставленные по дому. А Страж неотрывно находился рядом с Эмили и следил за всеми углами ее спальни, равно как и за всеми румбами компаса на горизонте вересковых пустошей.

Не забывая совет Табби, Эмили непременно клала на ночь под подушку новенький блестящий медный пенни; пока что не случалось такого, чтобы он к утру потемнел, да и сны она видела определенно свои собственные — о приготовлении пищи, о заряжании и стрельбе из пистолета, о переправах через ручьи, бегущие по верещатникам, о подъемах на холмы в обществе Стража.

Такой холодной зимы, как эта, никто не мог припомнить, и никто из семьи не отлучался из дома дальше, чем в церковь раз в неделю, не ходили даже покупать бумагу к мистеру Гринвуду, чья лавка находилась в двадцати шагах от церкви, по улице. Энн страдала от астмы, Шарлотте не давали спать больные зубы, Эмили и Страж томились, заточенные в тесных домашних стенах. Патрик получил назад свой пистолет и опять начал ежеутренне стрелять над кладбищем из собственной спальни, приоткрывая окно ровно настолько, чтобы можно было просунуть дуло пистолета.

Рождество семья отпраздновала очень тихо. Местный торговец птицей рискнул добраться до приходского дома и принес гуся, и, пока он готовился в духовке, Табби и Эмили приготовили копченый бекон, сварили суп из пикши, сделали кастрюлю картофельного пюре с луком, Патрик принес бутылку бренди, которую успешно прятал от Брэнуэлла, — но все были простужены, и гостиная с камином и кухня с большой плитой были единственными по-настоящему теплыми комнатами во всем доме.

Эмили тихо радовалась тому, что уже более трех месяцев не случалось никаких сверхъестественных проявлений, и процитировала Энн строки из «Гамлета»:

— Молись, чтобы герольд зари пел на протяжении всего наступающего года! — ответила Энн.

Эмили тряхнула головой.

— Будем молиться, чтобы убитая птица, лежащая у Брэнуэлла в комоде, помогла сохранить священную природу этой ночи. Наш брат все еще остается спорным имуществом.

В прежние, лучшие времена Брэнуэллу нравилось удивлять друзей умением одновременно писать на греческом одной рукой и на латыни другой. Эмили была уверена, что он давно уже не проделывал этот фокус и, конечно же, сейчас, когда левая рука не действует, ему это не под силу, но однажды утром, в марте наступившего года, Страж подошел к Эмили и несколько раз толкал ее лапой, пока она не пошла следом за ним по лестнице — а там увидела, как Брэнуэлл, сидя над листом бумаги перед открытой чернильницей, лихорадочно пишет левой рукой.

Эмили это потрясло, и в первый момент она подумала, что Шарлотта права, что левая рука брата действительно не работала из-за паралича, вызванного пьянством, и теперь он поправился, но когда он с виноватым изумлением взглянул на дверь, его рука выронила перо и, быстро перебирая пальцами, поползла, как паук, по столу в сторону вошедшей сестры.

Правой рукой он поймал левую, прижал ее к груди, и она вцепилась пальцами в его рубашку.

— Греческий? — бодрым тоном спросила Эмили, проходя мимо брата к окну. — Или латынь?

Брэнуэлл локтем столкнул лист на колени, но Эмили, проходя мимо, успела разглядеть на листе три длинные строчки, неравномерно рассеченные короткими. Огамическое письмо, как называет эти письмена отец, — древний кельтский древесный алфавит. Именно на этом языке была сделана надпись на плите, лежавшей посреди церковного пола.

— Моя последняя воля и завещание, — непринужденно объявил Брэнуэлл. На лбу у него выступил пот, но он все же заставил себя улыбнуться. — И тебе незачем совать туда нос.

Стоя спиной к серому свету, сочившемуся в окно, так, что брат видел лишь ее силуэт, она спросила:

— Где твоя ворона?

Он поперхнулся, хрипло буркнул два слога, и кисть его левой руки оттолкнула правую и соскользнула по рубахе на бедро; затем рука почти выпрямилась, и кисть остановилась на колене, подергиваясь, как загнанное животное, и вытянув два пальца в сторону Эмили.

В следующий миг правая рука опять поймала левую и прижала к груди.

— Что ты сказала? — произнес Брэнуэлл своим собственным, напряженно прозвучавшим голосом.

— Я сказала: где твоя ворона? Я просила тебя держать ее при себе.

— Я… ах, да, дохлая птица… Честно говоря, она начала гнусно вонять! Я вынес ее на улицу и закопал. — Он кивнул, одобряя свою выдумку. — Я боялся, что Страж сожрет ее, — добавил он, — и насмерть отравится нюхательной солью, в которой ты ее вымачивала.

Эмили оттолкнулась от оконной рамы и пошла к двери, удрученно бросив на ходу через плечо:

— Надеюсь, не придется добывать тебе еще одну.

На следующее утро, проснувшись на заре, она встала с кровати, набросила халат и уже шагнула к двери, но вспомнила о монетке, лежавшей под подушкой. Примерно с неделю после побоища в кухне она проверяла ее каждый день, но монета неизменно блестела, и Эмили, застилая постель, просто оставляла ее на прежнем месте, не особенно приглядываясь к ней.

В это утро она чиркнула спичкой, зажгла стоявшую на тумбочке свечу и подняла подушку. Пенни черным пятнышком лежало на белой простыне.

И она сразу вспомнила свой сон.

Она стояла на освещенном изменчивым лунным светом кладбище среди лежачих и стоячих надгробий и качалась, как тростник на ночном ветру. За голыми деревьями она видела двухэтажную глыбу приходского дома; все окна были настолько темными, что она поняла, что в рамах нет стекол и сквозь угловатые дыры в крыше просвечивало начинавшее сереть небо.

В двери приходского дома кто-то стоял и, несомненно зная, несмотря на изрядное расстояние, о ее присутствии, начал спускаться по ступеням. Сон закончился прежде, чем она смогла различить лицо этой фигуры, если, конечно, у нее вообще было лицо.

«Если пенни к утру почернеет, — сказала тогда Табби, — значит, твой сон был вещим».

Эмили положила подушку на место и через мгновение подскочила от привычного грохота отцовского утреннего выстрела. Затем, оглядев смутно видимые рисунки на стенах своей узенькой спальни, она в задумчивости спустилась по лестнице, чтобы начать готовить завтрак.

Брэнуэлл, естественно, не спустился к завтраку, и разговоров за овсянкой почти не было. Отец, теперь спускавшийся, чтобы разделить завтрак с дочерьми, лишь отметил, что Брэнуэлл наконец-то стал спать по ночам.

Шарлотта пожаловалась на зубную боль и поднялась в свою комнату, чтобы снова лечь в кровать. Эмили и Энн вызвались помочь старой Табби мыть посуду, и в кухне Эмили рассказала сестре и экономке о своем сне и потемневшем пенни.

Табби этот сон встревожил. Она не сомневалась, что этот дом когда-нибудь превратится в развалину, но особо отметила, каким образом Эмили смотрела на него.

— Ты, значит, была своим собственным призраком, — сказала она, — но он не должен бессонно слоняться. Твой дух должен мирно покоиться в склепе, рядом с матерью и сестрами.

Эмили понимала, что во сне была призраком, и помнила, как Брэнуэлл сказал, что, оставив пометки крови на Понден-кирк, он, Эмили и Энн передали таким образом контроль над своим существом — в частности, и особенно, после смерти.

Я умру прежде, чем допущу это, подумала она, впрочем, нет, я не допущу этого и после смерти. Но вслух сказала только:

— Во плоти или нет, но я пойду лишь туда, куда пожелаю.

Энн подняла голову от раковины, в которой лежала посуда, и сказала:

— Папа говорил, что огамические письмена, вырезанные на каменной плите, это имя чудовища, заключенного под ним, и еще набор черт, отрицающих это имя.

Эмили кивнула и довершила мысль, высказанную сестрой:

— Брэнуэлл мог — точнее говоря, его рука, принадлежащая Валлийцу, могла — подбирать отрицание для отрицания.

— Тело миссис Фленсинг нашли, — сказала Энн, — а вот сумки рядом не оказалось. Тот молодой человек, что явился с нею, унес ее с собой.

Эмили передернула плечами, когда сестра упомянула о сумке.

— Ты имеешь в виду, — сказала Табби, приготовившись заварить чай, — что нож ей в горло воткнул этот самый молодой человек?

— Уверена в этом, — сказала Эмили. — И еще я думаю, что если бы он ее не зарезал, то она сама воткнула бы в него нож, поскольку убить меня ей не удалось. — И мысленно добавила: «И упрятала бы мою душу в голову чудовища, которая наверняка находилась в этой котомке».

Эта голова сейчас находится где-то неподалеку, думала она, и, вероятнее всего, в ней обретается призрак миссис Фленсинг. А Валлиец — по меньшей мере, его рука — строит козни прямо в нашем доме.

— У папы, — медленно заговорила она, — есть среди знакомых, если можно так назвать, кое-кто, способный подсказать, как обезопасить нашу семью от этих… посягательств.

Энн задумчиво нахмурилась.

— Мистер Браун? Я думаю, он мог бы вырезать еще несколько знаков на камне…

— Нет.

Эмили мысленно представила плетенную из лозы фигуру в каменном храме незапамятных времен.

— Минерва, — сказала она.

Табби это имя определенно ничего не сказало, а вот Энн вскинула на сестру невеселый взгляд.

— Что, опять? Языческая богиня! Ты ведь рискуешь своей бессмертной душой! Я уверена, что священник, католический священник…

— Не будет язычником, — перебила ее Эмили, — несмотря на то, как к ним относится Шарлотта. Но ведь на нас ополчились языческие силы. Огонь можно потушить и огнем.

— Да сможешь ли ты хотя бы еще раз найти тот храм?

Эмили уставилась в пол, где в швах между каменными плитками наверняка до сих пор оставалась засохшая кровь вервольфов. Энн повторила свой вопрос.

— Нет, — ответила Эмили. — Я не знаю, каким способом его можно открыть.

Она несколько раз ходила со Стражем на тот достопамятный холм в миле на юг от реки Эр, но в долине под ним не было никакого храма. Он не появился и после того, как они перебирались через невысокие каменные насыпи, поросшие травой. Даже те места, где разверзлись, а потом заполнились землей провалы и трещины, было трудно найти, так как они заросли травой и вереском.

Эмили встала из-за стола и направилась через прихожую в гостиную. Вернувшись, она принесла с собой складную конторку, села к столу и подняла крышку, закрепленную на петлях.

— С ближайшей почтой я должна отправить письмо, — сказала она и вынула из-под стопки исписанных листов визитную карточку. На ней был записан лишь лондонский адрес, без какого-либо имени.

Энн узнала карточку.

— Ты, — сухо сказала она, — дочь священника, собираешься просить помощи у языческой богини через компанию вервольфов.

Эмили подумала о женщине, которая, как ей сказали, разбилась насмерть, прыгнув с башенки своего поместья в Аллертоне в начале марта прошлого года, о том, как шесть месяцев назад она в этой самой кухне собственноручно ударила ножом кровожадного противоестественного зверя, но сестре ответила с наигранной непринужденностью:

— По крайней мере, он вервольф-католик.

— Чем дальше, тем хуже, — пробормотала Табби.

Эмили вынула чистый лист бумаги, поставила чернильницу и откупорила ее.

Табби, облокотившись на рабочий стол, вытирала руки полотенцем и печально качала головой.

