начале мая я собирался в далекую экспедицию на Новую Землю. Институт психологии поручил мне изучить инстинкты гнездящихся птиц на птичьих базарах.

Перед самым отъездом ко мне в институт зашел один приятель-зоолог. Узнав о том, куда я намерен ехать, и о цели моей поездки, он сказал:

— Зачем вам в такую даль забираться? Поезжайте лучше и Лобню.

Признаться, я немного смутился: вылетело из головы, что такое Лобня. Наверно, какой-нибудь островок на Севере. Но где именно он находится?

Сознаваться в своей географической неосведомленности мне не хотелось, и потому, приняв рассеянный вид, я небрежно ответил:

— Ах, да, Лобня! Припоминаю: островок, кажется, в Баренцевом море.

Приятель улыбнулся и перебил меня:

— Нет, не в Баренцевом, а в Подмосковье. От Москвы с полчаса езды на дачном поезде по Савеловской железной дороге. Лобня — это не остров, а станция. Впрочем, там и островок тоже есть, и птичий базар на нем. Поезжайте — всё сами увидите.

Больше рассказывать приятель ничего не захотел; так и ушел. А я остался в неведении и крайне заинтересованный тем, что же это за необыкновенное место под самой Москвой, где, будто на морских островах, разместился птичий базар.

На другой день с первым дачным поездом я отправился на разведку. Минут через двадцать — двадцать пять поезд остановился у станции «Лобня».

Я вышел из вагона и огляделся. Налево были запасные пути с отцепленными товарными вагонами, направо, за станцией, виднелась старая березовая роща, и прямо в ней — небольшой поселок.

Утро было ясное, весеннее. В вершинах деревьев слышался громкий крик грачей. Большинство берез было занято их гнездами. Иссиня-черные птицы оживленно хлопотали над ремонтом своих нехитрых строений, другие же важно разгуливали по дороге возле самой станции, разыскивая в конском навозе уцелевшие зерна овса.

Я не спеша пошел по дороге через поселок, осматриваясь по сторонам и с удовольствием слушая крики грачей — этот первый приветный гомон наступившей весны.

В палисадниках возле скворечен распевали трескучие песни скворцы. А в воздухе низко, едва не касаясь верхушек берез, то и дело пролетали чайки.

«Откуда же их здесь такое множество? — подумал я. — Ведь поблизости нет ни роки, ни болота».

Но долго раздумывать было некогда. Мне хотелось поскорее попасть в это диковинное подмосковное царство птиц, обещанное мне приятелем.

Следуя его указанию, я миновал поселок и сразу же за ним очутился на берегу небольшого озера. Собственно, то, что я увидел перед собой, озером даже было трудно назвать. Всю низину занимал открытый заболоченный остров, а кругом его опоясывала узким кольцом вода. Ширина водного протока от берега до острова была не больше ста, а местами даже пятидесяти — шестидесяти метров.

Взглянув на этот плоский, заболоченный остров, я сразу понял, почему у станции и над поселком летало так много чаек. Здесь, на островке, сплошь окруженном водой, они, очевидно, устроили свои гнезда.

Над островом виднелось огромное количество летающих птиц. Одни из них садились в желтые, завядшие камыши, другие, наоборот, взлетали из них и с криком носились в воздухе. Но вот что меня удивило: вся середина острова была сплошь белая — очевидно, там в камышах до сих пор еще лежал снег.

«Странно, — подумал я, — ведь даже в лесу он уже давно растаял».

Я хотел, вынуть из футляра бинокль, чтобы взглянуть на остров, но тут за поселком на станции послышался грохот — очевидно, сгружали железо, — и в тот же миг все то белое, что я принял было за снег, с невероятным шумом и криком взметнулось вверх. Это были птицы — тысячи белых птиц. Они закружили над островом, снежной тучей закрыв противоположный берег, село и дальний лесок. Ничего не было видно, кроме массы трепещущих крыльев. Постепенно чайки, по-видимому, успокоились и вновь уселись на землю. И весь островок снова будто покрылся белыми пятнами снега.

Минуту я стоял на месте, пораженный этим чудесным зрелищем, а потом, опомнившись, чуть не бегом поспешил обратно в поселок.

«Лодку! Скорее найти лодку и перебраться туда, на остров! Хорошо, что я надел высокие болотные сапоги. Проберусь на самое место гнездовья, всё осмотрю, а потом — обратно в Москву, в институт, расскажу о своей находке и перееду сюда на все лето. Зачем же тащиться куда-то на край света, когда вот тут, под самой Москвой, такая чудесная гнездовая колония птиц?»

У местных ребятишек я узнал, что на краю поселка живет старичок. У него имеется лодка, на которой он ставит в озере вентеря, ловит в них карасей.

Ребята проводили меня до самого домика рыбака.

Хозяин был дома, он копал в огороде грядки.

Я поздоровался и рассказал, что хочу пробраться на остров и осмотреть гнездовье — наметить места будущих наблюдений.

Старичок слушал меня, добродушно чему-то улыбаясь.

— Погоди, сынок, — неожиданно перебил он. — А как же ты по острову ходить-то будешь?

В ответ ему я подтянул повыше свои охотничьи сапоги и подмигнул:

— Ничего, дедушка! Нам, охотникам, никакие болота не страшны. Не в таких мы еще бывали.

— Ну и храбрец! — покачал головой старичок. — Что ж, поедем, а я полюбопытствую, как ты там разгуляешься.

Он сходил в сарай, вынес оттуда широкую деревянную лопату вместо весла, и мы отправились к берегу. Там стояла маленькая плоскодонная лодочка, похожая скорее на лохань для стирки белья, чем на лодку.

Мы уселись в нее. Старик устроился на корме; он стал загребать лопатой воду, и лодка медленно поплыла к острову.

Вот мы и у цели. Нос лодки ткнулся о завядшие, прошлогодние камыши.

Я быстро встал и уже занес ногу, чтобы выбраться на остров. Но тут я почувствовал, что старик придерживает меня сзади за куртку.

— Что ты меня держишь? — улыбнулся я. — Чай, не маленький, не первый раз по болоту хожу.

Я ступил ногой на болотистый берег острова и вдруг почувствовал, что нога свободно уходит куда-то вниз — край берега опустился в воду. Хорошо, что старик придерживал меня, иначе я потерял бы равновесие и свалился за борт.

Я отдернул ногу, и край острова вновь всплыл над водой.

В недоумении я обернулся к моему спутнику, а он, хитро посмеиваясь, глядел на меня:

— Ну, что ж ты не идешь? Иди, коли задумал.

— Дедушка, да ведь по нему вовсе ходить нельзя!

— Вот в том-то и дело, сынок. Наш остров не простой, а пловучий — это сплавина, а под нею вода. Утонуть здесь, правда, нельзя — глубина-то в любом месте по грудь, не больше. Летом, к примеру, ежели окунешься, так не беда, измажешься только. Ну, а теперь, конечно, купаться еще рановато: вода как лед.

Так я и вернулся в Москву ни с чем. А главное, что было обидно: ведь вот тут же, совсем рядом, такое чудесное место для наблюдений, а пробраться туда невозможно.

Спустя несколько дней кто-то из моих товарищей — сотрудников института — рассказал мне, что летом на этот самый островок все-таки ухитряются пробраться юные натуралисты из Зоопарка. До островка они добираются вброд, а по самому острову ползут на животе, конечно рискуя на каждом шагу провалиться в топкую грязь и в воду. Так юннаты отлавливают и кольцуют на острове подросших чайчат.

Увы, все это меня совсем не устраивало. Во-первых, ждать до лета я не мог, так как должен был наблюдать гнездование птиц с самого начала; и так уже часть времени была упущена. А кроме того, вести наблюдения и ставить опыты, ползая на животе по топкому болоту, вообще вряд ли было возможно.

Однако что же, собственно, представляет собою остров? Это ковер, сплетенный из плавающих на воде корневищ болотных растений: рогоза, белокрыльника, стрелолиста, хвоща и других.

Как только ступишь ногой на него, этот пловучий ковер погружается в воду. Кроме того, под ногами он может легко прорваться — тогда еще скорей окунешься.

А если попробовать ходить по нему на лыжах? Может, большая поверхность лыж удержится на зыбком сплетении корневищ, не прорвет его и не будет так быстро погружать его в воду?

Сказано — сделано. В столярной мастерской института мне смастерили специальные «болотные» лыжи: короткие, широкие, с тупыми концами, чтобы они не цеплялись за корневища. Кроме того, на случай, если лыжа все-таки зацепятся, в переднем конце каждой из них было просверлено отверстие. Через эти отверстия продевалась тонкая бечевка, которую я должен был держать в руках, а в случае надобности мог приподнять за нее лыжу и вытащить из трясины. В общем, «теоретически» все было продумано, и я, вооружившись лыжами, вновь отправился в Лобню с твердым намерением пробраться на этот пловучий островок.

Теперь дорога мне была уже хорошо известна… Прямо с поезда я прошел к старичку, показал ему мое новое приспособление и попросил опять перевезти на остров.

Но старичок, видимо, совсем не одобрил мою затею. Он поглядел на лыжи, покачал головой и сказал:

— Эх, милый, хоть бы погоду получше выбрал!

Действительно, погода в этот день была очень плохая: сильно похолодало, накрапывал дождь, и даже изредка падали мокрые хлопья снега.

— А при чем тут погода? — сказал я. — На мне ватная куртка, лыжные брюки — авось не замерзну.

— Это-то конечно, — охотно согласился старичок. — А вот как окунешься в воду вместо со своими лыжами — тогда будешь знать. — И, видимо, не желая больше со мной разговаривать, он обратился к жене: — Ты, старуха, подтопи-ка печку еще разок да сухую одежу достань. Он сейчас искупается, на печке-то славно будет погреться.

Признаюсь, такие напутствия мне были совсем не по душе, и я сам уже начал сомневаться в целесообразности всей этой затеи. Но отступать назад было уже поздно.

Пока мы собирались в путь, дедушка посоветовал мне взять с собой о лодку побольше хворосту и несколько длинных палок, которые он приготовил для плетня.

— Набросаешь их на край острова — все-таки не сразу в самую топь полезешь.

Так я и сделал.

Когда мы подплыли к острову, я устроил у самого края настил из хвороста и положил на него свои лыжи. Кроме того, я взял в руку длинную палку. Может, где и пригодится.

Ну вот, все приготовления закончены. Наступил решающий момент вылезать из лодки и становиться на лыжи. Я осторожно попробовал опереться на лыжу одной ногой.

Пробую, а сам чувствую, как дедушка опять держит меня сзади за куртку. Молчу, будто не замечаю, — думаю: «Держи, держи, так-то надежнее будет».

Лыжа под ногою не погружалась в трясину, но, может, потому, что под ней был настил из хвороста? «Э-э, будь что будет!» Я шагнул из лодки и обеими йогами встал на лыжи. Держат, не тонут. Сделал шаг вперед — прямо с пастила в болото. Под ногами все задрожало, закачалось и стало медленно опускаться вниз. Но я уже перешагнул дальше и пошел, балансируя на каждом шагу, пошел, как по волнам, по зыбкой, колеблющейся поверхности болота.

Сзади из лодки старик мне что-то кричал, но мне некогда было прислушиваться к его словам — нужно было все время двигаться вперед, чтобы не провалиться, и в то же время управлять лыжами.

Вот когда я оценил веревки, прикрепленные, как вожжи, к носам лыж. Почти на каждом шагу мне приходилось приподнимать концы лыж, иначе они зацепились бы за корневища и зарылись в топкую трясину.

«Но о чем кричит мне старик?» Сделав шагов двадцать от лодки, я наконец прислушался.

— Беги, беги! — услышал я.

«Куда бежать? Зачем?» Я обернулся. Следом за мной по лыжне широким потоком лилась вода. Вот-вот настигнет и разольется вокруг.

Я изо всех сил стал удирать от воды и, к своей радости, почувствовал, что с каждым шагом почва под лыжами делалась все крепче. Она уже не так сильно колебалась. Можно было на минуту приостановиться и перевести дух, не рискуя, что тебя затопит нахлынувшая вода или что ты в тот же миг погрузишься в болото.

В эту же весну я снял комнату в поселке на самом берегу озера и начал вести наблюдения над инстинктами и повадками гнездящихся птиц.

Мне предстояло выяснить целый ряд интересных вопросов: как дикая птица относится к гнезду, яйцам и птенцам. Отличает ли она свои яйца от чужих и будет ли насиживать последние, если их подложить в гнездо. Может ли птица в случае необходимости изменить срок насиживания, удлинить или сократить его. Возможно, ли искусственно изменить в гнезде количество яиц, увеличить или уменьшить их число. Очень важно было также установить, отличают ли птицы своих птенцов от чужих и как отнесутся к малышам, подсаженным в их гнезда. Возникало и еще много других, не менее интересных вопросов. Их решение помогло бы разобраться в том, что собой представляет инстинкт материнства у птиц и как его можно будет использовать в практических целях. Возможно, ли подкладывать в гнезда одних диких птиц яйца совсем других и заставлять выводить приемышей. Если бы это оказалось возможным, мы смогли бы в дальнейшем заселять по своему усмотрению наши болота, поля и леса именно теми видами птиц, которые нам были бы нужны, — ценными охотничьими птицами или такими, которые помогают нам охранять поля и леса от насекомых и прочих вредителей.

Конечно, нужно было учитывать, что разные птицы, вероятно, по-разному будут относиться к своим и чужим яйцам и птенцам. Чайки, над которыми мы начинали опыты, являлись только очень удобным «материалом» для таких наблюдений. На этих птицах нам хотелось выработать приемы и методы наблюдений, с тем, чтобы потом перенести их и на других, более цепных птиц.

Однажды ранним утром к нам приехал мой приятель-художник. Это был уже пожилой человек, очень высокий, худой, в какой-то остроконечной шляпе. По внешности он был похож на древнего звездочета. Приятель очень любил природу, всякую живность и великолепно ее рисовал.

— Решил взглянуть на ваш сказочный островок, — весело говорил он, ставя в уголок ящик с красками и снимая пыльник. — Уж помогите мне туда пробраться, сделать пару этюдов.

— Пробраться туда я, конечно, вам помогу, — ответил я, — по рисовать там на месте вам вряд ли удастся. Ведь это пловучий остров. Ни сидеть, ни даже стоять на одном месте нельзя, иначе провалишься в воду. Нужно все время ходить, а на ходу какое же рисование!

— Эх, жаль! — огорчился приятель. — А мне бы хотелось именно там, на месте, кое-что набросать.

Мы стали думать и вот что придумали: взять ла остров большой лист фанеры н положить его там, где корневища сплелись покрепче. Приятель поставит на этот лист свой трехногий походный стульчик, сядет на него и будет рисовать.

— Только долго на одном месте не сидите, — предупредил я. — Как увидите, что лист начал погружаться вглубь, а кругом выступила вода, — сейчас же становитесь на лыжи и перетаскивайте файеру на другое место. Весь остров очень однообразен, так что в любом месте будет одна и та же картина: рогоз и среди него масса гнезд.

— Ну и прекрасно, — охотно согласился мой гость.

С большим трудом мы разыскали в поселке двухметровый лист толстой файеры, взяли его с собой в лодку, положили туда же двое лыж и поплыли на остров. Приятель захватил с собой складной стульчик, лист бумаги, приколотый к картонной папке, и маленький ящичек с акварельными красками. Тяжелый коробок с маслом пришлось оставить дома. Пузырек с водой, чтобы макать туда кисточку, товарищ повесил на веревочке себе на шею. В общем, все художественное снаряжение получилось очень легкое и совсем не громоздкое.

Подплыв к острову, мы высадились на него, стали на лыжи, положили фанеру на головы и двинулись к гнездовью.

Идти на лыжах, неся фанеру на голове, было крайне неудобно, но зато этот щит надежно предохранял нас от нападения чаек.

Мы благополучно, пи разу не провалившись, добрели до середины островка, где корневища были наиболее крепко сплетены, и там опустили наш щит. Приятель поставил на него свой стульчик, сел, огляделся по сторонам и уже хотел взяться за рисование. Но ему очень мешали птицы. Они то н дело налетали на непрошенного гостя, ударяя его грудью и крыльями.

— Не машите руками, потерпите немного, — посоветовал я, — тогда они скорее успокоятся и перестанут на вас нападать.

Я отошел в сторону, а приятель замер, предоставляя сердитым птицам полную возможность себя колотить. При каждом нападении он только поеживался и забавно втягивал голову в плечи.

Kак я и ожидал, неподвижность сидящего человека подействовала на чаек успокоительно. Через какие-нибудь пять — шесть минут они уже оставили его в покое и начали рассаживаться на гнезда.

Приятель осторожно взялся за рисование, а я отправился обратно к лодке. Приплыв домой, я сел за стол, собираясь записать все то, что наблюдал накануне.

Из окна моей комнаты был виден весь островок. «Что-то там делает мой гость?» Я взглянул в окно. Из зеленых, уже подросших за весну зарослей рогоза по пояс высовывалась долговязая фигура художника. Отсюда, издали, он в своей серой полотняной блузе и остроконечной шляне сам походил на какую-то забавную хохлатую птицу, сидящую в гнезде.

«Ну, пусть рисует», — подумал я, принимаясь за работу.

Минут через десять — пятнадцать я вновь поглядел в окно. Художник сидел все на том же месте, но теперь из камышей он виднелся уже не по пояс, а только по шею.

«Эх! Ведь предупреждал его: как начнете слегка погружаться, сейчас же перебирайтесь на новое место, — с досадой подумал я. — Досидится, пока не юркнет. Тогда и рисование, и краски — все пропадет. Ну, да не маленький, сам понимает».

Мне хотелось поскорее закончить описание своих наблюдений, и поэтому я снова принялся за работу. Сколько я проработал — не знаю, но только вдруг в соседней комнате послышался взволнованный голос жены:

— А где же Петр Иванович?

Глянул в окно, а из камышей только одна шляна торчит. Тут уже ждать было нечего, скорее лыжи в охапку — и на остров.

Подхожу ближе, смотрю — сидит мой Петр Иванович в воде выше пояса, будто в большущей ванне. Коробочек с красками тут же рядом плавает. Пузырька с водой нигде нет, да он и не нужен — воды кругом хоть отбавляй. Петр Иванович макает кисть и вправо, и влево, куда захочет. А в другой руке держит свой рисунок.

Я издали на рисунок взглянул и прямо ахнул: какой там этюд — настоящая картина, да еще какая! Смотрю на нее — будто в зеркале отражается весь островок, с зелеными камышами, с чайками. Взглянул на картину, потом опять на художника. Глубоко прогнулась под ним сплавина, много воды кругом набралось. Еще минута — не выдержат корневища, лопнут, прощай тогда все труды, и картина прощай, все в грязи очутится.

Кричу приятелю:

— Кончайте! Выбирайтесь скорей!

А он, видимо, так увлекся, ничего и не замечает.

— Сейчас, сейчас, — говорит, — еще два штриха…

— «Два штриха», — перебиваю я, — и вы на дне. Понимаете? Провалитесь, и все пропадет.

Тут только до Петра Ивановича наконец дошло, что он не у себя в мастерской, а на толком болоте. Огляделся кругом.

— Да, — говорит, — малость того, подзагруз! Как же мне теперь выбраться?

«Ну, — думаю, — это уже не беда, здесь неглубоко, выберется как-нибудь. А вот как рисунок спасти? Подойти поближе и взять невозможно — сразу же оба провалимся. Как же быть? Да вот как!» Я быстро протянул приятелю палку, которую всегда носил с собой, когда ходил по острову, и говорю Петру Ивановичу:

— Оторвите рисунок от картонки, приколите кнопкой к палке, вот так. Теперь я его возьму.

Ну, рисунок в моих руках, он спасен! Значит, труды не пропали даром, а остальное не так уж важно. Я повернулся и поскорее пошел прочь, подальше от ненадежного места.

Только отошел несколько шагов — слышу сзади какой-то всплеск, возню н потом испуганный крик:

— Алексеич, спасайте!

Оглянулся, а мой Петр Иванович уже в воде — вернее, в грязи; барахтается выше пояса. Вид перепуганный.

— Ничего, ничего, — успокаиваю я, — здесь неглубоко, утонуть нельзя. Вы животом старайтесь на корневища лечь и ползите; ползите подальше от места, где провалились. И лыжи с собой тащите.

— Да как же я их потащу? — не понимает Петр Иванович.

— Очень просто: веревку в зубы, вот так… Ну, поползли помаленьку. Смелее, смелее!

Петр Иванович ползет, то погружаясь в топкую грязь, то выбираясь из нее. В зубах он крепко держит веревку от лыж. От этого вид у него кажется сердитый, прямо зверский.

Я еле удерживаюсь, чтобы не расхохотаться. Наконец он выбирается на более твердое место и встает на лыжи во весь свой огромный рост. Теперь я уже не могу больше выдержать и громко смеюсь. С одежды Петра Иоановича ручьями течет вода; на его шляпе, на плечах, даже на бороде повисли какие-то длинные зеленые водоросли. Сейчас он похож не на звездочета, а на настоящего водяного. Как жаль, что у меня с собой нет фотоаппарата! Получился бы замечательный снимок.

По возвращении домой я дал приятелю переодеться. Правда, моя одежда была ему не совсем по плечу: рукава рубашки едва по локоть, а брюки — немного ниже колен. Но разве это могло кого-нибудь огорчить в такой чудесный, солнечный день?

— А как же краски и стульчик? — вдруг вспомнил приятель про вещи, оставшиеся на месте «катастрофы».

— Все устроим, — утешил я его. — Сейчас возьму удочку, схожу на остров и выужу.

Однако на деле это оказалось совсем не так просто. Стульчик я зацепил крючком и сразу же вытащил, а вот деревянный ящичек с красками хоть и плавал на жидкой поверхности, но подцепить его крючком никак не удавалось. Так и пришлось мне лечь на живот, подползти почти к самому месту происшествия и концом удилища кое-как подтащить злополучный ящичек.

Через час мы уже пили на крылечке чай и весело поглядывали на зеленый остров, над которым, как белые бабочки, носились чайки.

Свой рисунок Петр Иванович вставил в рамку и повесил у себя над диваном.

Сколько раз потом, сидя у него в кабинете, особенно в зимние вечера, когда за окном завывала вьюга и сыпала в стекла горсти мерзлого снега, мы весело вспоминали о том, с какими трудностями и приключениями явилось на свет это произведение искусства.

Зимой, когда все озеро Киёво и пловучий остров покрылись льдом и снегом, мы решили соорудить специальное приспособление, с тем чтобы будущим лотом было удобнее наблюдать за поведением гнездящихся птиц.

В ближайшем лесхозе мы купили столбы и доски, привезли весь этот материал на санях прямо на остров, потом пробили ломом смерзшиеся корневища, опустили в прорубь столбы и вколотили их в дно водоема. На этих столбах мы устроили из досок широкие настилы. Получились просторные помосты, примерно около двух квадратных метров каждый. Их мы сделали четыре штуки в разных концах островка. На такой помост можно было лечь, затаиться и спокойно наблюдать в бинокль, а может, даже и простым глазом жизнь диких птиц. Чтобы наши помосты нe очень выделялись на общем фоне острова весной, когда стает снег, мы их сделали низкими, вровень с поверхностью самого острова, да еще сверху забросали сухим рогозом — в общем, как можно тщательнее замаскировали места наших будущих наблюдений. Теперь оставалось только ждать весны и прилета птиц.

И какое же это было томительное ожидание! Все время в душу закрадывалось сомнение: а что, как чайки заметят паши сооружения и не будут вить вокруг них свои гнезда? Тогда все труды пропали даром.

Наконец наступила весна, растаял снег и лед, и мы первый раз после зимнего перерыва вновь приехали на берег озера.

Как и в прошлом году, вся поверхность острова, будто снегом, была покрыта белыми птицами. Они уже устраивали гнезда. Но гнездятся ли чайки возле помостов — это, увы, с берега даже в бинокль разглядеть оказалось невозможно.

Конечно, нам очень хотелось сейчас же сесть в лодку, сплавать на остров и все осмотреть на месте. Но делать это было рискованно: дикая птица особенно осторожна в то время, когда она начинает строить гнездо. Если ее в это время потревожишь, она бросает его и перебирается в другое, более спокойное место. Иное дело, когда гнездо уже выстроено и в нем снесены яйца, — тут уж птица совсем не так легко расстается с ним. Поэтому мы решили подождать еще несколько дней — дать чайкам как следует освоиться на месте гнездовья.

Прошло четыре-пять дней. Теперь, пожалуй, без всякого риска можно было пробраться на остров. Основная масса чаек должна была уже за гнездиться.

И вот мы в хороший, солнечный день подплываем к острову, встаем на лыжи и бредем по его зыбкой поверхности к месту гнездовья.

Чайки встречают нас встревоженными криками, налетают, бьют грудью, крыльями. Но все это уже ис ново.

Отбиваясь от нападающих птиц, мы спешим вперед, туда, где зимой устроили помосты. Вот первый из них. Мы его едва замечаем из-под наваленного на доски сухого рогоза.

Ура! Чайки, видно, не обратили никакого внимания на нашу постройку и свили гнезда совсем рядом. Гнезд вокруг помоста очень много, некоторые от него не далее метра.

Идем дальше, ко второму помосту. Там нас ждет уже совсем неожиданный сюрприз: два гнезда свиты прямо на помосте. Как же с ними быть? Не будут же дикие птицы насиживать яйца и выводить птенцов у нас под самым боком! Придется или не посещать совсем этот помост, или пожертвовать двумя гнездами. Ну, уж это не такой серьезный вопрос. Главное, что и вокруг второго помоста чаечьих гнезд не меньше, чем возле первого.

Мы обошли все четыре помоста, и повсюду нас ожидала та же радостная картина. Чтобы не терять дорогого времени, мы под конец дня уселись на одном из помостов и попробовали понаблюдать за птицами. Хотелось прежде всего выяснить, надо ли будет в дальнейшем маскироваться при наблюдениях пли чайки не станут обращать на нас особого внимания.

В первые полчаса, проведенные на помосте, сразу все выяснилось. Как только мы уселись и перестали двигаться, чайки тут же успокоились и тоже расселись по своим гнездам.

Картина была необыкновенная. Ничего подобного в прошлом году нам не удалось наблюдать. Да это и понятно: непрерывно бродя на лыжах по острову, мы все время пугали птиц с ближайших гнезд. А вот теперь вся эта масса чаек спокойно расселась вокруг нас. Стоило протянуть руку, и можно было погладить одну из них, сидящую на гнезде возле самого края помоста.

Наш первый опыт мы проделали как раз на том помосте, на котором находились два гнезда. Одно из них было свито посередине дощатого помоста, и нам пришлось это гнездо отодвинуть к самому краю. Зато второе было устроено на уголке; его мы совсем не тронули.

Хозяева этих гнезд отнеслись к нам по-разному. Чайки с передвинутого нами гнезда все время с беспокойными криками носились над нами, присаживались на край помоста, но свое гнездо так и не заняли. Зато самочка с другого гнезда, которое было свито на уголке помоста, очень быстро освоилась с нами и как ни в чем не бывало уселась в свое гнездо.

Это было совершенно необычайное зрелище: дикая птица сидела в гнезде не далее двадцати сантиметров от кончика моего сапога! Я боялся им пошевелить. Но когда нога затекала и приходилось ее слегка подвинуть, чайка с испуганным криком взлетала с гнезда и потом занимала его, видимо, с некоторой опаской.

Забегая вперед, скажу, что в дальнейшем эта чайка совсем освоилась с нашим ежедневным присутствием на помосте. Она взлетала с гнезда, только когда мы забирались на помост, а потом усаживалась в гнездо и преспокойно сидела в нем. Если я осторожно двигал ногами, чайка сердито шипела и, вытягивая шею, старалась клюнуть меня в сапог.

Наконец-то мы смогли как следует приняться за изучение жизни диких птиц. Теперь уже, кажется, ничто не мешало пашей работе. Мы не только пробрались в самый центр гнездовой колонии, но и обосновались там на твердом, сухом месте. Теперь с восхода солнца и до позднего вечера мы почти не сходили с помоста.

Прежде всего нам необходимо было разобраться в том, что происходило вокруг нас. Вся поверхность острова была сплошь покрыта гнездами. Однако каждый день прибавлялись еще новые и новые. На наших глазах из-за любого клочка земли происходили ожесточенные драки. Очевидно, птицы, ранее занявшие эти места под свои гнезда, весьма неохотно пускали рядом с собой новых соседей. Но кто с кем дерется, нам установить было очень трудно — ведь все чайки похожи друг на друга. Попробуй-ка разберись, кто из них хозяева старых гнезд, а кто вновь прибывшие. Чтобы разобраться во всем этом пернатом поселении, нужно было как-то пометить птиц. А как это сделать? В решении такой нелегкой задачи нам помог простой случай: одна из сидящих на гнезде чаек вымазала в чем-то кажется, в смоле — свою белоснежную грудку. Эту птицу было легко отличить от прочих. Значит, надо попробовать окрасить и других чаек, сидящих на гнездах вокруг наших помостов. Конечно, ловить их было бы очень трудно, да и совершенно недопустимо: перепуганные птицы могли бросить гнезда. Пришлось придумывать, как окрасить дикую птицу, не беря ее в руки. Для этого мы взяли тюбик масляных красок и выдавили немного краски на поверхность одного из яиц, лежащих в гнезде.

После того как мы вновь уселись на помост, спугнутая нами чайка тут же вернулась к гнезду. Она не обратила никакого внимания на то, что одно из яиц немного испачкано краской. Чайка, как обычно, начала грудкой поправлять, размещать их поудобнее в гнезде. При этом птица сильно окрасилась не смываемой в воде масляной краской. Цель была достигнута. Мы тут же наложили краски на яйца и в других гнездах и к вечеру имели вокруг помоста чаек с разноцветными грудками: красной, синей, зеленой, оранжевой, черной, голубой…

Наблюдая за чайками, мы никак не могли понять, как они не путают своих гнезд с чужими. На острове не было, казалось, никаких опознавательных точек, вся его поверхность была совершенно однообразна и вся сплошь покрыта такими же однообразными на вид гнездами. И все-таки, как показала окраска птиц, все чайки безошибочно садились именно на свое, а не на чужое гнездо. Что же, птицы запоминают точно данное место гнезда или находят гнездо по каким-то побочным, мало заметным для нас зрительным ориентирам?

Чтобы решить этот вопрос, мы разыскали на острове небольшой кустик ивы, вокруг которого находилось несколько чаечьих гнезд. Птиц с указанных гнезд мы окрасили в разные цвета и после этого на другой день приступили к опыту. Я легко выдернул из болотистой почвы кустик ивы, перенес его на несколько метров в сторону и воткнул в илистый грунт.

Мы отошли подальше и стали наблюдать, что будет. Вот вспугнутые нами чайки вновь расселись по своим гнездам. И только одна птица, гнездо которой находилось у самого кустика, не села на свое гнездо. Она подлетела к перенесенному кусту и пыталась сесть возле него на чужое гнездо. Однако оно было занято другой чайкой, его хозяйкой, и та никак не позволяла непрошенной гостье занять его.

Понаблюдав за этой сценкой, я перенес кустик ивы в новое место. И снова эта же чайка пыталась сесть возле него. Видимо, она привыкла отыскивать место своего гнезда, ориентируясь на этот кустик, и теперь совершенно растерялась.

Скоро прилетела и вторая чайка, ее пара, и обе птицы растерянно метались над островом, следуя за передвигаемым мною кустом и не находя своего никем не занятого гнезда.

Наконец я возвратил кустик на старое место, и чайки тут же заняли свое гнездо.

Этот опыт показал нам, что, при всем кажущемся однообразии поверхности острова, чайки, разыскивая свои гнезда среди тысяч других, очевидно, ориентируются на какие-то зрительные вехи. Одной из таких вех был найденный нами кустик ивы. Но он являлся ориентиром только для той пары птиц, которая гнездилась непосредственно возле него. Другие же птицы никак не реагировали на наше перемещение куста и безошибочно занимали свои гнезда. Из этого ясно, что для указанных птиц кустик не являлся такой зрительной вехой. Вероятно, при нахождении своих гнезд они руководствовались какими-то другими ориентирами.

А что, если попробовать передвигать само гнездо? Найдут ли его птицы на другом месте? Такой опыт мы проделали с одним из гнезд возле нашего помоста. Результаты получились весьма интересные. Гнездо, над которым проводился опыт, имело довольно большой гнездовой район — около двух квадратных метров. При этом оно располагалось не в центре его, а с краю, рядом с соседним гнездом. Мы очень осторожно приподняли гнездо вместе с яйцами и перенесли его на метр, в самый центр гнездового района. Чайка сейчас же заняла свое гнездо на новом месте, как только мы отошли от него. Тогда мы перенесли гнездо в самый дальний участок района. И там птица немедленно заняла его. Но стоило нам вынести гнездо за пределы его района и поместить в чужой, как чайка гнезда уже не нашла. Она беспокойно бегала по своему пустому району, подбирала клювом сухие стебли рогоза, даже пыталась на прежнем (основном) месте гнезда что-то построить и вовсе не обращала внимания на свое собственное гнездо, которое было тут же, в каких-нибудь двадцати-тридцати сантиметрах от нее.

Зато птица-соседка, в чей район попало теперь гнездо, проявила к нему большой интерес. Она влезла в него, начала поправлять там яйца и наконец, уселась их насиживать. Однако, посидев немного, она вернулась в свое собственное гнездо. Потом вновь перелетела в подложенное нами. Так она попеременно пыталась насиживать яйца то в одном, то в другом гнезде, до тех пор пока не прилетела ее пара — самец. Тут дело сразу наладилось: самец сейчас же сел в свободное гнездо, и обе птицы, сидя почти рядом, принялись насиживать яйца в обоих гнездах.

