Уэст-Ривер — элитная британская академия с безупречной репутацией. Однако за красивой картинкой прячутся грязные тайны, порочность учеников и непримиримая вражда.
Беатрис — сирота, но в академии она была окружена вниманием и любовью. За год до окончания учебы все меняется: лучшие подруги превращаются в беспощадных врагов. В порыве отчаяния Беатрис заключает сделку с потусторонними силами, чтобы отомстить за все издевательства. Цена — кровавые подношения, цель — смерть обидчиков.
Тьма окутывает академию и запускает цепочку трагических событий. Перед Беатрис встает выбор: преодолеть собственную жестокость или отдаться ей всецело?
ver 1.1 — создание fb2 из epub, скрипты (Sergius).
Внимание: в тексте содержатся упоминания наркотических средств. За незаконный оборот наркотиков предусмотрена ответственность, в том числе пожизненное лишение свободы, а их потребление вызывает зависимость и непосредственно угрожает жизни и здоровью человека.
© Риган Хэйс, текст, 2025
© ООО «ИД „Теория невероятности“», 2025
Сам Дьявол держит нить судеб и правит нами; В предметах мерзостных находим прелесть мы И к Аду каждый день спускаемся средь тьмы На шаг, без ужаса, зловонными ходами.
Холод обжигает меня. Прежде чем ледяные воды реки смыкаются над головой, я успеваю набрать воздуха в легкие. И погружаюсь в темный омут.
Пытаюсь разглядеть хоть что‑то в этой впавшей в зимнюю спячку тьме. Пальцев уже не чувствую, хотя прошло лишь мгновение — секунда, превратившаяся в вечность, в зацикленный эпизод последнего трагического действа, главные роли в котором отданы нам. Мне и тонущей Даньел.
Вот она, рядом со мной, словно повисшая на нитях кукла-марионетка. Одно движение хозяина — и кислород выпорхнет из нее ускользающими вверх пузырьками. Глаза ее расширены от ужаса, как и мои собственные; руки судорожно хватают пустоту. Но вес воды так тяжел, что нас обеих камнем утягивает на дно.
Еще вчера мы готовы были свернуть друг другу шеи. Но сейчас, в объятиях ледяной реки, мы обе желаем лишь одного — спастись. Дэнни смотрит на меня и беззвучно кричит, глотая воду. Одна рука успевает ухватиться за рукав моей блузки, но затем отпускает, не в силах удержать. Веки Дэнни начинают смыкаться, словно сон наконец одолел ее. Разве не этого я хотела? Увидеть, как испустит последний вздох та, что уничтожила мою жизнь?
Мой бывший друг. Мой мстительный враг.
У всех есть темные пятна в прошлом, которые невозможно стереть. А некоторые невозможно скрыть, являя всему миру вопиющее уродство.
Такие грехи мы носим, точно алые буквы, вышитые на груди. Они как напоминание, предупреждение для остальных, чтобы нас обходили стороной и бросали в спину насмешки, не давая забыть о несмываемом позоре. Если такое вообще забывается.
Ах, если бы можно было, как в старину, купить пару-тройку индульгенций и облегчить душу от тяжести прегрешений! Но, в отличие от великодушной церкви, миряне не спешат прощать чужие ошибки. И пока одни брезгливо сторонятся, другие берут в руки кнут.
И никакие индульгенции тут не помогут. Не спасут от холодных глаз Даньел Лэнфорд, в которые я смотрю — и вижу в отражении не себя, а лишь тени прошлых ошибок. Грехов, которые она и не думает мне отпускать.
Потому что отпустить можно лишь те грехи, в которых
— Ты ведь знаешь, что в Уэст-Ривере везде есть мои уши, правда, Би?
В ее голосе — лязг металла. Конечно, я осведомлена о том, что за мной неустанно следят, донося о каждом неосторожном шаге. Я примечаю клочок бумаги, торчащий из кармана синего форменного пиджака Даньел.
«Директору Остину Хайтауэру…»
Получаю резкий толчок в грудь. Лицо Даньел перекошено злостью из-за моего молчания. Мэй Лин подзуживает подругу, трогая за острый локоток.
— Ты думала, что так легко покинешь Уэст-Ривер? — Даньел издевательски щурится, ее лицо кажется позеленевшим в отсветах стен туалетной комнаты. — Просто настучишь на нас Хайтауэру и тебя тут же заберут?
Мэй Лин скептически фыркает и ковыряет под ногтем.
Я мотаю головой, уверяю, что не понимаю, о чем она говорит, но мне не верят. В ответ Даньел вынимает из кармана свернутый вчетверо мятый лист, на котором отчетливо проступает мой почерк. Теперь не отвертеться.
— Это нашли в твоем столе, Би. Все еще хочешь врать мне?
«…от мисс Беатрис Беккер, учащейся выпускного класса „бета“. В связи с участившимися случаями издевательств от сверстников прошу…»
Мэй Лин гаденько улыбается, пока я ломаю голову, кто меня сдал. Кто‑то из ее подружек-фрейлин прокрался в мою комнату? Неужели Ханна, соседка, рылась в моих вещах?.. Оставив прошение вылеживаться и дозревать в ящике стола, я совершила ошибку и подставила себя под удар. Вот же дура.
— Нет, дорогая, так просто ты отсюда не уедешь. Ты будешь здесь, с нами. Если тебя заберут, с кем нам играть?
«…прошу отстранить меня от занятий и сообщить моему опекуну, мисс Мариетте Чейзвик…»
Даньел, ласково прозванная друзьями Дэнни, показательно рвет черновик моего прошения на мелкие кусочки, а затем бросает в унитаз. Мэй Лин довольно таращится на меня, но мой взор устремлен ей за плечи, туда, в узкое оконце, за которым виднеется территория кампуса. Ученики Уэст-Ривера беззаботно прогуливаются по вытоптанным тропинкам, обедают под сенью большого дуба, обмотавшись шарфами. Их жизнь идет своим чередом. Они знать не знают, что меня ждет.
Нам твердят, что мы здесь одна семья и должны заботиться друг о друге. Но на деле всем наплевать. Даньел страстно не желала меня отпускать, но это отнюдь не было проявлением дружеской поддержки, к которой нас призывали. Я лишь девочка для битья. Удобная боксерская груша.
Когда‑то мама сказала: «Лишь раз дай свободу своей ненависти, и ее будет не остановить». Даньел и ее прихвостни не просто дают свободу ненависти — они возводят ее в абсолют. В застенках академии, в стороне от любопытных глаз, они творят настоящие злодеяния, и главной их жертвой значусь я. И, если я исчезну, кто же станет терпеть эти муки? Этого Дэнни допустить не может никак.
«…о случаях насилия, совершенных надо мной Даньел Лэнфорд, Мэй Лин, Сэйдлин Джонс и Честером Филлипсом…»
Ох, Дэнни. Это прошение не помогло бы мне вернуться домой. Потому что у меня нет дома в привычном смысле слова, как нет и родителей, которые приедут меня забрать. Опекунша, тетя Мариетта, ни за что не допустит, чтобы я вернулась в ее имение и мешалась под ногами, как вертлявая собачонка. Ей куда приятнее держать меня здесь, точно на цепи, вдали, и как можно дольше не отягощать свою жизнь. Мое прошение было жестом слепого отчаяния, последней соломинкой, за которую я ухватилась. Но я едва ли рассчитывала, что кто‑то протянет мне руку помощи.
Даньел это словно не убеждает, хотя ей все известно. Ей хочется гарантий, что никто не узнает о ее преступлениях и не оспорит непогрешимый образ звезды Уэст-Ривера. Она нажимает кнопку смыва, и мои мольбы уносятся в никуда.
«Прошу также принять меры против указанных лиц и довести информацию до их родителей, иначе…»
Когда бачок пустеет, Даньел резко разворачивается, хватает меня за запястья и скручивает их так, что хрустят мои тонкие кости.
— Мэй, запри дверь!
Фрейлина Мэй в мгновение ока подлетает к входной двери и задвигает щеколду. Я в ловушке. В их полной власти.
Мэй Лин у двери не задерживается и присоединяется к отвратительной задумке Даньел. Она подскакивает со спины и, не давая мне вырваться и отпрыгнуть, толкает прямиком в туалетную кабинку.
«…иначе я, Беатрис Беккер, буду вынуждена подать иск в суд и требовать соответствующего наказания и возмещения морального ущерба».
Меня силой ставят на колени, голова окунается в унитаз. В ноздри набивается несвежая вода, воздух пузырями ускользает из легких, меня охватывает животный ужас. Рука Даньел держит за шею крепко, натренированная игрой в сквош и теннис. Но игры с моей жизнью куда интереснее, чем приевшиеся развлечения богачей.
На секунду хватка ослабевает, и мне дозволяют вынырнуть, даруют спасительный вдох.
— Если ты еще хоть раз попробуешь написать что‑то подобное и положить на стол Хайтауэру, так легко не отделаешься, дрянь.
Плевок. Слюна Дэнни растворяется в туалетной воде, и меня окунают снова. Высший акт унижения, хуже только оказаться раздетой на глазах у публики. Руки Даньел и Мэй отпускают меня, и я задираю голову, вдыхая воздух, слаще которого теперь сложно вспомнить. По волосам, одежде струится вонючая вода, а до слуха доносится быстрый топот ног — мои истязательницы уходят, едва опережая прогремевший звонок.
Звон тает за оглушительным стуком крови в ушах. Я безвольно сажусь на мокрый пол, опершись спиной о перегородку кабинки, и даже не нахожу сил заплакать. Внутри простирается пустота.
«…прошу отстранить меня от занятий и сообщить моему опекуну, мисс Мариетте Чейзвик, о случаях насилия, совершенных надо мной Даньел Лэнфорд, Мэй Лин, Сэйдлин Джонс и Честером Филлипсом…»
Горькая правда исчезает в недрах канализации, так и не дойдя до главы академии. Мои мольбы не будут услышаны Богом, не будут получены директором. И уж тем более никогда они не достигнут тети Мариетты.
Я все еще здесь, в Уэст-Ривере — образцовой академии графства Ланкашир. Академии, воспитавшей жестоких чудовищ, которые однажды погубят меня.
Если я не найду способ их одолеть.
«Почему?»
Я часто задаю себе этот вопрос. И всякий раз у него новое продолжение:
Сидя на эркерном подоконнике облюбованного пыльного чердака и глядя с высоты на муравьев-людишек, снующих туда-сюда по территории кампуса, я задаюсь созвучными вопросами и сама же отвечаю на них. Пытаюсь отвлечься стихами Кристины Россетти, но ее печальная песнь, звенящая в каждой строчке, только сильнее волнует меня и отсылает к укоренившейся в груди боли. Упрямое «почему» перебивает поэтическую мелодию натужным скрежетом, скрипом двери в благоговейной тиши.
Один вопрос повисает в воздухе без ответа, потому что я боюсь узнать правду. Боюсь, что ответ меня разрушит и лишит надежды, на которую я все еще уповаю.
Может, потому что я заперта здесь, в стенах Уэст-Ривера? Академия держит меня в своей выложенной мрамором тюрьме с дозволения мисс Чейзвик, и покуда тетя не переменит настроения, оковы с меня не падут.
Все начало прошлых рождественских каникул я с завистью провожала взглядом счастливых учеников, спешащих к машинам с личными водителями, которые увозили их в роскошные имения, загородные виллы или прямиком в аэропорт — их ждали лавандовые поля Франции или жаркие греческие пляжи. И вместо того чтобы, подобно этим молодым умам, путешествовать по Европе или островам, я путешествовала по ссылкам в интернете, где и натыкалась на свежие селфи одноклассников с видом на пальмы или итальянские базилики. Я ютилась на чердаке (ключ от которого выкрала однажды у смотрителя Барри Роуча) в обнимку с книгами и учебником по французскому, заточенная до лета во чреве Уэст-Ривера без права хоть ненадолго вырваться из затхлых стен и сделать глоток свежего воздуха во внешнем мире.
Здешний же мир был столь невелик, что ограничивался увитым паутиной чердаком, выложенными сверкающей плиткой коридорами, обитой бархатом гостиной и готической библиотекой с винтовыми лестницами. Пока одноклассников ласкало солнце где‑нибудь на Санторини, я скиталась по Уэст-Риверу, как призрак, заглядывала в пустующую без учеников комнату отдыха, распивала чай в столовой, где образовавшаяся тишина давила и угнетала. Иногда я сталкивалась там с Барри Роучем и болтала о всякой ерунде от скуки. Однажды я предложила ему сыграть партию в шахматы, но он не знал, как ходят фигуры, и понятия не имел, что такое «дебюты». Я научила его основам, но все чаще играла в одиночестве, воюя против себя самой же. На моей шахматной доске всегда побеждали белые, но за ее пределами все захватывала чернота одиночества.
Ветер за окном срывает последние листья и вращает их над землей. Я касаюсь холодного стекла пальцами и снова натыкаюсь взглядом на синяки вокруг тонких запястий. Напоминание, о котором хочешь забыть, но не можешь. Даже когда следы расползутся на коже и исчезнут, я буду прокручивать воспоминания, как заевшую пластинку. Зацикленный акт трагедии, в которой жестокие фурии безнаказанно чинят расправу и упиваются сладостью мести.
Могла ли я противостоять этому злу? Всего пару месяцев назад я полагала, что сумею. Против желания я мысленно перемещаюсь в последнюю неделю августа, в имение тети Мариетты Чейзвик, где ежегодно провожу лето.
Меня обступает богато обставленная гостиная, от летнего ветерка с веранды позвякивают хрустальные подвески на люстре. Тетя сидит передо мной в бордовом кресле и выжидательно смотрит. Вместе с ней на меня смотрит и Вакх с репродукции Караваджо, висящей прямо за тетиной спиной. В его томной полуулыбке мне видится то ли издевка, то ли приглашение к праздной жизни, которую я понять неспособна.
С легким нетерпением тетя наполняет бокал и отпивает бренди.
— О чем же ты хотела поговорить, Беатрис?
Я снова чувствую, как потеют ладони, вижу, будто со стороны, как переминаюсь с ноги на ногу, никак не решаясь наконец признаться в страшном. Но холодный взгляд понуждает меня к ответу, и я выпаливаю:
— Хочу перевестись в другую школу.
Тетя и бровью не поводит, куда больше увлеченная распадом алкоголя на тона и полутона во рту, чем моим волеизъявлением.
— И чем же вызвано это желание?
Я нерешительно мнусь и гляжу под ноги.
— Тем, что в Уэст-Ривере я… В Уэст-Ривере надо мной издеваются.
Тетя Мариетта смотрит сквозь меня. Будто мои слова абсолютно пусты и ничего не значат.
— Дорогая, школа — это большой аквариум с пираньями, где тебе предоставляют выбор: ты либо становишься их добычей, либо поедаешь своих собратьев, чтобы выжить.
«Они избивают меня, тетя, — хочу я добавить, но язык немеет и не слушается. — Они забрали у меня все».
— Если ты позволяешь им кусать тебя, задевать своими мерзкими языками, значит, ты слаба и бесхребетна, — продолжает тетя, подливая себе бренди. — По-твоему, я должна потворствовать твоей слабости?
— Нет, тетя Мариетта, просто…
— Идя на поводу у своих капризов, ты рискуешь уронить достоинство! — грубо одергивает меня она. — Представь только, как это будет выглядеть, если ты с позором покинешь одну из самых престижных академий Соединенного Королевства! Неужели ты думаешь, что в новой школе что‑то поменяется? Вот что я тебе скажу: не поменяется абсолютно ничего, покуда ты не отрастишь в себе твердый стержень, юная леди. Перевод не решит твоих проблем, пока ты распускаешь сопли из-за кучки недоростков в острой стадии пубертата.
Мисс Чейзвик осушает бокал одним махом и звонко возвращает его на стеклянный столик, словно ставит жирную точку в нашем разговоре, который больше напоминает ее монолог.
Наружу так и рвется отчаяние, но я знаю, что тетя меня не услышит. Она непременно отыщет миллион аргументов, чтобы заточить меня обратно в башню Уэст-Ривера еще на годик, так стоит ли тратить время, разубеждая ее? Мои жалобы для нее не более чем пшик, всего лишь досадная мелочь, как муха на лобовом стекле.
Моя доля незавидна, а ситуация не так проста, как представляется тете, но в одном она права: я растеряла свое достоинство. Оно растоптано каблучками моих дорогих эриний [1], и мне до́лжно бы собрать его осколки, дабы выдержать последний год.
Скрепя сердце я киваю и говорю:
— Хорошо, тетя Мариетта, я больше вас не побеспокою этой просьбой. Я сама стану пираньей.
Тетя натянуто улыбается, являя мне высшую степень благосклонности. Наполняет новый бокал и поднимает его, до смешного становясь похожей на юного Вакха с картины на стене.
— Другое дело, дорогая. Захвати весь аквариум, Беатрис. Стань в нем королевой.
Стоит ли уточнять, что никакой королевой я и близко не стала? Разве что королевой-неудачницей. Пираньей с откушенным хвостом и беззубой пастью.
«Директору Остину Хайтауэру от…»
Не прошло и трех месяцев после разговора с тетей, как я, глотая слезы, снова и снова выцарапываю на бумаге позорное прошение на имя директора. Мысленно я адресую письмо и Мариетте Чейзвик, которую заверила, что все выдержу и не посрамлю имени. Где же моя храбрость, где выдержка?..
«…прошу освободить меня от занятий…»
Нет, все не так. Резким движением сминаю лист в ком и выбрасываю в мусорное ведро под столом. Бесполезно. Безнадежно. До тошноты трусливо.
Директору попросту нет до нас дела. Хайтауэру интересны лишь запах денег и престиж академии, который, несмотря ни на что, должен оставаться непогрешимым. Он и слушать меня не станет, сколько бумагу ни марай. Наш психолог, мистер Падалеки, с октября на больничном после операции, а значит, и он мне не поможет.
А затем меня осеняет. Амалия Хартбрук!
Уж наша чуткая хаусмистресс [2] не оставит меня в этой беде, правда? Ее задача — наблюдать за паствой и вести ее по праведному пути. Так не проще ли достучаться до той, чьи глаза не закрыты шорами?
Я вновь склоняюсь над бумагой и выписываю набившие оскомину слова, меняя только имя в начале прошения. И имя это разжигает во мне огонек надежды.
Позади хлопает дверь, и я машинально прячу листок в блокнот.
— Ну в столовке и очередь сегодня! Думала, пока доберусь до съестного, умру от голода. Будешь круассан? Ты какая‑то бледная…
Ханна Дебики, соседка по комнате, окидывает меня любопытным взглядом, как будто знает,
— Я не голодна, спасибо.
— Как знаешь, — говорит она, подергивая плечами, и впивается зубами в круассан. Комната наполняется ароматом ванили, но даже он не соблазняет меня. Жуя, Ханна добавляет: — Представляешь, сегодня Дастин Мюррей чудом не спалился на уроке классической литературы — такой был обкуренный, просто вусмерть…
Она еще долго трещит, не умолкая, но мысли мои далеко, а в ушах — белый шум. Какое мне дело до Дастина, чья голова забита приличной дозой дури, когда есть проблемы куда значимее? Когда на кону стоит моя жизнь.
Перерыв окончен, а я даже не обедала, отдав все свободное время на бумагомарание. Жду, что желудок взвоет, требуя пищи, но он молчит. Кажется, за последние две недели я сбросила еще пару фунтов и скоро стану похожа на анемичное привидение. Я беру учебники и выхожу из комнаты.
Комната отдыха в женском крыле академии полна оживления и шума. Рабочие места заняты тараторящими младшеклассницами. Несколько девушек полулежат в мягких креслах и что‑то черкают в тетрадках, ученицы из «альфа»-класса выстроились у кофейного автомата. От запаха кофе меня скручивает, и я спешу к коридору.
Вдоль лекционных залов и классов снуют ученики: кто еще сонный, проспавший первые три урока, а кто энергичный, точно под действием кофеина или иных бодрящих веществ. Тут же замечаю Эдриана Пули с широкой блаженной улыбкой на пол-лица и зрачками размером с пуговицу. Этот вечно взлохмаченный парень не кто иной, как главный поставщик колес и прочих волшебных пилюль в Уэст-Ривере. Он давно носит прозвище Аптекарь: к нему обращаются за снадобьями, притупляющими мозги. Никто толком не знает, где именно он умудряется доставать дурь при всей строгости и закрытости академии от социума. Я и сама однажды стучалась среди ночи в его дверь, чтобы… Впрочем, это дело ушедших дней, и нечего их ворошить. Все мы здесь полны пороков и запретных страстей.
Поворачиваю за угол и вдалеке вижу их. Даньел с лоснящейся темно-карамельной кожей и пышными локонами, собранными в хвост, а рядом — Мэй Лин, атлетичную и коротко стриженную. Они о чем‑то щебечут и смеются, а затем замечают меня.
Холодный взгляд Даньел подобен удару хлыста, и я почти ощущаю, как тот рассекает лицо. Всем своим видом она шлет сигнал: меня не должно быть рядом с ней даже в одном коридоре. Она не желает дышать одним воздухом с той, кого нарекла своим злейшим врагом. А ведь когда‑то мы держались за руки и клялись в вечной дружбе…
Тогда еще Даньел не знала горя, подобного моему, и сердце ее не было таким черствым, как сейчас; оно впустило меня и окружило любовью, наивной, детской и еще не отягощенной обидами. Да и откуда им было взяться, этим обидам? У Даньел было без малого все: огромный дом, любящие и успешные родители-предприниматели, восхищение сверстников и влюбленные взгляды мальчишек — хватай любого, кто понравится. Учеба давалась ей легко, без единого препятствия или проваленного экзамена. Даньел Лэнфорд — гордость, лицо Уэст-Ривера, так о ней отзывались учителя, единодушно сделав главной звездой академии.
Словом, в такой компании, как я, Дэнни не нуждалась, и все же именно
Когда погибли мои родители, мне шел двенадцатый год. «Они разбились», — сообщили мне полицейские в канун Рождества, чем навсегда отравили любимый праздник. С того момента он стал траурным днем, а я возненавидела Бога. Как он мог допустить такое, если я с раннего детства молилась перед сном каждый вечер? Я разуверилась в нем и три месяца кряду вместо молитв ежевечерне лила в подушку слезы, проклиная его.
Из всех живых родственников была лишь Мариетта Чейзвик, приходящаяся моему отцу сестрой. Но они с папой были не в ладах при его жизни (тетя даже решила сменить родовое имя Беккеров на псевдоним), и потому новость о предстоящем опекунстве тетю нисколько не обрадовала. До сих пор вспоминаю ее скривившееся лицо при встрече с соцопекой, и делается тошно. Можно подумать, я светилась от радости, отправляясь к ней под крылышко! Ни огромное имение, ни розовый сад, ни кровать с балдахином не могли утешить моего горя и заставить полюбить женщину, которая даже не пыталась хоть сколь‑нибудь полюбить меня. Или сделать вид, что я имею ценность чуть большую, чем недавно затушенная сигарета. Моя ценность приравнивалась исключительно к пеплу, серым ковром устилавшему ее хрустальную пепельницу. Даже своего весьма скромного наследства я не увижу до совершеннолетия, а значит, буду прикована к своей тетушке еще несколько лет, исполняя любое ее волеизъявление.
В Уэст-Ривер меня отправили тоже не из любви, а из желания подчеркнуть статус дома Мариетты Чейзвик. Тетя, привыкшая окружать себя роскошью, не допустила бы просчета, распоряжаясь моим будущим. Что же будут говорить, отправь она меня в захолустную школу где‑нибудь в Хакни [3]? Тетю не смущала ни цена за обучение, ни удаленность академии; ее заботили лишь рейтинг заведения и то, какие пытливые умы выпускались из ученых недр. Каждое решение произрастало из прагматичного расчета: лучше вложить в мою черепную коробку побольше «умностей», чтобы после я не села на шею, а обеспечила себе достойное будущее собственноручно. Уэст-Ривер показался мисс Чейзвик неплохим вариантом, чтобы впоследствии отослать меня подальше на полный пансион, и я вынужденно согласилась.
С похорон родителей прошло лишь несколько месяцев, и, переведясь в академию посреди последнего триместра, я ощущала себя пришибленной, потерянной и бесконечно чужой. Каменные своды Уэст-Ривера давили на меня и угнетали, а ученики казались особенно заносчивыми по сравнению с коллективом прежней, менее претенциозной школы. Пускай мисс Чейзвик известна и влиятельна в среде состоятельных граждан-небожителей, на мне лично это никак не отражалось. Мне не досталось ни крупицы ее статуса и покровительства, и уэстриверцы это чувствовали. Я выделялась, и, увы, не в лучшую сторону. Меня то и дело хотели задеть, растормошить, как будто от чьей‑то встряски все порочное и «элитарное» могло вылезти наружу и помочь вписаться в круг золотой молодежи.
И только одной ученице я была интересна сама по себе. Только она разглядела во мне
Как же далеки мы обе сейчас от тех версий нас, которые вспоминаются при взгляде на Даньел… Невинность, присущая детям, испарилась, коротко остриженные ногти отросли в опасные коготки. Нам стало слишком тесно вдвоем в стенах Уэст-Ривера, блистать могла лишь одна. Лучшие подруги превратились в охотницу и жертву.