— Не слишком ли глубоко ты ныряешь, — сказала она, — чтобы найти выход на поверхность?

Брэнуэлл сполз вниз только за полдень, когда в гостиной уже накрывали стол к обеду, и ворчливо отказался от еды, согласившись только на чашку чая. Сестры украдкой присмотрелись к нему и сочли возможным ободряюще кивнуть друг дружке.

Поймав их взгляды, Брэнуэлл разодрал пальцами рыжую шевелюру, явно пытаясь выяснить, не торчат ли его волосы каким-то странным образом.

— Среди ночи я услышал какой-то жуткий грохот. Кто-нибудь проверял — не обвалилась ли церковная колокольня? — спросил он нарочито веселым тоном.

Эмили испытующе взглянула на него.

— Плита в полу церкви раскололась по всей длине.

— О нет… — прошептал он, и его очевидный испуг окончательно убедил Эмили в том, что перед нею родной брат.

Табби, которой рассказали о ночном происшествии, как только она утром сошла вниз, была очень недовольна тем, что ее не поставили в известность сразу. Сейчас, ворвавшись в кухню, чтобы взять оставшийся от тетушки заварочный чайник, она лишь вполголоса процитировала вторую строчку сделанной на нем поучительной надписи: «смерть — приобретение».

— Аминь, — прошептала Энн.

Отец, по обыкновению, обедал у себя в комнате. Дождавшись, пока Шарлотта и Энн выйдут проведать садик, Брэнуэлл взял правой рукой левую, покачал расслабленной кистью и опустил ее на стол.

— Я спускался из комнаты прошлой ночью? — спросил он у Эмили и, дождавшись ее кивка, сказал: — Это был не я.

— Я знаю, — сказала Эмили, мысленно продолжив: и мы все это поняли.

— В ту ночь, когда я поджег свою кровать, я не был пьян.

Эмили вскинула брови.

— Я проснулся и почувствовал, как он выталкивает мое «я» из меня! Это было примерно так же, как ледник сталкивает дом с фундамента, только очень быстро. Пока у меня еще оставались какие-то силы, я потянулся рукой, которой все еще владел, и сбросил свечу на кровать.

Он откинулся на спинку стула и закрыл глаза. Его изможденное лицо под шапкой взлохмаченных волос показалось Эмили похожим на лицо трупа.

— В ту ночь это сработало, — хрипло проговорил он. — Я утратил контроль над своим сознанием, но и он отступил, почувствовав внезапную боль. Мне очень жаль, что ты обожглась, вытаскивая меня из кровати.

Эмили схватила его за правую руку и сказала с яростным напором:

— Мы со Стражем убьем его прежде, чем он сумеет завладеть тобой!

— Каким образом? — Он открыл глаза. — Перебьете ворон, из которых он собран? В сентябре он сказал мне, что может создать тело даже из травы.

— Мы сможем. — Она подумала о двух Стражах, а также о том, не может ли Валлиец сейчас подслушивать их разговор. — Не знаю как, но я уберегу тебя от него.

— Я думаю, что, если меня освободить от него прямо сейчас, когда он поддерживает мою энергию, я умру.

— Я тоже считаю, что такое возможно. Но зато ты войдешь в вечность самим собой.

Он негромко рассмеялся.

— Ты вполне могла бы читать проповеди вместо отца.

— Я наполовину язычница, — ответила она с кривой усмешкой.

— Мне нравится эта половина.

Она встала со стула.

— Вторая половина — христианская. Молись Господу, как одержимый, покуда у тебя есть такая возможность.

— А как иначе-то? — Он тоже поднялся. — Я уверен, что мой паразит постоянно пребывает настороже; я чувствую себя так, будто минувшей ночью прошел не одну милю. Не дашь ли ты мне очки? Я хотел бы почитать у себя в комнате. Может быть, даже написать что-нибудь. — Он заметил, что сестра сразу насторожилась, и добавил: — По-английски.

Эмили во тьме задела плечом выступ рыхлой земли, потом, пролетев по воздуху добрую секунду, ушла с головой в текучую воду. Она инстинктивно вырвалась на поверхность и рефлекторно выкашляла холодную воду. Света здесь вовсе не было. Судя по эху, она оказалась в небольшой пещере.

Кто-то тянул ее за воротник, и когда она раскинула руки и ноги, то почувствовала под собою косо уходящий вглубь откос из гальки, покрытой скользким илом; она подтянулась в ту сторону, куда ее тащили, и через несколько мгновений ее воротник выпустили, и она сгорбилась на низком берегу, не вынимая ног из воды и упираясь затылком в нависающий потолок подземного помещения, которое, как она теперь поняла, являлось узким туннелем.

В голове у нее звенело, и сквозь журчание неспокойной воды она слышала что-то вроде голосов. Затем эти голоса сделались ясными, и можно было разобрать слова: «Посаженный сейчас, расти же с нами, цвети внизу, как мы, и прорастай корнями сквозь камень, зная только слепоту…»

По туннелю заструился густой холодный пар, пахнущий камнем и суглинком, в невидимом потоке то и дело что-то тяжело плескалось — может быть, падали комья земли с потолка? Тесная подземная полость, где она очутилась, похоже, грозила обвалиться.

Она в испуге подскочила, когда справа от нее вдруг загремел и гулким эхом раскатился по туннелю собачий лай, — и тут же вспомнила, что призрачный Страж прыгнул в провал вслед за нею, и, судя по всему, именно он вытащил ее, не позволив захлебнуться. И она поползла в темноте по невидимому берегу на звук, доверяясь призраку собаки.

Скользкая галька под уже ободранными руками и коленями вдруг содрогнулась, а сильный порыв холодного ветра, пропитанного водяными испарениями, забросил ей волосы на лицо, и она поняла, что, если бы чуть промедлила в том месте, ее похоронило бы под несколькими тоннами земли. Вместе с ветром прилетели и комочки земли, пробарабанившие по ее спине и с плеском посыпавшиеся в воду, и она поползла быстрее, следуя за гулким собачьим лаем.

Со всех сторон звучали писклявые слабые голосочки: «С нами корни погрызи, нас костями накорми!» Эмили тяжело дышала сквозь стиснутые зубы и продолжала ползти вперед.

Она чувствовала, что может вот-вот потерять сознание, и боролась с этим состоянием, когда гулкий лай вдруг начал быстро стихать, как будто собака убегала куда-то вдаль, но теперь во тьме показалось более светлое пятно. Комья земли все еще сыпались ей на спину и голову, и в удушливом тумане было трудно дышать, но, сделав резкий рывок, после которого у нее закружилась голова и перехватило дыхание, она обнаружила, что рухнула на траву у ручья и по ее голове и спине барабанит холодный дождь.

Дрожа всем телом, она села, откинула мокрые волосы с лица и огляделась по сторонам. Сквозь пелену дождя можно было увидеть лишь холм за ее спиной и поток, сбегающий по склону спереди, и она определенно не знала, где находится.

Она попыталась восстановить в памяти цепь событий, приведших ее сюда. Совершенно невозможная ивовая роща за камнем Боггартс-грин, гигантский дуб с арочными проемами и балконами, маленькие человечки, декламирующие детские стишки! Она точно помнила, что ножом рассекла Брэнуэллу кожу на лбу и проткнула пастуху Райту ладонь.

Превозмогая усталость, она поднялась на ноги. Звезды скрылись за тучами, и ей оставалось только стараться идти по прямой и надеяться, что попадется какое-нибудь укрытие.

Вскоре она обнаружила, что зашла в болото, в котором вязли ноги, и остановилась, увидев впереди, во тьме, колеблющийся свет. Опасаясь, что это окажется блуждающий болотный огонь, она протерла залитые дождем глаза и всмотрелась получше.

Светящееся пятно имело теплый янтарный цвет, и, хоть из-за расстояния оно было крохотным, Эмили решила, что оно прямоугольное — возможно, освещенное окно. Зябко передернув плечами, она двинулась в ту сторону.

Спустившись ниже и попав в заросли мокрого кустарника, она потеряла было огонек из виду и, перебравшись вброд через глубокую лужу, обнаружила, что земля, по которой бежали дождевые потоки, вновь повышается, но почва уже сделалась такой скользкой, что ей пришлось карабкаться вверх на четвереньках, зато, добравшись до верха пригорка, она увидела силуэт дома — одноэтажного строения с дымовыми трубами по обеим сторонам.

Свет, который увидела Эмили, действительно горел в окне, и она прибавила шагу, продираясь сквозь невысокий кустарник и стараясь не спотыкаться о невидимые камни. Преодолев еще один отрезок выматывающе трудного подъема, она разглядела, что окошко совсем крохотное, едва ли больше дверцы печи, куда закидывают уголь, и приподнято лишь на фут от земли.

Поспешно преодолев последние несколько ярдов по вязкой грязи, она наклонилась к окну, отодвинула ветвь плюща, посмотрела сквозь стекло и увидела полуподвальную комнату, в которой три молодые женщины в черных платьях — вероятно, траурных — сидели в креслах возле камина, где горел торф. Позади находился столик со стопкой оловянных тарелок.

Она подняла было руку, чтобы постучать, но приостановилась.

Сцена за окном казалась знакомой, будто из волшебной сказки, и Эмили внезапно подумала: но ведь в сказке были только две сестры — и тут же вспомнила, что такая сцена есть в написанном Шарлоттой романе «Джен Эйр», когда Джен, заблудившаяся в ливень, находит приют в доме Дианы, Мэри и Сент-Джона Риверсов. И как только она подумала об этом, огонь камина начал угасать.

Галлюцинация, в отчаянии решила она.

Дом исчез, но свет не померк до конца, и было видно, как три женщины выкарабкиваются из неглубокого прудика.

И в тусклом свечении ignis fatui она разглядела их свалявшиеся седоватые волосы, и поблескивающие на морщинистых землисто-серых лицах глаза, и тощие и скрюченные, как паучьи лапы, пальцы, растопыренные в ее сторону; из их вялых, некрасиво разевавшихся ртов рвались наружу звуки, похожие на лязганье зубила в кладбищенской мастерской Джона Брауна.

Эмили выпрямилась и бросилась наутек со всей быстротой, какую позволяли темнота и неровная мокрая почва, и слышала за спиной, как хрустят ветки, ломаясь под ногами нагонявших ее старух.

Левая нога Эмили зацепилась за торчащий корень, невнятным вскриком воздух вырвался из ее груди, она упала на четвереньки в грязь — и в этот самый миг услышала топот лошадиных копыт и лай Стража, который она никогда не спутала бы с голосом другой собаки.

Затем лошадь тяжело промчалась мимо и принялась с треском топтать старух, а Страж остановился рядом с Эмили и грозно рычал на ее преследовательниц.

Блуждающие огни исчезли; Эмили слышала, как лошадь еще несколько секунд топталась на месте, а потом быстрой рысью подбежала к ней, по-прежнему стоявшей на четвереньках.

Седок прыгнул наземь, тяжело чавкнув башмаками в грязи. Сильная рука взяла Эмили за плечо.

— Вы можете встать? — услышала она сквозь плеск дождя хорошо знакомый твердый голос Алкуина Керзона.

— Да, — выдохнула она и повторила погромче: — Да. — Потом обняла Стража за шею и встала.

Тут же ей на голову нахлобучили шляпу, а плечи плотно завернули в непромокаемый макинтошевский плащ. Она постаралась сдержать дрожь и от души пожалела, что потеряла нож-диоскуры.