Понаблюдав около часа, мы вернули взятое нами гнездо на его прежнее место, и первая чайка, потерявшая было свое гнездо, теперь вновь забралась в него. А птицы-соседи, после того как второе гнездо исчезло из их района, не проявили к нему больше никакого интереса. Самка улетела кормиться в поле, а самец занял ее место на гнезде.

Этот опыт показал нам, что, во-первых, чайки узнают свое гнездо, очевидно, в основном не по его внешнему виду (который, кстати говоря, непрерывно меняется, так как птицы все время подстраивают гнездо), а по тому району, где гнездо находится. Если там неожиданно появляется второе, никем не занятое гнездо, птицы и его тоже считают своим и принимаются насиживать в нем яйца.

Другим интересным результатом этого опыта было то, что, оказывается, место гнезда для птицы вовсе не является чем-то неизменным. Если гнездо передвинуть (не переходя границы чужого района), птица следует за ним н охотно его занимает.

Подобный опыт был впоследствии повторен с гнездом степного орла. Научный сотрудник, работавший по борьбе с сусликами, решил попробовать перемести гнездо этого орла поближе к тем местам, где проводились опыты. Сотрудник хотел заставить орла вылавливать зверьков именно из намеченного нм подопытного участка.

Постепенно перенося гнездо с птенцами с места на место, он в конце концов переместил его более чем на километр. Орел тоже перелетел на новое место и начал кормить птенцов, охотясь за сусликами именно там, где это было намечено человеком.

А как отнесутся птицы к изменению количества яиц в гнезде? Этот вопрос нам решить было очень важно, чтобы выяснить, можно ли в гнездо дикой птицы подложить большее количество яиц по сравнению с тем, что она снесла сама.

У чайки полная кладка — три яйца, очень редко — четыре. Мы попробовали подкладывать в гнездо пятое, шестое, седьмое яйцо… Птица садилась на гнездо с увеличенной кладкой, не выражая никакого беспокойства.

Один случай, подмеченный нами, помог нам значительно интереснее поставить тот же опыт и заставить самих птиц принимать в нем более активное участие.

Как-то раз к сидящей в гнезде чайке подлетела другая, совсем посторонняя, и уселась в районе ее гнезда. Первая птица сейчас же сорвалась с гнезда, прогнала прочь вновь явившуюся. Но, вернувшись обратно к гнезду, птица вдруг заметила выкатившееся из него яйцо. Она же сама случайно и вытолкнула его, слетая с гнезда. Чайка очень взволновалась, начала бегать вокруг яйца. Вдруг она прижала его клювом к груди и, пятясь, втащила обратно в гнездо.

А что, если подложить чайке к гнезду яйцо, взятое из чужого гнезда? Мы попробовали это сделать. Птица сейчас же втащила к себе четвертое яйцо. А если подложить пятое, шестое, седьмое?… Мы продолжали подкладывать все новые и новые яйца, и птица тут же втаскивала их в гнездо.

Но вот оно уже полно до краев. Чайка втаскивает еще одно, а сзади вываливается не уместившееся. Птица оборачивается и спешит втащить выпавшее. Все равно все не умещаются. А чайка все хлопочет и хлопочет.

Пришлось наконец вмешаться нам самим и лишние яйца разложить назад по гнездам.

Однажды в последних числах мая, бродя, как обычно, на лыжах по острову, я вдруг увидел: в одном из чаечьих гнезд копошится что-то живое — очевидно, птенец. Я наклонился, стараясь разглядеть его.

Чайчонок, по-видимому, только недавно вылупился из яйца, хотя уже успел обсохнуть. Он очень походил на обычного цыпленка: такой же пушистый, будто из ваты. Окраска пуха у него была желтовато-серая с темными пестринками.

Чайчонок спокойно сидел в гнезде, прижавшись к двум яйцам, из которых одно уже было наклюнуто и из него торчал наружу клювик второго птенца.

В этот же день мы нашли еще несколько вылупившихся чайчат. А в последующие дни птенцы появились уже в большинстве гнезд.

Чайчата выводились на всем острове очень дружно. Теперь мы имели полную возможность наблюдать за их поведением, а также за тем, как птицы-родители заботятся о своих малышах.

В первые три — четыре дня после вылупливания из яйца чайчонок обычно сидел в гнезде, а потом понемногу начинал из него выбираться и разгуливать неподалеку. Вот тут-то и выявилось биологическое назначение гнездовых участков. Если чайчонок бродил в районе своего гнезда, то взрослые птицы — ближайшие соседи его не трогали. Но стоило птенцу забрести в район другого гнезда, как его хозяева сейчас же набрасывались на малыша, клевали и прогоняли прочь.

Киногрупна снимала у нас не только коршуна с чайками — мы засняли на пленку самые различные моменты из жизни пернатых обитателей островка.

С огромным терпением кинорежиссер и его помощники по целым дням вместе с нами сидели на помостах, выжидая любопытные сценки из жизни птиц.

Каждый день удавалось подметить и снять что-нибудь интересное. То вкатывание чайкой в гнездо выпавшего яйца или подложенного нами деревянного шарика (насиживание яиц в некоторых гнездах еще не кончилось); то операторам удавалось запечатлеть, как чайка притащила птенцам мелких рыбешек и выбрасывает их из клюва, будто живой серебряный фонтанчик.

А вот уж совсем забавная сценка. Оператор хочет сделать портрет чайки, сидящей в гнезде. Он наводит аппарат и, очевидно, забыв, что перед ним не артистка, а дикая птица, рассеянно говорит:

— Отодвиньтесь подальше — слишком крупно, кончик носа не входит в кадр.

Мы не можем удержаться от смеха. Испуганная птица слетает с гнезда, а оператор пытается убедить всех, что он «просто так — пошутил».

Но дело исправить очень легко. Мы ведь отлично знаем, что, если гнездо передвинуть в пределах своего же района, чайка его не бросит. Мы отодвигаем гиездо от помоста, отходим в сторону. Птица тут же занимает свое место, и оператор снимает нужный ему кадр.

Бывали и еще более забавные сценки. В наших опытах мы уже раньше пытались установить, в каких пределах можно изменить величину яиц, чтобы чайка продолжала их все-таки насиживать. Оказалось, что размер яйца для насиживания его птицей существенной роли не играет.

Пу, а если в гнездо взамен трех чаечьих яиц положить всего одно деревянное, но величиной со страусиное, что тогда будет?

Я был очень доволен, что этот опыт можно будет запечатлеть прямо на пленке.

Итак, одно огромное белое яйцо, выточенное из дерева, заменяет в гнезде три пестреньких чаечьих яйца. Мы садимся на помост и ждем, а оператор наводит объектив на гнездо.

Вот подлетела чайка. Она как бы в недоумении оглядывает яйцо и все же пытается на него сесть. Садится и скатывается, как с горки. Снова попытка сесть — результат точно такой же.

Во второй половине июня многие из чайчат раннего выводка уже начали постепенно подниматься на крыло. Пора гнездования заканчивалась. Заканчивалась и наша работа на острове.

В последние дни к нам на озеро приехала из Москвы бригада юных натуралистов.

Они привезли с собой кольца для птиц. Подросших, уже начинавших летать чайчат нужно было окольцевать.

тепь да степь кругом…» — и, кажется, нет конца этим просторам.

Подул ветерок, заволновались хлеба, побежали по ним сизые волны. Словно к берегу, подкатились они к пригорку. А на пригорке — деревня. В низине — пруд, окруженный старыми ветлами. На самом бугре — ветряная мельница, а за бугром, за околицей, куда только ни кинешь взор, — снова поля и поля. И так на сотни километров потянулись на юг распаханные черноземные степи.

И вдруг среди этих просторов, среди золотистого моря хлебов зеленым островом встает перед вами Усманский бор.

Минуту назад в открытой степи вас жгло и палило солнце, слепило глаза. В горле пересыхало от зноя. А здесь прохладная тень, шелест листвы, острые запахи влажных мхов и сыроватой грибной прели.

Лесная трона идет по тенистому коридору. Кругом стволы коренастых дубов и кленов. Их вершины сплетаются над головой в сквозной зеленый полог. Там, в вышине, пробегает ветер и будто стряхивает на землю пригоршни солнечных золотых монеток. Сплошным потоком сыплются они вниз на дорогу, сверкают и катятся в траву, в мягкий зеленый мох. Шелест листвы и разноголосый птичий гомон наполняют воздух.

Трона поднимается кверху, на косогор. Почва становится суше. Под ногами уже не влажный грунт, а серый сыпучий песок.

Солнце все сильнее и сильнее пробивается сквозь ветви деревьев. В воздухе пахнет смолой. Вы входите в светлый сосновый бор. Сосны здесь очень старые, многим значительно больше сотни лет. Их толстые прямые стволы уходят куда-то ввысь, будто хотят дотянуться верхушкой до далеких прозрачных облаков.

В летние дни облака медленно проплывают над бором и к вечеру собираются на горизонте в розовые снежные горы. Это верный признак долгих погожих дней.

Взобравшись на холм, тропинка вновь спускается вниз, перебегает через болотце. Под ногами хлюпает пропитанный водой сфагновый мох. Все болотце поросло березняком и чахлыми сосенками.

И что это за небольшое растеньице поднимает вверх свой прямой гибкий стебель? Листьев на стебле нет, а вверху он сплошь усажен мелкими беленькими цветочками. Зато у самого основания стебля по земле раскинулась розетка округлых зеленых листьев. Каждый из них сидит на длинном черенке.

Если присмотреться к такому листочку, то увидишь, что верхняя часть его пластинки покрыта тонкими красноватыми волосками. Поглядите: одни листочки распрямлены, а другие почему-то совсем скрючились, будто сжались в кулачок. В чем же тут дело? И вообще что это за растение? Это росянка — «мухоловка» — представитель далеких таёжных болот. Красноватые волоски, покрывающие поверхность ее листьев, выделяют клейкое вещество. Как только какое-нибудь мелкое насекомое сядет на лист росянки, оно сейчас же прилипнет к нему. И вот листок начинает как бы сжиматься. К попавшейся в «ловушку» добыче тянутся новые волоски с такой же клейкой жидкостью. Под действием этой жидкости ткани насекомого растворяются и всасываются листком.

Наконец животное «съедено» растением, и листок его вновь медленно распрямляется, принимая прежнюю форму округлой пластинки.

Росянка хотя и невзрачна на вид, но это, как видите сами, очень занятное растеньице.

А пройдемте-ка еще дальше в глубь болота, туда, где оно на середине покрыто водой. Посмотрим, нет ли и там чего-нибудь любопытного.

Вот из воды торчит другое растеньице с кисточкой ярко-желтых цветов. Попробуем его сорвать. Да его и рвать не приходится, оно и корней не имеет. Густая сетка его ветвистых побегов с тонкими рассеченными листьями свободно плавает в воде. На листьях виднеются едва заметные пузырьки. Каждый такой пузырек это тоже ловушка, но только не для летающих насекомых, а для плавающих в воде мелких животных. В каждом пузырьке имеется клапан. Если слегка толкнуть его, он свободно открывается и пропускает добычу внутрь пузырька. Пропустит я слова закроется, а открыть его изнутри нельзя.

Заплывет в такой пузырек какой-нибудь крохотный обитатель болота, и захлопнется за ним предательская «дверка». Нет выхода из ловушки. Погибнет в ней попавшееся животное, и пойдет оно на питание растению-ловцу.

Множество ловчих пузырьков имеется на подводных листьях затейливого ловца. Потому и называется это растение пузырчаткой…

Осмотрев пузырчатку, мы выбираемся из болота, идем сначала по кочкам, увитым стеблями клюквы, потом попадаем на твердое место — «закраек» болота. Здесь на земле под сосенками зеленеют кустики брусники, черники…

Однако где же мы с вами находимся? Клюква, брусника, черника, росянка-все это представители северных болот. А ведь мы здесь в южном степном районе. Мы только что проходили по тенистой дубраве, какой не встретишь нигде на Севере. И вдруг теперь попали в сфагновое болото. Но этим-то и интересен Усманский бор. В нем спокойно могут ужиться растения и южной степной полосы, и представители Севера.

Ученые установили, что когда-то, тысячи лет назад, всю эту местность Тамбовскую низину — покрывал надвинувшийся с севера ледник. Он размельчил твердые породы и превратил их в глину и песок.

Потом холодный ледниковый период сменился более теплым. Мощные пласты льда начали постепенно таять, отступать обратно на север, оставляя после себя толстый слой ледниковой глины.

На освободившейся из-подо льда земле стала появляться растительность, сперва очень скудная, тундровая. Прошли века, и тундру сменила тайга. А при дальнейшем потеплении тайгу, в свою очередь, заменил смешанный хвойно-лиственный лес. Затем лес оттеснила степь, и он уцелел только по низинам, по долинам рек. От обширных таежных, а потом смешанных лесов в этой местности сохранились только сравнительно небольшие островные леса, и среди них самый значительный по своей величине Усманский бор.

В этом бору, под покровом столетних деревьев, во влажном сумраке, еще уцелели до наших дней типичные представители тундры и тайги: «олений мох», клюква и другие.

За тысячелетия они постепенно приспособились к изменившимся условиям существования и продолжают спокойно жить бок о бок с жаркой, открытой степью, являясь как бы живыми свидетелями бесконечно далеких минувших эпох.

Нигде на Севере, среди безбрежных лесных просторов, вы не встретите такого удивительного разнообразия растительности, как здесь, на этом сравнительно небольшом участке земли, всего около шестидесяти тысяч гектаров.

Забредя в Усманский бор, вы побываете и в тенистых дубравах, и в светлом сосновом бору, и в густых зарослях осинника, где даже в яркий, солнечный день свежевато и воздух наполнен сыростью и острым запахом преющего листа.

Весной, как только растает снег, в дубравах и осиновых перелесках вся земля покрывается голубыми подснежниками. А осенью по опушкам, среди побуревшей травы и желтой листвы тут и там виднеются упавшие на землю дикие яблоки. Ими охотно лакомятся четвероногие обитатели бора — чуткие, осторожные олени. Усманский бор, и в особенности его заповедник, дает надежный приют этим редким животным.

Кроме оленей, в бору водятся и другие лесные обитатели: зайцы, лисицы, куницы, белки… Нередко сюда забредают и волки, с которыми заповедник ведет непрерывную борьбу.

С весны и до поздней осени в зеленой чаще леса слышатся разноголосые птичьи песни. Усманский бор очень богат певчими птицами. А по окраинам болот, среди зарослей брусники и черники иногда удается спугнуть и выводок тетеревов.

Но наиболее интересными и цепными обитателями этих мест являются жители глухих заболоченных речушек — бобры. Когда-то, сотни лет назад, бобры во множестве водились по лесным рекам и их притокам в Европейской части нашей страны. Но охотники-промышленники непрерывно преследовали этих зверей из-за их прекрасного, теплого и очень красивого меха. И вот постепенно, год за годом, бобры почти были истреблены. О том, что эти звери раньше водились даже в самых центральных районах нашей страны, свидетельствуют только названия отдельных пойменных водоемов: Бобровое, Бобры, Бобрянка и т. д.

Но в конце XIX века эти замечательные животные были вновь завезены на территорию нынешней Воронежской области. Их завезла из Белоруссии принцесса Ольденбургская и выпустила в свой зверинец около поселка Рамонь. Привезено было всего пять бобров. Четверо из них вскоре же убежали из зверинца в пойму реки Воронежа. Весьма вероятно, что там в заболоченных, малодоступных человеку местах, по лесным речушкам еще сохранились и местные, единичные бобры.

И вот в самом начале XX века бобры снова появились по речкам Усманке, Ивнице и другим.

Увидеть этих чутких ночных животных было, конечно, трудно, и об их появлении прежде всего узнали по следам деятельности — погрызам в лесу, а также появившимся на болотистых речках плотинам и хаткам.

К тому времени, когда бобры только начали вновь заселять пойму реки Воронежа и когда местные жители о них еще ничего не знали, относится забавное происшествие. Оно случилось на реке Усманке.

Лес по берегам этой реки принадлежал одному помещику. Однажды хозяин решил заглянуть в свои владения. Заглянул, да так и ахнул: осиновый лес возле речки местами был сильно порублен, одно дерево навалено на другое, и не разберешь, что там творится.

Хозяин зовет лесника — смотри, мол, что у тебя тут делается: самовольная порубка? А тот и попять ничего не может, кто это у него столько лесу напортил. Кажется, из деревни никто не захаживал. Да и то сказать, дерево ведь не гриб, не ягода, его с собой не утащишь, а на лошади в такую трущобу и не проехать. Стали хозяин с лесником глядеть на пеньки, на сваленные деревья. Глядят — диву даются: деревья не пилой, не топором свалены, а будто их кто перочинным ножом или стамеской строгал. Что за оказия! Кому бы это могло прийти в голову такую работу проделать? И зачем зря лес губить? Его отсюда и вывезти невозможно — кругом болота, топь непроходимая. Так сразу и не поняли ничего. Только потом разузнали, кто у них в лесу самовольно порубку чинит: оказалось, не двуногие порубщики, а четвероногие — бобры это все нахозяйничали.

Так постепенно бобры вновь стали заселять в этих местах заболоченные лесные речушки.

В 1922 голу небольшая часть Усманского бора (около двух тысяч гектаров), где больше всего по речкам водилось бобров, была объявлена заповедной. В дальнейшем заповедную часть значительно увеличили, и теперь Воронежский заповедник занимает всю северную половину Усманского бора общей площадью в тридцать одну тысячу гектаров.

Кроме бобра, другим редким и ценным зверем заповедника является европейский благородный олень.

Эти красивые животные вначале тоже содержались только в зверинце принцессы Ольденбургской, но в 1917 году разбежались из зверинца по всему бору. В первые годы после революции очутившихся на воле оленей сильно истребляли волки; много оленей погибло также от рук браконьеров.

С организацией заповедника олени нашли на его территории надежное убежище. Достаточно сказать, что общее поголовье этих животных увеличилось с одиннадцати штук в 1922 году до четырехсот пятидесяти в 1947 году.

Помимо охраны ценных животных и борьбы с хищниками, Воронежский заповедник проводит большую работу по сохранению и улучшению самого лесного массива.

Лес в степи — это огромная ценность, это источник сырья: топлива и строительной древесины, а самое главное, это хранитель почвенной влаги, преграда для суховеев, надежный защитник от зноя и засухи наших колхозных полей.

Охранять, изучать и беречь эту ценность, этот зеленый остров среди открытой степи и есть одна из главных задач Воронежского заповедника.

В Воронежский заповедник я приехал в середине лета. Сойдя с поезда на станции Графской, я разузнал дорогу до управления заповедника и, захватив свой вещевой мешок, отправился туда пешком. Идти пришлось всего километра три. Дорога вела чудесным сосновым бором.

А вот и управление заповедника. На поляне среди зелени деревьев белеет красивое каменное здание. Рядом — еще несколько таких же высоких зданий; а за ними по всей поляне расположились одноэтажные деревянные домики, вроде небольшого дачного поселка.

Когда-то эти каменные здания были монастырем. Теперь в них разместились лаборатории и кабинеты заповедника. В одноэтажных дачках живут сотрудники.

С чего же начать знакомство с работой заповедника? Я решил, что лучше всего начать с того же, с чего начинали и сами сотрудники заповедника, когда впервые попали в эти места. Если так подойти к делу, то я смогу живее представить себе тот сложный и интересный путь в работе, который проделали они, создавая методы охраны и разведения бобров. Итак, я нарочно не стал сразу знакомиться с клеточным содержанием животных на ферме, а на следующий же день поехал на кордон к наблюдателю и вместе с ним отправился осматривать поселения бобров на речке Усманке.

Речка Усманка небольшая, узкая, но глубокая. Течет она среди леса. Берега ее густо заросли кустарником. Старые, развесистые деревья склонились к воде. Год за годом вода подмывает их корни; некоторые столетние великаны не выдержали этого и рухнули в речку, образовав коряжистые, завалы. А местами река почти сплошь поросла тростником, камышом и другими болотными растениями. Русло совершенно теряется в них. В таких местах трудно пробраться даже на узком и очень легком челне. Но вот густые болотные заросли кончаются, и мы выплываем в глубокий тихий омут. Вода совершенно неподвижная, она кажется черной, с зеленоватым блестящим отливом. И на ней, будто на черном отполированном мраморе, ярко белеют цветы кувшинок.

Когда мы подплыли к ним совсем близко, раздался сильный всплеск. Плавающие цветы и листья кувшинок закачались от неожиданного волнения. Это всплеснулась и ушла в глубину затаившаяся у самой поверхности старая щука. Щуки в Усманке очень крупные, до двадцати и более килограммов.

Мой спутник рассказывает, что такие гиганты не разгуливают по всей реке где угодно, а придерживаются определенных омутов.

Редко посчастливится рыбаку выловить подобную рыбину. Чаще всего, попавшись на удочку, она рвет даже очень прочную леску, разгибает или ломает крючок и уходит, а у рыбака только и остается, что горечь разочарования да бесконечные рассказы о чуть-чуть не сбывшемся счастье.

Но как-то раз такую «пудовую» щуку все-таки поймали. Это было настоящее речное чудовище, с огромной зубастой пастью, в которой свободно мог поместиться целый арбуз. В желудке щуки оказался проглоченный бобренок.

Я слушаю рассказ моего проводника и поглядываю по сторонам. За омутом речка делает крутую излучину, потом совсем пропадает под низко нависшими кустами и вновь расширяется в небольшой бочажок. Берега здесь крутые, с глубокими подмоинами. Если заглянуть в глубину, из-под берегов высовываются, как черные щупальцы, подмытые водой корни деревьев. Среди этих корней плавают или неподвижно стоят, подкарауливая мелких рыбешек, полосатые крутоспинные окуни.

Мой спутник указывает на толстое дерево, склонившееся к самой воде.

— Вот под этим деревом бобровая нора, — говорит он.

Я наклоняюсь через борт, пытаюсь разглядеть нору, но ничего не вижу, кроме илистого дна, подмытых и переплетенных корней водорослей.

— Сейчас не увидите, — говорит проводник. — А осенью, когда растительность на дно осядет, тогда можно разглядеть и вход в нору, и подходную тропу на дне. Здесь много нор, всюду по берегам нарыты.

— А где же плотины и хатки? — спрашиваю я.

— В таких местах бобры хаток не строят и речку не запруживают. Ни к чему это, и так глубоко. В глубокой реке, да еще, если берега крутые, бобру самое житье в норе. Ну, а уж если вода мелковата да берега низкие, болотистые, хочешь не хочешь, приходится речку прудить и хатку строить. Сейчас сами увидите. Тут недалеко ручей в речку впадает. Пойдем вверх по нему — там и плотины и хатки настроены, все посмотрите.

— А зачем же тогда бобры на мелких ручьях живут, если в речке удобнее?

— Жилплощади всем не хватает, — объяснил проводник. — Как подрастет в бобровой семье молодняк, исполнится ему два года, тут старики-бобры и качнут молодежь от себя отгонять, отпугивать: пора, мол, врозь расходиться. Вот постепенно бобрята и отобьются от родителей, начнут по реке плавать, для жилья место себе искать. А найти его не так-то просто. У каждой старой семьи свой участок возле норы имеется. На этот участок и заплывать не думай — хозяева так накинутся, что только успевай ноги унести. Расплывется молодежь кто куда и по речке и по ручьям, а то и просто по земле в пешее путешествие отправится. Мы частенько таких путешественников в лесу ловили, иной раз километра за два от речки. Этим манером бобры и в другие, не смежные водоемы заходят. Сойдутся два таких бродячих зверя — бобр с бобрихой — облюбуют себе незанятое местечко на реке или на ключе и примутся жилище устраивать. Местечко бобрам надо с толком выбирать, чтобы кругом осинник был, тальник, ольховник; особенно осиновая кора. Для бобров это первое угощение. Вот, значит, молодой парочке и надо себе жительство поудобнее выбирать. От родителей отобьются, а на следующий год, глядишь, своим домком обзавелись. Где много бобров, там всякий лесной ручеек ими обжит, облюбован.

Мы подчалили лодку к берегу, у самого впадения в реку небольшого лесного ручья, и пошли по нему вверх.

Едва начало смеркаться, я снова был уже на берегу лесной речушки. Мой проводник выбрал мне хорошее место для наблюдений. Невдалеке от воды лежала толстая, поваленная бобрами осина. Звери давным-давно обгрызли с нее и утащили в воду все сучья и ветви, оставив на берегу только покрытый жесткой корою ствол. Теперь бобры не посещали этого дерева, а хлопотали ночами тут же поблизости, в молодом осиннике. Об этом явно свидетельствовали свежие погрызы и плотно утоптанная трона из водоема.

— Ветер сегодня дует с реки на берег, — сказал проводник, — значит, бобры вас не учуют. Сидите смирно, не шумите, не кашляйте — насмотритесь вдоволь.

Мой наставник ушел, оставив меня одного. Я испытывал приятное волнение от мысли, что через какие-нибудь полчаса, час, может быть, мне удастся понаблюдать интересную, скрытую от посторонних глаз жизнь осторожных лесных зверей — тех самых зверей, о которых рассказывают столько удивительных, почти сказочных историй.

Я устроился поудобнее в развилке лежащего дерева, надел накомарник и стал ждать.

Солнце давно уже спряталось за лес. С востока медленно поднималась луна. Над луной, касаясь ее, протянулось продолговатое облако, очень похожее на опущенную руку. Оно вместе с луной поднималось вверх. Казалось, огромная рука поднимает над горизонтом желтовато-красный фонарь.

Кругом было тихо; только далеко в усадьбе заповедника наигрывала гармоника.

Но вот, откуда-то с заболоченной низины, раздались отрывистые гортанные звуки. Было похоже, что там взлаивает собака: «Гав!» С минуту молчание — и потом снова: «Гав, гав!»

Слушая эти лающие звуки, я тут же вспомнил, как много пришлось мне когда-то потратить времени и сил, чтобы проследить, кто именно по ночам на болоте так странно кричит. Но теперь я хорошо знал таинственного ночного крикуна. Я нарочно присел как можно ниже, чтобы получше видеть небо над самым болотом.

Вот низко над зарослями камышей показался темный силуэт летящей птицы. Она летела совершенно бесшумно, редко махая широкими мягкими крыльями. В тишине ночи снова послышался над болотом ее громкий, отрывистым крик: «Гав, гав!» Это вылетела на ночную прогулку одна из самых странных по виду болотных птиц — выпь. Днем она обычно забирается в густые камыши и сидит там до сумерек. Если выпь заслышит что-нибудь подозрительное, она в один миг встанет столбиком, вытянувшись среди камышей, и замрет в этой позе, сама похожая на какую-то бурую, засохшую камышину. Только с наступлением темноты эта странная птица выбирается из болота и начинает бесшумно летать над ним, изредка нарушая тишину ночи своим громким, лающим криком.

Рассказы наблюдателя и особенно ночь, проведенная на берегу Усманки, познакомили меня с тем, как живут бобры в глуши лесов и болот. Конечно, это было только самое мимолетное, самое поверхностное знакомство. Я сразу почувствовал, что не одну ночь, а целые месяцы нужно провести на берегах этих лесных речушек, чтобы как следует, по-настоящему изучить жизнь замечательных четвероногих строителей. Но откуда же взять столько времени? Мне уже нужно было ехать дальше, на речку Ивницу, знакомиться с тем, как сотрудники заповедника отлавливают бобров для их содержания на ферме и для отправки в другие заповедники.

Отлов проводился совсем в другом конце заповедника, и я отправился туда на подводе.

У лесной сторожки, куда мы приехали, я встретил научного, сотрудника заповедника Игоря Васильевича, который на этом участке руководил отловом бобров, и вместе с ним пошел на речку.

По дороге Игорь Васильевич рассказал мне, что его бригада ловит уже второй день, ио условия отлова очень трудные и пока что поймали только одного зверя — старую бобриху.

— А как вы думаете, сегодня удастся поймать?

Игорь Васильевич пожал плечами:

— Кто знает! Вот сами увидите, как приходится их ловить.

Пройдя лесом около километра, мы вышли в пойму небольшой речушки. Вся пойма была сплошь заболочена; она густо заросла камышом, кустами тальника и черной ольхой. Собственно, ни реки, ни вообще открытой воды не было видно. Перед нами была густо заросшая, заболоченная низина, а по сторонам ее возвышался лес.

Мы спустились в низину. Под ногами захлюпала вода, терпко запахло болотными травами. Растительность была выше пояса, а нередко укрывала пас с головой. Мы с трудом пробирались по топкой трясине, раздвигая руками цепкие болотные заросли.

— Осторожнее, проток! — сказал мне Игорь Васильевич.

Действительно, дорогу нам преграждала узкая, будто прорытая кем-то канава. Я попробовал палкой ее глубину. «Ого, да тут около метра! Вот бы ввалился!»

— Это бобры проход себе проделали, — пояснил Игорь Васильевич. — Они по таким протокам сами плавают и сучья в речку сплавляют.

Скоро мы натолкнулись на второй, третий, четвертый бобровые протоки. Видимо, все болото было пронизано этими своеобразными водными путями зверей.

Неожиданно впереди я услышал голоса. Мы вышли на открытую луговину. Здесь я увидел троих людей — очевидно, ловцов: двух взрослых и одного паренька лет шестнадцати — семнадцати. Все трое были мокрые выше пояса. Ловцы переходили через луговину и перетаскивали какие-то сачки на палках — вроде тех, которыми вычерпывают из невода рыбу, — топоры, лопаты и колья. Мы поздоровались и присоединились к бригаде ловцов.

Войдя вновь в заросли камышей, мы с большим трудом добрались до бочагов[4] открытой воды. Эти бочаги и представляли собой русло речки Ивницы. Они сообщались друг с другом узкими протоками, сплошь заросшими осокой и камышом. А по берегам было почти непроходимое болото — топь, заросли лозняка, коблы, на которых росли корявые ольхи, и снова кругом трясина, осока и камыши.

— Где же ловить? — изумился я. — Их ведь здесь не найдешь.

— Ничего, находим помаленьку, — отозвался крепкий, коренастый парень — бригадир по отлову.

Я с любопытством и, признаюсь, с недоверием в успех дела стал следить за тем, как все трое ловцов, войдя по пояс в воду, начали что-то ощупывать под болотными кочками, под корнями ольхи, совали, куда-то под воду колья, искали какие-то проходы, выходы…

«Да там же сплошь одни промоины воды, нет ни суши, ни берега, — подумал я. — Всюду переплелись в воде корни и корневища, что же среди них можно нащупать?»

Неожиданно бригадир весело крикнул:

— Вот тут ход прямо под ту кочку пошел! Ну-ка, пошарь под ней.

Второй ловец сунул колом куда-то в воду, под кочки.

— Насквозь идет, наверно, под те коблы, — ответил он.

Все трое перебрались к коблам, на которых росла ольха, и начали совать под них колья.

— Гляди, пошел! Вон, вон пузыри! — закричал кто-то из ловцов.

— Держи, не пускай в проток! — отозвался бригадир.

Паренек схватил сачок и быстро перегородил нм узкий проток воды из одного бочага в другой.

Я тоже подбежал к месту ловли.

— Затыкай! Второй проток затыкай! — командовал бригадир.

Вдруг я заметил, что на поверхности бочага из глубины воды показалась струйка пузырей. Это бобр, плывя у самого дна, выдохнул воздух. Судя по пузырям, бобр плыл к незагороженному протоку.

«Уйдет!» При одной этой мысли меня сразу же охватил охотничий азарт. Схватив валявшийся тут же второй сачок, я бултыхнулся по пояс в воду и загородил сачком свободный проток из бочага.

Выходы зверю отрезаны. Ио здесь ли он или успел уже улизнуть? Мы все замерли, стоя в воде и не спуская глаз с ее поверхности. Но она нигде даже не дрогнула.

— Неужели он столько времени может быть под водой? — тихо спросил я одного из ловцов, стоявшего рядом.

Тот кивнул головой и так же тихо ответил:

— Ляжет на дно и не пошевельнется. Минут пятнадцать может так пролежать.

Прошло с получаса, а признаков зверя не было заметно.

— Видать, ушел! — с досадой сказал бригадир. — Нужно в следующие бочаги переходить, там пошарить.

Мы с Игорем Васильевичем, оба мокрые до нитки, побрели прямо по воде вслед за ловцами.

Опять начались поиски под водой, в этом бесконечном подводном лабиринте среди корней и промоин воды. И опять по каким-то неуловимым для меня приметам бригадир обнаружил под одним из коблов присутствие зверя.

— Копай землю здесь. Подрубай корни. Загораживай сачком проход!'- командовал он.

И мы все, то прокапывали узкий глубокий колодец, то подрубали корень и засовывали в щель длинный кол, то затыкали сачком какой-то подводный ход.

И вновь во время этой возни в трясине, в путанице корней и корневищ раздался взволнованный крик:

— Пошел, пошел!

На поверхность воды поднялась тонкая струйка пузырьков. Мы бросились заставлять сачками выходы из бочага. На этот раз я очутился рядом с Игорем Васильевичем. Он держал сачок, а я, стоя тут же, загораживал собой свободную часть прохода.

Вдруг перед нами на поверхности воды совершенно бесшумно показалась бурая голова зверя. Она показалась только на мгновение и так же бесшумно скрылась в глубине. Я даже думал, что мне это только почудилось. Но Игорь Васильевич легонько свистнул и указал бригадиру на то место, где только что появлялся зверь.

Бурля водой, бригадир подбежал к нам и начал ощупывать ногами дно. Но бобр снова исчез.

— Вот окаянный-то! — не выдержал бригадир. — Опять проскочил где-то.

— Да вот он! — неожиданно завопил парнишка, хватая кого-то руками в воде.

Не успел я опомниться, как бригадир был уже там. Он тоже сунул руки под воду. Что-то заплескалось, и я увидел крупного зверя. Его вытаскивали из реки.

— Давай мешок! Подставляй! Завязывай!

Бобр был пойман. Он барахтался в мешке, стараясь из него вырваться.

Мокрые до ушей, но возбужденные и довольные этой удачей, выбрались мы на берег. Парнишка торжествовал — ведь именно он прямо руками схватил бобра.