Еще с мгновение Даньел хищно изучает меня и отворачивается, уходит в компании смеющейся Мэй Лин на урок классической литературы. И я смотрю ей вслед без сожаления. Даже после стольких воинственных столкновений, попыток сломить мою волю я все еще сопротивляюсь и не раскаиваюсь в содеянном когда‑то. Напротив, я истово верю, что непроходимый терновник между нами взращен не только из моего семечка, но и ее тоже.
Раздается звонок, и я иду в класс биологии, где сажусь за парту и отрываю клочок бумаги из блокнота. Пока учитель не видит, я пишу по памяти несколько стихотворных строчек Россетти — верной спутницы моей меланхолии. Она поможет сделать укол ощутимо больнее, напомнит Даньел приспустить нимб.
Эту игру придумала Даньел, впервые подкинув мне в библиотеке открытку с изображением картины Антониса Ван Дейка с Сатурном, обрезающим маленькому Амуру крылья. [5] Обратная сторона была пуста, но пояснения и ни к чему: даже ребенок догадался бы о сквозящей в картине угрозе. Столь явственный выпад в мою сторону я не могла оставить без внимания и с той поры повадилась отвечать на ее колкости своими, не менее изощренными, добавляющими в нашу игру щепотку интеллектуального соревнования. Словно на фехтовальной дорожке, я билась, вооружившись истертым до дыр томиком Россетти, Дэнни — излюбленными стихами Дикинсон. Поэтический батл, очевидно, пришелся Дэнни по вкусу, — как она могла упустить шанс похвастать своими литературоведческими познаниями? — так что теперь мы обмениваемся отрывками, изобличающими наши слабости и червоточины. Извращенный вид боли, что приносит мазохистское наслаждение. Последняя связующая нить — и та исполнена яда.
Мои поддевки, бесспорно, раззадоривали ее, что было рискованно и опасно, но молча сносить еще и стихотворные нападки Даньел я бы не смогла. Стихи Россетти, сочащиеся печальной иронией и тихой грустью, были моим единственным оружием на поле брани. Все, что я могла противопоставить врагу, не утратив жалких остатков достоинства.
Прячу клочок бумаги обратно в блокнот до поры до времени. Позже улучу момент и подброшу его в столовой или под дверь комнаты, как делаю на протяжении долгих месяцев нашей борьбы. И знаю, что Дэнни, как и много раз прежде, охотно ответит в своей манере, разбавив дикинсоновские четверостишья ударами под дых.
— Сегодня мы поговорим об инстинктах. Что есть инстинкт?
Рука мистера Марбэнка выводит черные буквы заглавной темы на электронной доске. Кабинет биологии на удивление тих, и причиной тому либо искренняя заинтересованность учащихся в предмете разговора, либо — что более вероятно — их потянуло в сон. Я же внутренне напрягаюсь, как будто во мне сжимается тугая пружина.
— Комплекс безусловных рефлексов в одинаковой степени движет зверем и человеком, уравнивая их в своей изначальной природе. Мы отдернем пальцы от горячего утюга, почувствуем себя неуютно в темной подворотне, подспудно предвосхищая угрозу. Мы прикроем лицо, когда нас захотят ударить, чтобы смягчить урон, как и травоядное животное не станет бродить там, где побирается хищник.
Невольно вспоминаются лица моих гарпий, скалящиеся, полные удовлетворения от проделанной пакости. Можно ли считать их ненависть инстинктивной реакцией на мои… прошлые провинности? Или их ненависть давно перешла все допустимые границы и перестала казаться объяснимой?
— Инстинкты наравне с рефлексами даны живым существам для выживания в большом и опасном мире. Но где же зарождается этот механизм, способствующий нашей с вами живучести? Давайте посмотрим…
Мистер Марбэнк чертит маркером на белой доске схему мозга, когда я слышу позади себя оклик:
— Эй, пс-с!
На биологии мне всегда особенно неуютно, потому что в соседнем ряду сидит Честер Филлипс, нынешний бойфренд Даньел, разбавляющий общество моих зловредных гарпий природным мужским обаянием.
Впрочем, чем шире бывала улыбка Честера, тем большей подлости следовало от него ожидать. Этот урок я давно усвоила. В то время как взгляды всех девчонок в классе с вожделением устремлялись к его персоне, я старалась даже не оборачиваться в его сторону.
Честер — типичный сынок богатеньких родителей, с холеной копной волнистых темно-русых волос и модной стрижкой, фамильными запонками и безупречно выглаженными рубашками. Десяток развеселых веснушек на носу придают его лицу некоторую детскость и предлагают наблюдателю обманчивую невинность: стоит только разозлить этого лиса, и пасть его тотчас же оскалится, готовая вонзиться в плоть. Наверное, потому Даньел и выбрала Честера — вдвоем они могут разорвать всех в клочья.
Сам Честер Филлипс почти не трогает меня, в пику ненавистным мне эриниям, но и их злодеяниям не препятствует. Даже не знаю, что хуже: наносить удары или стоять в сторонке и любоваться зрелищем? А именно это Честер любит более всего — стоять чуть поодаль и смотреть, как Даньел, Мэй и Сэйди истязают меня вместе и поодиночке, не давая выбраться из нескончаемого адового круга. И смотреть, надо признать, с истовым наслаждением, лелея глубоко запрятанные пороки.
Будто выступая прямым доказательством слов Марбэнка, я рефлекторно оборачиваюсь и встречаюсь взглядом с Честером. Он тянет мне руку и пытается что‑то передать — я замечаю в его пальцах смятую записку. Какого черта?.. Наученная горьким опытом, я игнорирую его и отворачиваюсь, не желая больше смотреть злу в лицо.
Но Филлипс донельзя упрям, если желает кому‑то насолить, и потому, пока мистер Марбэнк стоит к классу спиной, записка прилетает ко мне на стол.
С минуту я раздумываю, следует ли вообще знакомиться с посланием. Какой прок в тысячный раз читать оскорбления и глупые издевки, когда я могу перечислить их все наизусть, без запинки, как на экзамене? Вряд ли Филлипс чем‑то удивит меня на сей раз, с фантазией у него обычно туго. Говорят, он страшно богат, но вместе с тем и страшно банален.
— Беатрис!
Шепот Честера ударяется о мою спину. Я оглядываюсь и читаю по его губам: «Прочти!» Закатив глаза, я все же подчиняюсь. Уже готовясь к новому обидному прозвищу или даже угрозе, незаметно разворачиваю записку и читаю содержимое:
«Встретимся в перерыве между физикой и французским в Аттическом коридоре. Я хочу поговорить о Даньел».
Под кожей нестерпимо зудит. С того момента, как я прочла записку, весь урок проходит для меня как в тумане. Мистер Марбэнк твердит что‑то про синапсы и нервные импульсы, но мыслями я далеко от причуд человеческого мозга.
«Я хочу поговорить о Даньел».
Что он мог поведать мне о той, о ком я знаю без исключения все и даже больше? Даньел была рядом со мной задолго до появления Честера, задолго до нашего раскола. Она составляла большую часть моей жизни, служила остовом корабля, на котором все мы счастливо плыли какое‑то время — я, Даньел, Мэй и Сэйди. Ах да, еще был Гаспар, с него‑то все и началось. Но об этом хотелось вспоминать меньше всего.
С трудом дождавшись окончания урока, я молниеносно кидаю учебник с тетрадью в наплечную сумку и выбегаю из класса, чтобы как следует обдумать предложение Филлипса. Минуя поток учащихся, высыпавших из кабинетов и хаотично разбредшихся по коридору, я как будто плыву против течения. Еще не решив, точно ли хочу этого, все же сворачиваю в Аттический коридор, прочь от гомона уэстриверцев, и стою в тени, нервно посматривая на наручные часы.
Аттический коридор, названный так из-за выраженного ионического стиля в виде колонн и парочки русалоподобных кариатид, подпирающих своды потолка, уже несколько лет пустует и перекрыт предостерегающей желтой лентой. Занятия перенесли на второй этаж, а в здешних кабинетах затеяли ремонт после того, как однажды во время лекций потолок в одном из классов дал длинную трещину. Она протянулась по всей длине коридора, сделав непригодными еще пять классов, и руководство академии забило тревогу. С тех пор здесь можно было созерцать красоту древнегреческого искусства в полной тишине и одиночестве. Главное — не попасться на глаза учителям или коменданту; находиться в Аттическом коридоре все еще считалось опасным.
Интересно, почему Честер выбрал именно это место для встречи? Впрочем, у Даньел повсюду имеются глаза, следящие за мной, а уж за ним и подавно. Кого-кого, а Честера она ко мне и на пушечный выстрел не подпустит; скорее наглотается таблеток, чем позволит ему заговорить со мной без ее ведома.
Минуты летят, душа мечется в сомнениях. Филлипс, в общем‑то, пока не опаздывает, но мне хочется поторопить время, чтобы утолить голод любопытства. К счастью, Филлипс вскоре показывается вдали. Опасливым шагом движется ко мне, заходит под тень неосвещенной части коридора и подныривает под ленту, игнорируя предостережения.
Кажется, он совсем спокоен, но в подергивании его пальцев я улавливаю плохо скрытое волнение. Зеленые глаза смотрят внимательно, пристально, отчего становится неловко, как будто я поврежденный экспонат в музейной галерее, покрытый сколами, царапинками и патиной, убивающей первозданную красоту искусства.
Наконец Филлипс нарушает тишину:
— Привет, Би.
Начало вполне дружелюбное, и все же ладони мои потеют.
— Привет, Честер. Так что ты хотел сказать?
Филлипс устало прислоняется к холодной стене рядом со мной и потирает пальцами наморщенный лоб.
— Да, я хотел поговорить о Даньел. Знаю, между нами всеми пролегла приличная такая пропасть…
«И ты тоже внес в это свой вклад», — хочу я добавить, но с усилием сдерживаюсь.
— И все же я пришел с предложением перемирия.
Неожиданно.
— Даньел подослала тебя?
Это не слишком‑то похоже на ее методы. Но, испытывая ко мне глубочайшую неприязнь, она едва ли отважится заговорить со мной лично.
— Нет, инициатива моя. Дело в том, что я слишком устал от этого дерьма.
Он говорит вполне искренне и с чувством, но ушам не верится. Даньел любит свои игры, равно как и ее сестры-фурии, да и Честер никогда не выглядит обделенным — когда ему тоже перепадает косточка, он вгрызается в нее со звериным рвением, отпуская в мой адрес неприятные эпитеты.
— Долго же ты продержался.
В голосе моем звучит издевка, и он, разумеется, распознает ее.
— Ауч. Больно, но справедливо. Но я серьезно, Би. Пора бы положить конец этой вражде.
Можно подумать, я сознательно продолжала ее! Все, что я делала на протяжении последнего года, — так это защищалась и выживала. Задействовала все свои инстинкты, о которых рассказывал нам мистер Марбэнк, чтобы дотянуть выпускной год и навсегда распрощаться со змеиным логовом.
— И что ты предлагаешь?
— Я мог бы поговорить с Даньел насчет вас и… вашей непростой ситуации. Уверен, что смог бы убедить ее остудить пыл. Друзьями вы вряд ли вновь станете, это очевидно, но ваша грызня… Она меня доконала, признаться. Пора ее прекратить.
Честер поворачивает ко мне голову, осторожно касается плечом моего плеча и впивается взглядом, как будто подцепляя на крючок. Может, и правда он сумел бы выступить вестником мира? Меня Даньел бы и слушать не стала, но к своему возлюбленному она наверняка прислушается.
— Как‑то слишком просто, Филлипс, — говорю с недоверием я. Инстинкты подстегивают мой скептицизм, оспаривают каждое услышанное слово. Таков мой личный закон выживания. — А что
И здесь инстинкты Честера проявляются четко, как под стеклом микроскопа. Он резко отлипает от стены — и вот его руки упираются в нее по обе стороны от моей головы. Честер нависает надо мной громадой, а его губы тихо произносят:
— Тебя.
Не успеваю я среагировать, как он наваливается на меня всем весом и прижимает к стене плотнее. Руки его дают себе волю: расстегивают ворот форменной блузы, движутся по бедру под юбкой, которая все ползет и ползет вверх…
— Честер, какого черта…
Пытаюсь вырваться, но властные руки впиваются в предплечья, не отпускают.
— Не рыпайся, Беккер, — рычит он мне на ухо и прижимается губами к моей шее. Стена вдруг кажется мне вытесанной изо льда, по телу пробегает дрожь ужаса. — Ты что думала, я альтруист? Нет, Беатрис, бескорыстие — это не про Филлипсов. Мне требуется плата.
Когда его губы замирают прямо над моими, я предпринимаю новую попытку освободиться, но безуспешно. Честер приглушенно смеется и добавляет:
— Если так сильно хочешь, чтобы травля прекратилась, отдайся мне, Би. Я что, так много прошу?
Тело бьется в конвульсиях, меня колотит от нахлынувшего отвращения. Его парфюм с острыми сандаловыми нотками набивается в ноздри.
— Чего ты сопротивляешься, Би? — спрашивает он уже со злостью, когда я начинаю колотить его в грудь. — С Гаспаром ты же позволяла себе такое, а сейчас что? Резко стала монашкой? Ну же, не ломайся, Би, я слышал, тебе такое нравится…
Я ощущаю себя совсем беспомощной. Инстинкты, будь они неладны, дали осечку и не спасли от нападения хищника. А ведь когда‑то хищником была я сама… Почему они не подсказали, не предупредили меня о надвигающейся опасности по имени Честер Филлипс?
На мое счастье, в Аттический коридор любил захаживать еще один человек, среди инстинктов которого затесался и один необязательный — благодеяния. Этот‑то человек меня и спас.
— Эй!
Это Рори Абрамсон. Краткий возглас отвлекает Филлипса, и я незамедлительно хватаюсь за возможность выпустить когти. Резко поднимаю колено и ударяю Честера в пах. Тот придушенно охает, сгибается пополам и отпускает меня. Едва не плача, я выскакиваю из его душных объятий и устремляюсь прямо по коридору. Кариатиды смотрят на меня с застывшей в камне скорбью.
— Ты пожалеешь об этом, Би! — кричит Честер вдогонку.
И я не сомневаюсь, что так и будет. Уж он позаботится об этом.
Я выхожу из темноты коридора, и в глаза из окон бьет слепящий свет. Под ребрами нещадно колет, щеки пылают, когда я проношусь мимо растерянного Абрамсона. Краем уха слышу, как тот плетется следом, и еле слышно бранюсь.
Рори чуть ли не единственный, кто хоть изредка заговаривает со мной, пускай и в своей пространной манере — растягивает слова и делает мучительные паузы между частями фраз, испытывая терпение собеседника. Многим Рори кажется слегка двинутым, одержимым; эта одержимость быстро сделала его изгоем. Внешне его можно найти даже симпатичным, хоть и несколько неряшливым, но даже милая мордашка не спасает Абрамсона от остракизма среди сверстников. Собственно, как и меня. Когда за плечами котомка с прегрешениями, о которых помнят все без исключения, трудно скрыться за привлекательным личиком. Ты — это ты, вместе с красотой и вместе с гнилью, что прячется за ней.
Я спешно сворачиваю за угол и пытаюсь не думать о тошнотных позывах. Живот так и скручивает в спазмах, когда шаги Рори позади становятся громче и ближе.
— Беатрис, подожди…
Он касается моего плеча, и я вздрагиваю, словно от удара. Я не выдерживаю и бросаю ему в лицо:
— Ну чего тебе нужно от меня?
Голос с надрывом гремит на весь коридор и эхом отлетает от серых стен и сводчатого потолка. Рори оправляет взлохмаченную челку, одинокая конусовидная серьга покачивается в его ухе.
— Я просто видел… Просто хотел спросить, ты в порядке?
«Мне хочется умереть».
— Да, в полном, — лгу я и упираюсь взглядом в пол, скрывая настоящие чувства. Только исповеди перед Рори мне сейчас не хватает.
— Если хочешь, мы можем сообщить Хайтауэру об этом. Я выступлю как свидетель…
— Никому ничего не нужно сообщать! — почти рычу я и тычу пальцем ему в грудь. — Не смей ничего никому говорить, слышишь? Все, что ты видел… — я сглатываю ком в горле, — все, что ты видел, — забудь. Ничего не было, ясно?
Если только об этом станет известно, Даньел попросту уничтожит меня. В том, что Честер выкрутится и выйдет из воды сухим, сомнений нет никаких. А вот мою жизнь превратят в еще больший кошмар, окончательно обнажат ее плоть и выставят перед всеми, как в анатомическом театре.
— Я знаю, что видел, — отвечает Рори сухо, после чего еще раз прочесывает взлохмаченные каштановые пряди, натянуто улыбается и делает шаг назад, словно обжигаясь об меня. Или это я обжигаю его. — Ладно, Би, не буду тебе мешать. Увидимся на химии.
Рори расстроенно плетется по коридору, а я чертыхаюсь себе под нос и без сил опускаюсь на эркерный подоконник, чувствуя себя последней скотиной. Он, можно сказать, спас меня, а я повела себя как свинья. Каким бы странным ни казался Рори, он был куда порядочнее Честера, на чью уловку я так глупо повелась. Наверное, стоило сказать Абрамсону спасибо, но слова благодарности так и застряли у меня в глотке, задушенные подступающими рыданиями.
Вскоре на меня обрушивается рев звонка. Уэстриверцы суетливо разбегаются по кабинетам. Я добредаю до толпы и растворяюсь в ней, будто и была здесь, а не в темном коридоре, прижатая к стене. Среди сутолоки никто не заметит, как порозовели мои щеки от стыда; не узнает, как под одеждой горит кожа в тех местах, где он смел ее трогать, и как от отвращения сворачивается в трубочку желудок.
Но на химию я не иду. Просто не могу заставить себя зайти в кабинет и встретиться лицом к лицу со своим зеленоглазым чудовищем; увидеть Рори, который застал мой позор и которого я несправедливо отвергла; слушать, как скрипит по магнитной доске маркер, пока в ушах все еще звучит мерзкий голос Филлипса.
«С Гаспаром ты же позволяла себе такое…»
Вместо этого я выхожу во внутренний двор академии в одном пиджаке и вдыхаю мерзлый ноябрьский воздух. Он унимает жар в легких, остужает разгоряченную прикосновениями кожу. Отчаяние от невысказанных слов, от зарождающегося в горле вопля ведет меня под сень засыпающего леса за кампусом: я незаметно пробираюсь к ограде, ныряю в проделанную кем‑то давно дыру и захожу в подлесок.
Опавшие листья уже превратились в перегной, покрылись первым и тонким одеяньем снега — весточкой подступающей зимы. Внутри с такой силой бьется о стенки сердца тоска, что хочется стряхнуть ладонью снежный пепел, разворошить листву, забраться под их покров и спрятаться там, словно под одеялом; не видеть больше ухмыляющихся лиц, не ощущать чужие руки на своем теле и не слышать сплетен и издевательских смешков за спиной.
Хочется набить листьями глотку, чтобы удушающий крик не вырвался наружу, не выдал моих чувств и больше не впустил кислород. Хочется задохнуться и остаться погребенной в этом лесу. Никто и не поймет сразу, что меня нет в постели после отбоя. Никто не забьет тревогу после моего исчезновения… А может, и тело искать не станут, и лежать ему среди палых листьев до грядущей весны, когда паводки унесут всю древесную гниль и омоют оголившиеся кости.
Колени мои подгибаются, и я безвольно падаю на заснеженную листву. Хочу остаться наедине с собой и слушать шепот земли. Пусть лишь она знает, о чем плачет моя душа.
На другой стороне лишь долгие безответные гудки.
Вот уже минут пятнадцать я мучаю телефон в попытках дозвониться до тети Мариетты. Грешу на плохую связь в комнате и подхожу к окну, надеясь, что уж теперь‑то меня услышат и осчастливят ответом. Но протяжные гудки не исчезают. Моего звонка не ждут.
Только на двадцатый раз что‑то щелкает в динамике. Грудной, посаженный сигаретами голос тети отзывается на линии безмятежным «алло».
— Тетя Мариетта, это Беатрис.
Она отвечает не сразу, будто решая: подавать ли признаки жизни или дождаться, когда я самовольно испарюсь.
— Беатрис? Господь милостивый. — Я слышу, как она делает затяжку, и почти ощущаю запах ее сигарет, наполняющий мою комнату, как если бы тетя была здесь. — Что‑то опять стряслось? Только говори быстрее, я жду гостей.
Ну конечно. Гости из Франции, гости из Греции, гости из Штатов… Дом тети Мариетты всегда полнился разными людьми, сплошь состоятельными, будто сошедшими с обложек глянцевых журналов. Как всякий известный продюсер, Мариетта Чейзвик обожала устраивать приемы, проводить деловые встречи в просторном белом зале имения или убегать в собственную студию, из которой произрастали десятки современных молодежных звезд. В этом гламурном мире для меня никогда не найдется даже самого скромного угла.
— Да, кое-что случилось, — произношу я, и горло сдавливают воспоминания вчерашнего дня. В комнате вдруг становится нечем дышать, и я распахиваю форточку, впуская ноябрьский ветер. — Вчера меня пытались…
Молчание. Я стопорюсь, так и не заканчивая мысль.
— Что-что, дорогая? Говори громче, я плохо тебя слышу.
Но я попросту не знаю, как вытолкнуть эти чертовы слова из глотки. Они встают костью намертво и не хотят быть произнесенными. Пальцы взволнованно теребят кончики волос, наматывают их кольцами.
— Честер Филлипс… — только и могу выдавить я. — Он… вроде как напал на меня.
— Что значит «напал»?
Господь всемогущий, почему это так сложно? Просто скажи это, скажи…
«Меня. Пытались. Изнасиловать».
Вдруг на другом конце слышится странная возня, а следом — приглушенные команды тети, отданные прислуге.
— Глория, поставь цветы там, — распоряжается тетя, нисколько не заинтересованная в разговоре со мной. — Беатрис, прости, мне нужно бежать. Это что‑то неотложное? С тобой ведь все в порядке?
Мне ясно дали понять, что я со своей бедой по-прежнему один на один.
— Да, тетя. Я жива-здорова. Простите, что отвлекаю от дел, я справлюсь.
— Хорошо, Беатрис, поговорим позже. Я тебе перезвоню на выходных.
Еще один щелчок — разрыв связи. Перезванивать тетя Мариетта, конечно, не планирует, как и во все предыдущие разы, когда это обещала. Да я и не надеюсь. Ее участие в моей жизни ограничивается переводом средств: хватает на ежеквартальную плату за обучение и еще немного на карманные расходы (хотя бы на них она не скупится). Но сейчас мне не нужны деньги, мне необходимо чье‑то тепло. Забота, защита и желание выслушать правду, такую, какой я ее вижу и чувствую. Но я лишена подобных привилегий. Мариетте Чейзвик больше по душе лицезреть страдания на экране кинотеатра, чем в реальной жизни. В реальности ее день состоит из пары бокалов хереса, блока «Честерфилд» [7] и мусса из авокадо на завтрак с парочкой восходящих актрисок вприкуску. Мои стенания о школьной травле не входят в список рутинных дел.
С горечью я швыряю телефон на постель. Как раз в этот момент в комнату входит Ханна.
— Все в порядке? — Глаза ее округляются, прослеживая траекторию падения и приземления смартфона. — Выглядишь разбитой.
«Так и есть. Я рассыпаюсь на части».
Я плюхаюсь в кровать и отвечаю Ханне:
— Да все нормально. Просто сложные выдались последние деньки.
Еще больше смягчить попросту невозможно — я приуменьшаю события в невообразимых масштабах, — но следует оставаться верной надетой карнавальной маске. Чем больше боли прячется внутри, тем шире на маске должна быть улыбка, чтобы не вызывать подозрений.
— Ну как скажешь.
Тут у нас обеих пиликают телефоны. Ханна молниеносно хватается за свой, залипает в экран, в компании которого проводит большую часть дней в году, а затем присвистывает и смотрит на меня ошеломленно.
— Би, это какая‑то шутка?..
Не понимая, о чем речь, я тянусь к своему смартфону, тычу в уведомление из академического чата, после чего сердце пропускает удар.
— Скажи, что это розыгрыш!
В чате анонимное лицо закрепило фотографию, на которой перед всем честным народом предстают двое. Честер и я.
Нет, это не розыгрыш, не злая шутка. Это настоящий акт моего грехопадения, инсценированного против моей воли.
— Вот же срань…
Я лихорадочно пролистываю все-все сообщения, комментирующие картину из Аттического коридора. От каждого резкого словца вздрагиваю, словно меня тычут спицей под ребро.
«Я всегда знала, что Би шлюха».
«Что за?..»
«Филлипс, красавчик, ха-ха… Так держать!»
«Дэнни будет в бешенстве… Берегись, Би!»