— Забирайтесь! — приказал Керзон и, не дожидаясь ответа, обхватил ее одной рукой под мышками, другую просунул под колени, выпрямился и поднял девушку в седло. — Постарайтесь не упасть.

Держа лошадь в поводу, он неторопливо повел ее по вязкой земле. Эмили смотрела с лошади на едва различимого в темноте Керзона и напоминала себе, что не далее как в минувшем сентябре тот мужчина превратился в кровожадного зверя, вервольфа, и напал на нее! Немного наклонившись, она, к большому своему облегчению, увидела, что Страж спокойно трусит рядом с Керзоном.

— Страшные злокозненные твари! — сказал Керзон, повысив голос, чтобы заглушить шум дождя. — Они навели на вас морок?

— Эпизод из книги. — Эмили смерила взглядом его силуэт, равномерно двигавшийся рядом с нею в темноте, и спросила: — Мне следует бояться вас?

— Нет, — коротко ответил он и добавил: — Ни сейчас, ни впредь. Не сомневайтесь в этом.

«Может быть, и так», — мысленно сказала она.

— Как вы здесь оказались?

— Вы написали мне письмо, — ответил он. — Я выехал сразу же, как только получил его, но я находился во Франции, в Рокамадурском монастыре, в провинции Керси. — Он сделал паузу; слышались лишь хлюпающие шаги по грязи. — Это глухое место, почту туда доставляют на ослах… и у меня были некоторые затруднения по дороге.

Затем его голос зазвучал яснее, и Эмили поняла, что он говорит, глядя на нее.

— Вечером я явился к вам в приходский дом, и мне сказали, что вы со Стражем погнались за вашим братом. Я сначала поехал к Понден-кирк, но никого там не застал. Тогда, вспомнив то, о чем вы сообщали в письме, я отправился той дорогой, по которой мы с вами ходили в сентябре, и через несколько миль услышал собачий лай. Я подумал, что это наверняка Страж, и стал звать его, пока он не подошел ко мне. Мы с ним оба были очень разочарованы, не обнаружив вас.

Дождь перестал барабанить по шляпе, которую надел на Эмили Керзон, и в тучах появились разрывы. Керзон повел лошадь быстрее, а Эмили теперь отчетливо видела Стража, бегущего рядом. Напряжение начало понемногу отпускать ее, и она осознала, что верит заявлению Керзона: «Нет, ни сейчас, ни впредь. Не сомневайтесь в этом».

— Примерно здесь Страж, по-видимому, уловил ваш запах, — продолжал Керзон, — потому что он вдруг сорвался в бег, а чуть позже я, увидев свет болотных огней, тоже осмелился погнать мою лошадь галопом.

— Призрачный пес знал, где я нахожусь.

— При… опять? Alter ego Стража? — Он покачал головой. — Но как же вы здесь оказались?

— Я… — Эмили поежилась и плотнее завернулась в плащ. — Прежде всего я упала в яму вроде той, в которой в сентябре оказались вы. — Керзон кинул на нее быстрый взгляд, и она кивнула. — Оказалась среди неупокоенных мертвецов, как вы тогда сказали. «С нами корни погрызи, нас костями накорми!»

— Да, я помню. Но вам удалось выкарабкаться.

— Не выкарабкаться, а выползти. Пес-призрак прыгнул вслед за мною и провел меня вдоль подземного ручья.

Некоторое время оба молчали. Страж и Керзон шли по обе стороны от лошади, Эмили покачивалась в седле. Потом Керзон спросил:

— А как ваш брат? Вы смогли отыскать его?

— Я ткнула ему в лицо вашими старыми диоскурами. Где мы находимся?

— Полагаю, что в нескольких милях к северу от вашего дома. Вы… ударили его ножом в лицо?

— Так далеко? И на севере? — Она передернула плечами. — Далеко же от того места, где я провалилась.

Керзон глубоко вздохнул; его плечи высоко поднялись и резко опустились.

— Где это произошло?

— Это случилось… большая ивовая роща на болотистом поле… но вы подумаете, что у меня началась горячка.

— По большей части ваш разум представлялся мне поразительно ясным.

Эмили вкратце описала густую ивовую рощу, низкорослых мужчин и женщин, и стишки, которые они напевали, и гигантский дуб.

— Mundus locus, — сказал Керзон, — место силы, примерно так и описанное в апокрифических «Деяниях Симона-волхва». Такие места… в них концентрируются изменения реальности. Мы с вами в прошлом году ненадолго оказались в одном таком — в храме друидов. То место искажало время, а то, в котором вы только что побывали, судя по всему, искажает пространство, как… несуществующий паук, касающийся ногами земли в разных реально существующих местах. Вошел сюда, а вышел оттуда.

Эмили оглядела смутно вырисовывающиеся в темноте холмы. Пожалуй, Керзон прав, подумала она, или, по крайней мере, не так уж далек от истины.

— Хорошо, что они небольшие по площади.

— Потому и «место». Они слишком иррациональны для того, чтобы охватывать большие пространства. — Пройдя еще несколько шагов, он произнес: — Ударили брата ножом в лицо?

— Пришлось.

— Но как…

Эмили перебила его.

— Он стал Валлийцем, и… — Ее зубы вдруг застучали, она стиснула зубы на пару секунд, а потом торопливо продолжила: — Прошлой ночью плита в церкви раскололась! А у них сохранилась голова для твари, которая лежит под этим камнем, и Адам Райт уже послал за нею в Лондон! И… и Брэнуэлл был Валлийцем, он говорил о том, что убьет нашего отца, и мне пришлось пырнуть его, чтобы выгнать из моего брата… — Она глубоко вдохнула и медленно выдохнула. — Я рассекла ему лоб. Надеюсь, этого хватило, чтобы изгнать Валлийца, и Брэнуэлл потом нашел дорогу домой. — Она шмыгнула носом и хмуро взглянула сверху вниз на Керзона. — Вот вы прохлаждались во французском монастыре, а мы в это время барахтались в супе, который кипел все сильнее и сильнее!

Пока она говорила, он не сводил с нее глаз, а потом взорвался:

— Что? Я слышал, что вы убили эту женщину, Фленсинг, насколько я помню, и считал, что вместе с этим вы и голову уничтожили! И что вы все же взяли Брэнуэлла под контроль при помощи тех мер, которые я вам советовал. Я был уверен, что все вернулось к прежнему состоянию — хоть и шаткому, но равновесию. — Он взмахнул сжатой в кулак рукой. — Прохлаждался!..

— Если я не писала вам, это…

— Помолчите!

Эмили запрокинула голову, смотрела на тучи, набегавшие на лик полной луны, и беспокоилась о Брэнуэлле. Он хотя бы не упадет в одну из этих ям, думала она. Скорее всего.

— Я думал о том, — вновь заговорил Керзон, — чтобы поставить в известность Рим, где находится руководство губертианцев, о том, что происходит в Йоркшире. Но они обычно очень уж рьяно берутся за дело. Я опасался, что они вполне могут убить и вас саму, как и вашего брата.

— Вас не заботит судьба моего брата.

— Не буду обманывать вас: не заботит.

Эмили вдруг поняла, что страшно устала, и подумала, что может попросту заснуть и действительно свалиться с лошади.

— Я не убивала миссис Фленсинг, — сказала она. — Это сделал ее спутник, и он же забрал с собою голову. Она собиралась вселить туда мою душу в качестве местоблюстителя до тех пор, пока не удастся поднять призрак из-под камня. Думаю, ее спутник поместил туда ее собственный дух.

Керзон чуть слышно пробормотал что-то; Эмили не сомневалась, что ругательство.

Небо расчистилось настолько, что стали видны звезды, и она поняла, что Керзон ведет лошадь на юг. До приходского дома действительно должно было оставаться недалеко.

— Завтра, — сказала она, — мы с вами должны…

— Вы несколько дней пролежите в постели. Будет хорошо, если после всего этого у вас не случится жестокая лихорадка.

— Я не из хрупких. Завтра мы с вами должны сделать то, о чем я писала вам. Безотлагательно, поскольку камень раскололся и они уже послали за головой.

— Вы действительно не из хрупких. — Он хохотнул. — Вы рассчитываете на знакомство вашего отца с нею — опять рассчитываете? Просить указания у богини обходится дорого, а уж предпринимать действия, чтобы выполнить ее совет, — это вообще смертельная опасность в случае неудачи. Я бы сказал даже: неизбывная опасность. В прошлом году я всего лишь спрашивал… о местных новостях.

— И без моей помощи ничего не узнали бы. Меня не пугает никакая цена.

— Вы всегда были дурой. И наивно ожидаете, что я вместе с вами тоже полезу в эти опасности.

— Дураки, — поправила она. — Мы.

Он промолчал, и дальше они шли в тишине, нарушаемой только чавканьем по грязи башмаков Керзона и лошадиных копыт. Страж безмолвно рысил рядом, то и дело крутя головой, чтобы рассмотреть выплывающие из темноты холмы.

Эмили опасалась, что не сможет догнать Керзона, а потом не отстать от него на многомильном пути через холмы и лощины туда, где находился храм друидов, но, как только она удалилась от приходского дома, холодный ветер, пахнущий вереском, прочистил ей голову знакомыми нотками отдаленной дикой музыки, в которую плавным контрапунктом влилось негромкое чавканье ее башмаков по влажной земле тропинки, и вскоре она чуть ли не танцевала под эту музыку. Соломенную шляпу она скинула и оставила болтаться за спиной на шнурке. Страж трусил рядом с ней, наклонив массивную голову и принюхиваясь к ветру, и, очевидно, не находил в нем ничего угрожающего.

В чисто-голубом после ночного дождя небе громоздились башни немыслимо белых кучевых облаков, и на холмах то вспыхивали, то гасли ярко-зеленые и пурпурные пятна, подсвеченные пробивающимися между ними солнечными лучами.

Она думала на ходу о том, что в такой ослепительно новый день встреча с богиней из далекого прошлого должна казаться совершенно невозможной, но вереск, ветер и камень были неподвластны времени, а редкие тропинки лежали точно там же, где их протоптали римляне, кельты или пикты.

Увидев на северной тропе Керзона, уверенно шагавшего вперед, опираясь на длинный посох, она быстро догнала его. Полы его незастегнутого пальто развевались, как мантия; из-под твидового кепи выбивались непокорные черные волосы.

Он не остановился и даже не оглянулся, но, когда Эмили и Страж оказались в ярде за его спиной, он сказал:

— Я мог бы приказать вам вернуться.

— Как уже однажды попробовали.

Онемение в коленях уже почти прошло благодаря ходьбе. А боль в плечах можно не замечать до поры до времени.

— Я могу пригрозить вам палкой.

— Страж сочтет это развлечение очень забавным.

Она, по правилам этикета, шла справа от него, не подстраиваясь под его шаг, и он несколько раз скосил на нее глаза, а потом сказал:

— Я вижу, в вашем кармане лежит что-то тяжелое и угловатое.

— Свинец, к которому добавлена ржавчина с колокола, — ответила она, кивнув.

Как и прежде, они пересекли Уорт по тому же древнему каменному мосту, и перед ними широко развернулись холмы и долины пустошей.

Керзон, похоже, ждал, что Эмили вот-вот выкажет усталость или захочет отдохнуть, но она была воодушевлена тем, что опять вырвалась из окружения стен, крыш и дымовых труб, ограничивающих поле зрения, сюда, где можно было охватить взглядом многие мили дальних холмов и выступающих скал, отчетливо различимых в чистейшем воздухе.