— Стою в воде и чувствую, будто мне что-то в колени ударилось, — думал, щука. Потом еще. Глянул, а он вот тут, у самых ног! Я его цаи за лапу — стой, не вырвешься! А тут и Аким подскочил…

— Ну, брат, счастлив ты! — покачал головой бригадир. — Разве можно его так просто за лапы хватать? Хорошо, что он тебя не хватил. Видал, какие у него зубищи? Враз кость перекусит. Его умеючи брать надо, не то беды наживешь. Знаешь, что один раз на отлове случилось? — добавил он. — Вот так же гоняли, гоняли бобра, никак поймать не могут. Наконец совсем к берегу приперли, некуда ему больше деваться. Тут он как выскочит на берег — и бежать. Ловцы за ним. Хотели уж прямо руками хватать. А он обернулся — да на людей. Как собака бросается. Ребята — врассыпную: кто на дерево, кто на пень… Всех разогнал, а сам опять в воду и до свиданья. Так и не поймали… Вот, брат, что значит старый бобр. Его рукой не больно возьмешь.

— Ишь ты, какой сердитый! А я и не знал, — усмехнулся парнишка.

Мы отдохнули немного и начали заделывать и засыпать землей только что прорубленные нами в коблах и кочках щели.

— А наши раскопки не потревожат других бобров? — спросил я. — Будут они здесь опять водиться?

— Конечно, будут, — ответил Игорь Васильевич. — Вы знаете, — продолжал он, — мы как-то при ловле всю бобровую хатку разломали, а бобров поймать не смогли, да еще лопату на этом месте забыли. Через день приходим туда за лопатой, глядим — что за диво: на том же месте опять бобровая хатка построена, а из самой верхушки рукоятка нашей лопаты торчит. Значит, бобры и ее в свою постройку заделали. Так и пришлось им лопату оставить, не хотелось из-за нее второй раз их жилище тревожить.

На следующий день, прежде чем отправиться осматривать бобровую ферму, я решил сначала зайти к заведующему научной частью заповедника и попросить его рассказать мне об этой ферме.

— Да что же вам рассказать? Ничего достопримечательного у нас, кажется, не было и нет. Работаем, разводим бобров, вот и все, — ответил мне Леонид Сергеевич.

— Нет, не всё, — возразил я. — Ведь не всегда же эта ферма существовала. Когда-то вы ее организовали, с чего-то начали работу, приручали бобров, учились ухаживать за ними… Вот об этом и расскажите, пожалуйста.

— Давненько все это было-то, — улыбнувшись, сказал Леонид Сергеевич. — Уж я и не упомню всего… Ну что же, попробую, расскажу о том, что припомню… — Он помолчал минуту, видимо собираясь с мыслями, и потом начал: — Организовали мы бобровую ферму еще в 1932 году, скоро уже двадцатипятилетие праздновать будем. Тогда Наркомвнешторг закупил в Америке пятерых бобров. Всех этих животных решили передать нам: Выпускать их прямо в речку, конечно, не имело смысла. Они бы там незаметно исчезли среди местного поголовья. Да и трудновато пришлось бы им на новом месте — ведь бобры не больно пускают пришельцев на обжитые ими места. Значит, нужно было их в клетках держать. А как к этому приступить, неизвестно. У самих опыта еще не было никакого, и в иностранной литературе тоже данных не имелось. Ведь за границей бобров, в основном, разводят в естественных условиях. Ну, мы все-таки решились на пробу. А проба была не из дешевых: за каждого купленного бобра заплачено около полутора тысяч золотом. Сами понимаете, какая это сумма.

Начали мы с того, что построили в помещении бывшего монастыря загончики и рассадили туда наших иноземных питомцев. Тут же приступили и к отлову своих бобров. Решили — раз уж ставить опыт, так ставить как можно шире. За август и сентябрь отловили двадцать шесть бобров. Вот с этим поголовьем и начали работу по их разведению. Прежде всего возник вопрос: чем бобров кормить? Стали давать им разные ветки, осину, иву, болотную растительность, пробовали даже рыбой кормить. Конечно, до нее ни один бобр и не дотронулся, так что от кормления рыбой мы тут же отказались. В общем, с питанием и содержанием бобров в клетках все быстро пошло на лад; бобры прижились у пас довольно легко.

Прожили они год, другой, отъелись; внешний вид у всех прекрасный, как будто бы все в порядке, а на самом деле никуда не годится — звери-то ведь не размножаются. В чем тут причина, не поймем. Вот с этой задачей пробились мы не одни еще год.

Наконец решили организовать у клеток непрерывные наблюдения за животными. А сделать это было совсем не легко. Бобр ведь ночной зверь — днем он в домике спит, а гуляет и кормится ночью. Попробуй-ка понаблюдай за ним! Электричества у нас тогда еще не было, пришлось над загончиками повесить керосиновые лампы. Первое время этот свет беспокоил зверей. Оли, должно быть, никак не могли попять, что это такое: не то луна, не то звезды. Вылезут, бывало, из своих конурок, на задние лапы встанут и тянутся к лампам — любопытно им разглядеть их получше. Но постепенно все бобры к этому освещению привыкли, перестали обращать на него внимание и начали по ночам заниматься своими делами…

Вот бы вам, когда нужно было сюда приехать, — неожиданно улыбаясь, прервал свой рассказ Леонид Сергеевич. — Поглядели бы собственными глазами, что они только проделывали. Бывало, как выйдут на прогулку да как примутся за дела, такой шум, грохот поднимут — за километр слышно. Кто не знает, и не поймет, что такое по ночам на ферме творится: то ли строят что, то ли бочки пустые с места на место перекатывают. А это, оказывается, наши бобры физкультурничают или просто балуются, кто их там разберет.

Бывало, как выйдут из домиков, напьются, выкупаются в корыте и давай развлекаться: один дверцы в клетке начинает трясти, другой перетаскивает с места на место осиновые поленья. Ему их для еды положили, а он старается одно на другое пристроить. Приладит пирамидкой и сам на них лезет. Конечно, вся постройка сразу рухнет, он тоже на пол шлепнется. И вот ведь какой настырный! Привстанет, отряхнется и опять за свою городьбу принимается. Каждый бобр всю ночь по-своему развлекается. Шум, гам такой стоит, хоть затыкай уши и беги вон… А один бобр занятнее всех оказался — прямо хоть в цирк отдавай. Бывало, ухватит свою кормушку и толкает ее перед собой, как тележку. По всему загончику и ездит из угла в угол.

За ночь наши бобры наедятся, набалуются вдоволь, а под утро все по своим домикам разбредутся — спать до следующего вечера. Наблюдали мы за ними и удивлялись: все звери сытые, веселые, ручные стали, людей совсем не боятся, — все бы, кажется, хорошо, а вот приплода нет и нет. В чем же тут дело?

— Тогда попробовали мы одну пару вывести из помещения и содержать в более естественных условиях. Построили вольеру на самом берегу Усманки, туда пару бобров и посадили. Было это еще осенью 1933 года. И вот оказалось, что, несмотря на холодную зиму, бобры прекрасно перезимовали в открытой вольере. А весной, помню, второго мая, прибегает ко мне дежурный зверовод и сообщает новость, да еще какую! В бобрином домике кто-то пищит — должно быть, бобрята. Ну, мы, конечно, к вольере, слушаем — действительно, пищат. Очень хотелось открыть домик и посмотреть, но разве можно! Еще напугаешь мать, начнет волноваться, замнет детей, затаскает в зубах или кормить бросит.

Решили ждать. У домика установили круглосуточное дежурство. Отмечали по часам, что могли расслышать или увидеть. Ночью оба бобра, самец и самка, выходили из домика, ели корм и даже купались, потом опять забирались в свое жилище. Так мы всю ночь и продежурили. Но к утру писк бобрят стал слышаться почему-то реже, потом они совсем замолчали. Долго прождали мы, все прислушивались. А в домике тишина. Наконец решили — будь что будет. Открыли крышку, глядим — в гнезде на подстилке два бобренка, и оба мертвые. Вынули их, рассмотрели хорошенько: уж очень малы, будто недоношенные какие-то.

Вы понимаете, как это нас всех огорчило? Все надежды, значит, задаром пропали. Единственное утешение оставалось в том, что мы получили в неволе первый приплод, хоть и совсем неудачный, а все же приплод.

С этих пор всех бобров мы перевели из закрытого помещения в наружные вольеры на берегу Усманки и устроили их так, чтобы наши звери жили возможно ближе к естественной обстановке. Домики сделали из бревен, а выгул в каждой вольере заканчивался купальней в реке. Трудов и хлопот с переводом бобров на новое местожительство потратили немало, по зато они не пропали даром: на следующую весну одна из бобрих родила двух бобрят, да еще каких!

При воспоминании об этом счастливом событии Леонид Сергеевич сразу заулыбался. Видно было, что и теперь, почти через двадцать лет, он вновь переживает что-то такое хорошее, чего не забудешь всю жизнь.

— Вы не поверите, какое это для всех нас было событие. Ведь решили самую главную задачу — получили в неволе у бобров нормальный, здоровый приплод. Значит, не пропали зря все старания, все бессонные ночи у клеток. А ночи-то бывали, ой, как нехороши, особенно зимою! На дворе вьюга, мороз, да и в помещении немногим теплее. Иной раз и керосину не очень хватало. Ламна еле горит, темно, тоскливо, а ночь тянется, тянется, конца ей нет. И вот за все невзгоды, за все труды — награда.

В этот день на ферме был настоящий праздник. Куда ни пойдешь, кого пи послушаешь — везде только и разговору, что о бобрятах. А уж до чего они хороши были: толстые, мягонькие! Глаза сразу же приоткрыли, и зубы-резцы наметились. Правда, в первый день резцы были еще прикрыты тоненькой пленочкой, а уже на второй окончательно прорезались. Один бобренок родился бурый, а другой совсем черненький. Бобриха-мать от них, помню, и не отходит, обнюхивает, облизывает и урчит как-то совсем по-особенному.

— А как же папаша-бобр к малышам отнесся? — спросил я.

— Он их и не увидел. Мы его еще задолго в отдельное помещение отсадили. Ведь у зверей, особенно в неволе, самец иной раз не очень-то жалует детей. Бывают случаи, даже загрызает их. Но на этот раз все обошлось вполне благополучно. Мы торжествовали победу… — Леонид Сергеевич на минуту задумался. — Да, победу, — повторил он. — Но только далеко еще не полную. Ведь из всех бобров, которые жили тогда на ферме, принесла приплод только одна бобриха. Остальные почему-то не дали. Значит, что-то неладно в самом их содержании. Стали думать: в чем же недочет, что у пас не так, как в природе? И вот что решили. Первое — это разница в температуре. В природе бобровая хатка куда лучше утеплена, чем наш искусственный домик. Значит, надо попробовать его утеплить, сделать из более толстых бревен. А второе — наверно, дело в кормлении. В природе бобры осенью отъедаются, а зимой им приходится в основном питаться теми запасами веток, которые они заготовили под воду еще с осени. А на моченой коре не очень разъешься…

Так обстоит дело в природе, а у нас на ферме как? Мы и лето и зиму своих бобров, бывало, как на убой, кормим. Они у нас к весне совсем зажиреют, станут вялые, неподвижные. Может, в этом-то и причина, что они у нас не размножаются? Не попробовать ли кормить их зимой меньше?

Так всё и сделали: утеплили домики, изменили кормовой режим. И что же вы думаете, на следующую весну все пять самок дали приплод. Родилось тринадцать бобрят, и все как на подбор, один лучше другого. Вот теперь это была уже полная победа. Теперь мы могли ответить на много вопросов, которые в науке были еще не решены.

Раньше, например, спорили о том, сколько времени носит бобрят беременная бобриха. Одни ученые говорили — сорок дней, другие — девяносто. А вот паши наблюдения показали, что у бобров беременность продолжается от ста трех до ста семи дней, у американских — на два дня больше, чем у наших. И насчет внешнего вида бобрят тоже все было выяснено. Оказалось, что родятся они не голыми и не слепыми, как думали некоторые ученые, а в шерсти и с приоткрытыми глазками, с намеченными резцами. Теперь на все эти спорные вопросы мы дали ясный и точный ответ. Но самое главное было, конечно, в том, что мы уже умели разводить в неволе этих ценных зверей. Вы понимаете, какие это открывало перспективы?

— Конечно, понимаю, — ответил я. — Ну, а что же с бобрятами дальше было?

Заведующая бобровой фермой Надежда Ивановна охотно согласилась показать мне, как живут ее многочисленные питомцы.

Мы пришли на ферму. Она находится на самом берегу реки Усманки и состоит из целого ряда отдельных помещений, как бы отдельных квартир для каждой бобровой семьи. Бобровую хатку с успехом здесь заменяет бревенчатый домик.

Надежда Ивановна приподняла крышку одного из таких помещений, и я заглянул внутрь бобровой «квартиры». Она состояла из двух «комнат»: передней — как бы прихожей, и основной — жилой.

В жилом помещении, как и в природных условиях, бобры устроили себе из мелко нагрызенных стружек мягкую, пружинистую постель. Она была совершенно сухая и белоснежной чистоты. Но и в переднем помещении я тоже увидел немного осиновых стружек, причем они были значительно более темные, видно, еще сырые. Надежда Ивановна пояснила мне, что бобры, прежде чем устроить постель, нагрызенные ими стружки сперва просушивают в первой камере своего помещения и только, потом уже употребляют их на подстилку.

Вообще в бобровом домике было очень чисто. Видимо, четвероногие хозяева жилища об этом весьма заботились. Но самих зверей ни в первой, ни во второй камере мы не нашли.

— Они купаются, — сказала Надежда Ивановна. — Вон, поглядите.

Я взглянул, куда она указывала. От домика вниз по берегу шел широкий выгул, огороженный с двух сторон толстыми железными прутьями и открытый сверху. Заканчивался он в речке решетчатой купальней. В ней-то и находились обитатели этого домика. Они привольно плавали и ныряли.

Мы пошли дальше осматривать ферму. Рядом с первым помещением бобров находилось второе, третье и т. д. Мы осмотрели внутренность еще нескольких бобровых «квартир». Многих бобров мы застали дома. Они относились к нам по-разному. Одни бобры, как только приоткрывалась крышка, выскакивали из домика наружу и бежали в купальню; другие встречали нас весьма дружелюбно: привставали на задние лапы, упираясь в пол широкими хвостами, и тянули к Надежде Ивановне свои тупорылые усатые мордочки, как будто приветствовали ее. Тут же в домиках были и бобрята; по внешности они мало отличались от взрослых бобров, были только значительно меньше размером и попушистее.

Затем Надежда Ивановна показала мне более просторное помещение. Там сидели вместе около десяти бобров.

— Это наш молодняк. Они ручные. Мы их содержим вместе. Потом будем рассаживать — не по парам, а к одному бобру по две бобрихи. Такие опыты мы уже проводили, они дают хорошие результаты.

ак-то в Москве на выставке я видел картину «Белая ночь в Кандалакше»: низкое полуночное солнце, золотистый отблеск в воде залива и дымчатая синева округлых лесистых гор…

И вот я в вагоне дальнего поезда Москва-Мурманск. Еду в эту чудесную страну.

Поезд идет лугами. Оттуда тянет холодком, запахом свежей травы. Далеко у речки краснеет огонек костра. Наверно, ребята в ночном пли на рыбалке. Невольно вспоминается, как сам еще мальчишкой ночевал у костра, поглядывал на побелевший восток, слушал звонкий бой перепелов, надрывный скрип коростеля в ближайшем болотце, а потом, на заре, лазил по высокой мокрой траве осматривать расставленные на ночь живцовые удочки. Давно это было. Сколько с тех пор утекло воды: ученье в школе, Москва, университет, потом литературная работа, и через все это, как самое дорогое воспоминание, — мальчишеские ночевки у костра, холодок утренних зорь, перепелиный крик в лугах… Да, много лет прошло с тех пор, как я в речке у старой мельницы поймал на удочку первого голавля и на всю жизнь сделался рыбаком, охотником, путешественником по родной стране…

А теперь я еду в заповедник, буду жить на острове среди моря, изучать повадки диких птиц, писать о Севере. Теперь на все лето покончено с городской жизнью. Вместо трамвая — просмоленный морской бот, вместо душной комнаты — парусиновый холодок палатки, а вместо электрической лампочки — яркий, не гаснущий летом свет полуночного солнца.

Мои спутники — Николай и его жена Наташа — строят самые веселые планы на будущее. На Севере они уже не в первый раз. Коля — один из организаторов заповедника. Теперь ему предстоит изучать жизнь ценнейшей морской птицы — гаги[5]. Для охраны и разведения этой птицы, собственно, и организован в Кандалакшской губе Белого моря специальный заповедник. А Наташа займется изучением различных моллюсков.

Мы уже проехали Ленинград. За окнами мелькают болотца, торфяники с редким низкорослым сосняком, лесные речонки, поросшие черноталом, изредка густые еловые гривы и опять торфяные болотца с чахлым сосновым криволесьем. Поезд на минуту останавливается на маленьких полустанках, заваленных строевым лесом, пахнущих смолой, и спешит все дальше и дальше на север.

За Петрозаводском характер местности резко меняется: круче лесные склоны, из-под зеленого мха выглядывают гранитные скалы, целые россыпи серых валунов виднеются на земле среди мха. Потом лес и скалы вдруг расступятся, и засинеет озеро, за ним второе. А дальше опять скалы и лес, лес — до самого горизонта.

Вчера была последняя ночь. Теперь мы уже в полосе непрерывного северного дня. Сейчас одиннадцать часов вечера, а в окно вагона все еще светит низкое ночное солнце. Оно как будто остановилось на небе, задумалось, глядя на землю, и не хочет уходить.

Ночное солнце, скалы, чахлое криволесье и синие задумчивые озера — это уже настоящий Север. Скоро покажется и Кандалакшская губа Белого моря.

Спрятавшись на минуту за верхушки леса, солнце вновь всплывает. Наступает утро. По вагону со свернутыми флажками идет кондуктор.

— Кому до Кандалакши, приготовьтесь! — говорит он.

Вот и конец нашего пути.

В первый же день по приезде в Кандалакшу мы отправились на заповедные острова.

Не без труда и с величайшими предосторожностями втащили мы в моторный бот инкубатор — прибор для искусственного выведения птенцов.

Это большой и очень тяжелый шкаф. Внутри него множество трубок для горячей воды, которая заменяет яйцам тепло наседки. Николай хотел применить инкубатор для искусственного выведения гагачат.

Наконец мы тронулись.

Кандалакша осталась позади.

Мерно постукивал мотор. Нос бота разрезал на две крутые зеленоватые волны спокойную гладь залива.

Проба инкубатора удалась на славу: он отлично прогревался и держал ровную температуру. На радостях мы все уселись закусывать, потому что за хлопотами не ели целый день.

Николай был очень оживлен:

— А что, товарищи, не поехать ли нам сегодня же за гагачьими яйцам для инкубатора? — предложил он.

Вот это мне было по душе: я ведь еще не видел ни гаг, ни их гнезд. Несмотря на усталость, я сразу же согласился. Все поддержали Колино предложение. Случайно я взглянул на часы:

— Куда же мы собираемся? Уже десять часов вечера, поздно.

Наташа и Рая посмотрели на меня и рассмеялись. Ах да, я ведь совсем забыл, что ночи летом здесь вовсе нет! К этому сразу привыкнуть нелегко. Невольно по привычке делишь время на день и ночь. А как это хорошо, что ты не связан в своих действиях временем: можешь, если хочешь, работать двадцать четыре часа, а потом в любое время ложись на мягкий, душистый мох и спи.

Мы нагрузили бот ящиками, так что и самим почти негде было сесть.

— Зачем же так много ящиков? — спросил я. Ведь мы не за шишками а лес едем, а за гагачьими яйцами.

— А я думаю, как бы маловато не оказалось, — ответил Николаи.

Мы тронулись в путь.

Ветер стих. Залив совсем замер: ни волнения, ни ряби. Северная ночь. Сколько я ни представлял себе ее по описаниям, и все-таки на самом деле она совсем иная. Да и вообще — какая же это ночь, если светит солнце, если не спят птицы! Белые чайки по-прежнему кружат над водой, протяжно стонут на отмелях. Длинноносые кулики-сороки с писком летают над лудами, садятся на огромные серые камни у самой воды и замирают, свесив свой длинный красноватый клюв. Птицы не спят. Им вовсе пет дела до того, что скоро полночь.

Над заливом, над скалистыми лудами, над всем краем по-прежнему тихо горит голубой северный день, такой же спокойный и ясный, как это море и небо над ним, как сам Север.

Я никогда не видел такой чистоты красок. Воя позади нас, далекодалеко на горизонте, синеет какая-то полоска. Что это, облачко или островок на море? Всматриваюсь… Да это же струйка дыма от нашего мотора расплылась и застыла в воздухе!

Впереди показывается лесистый остров. Гляжу и не могу понять: что это — мираж? Остров висит в воздухе, а под ним опрокинулся и так же повис в воздухе другой такой же остров. Нет, это не мираж, это море и небо настолько прозрачны, что совершенно слились в бесконечной голубизне. Исчезла граница между землей и небом, больше нет ни воздуха, ни воды — есть только эта голубая, прозрачная даль и в ней сказочный воздушный остров с его двойными очертаниями скал и двувершинными соснами и елями.

Мы подплыли ближе. Вдруг нижняя, опрокинутая часть острова дрогнула, заколебалась и наконец вдребезги разбилась на голубые осколки. Легкие всплески волн от подходящего бота лизнули береговые камни. Дрогнула водная гладь и вмиг отделилась от неба — и остров уже не висит в воздухе, а спокойно и величественно возвышается над водой.

Мы причалили к берегу и по мокрым, скользким камням перебрались на песчаную отмель.

— Вот теперь можно и за сбор яиц приниматься! — весело сказал Николай.

Но мне все еще было не ясно, зачем нужно выбирать яйца из гагачьих гнезд и класть их в инкубатор. Я спросил Колю, почему он думает, что инкубатор лучше выведет гагачат, чем это сделали бы сами гаги.

— А я вовсе этого и не думаю, — ответил он. — Тут вот в чем дело: если у гаги выбрать из гнезда первую кладку яиц, она обычно откладывает вторую. Я и хочу попробовать от одной и той же птицы получить вместо одного два выводка. Первую кладку яиц мы заберем для инкубатора, а в это время гаги нанесут новые яйца и сами выведут гагачат. Если все удастся так, как я рассчитываю, мы сможем примерно вдвое увеличить количество птенцов. Для гагачьих хозяйств такой опыт может быть весьма полезен. Ведь эти ценные птицы очень истреблены.

— А кто же будет воспитывать наших гагачат?

— Ну, за этим дело не станет — гаги отлично принимают к своему выводку чужих гагачат. Скоро сами увидите: где-нибудь в заливчике плавают вместе две — три мамаши, а кругом них целый детский сад. Тут и большие и маленькие…

Вот теперь и мне стала вполне ясна наша задача. Я уже без всякого угрызения совести смогу выбирать яйца из гагачьих гнезд. Вместо яиц мы ведь вернем гагам их же собственных пушистых птенцов.

А может быть, мы выведем их даже лучше, чем сами гаги. Ведь нам не помешают ни холод, ни снег, ни какие-нибудь другие капризы природы, от которых здесь гибнет немало выводков дикой птицы.

Мне казалось, что гагачьи яйца нужно искать на берегу, возле воды. Ведь гаги — это морские птицы, где им иначе и гнездиться!

Но мои спутники направились от берега прямо в лес. Я спросил Ивана Галактионовича, где же мы будем искать гагачьи гнезда.

— В лесу, — спокойно ответил он.

В старом ельнике мы разошлись в разные стороны.

Раздвигая ветки, я пробирался меж кустов. Сваленные полусгнившие стволы деревьев повсюду преграждали путь. А вот и полянка, густо поросшая брусничником.

На полянку вышел Иван Галактионович.

— A-а, ягодки! — сказал он, сгребая на ходу, целую горсть переспелой красной брусники и отправляя ее в рот. — Сладкие, томленые. Всю зиму под снегом томились.

Я смотрел и не верил глазам: кругом все было красно от прошлогодней брусники, и даже некому полакомиться этой благодатью.

Мы возвращались домой с большим запасом яиц и рюкзаками, набитыми ценнейшим гагачьим пухом. Кроме того, на дне бота в корзине ехала паша пленница — живая дикая гага. Коля взял с собой одну из пойманных птиц, чтобы дома понаблюдать за нею.

— Знаете, Коля, — сказал я, — вот смотрю нa гагу и поверить не могу, что мы эту дикую птицу прямо руками поймали.

— Вам бы на Семь островов[6] поехать, — заметил Коля. — Вы на птичьих базарах никогда не бывали?

— Нет, не бывал.

— Эх-х вы, путешественник! — улыбнулась Наташа. — Знаете, я там кайр прямо на удочку ловила.

— Смейтесь, смейтесь надо мною! — ответил я.

— Да она вовсе не смеется, — возразил Коля. — Правда, мы там птиц на удочку ловили. Представьте себе огромные отвесные скалы над морем. Все выступы скал, все углубления сплошь заняты птицами, большей частью кайрами. Сидят друг возле друга, плечо к плечу. У каждой тут же на выступе, на голом камне положено одно яйцо, и каждая свое яйцо насиживает.

— Как же у них яйца держатся на голом камне, без гнезда, и не скатываются в море?

— А у них яйца совсем особой формы — вроде конуса. Толкнешь такое яйцо, оно почти не катится, а вертится на месте. А если яйцо покатилось по утесу, все соседние птицы сейчас же вытянут шеи и стараются клювом его задержать. Конечно, бывают случаи, что яйца падают и разбиваются, только не так уж часто. Сами кайры тоже очень занятные птицы, прямо на открытых скалах сидят. Спустишься к ним по веревке, они все глядят на тебя, а не улетают. Вот мы и придумали, как их ловить для кольцевания: берем удилище, привязываем на конце петлю, как для силка, накидываем ее на шею кайре и тащим к себе. Так на удочку и ловим. Сколько угодно наловить можно.

— Подумайте, ведь это же целое птичье хозяйство!

— Да еще какое хозяйство! Оно не требует для содержания ни средств, пи ухода, только нужно бережно его использовать. Можно каждый год без всякого ущерба для гнездовья собирать тысячи чудесных яиц.

— И вкусные у них яйца?

— Очень вкусные, не хуже куриных, а размером раза в два крупнее. Птичьи базары — это прямо золотое дно. — Коля кивнул головой в сторону ящиков с гагачьими яйцами и весело добавил: — Нужно и нам поторапливаться гаг разводить; попробуем-ка помочь природе.

Нашу пленницу мы поместили в пустую комнату. Гага оказалась очень спокойной. Она не билась, не металась по комнате, а, оглядевшись, побежала в дальний угол и уселась там.

Мы оставили гагу в комнате и отправились в инкубаторий. Разложили в инкубаторе привезенные яйца, чтобы они не переохладились и не испортились.

Когда мы часа через два вернулись к гаге, она уже сидела в другом углу. Коля хотел взять ее, чтобы отнести в сарайчик, но едва приблизился, как она, не вставая с места, вытянула шею и угрожающе зашипела. Помня, как гага проучила Ивана Галактионовича, Коля не без опаски вытащил птицу из ее угла. И тут все мы так и ахнули от изумления: под гагой на полу лежал аккуратно собранный в кучку картофель. Вероятно, оставив свой угол, гага обследовала комнату и наткнулась на разбросанный по полу картофель. Птица подгребла его под себя и уселась на нем. как на яйцах. Инстинкт насиживания победил страх перед необычной обстановкой.

Тут Коле пришла интересная мысль: «А нельзя ли использовать этот инстинкт и заставить гагу у нас, в неволе, высидеть гагачат?»

Сейчас же в уголке сарая, куда решили поместить гагу, мы устроили из привезенного пуха гнездо, положили в него гагачьи яйца и замаскировали еловыми ветками, а на землю набросали свежего мха.

Сквозь щели в стенах и крыше сарая пробивались солнечные лучи и желтыми полосами ложились на землю. Крепко пахло смолой и свежей хвоей, совсем как в лесу.

Посреди сарая мы поставили на полу широкий противень с морской водой и пустили туда мелких ракушек — обычный корм гаги.

Когда все было готово, мы принесли в сарайчик гагу. Она сейчас же забилась в самый дальний угол. Мы затворили дверь и оставили гагу в покое.

Очень интересно, найдет ли она гнездо с яйцами и сядет ли на них, или в этой необычной обстановке инстинкт насиживания у нее уже угас и она только случайно села в комнате на кучку картофеля.

Я еще раз вернулся и заглянул в щелку сарая. Гага по-прежнему сидела в том же углу, вдали от гнезда.

«Нет, все это ерунда, — подумал я. — Конечно, никаких — яиц дикая, только что пойманная птица в неволе насиживать не будет». И я отправился домой.

Наконец-то кончены все дела этого бесконечного дня. Можно лечь и заснуть. Но сколько, же теперь может быть времени? Я огляделся. Все так же светило солнце, плескалось море и стонали на отмелях чайки.

Что же сейчас — ночь или уже настал следующий день? Э, да не все ли равно!

Вон летит большая белая птица; наверно, она не считается со временем, а когда устанет, сядет на прибрежный камень, отдохнет — и снова в путь. Нечего и нам обращать внимание на время. Поспим часок-другой, да и опять за дело…

На следующий день я прежде всего отправился посмотреть на гагу — на гнезде она или нет. Даже сердце у меня замерло, когда я заглянул в щелку. Сразу, со света, в сарае казалось совсем темно, ничего не разберешь. Но постепенно глаза привыкли. Вот, вижу, посреди сарая противень; вокруг пего вся земля мокрая и валяются ракушки — значит, гага вылезала из своего угла и плескалась тут, наверно, пила, а может быть, и ела корм. Но, где, же она сама? Я вгляделся в дальний угол, где вчера сидела гага, — никого нет.

Осторожно отворил дверь и вошел в сарайчик.

В другом углу, там, где были набросаны сосновые ветки, что-то темнело. Да это же гага притаилась на гнезде! Сидит неподвижно, втянув голову, и наблюдает за мною.

На общем совете за чаем решили гагу сегодня не трогать, не ходить к ней в сарай. А когда она немного привыкнет к новой обстановке, переменить ей в противне воду и корм.

Вот уже три дня, как я после утомительной городской сутолоки наслаждаюсь каким-то поистине первобытным покоем.

Кругом зеленоватый водный простор, скалистые острова, поросшие мохом, сосной да елью, а над ними прозрачное, как первый осенний лед, северное небо, Шепчутся ели, возится и ворчит море. Чайки охают и стонут на песчаных отмелях. Трудно поверить, что где-то есть города, асфальтированные улицы, автомобили, трамваи, что где-то бывает темная ночь, когда в домах и на улицах зажигается электричество. А здесь оно ни к чему — день и ночь светит солнце, не такое, как на юге, палящее, знойное, а какое бывает в ясный сентябрьский день где-нибудь под Москвой. И все здесь кругом как-то удивительно напоминало нашу раннюю погожую осень.

Мы походили на путешественников, попавших на необитаемый остров. Правда, мы жили не в палатках, а в доме, но он еще более подходил к общей обстановке. Палатка — это что-то походное, что-то немного от того же города, от туризма. А наш дом — настоящая лесная хижина. Он только что был отстроен из свежих еловых бревен и вместо пакли проконопачен мохом. Внутри дома некоторые бревна были даже не совсем обструганы, и на них еще виднелись остатки коры и веточки с завядшей хвоен. Везде по стенам проступали прозрачные смоляные слезы, и от этого в доме пахло совсем как в бору.

Из трещин порой выползали солидные жуки-дровосеки. Они медленно ползали по стенам, поводя огромными усищами, как бы недоумевая, куда они попали.

Дом был разгорожен дощатыми перегородками на три помещения. В первом у окна стояли большой свежевыструганный стол и кровать. Это мое пристанище. Рядом за перегородкой поместилась Ирина. В третьей комнате — Наташа с Николаем. Рая устроилась отдельно, в инкубатории. Она заявила, что это ее гнездо; наседка не может его оставить, пока не выведутся дети. А их у Рая было больше двухсот штук. Можно с уверенностью сказать, что пи у одной наседки в мире еще не было такого многочисленного потомства.

Мы жили настоящей коммуной: вместе работали и вместе вели наше несложное хозяйство. Горожанам, живущим в огромных каменных домах с водопроводом, электричеством и газом, неизвестны труды, невзгоды и радости такой привольной жизни.

По утрам, пока паши хозяйки еще не встали, мы с Колей отправлялись к морю мыться. Это совсем не так просто, как отвернуть кран умывальника иля налить в таз воды. Прежде всего мы разыскивали среди огромных прибрежных камней тихий заливчик, в котором в этот день не было волны и вода сверху немного нагрелась солнцем; мы быстро раздевались и клали одежду на согретые камни. Наступал самый решительный момент: ухитриться войти в ледяную воду так, чтобы не взбаламутить ее верхний, теплый слой. Мы забирались по колено. Ноги нестерпимо ломило. Зато как чудесно мыться, осторожно зачерпывая в ладони чуть подогретую солнцем воду! Вымылись. Теперь — раз, два, три! — мы разом окунались в «ледяной кипяток» и, как ошпаренные, выскакивали на берег. После такой ванны на солнышке казалось очень тепло. Но греться было некогда, приходилось скорее одеваться и браться за дела.

Иван Галактионович притаскивал целую корзину только что наловленной трески. Хозяйки начинали ее чистить, а на пашей обязанности лежали колка дров и разведение костра. Колоть дрова — совсем не легкое дело, если перед тобой чурбачок толщиной в полметра. Сперва нужно изучить его анатомию, рассмотреть, как в нем расположены сучки, чтобы колоть вдоль, а не поперек их. Правильно наметить удар — это уже полдела. Сам удар должен быть коротким и точным, как выстрел. В этом искусстве мы ежедневно соревновались с Николаем. Часто попадались кряжистые «старички», которые никак не хотели сдаваться. На их желтом срезе — «на лысине», как мы называли в шутку, — ясно виднелись годичные кольца древесины. По этим кольцам легко можно было сосчитать, что такой «дедушка» прожил уже не одну сотню лет.