— Не понимаю, вы что, всерьез…
— Нет! — вскрикиваю я, не выдерживая шквала вопросов Ханны. — Я не… Он сам пристал ко мне. Сказал, что хочет поговорить о Даньел, а потом полез мне под юбку.
Только после того, как произношу это вслух, я задумываюсь, а стоит ли говорить об этом с Ханной. Пусть Ханна Дебики и моя соседка, мы едва ли доверяем друг другу. Однако она обожает собирать сплетни, а в умелых руках даже слухи можно сделать мощным оружием. Я хватаюсь за эту мысль и надеюсь, что соседка быстро разблаговестит о моей — правдивой — версии событий, создав тем самым хоть какой‑то щит от нападок и общественного порицания. Если, конечно, сама мне поверит.
— Вот же засранец! — выдыхает Ханна, подаваясь вперед. — Би, ты как?
— Он ничего не успел, к счастью, — говорю я, избегая смотреть ей в глаза. — Рори Абрамсон оказался неподалеку и увидел нас. Он окликнул Честера, и я вырвалась, когда тот замешкался.
Ханна снова присвистывает.
— Ну и ну… Интересно, что об этом подумала Дэнни, когда увидела фото?
Ярость? Гнев? Ревность? Даже представить страшно, какую бурю эмоций испытала Дэнни Лэнфорд, увидев Честера в объятиях со мной. Не зря говорят, что история циклична. Наша с ней трагедия повторялась; она сделала второй виток, но в этот раз Дэнни не станет ждать моего раскаяния. Она просто расщепит меня на молекулы, и плевать, что наплетет ей Честер.
Тут Ханна прерывает мои размышления и задает вопрос, который вводит меня в ступор:
— А тебе не кажется странным, что Рори был рядом, когда это произошло?
— Что ты имеешь в виду?
— Ну, все ведь знают, Би. Он таскается за тобой по пятам с седьмого класса. Не мог ли он…
Я вновь хватаюсь за смартфон и кликаю на иконку отправителя. Анонимный аккаунт. Имя, сотканное из набора рандомных символов. Тот, кто меня подставил, мог оказаться кем угодно, не исключая саму Даньел. Но Рори?..
Родерик Абрамсон, чокнутый художник, как его называют, и правда преследует меня последнюю пару лет. Ханна как‑то говорила: «У Рори на лице написано, что он покончит с собой до двадцати из-за неразделенной любви», — и мне остается надеяться, что если это и случится, то не из-за меня.
Типичный непонятый гений, он любил просиживать в библиотеке, закапываясь в философские трактаты, которые, как он, видимо, полагал, сделают его умнее, а великий ум, в свою очередь, возвысит над остальными, некогда отвергнувшими его персону. Но стоило мне появиться в библиотечном зале, как он напрочь забывал и о Дидро, и о Монтене и только сверлил меня взглядом, не решаясь заговорить. Как я поняла потом, он запоминал черты лица, чтобы после изрисовывать блокноты моими портретами. Часть набросков он подкладывал мне под дверь, как подношение богине. Портреты были красивыми, хотя и несколько небрежными, и все же в них всегда угадывалась я. Он видел меня не так, как остальные: резкими штрихами он выхватывал боль, сокрытую глубоко внутри, спрятанную ото всех, и именно тем Рори и пугал. Он видел меня насквозь.
Но мог ли Абрамсон быть участником инцидента, уличающего меня в порочности? Мог ли захотеть моего внимания настолько, чтобы, не получив его, жестоко отомстить?
Мысль о Рори не дает мне покоя и ведет в библиотеку. Нет сомнений, что он там, сидит и почитывает Сартра, пытаясь найти ответы на экзистенциальные вопросы. Впрочем, я иду за тем же — получить ответы.
Больше всего сейчас хочется придушить его. Почему‑то, как только Ханна посеяла во мне зерно сомнения, я мигом уверовала в виновность Рори. Наверное, так удобнее думать, когда хочется кого‑то обвинить. Просто возьми того, кто подвернулся под руку, и спиши на него все грехи человечества. Разве не так они все поступали со мной?
Библиотека окутывает сладостным ароматом состаренной бумаги с примесью пыли. Мне везет: учеников здесь не так много в это время, и я проскальзываю почти незамеченной.
Обычно Рори сидит за столиком с зеленой лампой, но сегодня он задумчиво шатается по второму этажу у стеллажей с прозаиками эпохи романтизма. Я взлетаю по винтовой лестнице. Когда Абрамсон поднимает глаза, то едва ли не пугается и не роняет томик Кольриджа — такой разъяренной я, видимо, кажусь сейчас.
— Нужно поговорить, — цежу сквозь зубы и грубовато тяну его за руку к безлюдному уголку между стеллажами. Там я прижимаю его к полкам так, что несколько книг с грохотом падают на пол. — Какого черта, Родерик Абрамсон?
Застигнутый врасплох моим напором, Рори теряет дар речи на минуту-другую, а потом бормочет с искренней растерянностью:
— Ты о чем?
— Только не строй из себя невинность! — говорю я, щурясь, а затем показываю ему экран телефона. Рори глядит на фото, где изображены я и Честер, и в глазах его мелькает понимание. — Хочешь сказать, не твоих рук дело? Признайся, это ведь ты сделал фото, прежде чем разыграть из себя героя, и отправил в чат академии?
— Что? Беатрис, я даже не состою в этом отвратном чате. Мне неинтересно перемалывать по десятому кругу чужие сплетни, и ваши с Честером игры в том числе.
Мне как будто дали пощечину.
— Нет у нас с Честером никаких игр, ясно? — рычу я, задыхаясь от гнева. — Но если ты приложил к этому руку, то, клянусь, я…
— Я бы никогда так не поступил с тобой, — выпаливает Рори с чувством, после чего вздыхает и добавляет, как будто вынужденно: — И ни с кем вообще.
Я убираю телефон в карман и отстраняюсь, складывая руки на груди.
— И почему я должна тебе верить? Ты ведь был там, совсем рядом. Кто, кроме тебя, мог сделать это фото?
Он как‑то вымученно усмехается, брови его складываются в саркастическую дугу, и меня словно окатывает ледяной водой, когда он спрашивает:
— Можно подумать, у тебя мало врагов, Беккер?
Нанеся болезненное туше, Абрамсон уходит с нашей метафорической фехтовальной дорожки, слегка задев меня плечом. А я теряю почву под ногами, потому что понимаю: Рори здесь ни при чем. В голове словно складывается наконец пазл из тысячи кусочков.
Наверняка Честер сам состряпал это представление, заранее подговорив кого‑то из своих дружков по крикету. Кто‑то мог следить за всем из другого конца коридора, чтобы зафиксировать доказательство, как Беатрис снова отбивает парня у Дэнни Лэнфорд.
Честер вовсе не собирался выступать вестником мира между нами, нет. Он хотел посеять еще бо́льшую вражду, чтобы упиваться зрелищем, как древние римляне в Колизее. И когда Даньел ниспровергнет меня, он не задумываясь опустит палец вниз. [8]
Библиотека так и остается моим пристанищем на этот вечер. Я коротаю его в одиночестве, спрятавшись в самом дальнем и неприметном закутке в обнимку с учебником французского (только он дарит мне душевное спокойствие и упорядочивает мысли). Остатки кофе в чашке остывают, и я морщусь, допивая холодную взвесь на донышке. Гляжу на часы — без пятнадцати одиннадцать. Скоро отбой.
Выключив торшер, я спускаюсь на первый этаж и покидаю библиотеку, где сразу же за мной миссис Холлоуэй гасит общий свет и запирает двери.
Холл Уэст-Ривера пуст, свет приглушен. Сквозь стеклянные вставки входных дверей я вижу, как снаружи тихо падают хлопья снега. Я поднимаюсь по лестнице на третий этаж, где располагаются комнаты женского общежития, и слышу неясный шорох позади себя. Оборачиваюсь — никого. Снедаемая тревогой, сжимаю учебник покрепче, будто тот может меня спасти от любой напасти, и ускоряю шаг. Лампы уже приглушили, и свет их так тускл, что я почти не вижу мыски своих ботинок.
Не замечаю я и тень, прошмыгнувшую позади, а за ней вторую и третью. А когда слышу чьи‑то шаги, уже поздно: что‑то обрушивается на меня со всей силы, бьет под колени, и я рефлекторно сгибаюсь, падаю на пол.
Крик не успевает сорваться с губ, потому что мне закрывают ладонями рот. В нос ударяет аромат «Карон Пуавр», подсказывая, с кем я имею дело, а впрочем, я успеваю догадаться прежде.
— Решила увести еще одного моего парня, Беатрис?
Весь вечер я обреталась в библиотеке, надеясь, что меня не видят и не рассматривают через лупу, но самое главное, что меня не найдет Дэнни Лэнфорд. Но вот она здесь вместе с эриниями Мэй и Сэйди, которые удерживают крепкой хваткой. Удобное же местечко они избрали для атаки — здесь слишком темно, а камера под потолком чуть отвернута в сторону.
Я стою перед ней, темной королевой, которая все‑таки настигла меня, готовая вершить свое правосудие. Над нами звучит динамик, из которого льется привычная Clair de Lune [9] Дебюсси, что всегда знаменует отбой.
— Ты хоть понимаешь, как унизила меня перед всем Уэст-Ривером? — Даньел приближается вплотную, заглядывая в самые глаза. — Честер сказал, ты давно окучиваешь его, но то, что я увидела на фото, Би, это уже чересчур, не находишь? Он, конечно, как многие парни, склонен поддаваться соблазнам, но чтобы выбор пал на тебя? Признаться, я даже не сразу поверила, когда увидела, но это действительно была ты. Чем ты притягиваешь их, а, крошка Би? С такой охотой раздвигаешь ноги?
«Не верь ему, — хочется мне сказать, но я молчу. — Это все он… В этот раз все иначе!»
— Как бы там ни было, ты замахнулась на святое. Никто не смеет выставлять Даньел на посмешище. За это придется ответить.
В тот же миг кто‑то из них поднимает надо мной ведро — из него выливается дурно пахнущая вода и покрывает меня всю. Колено Дэнни бьет в живот, и я складываюсь пополам, сдавленно вою, но мелодичное звучание Дебюсси заглушает мои стоны. Я лежу ничком на мокром полу, окруженная бешеной стаей. Их ярость опаляет меня, округлые мыски начищенных оксфордов врезаются в ребра снова и снова. По всему телу прокатывается волна боли. Я крепче сжимаю челюсти, чтобы не дать крику сорваться с губ, ведь тогда я проиграю. Тогда они придут снова и сделают мне еще больнее. Никто не должен услышать ни звука, даже я сама, иначе я просто рассыплюсь.
Кто‑то — кажется, Сэйди — хватает меня за волосы и грубым движеньем состригает намокшие пряди. Я дергаюсь в знак протеста, но после очередного удара коленом под грудь обвисаю тряпичной куклой.
Напоследок Дэнни плюет мне в лицо.
— И больше не смей лезть к Честеру, дрянь, ты поняла меня? Кивни, если поняла.
«Он никогда не был мне нужен… Он сам приставал ко мне», — проносится в мозгу, но произносить вслух не имеет никакого смысла — мне не поверят. Потому, как мне это ни противно, я все же киваю, чтобы эта агония поскорее закончилась.
— Так‑то лучше.
Меня наконец оставляют в покое, лежать в луже выплеснутой из ведра помойной воды. Я долгие минуты собираюсь с силами, чтобы встать, буквально заставляю себя вспомнить, зачем я живу на этом свете, чтобы пробудить волю. Она возвращается с трудом, пробираясь сквозь ноющие от пинков ребра, сквозь стонущее израненное сердце. И я даже не рада ей. Уж лучше бы испустить дух от побоев, чтобы напоследок подпортить безупречную репутацию обидчиков. Хотя, вероятнее всего, даже тогда они найдут способ отвертеться, остаться непричастными к моей гибели. «Она ведь была такой неуклюжей, — скажут обо мне в кабинете директора. — Вы и сами знаете, какой тщедушной она была… На ней читалась печать скорой смерти».
К счастью или сожалению, смерть ко мне немилостива, и потому я с трудом встаю. Вонючая вода стекает с моей одежды, следует за мной позорным шлейфом до подсобки, где меня в прошлом году заперли в полной темноте. Но ее мрак больше не пугает — он изучен вдоль и поперек. Я нахожу швабру и принимаюсь вытирать пол, чтобы скрыть следы надругательства, пока никто не заметил. Уничтожаю улики преступления, жертвой которого стала.
И все, чтобы выжить. Выжить и однажды отплатить обидчикам той же монетой.
Сырая и всклокоченная, я спускаюсь, пошатываясь, по лестнице, так и не дойдя до своей комнаты. Дебюсси отзвучал, и если изначально руководство Уэст-Ривера надеялось, что медитативное звучание Clair de Lune выработает у учеников рефлекс и поспособствует быстрейшему отходу ко сну, то у меня теперь, вопреки задумке, с первыми нотами будут приходить кошмары, а под ребрами будет растекаться знакомая боль. Комендантша проходится по коридору, проверяя, всё ли в порядке, а я прячусь в подсобке, чтобы не попасться ей на глаза и не получить выговор.
Вернуться в комнату я попросту не нахожу сил. Уверена, Ханна лежит в обнимку с ноутбуком и очередной серией «Доктора Кто», которого пересматривает раз в четыре месяца. Предстать перед ней в таком виде я не могу. Что я ей скажу? Что она предпримет, узнав, как далеко все зашло? Мне не хочется обременять себя еще бо́льшими проблемами, и потому я стыдливо прячусь в темноте засыпающей академии.
Ноги сами несут меня к крылу, где располагается мужское общежитие. Здесь я выныриваю из окошка прямиком на крышу, чтобы миновать коменданта, и спускаюсь по пожарной лестнице ровно на один этаж. Этот ход я обнаружила, когда… в общем, пару лет назад, и активно его использовала, но и подумать не смела, что он пригодится мне еще хоть раз.
Пробираясь в восточное крыло, я мерзну, ведь голова так и не успела высохнуть, но, на счастье, окошко второго этажа до сих пор не заперто — видать, кто‑то по сей день практикует обходную дорогу к постелям своих возлюбленных и знает, что этот угол находится вне зоны вездесущего ока камеры. Тихонько опускаю ставни и чуть ли не на цыпочках прохожу вдоль ряда комнат с табличками.
Пули, Чэтэм, Филлипс… От последней по коже пробегает морозец. Я спешно прохожу мимо и наконец добираюсь до Абрамсона. Сама не понимаю, почему вдруг подумала о нем, ведь несколько часов назад я обвинила его в мерзком поступке, которого он, по всей вероятности, не совершал.
Набравшись смелости, стучу в дверь. Я помню, что Рори живет один: его сосед съехал еще до летних каникул, перевелся в какую‑то французскую школу.
Рори распахивает дверь, и я готовлюсь к тому, что он ее тут же без разговоров закроет, на что, к слову, имеет полное право. Я вела себя как стерва, а теперь заявилась к нему, мокрая, растрепанная и замерзшая, с потеками от слез и туши, чтобы каяться и просить защиты. Жалкое зрелище.
Вопреки моим умозаключениям, Абрамсон не захлопывает дверь, не гонит меня прочь. Он с ужасом смотрит на то, что со мною сделалось, и только беззвучно хватает ртом воздух, как рыба.
— Можно войти?
Рори воровато озирается, удостоверяясь, что никто нас не видит, и только тогда запускает меня в комнату. На самом деле я невольно могу его подставить: мальчикам воспрещается водить девочек в свое общежитие, равно как и наоборот. Если нас застукают, то простым выговором Рори уже не отделается, — за такой проступок вполне могут и отчислить. Уэст-Ривер — академия крайне консервативная и гордится сводом своих драконовских правил, среди которых значится, судя по всему, и воздержание. Однако студенты не евнухи, да и пубертат к подросткам крайне безжалостен, потому учащиеся то и дело прошмыгивают в чужие комнаты в поисках удовольствий или запрещенных веществ.
И все же Рори Абрамсон впустил меня, что немало говорит о его смелости. В комнате он и правда один и, разумеется, вовсю наслаждается уединением: почти каждый сантиметр общажных побеленных стен увешан его рисунками, и часть из них — мои портреты. Застигнутый врасплох, Рори спешно срывает рисунки с моей физиономией и прячет их в стол, чтобы не казаться маньяком. Но сейчас мне так паршиво, что даже общество повернутого художника кажется куда приятнее и надежнее, чем мир, оставленный снаружи.
Я присаживаюсь на кровать отбывшего соседа и шмыгаю носом. Рори подвигает стул и садится напротив меня.
— Что случилось, Би? Ты вся мокрая…
— Даньел случилась, — только и говорю я, не в силах пояснить, что именно произошло, хотя мой видок куда красноречивее любой истории.
— Думаю, тебе все же стоит обратиться к Хайтауэру.
Тут я вскипаю. Внутри меня словно задевают натянутую струну, и та с треском лопается.
— Думаешь, я не пыталась? Никто не услышит меня. Не пожелает слышать, чтобы не создавать проблем. Даже моя тетка. Даже если я обо всем доложу директору Хайтауэру, это ничего не изменит, как ты не понимаешь? Уэст-Ривер ни за что не допустит репутационного скандала, а значит, постарается замять очередной инцидент, чтобы честь школы не поносили охочие до подобных историй газеты…
Думаю, Рори сразу понимает, что я имею в виду печально известный инцидент тридцатилетней давности, когда академии грозило закрытие из-за убийства, прогремевшего в ее почтенных стенах. Легенды о том происшествии ходят среди учеников до сих пор, правда в искаженном варианте, а настоящих обстоятельств теперь не дознаться. Дело тогда замяли стараниями толкового спин-доктора [10] — он утряс разразившийся скандал, который вполне мог похоронить репутацию Уэст-Ривера, всегда прежде державшего марку уважаемого в Соединенном Королевстве заведения.
— Да и не нужно ничего делать, — добавляю сдавленно. — Я заслужила это.
— Никто не заслуживает такого обращения, Беатрис.
— Я, я заслуживаю! — говорю и бью себя в грудь, сдерживая стоящие в глазах слезы. — Я сама натравила на себя их гнев, сама виновата…
Рори встает, находит полотенце. Он садится ближе, вытирает им мое заплаканное лицо, затем сушит словно обгрызенные зверем волосы. Осторожно потрогав их неровные кончики, он спрашивает:
— И что будешь с этим делать?
Молча встаю и, немного прихрамывая, начинаю рыскать по его комнате в поисках ножниц. Когда нахожу их, протягиваю Рори и безапелляционно заявляю:
— Постриги меня.
— Что?! Но я не умею…
— А я тем более. Черт возьми, Рори, не будь слюнтяем! Давай же, просто подровняй их, ты же художник. Твоя рука всяко верней, чем моя, я вся дрожу…
Абрамсон стягивает со своей постели одеяло и накрывает мои плечи. Затем ставит меня напротив круглого зеркала у двери и принимается за дело. Сначала нерешительно, а затем все смелее он состригает неровные пряди, и они падают на пол одна за другой. Я с безразличием смотрю на свое отражение, доверившись его шустро снующим вокруг головы рукам. Когда Рори заканчивает, на меня из зеркала смотрит совсем другой человек: чуть асимметричное удлиненное каре делает меня старше и как будто опаснее. Новая Би выглядит живой и не такой беззащитной, как раньше. И мне это нравится.
— Ну вот, надеюсь, ты не захочешь убить меня, как тех парикмахеров, которые обычно отрезают больше, чем им показываешь.
— Спасибо, Рори. Так намного лучше. Давно надо было отрезать их к хренам собачьим.
Я ловлю взгляд Абрамсона в отражении. На меня впервые за долгое время смотрит человек, а не хищник. Как жаль, что Рори не знает, какая я на самом деле… Если бы он только знал чуть больше, то ни за что не пустил бы на порог своей комнаты, не смотрел с немым обожанием и не спасал от Филлипса в Аттическом коридоре. Он дал бы мне утонуть в пороках, а портреты разорвал на мелкие кусочки.
Но я не скажу ему, нет, чтобы эти благородство и теплота не погасли в его глазах. Чтобы хоть у кого‑то здесь не зияла черная дыра внутри и не засасывала остальных.
Вместо этого я говорю ему «прости» и выхожу тем же путем, каким пришла.
Придя среди ночи, я едва успеваю закрыть глаза, как уже звенит будильник и разлучает меня со сном. Стиснув зубы, я насилу поднимаю себя с постели и принимаюсь за сборы. Еще один день в логове дракона, где я должна держаться достойно.
Ханна Дебики, проснувшаяся еще до будильника, носится по комнате как заведенная и не в пример мне бодра и весела. Выходя из умывальной комнаты с зубной щеткой во рту, она всматривается в меня и округляет глаза.
— Погоди, ты что‑то сделала с волосами?
— Решила обновить стрижку, — бросаю я небрежно, укладывая учебники в наплечную сумку.
— Зачем, Би? — жалостливо тянет она, коверкая слова из-за пенящейся зубной пасты, брови ее взлетают на аккуратный лобик. — У тебя были такие роскошные локоны! И как ты…
— Кончики секлись, — бурчу я кратко и выхожу из комнаты. Еще не хватало на пару с Ханной скорбеть об отрезанных волосах и делиться контактами нового стилиста.
Романская галерея почти пуста в это время. В лекционной классической литературы я ожидаю быть первой, но, к своему разочарованию, вижу Даньел.
Зато Дэнни не сразу видит меня. Погрузившись в книгу, она словно отключилась от мира — только пальчик водит по строчкам, а губы чуть заметно подрагивают, шепотом ведя диалог с автором. Я прокашливаюсь, и читательское опьянение сходит с Дэнни мигом. Она резко задирает голову; кудрявый локон у лица подпрыгивает, точно пружинка. В темных глазах разливается любопытство.
— Тебе идет каре, — едко замечает она, прекрасно зная, что новая стрижка была вынужденным решением, а не моим выбором. — Сама постаралась или кто помог?
Вопрос явно риторический. Я демонстративно игнорирую ее ядовитые выпады, сажусь за свою парту и отправляюсь в приключение по страницам романа Джордж Элиот, готовясь к дотошным расспросам мистера Фишберна. Класс вскоре наполняется учениками, наводняется смесью приторных духов и пота, бьющей в ноздри и бодрящей не хуже крепкого кофе. Звонок — и все затихают на местах. Даже Дэнни отводит хитрый взгляд: меня более не существует, пока мистер Фишберн занимает ее пытливый ум.
Поговаривают, что Дэнни пару классов назад была влюблена в Терри Фишберна. В такое легко поверить: учитель литературы еще достаточно молод, а голос его способен очаровать самого невосприимчивого слушателя. И только я знаю правду: сердце Дэнни до сих пор отдано Гаспару Молине. Ни мистер Фишберн, ни Честер Филлипс не могут затмить Гаспара, которого я у нее украла. По крайней мере, так считает сама Даньел. Мне даже жаль, что на деле все не так просто.
Многим ученикам наверняка непонятно: что Беатрис Беккер забыла на одном курсе с Дэнни Лэнфорд, которая ее ненавидит? И правда, курс литературы не был для меня обязательным, его я выбрала как факультативный еще задолго до размолвки с Дэнни. Но после ссоры отказываться от него равносильно поднятию белого флага, а я не хотела представать в роли поверженного врага, вот уж дудки. Да и на что мне заменить лекции Терренса Фишберна — на театральное мастерство? Я ходила в драмкружок с восьмого класса, но уже год как бросила. Несмотря на сценические успехи, я поняла, что терпеть не могу актерское искусство, — в жизни и без того много притворства. К тому же вот так наблюдать за хищником, находясь в полуметре от него, по-своему притягательно.
Смотрю на Дэнни искоса — она ведет себя невозмутимо, как будто не она вчера истязала ученицу Уэст-Ривера. Такая примерная, такая способная… И такая жестокая. Жаль, мало кто может заглянуть к ней под маску. Никто, кроме меня, не увидит ее настоящую.
Звонок обрывает лекцию мистера Фишберна, забывшего о времени. Он даже в смятении сверяется с наручными часами, после чего пожимает плечами и отпускает нас, не дав домашнего задания. Когда собираю вещи, холеная ручка опускается на мою парту и оставляет на ней сложенный вдвое лист, после чего вспархивает и исчезает из поля зрения.
Мне снова выставили шах.
Нетерпеливо раскрываю лист и читаю, что же припасла для меня Дэнни на сей раз. Она, конечно, осталась верна своей любви к Эмили Дикинсон:
Столько времени прошло, а она все еще ждет моего раскаяния. Что ж, Дэнни, пора бы уже признать: этого никогда не будет.
Я не крала у тебя Гаспара. Он был в меня
— Чем могу вам помочь, мисс Беккер?
За окнами стеной валит снег, и кабинет Амалии Хартбрук погружается в таинственный полумрак. Хаусмистресс сидит, сцепив пальцы в замок над отчетными документами; настенные часы отмеряют счет ускользающему времени, заполняя тишину кабинета мерным «тик-так».