Она думала о слове, которое Керзон употребил во время их разговора в том сентябре — параллакс, — и пыталась понять, как же он теперь, когда пейзаж утратил для него глубину, определяет расстояния.

Эмили знала дорогу на холм, возвышавшийся над местом расположения друидского храма, и была готова подсказывать Керзону, если тот запутается в не очень-то приметных ориентирах. Как и в прошлом сентябре, он старательно избегал вершин и хребтов и, где возможно, следовал в долинах вдоль вздувшихся после дождя ручьев, но до храма все еще оставалось далеко.

Когда им все же приходилось подниматься на возвышенность, Керзон обязательно оглядывал горизонт, всякий раз хмурясь, если видел руины какой-нибудь заброшенной фермы, но не он, а Эмили заметила человеческую фигуру подле высокого можжевельника на холме примерно в миле к западу и указала на нее Керзону.

— Думаю, это Адам Райт, — сказала она. — И скорее всего, он просто следит за нами: правой рукой он вряд ли способен что-то делать.

Они шли вдоль знакомой каменной стенки сухой кладки, заканчивавшейся возле ровного поля, заросшего пышными тростниками, гнущимися под ветром, — болото, которое они пересекали в прошлом году. Эмили посмотрела туда, где возвышались ива и купа боярышника, превратившаяся в тот непогожий день в старух, но при ярком солнце это были всего лишь деревья, и она сочла их обыденность чуть ли не насмешкой. Впрочем, не исключено, что Керзон уничтожил духов ignis fatui минувшей ночью, затоптав их лошадиными копытами.

Вдвоем с Керзоном они пересекли болото, следуя за Стражем, и Керзон, перед тем как шагнуть, тщательно пробовал подозрительные места палкой. Ветер уносил застойный запах, который Эмили когда-то назвала лягушачьим, и он едва чувствовался.

— Страж нашел вас недалеко отсюда, немного южнее, — сказал Керзон.

— Табби говорит, что эти штуки блуждают по ночам.

На той стороне болота начинался травянистый склон; там обнаружилась одна из вековечных троп, ведущих на север. Примерно через милю они вскарабкались на холм, вершину которого венчали, как корона, два стоячих камня.

Здесь, наверху, ветер дул сильнее. Эмили подошла к началу крутого северного склона, посмотрела на зеленый верещатник внизу и почти сразу разглядела каменные насыпи, очерчивавшие пунктиром памятные квадрат в квадрате, пересеченные разлившимся сейчас ручьем, протекавшим в сотне футов от подножия холма.

Землю густо покрывали трава и кустики утесника, и она не могла разглядеть мест, где в тот день разверзлись провалы, но живо помнила, как Керзон свалился в один из них, и сейчас прикоснулась к карману и явственно увидела, как стреляла тогда в расплывчатое пятно в воздухе, в котором Страж распознал Валлийца.

Она посмотрела на Керзона, стоявшего рядом с нею. Его глаз был прищурен, профиль загорелого лица выдавал напряжение, и она поняла, что он боится того, что собирается сделать, — боится куда сильнее, чем в прошлом году. «Просить указания у богини обходится дорого, — сказал он ей минувшей ночью, — а уж предпринимать действия, чтобы выполнить ее совет, — это вообще смертельная опасность в случае неудачи. Я бы сказал даже: неизбывная опасность».

Она подумала о том, какой могла быть его жизнь в монастыре, та жизнь, от которой он отказался, собственноручно удалив свой левый глаз — причем ради нее в основном.

— Я буду рядом с вами, — сказала она, — хотите вы того или нет.

— В данный момент, — ответил он, — я эгоистично рад этому.

Его правая рука поднялась было до подбородка, а потом упала, и она предположила, что Керзон хотел перекреститься, но решил, что лучше этого не делать. Как-никак, он же пришел сюда, чтобы попытаться воззвать к языческой богине.

Керзон прокашлялся, сжал губы, выдохнул, а потом произнес дюжину слогов. И опять Эмили не смогла определить язык, но у нее не было сомнения в том, что это не тот вопрос или утверждение, которое он произнес на этом же месте в прошлом году. От непонятных слов по ее рукам, от плеч до пальцев, пробежали холодные мурашки.

Памятуя о событиях того дня, она повернулась и посмотрела на юг, но сейчас в небе не было воронья. Валлиец ранен, думала она, и выжидает.

Она прошла по траве к началу склона и, пригнувшись для устойчивости, начала спускаться, то и дело оскальзываясь, хватаясь одной рукой за камни и пучки травы. Страж держался рядом с нею с одного бока, а с другого катились камни и комья земли, сыпавшиеся из-под ног шедшего чуть позади Керзона.

Оказавшись внизу, она выпрямилась, стараясь не кривиться из-за опять разболевшихся коленей, и отряхнула измявшуюся и испачканную юбку. Керзон соскользнул на ровное место в паре ярдов слева от нее и встал на ноги с видимым трудом.

Эмили прикрыла глаза ладонью от света и всмотрелась в безлюдный верещатник.

Первая каменная гряда лежала в сотне футов впереди и была почти неразличима в высокой траве. Керзон зашагал вперед по кочковатой земле и остановился, когда они оказались прямо перед прерывистой внешней границей.

— Через порог перешагиваем вместе, — сказал он, — как и тогда.

Эмили взяла Стража за ошейник, кивнула Керзону, и они разом перешагнули узкую каменную россыпь.

На сей раз Эмили удалось устоять на ногах, когда земля покачнулась; она лишь моргнула, когда оказалась в темноте, с висящим над головой полумесяцем. Впрочем, дневной свет вернулся столь внезапно, что кратковременный приход ночи можно было, пожалуй, сравнить с накинутым на глаза и тут же сброшенным капюшоном; Эмили переступила с ноги на ногу, земля снова накренилась — и в следующий миг она снова стояла в нескольких ярдах перед приземистым каменным храмом с высокой конической соломенной крышей. В открытом дверном проеме под деревянной балкой виднелись только тени и узкий проем в дальней стене; она не могла разглядеть фигуру богини.

Она поежилась, испытав знакомое возбуждения, от которого становится легче на душе.

Вокруг простенькой постройки все так же простирался верещатник, упиравшийся вдали в скальные гряды. Единственным очевидным изменением пейзажа оказалось исчезновение ручья, который всего несколько секунд назад пересекал древние насыпи почти точно по диагонали.

И рядом с Эмили стояли две собаки.

Она прикоснулась к их одинаково материальным, покрытым жесткой шерстью затылкам и вспомнила, как минувшей ночью входила в mundus locus возле Боггартс-грин.

— Сомневаюсь, что нам удалось бы когда-нибудь войти сюда в отсутствие спутника моего Стража, — сказала она Керзону, — какие бы заклинания вы ни читали на холме.

— Мы не будем больше пытаться повторить это, — ответил он, вытер рот ладонью и сделал было шаг вперед, но Эмили остановила его, взяв за плечо.

— Возможно, у меня с нею существует некое взаимопонимание, — сказала она, — благодаря моему отцу.

Поколебавшись, он неохотно кивнул и отошел в сторону.

Эмили и оба пса двинулись вперед, и когда она провела их под притолокой, то смогла разглядеть запомнившуюся плетеную фигуру, стоявшую в полутьме на грубом каменном постаменте. Когда она в прошлом году впервые увидела ее, фигура показалась ей всего лишь примитивным чучелом, грубо сплетенным из лозы, но сегодня в ней явно ощущалась мистическая сила.

Эмили дословно вспомнила то, что говорил тогда Керзон: «Кельты, обитавшие в районе Бата, знали ее под именем Сулис, друиды здесь, на севере, называли ее Бригантией. Неподалеку от Скиптона уцелели остатки римской дороги, и римляне приходили сюда просить у нее совета. У них она звалась Минервой».

Первобытная сила, думала она, несомненно убывшая с тех пор, но все равно существующая на каких-то уровнях, которые ей вовсе не суждено постичь.

Она слышала, как за спиной вошел, шаркая ногами, Керзон, а потом в пустых глазницах истукана из лозы зажглись и налились светом белые огоньки. Эмили внезапно осознала, что слабое свечение ночных ignis fatui было не чем иным, как злой пародией на это сияние. Оно было разумным и чистым — Эмили не уловила в них ни намека на враждебность, но не было в них и таких присущих человеку качеств, как сострадание или милосердие.

Как будто повинуясь давно не проявлявшемуся, уснувшему, инстинкту оба пса пересекли узкое помещение и, будто полубоги-прислужники, сели по сторонам от кое-как отесанной каменной глыбы, державшей на себе грубое изображение богини. С явственно слышными скрипом и потрескиванием кривые соломенные цилиндры рук богини разогнулись вперед, потом опустились и коснулись голов собак. Потом рука, дотронувшаяся до живого Стража, поднялась и вытянулась в сторону Эмили. Белое сияние, изливавшееся из глаз фигуры, сделалось настолько ярким, что Эмили краем глаза видела на стене справа от себя четкую корявую тень соломенной руки.

Вспомнив о том, что в прошлом году прикосновение к этой руке не принесло ей никакого вреда, Эмили подняла свою руку, и прикоснулась к соломе…

…И чуть не отдернула руку, так как что-то резануло ей подушечку левого указательного пальца, хотя в сделавшемся еще ярче сиянии глаз фигуры она не видела на конце растрепанной соломенной культи ничего, кроме сухих стебельков. Но она не убирала руку до тех пор, пока богиня не опустила свою. Она устояла перед первым побуждением — сунуть палец в рот, и капли крови беспрепятственно упали на каменный пол.

Эмили удивилась, когда Керзон встал на колени, а потом увидела, что он извлек из кармана пальто горсть птичьих косточек. Те, что он оставил на полу в прошлом году, бесследно исчезли. Наклонившись вперед, он бросил содержимое своей ладони, как игральные кости.

Как и тогда, кости упали наземь отчетливой, неслучайной фигурой. Керзон собрал их и снова бросил, и тени от символа, образованного маленькими косточками, сделали узор рельефным. У Эмили вдруг зазвенело в ушах, и она зевнула, чтобы сравнять давление с наружным.

Еще шесть раз Керзон бросал кости и стремительно изучал выпавший узор, а свет из глаз статуи продолжал усиливаться; теперь они оба, щурясь, всматривались в результаты бросков, хотя Эмили не могла понять содержавшегося в них смысла.

Когда он в очередной раз собирал кости, Эмили следила за его рукой, и поэтому ослепительная вспышка света, опрокинувшая его навзничь, лишь заставила ее ссутулиться и закрыть глаза. Но мгновение спустя ее колени подогнулись, и она с глухим стуком упала на покрытую травой мокрую землю.

Боковым зрением, сквозь запечатлевшийся на сетчатке силуэт руки Керзона, она увидела, что стоит на коленях посреди вересковой пустоши, на холодном ветру, под ясным небом; когда же она повернулась, чтобы посмотреть назад и по сторонам, то каменного храма не оказалось. Страж толкал носом ее в плечо, собака-призрак исчезла, а Алкуин Керзон стоял в паре ярдов от нее и смотрел остановившимся взглядом в никуда.

— Керзон, — позвала его Эмили и с трудом, превозмогая боль, поднялась на ноги. — Алкуин!

Он, похоже, не слышал ее. Эмили подошла и тряхнула его за плечо; он покачнулся, все с тем же застывшим, бесстрастным выражением лица.

Она обошла его, остановилась впереди и, поднявшись на цыпочки, посмотрела в ничего не выражающий единственный глаз.