Мы с Колей выбивались из сил: колун отскакивал от векового дерева, как от железа. Частенько в эти трудные минуты появлялся Иван Галактионович. Он покуривал, хитро прищурившись, смотрел на нашу работу, потом не выдерживал:

— А ну-ка, дай сюда, я разок!..

Он брал колун, нацеливался, как ястреб на цыпленка, потом вдруг подскакивал и с каким-то выдохом — «хэх!» — обрушивался на полено. Раздавался сухой, короткий удар, и, полуметровый кругляк разламывался пополам, открывая, как чудовище свою пасть, розоватую влажную сердцевину.

Дрова наколоты. Мы сносили их на скалистый берег, к дому. Там у нас был устроен очаг из серых гранитных глыб. Наверно, такие же очаги делали первобытные люди. Возле очага две очередные «стряпухи» чистили свежую треску.

Огонь разведен. Оставалось последнее дело — принести воду. Конечно, морская вода для питья не годится, она горько-соленая, зато озеро с пресной водой рядом, до него каких-нибудь сто — двести метров. Кажется, чего проще — сходил и принес воду, но на самом деле это было не так просто.

С пустыми ведрами идти одно удовольствие: идешь леском по извилистой, глубоко протоптанной во мху тропинке. Вот и озеро. Оно всегда тихое, укрыто со всех сторон вековым лесом. Столетние ели склонились к самой воде. Заберешься по шатким мосткам подальше от берега и зачерпнешь в ведра чистую, холодную, как лед, воду. Но тут-то и начиналось самое сложное, Тропинка больше чем на полметра утопает во мху, ведра все время приходится держать на полусогнутых руках, а главное, на каждом шагу во мху скрываются камин. Или споткнешься, или ведром зацепишь — и все труды пропали даром. Вода разольется, да к тому же и окатит тебя. Иной раз такое несчастье случалось у самого дома.

Жена Ивана Галактионовича, правда, показала нам очень простой способ избавиться от мучений — носить ведра на коромысле, но к этому искусству ни я, ни Николай оказались совсем неспособны.

Наконец все утренние труды по хозяйству закончены и мы рассаживаемся на берегу вокруг очага.

Весело потрескивает еловое смолье, откуда-то тянет ветерок, примешивая к дымку костра запах леса и моря. Треска на огромной сковороде шипит н жарится в собственном соку.

Треску, соленую, копченую и вяленую, в огромном количестве развозят по всему свету. Она считается одной из дешевых и невкусных рыб. Но только что пойманная, совсем свежая треска, как говорят, «с морской подливкой», да еще поджаренная на костре тут же, на берегу моря, ни с чем не сравнима.

После завтрака каждый из нас наливает себе из закопченного на костре чайника по кружке крепкого чаю. В нем обычно плавают обугленные веточки от костра. Может, именно от них-то этот чай и кажется особенно вкусным.

Хорошо в ранний утренний час сидеть на берегу моря, глядеть в прозрачную голубую даль, слушать ленивый шорох волны…

Но вот кто-нибудь смотрит на карманные часы и говорит:

— Ого, товарищи, уже шесть часов! В Москве сейчас отходит первый поезд метро, пора и нам за работу.

С утра мы принимались за дела. Рая направлялась в свое «гнездо» — в инкубаторий. Ей приходилось наблюдать за тем, чтобы в инкубаторе держалась нужная температура и влажность. Время от времени Рая вынимала из инкубатора на пробу несколько яиц и просматривала на свет, как в них идет развитие зародыша. Для этого она привезла из Ленинграда особый приборчик с электрическими лампочками и батарейками.

Я тоже как-то вместе с нею просматривал яйца. Они уже не были прозрачны. Больше половины яйца занимал зародыш. Когда он начинал шевелиться в яйцо, мы радовались: «Зародыш жив!»

Но лабораторной работой я мало интересовался — меня тянуло в лес, к морю, к диким, свободным птицам. Мне хотелось наблюдать нравы и повадки птиц именно там, где они зародились и развивались в течение миллионов лет.

Я шел на берег моря и обычно встречал Наташу. С сачком и ведерком она возилась на отмели. Часто Наташа проводила здесь целые дни, изучая жизнь рачков и моллюсков.

Ирину я почти не видел. Она появлялась у нас на несколько часов, забирала провизию, садилась в лодку и уплывала на соседние острова. Там она обследовала растительность и собирала гербарий.

Николаи, Иван Галактионович и я образовали «мужской союз»: вместе хозяйничали, кололи дрова, носили воду и вместе вели работу по изучению жизни и повадок разных птиц. Мы лазили по скалам, бродили по лесу, по отмелям, отыскивая птичьи гнезда, изучали пернатое население наших островов: в каких условиях кто из птиц гнездится, сколько откладывает яиц и как высиживает.

Когда мы подплывали к пологим песчаным островам, с них срывались сотни птиц и с писком и криком неслись нам навстречу. Птицы кружили над головами, образуя в воздухе живой, трепещущий смерч.

Мы разыскивали гнезда чаек, крачек и куликов. Собственно говоря, их и гнездами назвать нельзя. Одни из них представляли собой несколько небрежно свитых стебельков засохшей травы, а другие — просто углубления в прибрежном песке или гальке, и в них три — четыре пестреньких яйца, совсем как окружающие камешки.

Нередко на открытом берегу моря мы находили и гнезда гаг.

— Глянь-ка, как ловко устроила, и не разглядишь! — обычно говорил Иван Галактионович.

На земле темнела кучка дымчато-серого пуха — гнездо гаги.

Значит, сама гага улетела кормиться на море. Она теперь ныряет где-нибудь в тихом заливчике, обирая своим мощным клювом моллюсков с подводных камней.

О яйцах гага может не беспокоиться: они лежат в полной безопасности, укрытые от холода и от глаз врага ее замечательным пухом.

Интересно, что, укрыв пухом яйца, гага обычно сразу не слетает с гнезда. Она сперва осторожно крадется меж кустов и камней подальше от гнезда; отойдет метров на пятнадцать — двадцать и только тогда взлетает и летит на море. Бросится чайка или ворона к тому месту, откуда вылетела гага, а гнезда там вовсе и нет. Поди-ка отыщи его!

Удивительно тонко выработались инстинкты и повадки птиц в вековой борьбе за существование. Чайки, например, или крачки при приближении опасности никогда не остаются на гнездах; они носятся в воздухе, яростно нападая на врага и стараясь прогнать его. Если бы эти птицы остались на гнездах, они сразу бы выдали их местоположение своим белым, приметным оперением. Яйца чаек, куликов и крачек спасает от глаз врага покровительственная окраска. А вот у гаги яйца светлые, их легко было бы заметить. Зато сама гага, сидящая на гнезде, почти незаметна. Увидев врага, гага до последней возможности не слетает с гнезда.

Кажется, какая сообразительность, какое разумное использование окружающей обстановки! На самом же деле это не разум, а только инстинкт. Птицы вовсе и не понимают целесообразности своих повадок. Мы не раз ставили опыты, заменяя в птичьих гнездах яйца округлыми камешками и даже картофелинами, — птицы так же усердно насиживали их и яростно защищали от врагов.

Мы записывали в полевую книжку каждое найденное гнездо и возле каждого из них втыкали колышек с номером. Гнездо взято на учет. Теперь мы должны следить, как пойдет насиживание, когда выведутся птенцы. Ведь острова заповедника — это наше птичье хозяйство.

Конечно, самой ценной птицей в нем была гага. Мы всячески оберегали ее и боролись с врагами гаг — воронами и большими чайками: разоряли их гнезда, а где возможно, стреляли этих птиц.

В тех местах, где острова были слишком голыми и гага не могла найти для своего гнезда подходящего укрытия, мы устраивали из камней небольшие ниши. В некоторых из них уже поселились гаги, очевидно, с повторной кладкой яиц.

К этим гагам мы невольно чувствовали особенную симпатию и даже благодарность за то, что они оценили наши труды. Это уже были «наши» гаги.

— А, пожалуй, года через два — три все отмели будут в таких «домиках», — сказал однажды Николай. — Представьте, на каждой отмели целый гагачий городок!

— Только нужно побольше домов им настроить, — поддержал его Иван Галактионович.

И мы ç еще большим рвением принялись за постройку новых гагачьих жилищ.

Однажды на самом берегу я наткнулся на странное сооружение из обломков гранитных плит, вроде небольшой крепости, даже окошечки-бойницы были устроены, некоторые из них почему-то у самой земли. Все окошечки были обращены в сторону моря.

— Что это за строение? — спросил я у подошедшего Ивана Галактионовича.

— А это скрадок раньше был.

— Какой скрадок?

— Чтобы гагу бить. До революции, когда еще заповедника здесь не было, охотники в таких скрадках в караулили. Ох, и много же гаги раньше тут было, тучи целые!

— А куда же она потом девалась?

— Как — куда? Выбили, да и поразогнали всю. Как понаедут охотники — и палят, и яйца собирают, и прямо с собаками на гнездах гагу ловят… Чуть не извели совсем. Теперь она опять разводиться стала.

Я подошел ближе, чтобы осмотреть охотничий скрадок.

Внутри него на земле что-то пестрело. Да ведь это же гага на гнезде! Вот так картина: заброшенный охотничий скрадок — и прямо в нем гагачье гнездо! Раньше из-за этих камней постоянно гремели выстрелы, птицы и близко опасались подлетать к ним. А теперь скоро здесь выведутся пушистые шустрые гагачата, вылезут из гнезда и побегут вслед за матерью через старые бойницы, как через ворота, на волю, к широкому морскому заливу.

Как-то вечером я сидел дома и писал.

— Лексеич, едем со мной рыбу ловить! — окликнул меня Иван Галактионович, проходя мимо окна с лопатой и банкой для червей.

Я накинул куртку и вышел. Мы отправились за червями.

— Постой, Иван Галактионович: где ж мы их рыть-то будем? — удивился я, когда увидел, что мой спутник идет по отмели прямо к морю.

— А вот здесь и пороем.

Был час отлива. Мы пошли по обнажившемуся дну.

— Тут надо копать, — указал мне Иван Галактионович на кучки взрытого песка. — Это морской червь, такой нам и нужен.

Иван Галактионович копнул лопатой раз, другой и вместе с песком и галькой выковырнул огромного червя. Я положил его в банку. Иван Галактионович выкопал второго, третьего…

— Ну-ка, дай я покопаю, — попросил я лопату.

— Копай, копай, а я покурю пока.

Я нашел свежую кучку песка и попробовал копнуть. Э, да это совсем не так просто! Лопата упиралась в гальку и никак не входила. Насилу я ее воткнул и выкинул большой ком песка. Но червя там не оказалось. Я продолжал рыть, выкопал целую яму — и все без результата.

Иван Галактионович, лукаво улыбаясь, покуривал и следил за моей работой.

— Ну, будет здесь, рой в другом месте, а то все дно насквозь пророешь, — добродушно пошутил он.

Я принялся копать возле следующей кучки песка. Опять сначала никак не мог воткнуть лопату, и опять ничего не выкопал.

— Куда ж они деваются? — удивился я.

Иван Галактионович докурил, сплюнул, взял у меня лопату:

— Гляди, учись.

Он копнул раз, два и сразу выбросил большого червяка.

— Вот как у нас! — подмигнул он и деловито добавил: — Ты лопатой гальку не толки, а поддевай ее — враз и выроешь. А то, пока ты шебуршишь по гальке-то, он учует — и наутек. В песке-то он ходкий, даром что без ног.

Я опять хотел взять лопату и попробовать, но Иван Галактионович не дал:

— После, на свободе, займись, а теперь за рыбой ехать надо.

Он накопал целую банку морских червей, и мы отправились к боту. Привязали на веревку большой камень, взяли его с собой и отплыли метров сто от берега.

— Вываливай, — скомандовал Иван Галактионович.

Я осторожно опустил за борт тяжелый камень. Он пошел на дно, увлекая за собой веревку. Другой ее конец мы привязали к боту, и он закачался на одном месте.

— Вот теперь мы на якоре, — сказал Иван Галактионович.

Он достал из-под сиденья два мотка бечевы, аккуратно намотанной на дощечки. Один моток передал мне. На конце бечевы вместо грузила была привязана небольшая гирька, а сбоку на поводке — огромный крючок. Мы насадили куски червей и опустили свои нехитрые снасти в воду. Конец веревки я держал в руке, ожидая, когда клюнет рыба.

Не прошло и минуты, как кто-то со дна дернул за веревку. Я подсек и, замирая от волнения, стал выбирать снасть. Вот из глубины показалось что-то темное — значит, попалась, не ушла. Я вытащил из воды добычу. На крючке прыгала и билась небольшая, на редкость безобразная рыба с огромной, усаженной шипами головой. По бокам рыбы, как крылья бабочки, топорщились два широких пестрых плавника. Небольшое тело ее было покрыто светлыми пятнышками. Я сразу узнал, что это бычок.

«Ну, для начала недурно», — подумал я, снимая с крючка рыбу и бросая ее на дно лодки. Почти сейчас же я поймал второго, третьего бычка. Потом я вытащил небольшую, величиной с ладонь, камбалу. Я с любопытством рассматривал эту замечательную, круглую и плоскую, как лепешка, рыбу. Верхняя, темная сторона ее очень подходит под цвет бурых подводных камней. Здесь помещаются оба глаза. Нижняя сторона рыбы почти белая. Рот у камбалы маленький и кривой. Вот уж страшилище!

Я бросил на дно лодки и эту добычу и не без тайного торжества взглянул на Ивана Галактионовича, который с мрачным видом сидел на другом конце лодки и не поймал еще ни одной рыбы. Я чувствовал свое явное превосходство в рыболовном искусстве.

Иван Галактионович мельком взглянул на меня и проговорил:

— Неправильно снасть держишь. Ты ее на дно кладешь, а надо, как стукнет груз, малость приподнять и держать на весу, а то так никогда ничего не поймаешь.

— Как не поймаю? Да я уж четыре штуки поймал!

Иван Галактионович презрительно усмехнулся:

— Да разве это рыба?

— А что же?

— Так, лабуда. Она по дну ползает, вот и цепляется. Ты повыше снасть подымай, — еще раз сказал он. — Держи на весу, а то насадку только зря тратишь.

Вся моя рыбацкая гордость мигом слетела. Выходит, мой улов даже не стоит тех червей, которые я на него трачу. Я был задет за живое.

Вскоре Иван Галактионович подсек и стал быстро выбирать снасть. Мне очень хотелось, чтобы и он вытащил такую же «лабуду», — вот тогда узнает, как других учить! Но в этот миг Иван Галактионович выбросил в лодку довольно крупную рыбу.

— Почин есть! — весело сказал он, этим как бы еще раз подчеркивая, что моя рыба в счет не идет. — Теперь, значит, стайка подошла, будет брать. Треска всегда стаями ходит.

И действительно, мы начали таскать рыбу за рыбой. Глядя на этих крупных, мясистых рыб, лежащих в боте рядом с моими нелепыми уродцами, я должен был поневоле согласиться, что, с точки зрения настоящего рыбака, на них и в самом-то деле червей тратить не стоило.

Но я все-таки не сдавался и спросил:

— А разве у вас бычков не едят? У нас в Москве их, маринованных, в банках продают.

Иван Галактионович удивленно взглянул на меня:

— Да что ж ты в них есть-то будешь? Голову или хвост? Мяса-то, почитай, никакого пет.

— А камбалу?

— Камбалу мы едим, только не такую мелюзгу, — он презрительно кивнул головой на мою добычу. — Камбала должна быть во какая, с блюдо хорошее, — это камбала! Мы ее острогой колем. Знаешь, что такое острога? Шест, а на конце вроде как вилы с зазубринами. Вот едешь по отмели и глядишь. Она, как блин, на дне лежит. Сама под цвет дна, сразу и не приметишь, а как приметил, нацелишься острогой, цоп — и в лодку.

Пришлось еще раз признать, что и камбала моя за рыбу тоже в счет не пойдет.

Треска брать перестала — очевидно, стайка отошла. Но мы продолжали сидеть тихо в ожидании, когда подойдет новая.

Вдруг невдалеке от лодки из-под волны вынырнула чья-то большая темная голова.

Я вздрогнул и не успел еще сообразить, в чем дело, как голова фыркнула и скрылась под водой.

Пойманная нами гага продолжала упорно сидеть на гнезде.

По утрам вода у нее в противне бывала расплескана, корм съеден. Значит, гага в наше отсутствие выходила из своего угла, кормилась и вновь возвращалась на гнездо. Но что же все это значит? Насиживает она яйца или просто прячется в угол, за ветки, и сидит там на гнезде только потому, что больше негде сесть? Признаюсь, я скорее допускал последнее. Как же это проверить?

И вот однажды все сразу объяснилось. Я вошел в сарай в то самое время, когда гага кормилась в противне.

Птица испугалась и бросилась прочь — не на гнездо, а в дальний угол. Я подошел к гнезду и остановился в радостном изумлении. Все яйца были закрыты пухом. Значит, гага бережно укрывала их, так же как она делает это на воле. Теперь я мог убедиться, что гага не случайно сидела в углу на гнезде, а насиживала в нем яйца.

«Как это чудесно! — подумал я. — Наверно, у нас выведутся свои гагачата, и не в шкафу с металлическими подогретыми трубочками, а прямо под настоящей, живой гагой».

Я поспешил к нашим сообщить о своем открытии. Коля бросил работу, и мы помчались с ним обратно к сарайчику, чтобы успеть посмотреть на гнездо, пока гага на него не села.

Подбежали и ахнули: дверь в сарайчик распахнута. Значит, впопыхах я оставил ее открытой. «Все пропало! Вог тебе и гагачата!»

Коля старался меня утешить:

— Ничего, не огорчайтесь, поймаем другую…

При этих словах он взглянул в угол, да так и не договорил: гага преспокойно сидела под ветками на своем гнезде. Она смотрела в раскрытую дверь, за которой виднелся освещенный солнцем морской простор, она видела его и не двигалась с места.

Мы осторожно отошли. Коля хотел запереть дверь на задвижку.

— А может, и запирать не стоит? — заметил я.

— А ну-ка улетит, — сказал Коля, — или кто-нибудь к ней заберется? Запереть-то надежнее.

Мы закрыли дверь и ушли.

— Удивительная вещь — материнство… — в раздумье проговорил Коля. — Вы знаете, какой раз был случай на Семи островах? Нашли мы тоже гагу на гнезде, да заметили ее, когда чуть йогой не наступили. А она и не летит. Посмотрели, не мертвая ли. Только дотронулись, она цап за палец! Шипит, клюв раскрывает, а сама ни с места. Может, больная, думаем, какая? Взяли ее в руки, осмотрели — ничего не заметно. Только отпустили, она бегом к гнезду и опять уселась. Вот ведь, и людей не боится!

И мне тоже вспомнился одни интересный случай. Как-то в начале лета пошел я в лес со своим Джеком. Вдруг мой пес стал возле куста на стойку. Я скомандовал: «Вперед!» Джек бросился в кусты, но оттуда никто не вылетел, а только послышался какой-то странный писк. «Что такое?» Я полез в кусты и вижу: стоит Джек возле кучки прошлогодних листьев и нюхает что-то, а вокруг него бегает, пищит и норовит укусить его за морду большой старый еж. Признаться, я глазам своим не поверил: первый раз в жизни видел, чтобы еж на собаку нападал да еще кричал при этом. Я заглянул в развороченные листья и сразу все понял: там копошились три крохотных новорожденных ежонка. Это мать-ежиха защищала своих детей…

Я оставил Колю и отправился бродить по берегу, думая о том, как разнообразно проявляется в природе забота о потомстве.

Вон белые чайки хлопочут на дальних отмелях. Там среди песка и гальки у них устроены гнезда, и в каждом гнезде положено по три пестрых яйца. Три — четыре недели подряд, и днем и ночью и в дождь и в ветер, эти птицы упорно сидят на гнездах, высиживая птенцов. А потом начинается еще более трудная и хлопотливая пора — выкармливание детворы. И так год за годом, век за веком.

Миллионы лет потребовались на то, чтобы у животных выработались эти изумительные инстинкты. А каковы они были у какого-нибудь прародителя современных птиц? И во что они превратятся еще через миллионы лет?…

Вдруг кто-то хлопнул меня по плечу. Я даже вздрогнул от неожиданности, обернулся.

Передо мной с лопатой на плече стоял Иван Галактионович.

— Ты что, Лексеич, пригорюнился?

— Да ничего. Вот смотрю и думаю, что здесь будет через миллион лет.

— Через миллион-то? Эк, куда хватил! — удивился Иван Галактионович. Он немного подумал и уверенно ответил: — Да что, милок, будет? Все то же, что и теперь: морс, да берег, да чайки… А ты чего об этом тревожишься?

— Я не тревожусь, а так, интересно бы знать.

— Конечно, интересно, — согласился Иван Галактионович. — Только ведь, пожалуй, сколько ни думай, не угадаешь. А ты лучше идем-ка со мной червя копать. А то вот о таких делах беспокоишься, а червя вырыть никак не можешь. Только лопатой шебуршишь.

— Это верно, — согласился я, и мы отправились на отмель.

Однажды утром после чая мы с Николаем решили поехать на соседний остров, как следует его облазить и провести учет гагачьих гнезд.

Усевшись в бот, отгребли от берега и поставили парус.

Свежий морской ветер ударил в холст, надул его, и бот, покачиваясь, легко побежал по волнам.

— Вот теперь и грести не надо! — весело сказал Коля, вынимая кисет, трубку и закуривая. — Ну что, Георгии Алексеевич, не жалеете, что к нам сюда приехали?

— Что вы! Конечно, не жалею.

— А как здесь осенью хорошо, когда листья вянут! Горы все разноцветные: желтые, зеленые, красные… А небо и море совсем синие…

Я невольно улыбнулся.

— Чего вы смеетесь?

— Да как-то забавно слышать, когда вы говорите «море». Разве это море? Так, не то озеро, не то заливчик.

Коля хитро взглянул на меня:

— Погодите, попадете как-нибудь в погодку, сразу небо с овчинку покажется… Один раз мы с приятелей плыли здесь вот так же на боте. Тепло, солнышко. Вдруг облачко набежало, ветерок… сильнее, сильнее, да как рванет! Закружилось все, волны так и захлестывают, швыряет нас, как щепку. И островок рядом, а добраться не можем. Думали, уж конец. Потом подхватило пас волной и выкинуло на берег. Вымокли до нитки: одежда, еда, табак… И, знаете, разошелся ветер, дует и дует, хоть плачь. А «заливчик»-то весь белый, ревёт. Куда там плыть! Сидим на островке и ждем. Досадно так: до дому рукой подать, каких-нибудь пять-шесть километров, а поди-ка доберись! Так двое суток и высидели.

Я слушал Николая, смотрел на эту зеленоватую, чуть-чуть волнующуюся водную гладь и не мог себе представить ее ревущей и бушующей.

Вон впереди нас на воде мирно покачиваются, будто детские бумажные лодочки, какие-то птицы, наверно, чайки.

Я посмотрел в бинокль. Нет, не чайки, а крупные белые утки с темными головками.

Коля тоже взглянул на них:

— Ишь, мужья-то собрались, целый клуб!

— Какие мужья?

Николай усмехнулся:

— Это же гагуны. Жены их теперь на гнездах сидят, а они без дела. Целой компанией собрались. Скоро уйдут в открытое море, к дальним лудам, перо менять.

Я с любопытством начал рассматривать в бинокль этих замечательных птиц. Вот уж настоящие моряки! Наши лесные птицы во время линьки забиваются куда-нибудь в кусты, в чащу, а для этих самое безопасное место — открытое море. Да ведь и правда, попробуй найди-ка их среди безбрежной водной пустыни! А голода им бояться нечего — кормит их море.

Мы подплыли ближе. Гагуны насторожились и вдруг с шумом поднялись. Они полетели, часто махая короткими крыльями и вытянув белые шеи с темными головками.

Летящие гагуны очень забавны: они похожи на большие бутылки, к которым приделаны крылья.

Птицы пролетели над самой водой несколько сот метров и опустились на море, у берега лесистого острова. Вдруг из-за верхушек деревьев что-то большое, темное стрелой бросилось на гагунов. Всплеск воды — вся стая шарахнулась в сторону. Огромный орлан-белохвост тяжело поднялся в воздух; в когтях у него белел схваченный гагун. Медленно махая широкими крыльями, грузная птица полетела со своей жертвой обратно к острову.

Наша гага в сарайчике погибла. Мы нашли ее утром на гнезде мертвой. Наверно, ей чего-нибудь не хватало в корме или было слишком душно.

Как жаль, что мы не оставили тогда дверь сарая открытой! Ну, что ж делать, теперь беды уже не поправишь.

Мы второй день не выходили из дому: ветер и море так разбушевались, что носа не высунешь.

Волны с грохотом ударяли в береговые камни. Водяная пыль взлетала в воздух и мелким дождем сыпалась на берег, на степы нашего дома. Низкие рваные тучи бежали над самой водой. Захолодало. Вот-вот, казалось, пойдет снег.

А в нашей хижине было тепло и по-лесному уютно. Мы затопили печку.

Жарко полыхали дрова, пахло дымком и смолой. Усатые жуки-дровосеки повылезли из щелей и тоже грелись на стенах.

Мы с Колей сидели за столом, заваленным книгами, тетрадями, и разговаривали о том, как бы скорее превратить наши северные острова в сплошные гагачьи поселения.

— Прежде всего, — сказал Коля, — нужно убедить местных жителей, что несравненно выгоднее ежегодно собирать пух с гагачьих гнезд, чем убивать самих гаг.

— Хорошо бы устроить выставку по гагачьему хозяйству, — заметил я.

— Верно, — согласился Коля. — Ведь, по существу, только теперь мы и начали по-настоящему налаживать охрану гаги. До революции ее только истребляли. В Исландии гагу разводили еще в пятнадцатом веке, а в восемнадцатом там была предложена премия за лучший проект покровительства гаге.

Коля встал из-за стола, достал с полки небольшую книгу и начал читать вслух об исследователе Шепарде, посетившем северо-западную часть Исландии:

— «Мы высадились на скалистый, изъеденный волнами берег. Перед нами было самое удивительное орнитологическое зрелище, какое только можно себе представить. Повсюду были гаги и их гнезда; большие бурые самки сидели на гнездах в огромных количествах и на каждом шагу выскакивали из-под наших ног. Лишь с большим трудом нам удавалось не наступать на гнезда. На противоположном берегу как раз над уровнем прилива тянулась очень толстая стена из больших камней вышиной около трех футов. Из низа стены с обеих сторон было вынуто через одни по камню, так что образовался ряд квадратных помещений, служащих птицам гнездами. Почти каждое помещение было занято, и. пока мы шли вдоль берега, из них вылетала целая вереница гаг, одна за другой. Поверхность воды была совершенно белая от самцов, приветствовавших своих буроватых подруг громким и шумным криком. Даже дом человека был настоящим чудом. Его земляные стены и отверстия окон были заняты гагами; вокруг дома на земле бахромой сидели те же птицы. Мы могли их видеть также на торфяных скатах крыши, а одна гага сидела на скребке у порога. На лужайках, обращенных к морю, дерн был снят квадратными кусками величиной около восемнадцати квадратных дюймов, и каждая из образовавшихся ямок была занята гагами. Этой птицей были наводнены ветряная мельница, все постройки, все бугры, все скалы и трещины. Гаги были повсюду. Многие из них оказались такими ручными, что мы могли гладить их на их гнездах» [7]. — Николай закрыл книгу. — Вот сколько раз» вели! — с невольной завистью сказал он.

— Коля, а ведь и у нас гага могла бы гнездиться тут же, рядом с домом!

— И будет, непременно будет, — ответил он. — Исландия для гаги вовсе не какая-то особенная страна. Гагу прекрасно разводят и в Дании, и в Норвегии… Там тоже давно уже перестали смотреть на нее как на объект охоты. У них это не дикая, а домашняя птица… Знаете, в Норвегии гаги так привыкают к людям, что строят свои гнезда не только во дворах, но даже заходят в дома рыбаков.

— Ребята — вот кто наши лучшие помощники, — сказал я. — Им-то и нужно привить интерес к охране гаги. Почему бы не устраивать в приморских школах весенний праздник — День птиц, как у нас в Средней России? Наши школьники развешивают скворечни, а здешние на своих пустынных островах сооружали бы из камня гагачьи домики.

— Это идея! — сказал Коля. — Кстати, ведь гага, так же как и скворец, привыкает к месту своего гнезда. Из года в год она устраивает его не только на одном и том же островке, но даже старается занять ту же самую ямку. Вот у каждой школы и были бы свои домики, свои гаги.

Я случайно взглянул в окно.

Наконец-то солнце выглянуло из-за туч.

Море плескалось в голубых огненных вспышках. Блестели мокрые камни на берегу, а на них — белые чайки, как комья снега. Совсем по-весеннему.

И мне невольно вспомнились старые-старые стихи, которые мы читали когда-то, еще в раннем детстве:

Была уже вторая половина июня. Приближалась самая интересная пора — вылупливание гагачат. Дружная весна и теплое, погожее лето предвещали, что выводки будут очень ранние. Когда мы открывали инкубатор, оттуда слышался приглушенный писк — это пищали еще не вылупившиеся птенцы. Пришло время позаботиться о будущем молодняке.

Николай собрал наш маленький коллектив. Он надумал построить в морском заливчике возле инкубатория вольеру для гагачат. Этот заливчик интересен тем, что во время отлива почти вся вода из него уходит. В это время нам и нужно было успеть соорудить нижнюю, подводную часть вольеры: укрепить на дне проволочную сетку так, чтобы гагачата не смогли под нее нырнуть и вылезти из вольеры.

— Проволочная сетка у нас есть, — сказал Николай, — а за досками дело не станет.

Действительно, на соседних островах строительного материала валялось сколько угодно. Волны выбрасывают на берег доски и бревна — это остатки лесных заготовок, принесенные морем.

Вольера для выращивания гагачат была нам очень нужна. Конечно, птенцов можно будет сразу же подпустить к диким гагам; у них вот-вот тоже должны были вылупиться гагачата. Однако в вольере мы смогли бы день за днем наблюдать наших птенцов, изучать их жизнь и повадки.

На другой же день мы с Иваном Галактионовичем в большой лодке отправились собирать доски для вольеры. До соседних островов добраться было не так легко, потому что дул встречный ветер. Но зато мы выехали во время отлива, с попутной водой, так что плыть пришлось по течению. А через несколько часов начнется прилив — вода пойдет обратно, и возвращаться можно будет опять по течению.

На ближайшем пологом острове по берегам мы нашли множество самых различных бревен и досок. Не прошло и трех часов, как мы натаскали их к лодке целую кучу и принялись грузить.

Но чем дальше шла погрузка, тем с большим беспокойством поглядывал я на лодку. Она была уже полна, а Иван Галактионович все еще накладывал сверху длинные доски. Лодка совсем осела, так что края ее почти касались воды.

— Иван Галактионович, что ты делаешь! Нас волной сразу захлестнет.

— Ты грузи да помалкивай, — добродушно отозвался мой спутник, продолжая таскать доски.

— Да что ты, в своем уме? — не на шутку забеспокоился я. — Тогда плыви один, мне еще жить не надоело!

Иван Галактионович остановился с доской на плече и презрительно сплюнул:

— Э-эх ты, баба рязанская, а еще тоже, мужик! — И он зашагал к лодке.

— Ну, тогда делай что хочешь, я с тобой все равно не поеду, — решительно сказал я и, отойдя в сторону, сел на камень.

Наконец Иван Галактионович закончил погрузку и туго прикрутил канатом поклажу к лодке.

Прилив еще не начался, приходилось ждать с полчаса.

— Вот теперь и покурить можно, — весело сказал мой товарищ, подсаживаясь ко мне. — А ты не сердись и не сомневайся, докатим в лучшем виде. Поставим парус, ветер попутный, вишь как задувает.

Действительно, пока мы грузили, ветер усилился, залив потемнел. Начинался настоящий шторм.

— Нет, Иван Галактионович, — сказал я твердо, — я тебя так не пушу. Утонешь, а потом за тебя отвечай. Смотри-ка, что на море делается! Лучше переждем здесь, а пока давай-ка сбросим половину досок.

Иван Галактионович негодующе поглядел на меня:

— Ай ты рехнулся? Грузили, грузили, а теперь сгружай? Ты что ж, кататься сюда приехал?

— Нет, не кататься, но и не топиться. На море буря, а ты плыть собрался, да еще с таким грузом!

Иван Галактионович вдруг расхохотался:

— Э-эх, да чего же ты так забоялся? Я ж тебе говорю, не потонем. Ты сам подумай: чем лодка-то у нас гружена? Лесом, сушняком. Разве сухой лес потонет? Он все, как поплавок, поверху будет плыть. Пустую лодку скорее захлестнет. Тут только нужно глядеть, чтобы волной все у нас не расшибло да не перекувырнуло бог, а потонуть не потонем. Ты знаешь, в прошлом году я раз вовсе без лодки приплыл — доски собрал, скрутил канатом, сел на них-и айда. А ветрило такой — жуть прямо, волны, что горы. Меня ка-ак подхватило да ка-ак понесло! Ну, думаю, сейчас всю мою укладку по дощечке расшвыряет — и пропал… Думаю, а сам не поддаюсь: правлю доской прямо на остров. Волной сзади как поддаст, поддаст-с головой накроет. Холодно! Зуб на зуб не попадает. Уцепился за канат, держусь, чтобы не сшибло. А доски тоже не упускаю. Как к острову стал подплывать, на берегу заметили, сбежались. Глядят, что за диво — человек плывет, а на чем, и не поймут. Думали, с кораблекрушения. Уж хотели на помощь лодку гнать, да только не смогли против ветра выбиться. Сунулись — а их волной назад, чуть лодку о камни не расшибло. Ну, а я уж тут и выкатил прямо на берег — ничего себе, живой, только нитки сухой нет. Руки, ноги так свело, не разогнуть. Мне, значит, сразу стакан вина, одёжу сухую, и все в порядке.