В полном молчании я протягиваю мисс Хартбрук многострадальное прошение. Хаусмистресс пробегается по листу глазами, хмурит гладкий лоб. Закончив, она снимает очки и серьезно спрашивает без каких‑либо лирических отступлений, в которых я, к слову, и не нуждаюсь:
— Давно это происходит?
Даже не знаю, с чего начать. С инцидента в женском туалете? С избиения после отбоя? Начиналось все вполне невинно, даже по-детски: разгулявшиеся слухи, пофыркивания за спиной и опустевшее вокруг меня пространство в столовой, будто я была разносчицей чумы. А потом все превратилось в сущий кошмар, беспросветный тоннель, по которому я иду и все никак не нахожу выхода.
Слова сами льются из меня потоком вперемешку со слезами, а я даже не успеваю удивиться своей говорливости. Так долго держала в себе эту тайну, что счастлива наконец разделить с кем‑то ее непомерную тяжесть.
Когда рассказ подходит к концу, я поднимаю глаза на мисс Хартбрук и ожидаю встретить понимание. Однако вижу лишь холодную замкнутость, через которую едва-едва пробивается профессиональный интерес, и только.
Передо мной словно хлопают дверью.
— Очень грустно слышать, что вам пришлось столкнуться с подобным, мисс Беккер, — говорит она, протирая очки батистовым платочком. — Вот уж не думала, что кто‑то из почетных учеников Уэст-Ривера опустится до откровенного рукоприкладства.
Все сказанное просеиваю сквозь сито и перевожу как «спасибо, что поделились, мы обязательно вам перезвоним».
— Вы ведь мне поможете, правда?
Спрашиваю уже без особой надежды; сквозящее равнодушие убивает ее во мне, вытравливает напрочь. Амалия Хартбрук, слыша звенящие нотки бессилия в моем голосе, как‑то смущается, водружает на нос очки и натянуто улыбается.
— Ну конечно, мисс Беккер. Вы поступили правильно, рассказав обо всем мне. Надеюсь, что получится разрешить эту… проблему наиболее щадящим способом.
Что бы ни крылось за ее словами, я ей не верю. Мисс Хартбрук все еще держит мое прошение в руках, когда я, вытирая потекший нос рукавом, выхожу вон. Дверь плотно не закрываю, оставляю узкую щелочку, чтобы увидеть подтверждение своим мрачным догадкам. Все случается согласно моим предсказаниям: хаусмистресс, выслушав мольбы о помощи и воздаянии по заслугам всем обидчикам, бросает последний взор на листок, после чего отправляет его в шредер. Тот сжирает прошение за считаные секунды, и мне кажется, что вместе с бумагой он кромсает и мое сердце.
Нет, Остину Хайтауэру не суждено получить моей жалобы. Никто не станет устраивать скандал и порочить имя престижной академии из-за какой‑то Беатрис Беккер, да еще и накануне выпуска, и хаусмистресс дала мне это понять. Родители упомянутых лиц слишком важные персоны, а главное, ведущие спонсоры и благодетели Уэст-Ривера, чтобы нарываться на их немилость.
Благодаря мисс Хартбрук вывожу для себя новое правило, которое, если б могла, выгравировала на табличке у ворот академии: когда оказываешься на разных чашах весов с громким именем Уэст-Ривера, знай, что перевес обязательно случится не в твою пользу.
Меня предавали много раз. Раньше думалось, что, повзрослев, ты переместишься в совсем иной мир, где тебя окружат исключительно здравомыслящие и мудрые люди. Но я ошибалась. И подростки, и взрослые вращаются в одной вселенной, где чистота помыслов не зависит от возраста. Даже умудренные годами люди способны предать, и их предательство ранит во сто крат сильнее.
Перешагивая порог библиотеки, намереваюсь хоть ненадолго забыться в тишине и сдать давно залежавшиеся книги, но и тут меня не ждет ничего, кроме новых неприятностей.
Я сразу же замечаю троицу эриний за столом, за которым обычно люблю заниматься.
Мэй и Сэйдлин тихо переговариваются, сидя рядом друг с дружкой, а у стола стоят Дэнни и… Честер. Как только Даньел замечает меня в дверях, то спешит прервать разговор и поцеловать Честера на прощание. Так она показывает мне, что между ними все лучше не бывает, а то фото… Что ж, с кем же не случаются промашки, правда?
Проходя мимо, Филлипс одаривает меня взглядом, полным торжества. Двери звучно закрываются за ним, и только тогда я вспоминаю, как дышать.
Внутренне подобравшись, все же иду к своему месту и сажусь на свободный стул у зеленой лампы. Но как только я выкладываю учебники, Сэйди одним махом сбрасывает их на пол. Грохот от падения вещей кажется оглушительным не только мне, но и остальным ученикам, ищущим здесь покоя. Я чувствую, как на нас взирают с любопытством. Теперь они ждут представления, и Дэнни непременно утолит их жажду.
Я нагибаюсь, чтобы собрать опрокинутые вещи, и голос Даньел предупреждает меня:
— Не советую этого делать, Би. Тебе тут не рады.
И что они только забыли здесь, эти гарпии? Неужели им не нужно обновлять тушь на ресницах, вертясь у туалетного зеркала, или наводить страх на первогодок?
Упрямо поднимаю побитые книги, сдуваю упавшую на глаза челку и почти нагло спрашиваю:
— С каких пор у Даньел Лэнфорд есть право распоряжаться собственностью Академии и указывать мне, где проводить время?
— С каких пор у тебя появилось право клеветать на учеников Уэст-Ривера Амалии Хартбрук?
Мое дыхание сбивается. Откуда она узнала?.. Параноидальные когти вновь впиваются в кожу и провоцируют нестерпимый зуд. Все‑таки кто‑то и правда пристально следит за мной и докладывает Дэнни о каждом шаге. Или Амалия решила поговорить с троицей и Честером в обход директора?..
— Клеветать… — фыркаю я, пытаясь сохранить самообладание. — Так ты это называешь?
Мэй противно ухмыляется в ожидании ответа своей властной подруги.
— Неважно, как я это называю, — отвечает Дэнни, подавшись вперед. Тон ее становится угрожающим. — Важно то, как это воспримут остальные. Думаешь, кто‑то поверит в твои россказни без доказательств?
Хаусмистресс я могла показать лишь оставшиеся следы синяков, но, кроме них, бумаги и слез, мне нечем было подкрепить свои слова. Разве что Рори мог вступиться за мою честь — единственный свидетель, — но мне не хочется впутывать его в наши распри.
— Наша репутация идет впереди нас, — вставляет Сэйди, со скучающим видом наматывая светлый локон на палец. — Мы в топе самых успевающих учеников академии, нас уже хотят заполучить все лучшие университеты Соединенного Королевства. И никакая букашка вроде тебя, Беатрис, не сможет помешать нам урвать свой лакомый кусочек.
Я впиваюсь ногтями в мякоть ладоней так, что, кажется, протыкаю их до крови. Только не цепеней, только не молчи, Беатрис… Скажи хоть что‑нибудь!
— Как там Честер, Дэнни?
Вопрос явно сбивает Даньел с толку. Вспоминать о поступке Честера мне тошно и больно, но для Дэнни — еще больней. Заостренное жало вонзается прямо в цель.
— Все прекрасно, — отвечает она, хоть и без прежней уверенности. — Если ты думала, что он вспоминает о тебе, то ошибаешься. Он просто хотел пошутить… и немного заигрался. Если тебя это ранило… — Она театрально вздыхает. — Тем лучше. За это я готова многое простить.
Сэйдлин мерзко хихикает, и я не выдерживаю. Не имея больше сил смотреть на них, напитываться сочащейся злобой, я вскакиваю со стула так, что он падает — еще один взрыв в библиотечной тишине. Не потрудившись поднять стул, я направляюсь на выход, а вслед бросают:
— До новых встреч, Беатрис. Будем ждать тебя здесь.
Раскатистый смех ударяет мне в спину. Миссис Холлоуэй предупреждающе шикает на девушек, и те замолкают, но отзвук их насмешки еще долго преследует меня по коридору.
Дэнни не любит Честера, это увидит и слепой. Они могут сколько угодно исполнять роль образцовых влюбленных, но «Оскара» за плохую игру не получат. Если Филлипс и нужен ей, то лишь как красивая побрякушка, дополняющая образ. А значит, Честеру простят все, каких бы гнусностей он ни натворил.
Что и говорить, после разрыва с Гаспаром Молиной Дэнни стала заложницей собственной репутации: если бы она рассталась и с Честером, все бы сочли, что она вновь проиграла мне парня, и неважно, что он вовсе не был мне нужен. В отличие от… Ах, неважно, не хочу вспоминать.
От библиотеки меня наглым образом отлучили, и я, убегая в растрепанных чувствах, совсем забыла сдать книги по оккультизму, чтобы миссис Холлоуэй не съела меня с потрохами перед рождественскими каникулами.
Впрочем, книги эти мне не пригодились. Я излазила весь стеллаж с литературой для досуга, но ничего путного не выискала среди тонны низкопробной макулатуры. Сейчас мне и самой смешно: что я вообще хотела там найти? Отчаяние грызло меня с такой силой, что я решила искать ответы в чем‑то сверхъестественном, ибо все рациональное, логичное и правильное не спасло меня от горестной участи жертвы.
Большую часть жизни меня растили в вере и любви к Богу. Но что‑то другое, что не входило в божественную юрисдикцию, находило меня само, словно перетягивая канат на свою сторону. Еще до гибели родителей, будучи маленькой, я частенько проводила время у соседки. Вдова Патнэм отнюдь не была набожной, как многие в ее почтенном возрасте. В ее доме не найти было вышивок на религиозную тематику или светлых напутствий в духе «Благословен будь» [12]. Зато чего хранилось в избытке, так это оберегов, талисманов, которыми она увешала почти всю квартирку, свечей и каких‑то трав, чей острый запах сшибал с ног любого захожего.
Вдова Патнэм и открыла мне мир невидимый, перевернутый. Там, говорила она, действуют другие законы, другие правила. Можно согрешить, говорила она, и ничего‑то тебе за это не будет. Вместе с нею от скуки мы очищали дом от «незваных духов» или гадали на картах Таро, предсказывая повороты судьбы. К тому моменту мне было почти двенадцать, и красивые карты из колоды Уэйта казались невинным развлечением. Но веселью пришел конец, когда карты выдали плохой расклад.
Присцилла Патнэм перевернула карту, которая знаменовала Смерть, и всю комнату вдруг заполнил удушливый гнилостный смрад.
— Ох, нехорошо, птичка, это нехорошо… Грядут серьезные перемены, — сказала Присцилла, поспешив спрятать карту.
Тревожные знаки следовали за мной по пятам, но я была слепа и глуха к ним. Я была ребенком и еще не допускала мысли, что родители могут покинуть меня когда‑то.
В тот день, когда это произошло, душа металась, мучимая предвестием чего‑то страшного, неотвратимого. Родители торопились на какую‑то важную встречу — кажется, с возможными акционерами отца, — и даже семейным застольем у рождественской елки в этот раз пришлось пренебречь. Я крутилась возле мамы и упрашивала остаться, но папа был неумолим. По его словам, сделка «изменит нашу жизнь». Как же ты был прав, папа…
Они не вернулись вечером и не вернулись поздно ночью. К четырем часам утра, в ночь Рождества, вдова Патнэм, что сидела со мной, сняла трубку трезвонящего телефона. Нам принесли роковую весть, и с тех пор моя жизнь не была прежней.
Бог, в которого они так истово верили, не уберег их. Зато некто, в кого верила Присцилла, хотя бы послал мне знамение.
Сидя в полупустой столовой, я вяло обедаю рисом и соцветиями брокколи и перелистываю от скуки «Тайные знаки», будто контрольный раз удостоверяясь: не подкинет ли книга парочку ответов? Но книга за авторством некоего Бернарда Линча молчит. Даже потусторонний мир не желает защитить меня.
Тут из-за спины наползает чья‑то тень. Вижу, как сбоку подсаживается Рори Абрамсон, и нерешительно поворачиваю к нему голову.
Рори, разумеется, молчит, тянет время. Просто так с Беатрис Беккер не поговоришь прилюдно, это знает чуть ли не каждый ученик Уэст-Ривера, — себе дороже вести беседы с изгоями, если не хочешь подмочить репутацию. Даже Рори не настолько отторгнут местным сообществом, чтобы нарушать негласные правила. Когда народ вокруг рассасывается, Абрамсон двигается ближе и говорит простодушно:
— Ты как? Кстати, тебе идет новая стрижка.
Неожиданно он подкрепляет комплимент новым портретом. Рори протягивает мне вырванный из альбома лист, на котором снова я, но обновленная, почти живая: черно-белый рисунок разбавлен нежно-персиковым мазком пастели на скулах, сдабривающим бледную кожу приятным румянцем, а лицо обрамляют укороченные пышные локоны, придавая мне какого‑то задора. И только взгляд затравленный, омертвелый даже больше, чем прежде. Рори, как всегда, ухватил самую суть.
— Что ж, если вдруг вылетишь из академии, можешь смело открывать свой салон — стрижки у тебя полный блеск, — хмыкаю я наконец и подушечкой указательного пальца чуть растираю карандашную пыль в нарисованных печальных глазах. Теперь у моего двойника темные разводы вокруг глаз, точно у мертвеца. — Вот, так больше похоже.
Рори напряженно следит со стороны, но ничего не говорит, будто понимает, что я не нуждаюсь в словах утешения — они для меня больше не имеют ценности. Чтобы избежать неловкой тишины, я разворачиваюсь к Абрамсону и прошу:
— Ты не мог бы занести эти книги мисс Холлоуэй вместо меня? Сама не могу, я… тороплюсь на английский.
Рори участливо кивает, забирает книги и с интересом рассматривает обложки.
— Увлекаешься мистицизмом? — усмехается он. Левый уголок губ криво ползет вверх.
— Так, балуюсь в свободное время, — бросаю я беззаботно, застегивая сумку. — Это не всерьез.
— Жаль, потому что я знаю одно местечко в Брайтуотере…
— Что за местечко? — пожалуй, слишком быстро спрашиваю я.
Улыбка Рори делается еще шире. Знает, что посадил меня на крючок, и рад тому.
— Магазин «Вещицы Аларика Гримшоу». Там продают всякие магические атрибуты: обереги, благовония, книги… — Поймав мой недоуменный взгляд, он спешит оправдаться: — Я просто писал эссе на тему мистики в искусстве, и мистер Гримшоу, владелец лавки, очень мне помог. Правда, он немного странный, нелюдимый тип… С ним нелегко найти общий язык. Но, думаю, ты справишься.
В том, что я полажу с мистером Гримшоу, я не сомневаюсь, а вот в самой поездке в город уверенности ни на грош… Попасть в Брайтуотер не так‑то просто. Посещать городок в получасе езды от академии позволено лишь тем, чьи родители или опекуны предоставили руководству Уэст-Ривера специальное разрешение с подписью, как полагается. Мне, разумеется, не повезло: тетя Мариетта не сподобилась прислать документ в этом триместре из-за недовольства моими отметками. Что и говорить, успеваемость моя действительно сильно просела на фоне изнуряющих издевательств, и, быть может, если бы тетя внимательнее меня слушала, то знала, что причина вовсе не в моем разгильдяйстве. Как бы там ни было, а пропуска в город у меня нет, а значит, придется искать обходные пути, чтобы предпринять вылазку.
— Так где, говоришь, его магазинчик искать?
Чтобы осуществить задуманное, я вынуждена идти на бесхитростное вранье. Каждый первый день учебной недели ученики по столетним правилам академии посещают службу в часовне Уэст-Ривера, но я, сказавшись больной, пропускаю ее вместе с последующими уроками и намереваюсь выскользнуть с территории кампуса.
Форму намеренно оставляю на вешалке: если во мне распознают ученицу академии, то мигом вызовут наряд полиции и вернут в каменные объятия альма-матер. Вместо традиционного темно-синего пиджака и плиссированной юбки чуть выше колена натягиваю теплый свитер из шерсти мериноса и черные джинсы, зашнуровываю сапоги. Хватаю пальто, внимательно осматриваюсь и выныриваю в пустующий коридор.
Холодный воздух обдает меня свежестью. Солнце прячется за хмурыми тучами, сулящими снегопад. Скамьи и стол под старым дубом пусты — теперь, когда температура держится ниже нуля, ученикам не до посиделок вне кампуса. Бросив последний боязливый взор на каменную громаду академии, пробираюсь через замаскированную дыру в заборе и даю деру, пока рядом не нарисовался смотритель Роуч.
Подлесок безлюден и тих. Тонкий наст крошится и проминается под ногами. Едва заметная тропинка вдоль реки верно ведет меня к дороге, и даже отсюда я слышу первые отзвуки проносящихся мимо машин.
Самое главное — ничем не выдать в себе сбежавшую школьницу. Ежегодно один-два ученика предпринимают попытку убежать на волю, но в чем‑нибудь беглецы да прокалываются и смиренно возвращаются в кампус, где получают дисциплинарный выговор и ультиматум от родителей в виде блокировки кредитной карты.
Повторять судьбу неудачников мне не хочется, и потому я стараюсь на ходу сочинить приемлемую легенду, что́ девица моих лет могла забыть одна у дороги.
Пытаюсь вызвать такси к выбранной точке на карте, но связь в лесу так плоха, что я рычу со злости и запихиваю бесполезный телефон в карман пальто. Время внести корректировки в план.
Неохотно я встаю у обочины и выжидаю. Несколько машин проносятся мимо, игнорируя выставленный палец автостопщика, еще две чуть не обрызгивают меня грязью снежной каши. Нервно подсчитываю оставшееся время на экране смартфона — хватит ли его, чтобы вернуться назад, не обнаружат ли моего отсутствия? — и облегченно вздыхаю, когда серый «Фольксваген» тормозит поодаль от меня. Водительское окошко опускается, и наружу выглядывает кудрявая женщина.
— Вам нужна помощь, мисс?
— Спасибо, мэм, вы так добры! — стараюсь придать голосу максимум взрослости. — Не подбросите ли вы меня обратно в Брайтуотер? Я ошиблась и села не на тот автобус, правда вот, поняла слишком поздно… Решила высадиться, пока уехала недалеко, но расстояние оказалось внушительнее, чем мне сперва показалось.
— Конечно, милая, садитесь вперед! — приглашает женщина, и я семеню к пассажирскому сидению. — Вы, наверное, замерзли вся…
Я активно киваю, театрально сокрушаюсь над своей рассеянностью, и женщина увозит меня в Брайтуотер, который я якобы покинула по глупости. Ее добродушию нет конца: всю дорогу она занимает меня милыми историями о своей семье, о планах на Рождество, а я сочиняю что‑то на ходу, подкрепляя собственную сказку правдоподобными деталями. Внутри теплеет от возможности хоть ненадолго побыть кем‑то другим — девушкой-студенткой, гостившей у брата, а вовсе не школьницей, которая настолько отчаялась, что решила обратиться к темным практикам, лишь бы только перестать быть мишенью для чужих злодеяний.
За окном «Фольксвагена» буйствует снежная круговерть, а я нащупываю в голове запретную мысль, которую обычно гоню от себя прочь, чтобы не было так больно. Но она с такой силой вцепляется в мозг, укореняется так, что ее не вырвать, не выполоть. Я вспоминаю полустертые, полузабытые лица матери и отца и гадаю: когда они ехали в той машине, они предчувствовали свой финал? Они думали
В окне начинает мелькать череда однотипных невысоких домиков, и я понимаю, что мы въехали в город. «Фольксваген» плавно тормозит у тротуара, и женщина миролюбиво прощается со мной:
— Так‑то лучше, чем пешком, правда?
Сердечно поблагодарив ее, выбираюсь наружу, несильно хлопаю дверью и смотрю вслед. Только когда машина тает в белой пелене, я осматриваюсь и иду вперед в надежде разыскать центральную площадь.
Брайтуотер — город накатанной до гладкости брусчатки и исконно английских построек с отцветшими придомовыми палисадниками. Лозы побуревшего плюща увивают каменную кладку вдоль всей улицы, а засохшие кусты гортензий заметает снежная крупица. Редкие прохожие не обращают на меня внимания и только плотнее заматываются шерстяными шарфами. Здесь я не чувствую себя чужой, но и своей не ощущаю. Что‑то неуютное и тревожное висит в стылом воздухе; запустение городка бросается в глаза и понуждает ежиться под теплым пальто.
Рори сказал, что магазин мистера Гримшоу располагается рядом с пекарней, и я бреду вдоль торговых лавок, надеясь, что аромат сдобной выпечки станет мне ориентиром. Вот только ноябрьский ветер уносит прочь всяческие запахи и со смехом швыряет снег в лицо.
Я путаюсь и петляю по узким безлюдным улочкам, рассматриваю вывески да витрины, но по описанию, данному Рори, ничего не нахожу. Оккультная лавка начинает казаться вымыслом Абрамсона, как вдруг я и правда натыкаюсь на вывеску с аппетитно блестящим рогаликом, а за ним показывается жестяной указатель с нарисованной стопкой книг и черным котом, что обвивает себя хвостом. Насилу сдерживаюсь, чтобы не завернуть за сладкой булочкой, и прислоняюсь к витрине лавки с магическими безделицами.
За стеклом все темным-темно, никого не видать. Витрина ничем не освещена — только книги, стилизованные под ведьминские гримуары, разбросаны в хаотичном порядке, а сверху на тонких лесках парят чучела настоящих летучих мышей. Я кривлюсь от отвращения и отлипаю от витрины. Самайн уже прошел, а антураж, похоже, остался. Пожав плечами, отворяю дверь и захожу внутрь.
Магазин заполняется звоном дверного колокольчика. Здесь и правда нет ни души; на прилавках с медными котелками и благовониями скопилась пыль. Если сюда и захаживают посетители, то крайне редко, минуя и полки с амулетами, и стенд с мистическими путеводителями по темным закоулкам Брайтуотера. Из любопытства пролистываю одну из брошюр — чем может удивить меня этот захолустный городишко? — и натыкаюсь на историю о сумасшедшей девочке, одержимой птицами. На лицо наползает ухмылка: каждому уэстриверцу известно, что «девочка, одержимая птицами» жила вовсе не в Брайтуотере, а в кампусе академии много лет назад. Видно, спин-доктор хорошо отработал свои деньги, раз имя этой девушки перестало стоять рядом с именем академии в прессе.
Легенды о той странной девице, которая беспрестанно рисовала птиц в своих альбомах, до сих пор передаются из уст в уста на переменах, за завтраком, обедом и в темноте комнат после отбоя. Мне в свое время рассказала о ней Дэнни. У каждого рассказчика легенда обрастала своими подробностями, преображалась силами развитой фантазии, и в версии Даньел девочка обладала способностями к прорицанию, которые, впрочем, сыграли с ней злую шутку. Она как магнитом притягивала к себе черных птиц — воронов, грачей, галок, — и те следовали за ней по пятам, будто фамильяры. Девица наводила страх на учеников Уэст-Ривера и приобрела дурную репутацию. Именно ее винили в небезызвестном скандале с убийством тридцатилетней давности, хотя доказать ее причастность так и не смогли. Как по мне, бедняжка оказалась жертвой обстоятельств и недоброго умысла сверстников. Я вижу в ней себя: забитую, оклеветанную, вычеркнутую из общего праздника жизни. Жаль, что нас разделяет время. Вместе мы бы справились лучше.
Со вздохом разочарования я возвращаю незатейливую брошюрку на место. Мое внимание привлекает высокий стеллаж у стены, полки которого сплошь забиты подержанными и весьма потрепанными изданиями. Одна из книг — «Пособие по ритуалам вуду» — стоит обложкой к покупателю. Я задумчиво хмыкаю и уже тянусь к ней, как чей‑то грудной, басовитый голос пресекает меня:
— Вам не эта книга нужна, мисс.
С испугу я отдергиваю руку и оборачиваюсь. Передо мной, на почтительном расстоянии, стоит мужчина, настолько высокий, что мне потребовалось бы вырасти вдвое, чтобы достать ему до макушки. Коротко остриженные волосы уже дали седину и теперь серебрятся у висков; глубоко посаженные глаза репьями впиваются в меня, отчего делается до жути неуютно.
— Откуда вы знаете, что я ищу?
Вопрос мой заставляет его немолодое лицо сморщиться в подобии улыбки. Должно быть, это и есть тот самый мистер Гримшоу, владелец лавки, с которым, по словам Рори, нелегко поладить.
Но мужчина не отвечает. Он подходит ближе — по моему телу проносится толпа озверевших мурашек — и тянет руку к полке повыше, извлекая из ее недр другую, еще более древнюю и истрепавшуюся книгу в черном переплете.
— Думаю, эта подойдет вам больше, — говорит он наконец и вручает книгу мне.
Тканевое тиснение с потертостями и царапинами приятно ложится в ладони. Расхлябанный корешок хрустит под нажимом, а на обложке блестит золотистая фольга, чудом уцелевшая у прежних хозяев. Золоченые буквы вписаны в узорчатую рамку в средневековом стиле. Заглядываю внутрь и изучаю титульный лист — 1779 год издания. И как только этот фолиант сохранился?