— Алкуин! — крикнула она ему в лицо.

Глаз не шевелился в орбите. Она наклонилась ближе к Керзону и с облегчением почувствовала щекой его ровное горячее дыхание. Сделав шаг назад, она дала ему ощутимую пощечину по той щеке, которую не пересекала повязка, — и опять его лицо не дрогнуло.

Эмили отошла в сторону и поняла, что солнце уже заметно склонилось к западному горизонту. То есть здесь, в реальности, прошло несколько часов, пока они находились в храме… Сулис, Бригантии, Минервы.

Только теперь Эмили испугалась. Однажды она оставила его посреди пустошей, а сама пошла за помощью, но, хоть он и был тяжело ранен, у нее не было сомнений в том, что он исцелится. И когда она вернулась и привела с собою Сандерлендов, его не оказалось на месте.

Сейчас же она боялась, что, если оставит его и вернется хоть через неделю, он будет стоять на том же месте, в той же позе.

А он, судя по всему, смог сегодня узнать, какой труд по поручению богини должен совершить для того, чтобы спасти семью Бронте.

Она сморгнула набежавшие на глаза слезы и вернулась к стоявшему, как статуя, Керзону, вытащила пистолет из кармана пальто и взвела курок. Свободной рукой она взяла его левую руку и приподняла ее. Вспомнив раненого ястреба, которого нашла на пустошах и вылечила, она порывисто поцеловала ладонь Керзона, а затем подняла его руку и выстрелила из пистолета между его ладонью и ухом.

Пистолет оглушительно бабахнул. Рука Керзона вырвалась из державших ее пальцев Эмили, а голова, окутанная облаком порохового дыма, резко повернулась. Керзон отчаянно замахал обожженной огнем выстрела кистью руки, а другой рукой принялся стирать слезы с глаз.

— Что? — хрипло рявкнул он. — Кто стрелял? Будь оно…

— Никто! — крикнула Эмили ему в лицо. — Вы меня слышите?

— Нет, я вас не слышу. — Он уставился на дымящийся пистолет в ее руке, а потом отошел на пару шагов и обвел взглядом окружающий пейзаж.

— Куда вы стреляли? Я чуть не оглох и не ослеп из-за вас! — Он поднес руку, на которой уже вздулся волдырь ожога, к слезящемуся глазу. — Вы стреляли в меня?

— Нет… я хотела разбудить вас!

— Проклятие! Постойте здесь, не двигайтесь! — Он решительно подошел к внешней полосе камней, присел на корточки, окунул руку в ручей, пересекавший древние квадраты, щедро плеснул воды на голову и тряхнул мокрыми черными волосами. — Я вовсе не спал! — сообщил он через плечо.

— Что она вам сказала? — крикнула в ответ Эмили.

— Что? Кто?

Эмили огляделась по сторонам и лишь потом произнесла имя:

— Ми-нер-ва!

Керзон помотал левой рукой.

— Когда? В прошлом году?

— Только что! — Эмили указала рукой на внутренний квадрат, обозначенный каменной россыпью. — Когда вы кидали птичьи кости! — Керзон вскинул голову и уставился на нее, явно не понимая, о чем шла речь, и она, почти в отчаянии, добавила: — Ну помните: яркий свет?

Он открыл было рот, а потом взглянул на склонившееся к закату солнце.

— Собаки сидели по обеим сторонам от ее постамента. — Эмили подняла левую руку. — Она разрезала мне палец.

Керзон почти бегом приблизился к Эмили и остановился в нескольких футах снаружи от линии большого квадрата.

— А теперь перешагнем черту, — сказал он и, взяв Эмили за руку, потянул ее за собой; Страж, как пришитый, двигался рядом с девушкой. Мгновением позже все трое стояли внутри большого квадрата, образованного еле различимой в траве каменной насыпью, — и ничего не изменилось, камни так и лежали плотной грядой; храм не появился.

— Мы уже все сделали, — сказала Эмили, выдернув руку. — К тому же призрачного Стража с нами больше нет.

— То есть как это, мы… — Керзон, оскалив зубы, посмотрел в темнеющее небо. — Ах! Прошел всего миг, а день уже кончается?

— Мы уже все сделали, — твердо повторила Эмили.

Несколько секунд тишину нарушал лишь ветер, посвистывавший в вересковых кустиках. Потом Керзон спросил настойчивым тоном:

— Она что-нибудь ответила? Кости складывались в какие-нибудь символы?

— Да! — Эмили почувствовала, что у нее на глазах снова выступили слезы, и отвернулась, чтобы Керзон не увидел их. И добавила непоколебимо ровным тоном: — Только не просите меня вспомнить, что это были за знаки.

Керзон переступил через границу внутреннего квадрата на клочок земли, где находился храм. Он упал на колени, впился пальцами правой руки в землю, а потом стукнул себя кулаком по голове над ухом.

— Будь я проклят, — сказал он. — Я верю вам. — Он встал. — Надо проводить вас домой. Когда этот Райт послал в Лондон за новой головой этой твари?

— Он сказал, что вчера. Полагаю, что на рассвете.

— Если попадутся быстрые курьеры, то груз может прибыть в Хоуорт уже завтрашней ночью. — Эмили вздохнула и позволила себе ссутулиться. — Значит, сейчас вы не помните ничего о встрече с Минервой?

Он закрыл глаза, нахмурился и помотал головой.

— Очень сожалею, но, увы, ничего.

Они двинулись по пустой травянистой лощине прочь от каменных россыпей, к крутому склону холма.

— Простите, что я написала вам, — сказала Эмили. Керзон кивнул, глядя влево, на их длинные тени, и она поспешно продолжила: — Поймите меня правильно: я сожалею, что выдернула вас из монастыря и фактически вынудила вас последовать старинному обычаю. — И, мысленно добавила она, наверняка придется заплатить за неудачу в том деле, которое вам указали кости, а вы не распознали указания.

— Обычай надлежало исполнить в любом случае, дитя мое. О, смотрите — Страж торопит нас.

Страж уже начал прыжками подниматься по крутому склону, и Эмили и Керзон полезли следом за ним. Было заметно, что Керзон берег обожженную руку. На вершине Страж терпеливо ждал, пока люди переводили дух, опираясь на стоячие камни.

— Чем бы все ни закончилось, — сказала Эмили, — я глубоко благодарна вам за решительные и самоотверженные действия. — Она отбросила со лба спутанные ветром волосы. — Полагаю, теперь вы вернетесь в свой монастырь.

— Полагаю, что да, — согласился он, — если только меня не убьют завтра ночью в вашей церкви. Вашей протестантской церкви.

«Вы вовсе не обязаны оставаться с нами до конца», — подумала она и чуть не сделала движение, чтобы прикоснуться к его руке, которую она поцеловала, а потом обожгла огнем выстрела.

Но вместо этого она печально улыбнулась и сказала:

— Мне следовало бы поторопить вас с отъездом. Но… пожалуйста…

Они быстро спустились по более пологому южному склону холма и направились по пустошам, над которыми уже сгущались сумерки. Керзон время от времени встряхивал головой, оглядывался и несколько раз вроде бы хотел заговорить, но лишь отмахивался, когда Эмили бросала на него вопросительный взгляд. Она выбрала тот путь, по которому невесть сколько раз, на протяжении многих лет, ходила в обществе Стража, а когда они вышли к болоту, впереди пошел Страж.

Эмили взглянула направо, на иву и три уже довольно смутно различимые куста боярышника; там опять не было никаких блуждающих огней.

— Наверное, ваша лошадь прикончила всех трех, — сказала она, и, когда Керзон хмыкнул и повернулся к ней, она указала на кусты.

Керзон остановился.

— Три смерти… — сказал он.

Эмили кивнула.

— Ignis fatui.

— Это было… — И тут Керзон оступился, и, если бы Эмили не схватила его за руку и не удержала на ненадежной тропе, он ушел бы по колено в болото.

— Да, — сказал он так тихо, что Эмили почти не слышала его сквозь свист ветра, — мы там побывали, мы с вами. В ее храме! Да, собаки, я теперь вспомнил… и я взывал к ней с вершины холма, умолял снизойти к нам, уделить внимание и указать, что делать, помилуй нас Господь!

Он выпрямился, и рука Эмили упала.

— Эмили. — Керзон тяжело вздохнул. — В том ярком свете, в самом конце встречи с нею, я увидел — на кратчайшее мгновение! — что я способен что-то постичь в ней. И она на сей раз увидела меня. Я ощутил себя полнейшим ничтожеством перед нею, перед ее неизмеримым возрастом, ее духовной… громадностью! Я чувствовал себя поденкой, раздавленной уже тем, что она всего лишь знает о моем существовании! — Он потер лицо ладонью. — Я бросился бежать от нее, спрятался от нее — в себя, в глубинные провалы своего сознания — и, наверное, так и не выбрался бы оттуда, если бы вы не выстрелили в меня из пистолета.

— Не в вас. Я рада, что…

— Подождите, подождите! Три смерти. Символы, выпавшие в бросках костей. Теперь я вспомнил: там была фигура, описывавшая нечто вроде смертоносного паразита, которому не место там, где и когда оно находится, а потом обращающий символ, который должен означать его изгнание. Души, на которые оно претендует, должны отречься от обязательства — и отказаться от привилегий. Они должны отдать свои жизни; три смерти будут… возмещением. И принести в жертву вожделенный урожай, от которого им придется отказаться и предать мертвых всесожжению.

— А-ах! — выдохнула Эмили. Страж ушел довольно далеко вперед, и она махнула рукой в ту сторону. — Да, — сказала она, когда одни двинулись дальше. — Нам предстоит разорвать старую, бездумно заключенную сделку и уплатить неустойку.

Несколько секунд они молча брели по болоту.

— Мне очень жаль, — сказал в конце концов Керзон. — Получается, что дело, порученное богиней, ложится на вас.

— Это единственный верный выход.

Вершины нескольких холмов на востоке все еще отливали бледно-абрикосовым в лучах заходящего солнца, и Страж трусил впереди Эмили и Керзона, то и дело оглядываясь, словно призывая людей ускорить шаг.

— На этот раз она разрезала вам палец? — нарушил Керзон следующую затянувшуюся паузу.

Эмили подняла указательный палец левой руки.

— Да. — В сумерках она не могла разглядеть порез, но, когда потерла это место подушечкой большого пальца, почувствовала жжение и ощутила края поврежденного места. — Этот самый палец я порезала, когда мне было двенадцать лет, чтобы оставить кровь в волшебной пещере.

Керзон кивнул и вздохнул.

— Луна пока еще не всходит, — сказал он, — но, насколько я понимаю, вы неплохо видите в темноте.

— К тому же мы со Стражем отлично знаем дорогу домой, — заверила она его.

Керзон кивнул, и Эмили поняла, что он не очень-то доверяет способности единственного глаза распознавать ориентиры в темноте.

Керзон поспешно продолжил:

— Я снял на три ночи тот же самый дом на главной улице. Сомневаюсь, что Косвенные смогут доставить в Хоуорт новую голову половины чудовища раньше завтрашнего вечера. Когда вы позволите мне прийти?

— Утром, — ответила Эмили. — Скажем, через час после рассвета.

— Вероятно, подготовившись к дальней прогулке?

— Да. И на этот раз вам, может быть, придется принести меня обратно.

Даже пребывая в сновидении, Эмили распознала отцовский утренний выстрел и, уцепившись за этот звук, стала выбираться из сна к бодрствованию.