На следующий день, как только с отливом вода ушла из заливчика, мы забрались в топкую грязь, заколотили в дно длинные сваи и прибили к ним поперечные брусья.

Все хлопотали не покладая рук. Но, по правде говоря, всю наиболее ответственную часть работы делали двое: Иван Галактионович и Николай. Они-то, собственно, и были настоящими строителями, а мы — только подсобной рабочей силой.

Наконец деревянный остов вольеры был готов. Но в это время начался прилив, и вода стала заполнять заливчик. Пришлось обшивку вольеры проволочной сеткой отложить до следующего дня.

Очень довольные тем, что до прилива успели сделать всю основную работу, мы вернулись домой. Пообедали, и каждый занялся своей повседневной работой.

Мы с Николаем отправились на соседний остров осматривать гагачьи и чаечьи гнезда.

Проплывая мимо небольшой луды, я заметил, что среди торчащих из воды серых камней копошились какие-то черные точки. Я указал на них Николаю. Он взглянул в бинокль и сейчас же передал его мне:

— Поглядите-ка!

Я навел бинокль на копошащиеся точки — это были крошечные, вероятно только еще недавно вылупившиеся, гагачата. Целый выводок, штук пять. Тут же возле них плавала их мать. Я ее сразу и не разглядел — она держалась возле камней и была почти незаметна на их сером фоне. Зато темных подвижных гагачат заметить было вовсе нетрудно. Они так и носились по воде и, кажется, что-то склевывали с полузатопленных камней.

Рая разбудила всех ни свет ни заря.

— Скорей, скорей, идемте ко мне! Да не копайтесь же вы так долго! — торопила она, пока мы наскоро одевались.

Мы поспешили в инкубаторий. Рая торжественно открыла дверцу инкубатора и выдвинула лоток, на котором в строгом порядке лежали крупные зеленоватые яйца. Среди них копошился темный комочек.

Рая бережно взяла его в руки и показала нам. Это был только что вылупившийся гагачонок. Мы радостно приветствовали появление на свет первого нашего питомца.

Гагачонок был совсем такой же, как обычные домашние утята, только весь темненький, почти черный. Он был еще очень слаб, и Рая осторожно пересадила его в сушильное отделение.

Из инкубатория мы отправились к заливчику. Было время отлива. Мы вновь перетащили и установили на прежнее место деревянный остов вольеры. Потом забили поглубже в дно сваи и обтянули вольеру проволочной сеткой. На нижний край сетки навалили камней. Теперь вода уже не поднимет кверху наше сооружение. Вольера была вполне готова.

За день вывелось еще шесть гагачат. Всех их тоже посадили в сушильный шкафчик. Там теперь собралась целая компания. Гагачата пищали и поднимали головки. Те, что просидели в шкафу три — четыре часа, уже немного окрепли; они пробовали вставать на лапки и хватать своими широкими, как лопаточки, клювиками все, что им попадалось на глаза. Вот один ущипнул другого за бок и старается выдернуть пух, а тот норовит ухватить соседа прямо за клювик. Им еще предстоит выучиться различать, что можно есть, а что для этой цели совсем не годится.

С гагачатами возились в основном Рая и Наташа. Коля принялся организовывать биологическую лабораторию, а мы с Иваном Галактионовичем занялись сбором материалов для музея. В первую очередь нужно было поскорее убить на чучела несколько гагунов, а то они, сбившись в стайки, почти все уже шли от берегов в открытое море менять перо. У островов остались только отдельные птицы.

Конечно, легче всего добыть гагуна в заповеднике, но мы не хотели выстрелами пугать их здесь. Пусть у нас в заповеднике они чувствуют себя в полной безопасности и совсем не боятся человека. Поэтому мы с Иваном Галактионовичем решили отправиться за гагунами и другими птицами километров за пятнадцать, на незаповедные острова.

Набили патроны, взяли с собой еду, поставили парус и с попутным ветром тронулись в путь.

Иван Галактионович пошел на отмель рыть червей н прибежал оттуда запыхавшись. Почти у самого дома он заметил целый выводок диких гагачат без матки. Мы решили попробовать их поймать и подпустить к нашим.

Иван Галактионович, Николаи и я сели в бот и отправились на охоту. Действительно, тут же за мысом плавали возле берега четыре диких гагачонка примерно такого же возраста, как наши.

Пока мы подъезжали, гагачата как-будто не обращали на нас никакого внимания. Опи полоскались у берега, кормились в зарослях водорослей. Это доказывало, что, по крайней мере, в раннем возрасте сами птенцы не очень пугливы.

Но как только мы подплыли совсем близко и попробовали ловить гагачат руками, тут уж они почуяли опасность и пустились наутек.

Поймать их оказалось очень трудно, хотя берег был открытый и спрятаться им было негде. Но едва мы нагоняли плывущего гагачонка и собирались его схватить, он мигом исчезал под водой, потом появлялся метрах в десяти и вновь удирал.

Наконец нам удалось загнать гагачат в маленький заливчик и отрезать им путь к морю. Мы погнали их на берег. И все-таки один из них ухитрился нырнуть прямо под лодку и уплыл в море. Зато трех других мы оттеснили к берегу. Они выскочили из воды и попрятались.

Не так-то легко было отыскать их и на берегу. Гагачата лежали неподвижно, затаившись среди камней и травы. Все же мы поймали малышей, принесли домой и подсадили к своим.

Хотя дикие гагачата были такой же величины и окраски, как наши, но их сразу можно было отличить: они были более подвижные, юркие и какие-то подбористые. Даже пух на них лежал иначе, будто приглаженный.

Дикие гагачата просидели вместе с нашими несколько часов в углу за печкой. Они, видимо, совсем успокоились и не удирали, когда кто-нибудь из нас к ним подходил, — даже наоборот, вслед за нашими сами бежали навстречу.

На следующий день мы решили выпустить «дикарей» вместе со всеми гагачатами в заливчик.

— Ну, поглядим, удерут или нет, — сказал Николай, открывая дверь инкубатория и выпуская весь выводок гагачат.

Одни за другим они побежали знакомой дорожкой к воде. Сплошная масса темных пушистых комочков покатилась вниз, под горку, к заливчику. В этой массе сразу же затерялись наши новые питомцы. Все гагачата бросились в воду и табунком поплыли вдоль берега. Мы смотрели затаив дыхание: что-то будет дальше?

Вот из общей массы выделяются три гагачонка и плывут прочь от берега, к середине заливчика.

— Нет, не хотят вместе держаться! — вздохнул Николай. — Сейчас уйдут в море.

Но тут некоторые из наших гагачат, тоже отделились от остальных и поплыли за дикарями. Посреди разливчика образовалась целая стайка. Дикие гагачата начали нырять, очевидно доставая со дна корм. Мы с любопытством наблюдали за ними. Они ныряли совсем не так, как наши, неуклюже перевертываясь кверху ногами. Дикий гагачонок вытянет шею, весь подберется, подпрыгнет и юркнет в воду. Мы невольно любовались ловкостью и быстротой их движений.

Вдруг один из наших утят тоже подобрался, подпрыгнул и исчез под водой. За ним другой, третий… Вот так раз! А ведь раньше они этого вовсе не делали. Очевидно, наши гагачата переняли этот способ нырять у дикарей.

К вечеру все наши гагачата ныряли так же, как и дикие, и кормились уже не у берега, а по всему заливчику. Даже держаться они стали как-то иначе — более подбористо, стройно. Но все же им было далеко до их диких собратий. Пух у наших гагачат был более рыхлый, пушистый, он скоро намокал, и. тогда гагачата выбирались на бережок и сушились на солнышке. А дикари целый день находились в воде и, казалось, не чувствовали никакой потребности выйти на берег.

Наступил вечер. Нужно было гагачат звать домой и сажать за печку. Как же быть с новичками? Неужели опять выгонять на берег и ловить?

Прибежала Наташа:

— Подождите, подождите, дайте-ка я позову… Кру-кру-кру! — закричала она.

Сейчас же весь табунок поплыл к берегу. Только три диких гагачонка продолжали плавать посередине заливчика. Наши гагачата один за другим начали вылезать на берег. Вдруг одни из дикарей поднял головку, огляделся и, кажется, впервые заметил, что заливчик опустел. Он беспокойно заметался по воде, как бы разыскивая выводок, увидел вылезавших на берег гагачат и припустился за ними. Следом бросились к берегу и два других гагачонка. Так вместе с нашими и дикари добрели до самого инкубатория. У дверей произошла маленькая заминка: три дикаря сперва не хотели входить в дом, но и тут стремление находиться в стае взяло верх, и, потоптавшись немного у дверей, они робко последовали за всем выводком.

Эти первые наблюдения над дикими и домашними гагачатами дали нам много интересного. Они показали, какое огромное влияние в природе имеют подражание и инстинкт стайности.

На следующий день дикие гагачата еще более освоились и уже вместе с нашими плыли к берегу, когда им кричали «кру-кру».

На третий день, когда мы собрались обедать, в комнату вдруг вбежала Рая.

— Скорей! — закричала она. — Гагачата уплывают!

Мы выскочили на берег. Заливчик был пуст, а далеко в море виднелась плывущая гага. Следом за нею по воде двигалась целая масса черных точек. Значит, в наш заливчик прилетела дикая гага, может быть, даже мать тех самых трех гагачат, и увела своих, а заодно и всех наших.

В один миг мы с Николаем сели в лодку и пустились в погоню. Море было совсем тихое. Гага с гагачатами плыла очень быстро, направляясь к соседним островам. Но мы нажали на весла и начали нагонять беглецов. Вот они уже близко. Гага, видно, попалась чадолюбивая, она никак не хотела улетать и бросать такое большое семейство. Она плыла все быстрей и быстрей, уводя за собой гагачат.

Мы начали выбиваться из сил и отставать. Состязание, казалось, было проиграно. Наконец я почувствовал, что грести больше не могу. Я бросил весла и, прощаясь с гагачатами, закричал:

— Прощайте, кру-кру-кру!

И тут вдруг среди гагачат произошло смятение: они сбились в кучку и приостановились.

— Кру-кру-кру! — закричали мы оба.

Гага, увидев замешательство выводка, тоже остановилась. Она повернулась к птенцам и, хлопая по воде крыльями, кричала, звала за собою.

Так состязались мы с дикой птицей, маня к себе гагачат.

Птенцы толпились в нерешительности: куда же плыть? Наконец некоторые повернули и поплыли в нашу сторону, а за ними последовал и весь выводок. Только три диких гагачонка остались возле гаги.

Напрасно она кричала и металась по воде, стараясь привлечь к себе птенцов. Для тех, кто родился среди людей, в инкубаторе, кто жил в углу за печкой, для тех зов «кру-кру» оказался более знакомым и близким, чем призывный крик дикой птицы.

ного самых различных мест объехал я за всю свою жизнь, а вот на Кавказ впервые попал только в 1954 году.

В октябре я поехал в Кавказский заповедник. Управление заповедника находится в Майкопе. Это чудесный городок. Белые домики с зелеными ставнями. Возле каждого домика сад. Улицы прямые, широкие, все сплошь обсажены деревьями.

Когда я приехал, было тепло совсем по-летнему, но листва на деревьях уже начала вянуть: Желтые листья висели на концах ветвей, падали на тротуары, на мостовую. Ярко светило солнце, и от золотой листвы весь городок казался еще светлее и наряднее.

Но как, ни хорош Майкоп в осенние дни, мне все же хотелось поскорее попасть в горы, в леса. Поэтому, договорившись с директором заповедника о плане маршрута, я в эту же ночь выехал на местном поезде в Коджах — последнюю станцию в самом предгорье.

Сидя в вагоне, я невольно прислушивался к разговорам соседей. Вместе со мной ехала партия лесостроительных рабочих. Они разговаривали о своих обычных делах, о лесах, о высокогорных пастбищах, о трудностях работы в горах. В их разговорах то и дело слышались такие слова, как альпика, субальпика. И мне как-то странно и непривычно было слышать эти мудреные словечки, сказанные вскользь, между прочим. До сих пор я слышал их только в университете или на заседаниях научных обществ. Их произносили ученые сотрудники высокогорных экспедиций, — произносили внушительно, так, что слушатели чувствовали невольное уважение и к этим словам и в особенности к людям, которые побывали в таких заоблачных высотах. А здесь, в прокуренном махоркой вагоне, те же слова произносились как что-то самое обычное, повседневное.

Сидел на лавке против меня какой-то парень и рассказывал своему соседу:

— Прорубили мы просеку в пихтарнике. Жара, а воды нет. Так и пришлось лезть в субальпику, там еще снег кое-где лежал. Ну, значит, напились «суворовского чайку», отдохнули малость — и опять вниз, за работу.

Я слушал эти рассказы и радостно думал о том, что через день, два и сам побываю в таких же местах.

Ночью поезд пришел в Коджах. В полнейшей темноте я кое-как добрался до небольшого домика — базы заповедника и лег спать.

Настало утро. Я выглянул в окно. Сплошной туман заволакивал всю окрестность. Я быстро оделся и вышел во двор.

Двое рабочих заповедника запрягали в повозку пару лошадей. Через полчаса мы тронулись в путь.

Туман к этому времени постепенно рассеялся, выглянуло солнце, и я первый раз в жизни увидел горы Кавказа.

Они были сплошь покрыты лесом и расписаны всеми цветами осени.

Опередив нашу подводу, которая еле ползла по камням и выбоинам, я ушел далеко вперед. Я осматривался по сторонам и не мог поверить своим глазам. Сколько раз видел я на картинах изображения Кавказских гор, и как мало походило это на настоящие горы!

Я родился и прожил всю жизнь на равнине, среди рязанских, тульских полей и лесов. И вдруг словно сказочный великан сдавил, смял в складки привычную мне, ровную землю. Леса и долины вздыбились вверх, к небесам, а реки хлынули вниз неудержимыми грохочущими потоками.

Дорога, по которой я шел, вилась по ущелью, но оно не было заполнено «дымом и мглой», как в стихах Лермонтова. Наоборот, все ущелье было залито ярким солнечным светом. Слева от дороги крутой горный склон был сплошь покрыт лиственным лесом. Там росли буки и грабы. Изредка ярко краснели клены. Справа от меня обрывалась пропасть, и где-то внизу шумела и пенилась речка Белая. За речкой, на том берегу, виднелся снова лес, от самой воды и до неба.

Местами лес раздвигали гранитные скалы. Отвесной стеной они подступали к дороге. Тут она шла по узкому выступу над пропастью. И все-таки даже эти места обнаженного камня были совсем не мрачны. Яркий солнечный блеск делал все кругом светлым и радостным.

Чем дальше дорога уходила в горы, тем живописнее становились места. Вот горы снова расступились. Впереди долина. Посреди нее весело бежит по камням та же речка Белая. На берегах из густой зелени садов выглядывают домики станицы.

Мы проезжаем селение и переправляемся через речку вброд. Дальше наш путь идет по другому берегу.

За станицей дорога вновь уходит в горы. Солнце начинает как следует припекать. Я снимаю с себя куртку и шапку, иду, как летом, в одной рубашке, с расстегнутым воротом. Если не глядеть на разряженный по-осеннему лес, можно подумать, что сейчас самый разгар лета. В воздухе летают бабочки, на камнях греются ящерицы, и между камнями зеленеет трава. А вот и листочки земляники, нашей лесной земляники.

Я присаживаюсь на теплый от солнца камень и рассматриваю эти листочки, как милых, старых друзей. Что-то краснеется среди листвы. Так и есть: ягода, переспелая, побуревшая от солнца. Я срываю ее и вспоминаю, как однажды, много-много лет назад, было очень жаркое лето и у нас под Тулой к осени второй раз созрела земляника.

От переспелой ягоды исходит сладкий, приятный запах. Вот так же пахнут скошенные, уже увядшие цветы. Это запах уходящего лета. Я еще раз осматриваюсь по сторонам и гляжу на горы, ярко расписанные красками осени.

К вечеру мы прибыли в станицу Хамышки. Я старался отгадать, от какого слова происходит это название. Вероятнее всего, от слова «камешки». Ведь берег реки, где расположена станица, сплошь усыпан мелкими камнями.

Я высказал свою догадку моему вознице.

— Нет, не так, — равнодушно сказал он. — Это название черкесское, а по-нашему значит «собачья яма».

— Почему же собачья яма? — удивился я.

— А кто ж их знает… — так же равнодушно ответил мой неразговорчивый спутник.

В Хамышках мы переночевали и на следующий день благополучно добрались до конца нашего пути — поселка Гузерипль. На самом берегу быстрой реки, у подножия лесистых гор, приютилось несколько красивых домиков — управление северной части Кавказского заповедника.

«Куда же мне двигаться дальше?» Этот вопрос, оказалось, не так легко решить. Недавно выпал снег, он укрыл все высокогорье. Чтобы убедиться в этом, достаточно было взглянуть на вершину горы Абаго, которая своей безлесной шапкой возвышается над более низкими горами.

Начальник северного отдела Василии Михайлович предлагал мне на следующий день поехать верхом на пастбище Абаго. Это возвышенное горное плато высотой около двух тысяч метров.

— А увижу я там кого-нибудь из животных? — спросил я.

Василий Михайлович покачал головой:

— Нет, не увидите. Серны и туры теперь поднялись на вершины. Вот приезжайте в июне, тогда зверь спустится ниже, мы вам всё покажем.

Предложение было, конечно, любезное, однако до июня мне ждать coвсем не хотелось, а осматривать пустые места, где зверь будет еще через полгода, было тоже неинтересно.

Так и ушел я ни с чем в отведенную мне для жилья комнату.

Однако вечером дело как будто немножко наладилось. Ко мне пришел мой будущий проводник, наблюдатель заповедника Альберт. Это был молодой, веселый парень. Мы с ним быстро решили, что на пастбище Абаго ехать не стоит, все равно там ничего не увидишь, а лучше пойти пешком на вершину горы Абаго. Проехать туда было трудно, слишком крутой подъем. Но, главное, вверху лежал снег, и лошадей, значит, кормить там нечем. Так мы и порешили идти пешком. Оставалось только договориться с Василием Михайловичем. Он мог запротестовать — ведь вся ответственность за благополучный исход нашего путешествия лежала на нем.

Но погода второй день стояла великолепная и не обещала испортиться. Альберт, хоть и молодой парень, был надежный проводник и отлично знал все горные тропы.

Василий Михайлович дал согласие, и мы наутро, уложив в заплечные мешки теплую одежду и продовольствие, двинулись в путь.

Признаюсь, я не на шутку трусил, да и не без основания. Я с трудом поднимаюсь на третий этаж, а тут предстояло одолеть крутой подъем более двух тысяч метров да еще с тяжелым заплечным мешком! «Попробую», — решил я, карабкаясь вслед за Альбертом на гору.

Мы шли то по горной тропинке, то просто так, напрямик вверх. Кругом был густой буковый лес.

Начало пути для меня оказалось чрезвычайно тяжелым. Я никак не мог приладиться к лазанью по крутому склону, торопился и через каких-нибудь сто метров почувствовал, что идти дальше не могу. А ведь подъем только-только начинался. «Не вернуться ли назад?» Мы сели передохнуть.

После отдыха дело пошло немного лучше. Я как-то приладился двигаться вперед, вернее — вверх, не торопясь, не делая резких движении, и после этого стал уставать и задыхаться гораздо меньше. Порой я даже совсем не чувствовал утомления. Это случалось, когда я начинал думать о чем-нибудь постороннем. Но стоило только подумать, как трудно лезть на эту бесконечную гору, и усталость вновь возвращалась, сердце начинало колотиться, ноги отказывались идти. Приходилось опять делать остановку.

Я уж пробовал насильно заставить себя думать о посторонних вещах, однако из этого, ничего не выходило.

Зато какое я испытывал наслаждение, когда крутой подъем сменялся ходьбой по ровному месту или даже небольшим спуском в какую-нибудь' горную седловину. Тут я уже не чувствовал ни усталости, ни тяжести заплечной ноши. Но коротенькая передышка кончалась, и мы вновь, согнувшись в три погибели, лезли все выше и выше. Казалось, конца нет и не будет этому мучительному восхождению.

Буковый и грабовый лес остался давно внизу. Теперь, на высоте около тысячи пятисот метров, мы пробирались среди пихтовых лесов. Вековые деревья, толщиной в три-четыре обхвата, своими вершинами уходили куда-то в бесконечную вышину и там смыкались кронами. Солнце едва пробивалось сквозь густые ветви. В лесу было сумрачно и прохладно. Почти никаких кустов не росло в таком тенистом лесу. Зато на полянах и там, где деревья росли пореже, вся земля была покрыта стелющимся вечнозеленым кустарником с продолговатыми твердыми листьями — понтийским рододендроном.

Несмотря на усталость и трудность ходьбы, я все же старался не упустить из виду ничего интересного. Но окружающий лес был не очень богат обитателями. В вершинах пихт посвистывали синицы, да изредка сойки перелетали с дерева на дерево. Птичьих голосов почти не было слышно. Вековой высокогорный лес безмолвствовал.

— А весной много здесь птиц? — спросил я.

— Зябликов много, и дрозды тоже распевают, — ответил Альберт. — Весной лес у нас веселый, особенно пониже, где он смешанный.

Отдохнув на сваленной бурей пихте, мы снова двинулись в путь.

— Ничего, дойдем потихоньку, теперь нам немного осталось, — подбадривал меня Альберт.

Однако я уже не верил, что когда-нибудь доберусь до места.

Постепенно я перестал наблюдать и за птицами. «Только бы отдохнуть и никуда не идти!» Эта мысль теперь уже ни на минуту не выходила из головы.

Вдруг Альберт быстро указал в сторону:

— Глядите!

Барак устроен наблюдателями заповедника для ночевок и укрытия в ненастную погоду. Это небольшое строение без окон, сколоченное из досок, с земляным полом. Вместо печки для отопления и приготовления пищи в бараке прямо на земле разводят костер. А дым выходит в специальное отверстие вверху в виде слухового оконца.

С величайшим наслаждением я наконец-то сбросил с себя заплечный мешок, снял ватную куртку и растянулся на земле около барака. Но Альберт, видимо, не чувствовал усталости после такого подъема. Он как ни в чем не бывало взял топор и пошел в лес заготовить топливо на ночь.

Когда мы развели костер, в бараке сделалось очень жарко; пришлось совсем раздеться, как летом.

Жаль только, что дым шел не кверху, в предназначенное для него отверстие, а расстилался по всему помещению и невыносимо щипал глаза.

Однако, невзирая на это маленькое неудобство, мы отлично поужинали, напились чаю, и я, к своей радости, почувствовал, что усталость почти совсем прошла, только немного болели ноги. «Ну, это тоже к утру пройдет. Значит, ура! Завтра полезу на самую вершину горы. Может, что-нибудь и посчастливится увидать».

Напившись чаю, я вышел из барака и засмотрелся кругом. Наступала ночь, тихая осенняя ночь в горах. Ни одна веточка не колебалась от ветра. Только где-то далеко внизу монотонно шумел поток.

Большая, почти полная луна освещала вершины гор. Одни из них, покрытые лесом, угрюмо темнели, зато другие, заснеженные вершины будто светились сами холодным голубым светом. А как чист, как прозрачен воздух! Хотелось вздохнуть поглубже еще и еще.

Вышел из барака и Альберт.

— Нигде не слыхать? — спросил он.

— Кого не слыхать?

— Оленей. Они в сентябре — октябре всегда ревут, особенно в эту пору, когда стемнеет. Иной раз и ночью ревут, оленух к себе подзывают.

О том, что у оленей осенью брачная пора, я отлично знал, но как-то упустил это из виду. Зато теперь мне очень захотелось послушать призывный клич этих осторожных лесных красавцев.

Я уселся возле барака и стал терпеливо ждать. Альберт тоже немного посидел, но потом ушел спать. Прошел час, другой… Кругом стояла мертвая тишина: ни единого звука, кроме отдаленного шума воды.

«Нет, видно, рев уже кончился в сентябре», — подумал я, отправляясь в барак на отдых. Однако заснуть мне скоро не удалось, было очень душно. Наконец, промучившись более получаса, я уткнулся лицом в стенку. Оттуда через щели шел чистый воздух, и я, отдышавшись от дыма, крепко заснул.

Проснулся я от какого-то странного звука. Наверно, это Альберт застонал во сне. Я прислушался. Странный стонущий звук повторился. Только он доносился снаружи, издалека. Я мигом встал, потихоньку открыл дверь и вышел из барака.

По-прежнему светила луна, блестели вершины гор; кругом была такая же тишина. Но вот откуда-то снизу, из темной лесной глуши, снова послышались те же странные звуки: сперва будто кто-то громко откашлялся, а потом затянул низкую, протяжную ноту. Вдали отозвался другой такой же голос, только значительно тоньше. И третий проревел где-то уже совсем далеко. Эта перекличка таинственных лесных голосов продолжалась несколько минут. Потом все смолкло.

Легкий скрип двери заставил меня обернуться. В дверях стоял Альберт: оказывается, он тоже проснулся и слушал.

— Три оленя ревут, — тихо сказал он. — Один совсем близко. Завтра пойдем — увидим его точок.

— Это что же, место, где он ревет?

— Ага. Каждый олень свое место облюбует. Там у него, значит, игрище. Только тот, который без оленух, по всему лесу шляется, ревет где попало.

Мы послушали еще немного. Олени больше не ревели.

— Значит, кончили. На заре опять заиграют, — сказал Альберт. — Пойдемте спать, теперь до утра немного осталось.

Действительно, мне показалось, что я только что лег и закрыл глаза, а Альберт уже будит меня:

— Вставайте, времени терять нельзя.

Мы наскоро закусили, оделись потеплее, и вышли из барака.

Занималась заря. Луна уже почти не светила. Небо было зеленоватое, прозрачное, и на нем неясно белели снежные вершины гор.

Мы прошли вдоль опушки, стараясь шагать как можно тише, и вошли в лес. Примерно в этом месте ревел ночью ближайший олень.

Альберт сделал мне знак рукой. Я остановился и стал прислушиваться. В лесу кое-где, пятнами, белел снег, но было тепло. Все это очень напоминало нашу раннюю весну и охоту на глухарином току. Там тоже встаешь до света, идешь в лес и, замирая от волнения, ждешь, когда затокует глухарь.

Вдруг где-то невдалеке послышался хруст валежника, затем раздался короткий глухой кашель и в следующую секунду — низкий, протяжный рев.

И вот, так же как на глухарином току, Альберт стал быстро и осторожно красться под эту «звериную песню». Я старался не отставать.

Голос замолк, и мы остановились в ожидании. Прошло несколько минут. Вдали, в лесу, заревел второй олень. Наш отозвался. Мы продвинулись вперед на несколько шагов.

Так, осторожно пробираясь вперед, мы вышли на край небольшой поляны. И тут Альберт неожиданно припал к земле и, уткнувшись в нее лицом, заревел совсем как олень.

Мы вышли из леса на поляну. Я взглянул на горы и не узнал их. Снежные вершины розовели на синем утреннем небе. Солнце еще не встало. Но вот засверкал, словно зажегся, самый высокий пик. Следом за ним стали вспыхивать и другие вершины. Значит, там, наверху, уже показалось солнце. А ниже, где горы были покрыты лесом, пока, еще стлался сизый ночной туман. Он медленно поднимался вверх, становился все прозрачнее и наконец совсем расплылся, открыв яркий, умытый росою убор осенней листвы.

Но любоваться этой картиной нам было некогда. Приходилось спешить, чтобы успеть взобраться на вершину горы.

Этот подъем оказался еще тяжелее вчерашнего. Мы продирались через заросли рододендрона, да к тому же лезли по снегу, проваливаясь иной раз чуть не до пояса.

Вот и заросли кончились. Дальше подъем по открытому склону, поросшему мохом. Кое-где среди мха зеленели едва заметные кустики брусники. На некоторых из них уцелели спелые ягоды.

Карабкаясь вверх по склону, я выбился из последних сил. «Да стоит ли лезть еще выше! Наверно, там никаких и зверей-то нет». Я попросил Альберта подняться наверх одному, а если есть что-нибудь интересное, махнуть мне рукой.

Альберт весело кивнул головой и, освободившись от такого медлительного попутчика, быстро, как кошка, стал взбираться вверх.

Прошло минут десять. Я сидел на склоне горы, почти у самой ее вершины, и любовался открывшейся панорамой. Отсюда, с вершины Абаго, на десятки километров виднелись цепи гор. Все они были покрыты лесом и напоминали складки зеленого плюша, расшитого красным и желтым узором… А еще дальше, за ними, шла высокая скалистая гряда главнога Кавказского хребта. Там всюду лежал снег.

Неожиданно легкий свист, раздавшийся откуда-то сверху, привлек мое внимание. Я поднял глаза. На вершине стоял Альберт и делал мне знаки, чтобы я поднимался к нему. И сразу исчезло всё: и усталость, и боязнь сорваться, упасть вниз. Я даже не помню, как очутился рядом с ним.

— Туры вон за тем бугром! — зашептал мне в ухо Альберт. — Ползем по-пластунски…

И мы поползли. Прокравшись так метров сто, я выглянул из-за камня. Впереди была небольшая пологая седловина, и на ней в каких-нибудь сорока-пятидесяти метрах паслось небольшое стадо туров. Их было восемь голов — самок и молодых самцов. Животные мирно пощипывали скудную растительность. Порою, они раскапывали землю копытами передних ног. Покопав немного, они опускали головы. Я пригляделся в бинокль. Туры как будто лизали раскопанную землю. Изредка то один, то другой вскидывал голову, осматривался и, видимо, прислушивался. Но ничто не предвещало опасности, и животные вновь начинали кормиться.

Издали они слегка напоминали домашних коз буроватой окраски, и даже не верилось, что это осторожные дикие звери.

Я слегка привстал, чтобы разглядеть копавшего землю ближайшего тура. И тут-то меня заметил другой. Он издал тревожный звук, похожий на короткий хриплый свист, и в следующий миг все стадо с невероятной быстротой уже неслось вниз по крутому склону.

Я не верил глазам: как же эти звери могли скакать по такой крутизне, не перекувырнувшись через голову и не скатившись в пропасть? Но, ни один тур не сорвался и не упал — все они как будто соскользнули в глубь балки, мгновенно появились на соседнем склоне и скрылись за ним.

— Вот и повидали нашего горного зверя! — весело сказал Альберт.

— Ну и ловки! Ни один не упал, не разбился, — ответил я.

— Да разве это крутизна! Вы бы поглядели, как они со скалы на скалу перелетают, будто птицы. А это что для них — так, лужаечка для гулянья, — засмеялся Альберт. — Ловкий, быстрый зверь. И все же, — добавил мой спутник, — убить из нарезного ружья тура или серну ничего не стоит. Видели, как к ним легко подбираться? Расселины, скалы. Только бы их заметить, а подойти — пустяк.

— Ну, зато лезть за ними на такую вышину совсем не пустяк.

— Это вам с непривычки больно высоко показалось. А для нас такой подъем совсем не в труд. Если бы не заповедник, их тут охотники уже давным-давно выбили бы.

— А как же такую тушу вниз на себе нести? — спросил я.

— Целого тура никто и не понесет. Тут же освежуют, срежут все сало, выберут куски мяса, которые пожирнее, помягче, набьют мешок — и за плечи. А все остальное волкам да грифам оставят.

— Значит, хорошо, что здесь заповедник? — спросил я.

— А то, как же! — ответил Альберт. — Все-таки зверю есть где от охотников укрыться.

Посидев немного, мы пошли дальше по склону горы.

— Видите, вон серна стоит, — неожиданно показал мне Альберт.

Впереди на утесе виднелась какая-то темная точка. Я навел на нее бинокль. Действительно, на самом краю утеса стояла серна. Она была темной окраски и резко выделялась на фоне заснеженной горы. Серна смотрела в нашу сторону, наблюдая за нами. Альберт хлопнул в ладоши, и чуткий зверь мгновенно исчез за утесом.

Добравшись до самой вершины горы, мы огляделись кругом и, не увидев больше нигде ни туров, ни серн, начали спускаться обратно в долину.

Наконец-то я дождался этого счастливого времени! Больше не нужно было, задыхаясь, карабкаться вверх. Наоборот, теперь ноги сами бежали вниз, и все время приходилось упираться палкой, чтобы не разбежаться и не покатиться под гору.

Спуск с вершины Абаго занял всего каких-нибудь двадцать минут. А на восхождение я потратил больше двух часов. Если так пойдет и дальше, через два-три часа мы будем уже дома.

Но я в этом очень ошибся. Так легко было спускаться только первые три — четыре километра, а потом икры ног и связки в коленях устали от непрерывного напряжения и начали болеть — чем дальше, тем больше. Вскоре я уже не знал, что же легче: взбираться вверх или спускаться вниз. Подбадривало только сознание, что с каждым шагом мы приближаемся к дому, где можно будет уж как следует отдохнуть.

Наконец, будто ниточка серебра, заблестела внизу горная речка.

— Хотите форель поудить? — предложил Альберт.

И вновь как рукой сняло всю усталость, даже ноги перестали болеть.

— Конечно, хочу! — с радостью ответил я.

— Только с заходом на речку километра четыре крюку дадим.

— Ну, так что же? Я совсем не устал.

Альберт хитро поглядел на меня и свернул в сторону, вниз к реке.

— А где же мы удочки и червей найдем?

— Всё будет. Лески, крючки со мной, червей я тоже на всякий случай прихватил из дому, а удилища из орешника срежем.