Следом отыскиваю ценник и не верю своим глазам. Всего пятнадцать фунтов?..
— Это шутка какая‑то? — усмехаюсь я и указываю пальцем на белый стикер-ценник, прилепленный на нахзац. — Наверное, тут какая‑то ошибка… Такое издание должно стоить целое состояние!
— Никакой ошибки, мисс, — невозмутимо возражает мистер Гримшоу и склоняет голову набок. — Такова цена этой книги, и ни фунтом больше.
Мной овладевает недоверие. Неужто меня хотят одурачить? Обуреваемая сомнениями, я пускаюсь в краткое исследование страниц книги и встречаю загадочные символы-сигилы, заклинания на латыни, мудреные схемы пентаграмм, демонических печатей и рецепты невообразимых снадобий. Пальцы сами замирают на странице с заголовком «Воздай врагам своим». Пульс тут же учащается. Должно быть, владельцем лавки руководит шестое чувство, потому что он определенно осведомлен о моих терзаниях и потаенных желаниях.
Судорожно сглатывая, я одобряю выбор мистера Гримшоу и иду на кассу, чтобы оплатить покупку. Да и как устоять, если такое сокровище мне даруют почти за бесценок? На счастье, кредитка действует, хотя пользуюсь я ей крайне редко.
Когда я прикладываю карту к терминалу, мужчина резко хватает меня за запястье и наставительно говорит:
— Будь осторожна со своими желаниями! Они могут исполниться.
От его слов по коже проносится мороз. Глаза-угольки коварно блестят; быть может, я совершила огромнейшую ошибку в своей жизни, забредя сюда. В полном ужасе я выбегаю из магазина, растрезвонив дверным колокольцем на всю округу. Крепко прижимаю книгу к телу, и мне мерещится, что она обжигает грудь и руки.
Я как будто прикоснулась к огню преисподней и впустила в свою душу тьму.
— И какая нечистая понесла вас в Брайтуотер без надлежащего разрешения?
Директор Хайтауэр смотрит на меня с осуждением и даже неприязнью, как если бы по моей вине он наступил начищенным ботинком в кучу дерьма. Хотя из нас двоих вляпался определенно не он, а я.
Вернувшись только к сумеркам, я, само собой, не сумела остаться незамеченной. Улицу сковала такая непогода, что ни один таксист не вызвался пуститься в рейд, подло меня подставив. Я до чертиков намерзлась, стоя у обочины в надежде поймать попутку до академии, но, будто назло, никто не желал мне помочь. Обдуваемая шквальным ветром со снегом, я прошла пешком около трех миль, прежде чем достигла знакомого подлеска. И по закону подлости у самых ворот столкнулась с Барри Роучем, который, точно сторожевой пес, ухватился за меня и потащил за шкирку к руководству. Разжалобить смотрителя, несмотря на наше приятельство, мне не удалось — пришлось повиноваться и проследовать на плаху.
До сих пор страшно разуться и взглянуть, во что превратились мои бедные натруженные ступни после сегодняшнего марафона. Однако даже под тяжелым взором директора я убеждаю себя, что все было не зря. Книга приятно оттягивает рюкзак и придает уверенности, что совсем скоро мои труды будут вознаграждены.
Но сначала следует пройти цикл унижения…
— Отвечайте же, мисс Беккер, не тяните резину!
— Простите, директор, вы правы, моему поступку нет оправдания, — набрасываю я на себя мину раскаяния. — Но вы ведь знаете, почему я вынуждена действовать тайно. Моя опекунша отказалась предоставить разрешение, а оно было необходимо…
— Разрешение вам не выдали не просто так, — перебивает мистер Хайтауэр, — а по причине плохой успеваемости. Мисс Хартбрук ознакомила меня с табелем ваших оценок, и я ясно увидел, как вы просели в сравнении со сверстниками. Чем вы можете объяснить такую перемену, мисс Беккер?
«Может, стоит спросить об этом у мисс Лэнфорд?» — хочется мне заявить, но я щипаю себя за локоть под рукавом свитера и сдерживаю пыл.
— Мне кажется это несправедливым наказанием, сэр, — мямлю я неуверенно. — Если бы я обладала равными правами с остальными учащимися Уэст-Ривера, то, может, и успеваемость моя вернулась бы к прежним показателям?
Кажется, Остина Хайтауэра мои речи не слишком вдохновляют. Брови его вздымаются на лоб, а губы сжимаются в тонкую линию. Похоже, он в шаге от того, чтобы взорваться.
— Прошу, поговорите с моей опекуншей, мисс Мариеттой Чейзвик, — уже с мольбой взываю я и корчу страдальческое лицо. — Возможно, вам удастся убедить ее переменить решение? И в таком случае, обещаю, подобных инцидентов вы за мной больше не заметите.
— Это шантаж, мисс Беккер?
— Ни в коем случае! Лишь моя просьба, сэр. Боюсь, меня тетя Мариетта слушать не станет, мы с ней… не в лучших отношениях.
Директор ерзает в кресле, явно недовольный предстоящими хлопотами, которые по какой‑то причине мы с моей бедовой родственницей не можем уладить сами, но все же устало вздыхает и кивает.
— Хорошо, мисс Беккер, я постараюсь донести до мисс Чейзвик вашу просьбу от своего лица. Но и о вашем побеге тоже вынужден ей сообщить, вы это понимаете?
Если бы однажды выпустили книгу с названием «Как лишить человека надежды одной фразой», директор Хайтауэр был бы ее автором, в этом нет сомнений. Вынужденно киваю, заранее понимая, что после доклада директора никакое разрешение мне уж точно не светит, как ты ни проси.
— Что ж, хочу верить, что мы с вами достигли понимания. Надеюсь, подобного более не повторится, мисс Беккер. На сей раз ограничимся выговором и дежурством в столовой каждую среду и пятницу в течение месяца, но, если вы вновь нарушите правила академии, я буду вынужден поставить вопрос об отчислении без лестных рекомендаций. А теперь ступайте, мисс, и позаботьтесь о своей успеваемости — окончание триместра не за горами. Не разочаруйте меня.
Знал бы он, как сильно я мечтаю об отчислении или переводе, то не стал бы угрожать такой мелочью. Но тетя Мариетта ни в жизнь не допустит, чтобы я опорочила ее репутацию подобной выходкой и вернулась в ее имение, чтобы болтаться под ногами. Так что, как бы ни угрожал мне сейчас мистер Хайтауэр, тетя бы нашла способ убедить его оставить меня в ссылке.
— Да, сэр, большое спасибо, сэр, — прощаюсь я и выхожу из кабинета на ватных ногах.
До комнаты несусь стрелой, не обращая внимания на любопытные взгляды и насмешливые оклики уэстриверцев. Все, чем заняты мои мысли, — это гримуар, спрятанный в рюкзаке.
Всю ночь я не смыкаю глаз. Накрывшись одеялом с головой, я включаю фонарик в смартфоне и изучаю гримуар. Наутро меня ожидает контрольная по истории, но экономика и общественная жизнь Британии на закате викторианской эпохи отходят на второй план перед лицом оккультного знания.
Под приглушенное сопение Ханны Дебики я вчитываюсь в сакральные заклинания, вожу подушечкой пальца по сложным сплетениям линий на схемах пентаграмм и ищу, остервенело ищу нечто способное в корне изменить мою судьбу.
Наконец добираюсь до той самой главы, обещающей наказать всех моих врагов. С измятой страницы на меня смотрит скалящееся лицо нарисованного человека-зверя, который не знает пощады. По клыкам и витым рогам стекает чернильная кровь, а в черных глазищах плещется дьявольское неистовство.
«Для призыва Аластора, демона ненависти, разрушения и возмездия, дождитесь полнолуния и тщательно подготовьте место проведения ритуала. Его не должны посещать в течение недели, окроплять чужой кровью или проводить иные ритуалы призыва, хранящие энергетику других сущностей. Осветите место пятью свечами, поместив их на конец каждого луча начертанного пентакля…»
Сразу прикидываю в уме, где разыскать свечи, и прихожу к неутешительной мысли, что придется совершить налет на хозяйственные закрома в пристройке смотрителя.
«Чтобы призвать Аластора, вершителя вашей мести, даруйте ему по вещи каждого врага, коего вы имеете целью изничтожить. Поместите в центр Символ жизни и Символ смерти — жертву, которую надлежит принести как плату за будущие деяния демона. Совершив ритуал в соответствии с вышеизложенным, вы призовете проклятого духа, и он будет служить вам верою и правдой, пока не исполнит данной клятвы сполна».
Ниже автором приводятся слова, которые до́лжно произнести, и их я пока пропускаю. Сладостные обещания гримуара так захватывают меня, что сердце пускается в бесовскую пляску. Однако радость быстро сходит, когда я сознаю, что мне нужно выкрасть по вещи каждого недруга. Кажется, это будет самым сложным испытанием духа за всю мою жизнь.
Но я к этому готова.
Время тянется вечностью. Ответив на все вопросы контрольного листа за первые двадцать минут, почти не приложив стараний, я теперь томлюсь ожиданием скорого звонка. Чтобы убить время, набрасываю еще одну записку для Даньел, единственного адресата, кто способен оценить разрушительную силу стиха. Творчество Россетти вновь становится мне идеальным подспорьем. Зачем же менять орудие, если оно бьет безошибочно, верно?
Когда из динамиков раздается долгожданный сигнал, я собираюсь и выхожу следом за Даньел. Согласно ее расписанию, сейчас время физкультуры, а значит, самый удобный момент наведаться в раздевалку и утащить первый ритуальный трофей.
Дэнни не замечает, как я проникаю в раздевалку, не видит, как я аккуратно подглядываю из-за шкафчиков, делая вид, что расшнуровываю оксфорды. Она беззаботно напевает под нос какой‑то попсовый мотив и стягивает с себя верхнюю одежду. Я отворачиваюсь. Полуголое карамельное тело Даньел, конечно, образец для подражания, но я не из тех, кто станет глазеть и восхищаться осиной талией и проступающими под кожей ребрами. Уж мне ли не знать, сколько таблеток для похудения ей в свое время понадобилось, чтобы достичь идеала типичной анорексички?
Обе мы пришли слишком рано и все это время были одни в раздевалке. Но рядом с Даньел вдруг оказывается кто‑то еще.
— Ну что, не пора ли выполнить свою часть уговора, Дэнни? Насчет Торвальдсона… и выпускного бала.
Этот голос…
— О, надо же… И тебе еще хватает наглости приходить ко мне и напоминать об уговоре? А не мне ли следует напомнить тебе, дорогуша, в чем заключалась суть нашей сделки?
С колотящимся сердцем я осторожно высовываюсь из-за шкафчиков и рядом с Дэнни вижу Ханну Дебики.
И ты, Брут…
— О чем ты? — не понимает Ханна и морщит лобик. — Ты просила пошпионить за Беатрис и при любом удобном случае выставить ее на посмешище…
— Поцелуй с Честером, по-твоему, удобный случай, Дебики? — Даньел почти взрывается и с грохотом хлопает дверцей своего шкафчика. — Я просила опозорить мерзавку, а не
Соседка ловит ртом воздух, которого ей явно не хватает. Туше, Ханна.
Даньел собирает темные волосы в конский хвост и, уходя, бросает через плечо:
— Признай, Ханна: ты облажалась. А значит, сделка сорвана. Никакого знакомства с Йонасом не будет. Можешь пригласить Пули на выпускной бал: ему плевать, с кем развлекаться, если достаточно накуриться.
Даньел гордо удаляется в спортзал и оставляет бедняжку в смешанных чувствах. «Но ты же обещала!» — кричит Ханна вдогонку, а потом ударяет по шкафчику с такой силой, что тот ходит ходуном, и даже я спиной ощущаю вибрацию ее гнева. Из глаз соседки льются слезы. Со всхлипами она выбегает из раздевалки, даже не заметив меня.
Жалею ли я ее? Ничуть. Даже злости не получается испытать от ее поступка, ведь это так в духе Ханны: наскрести кривотолков по самым темным углам академии, а затем обратить их в свою пользу. А тут такой шанс, такая возможность! Навлечь на меня позор еще больший, чем прежде, а потом невинно спрашивать о самочувствии. Но в чем Ханна действительно просчиталась, так это в том, что доверилась Даньел. Мне‑то известно, сколь опасно поддаваться ее очарованию. Сожрет и не подавится.
А ты разве не знала, Ханна, что этот мир полон зубастых хищниц? И если уж надумала стать одной из них, будь готова, что стая тебя не примет. Так ведь вышло и со мной.
Пока раздевалка не наполнилась ученицами, я бросаюсь к шкафчику Даньел и забираю оттуда блестящую заколку; даже такая мелочь может стать мощным инструментом мести. Среди стопки учебников сую записку с посланием:
Маленькое премилое напоминание, что ее царствование не будет вечным.
Недоброжелателей в полку прибавилось, так что теперь следует держать ухо особенно востро. Соблазн внести поправки в ритуал и отомстить Ханне велик, но я все же набираюсь мужества и не распаляюсь. Если припомнить, сколько зла я натерпелась за последний год, то к целям возмездия можно смело причислить половину академии. С мисс Дебики Уэст-Ривер под чутким руководством Даньел однажды разделается своими силами, и, может быть, очень скоро бедняжка займет место новоиспеченного изгоя.
За обедом я искоса поглядываю на Сэйди, чтобы не упустить и незаметно проследовать за ней. Неподалеку замечаю группку учителей, оживленно обсуждающих насущные вопросы. Хаусмистресс Амалия Хартбрук тоже среди них: каштановые волосы ее свободно струятся по плечам, спина прямая, будто она проглотила железный стержень. Плавным движением она снимает очки и кладет подле себя на стол, будто их вес для нее невыносим. Мисс Хартбрук не видит меня, зато я наблюдаю за ней бесстыдно, неприкрыто. Раньше мне не приходилось тяготиться мыслью еще и о ней, но в последний момент и хаусмистресс пополнила мой черный список. Раз никто вокруг не желает прощать мне ошибок, то и я не собираюсь становиться матерью Терезой. Я все помню.
Пока Даньел воркует с Честером, Сэйди встает из-за стола и под руку с Мэй Лин идет к выходу из столовой. Я спешно отношу грязную посуду и подсаживаюсь к ним на хвост, а попутно прошмыгиваю за спиной мисс Хартбрук и утаскиваю ее очки в узкой стальной оправе. Хаусмистресс ничего не замечает, целиком погруженная в беседу, и я благодарю провидение, что уберегло меня от позорной поимки.
Прячу очки на дно сумки и иду вслед за девчонками, стараясь держаться в стороне и не попасться им на глаза. У разветвления коридоров подружки расстаются, не преминув приторно расцеловать друг друга в обе щеки, и Сэйди скрывается за дверьми актового зала. Ничего не остается, кроме как выждать немного и нырнуть за нею.
Нутро зала окутано полумраком. Широкие полукруглые ряды сидений пусты; алый бархат занавесей мягко подсвечен софитами. Запах застоявшегося воздуха и пыли набивается в ноздри. Предательски хочется чихнуть. Лисьей походкой я крадусь вдоль неосвещенной стены и вижу, как Сэйди показывается из-за кулис. С видом знатока она выходит на сцену с распечатками, откуда зачитывает вслух недоученные реплики. Голос ее певуч, силен. На первых словах, точно при распевке, она подбирает необходимый тон, чтобы надеть на себя кожу персонажа, слиться с ним воедино.
Многих удивило бы, почему главная роль досталась фрейлине, а не королеве. Дэнни не простила бы подруге блистания на сцене, если б сама не уродилась бревном без капли артистизма. Возможностей ее мимики хватает разве что на гадкую ухмылку, скорченную персонально для меня, и только. Сцена академического драмкружка не для Дэнни Лэнфорд, для нее это слишком мелко. Для Даньел весь Уэст-Ривер — съемочная площадка, где она главная звезда. Здесь актерские способности ценятся куда меньше, чем интриганство и умение развести сплетни на пустом месте, а в этом ей нет равных.
Пока Сэйди распевается на сцене, я проскальзываю в закулисье и ищу ее вещички в гримерной. Мне везет: здесь никого, все ушли на репетицию, побросав тут и там свое барахло.
— Но нас возмездием небесным так страшат!..[14]
Я слышала, что к Рождеству драмкружок Уэст-Ривера ставит «Тартюфа», где Сэйди, сердце и светоч сцены, будет играть Эльмиру. В пару ей поставлен Эдриан Пули, который, как я догадалась по узнаваемым репликам, играет самого Тартюфа.
— Ах, то, сударыня, пустые опасенья! Я знаю верный путь, чтоб устранить сомненья… — рокочут слова Эдриана, когда я шарю по карманам форменного пиджака Сэйди. Под реплики Эльмиры из уст бывшей подруги я изучаю содержимое ее сумочки. Что‑то гладкое и шуршащее попадает мне в руки из маленького потайного кармашка. Пакетик с… порошком?
«Неужели снова?» — думаю я и вдруг ощущаю, как на плечи наваливается стотонное чувство вины. Я заставляю себя очнуться и сую пакетик обратно. Нечего об этом вспоминать. Уж точно не сейчас.
Недолго думая, забираю помаду Сэйдлин, того самого пошло-розового оттенка, который превращает ее в куклу Барби. Уже собираюсь покинуть гримерную, как вдруг со сцены доносится громоподобный возглас:
— Предатель, этот нож ты под конец припас!
Сердце ухает. Неужели и Честер здесь? Судя по репликам, ему досталась роль Оргона… Что ж, раз так, прекрасно; явившись на репетицию, Честер облегчил мне задачу. Я прокрадываюсь в мужскую гримерную и вижу его рубашку на спинке стула. Золотые запонки на манжетах сверкают неизменными инициалами «Ч. Ф.». Нет, это было бы чересчур. Оставляю запонки в покое, довольствуюсь галстуком и забираю его с собой.
— Меня уже ничем не огорчит ваш крик: для неба я страдать безропотно привык…
На радостях пробираюсь за сценой к выходу, как вдруг спотыкаюсь о выпирающий угол декораций, сваленных здесь до представления. Шепотом я чертыхаюсь и едва ли не подпрыгиваю на месте, услышав позади удивленный голос:
— Мисс Беккер?
Тело словно каменеет. В груди становится тесно-тесно, весь воздух из легких будто выкачали. Миссис Гиббонс, руководитель драмкружка, загоняет меня в ловушку, но пока еще не понимает этого. И что ей понадобилось за кулисами именно сейчас?..
— О, мисс Беккер, наконец‑то и вы почтили нас своим присутствием! Я давно не видела вас, а ведь когда‑то вы так славно выступали в нашей труппе…
Я немею, думая лишь о том, как бы убедительно оправдать свой визит в гримерку.
— Да, я… Мне…
Но миссис Гиббонс, кажется, до того нет никакого дела. Она перебивает меня и пускается в ностальгическое путешествие:
— Помните роль Миранды [15], Беатрис? Вы были в ней так хороши, так гармоничны! — Миссис Гиббонс всплескивает руками. — Что же случилось, дорогая, почему вы забросили занятия?
Всеми силами пытаюсь не провалиться сквозь землю, застигнутая врасплох, да еще и на месте преступления, и отвечаю сконфуженно:
— Я… перестала успевать, простите. Пришлось сменить приоритеты, чтобы не завалить экзамены. Вот, зашла подругу проведать, поддержать…
Вранье, безыскусное вранье от начала до конца. Из труппы меня вытравила Сэйди, будто мало ей ходить под ручку с Дэнни! Но миссис Гиббонс, вероятно, не в курсе нашего внутреннего разлада и потому с участием кивает, не заподозрив обмана:
— Конечно-конечно, я все понимаю… И все же очень надеюсь, что потом, уже в университетском театральном кружке, вы найдете время проявить свои таланты, ибо они у вас определенно имеются. Не забывайте о них.
Закончив свою вдохновенную речь, миссис Гиббонс улыбается мне и уходит. Я наконец шумно выдыхаю, вытираю со лба испарину и выхожу с другой, неосвещенной стороны кулис.
На сцене творится настоящая магия перевоплощения: Честер-Оргон сердито поднимает руки к небу, Сэйди-Эльмира заставляет его лезть под стол, чтобы узреть корыстолюбие Эдриана-Тартюфа, а сам Эдриан-Тартюф ерничает, стоя в сторонке. Они произносят одни и те же реплики по кругу, чтобы довести речь до совершенства и не потерять в чувственности ее подачи. «Нет, Эдди, не кривляйся, ты выпадаешь из образа!» — укоряет Сэйди и призывает все начать сызнова.
В суматохе репетиции моего ухода не замечают. Я бесшумно прикрываю за собой двери и покидаю зал.
Наступает черед Мэй. Финишная прямая, что выведет меня к кульминационному действу.
Ради поиска последнего сокровища даже пропускаю урок любимой химии, ведь времени у меня всего ничего, если хочу успеть до полнолуния.
Пока ученики заключены в надежных стенах лекционных кабинетов, я прошмыгиваю в женское общежитие. Сегодня солнечно, и коридор залит ярким согревающим светом. Считаю это добрым знаком и дохожу до комнаты Мэй Лин и ее соседки Джорджины Харрингтон.
Сперва опускаюсь ничком на древний паркет и заглядываю в щель под дверью, проверяя, точно ли в комнате никого нет. Не заметив движения, я поднимаюсь и достаю из кармана пиджака старую добрую шпильку. Моим подстриженным волосам она уже ни к чему, но для чужих замков все еще сгодится.
Этой отнюдь не невинной шалости (как и многому другому) меня обучил его сиятельство Гаспар Молина. В тот день я потеряла ключи от своей комнаты, а Ханна уехала к родным. Мы были такими пьяными — бесстыдно надрались за кампусом в честь его семнадцатилетия, — что лыка не вязали. Явиться к комендантше за дубликатом ключей казалось немыслимо, и Гаспар прибег к изобретательному искусству взлома. У Гаспара было множество талантов, и один был греховнее другого.
Под моими проворными пальцами замок наконец поддается и гостеприимно щелкает. В кои‑то веки можно поблагодарить ретроградность руководства Уэст-Ривера: академия так и не озаботилась введением современной системы электронных замков, иначе не увидеть бы мне комнаты Мэй без персональной карточки как своих ушей.
Я воровато осматриваю коридор и только затем переступаю порог. Строгий интерьер академии разбавлен авторскими нововведениями на половине Мэй: постеры k-pop-группы, расклеенные по стене ровным рядком, на серой портьере — гирлянда из флажков с эмблемой Уэст-Ривера. Деловито прохаживаюсь по комнате и трогаю ее вещи, с мрачным удовольствием отмечая их внешнее совершенство, контрастирующее с несовершенством той внутренней Мэй, которую она так усиленно прячет. Выглаженные сменные блузы на вешалке-кронштейне пахнут хлоркой — Мэй профессиональная пловчиха, и запах бассейна преследует ее неотступно. На полке в шкафу лежит стопка безукоризненно сложенных джемперов. Мэй, как лютая перфекционистка, во всем обожает порядок. Даже тетради в ее столе рассортированы по цветам и формату. Среди учебников я натыкаюсь на ее ежедневник. Конечно, я здесь не за этим, но любопытство берет надо мной верх, и руки сами хватают блокнот. Внутри тонна упорядоченных записей: расписание занятий, домашние задания, внеурочная деятельность… Никаких пометок на полях или личных данных. Со скукой пролистываю одним махом полсотни страниц, как вдруг оттуда вылетает фотография.
Я поднимаю с пола снимок и рассматриваю во всех деталях. Справа стоит Мэй с редкой для нее улыбкой во все тридцать два зуба, в середине — Дэнни, которая зажмурилась в приступе смеха… А левая сторона фотографии загнута назад, словно эту часть хотели отсоединить, отрезать, но пожалели. Здесь изображена Сэйдлин с томным, почти распутным взглядом; светлые локоны ниспадают ей на лоб и округлое напудренное личико. Надо же, вот это находка! Неужели кому‑то еще не по нраву непревзойденная мисс Сэйди Джонс? Кажется, соперничество за расположение Дэнни Лэнфорд не прекратилось с моим устранением из их тесного круга — напротив, оно в самом разгаре… Впрочем, перебирать грязное белье коварных эриний времени нет. Засунув снимок между страниц, я кладу ежедневник на место ровно под тем углом, под которым он лежал в ящике стола, и продолжаю поиски.
Ручки, стикеры, смятые фантики в мусорной корзине… Все это меня не прельщает, в отличие от кулона с подвеской в виде серебристой капельки, спрятанного в шкатулке на прикроватной тумбочке. Нет, тоже не подойдет: такую пропажу могут заметить и разболтать всей академии, что среди учащихся завелся воришка. Ни к чему навлекать на себя подозрения, за мной и без того тянется длинный шлейф неприятных историй. Как и до Мэй, нужно взять лишь ту вещь, которой не хватятся. Безделушку, пропажа которой не расстроит бывшую хозяйку и не займет надолго ее мыслей.
Вижу у ножки кровати коробку со сложенными друг в друга носками и наклоняюсь к ним. А под кроватью нахожу клетку с кроликом по имени мистер Скиттлс.
— Вот это да, ты еще жив, дружок?