Во сне она вновь увидела себя на кладбище, ночью; она покачивалась в неверном лунном свете, повинуясь капризам ветра, и смотрела на скрытую тенью фигуру, медленно шедшую к ней от разрушенного приходского дома. Она откуда-то точно знала, что в своем нынешнем, призрачном, состоянии не подвержена никаким воздействиям, кроме как от огня, и поэтому наблюдала за приближавшимся незнакомцем всего лишь с настороженным любопытством.

Его лицо скрывала широкополая шляпа, и Эмили гадала, кто же это может быть. Одноглазый Керзон, решивший, с сожалением, распрощаться? Она сама, расстроенная тем, что ее дух отправился в вольное странствие?

Но тут шляпу сдуло ветром, и оказалось, что к Эмили, которая, вне всякого сомнения, не имела какой-то четкой формы, обращено лицо Брэнуэлла. Подбородок с жиденькой эспаньолкой дрогнул, рот открылся, и голос, определенно не принадлежавший Брэнуэллу, произнес: «Теперь все вы — мое стадо».

Он посмотрел мимо Эмили, кивнул, и ветер послушно развернул ее. Перед собой она увидела пять колеблющихся образований, сложенных из дыма и паутины, медленно шевелящих плавно изгибающимися во все стороны, как водоросли под водой, руками, и поняла, что это ее мать и четыре сестры — Елизавета, Мария, Шарлотта и Энн — такие же бестелесные призраки, как и она сама, так же блуждающие в ночи. А позади них жалось к стене что-то спутанное и изломанное, как сухая крапива, и она знала, что это призрак отца, пытающийся скрыться от из взоров.

Потом она решила поднять глаза — и растрепанный клуб дыма, трепетавший в ветвях и не способный высвободиться, был Алкуином Керзоном.

Она снова посмотрела на существо с лицом Брэнуэлла. А оно обеими руками — левая двигалась так же ловко и непринужденно, как и правая, подняло собачий ошейник, который, как она безошибочно узнала, принадлежал Стражу, и протянуло его в сторону ее болтающейся головы.

И тут из одного из зияющих окон разрушенного приходского дома громыхнул приглушенный расстоянием выстрел, и она поняла, что это такое. Она согнула ногу, чтобы убежать, и это была настоящая нога, а не вялая и бессильная, как клок хлопка или горсть пушинок одуванчика конечность призрака; она сосредоточила мысли на воспоминании о настоящем выстреле и настоящими руками стала сбрасывать с себя одеяло, будто вылезала из норы. Она старательно отгоняла от себя дурной сон, и через несколько мгновений борьбы сидела в кровати в своей каморке. Тусклый рассветный свет, вливавшийся в окно, позволял разглядеть рисунки на стенах.

Тяжело дыша, Эмили сжимала и разжимала кулаки перед собой, дабы точно удостовериться, что у нее действительно все еще есть тело. Пока есть, подумала она, и, если будет на то Божья воля, останется еще на некоторое — достаточное! — время.

Она встала и облачилась в халат. А когда она покинула комнату и направилась по коридору к лестнице, то услышала из-за двери Брэнуэлла негромкие всхлипывания. Она приостановилась, потом постучала.

— Убирайтесь! — произнес голос Брэнуэлла, после чего Эмили открыла дверь и вошла.

Он стоял спиной к двери, у окна и смотрел на темные еще пустоши. В его комнате было холоднее, чем у нее.

Брэнуэлл тяжело вздохнул.

— Только Эмили, — сказал он, — обязательно войдет, если просят не входить.

— Но ведь ты же хотел, чтобы я вошла.

Он пожал плечами.

— Думаю, сегодня я исчезну в нем.

— Нет, — возразила она. — Сегодня я освобожу нас. И отменю долг, за который мы когда-то поручились кровью. — Она нашарила на тумбочке спички и зажгла свечу.

Он обернулся и, несмотря на жалобное выражение его осунувшегося лица, Эмили была рада тому, что из невооруженных очками глаз на нее смотрит ее брат, собственной персоной.

— Это невозможно.

— Я думаю, что возможно. Я советовалась со специалистом. — Она вскинула голову. — Ты можешь освободиться и не подвергаться больше этим посягательствам. А когда мы умрем, то не войдем в его призрачное стадо.

Он передернул плечами, подошел к кровати и сел.

— Я только что видел это во сне; папа выстрелом разбудил меня. Я оказался внутри Валлийца — беспомощный, онемевший. Он сошел с крыльца этого самого дома и ему встретился твой призрак…

— И луна освещала полуразрушенный дом.

Он посмотрел на нее и прищурился, чтобы лучше видеть без очков.

— Ты видела то же самое? Только что? — Она кивнула, и он сказал совершенно упавшим голосом: — Это было пророчество.

— Ложное, Брэнуэлл, поверь мне.

Мгновение он просто смотрел на нее, явно думая о том, что для ее уверенности может иметься какое-то основание, но затем отвел взгляд.

— Но, знаешь, мы же все равно умрем. Мелкие призраки, те, что видятся всего лишь как облачка дыма и пара… сейчас мы отгоняем их, не замечая, но, когда мы лишимся дарованной нам невосприимчивости, они проникнут в нас. Проникнут и убьют.

— Не сразу, — сказала она. — Постепенно.

— Но скорее раньше, чем позже.

— Возможно. И что?

Несколько секунд оба молчали.

В конце концов Брэнуэлл принужденно рассмеялся и тихо сказал:

— Во сне он мог использовать мою левую руку. Мне хотелось бы заполучить ее обратно, в свое распоряжение, хотя бы ненадолго.

— Душу — тоже. И отнюдь не ненадолго.

— Да, конечно, и это тоже.

— Ты можешь получить все это назад — но это потребует жертвы от каждого из нас, бывших там в тот день.

— И что же мы можем пожертвовать? Денег у нас нет… опять кровь?

— Жертву тем урожаем, который мы собрали, но теперь откажемся от него ради оплаты. Урожай за семнадцать лет. — Брат взглянул на Эмили с недоумевающим видом, у него даже челюсть слегка отвисла, и она продолжила: — Мой первый роман уже недосягаем, но второй готов наполовину. Роман Энн тоже отослан, но у нее осталось дома много стихов. Она развела руками и заставила свой голос звучать твердо и уверенно. — Мы сожжем все это.

— И ты — ха! — предлагаешь мне сжечь то, что я написал? Вместе с твоей…

— Ты останешься здесь. А я заберу все. Сегодня же.

— Твой первый роман, второй роман — и твой, и Энн — все это сказочки о Стеклянном городе и Гондале, так ведь? Я же пишу настоящий роман! Ладно, пусть вы сожжете вашу… плоды ваших трудов, но я просто не могу…

— Неважно, какую ценность мы видим во всем этом — мы обязаны принести жертву от этого урожая.

Брэнуэлл посмотрел на свой письменный стол, потом снова на сестру.

— И кто же это говорит?

Минерва, подумала Эмили, которая снизошла ко мне, потому что наш отец, впервые прибыв на этот берег двадцати пяти лет от роду, просил у нее доспехи, скованные циклопами. Она представила себе, как будет выглядеть попытка объяснить все это Брэнуэллу, и просто ответила:

— Это говорю я.

Брэнуэлл вытер губы правой рукой.

— Эмили, ты серьезно?

Она кивнула.

— Ради твоей души.

Он быстро встал и подошел к письменному столу.

— Итак, я обречен закончить бытие, — сказал он, рывком открывая верхний ящик, — а вместе со мной и все то, что в мозге зрело, и пером оттуда выловлено было, и не дано взрастить мне стопок книг, где б мудрости плод зрелости достиг…

Эмили угадала, какой из сонетов Китса горестно перефразировал ее брат, и мысленно процитировала его завершающую строку: «Бесславным станет, слабым и чужим»[12].

— Ради всех нас, Брэнуэлл, — добавила она.

Он вынул стопку исписанных листов, разделил ее надвое и протянул сестре верхнюю половину.

— Вот.

Она посмотрела на листы, оставшиеся на столе.

— Только половина? Это Каинова жертва.

— Ты это видишь? — спросил он, ткнув пальцем в кляксу на первой странице, стертую так тщательно, что в бумаге получилась дыра. — Это лучшее из всего, что я написал.

— Но это не обеспечит нам пощаду, когда дойдет до дела.

Он с силой задвинул ящик.

— А где твой первый роман, который почему-то нельзя предать огню?

— Отправлен издателю. Я все же надеюсь, что ты поверишь: будь он здесь, я принесла бы его в жертву, чтобы спасти всех нас.

— О, — жалобно протянул он, — я тебе, конечно, верю. — Он вернулся к кровати и снова сел. — Как он хоть называется?

— «Грозовой перевал».

— Ха! Кошмарное название. Что ж, ты принесла его в жертву, послав издателю, верно? Он, наверняка, сам сожжет его.

— Вполне возможно. — Она прижала локтем страницы, полученные от брата. — Спасибо за это.

Он отвернулся и махнул правой рукой, дозволяя покинуть себя.

Эмили спустилась вниз и принялась готовить завтрак для всей семьи.

Через час после восхода солнца Эмили и Страж стояли на крыльце парадной двери приходского дома. Над головами висело серое небо, порывистый холодный ветер дергал голые ветви деревьев на кладбище, и Эмили не удержалась и взглянула на дом, желая убедиться, что оконные стекла на месте.

Она обулась в дорожные башмаки, надела пальто, из-под которого виднелась шерстяная юбка, на голову — шляпу. В одном кармане пальто лежал пистолет, купленный для нее отцом, а другой раздувал объемистый, перевязанный бечевкой сверток исписанных листов.

Энн осталась дома, равно как и Брэнуэлл, Шарлотта, отец и Табби. Эмили рассчитывала вернуться до полудня, но знала, что, как ни старайся все предвидеть, ход практически любой катастрофы не поддается человеческому влиянию; поэтому, за неимением ничего лучшего, она дала Энн две сухие палочки, бывшие некогда пальцами миссис Фленсинг.

Но вот из-за угла церкви показалась решительно шагающая фигура в длинном пальто, и Эмили разглядела под полями шляпы повязку, прикрывавшую глаз. Керзон опирался на толстый посох, на плечах были видны лямки рюкзака и, судя по наклоненному вперед торсу, рюкзак этот был увесистым.

Эмили вздохнула и вынула из-за пазухи, из кармана рубашки, старые очки Брэнуэлла, которые заранее смазала «маслом из геенны», полученным в свое время братом от миссис Фленсинг. Надев их, она посмотрела на кладбище.

Да, они были там — создания, подобные слабо набитым чем-то полупрозрачным одеждам, с колеблемыми ветром конечностями и головами, похожими на мешки, которые дергались, как будто все они вели между собою какой-то безумный общий разговор.

Подойдя поближе, Керзон кивнул ей и, остановившись у крыльца, похлопал по лямке рюкзака.

— Я взял четыре бутылки лампового масла, по галлону каждая, и пучок стружки, — сообщил он и, повернув голову, внимательно посмотрел на Эмили единственным глазом.

— Вам вдруг понадобились очки?

— Да. — Она осторожно спустилась по ступенькам, глядя сквозь измазанные стекла. — Сейчас я запасусь топливом, а потом мы пойдем.

— Я же сказал: у нас полно лампового масла.

— Мне нужно больше.

Керзон посмотрел вокруг, поворачиваясь всем телом.

— Что, ветки? Опавшие листья? Все это насквозь мокрое.