С трудом пробираясь сквозь заросли рододендрона, мы спустились к горной речке. Она неслась по камням, бурля и пенясь; но местами вода разливалась в небольшие глубокие омуты; здесь течение было хотя и очень быстрое, но все же вода не бурлила и не кипела, как на камнях.

Альберт быстро вырезал из лещины два удилища, привязал к ним лески с крючками и тяжелым свинцовым грузилом. Мы надели на крючки червей и, стоя на прибрежных камнях, закинули удочки в прозрачную, как стекло, быструю воду. Ловить приходилось стоя, в проводку; удилище держать в руках.

Лесу, несмотря на тяжелый груз, быстро сносило водой.

Переходя с камня на камень, мы обловили несколько омутков, а добычи все не было.

Но вот Альберт подсек, и на прибрежных камнях забилась первая пойманная форель. Я никогда еще не видел этой рыбы. До чего же она была красива — светло-серебристой окраски, с пурпурно-красными пятнами по бокам.

Мы положили добычу в мешок и продолжали ловить. Вскоре Альберт поймал вторую и третью рыбу: все ровные, граммов по двести. А у меня даже поклевки не было.

— Вы слишком низко удилище опускаете, у вас червяк по самому дну тащится, — сказал мне Альберт. — Поднимите повыше, чтобы приманка примерно на четверть ото дна плыла.

Я последовал его совету и наконец, почувствовал поклёвку. Подсек, леса натянулась. Где-то в глубине рвалась сильная рыба.

«Как бы не упустить! Ведь это моя первая добыча». Я осторожно потащил к берегу.

Вот над водой сверкнула пойманная рыба и забилась на прибрежных камнях. Я — к ней, а она — с камня и в воду, так и ушла.

Стыдно сказать, но я чуть не заплакал от досады. А главное, Альберт даже не посочувствовал моей неудаче. Ему-то что! Он уже сколько их здесь переловил, а я только одну, да и ту упустил.

— Ну, не горюйте, я вам сейчас другую поймаю, — весело сказал он, закидывая свою удочку в речку. — Вот, глядите, сейчас вытащу.

И действительно, не прошло и минуты, как он подсек и потащил. Но что это? Или крючок зацепился за камень?

Удилище согнулось в дугу. Нет, это рыба, да какая сильная! Вот она бросилась вниз по течению, повернула на самую быстрину, к камням. Сейчас оборвет леску или сломает удилище.

Одним прыжком, не хуже тура, Альберт перескочил на соседний камень, ближе к середине реки. Он отпустил рыбу, насколько хватило лески, и стал осторожно заворачивать ее снова к берегу.

Я стоял, бросив на камни свое удилище, готовый всей душой прийти на помощь товарищу. Однако помочь было нечем.

Сильная рыба опять заходила по омуту. Но она, видимо, приустала и уже не рвалась на быстрину. «Неужели удастся поймать такую рыбину? Как же ее вытаскивать? Ведь у нас даже подсачка нет!»

Альберт осторожно подвел добычу к своему камню. Вот он становится на колени, перехватывает леску рукой, наклоняется к самой воде… У меня даже дух захватило.

Альберт опускает в воду руку, что-то хватает. Раздается плеск. Еще миг — и счастливый рыболов, торжествующий, стоит во весь рост на камне, крепко держа в руках огромную форель.

— Вот это рыбина! На кило, не меньше, потянет, — радостно кричит он.

— Осторожнее, бросайте ее на берег! — отвечаю я.

— Ничего, теперь не уйдет…

Альберт примеривается, чтобы перескочить обратно на берег, скользит, взмахивает руками и вместе с рыбой летит с камня прямо в ледяную воду.

— Ушла, ушла! — задыхаясь, кричит он, весь мокрый, дрожащий, выскакивая на берег.

Я понимаю его горе. Упустить такую добычу да еще по собственной неосторожности! Нужно было бы сразу бросать ее на берег, а не жонглировать на скользком камне. Но я, конечно, не говорю об этом. Мой товарищ и без того наказан.

— Никогда таких еще не ловил, — не может успокоиться Альберт.

Он весь дрожит как в лихорадке, и трудно сказать, отчего именно: от ледяной ванны или от пережитого огорчения.

Мы быстро разводим костер. Хорошо еще, что в мешке есть взятые для ночевки ватные брюки и куртка.

Через ми нуту Альберт, уже переодетый, сухой, греется у костра. Но разве может огонь согреть и залечить разбитое сердце рыболова? Мы оба молчим и грустно глядим на холодные прозрачные струи, где исчезла и уже больше не покажется красавица рыба.

От места ловли до дома было недалеко. Мы направились вдоль реки. Наконец показалась база туристов. От нее до нашего дома не более километра.

Неожиданный всплеск воды и какой-то странный шум невольно привлекли наше внимание. Мы взглянули через кусты и замерли. Большой темно-бурый медведь переправлялся через речку на нашу сторону. Он осторожно перелезал по бревнам, оставшимся после лесосплава.

Огромный зверь легко перепрыгнул с последнего бревна на берег и на минуту скрылся в прибрежных кустах. Послышался хруст веток, и вот не далее тридцати — сорока шагов от нас зверь вышел из кустов на дорогу.

Оглядевшись по сторонам, он, так же как и мы, свернул прямо к турбазе.

Медведь заметил нас только в каких-нибудь пятнадцати шагах. На секунду он приостановился, потом громко ухнул и со всех ног пустился удирать в лес.

— Вот так турист! — забыв о своей неудаче с рыбалкой, засмеялся Альберт. — Видать, на турбазу шел, а она на зиму закрыта.

— Зачем же он, правда, сюда забрел? — изумился я. — Белым днем, к самым домам!..

— А ему что, разве дома мешают? Тут у турбазы много бука растет, он и пришел собирать орехи.

Мы осмотрели на грязи следы зверя. Они были очень велики.

— Матерой, пудов на десять будет, — сказал Альберт.

Через несколько минут мы были уже дома. Из усадьбы заповедника я еще раз взглянул на заснеженную вершину горы Абаго, и тут мне неожиданно вспомнился слышанный три дня назад разговор в вагоне. Я припомнил удивившие меня тогда слова: «альпика», «субальпика». Но теперь они уже не казались чем-то таинственным, необычным. Они просто-напросто обозначали те самые высокогорные места, по которым мы вчера и сегодня бродили вместе с Альбертом.

Отдохнув денек после путешествия на гору Абаго, я решил поехать осмотреть питомник зубров, или, как его здесь называют, зубропарк.

Зубры — эти огромные дикие быки — еще совсем недавно, в дореволюционные годы, водились в небольшом количестве в Кавказских горных лесах и в Беловежской пуще. Во всех прочих лесных массивах Европы зубры давно уже истреблены человеком.

В Беловежской пуще и на Кавказе эти редчайшие животные уцелели потому лишь, что охота на них для местного населения была строго запрещена. Охотиться на зубров, да и на других диких животных здесь могли только царь и высшая знать. Обширные массивы Беловежских и Кавказских лесов были объявлены территориями царской и великокняжеской охоты, и животные здесь строго охранялись.

Последние зубры на Кавказе были уничтожены браконьерами в 1926 году.

И вот теперь Кавказский заповедник поставил одной из своих основных задач восстановить в лесах Кавказа ценнейшего представителя его животного мира — зубра.

Конечно, мне очень хотелось взглянуть на то, как проводится работа по разведению зубров.

И вот рано утром мы с Василием Михайловичем сели верхом на лошадей и тронулись по направлению к Коджаху по той же горной дороге, по которой я приехал сюда, в Гузерипль.

Дорога была очень плохая — яма на яме, так что почти все время приходилось ехать шагом.

Через несколько часов мы прибыли на кордон Лагерная. Отсюда наш путь сворачивал вправо, через реку Белую, а потом через речку Кишу и вел по горному ущелью вдоль берега Киши.

Мы медленно продвигались по узкой вьючной тропе. По сторонам поднимались горы, сплошь поросшие лесом.

Я ехал впереди, пристально всматриваясь в лесную чащу. Места были глухие, почти нехоженые, и я надеялся увидеть кого-нибудь из четвероногих обитателей горных лесов. К сожалению, ни один зверь не показывался возле нашей тропы. Только сойки перелетали через дорогу.

Так мы проехали еще километров двадцать до кордона Кейна. Отсюда наша трона пошла на подъем. Но он был не крутой, мы спокойно преодолели последние семь километров пути и выехали к зубропитомнику.

На поляне среди березового и осинового редколесья стоял бревенчатый домик, помещение для сотрудников питомника — зуброводов. Тут же на поляне находились небольшой загон и сарай.

Мы отдали лошадей подошедшему рабочему, а сами пошли в дом закусить и отдохнуть с дороги. Тот же рабочий поставил нам самовар. Сотрудников в питомнике никого не было — они уехали куда-то в горы.

— Ну как, не укачало вас с непривычки? — спросил Василий Михайлович. — Ведь к езде верхом по нашим горным тропам нужно привыкнуть.

— Нет, ничего, — отвечал я. — Совсем не устал, готов хоть сию минуту идти осматривать питомник.

— Не торопитесь, — возразил Василий Михайлович. — Зубров сейчас все равно не увидим, они где-нибудь в горах пасутся. Их надо еще разыскать.

Когда мы немного отдохнули, Василий Михайлович повел меня показать самую территорию питомника и его строения.

— Это изолятор, — сказал он, указывая на небольшой загончик возле дома. — Сюда временно помещают вновь привезенных зубров. Держат двадцать — тридцать дней в карантине, чтобы выяснить состояние их здоровья.

— А когда был организован весь этот питомник? — спросил я.

— В 1940 году. Тогда из Аскании-Нова нам сюда привезли семерых зубробизонов[9]. Мы уже заранее наметили место, где их будем содержать. Предварительно осмотрели несколько участков заповедника и остановились на этом — юго-восточном склоне горы Киши. Здесь тихо, спокойно, никто их не тронет. Только довезти сюда таких тяжелых «пассажиров» было немного трудновато. Ведь взрослый зубробизон, так же как и зубр, весит около тонны, да еще клетка, где он сидит, — всего тонны две наберется. А вы сами видели, какая здесь дорога.

От Коджаха до Сахрая клетки с зубрами везли на грузовых машинах. А дальше ведь на машине никак не проедешь. Решили сделать огромные сани на полозьях, поставить на них клетки с животными и тащить по земле через овраги, по горным кручам, почти без дороги. В каждые сани впрягли по четыре — пять пар волов, да и тронулись в путь.

Трудно даже себе представить, что это было за путешествие. Поминутно клетки крепились то на один, то на другой бок — того гляди, упадут и сорвутся с кручи. При каждой клетке находилось человек десять сопровождающих, они поддерживали ее с разных сторон. Расстояние от Сахрая до зубропарка всего километров двадцать с небольшим, а тащились мы целых три дня. Наконец довезли благополучно вот до этой поляны. Тут уже был огорожен для зубров просторный загон, в него и пустили привезенных животных. Вначале мы так и держали зубров в загонах. Еще один устроили на соседней поляне. А для зубриц на время отёла соорудили специальные сараи.

Кормили мы зубров ветками, сеном, овсом. Овес сыпали в корыто. Туда же клали нарезанную кусками свеклу. Корм посыпали солью. А кроме того, соль клали на землю в виде больших кусков — лизунцов. Зубры их охотно лижут.

В начале войны нам привезли из Московского зоопарка еще трех зубробизонов. Их сперва поместили в изолятор, а потом тоже выпустили в загон.

Все привезенные зубробизоны у нас прижились. Погиб только один молодой самец.

Весной 1942 года мы начали ждать приплода, и вот в мае и июне появились на свет первые три зубренка.

Тельных зубриц мы заранее отсадили в родильные сараи. Потом, недели через две — три, когда родившиеся зубрята уже окрепли, матерей с малышами пустили в общее стадо.

После Отечественной войны мы получили из подмосковного Приокско-террасного заповедника и из Польши еще пятерых быков. Это были уже не зубробизоны, а настоящие зубры. Теперь мы могли начать работу по выведению потомства — чистокровных зубров. Эту работу мы ведем и теперь: постепенно выбраковываем из стада быков-зубробизонов, заменяя их полноценными зубрами.

— А много зубрят у вас ежегодно родится? — спросил я.

— Последнее время — от четырнадцати до восемнадцати голов.

— Ого, да у вас, значит, большущее стадо!

— А как бы вы думали? — улыбнулся Василий Михайлович. — И самое интересное, что теперь мы наше стадо не держим в загонах, а перешли к вольному разведению. Зубры свободно пасутся в горных лесах, разгуливают по заповедникам, где им вздумается.

— А не опасно это? Не могут их загрызть волки?

— Что вы! Ни один волк к зубрам и близко не подойдет. Этакие чудовища! Да они любого волка, как муху, раздавят… Все лето и осень они у нас бродят по лесу. В это время мы их и не подкармливаем. Они еду сами себе в лесу найдут: щиплют траву, ежевику… А вот теперь, осенью, подбирают с земли опавшие дикие груши, яблоки. Так и пасутся до самой зимы, пока снег не выпадет. Зато, как только он выпал, тут уж им с едой похуже приходится. Правда, в эту пору они начинают объедать кору с ильма, сосны, ивы, но, видно, голодновато нм. Выходят они из горных лесов и приближаются к питомнику. Здесь мы их и начинаем подкармливать: даем сено, овес, нарезанную свеклу… Всю зиму зубры держатся возле питомника, а как растает снег, появится зелень в лесу, опять в горы уходят.

— Как же вы тельных зубриц оттуда в сараи загоняете? — поинтересовался я.

— Теперь мы их никуда не загоняем, они у нас прямо в лесу и телятся.

— А другие, взрослые зубры не могут новорожденного зубренка как-нибудь случайно замять или ударить?

— Этого не может быть: перед отелом зубрица уходит от стада куда-нибудь в лес, там у нее и родится теленок. Мать с ним недели две, три, а то и больше отдельно бродит, пока зубренок как следует не окрепнет. Тогда уж она вместе с малышом и возвращается в стадо.

— А в стаде зубры мирно живут?

— Не всегда. Старые самцы очень неуживчивы. Иной раз бродят порознь в лесу, а как случайно сойдутся — так бой. Особенно драчливы они в июле-августе, когда у зубров брачная пора. Тут сильнейший отгоняет от стада других самцов, которые послабее. Те прочь отходят, а иногда и часть коров вместе с ними. Тогда стадо разбивается на более мелкие группки. И в каждой один взрослый самец. Другого уж он к своему стаду и близко не подпустит.

— Наверно, жуткое зрелище, когда зубры-быки дерутся? — сказал. я, мысленно представляя себе картину боя этих лесных великанов.

— О да, — ответил Василий Михайлович. — Как схватятся, ничего уж на дороге не попадайся: кусты, деревца — всё растопчут, сломают. Такой треск по лесу идет, будто ураган налетел.

— А на других домашних животных они не набрасываются?

— Да когда как вздумается. У нас вот трех лошадей зубры убили.

— Почему же?

— Кто их знает… Пасутся в лесу на полянах, и лошади тут же бродят, и всё ничего. А вот в 1941 году пи с того ни с сего подошел зубр к лошади да как поддаст рогом в живот, сразу на месте и убил.

— Этак он, пожалуй, и человека ни с того ни с сего на рога поднимет?

— Вполне возможно, — ответил Василий Михайлович. — Мы уже все здесь ученые, ухо востро держим. Да чего далеко за примером ходить. В 1953 году в сентябре один бык, по кличке Пухар, перешел из заповедника на соседнюю территорию леспромхоза. Мы хотели его перегнать обратно, а ему, видно, это не понравилось. Один из наблюдателей зазевался немного. Пухар прямо к нему, поддел на рога да метров на пять и кинул. Хорошо еще, что наблюдатель в ватнике был! Ватник за рога зацепился, это человека и спасло. Пухар рассвирепел, сбросил ватник на Землю, начал его ногами топтать, даже зубами рвать, а пока ou с ним расправлялся, наблюдатель вскочил и давай бог ноги.

— А как же вы этого быка назад в заповедник загнали?

— Никак и не загнали. Так он и теперь живет вне заповедника, в районе станицы Батовской.

— Чем же он там зимой питается?

— У колхозников стог отобрал, — ответил Василий Михайлович.

— То есть, как отобрал?

— Очень просто. Облюбовал себе стожок в лесу, там и зимовать остался. Спит возле стога и сенцо кушает, когда проголодается. Колхозники хотели было его турнуть, явились всей станицей; да только дело как раз наоборот вышло: он их всех из леса прогнал. Так и пришлось заповеднику уплатить колхозу за весь стог. Весь-то он его за зиму, конечно, не съел, но и людям не дал попользоваться.

— А как же теперь его в заповедник вернуть? — спросил я.

— Как хотите, так и возвращайте. Ему, видно, и там нравится. Пожалуй, на зиму еще какой-нибудь стог облюбует. Теперь ему уже не привыкать…

Разговаривая, мы незаметно перешли через поляну, потом через небольшой перелесок и очутились на другой обширной поляне. Здесь тоже был устроен загон для зубров, сарай для тельных зубриц и еще какое-то странное сооружение из толстых бревен, в виде постепенно суживающегося коридора.

— А это что же такое? — поинтересовался я.

— Это струнка. Сюда мы загоняем зубра, если его надо поймать, чтобы осмотреть и полечить.

Мне захотелось узнать, как же ловят и, в особенности, лечат этих могучих диких животных.

— Летом, — ответил Василий Михайлович, — когда зубры разгуливают в лесах, их не поймаешь. Но вот приходит зима, начинают они подходить к загонам, есть подкормку. Тут их кормом и в загон заманить недолго, да и запереть там. А потом уж, постепенно перегоняя из одного загона в другой, можно, отделить от стада того, кого надо поймать. Конечно, это не сразу делается, но все-таки отбить от стада намеченного зубра вполне возможно. А как только он попадет в отдельный загончик, тут уж его надо криком, шумом в самую струнку загнать. Вы видите, она постепенно суживается, а в самом конце она такая узкая, что зубр между стенками еле-еле протиснется. А чтобы он не попятился, не выскочил обратно из струнки, сзади него проход постепенно закрывают. Так и оттеснят в самую горловину. Ну, а уж тут с ним делай, что хочешь. Можно к горловине перевозную клетку подставить и туда его загнать, а можно выход из горловины заложить слегами, и зубр очутится в тупике. Ему там ни двинуться, ни повернуться нельзя. Если потребуется, его можно даже поднять.

— Такую-то махину! — изумился я. — Да как же его поднимешь?

— Для этого в струнке особое приспособление есть: зубру под живот подводят крепкие подпруги, а потом воротом поднимают на них. Подтянут так, что он в воздухе и повиснет.

— А для чего же нужно его поднимать?

— Чтобы осмотреть, если зубр заболеет. Вот, например, в 1947 году одна зубрица стала хромать. Загнали мы ее в струнку, подняли на подпругах. Врач осмотрел ногу, а в ней около копыта острый сучок впился. Вынули его, ранку промыли, продезинфицировали и отпустили «пациентку» гулять на свободу. Она и по сей день в лесу гуляет…

— Пойдемте-ка и мы в лес, попробуем разыскать их, — попросил я. Мы вышли из питомника и направились в горы.

Опять началось мучительное для меня лазанье по горным тропам. К счастью, подъемы здесь были не очень крутые.

Следуя за Василием Михайловичем, я осматривал окружающий меня лес. Он совсем не походил на тот, который я видел на горе Абаго. Здесь склон горы был покрыт березняком и осинником.

Перебираясь с одного горного увала на другой, мы проходили целый день. При этом мы не встретили ни зубров, ни других диких животных.

Я уже стал раскаиваться, что сам затеял такое бесцельное путешествие. Собственно, зачем я пошел? Ведь зубров я и раньше видел в Беловежской пуще, так что эти животные не представляли для меня большого интереса. Правда, там зубры находились в огороженных участках леса, а здесь — на полной свободе. Взглянуть на зверя в естественной обстановке всегда интереснее; но стоило ли из-за этого лазить весь день по горам! А главное, лазить совершенно бесцельно.

На следующий день я проснулся очень рано. Одевшись, я вышел на крыльцо и сел на ступеньку.

Солнце еще не поднялось из-за гор, и по ним, цепляясь за верхушки леса, ползли сизые клочья тумана. Но небо было ясным, безоблачным и обещало погожий день.

У крыльца в палисаднике цвело много цветов. Тут же на поляне стояло несколько ульев. Я смотрел, как из них вылетали первые пчелы. Они расправляли крылышки после ночи и потом быстро летели куда-то вдаль. А некоторые подлетали к ближайшим цветам и забирались в их чашечки, еще влажные от ночной росы.

Все кругом меня дышало теплом. Деревья возле дома только слегка начинали желтеть, будто в июле от сильной жары. Но стоило взглянуть вдаль, на горы, и сразу становилось понятно, что это не лето, а осень.

Внизу, у подножия гор, лес был сочно-зеленым; чем выше, тем больше в нем появлялось желтых и красных пятен, и, наконец, у самой вершины он уже сплошь был ярко-желтым, оранжевым. Только сосны да пихты темнели густой зеленой щеткой. И за них цеплялись плывущие вверх клочья тумана.

Я так засмотрелся на эти горы, что даже вздрогнул, когда кто-то слегка толкнул меня в бок.

Обернулся. Возле меня на крыльце сидела собака, по виду помесь легавой с дворняжкой. Она виновато глядела мне прямо в глаза, слегка приседала на передние лапы и часто-часто стучала обрубком хвоста по доскам крыльца.

Я погладил ее, и она, вся задрожав от радости, припала ко мне и лизнула руку влажным розовым языком.

— Ишь, без хозяина скучает, — сказал, останавливаясь у крыльца, старичок рабочий.

— А где же ее хозяин?

— Рассчитался и уехал домой, в Хамышки. А она, видно, отстала. Вот и не знает, куда голову приклонить.

— А как ее звать?

— Альмой зовут, — ответил старик, направляясь к сараю.

Я вынес хлеба и покормил Альму. Она, видно, была очень голодна, но брала хлеб аккуратно и, взяв кусочек, убегала в ближайший куст сирени. Съест и опять вернется. А сама так и глядит в глаза, будто хочет сказать: «Покорми еще, очень есть хочется».

Наконец она наелась и с наслаждением улеглась на солнышке у моих ног.

С этого дня у пас с Альмой завязалась крепкая дружба. Бедняга, очевидно, признала во мне нового хозяина и ни на шаг не отходила от меня.

— Умный пес, ученый, — хвалили Альму в поселке. — По зверю и по птице может работать. Хозяин, охотник, всему ее обучил.

Как-то раз мы с Альбертом решили подняться в горы. Альма, видя, что мы куда-то собираемся, взволнованно вертелась под ногами.

— Взять ее или не надо? — спросил я.

— Конечно, возьмем, — ответил Альберт. — Она скорее нас кого-нибудь из зверей пли птиц разыщет.

Наши сборы были недолги. Захватили с собой бинокль, немного еды и двинулись в путь.

Альма весело бежала впереди, по далеко в лес не уходила.

Сразу же за поселком начался подъем. Зная, что я не мастер лазить по горам, Альберт шел очень тихо, и все же мне показалось, что он бежит. Наконец, видимо не будучи в силах плестись так же, как я, мой спутник уселся на камне.

— Вы идите вперед, — сказал он, — а я покурю и вас догоню.

Так своеобразно проходил наш подъем. Я еле-еле плелся вверх, а Альберт курил, сидя на камне или на пне. Потом он поднимался и сразу же догонял меня. Догонит и опять усядется покурить.

Когда мы поднялись на первый перевал, Альберт показал мне пустую папиросную коробку.

— Вот видите, — улыбаясь, сказал он, — целую пачку из-за вас выкурил.

Наконец мы вошли в сплошной пихтовый лес. Тут было тихо и сумрачно; только попискивали где-то в вершинах синицы.

Северная часть заповедника отделена от южной главным Кавказским хребтом.

В конце октября переправиться через него довольно трудно. Все переходы завалены снегом, и, когда он еще не слежался, бывают частые обвалы. Поэтому мне пришлось снова вернуться в Майкоп, сесть на поезд и, обогнув хребет с севера, заехать в южный отдел заповедника со стороны Черного моря.

На другой день пути я вышел из вагона в приморском городке Адлере, пересел в автобус и через три часа был в Красной Поляне. Там находится управление южного отдела заповедника.

Красная Поляна, так же как и Гузерипль, расположена в котловине и со всех сторон окружена покрытыми лесом горами.

В южном отделе заповедника я уже не хотел забираться на вершины гор. Ничего нового я там не мог увидеть — те же голые скалы, покрытые мохом и лишайниками, те же серны и туры… Все это я уже видел в районе Гузерипля. Здесь меня интересовало другое: мне хотелось взглянуть на новые виды растений, каких я не видел в северной части заповедника. Л кроме того, я надеялся тут поохотиться. Еще в Майкопе я узнал, что в южном отделе за главным хребтом много медведей и охотничьи районы находятся совсем близко от Красной Поляны.

Правда, оставалось еще самое главное — найти товарища по охоте, который бы хорошо знал места, где держится зверь, и согласился бы взять меня с собой на охоту. Но за этим дело не стало. Недаром же говорят «рыбак рыбака видит издалека». Так бывает и у охотников. Приехав в Красную Поляну, я в тот же день познакомился в столовой с опытным медвежатником Иваном Тимофеевичем. Мы решили завтра же идти на охоту.

«Ну что ж, и чудесно. Значит, убью сразу двух зайцев: поохочусь и познакомлюсь с растительностью этого края», — думал я, возвращаясь из столовой.

На охоту мы вышли на следующий день. Миновав поселок, мы прошли немного по наезженной дороге, а потом свернули с нее и спустились в долину горной реки.

С веселым шумом неслись по камням хрустально чистые потоки воды. Местами из реки высовывались, будто гладкие серые спины чудовищ, огромные камни. Вода, ударяясь о них, взлетала вверх. Все кругом шумело, кипело и двигалось. Казалось, что серые чудовища тоже движутся, плещутся в реке, громко фыркая и отдуваясь.

Идя вдоль реки, я осматривался по сторонам. Вся долина была похожа на запущенный фруктовый сад. По обеим сторонам нашей тропы росли исполинские дикие груши, черешни, кислицы, дикие яблони, а между ними на небольших полянах, как вековые дубы, стояли какие-то огромные, развесистые деревья. Я спросил Ивана Тимофеевича их название. Вместо ответа он подошел под одно из них и, наклонившись, стал что-то искать на земле среди опавших листьев.

— Узнаёте? — сказал он мне, протягивая грецкий орех.

— Конечно. На этих деревьях они и растут?

— На этих самых.

Я стал присматриваться к земле и тоже нашел несколько орехов. Некоторые из них были еще одеты в растрескавшуюся зеленую шкурку.

Признаюсь, до этого я и не знал, что грецкий орех растет не открыто, как наш лесной, а заключен в виде крупного зерна в зеленоватый плод, немного похожий на грушу. К осени сам плод засыхает, лопается, и орех, падая вместе с ним на землю, обычно выскакивает из своей оболочки. Только некоторые, еще не дозревшие плоды падают на землю не треснув и не освободив заключенного в них зерна.

А вот и еще какие-то орешки лежат несколько поодаль, среди опавшей листвы. Они гладкие темно-коричневые, немного похожие на наши лесные. Тут же валяются треснувшие серо-зеленые шкурки, из которых выскочили орехи. Шкурки снаружи покрыты длинными колючками и похожи на маленьких ежиков.

Я взглянул вверх, чтобы узнать, с какого дерева нападали эти орехи.

Дерево было большое, старое. По листьям я сразу узнал: каштан.

В этом году был хороший урожай каштанов. Это-то и привлекала сюда много медведей.

Фруктовые деревья и грецкие орехи растут преимущественно по долинам, а каштаны, так же как бук и граб, поднимаются высоко в горы.

Первая задача нашего путешествия и состояла в том, чтобы найти в горах среди леса такое место, где растет много каштанов. Сюда обычно выходят медведи на кормежку. Там мы их и должны были караулить.

Мы прошли еще немного вдоль реки и свернули в гору. Для меня начался самый мучительный путь.

Наконец, когда я уже начал выбиваться из сил, Иван Тимофеевич неожиданно сел на сваленный бурей ствол и молча поманил меня к себе.

С большим трудом добрался я до него и в полном изнеможении опустился рядом.

— Видите? — тихо сказал мой товарищ, когда я немного отдышался.

И он указал рукой на землю.

Там среди опавшей листвы виднелись пустые шкурки каштанов. Местами листва была перерыта; видимо, кто-то здесь копался.

— Это медведь кормился, — так же тихо сказал Иван Тимофеевич. — Здесь его и будем караулить. Один сядет тут, а другой — повыше, вон у того бука. Там трона есть. Где хотите сидеть?

Я взглянул вверх. До бука нужно было взбираться по крутому склону еще метров тридцать.

— Можно, я здесь останусь?

Товарищ кивнул головой и взял из рук мое ружье. Собственно, оба ружья были его, только одно из них он дал мне на время охоты.

Иван Тимофеевич достал из заплечного мешка электрический фонарик, в виде короткой трубки с выпуклым стеклом на верхнем конце, и ловко прикрутил фонарик сбоку к ружью.

— Как заслышите, что зверь совсем близко подходит, — пояснил он, — нажмите кнопку. Фонарь сразу его осветит. Стрелять легко. Только подпускайте как можно ближе, метров на пять. Стрельнете — и за дерево. Раненный, он часто на свет кидается. Прячьтесь за ствол. Проскочит мимо — тут уж не зевайте, бейте со второго.

Признаюсь, от всех этих наставлений и предостережений у меня мороз побежал по коже. Я и раньше охотился на медведя, но только на берлоге. Там все было куда проще; главное, — стрелять приходилось днем, а тут ночью, при свете фонарика, да еще совсем рядом, в упор.

Стыдно сознаться, но я подумал: «Хорошо, если бы зверь вышел на Ивана Тимофеевича. Тот ведь уж опытный, а мне бы для первого раза и поглядеть довольно». Однако делать было нечего — ведь сам напросился на охоту. «Ну, будь что будет…»

Иван Тимофеевич приделал такой же фонарик и к своему ружью и не спеша полез вверх по откосу.

Усевшись поудобнее у корней старого каштана, я осмотрелся по сторонам. Я был на крутом горном склоне, поросшем старыми буками и грабами. Передо мной сверху вниз шла неглубокая лощина; по ней росли каштаны. Весь лес кругом был старый, тенистый. Многие деревья от старости упали на землю; вокруг них густо разросся рододендрон.

Было совсем тихо. Только откуда-то снизу доносился монотонный шум реки. Но он был настолько однообразен, что вовсе не нарушал общую тишину, — наоборот, даже казалось, что это от напряжения не то звенит, не то шумит в ушах.

Изредка, стуча по веткам, шлепался на землю упавший каштан, да где-то в лесу раздавался крик сойки.

Солнце закатилось за гору, и начало быстро темнеть. Стало заметно свежее; дневной жар сменился какой-то неприятной, пронизывающей сыростью.

С наступлением сумерек лес будто очнулся и начал жить таинственной ночной жизнью. Какие-то смутные шорохи слышались то тут, то там в опавшей листве.

При каждом шорохе я невольно стискивал в руках ружье и еще зорче всматривался в синеватую вечернюю мглу. Но шорох стихал, и кругом снова наступала чуткая, настороженная тишина.

Совсем стемнело. Уже нельзя было различить стволы ближайших деревьев.

И вдруг среди наступившей тишины я ясно услышал легкий треск сучьев. Все ближе, ближе… Сомнения не было — зверь шел прямо ко мне.

«Подпусти метров на пять и нажми кнопку…» — казалось, шептал кто-то в самое ухо. Что же, пора или еще нет? Я хотел заранее нащупать кнопку фонаря и не мог: от волнения пальцы не слушались.

Внезапно хруст сучьев и шум листвы прекратились. Теперь больше ин единый звук не выдавал присутствия зверя. Но ведь я знал, знал наверное, что он стоит где-то совсем близко в этой сырой, непроницаемой темноте. Может, готовится прыгнуть, схватить?

Чем дольше продолжалось напряженное ожидание, тем становилось все более и более жутко. Я сдерживался изо всех сил, чтобы не шевельнуться, не нарушить этой зловещей, подстерегающей тишины.

«О-ох!» — раздался вдруг какой-то жуткий, глубокий вздох. И вновь затрещали сучья, но уже где-то в стороне от меня.

Признаюсь, в эту секунду я почувствовал огромное облегчение: зверь пошел вверх по откосу. Но уже в следующий момент охотничья страсть победила страх, и я был готов отдать все на свете, чтобы медведь вновь повернул ко мне.

А треск сучьев и шум шагов слышались все дальше, уходя куда-то в гору.

Вдруг там, на горе, вспыхнул свет — будто вырвал из темноты ствол дерева и возле него что-то темное, живое. В тот же миг грохнул выстрел.

Раздался оглушительный рев. Зверь метнулся вперед. Фонарь погас. И я услышал наверху в темноте какую-то возню. Вниз ко мне полетели камешки и земля.

«Задушил, загрыз! — мелькнула мысль. — Что же теперь делать?» — Свети, свети! — Неожиданно послышался сверху отчаянный крик. «Светить? А чем? Где спички? Ах да, фонарь!»

Я поднял его вверх и нажал кнопку.

И вот в луче света друг против друга человек и свирепый зверь. Человек прячется за дерево. Зверь вздыбился на задние лапы. Передними он царапает, рвет кору, пытаясь достать, схватить человека.

Но вспышка фонаря на секунду отвлекла внимание зверя; он оглянулся. Вновь грохнул выстрел, и что-то огромное, ревущее покатилось вниз, под откос. Я еле отскочил в сторону.

Кувыркаясь, в последней агонии, медведь, пролетев несколько десятков метров, тяжело ударился о древесный ствол и затих. И снова кругом все стало так же безмолвно.

Я боялся пошевелиться: «А ну-ка он только ранен и опять бросится?»

В южном отделе заповедника есть еще один интереснейший уголок — это тисо-самшитовая роща. Находится она возле городка Хосты.