Мистер Скиттлс — самый незаконный житель Уэст-Ривера. Ученикам строжайше запрещено иметь здесь животных, и Мэй держит кролика уже несколько лет в секрете ото всех, кроме разве что своих подружек. Интересно, какими угрозами Мэй Лин заставила свою соседку, Джорджину, помалкивать об ушастике в их комнате?
Что ж, носок утащить не страшно — они ведь так часто теряются, правда? Без зазрения совести разлучаю носочную пару с кружевной тесьмой на резинке. Походя вспоминаю записи о ритуале из гримуара и обдумываю: не забыла ли что‑то? Все ли вещи собрала?
Однако кое-что очень важное вылетело из головы.
И тут меня осеняет. Да вот же, ответ у меня под носом! Я поворачиваюсь и возвращаюсь к клетке с кроликом. Смотрю на него удрученным взглядом палача и говорю:
— Прости, мистер Скиттлс, но ты пойдешь со мной.
Думаю, пропажа любимца расстроит Мэй куда больше утерянного носка, но у меня нет выбора. Такова жизнь, дорогая Мэй: как бы мы ни пытались уберечь дорогое нашему сердцу, всему однажды приходит закономерный конец.
Чердак временно становится убежищем не только для меня, но и для мистера Кролика. Разумеется, тащить его к себе в комнату — все равно что расписаться в содеянном преступлении. Как бы я объяснила появление питомца Ханне? Не говоря уже о том, что все сказанное или сделанное мной при соседке тут же станет достоянием общественности.
Законы Уэст-Ривера удивительным образом играют мне на руку. Зная о запрете на питомцев, Мэй не растрезвонит о пропаже на всю академию. Рисковать своей репутацией Мэй Лин не станет даже ради пушистого любимца, в этом я уверена на все сто.
До полнолуния остается несколько часов, и я трачу их на то, чтобы свериться с ритуалом. Все пять вещей покоятся в моей сумке. Еще пять глиняных блюдец я стащила из мастерской, где ученики занимаются на курсе искусствоведения. И свечи… Ради свечей пришлось наведаться к смотрителю, который на полставки был еще и завхозом. К сожалению, застать его пристройку пустой не удалось: Барри Роуч как раз развалился в подранном кресле перед теликом, где показывали его любимый футбол. На счастье, матч выдался не самым захватывающим, и мистер Роуч заснул с банкой пива в руке. Пользуясь моментом, я прокралась к его комоду с хозяйственным оборудованием и в полуистлевшей коробке отыскала свечи. Отсчитав пять штук, я устремилась к выходу, как вдруг Роуч пробудился с яростным воплем и смачно выругался, явно недовольный, что пропустил тот самый момент матча, когда все пошло «по одному месту». Я обмерла позади его кресла и даже вспотела, испугавшись, что он заметит меня. Вскоре сон с примесью алкогольного опьянения одолел его, и я как можно тише выбралась наружу. Такого прилива адреналина я не испытывала давно.
Все самое сложное позади, и сейчас, сидя в безопасности на чердаке, я радуюсь успеху и перекатываю в пальцах кусочек свечного воска. Осталось совсем немного. Последний рывок на пути к освобождению.
Сверяюсь с лунным календарем в смартфоне — полнолуние уже близко. Успеваю прочесть еще немного стихотворений Россетти и отобрать отрывков для Дэнни. Чувствую себя обязанной и кормлю кролика кусочком морковки из столовой (плюсы вынужденного дежурства) — последнее его лакомство. Затем достаю его из клетки за загривок и усаживаю в холщовый мешок с маленькими прорезями, чтобы не задохнулся раньше времени; собираю вещи в рюкзак и выдвигаюсь на улицу.
На кампус уже опускаются лиловые сумерки. Подтаявший за день снег чуть подмерзает и покрывается хрустящей корочкой. Он звонко лопается под моей поступью. Изо рта вырывается пар: его завитки уносятся ввысь, растворяются в низко нависших сиреневых тучах. Ноги сами несут меня в подлесок. Лучшего места для ритуала призыва не найти: у реки точно не было людей уже несколько дней, как не бывало прежде и похожих таинств. Хотя в этом я до конца не уверена.
Украдкой пересекаю границу Уэст-Ривера в том самом тайном месте, где совсем недавно пробиралась на волю. Сюда же обычно ускользают парочки, чтобы целоваться вдали от вездесущего ока преподавателей, но сейчас слишком холодно для обжиманий, и потому я ни на кого не наталкиваюсь. Незаметно прохожу по тропинке и углубляюсь в лес.
В ходе недолгого осмотра останавливаю свой выбор на небольшой полянке рядом с еще не замерзшей рекой. Достаточно далеко от кампуса, чтобы меня не засекли, и достаточно близко, чтобы успеть вернуться до отбоя.
Я расставляю свечи и плошки в соответствии с рисунком на вырванной из гримуара странице и черчу на снегу непонятные мне символы. Пускай я и не знаю их значения, это неважно: главное, чтобы их понимал тот, к кому хочу воззвать. Дрожащей от холода рукой зажигаю свечи — их пламя танцует на ветру, но не гаснет.
Теперь, когда время пришло, пробегаюсь глазами по словам призыва:
Сосуды, один за другим, заполняю вещами, принадлежащими каждому из моих обидчиков: заколка Даньел, помада Сэйди, галстук Честера, носок Мэй и очки мисс Хартбрук. Затем от каждого сосуда я веткой прочерчиваю ровные линии, сходящиеся друг с другом и соединяющиеся в пятиконечную звезду. Заключаю ее в ровный круг.
Чего‑то пока не хватает.
— Что ж, мистер Скиттлс, теперь твой выход.
Я достаю из мешка кролика Мэй Лин, он трепыхается в моих руках. Опускаю его в самый центр пентакля, крепко прижимаю к земле и нащупываю рядом кухонный нож — еще один полезный бонус дежурства по провинности. Я сглатываю комок, застрявший в горле, и перебарываю отвращение. Резким росчерком перерезаю кролику глотку: теплая кровь стекает по шелковой шерстке, моим пальцам и обагряет снег.
Железистый запах окутывает меня и нагоняет тошноту. Насилу справляюсь с рвотными позывами, благодаря саму себя, что накануне скудно пообедала. На багровые следы неприятно смотреть; больно узнать в них ростки ожесточившегося сердца. Видимо, издевательства превратили меня в камень, но горевать да рефлексировать некогда. Пути назад нет.
Придерживая обмякшую тушку зверька, я поливаю кровью сосуды с трофеями, затем опускаю тельце обратно в центр. Сделав грязную часть работы, чистой рукой хватаюсь за листок и вполголоса зачитываю строки на латыни. Этот язык, в отличие от странных закорючек рядом с сосудами, я хорошо знаю благодаря лекциям в академии.
Когда я заканчиваю, то воздеваю руки к небу, хотя обращаюсь не к Богу, а к тому, кто живет куда как ниже уровня земли.
Ничего не происходит.
Не знаю, чего я ждала. Что земля разверзнется подо мной и выпустит в мир рогатое существо? Или что заклинание наделит меня какой‑то потусторонней силой? Какими бы смелыми ни были мои мечты, ничего вокруг не меняется. Внутри растет разочарование.
— Что я сделала не так?..
Может, жертва недостаточно крупная для такой просьбы? У ритуала есть своя цена, но я не готова платить жизнью человека.
Совсем скисшая, я поливаю руку водой из бутылки и смываю кроличью кровь. Чтобы замести следы, я с трудом выкапываю в мерзлой почве небольшую ямку лопаткой, найденной на чердаке, и хороню мистера Скиттлса. Сосуды закапываю вместе с мертвым кролем, а вот символы не трогаю — нет времени. Снег выпадет снова и скроет письмена.
Похоже, что все бессмысленно. Я поднимаюсь и ухожу прочь, так и не узнав, принята ли плата и будет ли исполнена моя просьба.
Блеклый утренний свет вползает в комнату бесцеремонно, без приглашения. Он пробуждает соседку, от вида которой меня подташнивает, и я слышу, как она протяжно зевает, не выспавшись. Утро спешит пробудить и остальных. Жизнь в кампусе шевелится, шелестит смятыми простынями. Но мне не хочется больше поспевать за нею.
Против воли я открываю глаза и пялюсь в выбеленный потолок. Все тело ноет, как если бы я провела ночь под тяжеленным камнем. Вспоминаю, как проводила в глубоких сумерках ритуал, и хочу плакать навзрыд. Только присутствие Ханны в комнате останавливает меня и помогает держать себя в руках.
Какой же я была все это время дурой, как же велико было мое отчаянье! Вообразила, что смогу подчинить себе судьбу, выказать непокорность ей и восстать над собственным пеплом… Готова была поверить во что угодно, если оно изничтожит моих недругов, готова была красть, чтобы задобрить потусторонние силы… Даже умертвила невинное существо во имя мести. Но им, этим демоническим силам, похоже, нет до меня дела. Пора повзрослеть окончательно и признать, что их и вовсе не существует в природе. Зато имеется великое множество негодяев из плоти и крови, и управа на них отыщется разве что в светлом сердце. А мое давным-давно почернело, подернулось копотью и больше не излучает тепла, которым бы я могла согреться и спастись.
Все же возлежать до вечера и бичевать себя понапрасну я не могу и потому подчиняюсь утреннему зову. Ставлю одну ногу на холодный пол, вторую. Ханна кричит из умывальни «доброе утро», но оно нисколько не доброе ни для меня, ни для нее, и я угрюмо молчу.
Ленивые сборы, остывший завтрак в столовой. Все вокруг теряет вкус и краски, будто кто‑то плеснул на картину кислотой и масло сползло с нее, обнажая серый обезличенный холст. Нелепые надежды помогали мне держаться, но сегодня я двигаюсь исключительно на автопилоте. Никаких иллюзий. Никаких желаний.
Рори скрытно подает мне знак приветствия, но я игнорирую его. Мисс Хартбрук сегодня без очков как без рук: то заденет стакан с водой и чуть не прольет его, то нащупывает ложку там, где ее быть не должно, и предсказуемо промахивается. Давно считаю, что всем пора перейти на линзы: в такой глуши, как Уэст-Ривер, экстренно очки не раздобудешь.
Стайка гарпий садится завтракать за противоположный стол и бурно обсуждает что‑то известное лишь им одним. Если я ждала, что кара небесная сиюминутно обрушится им на головы, то ошибалась. На них не сыплется даже потолочная штукатурка, не говоря уж о разверзающихся небесах. Все трое щебечут, будто птицы, и горя не ведают. Я в очередной раз ловлю себя на мысли, как грустно видеть торжество зла, пока в книгах вроде «Гарри Поттера» по воле оптимистичного автора свет выжигает тьму. Реальность сильно отличается от книг. А может, это мне стоит читать истории помрачнее.
В общем и целом картина обыденная, набившая оскомину еще задолго до всей заварушки. Но что‑то неожиданно меняется, вторгается в привычный ход вещей. Некая деталь, которой раньше не было, лишний кусочек в пазле… Что же это, что не так?
Наконец до меня доходит осознание: в столовой сидит незнакомец.
Я не видела его прежде, и вид его мне кажется странно не подходящим здешнему антуражу. Или это все мы не подходим его персоне? Сложно ответить однозначно. Он сидит прямо, не озирается диковато по сторонам, как это часто бывает у новеньких, а просто поглощает овсянку с таким видом, словно трапезничает тут каждый день.
Сбоку разглядеть черты его лица — та еще задачка. Я беззастенчиво смотрю на него, как на точку в центре мишени, и все окружение понемногу исчезает, расплывается. Когда рядом с незнакомцем не остается ничего, он резко поворачивает голову, и я спешу отвести взгляд.
Прежний мир набрасывается на меня с небывалой яростью, голова кружится. Столовая вращается, как карусель на ярмарке, а к горлу подступает тошнота. Попытка встать и уйти оборачивается против меня: поднос с посудой падает, и я падаю вместе с ним.
Кто‑то подлетает ко мне, теребит за плечи, трогает лицо. Кое‑как продираю глаза и вижу перед собой Абрамсона, парня из «альфа»-класса, которого, кажется, зовут Марко Беньян, и мисс Маккей, учительницу химии.
— Мисс Беккер, с вами все в порядке?
— Может, к медсестре?
Точно во сне, я отмахиваюсь от всех ватной рукой. Мне помогают подняться, и мир возвращается на место согласно законам гравитации. Помутнение, волной нахлынувшее на меня, развеивается клубами дыма.
— Все в порядке, правда. Не стоит беспокоиться.
Пока мне помогают собрать осколки разбившейся посуды, я ощущаю, как в спину смотрят: кто с сочувствием, а кто с презрением и противной ухмылкой.
И лишь один глядит с интересом. Тот, чьего имени я еще не знаю.
— Уже видела новенького? — накидывается Ханна с расспросами вечером после занятий. Она усаживается на своей постели, подминая под себя пухлую подушку. — Девчонки весь день ему кости перемывают.
Конечно, я его видела, и даже не раз. Так уж вышло, что после столовой он вошел в класс литературы.
Тогда‑то я и рассмотрела его получше: копна коротких, чуть вьющихся черных волос, средний рост… Новенький, которого мистер Фишберн представил как Киллиана Финча, озарил класс улыбкой. Улыбкой до того нелепой и неуместной в сером и холодном Уэст-Ривере, что у меня по коже пробежала толпа мурашек. Киллиан уселся на соседний ряд, за единственную пустующую парту, и весь урок смотрел в одну точку, не моргая.
На меня.
Выкидываю его образ из головы и, демонстрируя деланое равнодушие для Ханны, раскрываю ноутбук и захожу в соцсети, не желая уподобляться сокурсницам и участвовать в пустопорожних пересудах.
— Да что в нем такого? — бросаю я, не поворачивая головы. Ханна громко цокает языком, и я представляю, как она закатывает глаза к потолку.
— Да ты его видела, Би? В гроб краше кладут… Когда нам сообщили о новеньком, все сразу навоображали себе ни больше ни меньше Гарри Стайлза или Тимоти Шаламе, а тут такой облом…
Да-да, думаю я, а пришел Киллиан Финч, худой и вытянутый, как жердь, с глазами-стеклышками и мертвенно-бледной кожей. Не устояв перед искушением, все же вбиваю в поисковике его имя, но Ханне о том знать не обязательно.
По запросу выдается лишь пять ссылок, и все они ведут меня к другим людям. Никакого бледного призрака Финча среди них не оказывается. Как странно… Обычно в Уэст-Ривер попадают дети обеспеченных и именитых родителей, но никаких Финчей-предпринимателей или Финчей-герцогов интернет не знает.
Зато чат академии пухнет от разнотолков. Почти каждый посчитал своим долгом высказать бесценное мнение о прибавлении в «большой и дружной семье Уэст-Ривера», как нас величает руководство. Сообщение Агнессы Риджент из класса «гамма» смешит меня больше остальных: «Как думаете, у этого Финча можно будет списать тесты по экономике? Должен же хоть кто‑то в ней шарить!»
— Короче, не видать мне пары на выпускной бал как своих ушей, — вздохнула горестно Ханна, напрашиваясь на сочувствие.
— Кому нужен этот скучный бал, — фыркаю я и захлопываю ноутбук. Еще не хватало мне слушать жалобы горе-воздыхательницы, от рук которой я пострадала.
— Мне, Би! Мне! — Ханна выпучивает глаза, и я не удерживаюсь от смешка.
— Ну хочешь, я пойду с тобой?
Ханна машет на меня рукой и оставляет без ответа. Мое предложение вполне можно счесть оскорблением, но соседка, похоже, воспринимает его как шутку. Жаль, я бы с особым удовольствием взглянула на лица моих гарпий, увидь они, что мы с Дебики спелись.
Как говорится, враг моего врага — мой друг.
Незаметно подкрадывается суббота. Веры в то, что ритуал действительно мог сработать, во мне больше нет. Жизнь течет в прежнем русле, и я попросту отдаюсь этому течению, куда бы оно меня ни вынесло.
Раньше свободные минуты я любила проводить в готической библиотеке в окружении любимых авторов и пыльно-сладкого аромата, висевшего в воздухе, но теперь, покуда на облюбованном местечке пригрелся клубок змей, придется искать себе новое пристанище.
Единственной точкой на карте кампуса остается часовня. Уж там, перед лицом Господа, надеюсь, меня не тронут, и я смогу уделить время учебе под умиротворяющую службу местного священника, святого отца Пристли.
На улице морозно. Пение птиц смолкает и не зазвучит трелью до самой весны. Только ветер разгуливает по окрестностям Уэст-Ривера. В такой холод ученики предпочитают околачиваться в комнате отдыха, обсуждая свежие сплетни вместо подготовки к семинарам, или забиваются в углы теплого общежития в кампусе, грезя о скорых рождественских каникулах.
Новенький Финч никак не проявлял себя за эти дни. Пересекались мы нечасто и так и не получили возможности обменяться хоть парой слов. Однако всякий раз, даже когда его не было рядом, меня мучило отчетливое ощущение, что он наблюдает за мной украдкой. Или же мне пора диагностировать паранойю, что более вероятно. Когда за тобой без устали подсматривают в замочную скважину, волей-неволей приучаешься к мысли, что исподнее твое выставлено на всеобщее обозрение. И все, что ты можешь сделать, так это сохранить невозмутимый вид, ничему уже особенно не удивляясь.
Я медленно шагаю по снежным крупинкам, не успевшим растаять, и те хрустят под подошвами ботинок. Руками я обхватываю стопку учебников, пальцы без перчаток нещадно мерзнут, и я дую на них, чтобы согреть. Ноябрь кажется чересчур поспешным гостем и очень кусачим, но оставаться в комнате после вчерашнего не хочется. Даже отморозить задницу на улице теперь мнится куда лучшей перспективой, чем сидеть взаперти в недружелюбных стенах. Да и Мэй Лин начинает косо на меня поглядывать: ее умственных способностей наверняка хватит, чтобы уличить меня в краже мистера Скиттлса, а значит, лучше не попадаться ей на глаза от греха подальше.
За спиной раздается хруст. Краем глаза я вижу неясную тень, промелькнувшую неподалеку. Сердце бьется в груди, кровь стучит в ушах от необъяснимого и безотчетного страха. Мне начинает мерещиться, что в завываниях ветра слышен едва различимый шепот. Кто‑то зовет меня по имени и твердит: «Твое желание исполнится…»
Быстрым шагом я направляюсь к анфиладе, ведущей к часовне Уэст-Ривера. Дробный стук моих каблучков отскакивает от стен и арочного потолка.
«Наверное, показалось», — думаю я, опуская взор под ноги. Но шепот повторяется.
Не показалось.
Ноги все быстрее несут меня вперед, как вдруг я слышу отчетливый вздох позади.
Я оборачиваюсь, перебарывая страх. Никого.
Затем разворачиваюсь, чтобы побежать что есть мочи, но тут же врезаюсь в кого‑то.
— Привет, Беатрис.
Тот самый парень, новенький. Бледный призрак, как я прозвала его. Но не припомню, чтобы сообщала ему свое имя.
— Э-э-э… Привет.
Он подкрался совершенно бесшумно, незаметно. Будто и правда не был из плоти и крови… Я бы действительно предположила страшное, если бы так больно и ощутимо не влетела в него.
— Куда держишь путь?
Обычно парни в академии не утруждают себя подобными фразами, а бросают короткие «Ну, как оно?» или «Дунем за кампусом?», и это вроде как в порядке вещей. Этот же тип пугает меня до чертиков.
— Иду в часовню, чтобы позаниматься.
— Необычный выбор. Разве библиотека не подходит для занятий?
Его вопрос вгоняет меня в ступор. Ну конечно, он же еще не знает,
— Там слишком… людно. Не люблю людей.
Его ответ поражает меня:
— Я тоже.
Что‑то от социопата и правда в нем есть. Малообщительный, закрытый, с этой его блуждающей улыбкой, он отлично вписывается в лонг-лист тех личностей, с кем обычно не рекомендуют вступать в какие‑либо связи. Мог ли он и правда преследовать меня все это время?.. Под свитером пробегают мурашки.
Никто ничего не знает о его прошлом. За несколько дней после его зачисления никому не удалось накопать о нем хоть какие‑то подробности, и это только множило самые дикие слухи среди учащихся Уэст-Ривера. Вчера Финча примешали к некоему скандалу с интимным содержимым в прошлой школе, откуда его, разумеется, выгнали, сегодня сделали наркошей со стажем, заверяя, что он толкает дурь младшеклассникам. А завтра наверняка припишут ему еще более неубедительную предысторию, ибо конвейер безумных выдумок уже не остановить.
Но мне во все эти россказни не верится. Он безусловно странный и загадочный, но по-другому. Есть в нем нечто лишенное естественности, свойственной обычным людям.
— Можно тебя проводить?
Я теряюсь и не нахожусь с ответом. Хочу ли я его общества? Вернее, хочу ли я быть
Мы идем чуть поодаль друг от друга, я нервно прижимаю книги к груди, теряясь в догадках, что сказать человеку, которого не знаю и даже побаиваюсь. Но он берет эту задачу на себя и спрашивает:
— Часто тебя травят?
— Откуда ты?..
Я даже не заканчиваю вопроса, как он опережает меня:
— Слухи, знаешь ли, разносятся быстрее поветрия чумы. Слышал от кого‑то, вот и спросил.
Ну да, разумеется. Он лишь ненадолго смещает меня с пьедестала королевы местных баек и сплетен, но еще чуть-чуть, и я снова ворвусь в ежедневные обсуждения за завтраком, из которых он узнает обо мне много нового и абсолютно лживого. По большей части.
— А ты веришь всему, что говорят?
Едкий вопрос срывается с губ прежде, чем я успеваю его хорошенько обдумать. А когда обдумываю, понимаю, что действительно хочу это знать.
— Нет, потому и говорю с тобой лично. Хочу узнать тебя настоящую, а не героиню чьих‑то сказок.
Не каждый проходит проверку на вшивость, но у него получается. Такого мне еще не говорили. Щеки мои вспыхивают пунцовым пламенем, и я прячу взгляд.
— Зачем тебе это? В Уэст-Ривере до кучи куда более интересных учеников, с кем тебе будет комфортнее.
— Мне комфортнее с тобой.
Его лютая искренность обдает меня жаром. Ну и кто так в наши дни вообще разговаривает?.. Он должен бы бросить в меня гадкое словечко, как все они, затем развернуться и, махнув рукой, уйти восвояси, прибавляя новую историю о «шлюшке Би». Но он почему‑то не уходит.
— Со мной гулять опасно. Другие могут затравить.
Ему бы поостеречься, на манер Рори Абрамсона. Даже он обожает меня в сторонке, осторожничает и не решается открыто проявить свои намерения, ибо знает, что со мной станет еще большим изгоем, чем есть сейчас.
Но новенький только фыркает, мутные серо-голубые глаза его смеются.
— У них это ни за что не получится, но я был бы рад посмотреть на их жалкие попытки.
И откуда в нем такая уверенность? Во мне зарождается белая зависть.
Незаметно мы доходим до часовни. К тому моменту я успеваю немного замерзнуть, и он, видя, как я подрагиваю, протягивает свои перчатки.
— Вот, согрейся на обратном пути.
Сначала я не двигаюсь, обомлев от его благотворительности, но затем молча беру перчатки и тут же натягиваю их. Он, не моргая, растягивает губы чуть шире и вдруг поворачивает назад.
Неожиданно для себя я выпаливаю:
— Не хочешь посидеть со мной?
Он останавливается. Между нами простирается неловкая тишина, морозец больно впивается мне в щеки. Обернувшись, он как‑то неприязненно осматривает часовню, кривит лицо и говорит:
— В жизни я не люблю две вещи: людей и Бога.
Я смеюсь и удивляюсь своему же смеху. Я не смеялась как будто вечность, но ему удается вытащить из меня давно забытые звуки.
— Что ж, тогда не буду истязать тебя. И спасибо за перчатки.
Он кивает на прощание и отправляется назад, а я стою столбом и пытаюсь осознать произошедшее. Черные кожаные перчатки согревают меня и помогают крови прилить к кончикам пальцев раньше, чем я захожу в часовню. Даже сидя в тепле, я не расстаюсь с подарком, будто сделав его частью своего существа.
Церковный неф пустует и принимает меня. У капеллы младший «альфа»-класс распевается в хоре. Их мелодичное песнопение медом струится по венам и навевает мне воспоминания о прошлом, когда я приходила в церковь с мамой и папой и чувствовала единение, а не боль утраты. Хотя с каждым разом визит к отцу Пристли на утреннюю службу вместе с другими уэстриверцами дается мне все проще, а сердце все меньше сжимается от скорби, вряд ли она когда‑нибудь покинет меня. Но, возможно, я сумею ужиться с нею, как с тихим соседом.
Вслушиваясь в сонм детских голосков, я поднимаю глаза к сводам часовни, прикрываю веки и пытаюсь отыскать путь к прежней себе. Но настойчивая дробная вибрация телефона в кармане пальто нервирует и не дает полностью расслабиться. Я не выдерживаю, достаю смартфон и тычу в экран. Пробегаюсь по свежим сообщениям в чате академии, которых за каких‑то семь-восемь минут набралось не меньше сотни.