Ничего не сказав на это, она подошла к западному углу кладбища и оперлась на ограду. Через несколько секунд призраки ощутили ее присутствие и медленно поплыли в ее сторону. Страж зарычал, но Эмили шикнула на него и потрепала по голове.

Керзон подошел к ним.

— Нам надо идти, — сказал он, уныло глядя в сторону, туда, где уходила на запад терявшаяся в пустошах торная тропа.

— Еще минуту.

Призраки заметно приблизились и уже начали открывать рты. Эмили наклонилась к ним и тоже разомкнула губы. Одна из невзрачных фигур скользнула вперед, опередив остальных — не мог ли этот дух принадлежать кому-то из знакомых? — и Эмили невольно выдохнула.

За первым призраком примчался еще один, и едва Эмили успела перевести дух, как воздух опять потянулся из ее легких. Она шагнула назад, а Страж заставил ее отойти еще на ярд.

Она тяжело дышала.

— Что ж, неплохая приманка.

Заушины очков чуть заметно дрожали, и через эту вибрацию она ощущала слабое жужжание, как будто призраки пели.

Керзон схватил ее за плечо.

— Что за чертовщину вы затеяли? Вы, что… вам известно, что эти создания воруют не только дыхание?! Они поддерживают свое бытие, воруя вашу жизненную силу!

Керзон и Страж повели ее прочь, а она оглянулась и увидела, что многие духи уже перевалили через приземистую ограду и плывут за ними, удаляясь от кладбища.

— Нам нужно идти не так быстро, — сказала она.

— Вы способны видеть их? — спросил Керзон. — Через эти очки?

Эмили кивнула.

— Я смазала стекла маслом, которое миссис Фленсинг дала Брэнуэллу. Оно позволяет… видеть больше. — Полдюжины призраков — нет, не меньше дюжины — следовали за ними по западной дороге, но двигались довольно медленно. Эмили подняла руку и прикоснулась пальцем к оправе. — Не хотите взглянуть сами?

— Моего единственного глаза только-только хватает, чтобы видеть обычный мир. Так что за оккультными явлениями придется следить вам. — Он на ходу повернулся и посмотрел на Эмили. — Вы нарочно выманиваете их за собою? Зачем?

Она вздохнула, отметив про себя, что этот выдох не достанется призракам.

— Минерва сообщила нам, через ваши птичьи кости, что в ходе жертвы должно быть всесожжение мертвых. Это они и есть.

— Ах! — У Керзона явно полегчало на душе. — Сознаюсь, я боялся, что это будет кто-то из нас.

И вы не допустили бы, чтоб эта участь постигла меня, мысленно добавила она.

— А сама жертва, — поспешно добавила она, хлопнув себя по раздутому карману пальто, — здесь.

Порыв ветра колыхнул вереск на склоне холма, Эмили схватилась за шляпу, но когда она оглянулась, немного растянувшаяся вдоль дороги цепочка несуразных фигур все так же следовала за ними.

— Они ведь легко воспламеняются, бедняги, — сказала она с неожиданной для самой себя ноткой меланхолии.

Страж порывался прибавить ходу, да и Керзон, хотя и знал теперь, почему они идут необычно медленно, то и дело с тревогой поглядывал на темнеющее небо, но Эмили внимательно следила за тем, чтобы они не отрывались от тянувшихся за ними духов и те могли ощущать ее присутствие. Керзон время от времени поправлял лямки рюкзака.

Эмили расстраивалась от мысли о том, что они даже таким неспешным шагом скоро доберутся до Понден-кирк, и ласково прикасалась к тугому свертку в левом кармане пальто. Здесь так много прекрасных стихов Энн, думала она, и половина романа несчастного Брэнуэлла, который, независимо от литературных достоинств, неоценимо дорог ему. И мой незавершенный второй роман, основанный на ужасных событиях последнего года! Я ведь даже не придумала еще, как он будет заканчиваться… может быть уже сегодня я буду знать, какого рода финал сгодился бы для этой книги.

Керзон, похоже, заметил, как она прикоснулась к карману и уловил изменившееся всего на миг выражение ее лица.

— Полагаю, — деликатно сказал он, — мне не следует знать, какого рода будет ваша жертва.

— Определенно нет.

Глядя на ходу по сторонам через очки, Эмили видела несуразные фигуры, неуклюже спускавшиеся по склонам ближайших холмов. Страж тоже увидел их и зарычал.

Она щелкнула языком, приказывая собаке замолчать.

— Еще прибавились? — спросил Керзон, перехватив поудобнее свою палку.

— Да. Такое впечатление, будто собираются кланы.

— Возможно, они чувствуют, что вы несете… исход.

Она взглянула на чеканный профиль Керзона. Он мог покинуть Хоуорт минувшей ночью, думала она. Но остался и сегодня отправился в этот поход, считая, что его жизненным предназначением может быть выполнение требований богини. А прямо говоря: покончить с напастью на этой земле… спасти мою семью… спасти меня.

— Рукописи, — сказала она.

— Ах… — отозвался он, сразу поняв все. — Вы возлагали на них надежды?

— Да… какими бы они ни были на самом деле.

— Я сожалею… — Он упорно вглядывался единственным глазом в неровный горизонт впереди. — Конечно, нет никакого смысла убеждать вас, что вы напишете еще.

— Никакого, — согласилась она.

Она не могла сказать, то ли сама приняла сторону, то ли Страж повел ее в обход, напрямик через пустошь, подальше от стоячего камня под названием Боггартс-грин. Она не смогла пройти мимо, не взглянув на него, и сейчас он показался выше, чем помнился.

Еще с час они шли на запад по протоптанным в незапамятные времена овечьим тропам и по склонам холмов, стараясь не показываться на вершинах. В этот пасмурный день, даже сквозь очки, смазанные неведомым составом, безлюдные пустоши мало отличались о того, что Эмили видела почти ежедневно, однако нет-нет да попадались то каменные ограды старинного вида, пересекавшие склоны там, где их вовсе не было, то выводок кроликов, которых не оказывалось, когда она смотрела на то же место, подняв очки на лоб, а на нескольких вершинах холмов, где, как она знала, вовсе не было растительности, напротив, росли деревья.

Она не раз подумывала о том, что неплохо бы передохнуть, но Керзон шел ровным шагом, хотя, как прикинула Эмили, его груз — четыре галлона масла — должен был весить двадцать пять-тридцать фунтов. Когда путь вынуждал их подниматься на гребни, все трое смотрели по сторонам, но природный пейзаж лишь изредка нарушали возвышавшиеся вдалеке стоячие камни, отчетливо вырисовывавшиеся на фоне низкого свинцово-серого неба.

На одном из таких возвышенных мест Страж вдруг остановился и напрягся, глядя на север. Керзон и Эмили уставились туда же.

— Вот чудеса! — побормотал Керзон. Холодный ветер сбросил пряди черных волос ему на лицо, и он нетерпеливо отбросил их назад. — Что там творится?

С того места, куда они поднялись, Эмили видела гребень холмов на пару миль дальше; там вниз по склону, кажется, довольно быстро, двигалось с полдюжины точек. Она подняла очки на лоб — зрелище не изменилось.

— Штук шесть, — сказала она, — в паре миль отсюда. Похоже на бегущих больших собак.

— Срочно найдите нам глубокую и узкую долину, — сказал Керзон. — По этой местности они, даже охотничьим аллюром, доберутся сюда не быстрее, чем за пять минут.

Эмили быстро прикинула. Немного южнее того места, где они находились, протекал Дин-бек, и она точно помнила, что сразу за ручьем есть овраг, заросший ольховником.

— Сюда! — указала она и, убрав в карман очки, мешавшие видеть реальность, побежала по каменистому склону вниз, прочь от приближавшихся тварей, которые, говорила она себе, не могли быть не кем иным, кроме как вервольфами. Керзон бежал по пятам за нею, Страж держался слева; что делали призраки, она не знала, так как не решалась оглянуться.

Она не обращала внимания на усиливающуюся боль в коленях и даже перепрыгнула через низкую стенку, сложенную из дикого камня, не отстав от Стража, тогда как Керзону пришлось остановиться, чтобы перебраться через нее. Конечно, он был обременен тяжелым рюкзаком, но в этот холодный пасмурный день Эмили снова почти явственно слышала дикую атональную музыку вересковых пустошей, сделавшуюся пронзительной, извещавшую о смертельной опасности, и чуть ли не пританцовывала на бегу.

Они пробежали через шестифутовую полосу быстро бегущей воды, которая и была этим самым Дин-беком, и Эмили крикнула:

— Проточная вода… она их остановит?

— Это… им… один прыжок… — пропыхтел Керзон и оглянулся. — Где этот проклятый овраг?

— Сюда, — ответила Эмили и указала на небольшую ольховую заросль, скрывавшую вход в расщелину.

Буквально через полминуты они проломились сквозь ветви и скатились по крутому склону. Овраг оказался не более пятнадцати футов шириной и довольно глубок — стоя среди камней, рассыпанных по дну, Керзон примерно на фут не доставал головой до верхнего края.

Он торопливо прошел по оврагу около десяти ярдов, а там снял с плеч и осторожно поставил наземь рюкзак, извлек оттуда две увесистые стеклянные бутылки и вручил их Эмили. Потом достал еще две и объемистый жгут сухих чистых стружек. Открыв одну из бутылок, он плеснул ароматического лампового масла на край жгута, быстрым движением закупорил ее и, держа в руках оба сосуда, начал карабкаться вверх по склону туда, где из земли торчали обнаженные древесные корни.

— Тащите их сюда, скорее! — крикнул он, не оборачиваясь.

Эмили села на землю спиной к склону и, прижимая бутыли к груди и с отчаянной силой отталкиваясь каблуками, поползла вверх. Страж, не обремененный грузом, мгновенно взлетел вверх по крутому склону.

Керзон пристроил свои две бутылки между корнями, образовывавшими надежные петли, быстро наклонился, забрал ношу у Эмили и тоже закрепил их среди подходящих корней.

Потом он съехал обратно на дно промоины и отнес рюкзак и стружки на несколько ярдов вверх; Эмили и Страж тут же подошли к нему.

Керзон, присев на корточки, снова полез в рюкзак. Оттуда он извлек внушительный кремень и короткую стальную полоску, закругленную на конце, положил их поверх стружек и в довершение всего вынул два кремневых пистолета.

Эмили вынула из кармана пальто собственный пистолет.

Керзон несколько принужденно улыбнулся и отодвинул полу пальто, продемонстрировав две рукояти ножей, торчавшие из привешенных к поясу ножен.

— Свинец и ржавчина с колокола? — спросил он, взглянув на ее оружие.

Она кивнула и, указав на пистолеты, лежавшие поверх рюкзака, в свою очередь, спросила:

— Серебро?

— Нет, обычный свинец. Но он убавит им прыти. Возьмите-ка, — добавил он, вынув из ножен один из ножей с раздвоенным клинком и протягивая ей. — Они поднимут шум, когда доберутся до нас.

«Кому, как не вам, знать их», — подумала Эмили. Она посмотрела вдоль оврага, сквозь ветки ольх, на истоптанный участок склона, где они спустились к ручью. Оттуда они и появятся, сказала она себе.

Страж и Керзон непоколебимо стояли по сторонам от нее, в одной руке она держала нож, в другой пистолет, и ее сердце часто колотилось, практически совпадая в ритме с почти явственно слышимой музыкой пустошей.