Заканчивая свое знакомство с заповедником, я решил побывать и там. На автобусе я доехал до Хосты, а оттуда, расспросив дорогу, пошел вдоль берега горной речки.

Прошел около полутора километров, и вот передо мной белая каменная изгородь, ворота, а за ними уже начинается заповедная роща.

Признаюсь, шел я туда без всякого воодушевления. Я представлял себе эту рощу чем-то вроде курортного, приморского парка, с расчищенными, усыпанными песком дорожками, с цветниками, лавочками, на которых отдыхает нарядная публика. Но заповедная роща оказалась совсем иной.

Проводить меня пошел научный сотрудник Петр Алексеевич. Он уже пятнадцать лет работает здесь и знает наизусть каждый уголок, каждое деревне.

Войдя в ворота и оглядевшись, я с радостью увидел, что ошибался в своих представлениях насчет приморского парка, цветников и прочего. Прямо от входа дорожка скрывалась в густой, почти непроходимой зелени девственного горного леса.

Мы вошли в него и направились вглубь по каменистой тропе. Она вела среди скал, густо заросших низкорослыми деревьями. Их ветви были сплошь укрыты мелкими твердыми вечнозелеными листочками.

— Это и есть самшит, — сказал мне Петр Алексеевич, — по прозвищу «железное дерево». Самшит очень тяжел, его удельный вес больше единицы. Поэтому, если бросить обрубок в воду, он тонет. Древесина этого дерева чрезвычайно крепка и в изделиях часто заменяет металл. Употребляют ее вместо металла в деталях машин, там, где требуется бесшумная работа. Из самшита делают челноки для ткацких станков, различные блоки, шестерни и валики. Кроме того, из него вытачивают бильярдные шары, шашки, шахматы и самые разнообразные художественные изделия.

Слушая Петра Алексеевича, я оглядывался по сторонам, стараясь найти крупное дерево самшита. Но кругом все деревца были очень небольшие, на глаз не выше четырех — пяти метров и толщиной не более десяти-пятнадцати сантиметров.

— Это что же, сравнительно молодая поросль? — спросил я.

— Да как вам сказать… — улыбнулся Петр Алексеевич. — Смотря с чем сравнивать. Таким деревцам около сотни лет, а многим и побольше будет.

— Что вы говорите! Сколько же лет может прожить самшит и каких размеров ои в конце концов достигает?

— Л я вам покажу, — ответил Петр Алексеевич.

Мы шли все дальше и дальше в глубь леса и чем больше углублялись в него, тем он становился гуще и фантастичнее по своим очертаниям. Стволы и ветви деревьев были сплошь оплетены стеблями плюща и других лиан. Но, помимо этого, с ветвей самшита свешивались зеленые бороды мхов, образуя целые гирлянды. А на земле роскошно зеленели заросли папоротника.

— Взгляните на наши субтропики — настоящие джунгли, — сказал Петр Алексеевич. — Тепло и влажно летом и зимой, да и немудрено: с одной стороны Черное море, а с другой — горы, они загораживают от холодных ветров. У нас средняя температура выше плюс четырнадцати градусов. — Петр Алексеевич огляделся и добавил: — Тут не только самшит растет — вот вам падуб. — И он тронул рукой кустарник с растопыренными колючими листьями. — А вот лавровишня. Уж это-то деревце вы наверняка знаете.

Мы прошли немного дальше по тропинке, и Петр Алексеевич указал мне на очень странное растение. Это был папоротник, но рос он не на земле, а высоко над ней, на толстом древесном суку.

— Не подумайте, что такое растение паразит, — сказал Петр Алексеевич, — что оно вытягивает соки из дерева, на котором растет. Папоротник-многоножка питается главным образом из атмосферы, так же как и эти мхи на деревьях. Они тоже не паразиты, наоборот, даже полезны для дерева, на котором растут. Дело в том, что самшит очень требователен к влаге, мох же сохраняет ее и тем самым предохраняет дерево от высыхания и от сравнительно резких колебаний температуры. Правда, такой мох получает питание не только из окружающей атмосферы — он питается также за счет верхних, отмирающих частиц коры дерева, на котором растет. Но это, конечно, деревцу нисколько не вредит.

Мы медленно продвигались в глубь этого чудесного субтропического леса с его непроходимыми зарослями.

— А вот взгляните, — сказал Петр Алексеевич, срывая какое-то травянистое растение с широкими зелеными листьями. — Ну-ка, что это такое? — И он указал на лист.

— То есть, как «что такое»? — удивился я. — Обычный листок.

Петр Алексеевич перевернул лист тыльной стороной, и я увидел, что в центре к нему прикреплена на крохотном стебельке красная ягода. Я ничего не мог понять: почему же ягода растет не как обычно, на ветке, а посередине листа?

— Вот видите, какое интересное растение, — улыбнулся, видя мое недоумение, Петр Алексеевич. — Это иглица, представитель древнего растительного мира. А широкие листовидные пластинки — ее боковые побеги. На них, как и на обычных побегах, весной бывают маленькие зеленоватые цветочки, а летом они превращаются в ягоды. Все эти растения, которые я вам покажу: и самшит, и тис, и падуб, и лавровишня — все они представители давным-давно минувших эпох. Вообразите себе, что мы с вами, как в сказке, перенеслись за много-много веков назад и вот теперь бродим по доисторическому лесу…

И действительно, все кругом было словно в сказке. Мы стояли на едва заметной тропинке, которая вела по крутому горному склону. Кругом росли причудливо искривленные деревца, сплошь увитые гибкими лианами. И зеленые бороды мхов, свисавшие с ветвей, походили на какие-то водоросли.

Я взглянул вниз. Там вся эта путаница ветвей, зеленых мхов и лиан казалась еще более фантастичной. Синеватая дымка тумана слегка окутывала ущелье, и мне вдруг с необыкновенной ясностью представилось, что я вовсе не в лесу, а на дне океана.

Подняв кверху глаза, я увидел прямо над головой какие-то крючковатые серо-зеленые не то побеги, не то лапы и щупальцы невиданных морских чудовищ. Я смотрел будто из глубины, со дна океана. Л где-то далеко-далеко вверху, в узком просвете меж скал, синело, искрилось небо.

«А может быть, это вовсе не небо, а прозрачная глубина воды? Вот сейчас в ней покажутся силуэты плывущих рыб». И я невольно вспомнил:

аспрощавшись с последним уголком заповедника — тисо-самшитовой рощей, я решил съездить в Сухуми, в питомник обезьян.

Сухуми — это город-сад, или, вернее, город-парк. На улицах круглый год зеленеют пальмы, все лето цветут олеандры, а тротуары окаймляют газоны и клумбы. Город раскинулся по предгорью. Внизу плещется море.

Забыв о том, что уже глубокая осень, конец октября, я вышел утром из гостиницы, одетый в летний костюм, и направился через весь городок к зеленой горе, на которой еще издали виднелось красивое белое здание Медико-биологической станции. При станции и находится обезьяний питомник.

Обезьян там разводят для различных медицинских опытов. Но, помимо того, научные сотрудники питомника внимательно изучают их жизнь и повадки.

Придя в питомник, я попросил заведующего Георгия Ивановича познакомить меня с его занятными питомцами.

— У нас сейчас имеется несколько сотен различных обезьян, — ска зал мне Георгий Иванович, — но основное стадо — макаки и павианы Эти обезьяны отлично прижились в наших условиях, легко переносят зиму прямо на открытом воздухе и размножаются.

Мы пошли по дорожке среди кустов и деревьев. Из густой зелени выглядывали просторные вольеры.

— Вот подойдите сюда, — позвал Георгии Иванович.

Я подошел к одной из вольер, в которой находились небольшие бурые обезьянки — макаки-резусы.

— Это самые обычные обитатели зоопарков, зверинцев и разных лабораторий, — сказал Георгий Иванович. — Родина их — тропические леса Южной и Юго-Восточной Азин. Живут макаки на деревьях. Отличные верхолазы.

Действительно, в этом я тут же мог убедиться: почти все обитатели вольеры находились на деревьях. Лазили они не только по деревьям, но и по сетке вольеры.

Я прямо залюбовался этими хвостатыми акробатами. С какой ловкостью они перескакивали с ветки на ветку и даже с одного дерева на другое — прямо перелетали по воздуху! Кажется, сейчас упадет на землю. Нет, уже успела ухватиться за конец ветки, только коснулась ее и снова, как птица, взлетает вверх. И вот она уже на соседнем дереве.

А это мамаша с детенышем. Малыш крепко держится за мать, обхватив ее своими ручонками и прицепившись к ее груди. Обезьяна-мать свободно лазит с ним по веткам деревьев.

Вдруг мне показалось, что на дереве, которое росло уже вне вольеры, тоже что-то шевельнулось. Я пригляделся — так и есть: обезьяна.

— Георгий Иванович, смотрите, из вольеры удрала!

— Знаю, знаю, — спокойно ответил мой спутник. — Их две на днях удрали. Никуда не денутся, далеко от своих все равно не уйдут. Поймаем и посадим назад.

— А как вы их ловить будете?

— В ловушку. На фрукты подманим, живо попадутся.

Постояв немного возле вольеры с макаками, мы направились дальше, к небольшому белому зданию.

— Здесь у нас шимпанзе Роза, — сказал Георгий Иванович, вводя меня внутрь помещения. — К сожалению, это у нас пока единственный представитель человекообразных. Скоро выстроим для них специальное помещение, тогда еще привезем.

Мы вошли в комнату, часть которой занимала большая клетка. Но я даже не успел рассмотреть ее обитательницу. Едва только мы переступили порог, как крупная черная обезьяна выскочила из дальнего угла, бросилась к решетке вольеры и с дикими воплями заметалась по всему помещению. Поминутно она подскакивала к решетке, хватала ее своими могучими руками и трясла с такой силой, что содрогалась вся вольера.

После «знакомства» с Розой Георгий Иванович повел меня к павианам.

— Это очень занятные обезьяны, — сказал он мне. — Только за ними надо как следует понаблюдать. Если не боитесь, посидите денек у них в вольере. Ручаюсь, что не пожалеете.

Я охотно согласился на такое заманчивое предложение.

Мы подошли к высокой каменной изгороди, окружающей вольеру павианов.

У дверей нас встретила пожилая женщина в белом халате и в белой косыночке — инструктор по уходу за павианами.

— Вот, Марфа Сергеевна, привел вам гостя, — сказал Георгий Иванович. — Хочет денек провести с вашими питомцами. Познакомьте его с ними, чтобы они его не обидели.

— Ничего, при мне не тронут, — приветливо ответила Марфа Сергеевна, здороваясь со мной.

Георгий Иванович ушел, а я стал осматривать снаружи вольеру павианов.

А вот и сам вожак, старый самец Мурей. Он не торопясь шел по дорожке, мимоходом подбирая орехи. Все прочие обезьяны сейчас же отходили в сторону, и ни одна не попыталась взять то, на что обратил свое внимание вожак.

Мурей был значительно крупнее остальных обезьян и по-своему очень красив: вся шея и голова его обросли серебристо-серой гривой — мантией. Я прямо залюбовался внушительным видом и осанкой этого обезьяньего вожака. А как трепетали перед ним все остальные! Ему достаточно было взглянуть на какую-нибудь из обезьян, как та принимала самый подобострастный вид, становилась в «позу покорности», а потом, приседая и все время оборачиваясь в сторону вожака, отбегала прочь.

Неожиданно на площадке возникла серьезная драка. Потерпевшая с громкими криками бросилась к вожаку, и тот в два прыжка был уже на месте происшествия. Трудно сказать, как он там разобрался, кто прав, кто виноват, но он тут же как следует оттрепал виновницу, а пострадавшей — очевидно, в виде вознаграждения — разрешил порыться у себя в шерсти.

И нужно было видеть, — с каким удовольствием только что визжавшая обезьяна принялась за такое приятное дело. Она уселась возле самца и начала перебирать лапами его роскошную гриву. Порою она осторожно доставала оттуда что-то, иной раз брала на зуб и потом продолжала свое занятие.

— Насекомых ищет? — спросил я.

— Что вы, что вы! — удивилась Марфа Сергеевна. — У них в шерсти насекомых совсем нет. Она у него разные соринки, старые волосы выбирает. А если найдет выпавший волосок с луковицей, съест. Обыскивание — это у обезьян признак взаимной любви и дружбы. Видите, как она старается?

Действительно, обезьяна с очень большой осторожностью и с явным удовольствием обыскивала гриву самца. А в это время наказанная — драчунья заискивающе бегала вокруг вожака, становилась в «позу покорности» и всячески старалась заслужить его снисхождение. Потом она легла на живот, подползла сзади к самцу, осторожно взяла пальцами кисточку волос на его хвосте и начала усердно их перебирать, подобострастно причмокивая губами.

Наконец вожак, очевидно, по-своему решил, что все улажено: потерпевшая вознаграждена, а виновница достаточно наказана. Тогда он не спеша встал, «милостиво» взглянул на обеих и пошел дальше. Его взгляд был настолько красноречив, что без всяких слов говорил: «Ну, смотрите, больше не ссорьтесь, а то вот я вам!» И обе обезьяны, видимо, отлично это поняла: они мирно разошлись в разные стороны, больше уже не пытаясь затевать ссору и драку.

За время обезьяньего обеда возникло еще несколько драк, в которых самец навел порядок, но там он даже и не ввязывался в потасовку, а только, приняв угрожающий вид, делал несколько шагов в сторону дерущихся, и те мигом разбегались в разные стороны.

Я, не спуская глаз, следил за вожаком, за его движениями, позами, Какая богатая мимика! То его морда выражает спокойную важность, то вдруг он пристально устремляет свой взор на кого-то, угрожая, шаркает. лапой, скалит пасть, нервно, судорожно зевает и делает всем телом решительный выпад вперед, то вновь успокаивается и добродушно наблюдает за тем, что творится кругом.

Следить за вожаком и за тем, в каком повиновении он держит все стадо, было очень интересно, но мне хотелось еще понаблюдать за самками и их малышами.

Детеныши по внешнему виду почти не походили на своих родителей: взрослые обезьяны были серовато-бурой окраски, а. малыши почти черные. Самых маленьких, вероятно недавно родившихся, матери носили на груди.

Вот одна из четвероногих матерей со своим детенышем доверчиво приближается к нам — вернее, конечно, к Марфе Сергеевне, и, остановившись возле нее, поднимает вверх морду, заглядывает Марфе Сергеевне прямо в глаза.

Та гладит обезьяну.

— A-а, Нонночка! — ласково говорит она. — Хочешь апельсина? Ну, бери, ешь скорей, а то отнимут.

Обезьяна как будто понимает, что ей говорят. Боязливо оглядываясь, она сует дольку в рот и сосет. Морда ее выражает явное удовольствие.

Наблюдая за обезьянами, я вскоре подметил, что, в основном, отношения между ними сводятся к подчинению слабого сильному. Это относилось не только к вожаку, которому беспрекословно подчинялось все стадо, но распространялось и на других обезьян. Более сильные покровительствовали тем, кто послабее, не давали их в обиду другим и в случае ссоры заступались за них. В свою очередь, опекаемые явно старались угодить своим добровольным опекунам, всячески заискивали перед ними, становились в «позу покорности», обыскивали их шерсть. Но наиболее ярко это подчинение слабого сильному проявлялось во время кормления. Все лучшие куски доставались тем, кто сильнее. Слабый не смел даже подойти к корму, пока более сильный не насытится и не отойдет.

Тут-то я и подметил еще одну черточку, характерную для этого удивительного сборища. Черточку эту можно, пожалуй, назвать звериной «хитростью».

Вот две обезьяны подошли к разбросанным по дороге фруктам. Более сильная спокойно выбирает, какие повкуснее, и ест. Более слабая, опекаемая, находится тут же. Она тоже хочет взять лакомство, но опекунша делает ей «страшные глаза», и та робко отходит прочь с таким видом, будто она вовсе и не собиралась полакомиться. С таким же равнодушным, беспечным видом она прогуливается взад и вперед по дорожке мимо фруктов; кажется, вовсе и не замечает их. Зато она очень внимательно наблюдает за своей деспотичной подругой. Та на секунду отвернулась в сторону. Гулявшая по дорожке заметила это. Секунда — и она уже схватила с земли желанное лакомство — схватила и запихнула его себе в рот. Теперь, не оборачиваясь, она спешит убраться куда-нибудь в укромное место, чтобы там спокойно съесть добытое угощение.

Эта наивная «хитрость» мне очень понравилась. Я заметил, что подобные уловки обезьяны повторяли довольно часто. При этом они пускались на самые различные «фокусы», чтобы отвлечь внимание своего жадного собрата и стянуть лакомый кусочек.

Но больше всего мне понравилась проделка одной небольшой обезьяны.

Вожак завладел лучшими фруктами и не спеша ими лакомился. Тут же, совсем близко от него, находилась невзрачная на вид обезьянка. Исподтишка она поглядывала на угощение вожака, но, конечно, не смела к нему приблизиться.

Вдруг где-то в сторонке послышались крики и шум возникшей драки.

Мурей не торопясь положил на землю крупную сливу и, приняв суровый вид, повернулся к дерущимся, даже сделал в их сторону два — три шага. Драчуны это сразу заметили и разбежались.

Но пока Мурей наводил там порядок, обезьяна, сидевшая возле его угощения, в один прыжок подскочила к нему, запихнула в рот самую лучшую сливу и тут же отскочила прочь. А Мурей уже обернулся. Он смотрит на землю. Взор его выражает явное изумление: «Где же слива?» Он поднимает морду и пристально глядит на виновницу.

«Что она теперь будет делать? — подумал я. — Такая дерзость! И почти попалась с поличным. Наверно, сейчас же начнет просить пощады».

Но вышло совсем иное. Заметив обращенный на себя взор вожака, обезьяна пришла в большое волнение. Она начала грозить своей соседке, будто нарочно отвлекая от себя внимание самца.

Мурей попался на эту удочку. Он злобно заворчал и бросился к ни в чем не повинной обезьяне. А та, даже не подозревая опасности, спокойно сидела в сторонке. И вот перед ней разгневанный вожак. Обезьяна струсила, приняла «позу покорности».

А сливы все-таки нет. Вожак, видно, и сам растерялся. Он отошел прочь и еще раз грозно взглянул на ловкую похитительницу его добра. Однако та уже успела съесть сливу и теперь с самым невинным видом прохаживалась тут же, неподалеку.

Самец сделал ей «страшные глаза» и погрозил: «Смотри, мол, у меня!» Но он явно был смущен и растерян. Ведь кто именно виновник пропажи сливы, он так и не смог установить.

«Смекалка» и дерзость обезьянки меня просто поразили, и я с еще большим интересом стал наблюдать за этими любопытными животными.

Просидев несколько часов в кругу обезьян, я настолько освоился с ними, что решил их сфотографировать. Портативный аппарат я принес с собой и спрятал в нагрудный карман своей куртки. Теперь я осторожно расстегнул халат, вынул из кармана фотоаппарат и принялся за съемку.

В загоне я был один: Марфа Сергеевна куда-то ушла. Обезьяны давно уже привыкли ко мне и, видимо, не обращали на меня никакого внимания. Я сидел в стороне на пеньке, стараясь резко не двигаться и вообще ничем не привлекать к себе внимание обезьян. Осторожно, как бы невзначай, я наводил объектив то на одну, то на другую и делал любопытные снимки.

Вот, например, чудесная сценка: обезьяна-мать подошла к водопроводной трубе. Из нее каплет вода, под трубой целая лужица. Обезьяна ловит языком капли воды, а малыш, сидя на ее спине, сверху заглядывает в лужу. Там, как в зеркале, отражаются его мать и он сам. Мордочка малыша выражает явное удивление. Он тянет лапу к своему отражению в воде, касается холодной поверхности и с еще большим изумлением, даже испугом отдергивает лапу.

Я спешу не упустить этой сцены, поднимаю повыше аппарат, навожу на фокус. «Эх, прозевал!». Жду — может, малыш сделает еще что-нибудь забавное.

Занимаясь съемкой, я так увлекся, что вовсе позабыл, где нахожусь. И вдруг я услышал изумленные возгласы: «Ак, ак, ак!» Обернулся и замер.

Рядом со мной, поднявшись на задние лапы, стояла крупная обезьяна. Ее привлек мой фотоаппарат. Удивленно «акая», обезьяна уже тянула к нему свои лапы.

«Что делать? Не дать, оттолкнуть ее — невозможно: заорет, бросится, и другие тоже; все равно отнимут да еще изуродуют самого. Отдать? Уж очень жалко: прекрасная, дорогая вещь. Сейчас же всю разобьют, разломают». Я не знал, что делать. А обезьяна уже совсем протянула лапу к аппарату, сейчас возьмет.

«Эх, будь что будет!» Словно невзначай, я отвернулся в другую сторону и в тот же миг сунул аппарат за пазуху. Сунул и стою, не меняя позы; руки сложены ладонями вместе, будто в них что-то держу.

Все так же добродушно «акая», точно приговаривая: «Вот так штука!», обезьяна тоже зашла с другой стороны, заглянула мне в руки, приостановилась, потом быстро схватила лапами за руки, раздвинула их.

— Видишь, нет ничего, — робко сказал я, протягивая к ней обе пустые ладони.

Страшное изумление отразилось на ее подвижной морде. Она даже вскрикнула с явным разочарованием: «О-о-ох!..»

— Вот те и «ох»! — невольно засмеялся я, хотя мне, собственно, было совсем не до смеха: а ну-ка, она примется меня обыскивать, шарить по всем карманам?

Но обезьяна этого не сделала. Она только со злостью схватила меня за конец халата и с криком начала трепать.

И тут-то у меня мурашки побежали от страха: на ее крик прямо ко мне спешил вожак Мурей; вид у него был свирепый.

«Пропал!» Я готов был бросить на землю злосчастный фотоаппарат, но боялся пошевелиться, чтобы еще больше не раздразнить озлобившихся животных.

«Где же Марфа Сергеевна? — с тревогой глядел я на входную дверь. — Может, успеет войти, отзовет, отгонит?»

Нет, дверь крепко заперта на замок.

Мурей уже подбегает, бросает на меня беглый взгляд. Я невольно содрогнулся: сколько дикой, звериной злобы в его глазах!

Вот он рядом…

Я закрываю лицо руками. «Сейчас вцепится!»

Но возле меня происходит что-то другое — какая-то возня, крик, шум.

Осторожно отнимаю руки от глаз. Вожак лупит мою обидчицу. Та отскакивает с виноватым видом.

«Да ведь Мурей мой защитник! Что же это значит? Чем я смог заслужить его покровительство?»

Признаюсь, я готов был броситься и расцеловать эту чудесную песью морду, так красиво обрамленную серебристой гривой.

Но, конечно, на подобную фамильярность я не посмел дерзнуть, только с благодарностью взглянул на моего защитника. А он вразвалку удалялся прочь, даже не удостоив меня ни одним взглядом.

Больше, я уже не рисковал вынимать из-за пазухи аппарат.

Вскоре вернулась к загону Марфа Сергеевна, и я рассказал ей о случившемся.

— Умник! — похвалила она вожака. — Он страсть не любит, когда у него кто сдуру блажит, сейчас наподдаст хорошенько.

— Как же он разобрался, что я ее не обидел?

— Значит, видел, что вы тихо, мирно сидели, ее не трогали, а она сама на вас накинулась. Вот начни вы руками отмахиваться, тогда беда! Могли бы вас здорово потрепать. Аппарат свои теперь и не думайте больше показывать. Это чудо, что они его у вас не отняли.

— А вы бы смогли его у них отобрать?

Марфа Сергеевна отрицательно покачала головой:

— Никто не сможет. Начнут по всей вольере с ним носиться — и на дерево, и на скалы… Стеклышек и то не соберешь… — Марфа Сергеевна, видимо что-то вспомнив, неожиданно улыбнулась: — Помню, приехала к нам одна студентка на практику. Тоже, вроде вас, в вольере за обезьянами наблюдала. Вот пришла она один раз в вольеру. Гляжу, а на голове у нее такой красивый беретик надет. Я ей говорю: «Снимите-ка от греха». А она и слушать не хочет. «Никто, — говорит, — меня не тронет. Они уж ко мне привыкли». Вошла в вольеру и села тоже в сторонке, наблюдает за ними да что-то в тетрадку записывает. Запишет и тетрадку в карман спрячет. Я еду приготовлять стала. Вдруг слышу: «Ай-яй-яй!..» Гляжу, а уж одна обезьяна с нее берет тянет. Кричу проказнице: «Брось, брось!» Да разве послушает? Схватила — и на дерево. Там начала его тормошить, рассматривать. На голову себе надевает. Прямо на морду надела и ничего не видит. Потом прорвала в нем дыру, через голову натянула на шею, будто воротничок. Так и красовалась в нем, пока другие не заметили. Начали отнимать — весь по клочкам разорвали.

Я провел в загоне павианов почти целый день. Под конец к нам пришел Георгий Иванович.

— Ну что, не съели вас тут? — весело спросил он и предложил пойти в соседнюю, такую же вольеру, где находились павианы-подростки.

Мы отправились туда. Вторая вольера представляла такой же огороженный изгородью участок горы. В этом загоне сидели тоже павианы, только молодые. Они были значительно более доверчивы, нежели старые, подходили к рукам и позволяли себя гладить, а некоторые даже сами лезли на руки. В особенности хорош был совсем ручной молодой самец Лебедь. Он буквально не сходил с рук Георгия Ивановича. А потом, познакомившись со мной, забрался и ко мне на плечи, на спину и стал обшаривать карманы халата. В верхнем грудном кармане у меня лежала конфета. Лебедь достал ее, развернул и с удовольствием съел.

Вскоре в вольеру пришли юннаты. Они принесли целое ведро моркови. Обезьяны с радостью бросились к своим давнишним приятелям, залезали руками в ведро, выбирали оттуда морковь и набивали ею защечные мешки.

Лебедь, тоже соблазнившись лакомством, побежал к юннатам и стал доставать морковь из ведра. Наевшись, он вновь подбежал к Георгию Ивановичу, встал на задние лапы и подал ему руку, будто здороваясь.

— Ну, здравствуй! — засмеялся Георгий Иванович и взял Лебедя за руку. — А вы за другую берите, — предложил он мне.

Лебедь очень охотно протянул и мне свою черную, будто в перчатке руку, и мы втроем пошли прогуливаться по дорожке.

Уже вечерело, когда мы с Георгием Ивановичем вышли из загона павианов.

— Поймали тех беглецов? — поинтересовался я, проходя мимо вольеры макак.

— Одну поймали, а вторую, наверно, завтра изловим.

— А что, павианы не вылезают через ограду? — спросил я.

— Нет, теперь изгородь устроена такой вышины, что нм никак не перебраться. А в первые годы, когда загон был только что построен, частенько удирали. Бывали случаи, по нескольку месяцев на воле жили — никак не могли их поймать.

— Чем же они питались?

— Таскали что сумеют. Подберутся, бывало, к какой-нибудь клетке, просунут через решетку лапу и вытащат корм. Из кухни тоже таскали, когда там зазеваются. А то еще… — Георгий Иванович невольно рассмеялся, — прямо грабежом занимались.

— То есть, как «грабежом»? Кого же они грабили?

— А местных жителей. Утром, бывало, идут из поселка в город, несут продавать на рынок овощи, фрукты. Вдруг из кустов как выскочат эдакие чудовища, за сумки хвать! — и начнут там рыться. Кто яблоки, груши, кто виноград тащит, а кто вместе с сумкой прямо в кусты…

Один раз. здоровенный самец у нас удрал, по кличке Яшка. Вот он утречком выскочил из кустов — и к какому-то старичку. Цаи у него корзинку, а в ней сотня яиц. Старичок испугался, бросил корзинку. Яйца — на землю. Какие разбились, какие1 Яшка потом уж разбил и съел. Старик к нам в питомник бежит: «Что же вы тут зверье распустили?» Делать нечего, пришлось за убытки платить.

Сколько мы тогда за этих сорванцов переплатили!

А то, помню, вдруг звонок из милиции. «В чем дело?» — спрашиваю. «Немедленно, — говорят, — пришлите людей ловить вашего зверя. Он только что напал на охрану туннеля». — «Этого еще не хватало!» Беру людей, бежим на место происшествия.

Оказывается, Яшка прогуливался по дороге, поджидал, наверно, кого-нибудь с фруктами. А никто не идет. Яшка дошел до железной дороги, там туннель. У входа охранник стоит с винтовкой. Как на грех, тот из кармана платок носовой вынул, чтобы лицо вытереть.

Яшка прямо к охраннику, хвать за платок! Вырвал — и бежать. Тот перепугался: «Что за чудище? Как с ним быть, если опять нападет: стрелять в него или нет?» Позвонил по телефону на станцию, а со станции, значит, к нам.

Пришли мы к туннелю. Видим, Яшка тут же на дереве сидит. Как его оттуда достать? С собой я захватил сетку для отлова и фрукты, чтобы его подманить. Положили фрукты на дорожку, сами в кусты спрятались. Яшка ждать не заставил, прыг с дерева, схватил яблоко, мы и опомниться не успели, а он уже опять на верхушке. «Э-э, брат, — думаю, — так ты все яблоки поешь и не попадешься». Тогда я велел своим помощникам спрятаться каждому возле дерева. Поблизости деревьев было немного, всего четыре пли пять.

Расставил я в засаде своих ребят и говорю: «Как только Яшка на землю спустится, вы прямо к деревьям бегите, не пускайте его на них, а на земле-то я с ним как-нибудь справлюсь».

Глядим, Яшка уже доел яблоко и за другим спускается. Спрыгнул на землю, вышел на дорожку. Тут я команду ребятам подал. Те прямо к деревьям. Яшка схватил яблоко, глядит — а удрать-то с ним и некуда. Я — за ним, он — от меня к туннелю. Забился в угол, тут я его сеткой и накрыл. «Попался, друг любезный!»

На следующее утро я опять пришел в питомник. Мне хотелось познакомиться с сотрудниками биологической лаборатории. Наверно, у них можно будет узнать много интересного.

В лаборатории я застал научную сотрудницу Людмилу Викторовну. Мы разговорились. Я рассказал о том, что видел вчера в питомнике.

— Ну, что же вам еще показать? — спросила Людмила Викторовна.

— Да что хотите. У вас все интересно.

— Тогда пойдемте со мною, я проведу вас к своим любимцам.

Разговаривая, мы незаметно дошли до вольеры, в которой помещались две небольшие, очень подвижные обезьянки. Они быстро носились взад и вперед: то вскакивали на трапецию, то на решетку. Лазая вверх и вниз, они хватались за все предметы не только лапами, но и длинными цепкими хвостами.

— Вот мои любимцы, — сказала Людмила Викторовна. — Это американские цепкохвостые обезьяны капуцины. Самца зовут Кларо, а самочку Кобра. Кларо очень смелый и совсем ручной, а Кобра дикарка и трусиха.

Людмила Викторовна подошла к вольере. Кобра сейчас же отбежала в дальний угол, зато Кларо бросился навстречу, стал протягивать через решетку лапы, пытаясь поймать Людмилу Викторовну за халат.

— Давайте его угостим, — предложила Людмила Викторовна. — Он очень любит кузнечиков, их тут много в траве.

Мы принялись за ловлю, а Кларо возбужденно носился по вольере и все заглядывал в нашу сторону. Очевидно, он уже не раз получал такое угощение и отлично знал, чем мы сейчас занимаемся.

Наконец нам удалось поймать несколько крупных кузнечиков. Людмила Викторовна протянула одного из них сквозь прутья вольеры. Кларо мигом схватил добычу, оторвал у кузнечика длинные ноги, бросил их, а само насекомое с аппетитом съел.

Мы дали ему второго, третьего кузнечика, всех, которых поймали. Под конец даже трусиха Кобра соблазнилась, недоверчиво подошла к нам поближе и протянула свою ручку. Я дал и ей кузнечика, она взяла его и умчалась в дальний уголок.

— Посмотрите, что теперь будет, — сказала Людмила Викторовна, доставая из кармана халата четыре плоских гладких камешка и грецкий орех. Все это она протянула Кларо.

Как же быть? Людмила Викторовна дает пять предметов, а у Кларо ведь только четыре лапы, сразу всего не возьмешь. Однако и оставить никак нельзя — ну-ка еще Кобра схватит. Но Кларо очень быстро решил эту задачу: четыре камешка он взял в лапы, а орех ловко схватил своим цепким хвостом. Вот в все в порядке.

Ясли для обезьяньих малышей — это просторная, очень светлая комната. В ней стоят клетки-кроватки, то есть ящики с сетчатой стенкой. В таких ящиках и помещаются малыши.

В ясли обычно попадают те детеныши, у которых заболела мать. В то время, когда я был в питомнике, ясли почти пустовали: в них сидели всего три детеныша.

Когда мы с Людмилой Викторовной подошли к клеточкам, их обитатели отнеслись к нам весьма недружелюбно. Они вскочили с постелей, и забились в углы. При этом малыши утащили с собой свои простынки и крепко-крепко прижали к груди, будто боялись, что мы их отнимем.

— Это у них обычное явление, — сказала Людмила Викторовна. — Когда детеныш впервые попадает в ясли, его сейчас же обмоют теплой водой и завернут в простынку, запеленают, как ребенка. Вот он и привыкает к своей пеленочке. Ведь она его согревает, к ней он и прижимается, будто к матери. Знаете, у нас был однажды детеныш зеленой мартышки — крохотный такой. Звали его Кедрик, так он сам себя запеленывал.

— Как так? — изумился я.

— А вот как: ляжет, бывало, на свою простынку, ухватится за ее край и быстро-быстро завернется, как в трубочку. Только кончик носа да хвост, наружу торчат.

— А вы сами ухаживали за малышами? — спросил я.

— Еще бы. Я с ними очень много возилась.

— Ну так расскажите мне про вашего самого любимого.