✆ Даньел Л: Как это вышло?!
✆ Адриан П: Что за дерьмо?
✆ Сэйдлин Дж: ДА ЧТО СЛУЧИЛОСЬ-ТО?
✆ Ханна Д: Вы что, с луны свалились? Уже весь УР гудит: мисс Хартбрук умерла!
Внутри скребется необъяснимый страх.
Уэст-Ривер заметно притих на фоне трагичной кончины хаусмистресс. Мисс Изабелла Трентон, что ведет у нас английский, стала временной заменой почившей предшественнице, хотя сама она совместительству нисколько не обрадовалась — это читалось по ее кислой мине. Директор Хайтауэр наверняка разместит на сайте академии объявление о «перспективной вакансии», но, сдается мне, возможность поработать в закрытой школе, где люди умирают загадочной смертью в расцвете лет, мало кого соблазнит.
Ученики мрачными тенями слоняются по коридорам и галереям, вполголоса переговариваются, обмусоливая свежие сплетни и теории, как же мисс Хартбрук могла покинуть нас так рано. Одни предполагают, что она принимала мощные антидепрессанты и шлифанула их алкоголем, другие разузнали из засекреченных источников, что у мисс Амалии был порок сердца. И только меня тревожат смутные домыслы: нет ли связи между ее смертью и проведенным недавно ритуалом в лесу?
Но какой бы шокирующей и внезапной ни была новость о смерти нашей хаусмистресс, внутри как будто распускается тугой узел, долго не дававший спокойно вздохнуть. Одной мерзкой тварью в Уэст-Ривере стало меньше. Так почему бы не разглядеть в этом событии и повод для тайной радости?
Вопреки всеобщей хандре и озадаченности, я буднично усаживаюсь на эркерный подоконник в романской галерее, гляжу, как окна штурмует нежданный дождь, и достаю из рюкзака шахматную доску, чтобы отвлечься игрой.
Как только я выставляю фигуры на поле, краем глаза вижу приближающегося Киллиана. Он подает мне приветственный знак ладонью, а потом вспрыгивает на подоконник и усаживается напротив меня.
— Любишь интеллектуальные соревнования?
— Боюсь, это единственные состязания, в которых я имею все шансы выиграть, — вздыхаю я. — Кстати, нужно бы вернуть тебе перчатки.
— Оставь себе, — отвечает он и азартно смотрит на шахматную доску.
Видя его заинтересованность, я придвигаю ее к нему, как бы предлагая: «Хочешь сыграть?» Финч кивает и потирает большим пальцем ямку на подбородке, обдумывая свой дебют на стороне черных.
Я нетерпеливо тянусь к пешке, чтобы сделать ход первой, но он опережает меня, что, в общем‑то, против правил. Хватает черную пешку и двигает на е5.
— Уже наслышана о мисс Хартбрук?
Играть с кем‑то для меня странно и непривычно с тех пор, как папы не стало. Я так привыкла проводить партии в двустороннем порядке, что теперь и не знаю, как предугадать ход чужой мысли.
— Ну разумеется. И чего все так всполошились? Люди умирают каждый день. Мисс Амалии просто не повезло умереть чуть раньше.
— Звучит весьма цинично, Беатрис. Мне нравится.
Хожу на е4. До меня только сейчас доходит, что Киллиан ничем, совсем ничем не пахнет. Парни Уэст-Ривера источают запах сандала, перца или пота, особенно если мистер Петровски как следует погонял их на стадионе. Но Киллиан будто не потеет вовсе, не пользуется дезодорантом или парфюмом.
Лицо его ничего не выражает, когда он ставит шах. Победа близка, но триумфа он не испытывает, будто так и должно быть. Я хмурюсь и злюсь, бессмысленно двигая фигуры и прекрасно сознавая, что это путь в один конец. Он грубо спихивает пешку с поля — я едва успеваю схватить ее на лету — и ставит мат. Вот так просто. И пяти минут не проходит, как он встрял в игру, которую я вела исключительно для себя, и уже выходит из нее победителем.
— Ты достойно сражалась, Беатрис, — говорит он, и тон его не позволяет усомниться в искренности слов. — Во всяком случае, для соперника среднего звена. Хотя раньше я играл только с лучшими из лучших.
— Можно подумать, ты играл с самим Гарри Каспаровым [16], — иронично подмечаю я и собираю фигуры.
— Кто знает, может, и с ним тоже. Не помню всех, с кем имел честь знаться, — говорит он, и я прыскаю со смеху. Ну что за чушь он несет?
— Очень смешно, Финч.
— Рад, что ты находишь все больше поводов для смеха.
Я снова заливаюсь румянцем. И почему ему так важно меня расшевелить, раззадорить? После стольких издевок со стороны сверстников его участие кажется мне чем‑то из ряда вон, как будто он идет наперекор заведенным правилам. Я попросту забыла, каково это, когда тебя не хотят унизить, раздавить.
— Мне и правда лучше.
Киллиан не отвечает. От неловкой паузы я начинаю нервно ерзать на подоконнике.
— Расскажи, откуда ты к нам прилетел, птица? — спрашиваю я, обыгрывая его имя. [17] — О тебе, знаешь ли, уже столько слухов распустили, один другого хлеще.
— Думаю, с чужих слов я выгляжу более интригующим, чем есть на самом деле, так зачем же портить правдой складные легенды? Пускай себе шушукаются, мне это даже лестно.
Одним ловким вывертом Финч уходит от ответа. В блеске водянистых глаз промелькивает нечто похожее на беззлобную насмешку. Киллиан как будто зашторивается от всех желающих заглянуть в окошко его прошлого и накидывает на дверь дополнительный засов.
Мой интерес оттого разгорается буйным пламенем.
Задумавшись, я роняю шахматную фигуру на пол. Бросаюсь в погоню за покатившимся по потертой плитке черным ферзем, но тот вдруг пропадает под подошвой чьей‑то туфли. Я поднимаю голову и вижу перед собой Даньел.
— Привет, крошка Би.
Она поднимает фигуру и перекатывает между пальцами. На лице застывает едкая ухмылка; даже в кончиках губ читается неприкрытое превосходство. Она что‑то знает и жаждет сообщить мне об этом, не так ли?
— Отдай ферзя, Дэнни.
Она делает шаг вперед и встает преступно близко, обдавая меня дыханием с привкусом мятной жвачки. Собираю всю волю в кулак, чтобы не отступить под ее натиском.
— Устроим обмен, Беатрис: я тебе королеву, а ты мне ответ на животрепещущий вопрос?
В темных радужках пляшут бесовские искорки. Сжимаю губы в тонкую бескровную линию и спрашиваю:
— Разве еще осталось хоть что‑то, чего ты не знаешь обо мне?
— Это правда, я люблю коллекционировать секреты, особенно если они о тебе, — усмехается Дэнни. — Однако один я все‑таки пропустила. А я не люблю оставаться в неведении.
Сердце птицей мечется между ребер в ожидании удара. Дэнни мастерски выжидает паузу, доводя меня до исступления.
— Это ведь ты пробралась в комнату Мэй?
Я обмираю, боясь пошевелиться, словно любой жест может выдать меня с потрохами. Ну разумеется, все подозрения падают на Беатрис Беккер. Сколько вообще людей кроме меня знают о третьем жильце в комнате Мэй и Джорджины?
— У тебя есть какие‑то доказательства, что я там была? — спрашиваю с вызовом, прекрасно сознавая, что, кроме догадок, Дэнни нечего вменять мне в вину. — Если так, то предъяви их, иначе я сочту это пустой болтовней.
Дэнни одаривает меня улыбкой, полной холодной ненависти. Она знает правду, но ничем не может ее подкрепить, оттого и кипит изнутри. Что, впрочем, нисколько не мешает строить против меня новые козни.
— Что ж, Беатрис, на сей раз твоя взяла, наслаждайся победой, — многозначительно говорит Дэнни. Она достает из кармана пиджака крохотный сверток бумаги, а затем бережно берет мою руку и вкладывает его в ладонь вместе с черным ферзем. И не успеваю я отдернуть руку, как она с силой сжимает мои пальцы в своих, из-за чего шахматная фигура больно впивается в кожу. Улыбка на лице Даньел мигом гаснет, уступая место холодной ярости. — Но советую не забываться, крошка Би: в следующий раз я поймаю тебя с поличным. И вот тогда…
— Отпусти, — рычу я, превозмогая боль. Островерхий пластиковый шпиль короны ферзя прокалывает кожу до крови, но Даньел не разжимает пальцев.
— …И вот тогда, — продолжает она шипеть у самого моего лица, — клянусь, ты пожалеешь, что на свет родилась.
— Отпусти ее.
Чужой голос встревает между нами и как будто обеих окатывает ледяной водой. Киллиан неслышно подкрадывается к нам и выжидающе смотрит на Дэнни своими глазами-стеклышками. Интересно, он вообще моргать умеет?
Даньел нехотя отпускает меня, и я с облегчением отвожу окровавленную ладонь за спину. Кровь мелкими каплями усыпает мраморную плитку.
— Надо же, у нашей пчелки [18] появился защитник?
Киллиан игнорирует ее вопрос и сухо говорит:
— Тебе пора идти.
Внимание Даньел тут же переключается на новую игрушку. Ох, Киллиан, и зачем ты только вмешиваешься…
— Не успел переступить порог академии, как уже спешишь помериться авторитетом? — Она скептично фыркает и поправляет волосы. — Советую получше присмотреться к новым друзьям, Киллиан Финч, — говорит она, презрительно косясь на меня, — чтобы не нажить неприятностей.
— Мои глаза широко открыты. Cuique suum. [19]
Делая определенные выводы, Даньел красноречиво поднимает брови и молча удаляется, оставляя меня в смятенных чувствах. Если Киллиан надеется, что я стану рассыпаться в благодарностях, то сильно заблуждается.
— Покажи руку, — просит он и уже тянется к раненой ладони, но я резко отшатываюсь и прячу руку в карман, чтобы он не увидел записки.
— Что ты тут устроил? — выпаливаю я и смотрю на него волком. — Я не нуждаюсь в твоей защите!
— Нет, нуждаешься.
Я сражена его твердолобой уверенностью. Ни о чем подобном я не просила его, это мне помнится со всей ясностью. Однако слова противления так и застревают у меня в глотке, когда он снова тянется к моей ладони. Киллиан извлекает из нагрудного кармана носовой платок и нежно обертывает ее. Капли еще не спекшейся крови впитываются в ткань и обагряют ее следами маленького надругательства. Не самая страшная цена за воровство.
— Ты можешь поделиться со мной своей историей, — с нажимом говорит он и добавляет: — Если хочешь, конечно.
Едва удерживаюсь, чтобы не закатить глаза в приступе острого недоверия. Никто, кроме Рори, не проявлял внимания к моей проблеме, а только закрывал глаза и отворачивался, не желая замазаться грязными секретами Беатрис Беккер. Открытость Киллиана кажется мне подозрительной. Слишком внезапной.
— Зачем тебе это знать?
— Что бы ни говорила Даньел Лэнфорд, плевать. Мне нужны друзья, Беатрис, — просто и спокойно говорит Киллиан и осматривает галерею, по которой туда-сюда бродят уставшие ученики. Он взирает на них со скукой, словно не находя достойных кандидатов. — А своего друга следует знать хорошо, чтобы избежать лишних разочарований.
Удивительно точная и мудрая мысль Финча живо откликается мне. Я, не раз обманувшаяся в ожиданиях, понимаю всю важность его слов. Злость, поначалу обуявшая меня, постепенно отступает.
— Справедливо, — киваю я. — Надеюсь, ты не ошибешься в выборе друга. Со мной может быть… непросто.
— Кто сказал, что я ищу легких путей? Как бы скучно мы жили, если бы всегда следовали проторенной дорожкой, Беатрис.
В том, как он произносит мое имя, чувствуется что‑то наставническое, как будто ему не меньше сотни лет, а я едва перешла из яслей в детский сад. Это раздражает меня и вместе с тем забавляет. Киллиан глухо смеется, возвращается к эркерному подоконнику и помогает упаковать шахматную доску. Ферзь-беглец, одержавший победу, теперь на своем законном месте.
Уходя, Финч плутовато щурится и спрашивает:
— Тогда увидимся позже в столовой?
На что я расщедриваюсь редкой улыбкой и неожиданно для себя предлагаю:
— У меня есть идея получше.
Последние три урока как будто стираются из моей памяти. Даже не знаю, кто первым выпрыгивает из класса со звонком — я или мое сердце, которому уже не сидится в грудной клетке. В один миг я взлетаю по винтовой лестнице в тупичке длинного коридора и упархиваю на верхний ярус, где за горой строительных лесов сокрыта чердачная дверь. Здесь‑то мы и условились встретиться с новеньким Финчем.
Пока жду Киллиана, разворачиваю скомканную и приправленную пятнами моей крови записку.
Ничем новым Дэнни не удивляет меня. Выбранные ею дикинсоновские пассажи видятся мне все менее острыми и все более безыскусными. Даже детские стишки Россетти могут раззадорить Даньел не в пример сильнее.
— Любовное послание?
Голос явившегося Киллиана отрывает меня от бумажки, и я рефлекторно комкаю ее в кулаке. Я даже не уверена, что слышала звук его шагов.
— Скорее наоборот.
— Угроза?
— Есть признания в любви, а есть признания в ненависти, пламенные и искренние, — рассказываю я, попутно отпирая старым ключом дверь на чердак. — У меня таких уже целая коллекция. Храню вместо фантиков от конфет в своем блокноте.
— Какое необычное хобби, — хмыкает он. — Я знал человека, кто собирал стеклянные глаза, но твоя коллекция может составить конкуренцию по странности.
— О, ошибаешься, — восклицаю я и распахиваю перед Финчем скрипучую дверь. — Самое странное, что собирали люди на моей памяти, — это миниатюрные табуретки, чесалки для спины и, конечно, да́леки [20].
— Далеки?
— Ты что, не смотрел «Доктора Кто»? — Киллиан мотает головой с потерянным видом ребенка и заходит внутрь. — Ясно, ты просто не жил с Ханной Дебики. Благодаря тесному соседству с ней начинаешь различать всех «докторов» в лицо и даже поименно, хотя эта информация не пригодится тебе никогда в жизни.
Я закрываю за Киллианом дверь, обвожу руками чердак и кучки бесхозных вещей, разбросанных тут и там, а затем торжественно провозглашаю:
— Ну вот, добро пожаловать. Мое убежище в особо пасмурные дни.
Еще никого я не приводила сюда, никому не поверяла своей маленькой тайны, кроме… Почему я делаю это для него? Сама не знаю. Киллиан как будто околдовывает меня, пробуждает ощущение, словно мы знакомы гораздо дольше, чем кажется.
Финч осматривается и осваивается, бродит по скрипящим балкам и перекладинам, заглядывает за сколоченные из неотесаных досок ящики. Затем подходит к круглому окошку, постукивает костяшками пальцев по пыльному стеклу, и с наружной стороны вспархивает испуганное воронье.
Мне никак не удается раскусить его; понять, что же в нем видится мне таким лишним, чужеродным. Форменный пиджак с серебристой эмблемой Уэст-Ривера на груди сидит как влитой, подогнанный по худой фигуре. Черные волосы, в пику Рори Абрамсону, хорошо расчесаны: опрятно лежат на макушке, слегка спадают на лоб. И все же он, Киллиан, как цветное пятно на черно-белом холсте, выделяется на общем фоне.
Это и пугает в нем, и неумолимо влечет. Я побаиваюсь проникаться доверием к новенькому, мучимая какой‑то уж совсем дикой паранойей: а что, если это все продуманная игра Даньел? Что, если Финч — ее шпион, который вытянет из меня все тайны и принесет той на блюдечке к завтраку?
Одергиваю себя и мысленно напоминаю, какой несусветный бред наводняет мою распухшую голову. Даже у Даньел руки не настолько длинные, чтобы дотянуться до кого‑то вне академии и подослать ко мне с темным умыслом.
Мне предстоит пройти нелегкий путь, чтобы вновь научиться доверять людям. И то, что я впустила сюда Киллиана, может стать первым шагом к исцелению.
— Отличное место, чтобы спрятаться от мира, — признает он и усаживается на один из ящиков. Я сажусь напротив и с ужасом замечаю что‑то металлическое, блестящее прямо за ящиком, на котором сидит мой новый знакомый.
Кроличья клетка! После ритуала на чердак я не заглядывала и совсем забыла прибраться здесь, прежде чем приводить гостей… Остается надеяться, что разговоры о недавних происшествиях не успели дойти до Финча и он знать не знает об украденном питомце Мэй Лин.
— В Уэст-Ривере мало углов, где я могла бы укрыться от преследования, но это один из них. Даньел ни за что не попасть сюда.
— Что случилось между вами двумя? Почему она так тебя ненавидит?
Я прикусываю губу, откатываясь мыслями назад, в ту точку невозврата, перейдя которую я и оказалась здесь, на пыльном, всеми забытом чердаке.
— Это длится почти два года. С того момента, как я… отняла кое-что важное у Даньел. Вернее, так она считает.
Киллиан подается вперед и сцепляет пальцы в замок.
— И что же это?
В голове крутится лишь одно слово. Одно имя, отдающее горечью безвозвратной потери. Образ из прошлого, которого я хочу коснуться, но боюсь обжечься.
Шепот срывается с моих губ:
— Гаспар…
— Гаспар? — эхом переспрашивает Киллиан и ждет пояснений. — Кто это?
— Гаспар Молина, — говорю я, после чего голос подводит меня и почти пропадает. — Он был на класс старше нас с Дэнни и выпустился в том году. Прости, я не могу о нем вспоминать. Вернее, не хочу.
Но правда ли это? Невысказанные, долго настаиваемые в тишине слова жгут изнутри и рвутся на волю. Они хотят обрести своего слушателя, а я, трусиха, не выпускаю их, так и не смирившись с призраками совершенных ошибок.
Такое чувство, будто Киллиан видит меня насквозь и знает, что я лукавлю. На самом деле больше всего на свете мне хочется рассказать кому‑то, как все было. И показать, какой была
И в то же время что‑то стоит за моей спиной и удерживает за горло, не давая правде прорваться наружу. Я слишком плохо знаю Финча, чтобы показать себя настоящую. Гораздо проще получить чью‑то благосклонность, окутываясь с ног до головы иллюзией нормальности.
— Он был твоим парнем?
Вопрос его ожидаем и не сбивает с толку. Но вместо того чтобы пуститься в разъяснения, я коротко отвечаю:
— Не моим… И одновременно моим тоже.
Киллиан как будто понимает, что я имею в виду, и кивает, не устраивает допроса с пристрастием. Он позволяет мне остаться в тени, в которой не видны шрамы. В образовавшейся тишине я уплываю в далекое время, когда пропустила нужный поворот и свернула не туда.
В те дни у меня еще не было ключей от чердака и нужды на нем прятаться. У нас с Даньел все было гладко: мы расхаживали по академии как пришитые друг к дружке близнецы, делились разной чепухой и не таили никаких секретов. Мэй и Сэйди тогда только‑только входили в круг нашего доверия и делали все, чтобы стать частью маленького клуба. Конечно, их притягивала не я, а Дэнни, ведь с ней хотели дружить абсолютно все. А я была препятствием на пути к ее сердцу. Балластом, который необходимо сбросить.
И вскоре им представился идеальный шанс, чтобы устранить меня.
Имя этому шансу — Гаспар Молина. Все началось с него и им же закончилось.
Он был на год старше, и ему оставался только выпускной класс. Поначалу Гаспар только ронял вожделеющие взгляды на Дэнни, но перед каникулами просто подошел к ней и подарил томик со стихами Дикинсон, с тех пор так ею любимый. Испанский темперамент сделал его бесстрашным и уверенным, а Даньел всегда питала слабость к решительным юношам. Она даже не пыталась строить из себя недотрогу и быстро сдалась в его объятия в течение лета. Осенью в чате академии их уже нарекли парой и судачили о влюбленных без умолку, не подозревая, сколько нюансов спрятано за ширмой.
Дэнни поверяла мне все свои мысли и опасения. Надо ли говорить, как часто в разговорах с ней звучало имя Гаспара? Он неудержимо вытеснял меня из ее жизни, крал наше с Даньел время. Я готова была его возненавидеть, но Дэнни быстро остудила мой пыл, пообещав познакомить с Гаспаром ближе.
«Тебе просто нужно узнать его, Би, — увещевала она, — и ты поймешь, почему он стал мне так дорог».
Припертая к стенке, я согласилась. Тогда я еще не знала, чем обернется мое с ним близкое знакомство…
Стояло жаркое лето, мы были на каникулах. Совершенно не нужная своей тетке и свободная от ее надсмотра, я гостила у Даньел с месяц, если не больше. Вечером она пригласила нас с Гаспаром в кино, чтобы, как она выразилась, «помочь нам полюбить друг друга». И хоть Дэнни имела в виду иной сорт любви, слова ее оказались пророческими, на нашу общую беду.
Гаспар пришел, как сейчас помню, одетый в рубашку в горчично-синюю клетку и черные джинсы. Видеть его без формы было непривычно и странно. Он уже не выглядел заносчивым кретином, каким я величала его за глаза. Простота вкупе с харизмой быстро примирили меня с его существованием подле Даньел. Если раньше мы тянули одеяло каждый в свою сторону, то теперь готовы были уступить друг другу и перестать терзать подругу на части.
Втроем нам стало спокойнее. Гаспар шутил так, что потом болел живот, а Дэнни казалась счастливой как никогда. Два ее близких человека теперь были рядом и не устраивали грызни, чего еще желать?
Однако одному из нас этого оказалось мало…
Для меня уже не было в новинку, что Гаспар мог написать мне в любое время или даже позвонить. Мне думалось, что так он закрепляет нашу дружбу. Ради Даньел. Но я жестоко ошиблась.
И самое страшное, что, даже раскусив его, я тоже включилась в игру.
За перепиской последовали первые встречи, уже без моей подруги. Невинные прогулки где‑нибудь за городом, где нас не могли увидеть знакомые. Поход в кино на вечерние сеансы в полупустой зал… Меня не смутила его просьба «ничего не говорить Дэнни», это уже было само собой разумеющимся условием, чтобы не нарваться на ее ревность. Тогда думалось, что и ревновать, в сущности, не к чему: мы не держались за руки, болтали о сериалах и книгах, я даже сама платила за себя в кофейнях. Но потом случилось то, что перечеркнуло все границы, за которые мы прежде не собирались переступать. И когда их не стало, ни один из нас не повернул назад.
Однажды мы нарушили правило, которое сами же установили, — встречаться в малолюдных местах. Гаспар предложил поехать в Лондон и посетить галерею Тейт, и я согласилась, посчитав, что в скоплении посетителей нам не встретятся знакомые.
В галерее я бывала дважды (один раз еще с родителями) и оба раза обмирала как вкопанная у картины Артура Хьюза «Апрельская любовь». И к ней же я устремилась снова, чтобы полюбоваться на совершенно очаровательный образ девушки в сиреневой юбке.
Поразительная сочность цветов, натуралистичность сплетений лиан плюща полностью захватили мое внимание. Сама девушка лучилась весенним светом, а на карминовых губах застыла влюбленная улыбка. Теперь я ощущала с ней особое родство.
— Ее звали Трифена, — сказал Гаспар, становясь рядом. Его руки нежно опустились мне на плечи. — Когда Хьюз писал ее, то был без памяти влюблен и женился на ней. И я понимаю его: как не полюбить Трифену? Она прекрасна, Беатрис. Как и ты.
Я даже не успела опомниться от его слов, как вдруг он поцеловал меня. Сначала невесомо, нежно, а затем глубоко, по-настоящему. Тот преступный поцелуй привязал нас друг к другу и превратил меня в соучастницу бесчестной любовной авантюры.
Мы оба влюбились, и Даньел как связующее звено отныне стала не нужна. Слова ее исполнились, пусть и не так, как ей хотелось.
Остаток лета я почти не виделась с Дэнни, да и у нее появились свои заботы. С Гаспаром же я виделась через день, выбирая для встреч малолюдные места, поскольку домой к себе он меня не приглашал. Сначала я обижалась, чувствуя себя позорным пятном в его репутации, но потом успокоилась. Я не Даньел, которую и с родителями познакомить не стыдно. Я лишь замена на время, пока снедает скука, и такая роль меня вполне устраивала.
Мысль, что хоть в чем‑то я могла обскакать Дэнни, разжигала внутри целый пожар, противиться которому не было сил.
Но подступивший сентябрь затушил пламя чувств. Теперь нам с Гаспаром предстояло нацепить карнавальные маски, чтобы скрыть ухмылки, полные тайного греха.