А потом, вроде бы в том же самом ритме, совсем рядом взвыли вервольфы, уже приближавшиеся к краю оврага. Керзон упал на колено и, ударив огнивом по кремню, осыпал пучок стружек множеством искр.

Эмили услышала топот лап по земле, и в овраг тяжело съехали по склону две твари.

На мгновение ей показалось, что туши со вздымающимися от тяжелого дыхания боками заполнили пространство между наклонными стенами ущелья — собаки, похожие на больших бульмастифов, с блестящими черными глазами, широко расставленными на тупых мордах, с оттянутыми назад черными губами, обнажавшими длинные клыки, с мускулами, перекатывающимися под клочковатой шерстью, и резким металлическим запахом, который здесь, даже на холодном ветру, ощущался сильнее, чем на кухне приходского дома в прошлом году.

Вервольфы с воем бросились вперед между валунами, загромождавшими дно оврага.

Не поднимаясь с колен, Керзон схватил оба пистолета и разрядил их в широкие оскаленные морды. В следующий миг он бросил пистолеты и вскочил на ноги, держа в одной руке нож-диоскуры, а в другой — горящий факел из стружек.

Оба зверя тут же утратили прыть и замотали головами, стряхивая кровь с раненых морд. Эмили увидела, как вслед за первой парой, разбрасывая комья грязи, в овраг ворвались, еще несколько тварей, и подняла оружие, но Керзон схватил ее за руку.

— Стреляйте вверх! — рявкнул он. — Разбейте бутыль с маслом!

Она не стала тратить время на кивок, а сразу повернулась и, держа пистолет над головой, воткнула в землю нож и подтянувшись на нем и полезла по крутому склону. Почти достав до края оврага, она все же оглянулась.

Вервольфы могли протиснуться в узкую расщелину не более чем по два, и Керзон, судя по всему, уже убил своим раздвоенным ножом одного и ослепил второго, и сейчас следующая пара изготовилась перепрыгнуть через своих поверженных собратьев, но вынуждена была уворачиваться от выпадов и взмахов оружия Керзона. А рядом с ним Страж яростно лязгал зубами, стараясь ухватить головы и лапы.

Эмили поспешно оценила расположение бутылей, выставленных среди корней вдоль края склона, перебралась на фут дальше, чтобы все сосуды оказались для нее на одной линии, потом подняла пистолет, навела прицел на ближайшую бутылку и нажала на спуск.

В следующий миг грохот выстрела сотряс воздух, в овраг струей полилось масло и посыпался град стеклянных осколков. Керзон бросил горящий жгут стружек под ноги сгрудившимся оборотням, схватил Стража за ошейник и поспешил отбежать.

Пламя, громко ухнув, взвилось вверх, обдав Эмили жаром, и она съехала вниз по склону. Шляпу она где-то потеряла, а пистолет бросила, чтобы погасить затлевшие волосы.

Вервольфов охватило пламя. Двое, оказавшиеся в самом яростном огне, попытались забраться по склону, но свалились обратно, еще один кинулся было на Стража, но рухнул среди камней, когда Эмили сбоку вонзила диоскуры ему в шею. Нагнувшись, чтобы извлечь застрявший нож, она обожгла руку загоревшейся шерстью.

Страж уже метнулся мимо нее и вонзил зубы в горло другому горящему оборотню, который ухватил Керзона зубами за руку, и, стоило ему выпустить человека, чтобы попытаться схватиться с мастифом, как Керзон ударил его ножом в грудь. Все трое застыли, но Керзон и Страж тут же поднялись на ноги.

Керзон подскочил к одному из горящих вервольфов, который катался по галечной россыпи, пригнулся к нему, прикрывая лицо одной рукой, и когда живой факел извернулся, открыв на мгновение горло, глубоко всадил туда нож и тут же отскочил, хлопая себя по боку, чтобы погасить затлевший рукав.

Потом он взглянул на оставшегося, покачал головой, наклонившись, поднял с земли булыжник размером с хорошую дыню и метко швырнул ее в скалящуюся морду. Голова разлетелась, будто от взрыва.

— От этого ему не излечиться, — пробормотал он, тяжело дыша, и отвернулся.

Тот оборотень, которого Керзон ослепил, полоснув диоскурами по глазам, смог отползти назад до середины оврага и рухнул, весь охваченный пламенем. Керзон переступил через несколько горящих или окровавленных тел к очередной твари, скребущей ногами по гальке, прикончил ее еще одним большим камнем и поспешил туда, где стояли Эмили и Страж.

Эмили указала на его руку — пальто было порвано, и сквозь прореху виднелась окровавленная рубаха.

— Не забывайте: на мне все быстро заживает, — сказал он.

— Но вас укусили…

Керзон прикрыл глаз на секунду и опять посмотрел на нее.

— Эмили, я ведь и так один из них.

— О, ну конечно…

— Ну, здесь мы закончили.

Она кивнула. Обожженная рука ныла, запах горелых шерсти и плоти вынуждал дышать открытым ртом. Все эти мертвые существа, думала она — мужчины; один из них, вероятно, Адам Райт, которого я невесть сколько раз встречала в церкви. Может быть, тот самый, которого я убила, спасая Стража. У Райта была дочь, полноватая девушка, некоторое время (недолго), посещала церковную школу — не могла ли и она оказаться среди них?

Эмили чувствовала лишь… как и в ту минуту, когда плетеное изваяние Минервы впервые прикоснулось к ее руке, в прошлом году… смутное ощущение верности, закономерности происходящего.

В небе вспыхнула молния, через секунду раскатился гром, и сразу же по непокрытой голове Эмили, по камням и по дымящимся трупам застучал дождь.

Она аккуратно убрала диоскуры в карман пальто и оглянулась на северный склон.

— Надо побыстрее вернуться на тот берег Дин-бека и отыскать моих бедненьких заблудших призраков.

Тем временем Брэнуэлл вскарабкался по склону, вздымавшемуся к северу от Понден-кирк. В панике он попросту не заметил яркого пламени, рвущегося из пещеры фейри слева от него. Еще через минуту земля под его ногами и отчаянно цеплявшимися за нее руками выровнялась, он оказался на плато и выпрямился.

Справа от него стоял едва различимый сквозь дождь маленький каменный домик, которого он никогда раньше не замечал, а перед собой он увидел двоих людей, которые жестикулировали, указывая на вершину Понден-кирк. Холодный ветер кидал на них клубы дыма; их лица озарял свет необъяснимого огня, пылавшего за спиной Брэнуэлла.

Одним из этих людей — Брэнуэлл протер глаза и посмотрел снова — одним из этих людей, хотя это и невероятно, был его отец!

Со стороны каменного домика к ним быстро приближалась еще одна фигура — короткий вертикальный чурбан, размахивающий руками, но, похоже, не имевший головы. С болью осознав, что отец стоит на краю высокого крутого обрыва, Брэнуэлл пробежал по грязи и выбрался на плоские мокрые камни, представлявшие собой вершину Понден-кирк.

Мужчина, стоявший рядом с Патриком Бронте, обернулся, заметно вздрогнул — то ли увидев Брэнуэлла так близко, то ли разглядев приближение движущегося существа, вышедшего из непонятного каменного дома, и поднял нож.

Последним усилием рванувшись вперед, Брэнуэлл оттолкнул незнакомца от отца; при этом острия сдвоенных клинков поранили тыльную сторону его запястья.

Незнакомец отступил на шаг и попытался удержать равновесие. Поняв, что устоять на ногах ему не удастся, он бросил нож в сторону отца Брэнуэлла, не говоря ни слова, повалился назад и пропал из виду.

Патрик поймал оружие за рукоять и повернулся к Брэнуэллу. Тот испуганно уставился на оружие и понял, что это два ножа, искусно связанные вместе. И еще Брэнуэлл обратил внимание на то, что на шее у отца нет шарфа, который он снимал лишь на ночь.

Брэнуэлл вскинул руки.

— Папа! Это я!

Один глаз Патрика был окружен большим синяком и заплыл, но другим он уставился на Брэнуэлла, потом с облегчением выдохнул, выронил самодельные диоскуры и тут же обернулся и окинул взглядом долину.

Патрик вскинул руки, а несуразная фигура, выскочившая из домика, была уже в нескольких футах от него. Брэнуэлл разглядел, что это длинный сноп соломы с двумя тонкими жгутами, приделанными наподобие рук, и один из этих жгутов поднялся, чтобы дотронуться до отцовской спины.

Брэнуэлл кинулся вперед, чтобы не допустить прикосновения. И в следующий миг обнаружил, что сидит на мокрой траве в нескольких ярдах позади двух фигур, стоящих на краю плато.

Его отец опустил руки, и тут же вспышка молнии и раскат грома сотрясли капли дождя в воздухе и отбросили Брэнуэлла назад.

— Эмили! — прогремел отцовский голос. — Отойди подальше!

Позже Брэнуэлл так и не сумел более или менее подробно описать то, что видел в следующие несколько секунд.

На месте отца возникла высокая фигура, облаченная в металлические доспехи с кованым рельефом, изображавшим нагой торс, но, когда воин повернул к нему голову в шлеме, он узнал лицо родного отца. А за спиной этой фигуры стояла женщина, испускавшая голубой свет — она тоже была очень высока ростом, и Брэнуэлл радовался тому, что видит только ее спину, поскольку не сомневался в том, что перед ним богиня, и что, если она повернется и взглянет ему в глаза, его душа сокрушится под этим взглядом.

Единственный глаз Патрика сверкнул в ее голубом сиянии.

Гигант, в которого превратился отец Брэнуэлла, повернулся обратно и снова посмотрел на долину за Понден-кирк, воздел обе руки и уронил их вдоль облаченных в броню боков.

В тот миг из неба ударило второе огненное копье, и грохот сотряс землю под Брэнуэллом.

Брэнуэлл не видел ничего, кроме остаточного изображения зазубренной трещины, которую молния проделала в небе, но ощущал горячую кровь на своем запястье. Невдалеке внизу пылал яростный огонь, но здесь, наверху, дул безжалостно холодный ветер. Он встал и осторожно двинулся вперед, шаря рукой в воздухе, пока она не наткнулась на хрупкую холодную ладонь, которая, как он был уверен, принадлежала его отцу.

Краем глаза, не ослепленным небесной вспышкой, Брэнуэлл смог разглядеть и опознать на фоне пылавшего внизу пламени знакомый отцовский силуэт, и, вцепившись в руку отца, потащил старика дальше от края и каменного массива на травянистое плато. На ходу отец оглянулся через плечо, и Брэнуэлл тоже торопливо обернулся, но не увидел ни воина в латах, ни второй фигуры, которая была в один момент соломенным снопом, а в следующий — богиней, и там, где недолго стоял приземистый каменный дом, лежала теперь хорошо знакомая пустошь.

Они оба сели наземь.

— Папа, — пропыхтел Брэнуэлл, — что случилось? В кого вы только что превращались?

— Я был… Бронтесом. Помолчи, сынок.

Старик несколько раз тяжело перевел дух, встряхнулся всем телом и начал тяжело подниматься на ноги.

— Этот человек, который упал, — сказал он. — Он, возможно, пострадал. Нужно посмотреть, не нуждается ли он в помощи.

Брэнуэлл подумал было спросить отца, не угрожал ли ему этот человек, но потом решил, что ему вовсе не хочется знать, как все было на самом деле.

Он тоже поднялся.

— С той стороны склон не такой крутой, — сказал он, отводя отца от вершины Понден-кирк к тому месту, на которое сам только что влез.