Людмила Викторовна развела руками:

— Да они все такие чудесные, не знаешь, какой и лучше. — Она немного задумалась и, вдруг улыбнувшись, добавила: — Нет, все-таки лучше моего Амки, пожалуй, никого не было.

— Ну, вот про него и расскажите, — обрадовался я.

— Тогда слушайте все по порядку, — начала Людмила Викторовна. — У нас в питомнике была самочка-макака, по кличке Хризантема. У нее родился детеныш, а через месяц Хризантема тяжело заболела. Малыша пришлось отнять и поместить на воспитание в ясли. Ухаживать за ним поручили мне. Назвали мы его Амкой. Он был так мал, что мог уместиться у меня на ладони, даже на спичечной коробке свободно сидел. Нужно сознаться, что Амка был удивительно некрасив: почти весь голый, только немножко черной шерстки на спине да на голове. Но зато на голове волосы торчали на две стороны, будто их на пробор расчесали.

Первые дни, когда Амку отняли от матери и принесли в ясли, он очень скучал. Вы даже представить себе не можете, какая у него была грустная мордочка. Сядет, бывало, в уголок клетки, сложит губы трубочкой и тихонько тоскливо укает: «У-у-у-у…» А глазки такие печальные, будто вот-вот заплачет.

Невозможно было смотреть на него и слушать его уканье. Бывало, кто только дежурит в яслях, сейчас же берет его к себе на руки. А он ухватится ручонками за халат, прижмется близко-близко и успокоится. Так и вырос совсем ручной и очень ласковый. К счастью, Амка тосковал по своей матери совсем недолго. Скоро он успокоился, привык к людям и повеселел.

А сколько интересного и забавного мне удалось подметить, наблюдая за ним… Ну, прежде всего Амка был страшный собственник. Когда он попал в ясли, была зима. Малышам в клетки клали матрасик, резиновую грелку с теплой водой и все это застилали простынкой, а сверху детенышей укрывали теплым одеяльцем.

Вот Амка лежит на грелке, под одеяльцем и сосет соску-пустышку. Если его в это время попытаться взять на руки, он старается захватить с собой все имущество: простынку, грелку, одеяльце, даже матрасик, — ничего оставлять не хочет, всё тащит. А сам сердится, кричит. И, вы знаете, крик-то какой у него был забавный, будто он вас прогнать хочет. Ясно-ясно так выговаривает: «Уйди, уйди! Пусти, пусти!»

А один раз совсем потеха вышла… — Людмила Викторовна приостановилась и, улыбаясь, взглянула на меня. — Только вы не подумайте, что я это присочинила. К счастью, все наши сотрудники тогда в яслях были и тоже слышали… Пришел к нам в гости кто-то из посторонних. Амка в это время лежал отдыхал и своей кроватке. Наш гость захотел его приласкать. Только попытался взять на руки, Амка как вцепится в свое добро да как запищит на всю комнату: «Уйди! Уйди-ти-и-и-и! Пусти-ти-и-и-и-и!..»

«Ишь какой вежливый, — изумился гость, — даже на «вы» разговаривает». Конечно, ни о какой «вежливости» Амка и понятия не имел, просто пищал от злости. Но уж больно забавно это у него получилось, будто и впрямь с чужим человеком на «вы» разговаривал.

Очень интересно у него и с едой выходило. Кормили мы малышей молоком из бутылки с соской. В молоко перед кормлением подсыпали сахар. Амка, видимо, все это заприметил. Вот однажды дают ему молоко. Он схватил соску в рот, потянул из нее да вдруг как выплюнет — ни за что больше сосать не хочет. В чем тут дело? Попробовали на ложечку. Оказывается, молоко не сладкое, сахару позабыли подсыпать. Всыпали ложку, даем — опять не берет. Может, еще не сладко? Всыпали вторую. Вот тогда засосал с удовольствием. С тех пор так и следит, бывало, не мало ли сахару насыпаем. Если видит, что мало, ни за что даже пробовать не станет. За это мы его «дегустатором» прозвали.

Вообще с Амкой без конца было всяких потешных приключений. Помню, однажды гулял он по столу. А дело было зимой, Амка разгуливал в зеленом теплом халатике. Прямо живая игрушка.

Вдруг я слышу отчаянный писк. Гляжу, Амка сидит на краю стола, тянет ко мне ручонки, пищит, а потом начинает ладошками бить себя по щеке. Я подошла к нему, а он пальцами себе в рот тычет, словно что-то показывает. Говорю ему: «Ну-ка, покажи, что у тебя там случилось». Отвернула ему губу, гляжу — у него камешек между десной и зубом застрял. Начала его вынимать. Амка сидит тихонько. Вынула, показываю ему: «Разве можно, — говорю, — всякую гадость в рот тащить?» Ои как будто все понимает, сердито так на камень взглянул и прочь отвернулся: «Нечего, мол, показывать, сам знаю». А ведь и впрямь молодчина: позвал меня, показал, что у него во рту что-то застряло, и дал вытащить, не сопротивлялся даже.

A-то один раз в клетку к Амке влетела бабочка. Амка ею очень заинтересовался, потянулся мордочкой, хотел понюхать. В это время бабочка как затрепещет крылышками, как защекочет Амкин нос, и пыльца с крыльев ему, наверно, в ноздри попала. Отскочил Амка, начал свой носик лапами чистить, а мордочка такая брезгливая, недовольная. С тех пор стоило только Амке увидеть, что летит бабочка или другое крупное насекомое, он сразу — бежать и уже заранее начинает свой носик чистить…

В яслях, кроме Амки, находились тогда и другие обезьяньи малыши. Очень интересно было понаблюдать, как они друг к другу относятся. Обычно, как и у взрослых обезьян, одни малыши, более крупные и сильные, опекают тех, кто послабее, нянчат их, таскают на себе. Такое опекунство можно было отлично наблюдать у макаки-лапундра Лимона по отношению к Амке.

Лимон был много крупнее и сильнее Амки. Когда их выпускали из клетки погулять, они охотно играли вместе и наконец так подружились, что буквально не хотели минуты оставаться друг без друга. Тогда их решили посадить в одну клетку. И тут друзья ужились очень дружно, но только Амка уж слишком злоупотреблял своими нежностями — прямо замучил Лимона, целые дни висел на нем. Прицепится, бывало, и не оторвешь. Обычно Лимон к этому относился вполне спокойно и безропотно таскал на себе своего крохотного приятеля. Но всему бывают границы, даже терпению Лимона, однако Амка этого и знать не хотел.

Однажды вот что случилось.

Ночью дежурная няня вдруг слышит в обезьяньей клетке какую-то возню, стоны. Бежит взглянуть и видит: Амка так крепко обнял Лимона, что просто душит его. Лимон от таких объятий пришел в бешенство, мечется по клетке, ударяется головой об пол, старается оторвать от себя приятеля, но Амка еще крепче обнимает и душит его. Еле-еле его оторвали. Пришлось рассадить в разные клетки. Амка страшно негодовал, орал, требовал, чтобы его пустили к Лимону. А тот, несчастный, прямо без сил повалился на подстилку и заснул мертвым сном. Но уже наутро оба забыли ночное происшествие и вновь подружились. Уселись у решетки, протянули друг другу лапы, гладили, ласкали один другого. Опять их посадили вместе, только теперь уж внимательно следили за тем, чтобы Амка не слишком тиранил Лимона.

— А к людям как малыши относились? — спросил я. — Различали, кто свой, кто чужой?

— Еще бы! — воскликнула Людмила Викторовна. — Не только различали, но у каждого была своя любимая няня… Помню, одни раз стали мы в кружок вокруг стола, а на стол малыша посадили. К кому он пойдет?

Первую секунду — полное недоумение: кругом няни, все в белых халатах, в белых косынках, все как будто на одно лицо. Но это только секунда, а в следующую малыш уже стремглав понесся именно к своей любимице и уцепился лапами за ее халат — значит, узнал.

Конечно, такая любовь не случайна. Малыш привязывается именно к тому, кто его больше ласкает, балует, чаще возится с ним. Приходит в ясли дежурная няня. Все малыши радуются, тянутся к ней, но одни какой-нибудь особенно неистовствует, прямо готов сквозь прутья клетки пролезть — значит, пришла его самая любимая.

Но вот в комнату вошел врач — картина совсем иная: малыши сразу попрятались в дальние уголки, прижали к груди, простынки и враждебно покрикивают: «Ак-ак-ак!» Врача все побаиваются. Да как же и не бояться, когда он сует в рот невкусные лекарства, выслушивает, выстукивает, а поиграть с трубочкой, с молоточком никогда не даст. Его никто не любит.

А однажды, помню, задумали мы показать кому-нибудь из малышей разные фотокарточки. Разглядит он, кто на них снят, или нет? Был у нас тогда в яслях павиан-гамадрил Тырка-Богатырка. Ему-то мы их и показали. Дали фотокарточку любимой им няни Зои. Тырка внимательно поглядел на нее и вдруг радостно запищал, стал тянуться к ней лапами, будто узнал свою любимицу. Но мы еще не могли решить, в чем тут дело: узнал ли он Зою или просто тянется к интересной картинке. Тогда мы вместо этой карточки показали ему другую, портрет врача… — Людмила Викторовна невольно рассмеялась. — Вы только поглядели бы, что из этого получилось! Сперва Тырка бросился к фотокарточке, потом, очевидно, увидел, что карточка не та, отскочил прочь и «заакал»: «Ак-ак-ак!..»

Мы убрали ее и опять показали Зоину. Тырка вновь обрадовался, даже губами зачмокал от удовольствия. Конечно, трудно сказать, что уж он там разглядел на фотокарточках, но несомненно одно: он отлично их различал и относился к каждой совсем по-разному. Вообще хороший был малыш: смышленый, ловкий и по-своему очень красивый. Мы его и прозвали Тырка-Богатырка.

— А как он попал к вам в ясли? — поинтересовался я. — У него тоже мать заболела?

— Нет, другая история вышла, — ответила Людмила Викторовна. — Дело было так: сидели в клетке две самки. Одна была за главную, а другая подчиненная. У подчиненной родился малыш. Главная его сейчас же отобрала себе. Пришлось вмешаться, отнять у нее детеныша и вернуть матери, но та уже не захотела его принять. Тогда-то его и передали в ясли… Чудесное было создание. Мы с ним все очень много возились. Когда ему исполнился год, даже устроили день его рождения. К этому дню выпустили специальную стенгазету и испекли пирог. А одна из обезьяньих нянь, Ирма Карловна, сделала Тырке подарок: подарила ему детское металлическое ведерочко для песка.

Такому подарку Тырка очень обрадовался. Он целый день не расставался с этим ведерком: таскал его за дужку, лазил с ним по клетке. Потом случайно заглянул в блестящее донышко, а там, как в зеркальце, его мордочка. Тырка страшно заинтересовался: начал разглядывать себя, строить рожицы, целый день возился с подарком, даже уснул с ним.

Пока Людмила Викторовна рассказывала мне все эти занятные истории, в яслях наступил час обеда. Пришла обезьянья няня кормить малышей. Как только она вошла в комнату, все три детеныша бросились к передней стенке своих клеточек, выражая явную радость.

Няня поласкала каждого, потом налила в пузырек уже заранее приготовленное молоко с рисовым отваром и открыла одну из клеточек.

Через секунду малыш уже сидел на коленях у своей воспитательницы и с аппетитом пил молоко из соски. А в это время другие беспокойно прыгали по клетке, требуя, чтобы их тоже взяли на руки и покормили.

— Не сердитесь, не сердитесь! — ласково говорила им няня.

После еды все малыши улеглись отдыхать.

— Сейчас у них мертвый час, — улыбаясь, сказала няня.

Мы тихонько вышли из комнаты, чтобы не беспокоить воспитанников этих удивительных яслей.

аповедник имени Кирова находится в самом южном районе Европейской части страны — в районе города Ленкорань. На берегу Каспийского моря, возле железнодорожной станции, раскинулся небольшой поселок Порт Ильича. Неподалеку от него, на полуострове Сара, и помещается управление заповедника. Сам же заповедник расположен несколько дальше к северу, в заливе имени-Кирова.

Когда я выезжал туда в середине декабря, у нас в Подмосковье уже хозяйничала настоящая зима. Поля и леса были засыпаны снегом, а водоемы скованы льдом. Дни стояли ненастные, вьюжные.

Но вот через четыре дня пути по железной дороге я прибыл в Порт Ильича. Здесь зимы как не бывало. Тепло. Под ногами мягкая, согретая солнцем земля. А впереди поблескивает не скованная льдом вода.

Выйдя из поезда, я немного волновался, встретит ли меня кто-нибудь. Ведь полуостров Сара, где находится управление заповедника, отделен в этом месте от материка узким проливом. Как же перебраться через него, если не окажется перевоза?

Мои сомнения кончились сразу, как только я вышел из вагона. Меня встретил сотрудник заповедника — препаратор Сережа. Мы с ним дошли до пристани, сели в рыболовецкий катер и поплыли к видневшейся вдали оконечности полуострова.

Сидя на борту катера, я с интересом осматривался по сторонам. Мы пересекали узкую горловину залива. Слева он постепенно расширялся километров на пять-шесть.

Первое, что меня невольно поразило, это необыкновенно спокойная гладь воды. Хотя дул небольшой ветерок, но никакой волны не было заметно.

Вдали от берега, на воде черными точками виднелись стаи птиц, вероятно, дикие утки. Я достал из сумки бинокль, чтобы рассмотреть их, взглянул н не поверил глазам: да это вовсе не утки, а длинноносые кулики! В полукилометре от берега они спокойно расхаживали по заливу по колено в воде.

— В заливе воды почти совсем не осталось, — сказал Сережа. — Если бы не тина, его весь с берега на берег исходить бы можно. А для сообщения с Сарой прорыт фарватер, мы по нему и плывем.

Теперь я понял, почему вода в заливе не волновалась; там и волноваться-то было нечему — один ил да песок и только сверху тончайшая пленка воды.

— А ведь еще всего десять лет назад здесь к самому берегу приставали пароходы, — сказал Сережа, с грустью поглядывая на обсыхающее пространство залива. — Теперь Сара уже не остров, на севере он соединился с материком. А вот скоро и здесь залив дамбой перегородят, тогда в заповедник со станции прямо на машине ездить будем.

Мы подплыли к полуострову, сели в грузовую машину и через четверть часа уже были в усадьбе заповедника.

Мне хотелось поскорее взглянуть на те места, куда я заехал. Поэтому я быстро устроился в отведенной мне комнате и в сопровождении того же Сережи отправился побродить и осмотреть окрестности. —

Полуостров Сара — это длинная, очень узкая коса, отделяющая море от залива Малый Кызыл-Агач. У южной своей оконечности, вблизи усадьбы заповедника, ширина полуострова всего немного более километра. Посередине косы находится возвышенная часть, по которой проложена тропка, а по бокам заболоченные низины, поросшие осокой и колючим кустарником — терновником. Прямо за усадьбой заповедника, среди болотинок и кустарников, возвышается небольшая роща карагачей. Туда-то мы прежде всего и отправились поискать вальдшнепов. Они держатся здесь всю зиму. Но в этот раз нам не посчастливилось, вальдшнепов мы не нашли. Так мне и не удалось полюбоваться среди зимы на этих лесных долгоносиков.

— Раньше тут в зарослях водилось много фазанов и турачей, — сказал Сережа.

На полуострове Сара, рядом с усадьбой заповедника, помещается правление рыболовецких артелей. Я зашел туда и попросил взять меня на ловлю кильки.

Небольшое рыбацкое судно уходило в море на следующий день. В условленный час я уже был на борту, и мы отплыли.

Вечерело. Кругом синел безбрежный простор Каспийского моря. Только где-то вдали еще виднелась полоска берега, а за нею, на самом горизонте, едва вырисовывались очертания Талышского хребта.

«Я стоял на палубе и осматривался по сторонам.

— На море любуешься? — послышался голос за моей спиной;

Я обернулся. Возле меня стоял молодой, очень смуглый парень. Одет он был в комбинезон и высокие сапоги.

— На море глядишь? — повторил он свой вопрос, выговаривая слова как-то особенно твердо, с нерусским акцентом.

— Да, гляжу. А ты кто, матрос? На судне работаешь? — в свою очередь, спросил я.

— Зачем на судне? Я рыбак, рыбу ловлю. Где надо, там и ловлю. — Парень помолчал и добавил: — Значит, интересуешься поглядеть, как мы кильку на свет ловим?

— Очень хочу поглядеть.

— Что же, поинтересуйся. Мы тебе всё покажем, всё увидишь.

— Да ты мне лучше сейчас расскажи, как это делается, — попросил я. — А то ночью, в темноте, и не увидишь всего как следует.

— Увидишь, все увидишь! — улыбнулся парень, присаживаясь на свернутый канат. — А могу и рассказать, если хочешь. Это тоже могу. Вон, видишь, кверху мачта, а по бокам от нее две длинные палки? Это стрелы. На концах у них блоки. Через каждый блок трос перекинут, одним концом — на лебедку, а к другому сачок из сетки привязан, по-нашему, каплёр. В этом каплере ламна электрическая, сильная ламна — в тысячу свечей, а то и больше. Яркий свет кругом дает. Вот как выйдем в море, туда, где килька ходит, опустим каплер в воду и лампу зажжем. Ламна в воде светит, а килька любопытствует и бежит на свет, прямо в каплер. Полным-полно набежит. Мы вверх каплер лебедкой поднимаем, а с другого борта второй в воду опускаем, тоже с лампой. Так и таскаем попеременно — то один, то другой.

— А видно бывает, когда килька на свет идет?

— Когда мелко стая идет, все видать, а когда глубоко, ничего не видно.

— Как же вы тогда узнаёте, что стая килек уже попала в сетку?

— Ничего и не узнаём. Опустим, подержим минут десять и вынем. Нет кильки — дальше плывем, а есть — стоим и ловим. Килька в море на одном месте не стоит. Она гуляет, ее искать, очень искать нужно. Иной раз всю ночь проищешь и не найдешь. Ты ее здесь ищешь, а она совсем в другой стороне гуляет. — Парень помолчал и добавил: — Еще не придумали, как точно место определять, где килька в море есть. А придумают, обязательно придумают!

— Конечно, — согласился я. — Ведь придумали же рыбу на свет в сеть подманивать.

— Да, придумали, — сказал парень. — Только не всякая рыба на свет идет. Килька идет, а другая рыба рядом гуляет и не идет. Почему не идет?

— Не знаю, — ответил я.

— Я тоже не знаю. А надо знать, и надо уметь приманить ее, чтобы в каплер пошла не только килька, а и другая рыба, большая, ценная рыба. Ведь она тоже глаза имеет, свет видит, а не идет. Почему не идет? Позвать как следует не умеем.

Парень подвинулся ко мне совсем близко и заговорил вполголоса, будто сообщая важную тайну:

— Рыбу ловить — большой ум надо иметь. Просто ловить, закинуть невод и тащить — никакого ума не надо. А чтобы по-настоящему, по науке, большой ум нужен. И нужно знать, как рыба живет, что она любит, чем ее приманить можно. Вот килька свет любит, а другая рыба — вобла, кутум или, скажем, осетр — может, совсем другое: звук какой-нибудь, звонок или радио, — вообще что-то другое любит. Я рыбу хорошо знаю, с самых маленьких лет ловлю. И отец мой тоже рыбак, большой рыбак, только неученый. А я хочу учиться поехать в Баку, а может, и в Москву поеду. Все узнаю — и про электричество, и про радио. А потом назад, к себе на море, в Азербайджан, вернусь и обязательно найду такую приманку. Свет, или звук, или что-нибудь еще, чтобы разную рыбу подманивать и ловить можно было.

— А когда ж ты хочешь учиться поехать?

В районе Порта Ильича, где я наблюдал за зимовкой птиц, много рыбачьих поселков.

В этих поселках я побывал не один раз. Я останавливался у рыбаков, выезжал вместе с ними осматривать сети и расспрашивал старожилов о природе края.

Однажды в воскресный день мой новый приятель Семен Иванович повез меня на своем боте по разливу одной из горных речек. Семен Иванович хотел показать мне еще новое место, где зимуют птицы.

Мы проплавали целый день по широкому озеру, вернее, по разливу, затопившему низины на десятки километров. Было даже странно подумать, что летом, когда в горах стаят снега и речки пересохнут, этот огромный водоем тоже высохнет и превратится в унылую, плоскую равнину.

Но пока озеро было полно водой, в нем кипела жизнь. Несметное множество лысух шныряло у берегов, среди полузатопленных кустов.

Я смотрел на этих забавных птиц, которые, плавая, то и дело кивали головками, будто раскланивались.

Лысухи подпускали нас совсем близко, так что я отлично мог их разглядеть. По внешнему виду лысуха похожа на небольшую курицу. Она вся черная, только на самом лбу имеется светлое пятнышко, будто лысинка. За это птица и получила свое название.

Лысухи — водные, или, вернее, болотные птицы. Всю жизнь проводят они или на воде, или в топких зарослях камышей. Они прекрасно плавают и неохотно летают.

Заметив, что наш бот приближается к ним, птицы сразу не улетали, а сначала пытались удрать от нас вплавь; только, когда мы их уже совсем настигали, они начинали махать короткими крыльями и, быстро перебирая по воде лапками, будто бежали по ней. А потом, вдруг оторвавшись от воды, лысухи вытягивали лапы назад, и получалось нечто вроде хвоста. На лету эти птицы очень походили на тетеревов-косачей. Лысух было кругом так много, что я просто поражался, откуда их здесь столько взялось. Казалось, что на это озеро собрались лысухи со всех озер и болот нашей страны.

А вот и еще временные обитатели южных мест. Прилетели они зимовать на берега Каспия с глухих таежных озер и из далекой, холодной тундры. Я взял бинокль и стал рассматривать стаю больших птиц, сидящих вдали от берега, на самом разливе. В бинокль мне было легко их разглядеть. Красиво и стройно держась на воде, они плавали, высоко подняв голову на длинной, совершенно прямой шее. Среди снежно-белых взрослых птиц резко выделялись своим грязновато-серым оперением молодые, вывода этого года. Вся стая лебедей плавала очень спокойно, по-видимому не обращая на нас никакого внимания. Но когда мы подплыли к ним метров на сто, лебеди сразу насторожились; еще секунда — птицы замахали огромными крыльями и, тяжело разбежавшись по воде, полетели куда-то вдаль.

Лебедей на разливе было очень много, но ближе ста метров они нас не подпускали, так что я не мог их как следует разглядеть без бинокля, простым глазом.

— Да ты не огорчайся, мы их перехитрим, — утешил меня Семен Иванович.

Но мне о это плохо верилось, тем более что мой спутник повернул бот по направлению к поселку.

— Когда же, Семен Иванович, мы их перехитрить-то можем, если уже домой плывем? А завтра я должен от вас уехать…

— Ничего, у нас времени на всё хватит, — улыбаясь, ответил он.

Мы вернулись в рыбачий поселок. Наступил вечер, и я, к своему изумлению, увидел, что Семен Иванович опять куда-то собирается.

— Как «куда»? — в свою очередь, удивился он. — Я же тебе обещал лебедей показать! Прямо к ним подвезу.

— Какие же теперь лебеди, когда ночь на дворе?

— А вот именно ночью к ним подкрасться и можно.

— Но ведь мы ничего не увидим!

— Не тревожься, все, что надо, увидим, — усмехнулся Семен Иванович.

С большим любопытством я стал следить за тем, что он делает. А он положил в бот весло, шест, чтобы отталкиваться на мелких местах, и под конец принес и приладил на носу бота большой фонарь. С трех сторон внутренность фонаря была обита белой жестью, как рефлектор, для лучшего отражения света, а спереди вставлено стекло. Внутрь фонаря Семен Иванович поставил керосиновую лампу.

— Ну вот, все и готово. Садись, поплывем,

Я сел, и мы снова отправились на тот же разлив, по которому плавали сегодня днем.

Но теперь мы плыли в сплошной темноте, фонаря Семен Иванович не зажег.

— Ни к чему, — ответил он на мой вопрос. — Только зря керосин жечь. И так доплывем.

Кругом шуршал прошлогодний, сухой камыш. Иной раз ветви кустов хлестали прямо в лицо, так что приходилось все время для предосторожности защищать рукой глаза.

Но Семен Иванович и ночью, в темноте, чувствовал себя так, же уверенно, как днем.

— Вот тут сейчас кустик будет, малость поостерегись, — говорил он, и в следующий момент голые ветки цепляли меня за лицо и одежду.

Наконец наш бот выбрался из протока на чистую воду разлива.

— Теперь огонек и засветим, — сказал Семен Иванович, доставая спички и зажигая в фонаре лампу.

И сразу все переменилось: темнота кругом стала еще гуще, нас будто накрыла черная шапка ночи. Зато впереди на несколько метров вода, кусты и камыш — все осветилось неярким желтоватым светом. Казалось, что мы находимся под каким-то черным колпаком, в котором спереди вырезано круглое отверстие, и в это отверстие мы видим все, что находится перед нами. Но все это было освещено не лупой и не солнцем, а каким-то иным, слабым, слегка колеблющимся светом.

Семен Иванович положил весло, взял в руки шест и, неслышно отталкиваясь им, повел наш бот вдоль берега. А впереди поплыло желтое пятно света, выхватывая из темноты то куст, то островок камыша, то затопленные верхушки осоки.

Вдруг перед нами, почти у самой лодки, зашевелилось что-то живое. Лысуха. Она спала здесь, на мелководье. Очнувшись, птица никак не могла понять, что за необычный свет на нее надвигается. Она быстро вертела головой, но не трогалась с места. Только когда мы чуть не наехали на нее, птица вдруг рванулась вперед и, захлопав крыльями, исчезла в темноте.

В ответ на ее взлет с разных сторон, спереди и с боков, послышалось то же хлопанье крыльев, и темные силуэты бегущих и летящих птиц стали проноситься через освещенное место.

Одна из лысух с разлету чуть не ударилась прямо в стекло нашего фонаря.

Она задела меня крылом за рукав и, очевидно, потеряв равновесие, тут же шлепнулась в воду; потом снова взлетела.

— Надо дальше от берега отплывать, — тихо сказал Семен Иванович, — а то эти черти такой шум подымут — все дело испортят.

— Неужели мы и к лебедям так же близко подплывем? — шепотом спросил я.

— Конечно. Лебедь ночью смирно сидит, хоть рукой бери. Зато днем это птица строгая, аккуратная, от человека подальше хоронится. Знает, что человек может ей вред причинить, может застрелить се… — Мой спутник помолчал и добавил: — А вот убей лебедку — лебедь уж никуда не денется, так и будет около этого места кружить, подружку искать. Покружит день-другой, а как уверится, что ее нет, сам на охотника полетит: убей, мол, и меня тоже.

— Ну, это уж выдумки! — ответил я. — Ни одна птица сама к охотнику не полетит, чтобы ее застрелили.

— Не веришь? — сердито спросил Семен Иванович. — Ни в чем вы нам, старикам, не верите. И в то, что к лебедям тебя подвезу, тоже не веришь. Эх вы, всезнайки! — И он умолк.

На открытой воде лысух больше не попадалось. Мне даже стало жалко, что мы отъехали от берега, — уж очень занятно было смотреть на ночной переполох этих птиц.

Но вот впереди темнеют какие-то неподвижные комочки. Мы подплываем ближе. Комочки сразу оживают, поднимают головки, оглядываются и с громким кряканьем, хлопая крыльями, исчезают в темноте. А дальше виднеются еще и еще. Значит, мы заехали в табун спящих уток.

Некоторые из них, так же как лысухи, сразу никак не могли опомниться. Они вертели головками и плыли перед лодкой, не уходя из освещенного круга.

«Эх, если бы было с собой ружье, — подумал я, — полную лодку можно наколотить».

Будто отвечая на мои мысли, Семен Иванович сказал:

— Ведь раньше так, с фонарем, птицу и били. Сколько ее уничтожали — не сочтешь. А теперь это строжайше воспрещается.

Наконец мы выбрались из табуна уток и снова поплыли по безмолвному, будто застывшему озеру.

Мы плыли так около получаса. Птиц больше нигде не попадалось. Кругом была только непроглядная темнота, да перед самой лодкой желтело пятно света, едва освещая затихшую воду. Я совсем приуныл.

И вдруг невдалеке от нас в неярком свете фонаря начали вырисовываться из темноты неподвижные белые силуэты. Было похоже, будто на черную гладь воды кто-то набросал огромные комья пены.

Бот неслышно подвигался вперед, и в следующий момент я уже ясно увидел, что это лебеди. Целая стая больших белых птиц спокойно спала на воде, положив под крыло длинные шеи и головы. Мы были уже совсем рядом, в каких-нибудь десяти метрах от ближайших птиц.

Я вышел на берег. Море открылось передо мной совсем тихое: ни волны, ни малейшей ряби. Поверхность воды будто застыла, уходя в бесконечную даль и там сливаясь с прозрачным жидко-голубоватым небом.

Невдалеке виднелись домики рыбачьего поселка. Накануне я сговорился с рыбаками поехать с ними поглядеть, как будут выбирать рыбу из ставных неводов. Бригада была уже на берегу и собиралась в путь.

Заповедники — это бережно охраняемые уголки природы. О некоторых из них мы рассказали здесь в книге.

Но когда поглядишь на карту нашей страны, заповедные уголки кажутся на ней крохотными пятнышками среди бесконечных пространств лесов, гор и равнин.

А кто же должен беречь, охранять природу всех этих необъятных просторов? Это должны делать все мы — советские люди, и в первую очередь молодежь.

Передо мной лежит груда писем от юных читателей моих книг. Во многих письмах ребята задают одни и те же вопросы: «Как сделаться хорошим натуралистом?» или: «Чем мы сами можем помочь в охране родной природы?»

Отвечая моим читателям, я хочу рассказать им о том, что помогло лично мне сделаться натуралистом.

Прежде всего мне посчастливилось годы детства и юности провести в семье, где все любили природу и животных. Правда, любя их, мы иной раз делали совсем не то, что следует. Так, например, всю осень и зиму ловили птиц, держали их в клетках и были уверены, что в теплой комнате им лучше жить, чем на холоде. Только много позднее узнал я о том, что зимою птиц совсем не нужно ловить и сажать в клетки, а надо устраивать для них на воле кормушки. Это в тысячу раз полезнее для самих птиц и много интереснее для наблюдений за их жизнью.

Но все это узнал я позднее, когда осенью 1918 года поступил учиться в единую трудовую школу.

Любимым нашим учителем в этой школе был Николай Петрович. Преподавал он естествознание.

Учебников тогда у нас почти не было: новые еще никто не написал, а прежние устарели. Николай Петрович учил нас больше не по книгам, а непосредственно в самой природе.

Вместо занятий в школе мы часто ходили с ним в сад или в парк, в лес или на реку. Так Николай Петрович знакомил нас с растениями и животными и рассказывал о них много интересного.

А однажды Николай Петрович предложил нам организовать кружок любителей природы.

— Видите, за школьным садом какой пустырь — одни сорняки растут. Давайте посадим там липы и клены. Через несколько лет у нас будет свой школьный парк.

Мы все, конечно, с радостью согласились.

— Только вот что, — сказал Николай Петрович: — сажать будем, конечно, все вместе, и все вместе станем потом охранять наши посадки, наблюдать за ними. Но, помимо этого, пусть каждый из вас несет особо ответственность перед всеми товарищами за то деревце, которое он посадил, за его охрану и уход за ним. А кроме того, — продолжал Николай Петрович, — давайте в нашем школьном саду и в ближайшей роще развесим скворечники и дуплянки для птиц. И в этом деле тоже пусть каждый из вас возьмет под свою личную ответственность один или два птичьих домика, будет систематически наблюдать за ними и следить, чтобы никто не тревожил их обитателей. Подумайте, сколько деревьев и птиц разведете вы за годы, проведенные в школе! А потом ваше дело продолжат другие.

Так осенью 1918 года организовался наш школьный кружок любителей природы, и мы все рьяно взялись за дело. Посадка деревьев, охрана птиц и наблюдение за их жизнью — все это очень сблизило нас, членов кружка. Появились новые, более обширные интересы, захотелось понаблюдать за животными не только здесь, возле дома, но и попутешествовать подальше: в окрестные леса, луга и на речку.

С тех пор прошло уже почти сорок лет, а я до сих пор вспоминаю наши ночевки возле костра, предрассветный туман над рекою, первый крик перепела в заречном лугу, первую песню жаворонка над полем, когда уже посветлеет небо и сизые облака на востоке будто вспыхнут в лучах восходящего солнца.

А когда кончились годы ученья и мы навсегда прощались со школой, каждый из нас серьезно и обстоятельно передал новым членам кружка свои посадки деревьев, свои скворечники, свои незаконченные наблюдения…

Проходили годы, десятки лет… По той местности пронеслась буря Великой Отечественной войны. Она стерла с лица земли не только наш школьный парк, но и весь городок, сотни, тысячи таких же городов и селений. Но в моей памяти наш школьный кружок любителей природы живет и до сей поры.

А что, если и вам, ребята, организовать в своей школе такой же кружок? Работа в нем* должна вестись не совсем так, как это часто бывает, от случая к случаю: развесили скворечники, а потом и забыли о них до следующей весны, посадили деревья, ну и пусть их растут как придется… Нет, в том кружке, о котором я говорю, каждый должен нести личную ответственность перед всеми товарищами за свою работу, а весь коллектив в целом должен дружески объединять работу отдельных ребят.

А потом, когда кончатся годы учебы, каждый из вас передаст начатое им дело другим, младшим членам кружка.

Подумайте, как много полезного сможете сделать вы хотя бы только за ваши школьные годы: ближайшую рощу, лес или парк возле города или селения, где вы живете, смогли бы взять под свою охрану, превратить их в маленький пришкольный заповедник. Если ваш коллектив серьезно возьмется за это дело, то, конечно, каждый городской или сельский совет охотно пойдет вам навстречу.

Это будет огромная помощь от вас, ребят, делу охраны родной природы.