От невозможности часто видеть Гаспара, касаться его, дарить поцелуи я быстро затосковала. Встречаясь в коридорах академии, мы обменивались взглядами, чуть кивая и не смея выказать истинных эмоций. При Дэнни мы вели себя так благопристойно, что становилось даже смешно. Мы были точно два ребенка, скрывающие от матери серьезную провинность. Притворщики из нас вышли что надо, и Даньел ни о чем не догадывалась. Слушая после занятий об их с Гаспаром планах на будущее, я едва сдерживала смешок. Неужто она считала, что после выпуска Гаспар будет хранить ей верность, если он не старается сохранить ее даже сейчас?
Впрочем, та же угроза нависла и над нашим с ним союзом, и мысль об этом разъедала изнутри.
Время неумолимо бежало вперед, близилось Рождество. Я боялась, что к выпуску Гаспар охладеет ко мне и выбросит, точно мусор, отправляясь с чистым сердцем во взрослую жизнь. Нужно было как‑то привязать его к себе, отвоевать себе участок в его голове, чтобы память обо мне не выветрилась как дым.
Я хотела вытеснить Даньел полностью и засесть в мыслях Гаспара надолго.
Накануне рождественских каникул мы напились в подлеске за кампусом. Я так замерзла, что не чувствовала пальцев, и даже виски, одурманивший нас, не помог согреться. Вернувшись, мы разошлись по комнатам, но не успела я отключиться, как получила сообщение:
✆ Гаспар М: Не спишь еще?
Пьяный взгляд блуждал по сенсорной клавиатуре, отогревающиеся пальцы кое‑как набрали ответ:
✆ Беатрис Б: Еще нет.
✆ Гаспар М: Я не могу перестать думать о тебе. Мне тебя не хватает.
Ухмыльнувшись в экран, я ответила:
✆ Беатрис Б: Есть предложения?
Ответ Гаспара заставил меня вмиг протрезветь:
✆ Гаспар М: Мой сосед вчера преждевременно отчалил на каникулы. Приходи ко мне в комнату?
✆ Беатрис Б: Ага, хочешь, чтобы грымза-комендантша меня спалила и я вылетела из УР?
✆ Гаспар М: В конце перехода в корпус мужской общаги есть окно, ставни не закрыты. Выберись наружу и поднимись по лестнице правого крыла. Так и минуешь глазастую комендантшу. Этот ход уже неоднократно проверен, не бойся.
✆ Беатрис Б: Господи боже, у вас там каждую ночь, что ли, паломничество несчастных влюбленных?
Гаспар то ли не понял моей шутки, то ли проигнорировал ее из нетерпения и просто спросил:
✆ Гаспар М: Так ты придешь?
Подумав немного и взвесив все риски, я все же согласилась.
✆ Беатрис Б: Скоро буду. Молись за меня.
Наверное, тормоза мои вконец отказали, раз я решилась на столь безбашенный шаг. Виски добавил мне смелости и отключил последние сдерживающие факторы, и я, причесавшись и подкрасив губы, отправилась искать заветное окно.
Вспоминая об этом сегодня, я понимаю, что по-другому случиться просто не могло. С самого начала мы двигались к закономерному концу: все непременно должно было завершиться трагедией. Меня просто влекло к Гаспару, как мотылька к свету фонаря. И, хоть этот свет губителен, устоять перед ним оказалось невозможно. И я летела, летела к запретному огню, пока крылья мои не сгорели дотла.
Путь был пройден без сложностей и преград, и я тонула в жарких объятиях Гаспара. Растворялась среди одеяла и пледа на его кровати и задыхалась от глубоких поцелуев. Когда я осталась абсолютно нагой, то не испытала стеснения или страха. Не было для нас тогда ничего естественней, чем обнажиться друг перед другом, уничтожить последнее, что разделяло нас, и слиться воедино.
Мысленно я ликовала, ведь, как мне было известно, Даньел еще не испытала этого сладостного чувства. Я первая завладела Гаспаром и первая же подарила ему себя. Теперь Дэнни ни за что не сравняться со мной в негласном соревновании, о котором она даже не помышляла.
Но ликовала я недолго. То, что вспыхнуло один раз, превратилось в пагубную привычку и требовало большого риска. Мучимые жаждой новых свиданий, мы принялись искать укромные места. Так был сворован ключ от чердака, который стал нам надежным укрытием.
В конце концов обоим сорвало крышу, и мы как будто перестали бояться. Страсть заглушила рассудок, и потому мы не заметили, как подцепили хвост. Кое-кто проследовал за нами по опустевшему после уроков коридору. Мы были так увлечены друг другом, что и не подумали запереть дверь. Этот кое-кто беспрепятственно приоткрыл ее и заглянул к нам, чтобы убедиться в своих догадках.
— Беатрис?..
Тонкий голосок вернул нас в реальность. В проходе я увидела ошалелую Мэй Лин.
Так все и кончилось.
Нам не хватило осторожности, чтобы сохранить связь в секрете. И Мэй не преминула этим воспользоваться, чтобы упрочить свое положение в дружбе с Дэнни.
Одним ловким движением она достала телефон и сделала снимок. После чего под вопли разъяренного Гаспара выбежала прочь. Она уносила в кармане бомбу, которая обязательно взорвется.
Дэнни узнала все в тот же день. Как бы Гаспар ни отпирался, она не желала слушать никаких оправданий. Что до меня, то я, дрожа всем телом, пряталась в комнате и не показывала оттуда носа — все боялась попасться Даньел на глаза. На ее звонки, угрозы в мессенджере я не отвечала. Мне попросту нечего было сказать в свою защиту. Я была раздавлена предательством Мэй Лин, в одночасье разрушившей всю мою жизнь. Но я осмелилась написать Сэйди, простодушно полагая, что, возможно, хоть она встанет на мою сторону, ведь именно через меня она поначалу так ластилась к Даньел. Заверяла ее, что Гаспар сам меня спровоцировал, что я, как хорошая подруга, хотела для Дэнни лучшего. Однако Сэйди прислала в ответ уничижительный стикер с подписью «Шлюха хорошей подругой не бывает».
Хорошая подруга рассказала бы Даньел правду. Хорошая подруга не предала бы ее доверия. Хорошая подруга не увела бы парня Дэнни и не кинулась к нему в постель…
Но я оказалась плохой подругой. Ужасной и отвратительной. Вместо того чтобы показать ей истинную сущность Гаспара, я дала волю порочной стороне натуры и бесстыдно плела вокруг Дэнни сети обмана. Разве могла она меня простить после такого предательства? Простила бы я, окажись на ее месте?
Даньел не смогла простить. Гаспар перестал для нее существовать, король и королева Уэст-Ривера официально разорвали отношения. Чат академии встал на уши, когда кто‑то (не будем показывать пальцем) распространил слухи про мою связь с Молиной. Мне было стыдно показаться на людях и продолжать как ни в чем не бывало ходить на уроки, потому я прикинулась больной в кабинете медсестры и вымолила себе несколько дней постельного режима.
Впервые поймав меня в коридоре после случившегося, Дэнни подлетела вихрем и со всего размаху влепила пощечину. Нас снимали на камеры, парни рядом улюлюкали, словно подначивая: «Ого, гляди, девчонки дерутся!» Для всех это было сродни развлечению, цирковому шоу, но для меня тот миг стал маленькой смертью, когда я потеряла саму себя.
«Ты тварь, Беатрис, — сквозь зубы проговорила Дэнни. В глазах ее стояли слезы. — Ты за все поплатишься, клянусь».
Она держит клятву по сей день. Преследует меня, вновь и вновь наказывает за оскверненную любовь между ней и Гаспаром. К моменту, когда мои эринии объединили усилия и ожесточились до предела, сам Гаспар Молина уже выпустился из Уэст-Ривера, и больше мы ничего о нем не слышали. Он закрыл для меня доступ ко всем своим профилям в социальных сетях, а на сообщения и звонки не отвечал. От былой любви остался лишь горький привкус на кончике языка да траурный отзвук мелодии разбитого сердца.
Честер пришел на замену Гаспару в качестве легкого забытья, а Мэй и Сэйди прочно заняли освободившееся место, которое с двенадцати лет числилось за мной, и стали для Дэнни правой и левой рукой. Обе руки хлестали и били меня по ее приказу, и я была вынуждена стойко сносить их гнев.
Потому что заслужила его. Пора честно признаться, что я заслужила все, до последнего удара.
— Amor non est medicabilis herbis, — говорит вдруг Киллиан и вырывает меня из тошнотворных воспоминаний.
Я растерянно хлопаю ресницами и спрашиваю:
— Что, прости?
— «Нет лекарства от любви». Это Овидий.
— Хах, и то правда, — улыбаюсь я сквозь подступившие слезы. — Любовь похожа на болезнь, которую невозможно вылечить ничем, кроме времени. Да и оно часто бывает бессильно.
— Прости, если задал бестактный вопрос.
— Теперь моя очередь спрашивать, — оживляюсь я и радуюсь, что могу соскочить с неприятной темы. — Почему Уэст-Ривер, Киллиан?
— Здесь не так скучно, как в других местах, — уклончиво отвечает он, глядя словно сквозь меня. Он будто вспоминает что‑то, но меня в детали тоже решает не посвящать: — Честно говоря, я успел отвыкнуть от чужого общества.
— Ты был одинок там, откуда приехал?
Но вместо ответа Киллиан бросает взгляд на мою сумку и, увидев торчащую из нее шахматную доску, спрашивает:
— Сыграем партию?
Удивительно, как скоро раскрутился маховик событий: одно потянуло за собой другое и породило чистый хаос.
Все уже отправлялись на боковую в ожидании отбоя, как вдруг, по рассказам очевидцев, в парадный холл ворвался смотритель Роуч, да не один, а с бездыханным телом на руках.
— Скорую вызывайте! — кричал Роуч, все еще держа на руках тело. — Ну, чего встали, вызывайте врачей!..
Ученики ошалели от такого зрелища и побежали на директорский этаж, чтобы просить помощи. О сне на ближайшие тревожные часы позабыли.
К тому моменту половина академии высыпала из комнат, заслышав странную возню внизу, и спустилась поглазеть на причину шума. Вместе с ними пришла и я.
На руках смотритель держал Честера. Конечности его неестественно изгибались, из-за чего он напоминал сломанную куклу. Я с трудом подавила приступ дурноты, подступивший к горлу. Всех нас обуял первобытный страх. Ученики зашептались за моей спиной, а кто‑то даже заплакал.
Остин Хайтауэр спустился вместе с мисс Трентон и школьной медсестрой Линдси Мак-Кинли и так и замер в подножии лестницы, хватая ртом воздух. Казалось, еще чуть-чуть, и его хватит удар, и тогда медицинская помощь понадобится уже двоим.
— Что с ним, мистер Роуч? — дрожащим голоском спросила медсестра и бросилась к ученику, бесчувственно висящему на руках смотрителя. Она пощупала пульс и выдохнула: — Хвала Господу, он живой…
— Я нашел его в овраге. У него это… переломано все, мисс, — чуть ли не сквозь слезы изрек смотритель.
Мисс Мак-Кинли округлила глаза и набросилась на Роуча:
— Боже, Барри, сейчас же опустите мальчика на пол! Прошу, как можно аккуратнее! Его сейчас нельзя трогать, чтобы не навредить сильнее…
— Я не знал, что делать! — взвыл смотритель, выполняя приказ медсестры. — Не мог же я оставить его там, на земле мерзнуть…
— Конечно-конечно, — успокоила его хаусмистресс Трентон. — Вы всё сделали правильно! Пойдемте, я налью вам чаю в своем кабинете…
Мисс Трентон увела Барри Роуча, дрожащего, как осиновый лист на ветру. Тот обернулся единожды, глядя на тело Филлипса, а затем скрылся за поворотом коридора.
Карета скорой помощи прибыла быстро. Все затаили дыхание, смотря, как Честера перекладывают на носилки и уносят в машину. Мой взгляд скользнул по его исцарапанному лицу, разбитой нижней губе и волосам, пропитавшимся кровью на затылке. Я представила, как он летит на дно оврага, ветки поросли хлещут его по щекам…
Что он вообще делал в лесу? Почему это произошло? Никто не мог ответить на мои вопросы. И только Эдриан странно переглядывался с Марко и Йонасом да что‑то говорил им вполголоса. На всех троих угадывалась печать вины и причастности; она сквозила в трясущихся ладонях, подергивающихся губах и бегающих глазах, которые не могли ухватиться за что‑то одно и все время ощупывали окружающее пространство в поисках спасительного якоря.
Но не успела я как следует развернуть мысль об их роли в случившемся, как по лестнице дробными скачками слетела Дэнни Лэнфорд. Волосы ее были всклокочены, словно после дурного сна.
— Где он? — крикнула она. — Что с ним?..
Видимо, новость о найденном в лесу Честере уже взволновала чат. Телефон бесперебойно вибрировал в кармане пижамы.
Директор Хайтауэр преградил дорогу Даньел, не дав ей подойти близко к телу. Он аккуратно схватил ее за плечи и удерживал, когда та пыталась прорваться к своему бойфренду.
— Мисс Лэнфорд, пожалуйста, не подходите. Мистер Филлипс серьезно… травмирован, и для вас лучше будет не смотреть на это.
— Травмирован?..
С лица Даньел сошли все краски. Она вмиг стала похожей на бледное привидение и даже не сразу нашлась, что сказать. Мне запомнилось только, как она решительно упросила врачей пустить ее в машину неотложки, чтобы поехать вместе с Честером в больницу. Директор разжал ладони и отпустил Даньел, не смея больше ее удерживать.
И пока верная возлюбленная бдела в палате Честера, его родители приехали в академию, чтобы учинить расправу над нерадивым руководством.
Улучив момент, когда секретарь Хайтауэра, мисс Дженкинс, вышла к кофейному автомату (она была заядлой кофеманкой), кто‑то из учеников проник в кабинет и успел послушать многоголосую тираду за директорской дверью. Уэстриверцы славились своей изобретательностью не зря: смельчаки из девятого «гамма» класса, Бенни Уилкинсон и Алекс Притчетт, вели видеотрансляцию прямиком из эпицентра разгорающегося скандала. Их любопытствующие лица то и дело мелькали на экране и демонстрировали на всю академию неподдельные эмоции, вернее дурацкие рожи.
✆ Ханна Д: Ну вы, ребята, даете!
✆ Бенни У: Маякните, кто есть в коридоре, если увидите Дженкинс!!
✆ Марко Б: Да ни черта ж не слышно! Может, аккуратно приоткрыть дверь?
✆ Йонас Т: Может, перестанешь предлагать хрень и прибавишь звук?
✆ Алекс П: РАСШИФРОВЫВАЮ ДЛЯ ОСОБО ГЛУХИХ: родаки Филлипса угрожают Хайтауэру судом!
Прибавив звук на максимум, я вслушивалась в приглушенные дверью голоса рассвирепевших родителей Честера. Как и подобает чутким родителям покалеченного чада, они чуть ли не рвали директора на куски.
— Как вообще это могло случиться? — вопрошала миссис Филлипс. — Куда смотрели ваши комендант, смотритель? На что, в конце концов, уходят наши деньги?
— Миссис Филлипс, мы делаем все, что в наших…
— Не желаю снова слушать эти жалкие оправдания! — взревел мистер Филлипс. — Это просто недопустимо! В больнице сказали, что если б удар о камень пришелся чуть ниже, наш сын бы, ко всему прочему, еще и ослеп… С этого же дня, нет, этой минуты мы выходим из попечительского совета… — эту часть я не расслышала, — …о деньгах и ожидайте повестку в суд.
Далее последовали извинения директора, его сердечные заверения, что он-де обязательно проведет расследование среди учащихся и выявит все нарушения, из-за которых произошел кошмарный инцидент. Слушать это мне не хотелось, и я выключила трансляцию, почерпнув для себя основное: Уэст-Ривер снова отличился, и просто так влиятельные родители Честера это не оставят.
Надвигается новый шторм, который может разрушить академию до основания.
По возвращении из больницы Дэнни почти ни с кем не разговаривала, сразу как‑то осунулась и все время обнимала себя за плечи, словно не могла согреться. Верные подружки кружили вокруг нее надоедливыми пчелками, чуть ли не под ноги кидались, пытаясь привести ее в себя. Любила Дэнни Филлипса по-настоящему или нет, но этот случай определенно выбил ее из колеи и напомнил, что с каждым может произойти несчастье. Королям тоже свойственно падать и даже умирать.
К слову, через пару дней всем стало известно, что Честер стабилен. Травмы его будут заживать долго, а процесс восстановления грозит стать мучительным, однако «пациент крепок и держится молодцом», как передали врачи родителям Честера. Радостная новость волной прокатилась по чату академии и немного успокоила нервный дух учеников, а еще через два дня об этом благополучно забыли.
Потому что все внимание уэстриверцев приковалось к проблеме посерьезней.
Когда врачи обнаружили в крови Честера следы наркотических веществ, досточтимое руководство Уэст-Ривера обязалось совершить рейд с обысками по комнатам своих подопечных. Сказать, что ученики пришли в ужас, — значит не сказать ничего: Честер был далеко не единственным, кто баловался запрещенными допингами, так что очень быстро ищейки в лице кураторов от каждого класса и самого Остина Хайтауэра раскопали немало баночек с таблетками и дурно пахнущих пакетиков, спрятанных за плинтусами, в потайных отсеках письменных столов и даже зашитых в подушки. Изобретательности ученикам было не занимать, но и эти ухищрения не уберегли несчастных от выговора по всей строгости местного закона. Каждый, кому не посчастливилось попасть в черный список директора, вынужден был встать на персональный учет в секретариате и посещать отца Пристли два дополнительных дня в неделю до момента, пока родители не примут меры по перевоспитанию отпрыска. Мне на это хотелось лишь рассмеяться. То зерно порока, что в них растет, одному лишь Богу ни за что не выкорчевать.
Больше всего досталось Эдриану Пули, которого нашли буквально в состоянии нестояния. Кажется, произошедшее с Филлипсом сказалось на нем не лучшим образом, и, чтобы снять стресс, Пули прибег к излюбленному средству.
Гнев директора Хайтауэра был страшен, а крик его слышали даже на первом этаже кампуса.
Все полагали, что Эдриана отчислят, ведь в былые времена так и поступали, но так уж с годами повелось, что запах родительских денег всегда заглушал запах дури, и подопечный Пули отделался дежурствами до конца учебного года при заверении родителей Эдриана «заняться вопросом после выпускных экзаменов». Само собой, все заначки, рассованные по углам его комнаты, были извлечены и уничтожены стражами академического правопорядка под личным надзором директора. Вместе с Эдрианом взвыла и половина академии, столь остро зависящая от его чудодейственных снадобий. В чате этот день со всем прискорбием отметили под хештегом «умерла_эпоха».
От меня не укрылось, как погрустнела после череды печальных событий Сэйди Джонс. Мало того, что из-за полученных травм Честера постановка «Тартюфа» замерла на грани срыва, так еще и ее дилер теперь не у дел. Стресс превратил ее в оголенный нерв, и Сэйди срывала злость на всем, что движется. Поговаривают даже, что ее заметили у двери Эдриана, в которую она колотила, едва ли не умоляя продать ей «волшебную пыльцу».
Мне лучше других известно, что это не просто болтовня.
К несчастью для нашей Барби, лишенный всех заначек Пули больше не мог ничем облегчить страдания своей просительницы. У Эдриана и без нее проблем по горло: в качестве дополнительного наказания его сняли с роли, что только добавило проблем театральной труппе, не один день готовящейся к выступлению. Чтобы спасти постановку, роль Тартюфа отдали Йонасу Торвальдсону, а на замену Честеру, ко всеобщему удивлению, привлекли Рори Абрамсона. Зная его застенчивую и нелюдимую натуру, все было решили, что парень откажется, но тот с энтузиазмом вызвался спасти положение, еще раз удивив нас всех.
Сэйдлин, разумеется, такая рокировка не порадовала. Пребывая до сих пор вне себя от горя, она все стенает на переменах, запрокидывая голову к небу: «Господь, и за что мне эти мучения?.. Да они же бездари бесталанные, да как теперь все успеть?»
Сегодня Даньел не выдерживает нытья подруги, вскакивает из-за стола за завтраком и вскипает:
— Как ты можешь, Сэйди? Честер кое‑как пришел в себя, а ты ноешь из-за чертовой постановки?
Дэнни широким шагом пересекает столовую и устремляется к выходу. Сэйди, жалобно причитая, несется за ней:
— Дэнни, подожди! Я же не хотела, Дэнни…
Я посматриваю со стороны и не могу скрыть извращенного удовольствия, растекающегося по моим венам.
Мыслями я то и дело возвращаюсь к моменту, когда все началось. Неизвестно, что точно произошло с мисс Хартбрук. Но случай с Честером уж точно не может быть совпадением. В воздухе теперь витает призрачная угроза, которую я чувствую нутром, но не могу ухватить. И все же…
Мог ли сработать ритуал и привести в исполнение мою просьбу?
И если да, то кто пострадает следующим?
Воскресное утро в академии — время покаяния. Как заведено со дня основания Уэст-Ривера, учеников от мала до велика сгоняют в часовню, чтобы напомнить о богоугодных делах и наставить на путь благодетели. Этой участи традиционно избегают те, кто принадлежит к другой конфессии, а нам же, христианам, положено внимать словам святого отца, что мы и пытаемся делать, кое‑как перебарывая зевоту.
Сегодняшний день сбрасывает с себя обыденную хмурость, и небо насыщается синевой. Витражи наделяют солнечный свет радужной палитрой и рассеивают его по нефу. Проповедь отца Пристли отражается от сводов над нашими головами и держит юных прихожан Уэст-Ривера в смирении и тишине.
— Жизнь полна как удивительных открытий, так и трагических случайностей, — наставительно говорит святой отец, стоя за кафедрой. Проседь в его волосах серебрится на свету. — И в те и в другие моменты Бог рядом. Ничто не случается без его ведома.
Деревянный распятый Христос взирает из-за алтаря на нас, его агнцев, со скорбью и безысходностью. После проведенного ритуального таинства делается неуютно, будто Христос знает все мои секреты и вот-вот укажет на грешницу обличающим перстом.
— Давайте же помолимся о рабе Божием Честере Филлипсе. Бог послал ему испытание, с которым он обязательно справится. Ведь не посылает Господь таких испытаний, которых не способен вынести человек.
Я беззвучно шевелю губами и делаю вид, что молюсь вместе со всеми, преисполненная добрых пожеланий поверженному врагу, хотя на деле не испытываю к нему сожаления. В памяти еще живы мерзкие прикосновения Честера и жаркое дыхание на моей шее. Я совершенно не могу проникнуться сочувствием к его боли.
Если бы вы знали, отец Пристли, каков он на самом деле, этот Филлипс, призывали бы вы нас молиться за его душу?
Ведя внутренний монолог, я гляжу на Даньел, что стоит неподалеку. Она зажмуривает глаза и истово молится, как примерная прихожанка. Мне делается смешно. Можешь никого не обманывать, Дэнни: Бог не внимает ядовитым змеям, он их топчет.
Но улыбка сходит с моего лица, когда я вижу, как Мэй, стоящая рядом, поворачивает голову к Дэнни и легонько сжимает ее свободную руку. Что ж, я уже знакома с природой Мэй Лин, стоит ли удивляться? Ей плевать на Честера, еще больше плевать на Сэйди, попавшую в немилость Даньел. Теперь она сделает все, чтобы подобраться как можно ближе и укрепить положение лучшей подружки.
Давай, Мэй, вперед. Чем выше заберешься, тем больнее будет падать.
Не желая более лицезреть их милование, я блуждаю взглядом по остальным ученикам. Пули уже весь позеленел, став, наверное, самым частым гостем в часовне за всю историю Уэст-Ривера. Видимо, проповеди отца Пристли сидят у него в печенках. Рори, конечно же, нет, потому что он иудей, и Киллиана тоже не вижу. Не было его и на прошлой службе, и две недели назад. Похоже, он не шутил, говоря, что не любит Бога. Неужели не боится, что его отсутствие приметят и накажут за пропуски? Или ему не позволяет иная вера? Нужно бы спросить его при случае.
— Вспомним, что говорит нам Иов в главе пятой, стихе семнадцатом: «Блажен человек, которого вразумляет Бог, и потому наказания Вседержителева не отвергай, ибо Он причиняет раны и Сам обвязывает их; Он поражает, и Его же руки врачуют…» [21] — велит нам Пристли, и мы подчиняемся.
Открываю карманную Библию на нужной странице и пытаюсь вчитаться в мелкий шрифт, как вдруг замечаю пометку, оставленную на полях. Чернила выглядят свежими, хотя основной текст писания блеклый и местами подстершийся. Отодвинувшись на скамье в сторону так, чтобы спрятаться за спиной сидящей передо мной Джорджины, я переворачиваю Библию набок и читаю рукописные строки на латыни:
Не припомню, чтобы в библиотеке мне выдали исписанный кем‑то экземпляр, страницы его всегда были чистыми… Кто мог это написать? Дэнни? Она слишком плохо знает латынь, это не в ее дикинсоновском стиле. Из всех моих знакомых с латынью дружил только Финч, но и он никак не мог проникнуть в мою комнату, чтобы так подшутить.
Я поворачиваюсь к Ханне, что сидит по левое плечо, и сую книгу ей под нос.
— Это ты сделала?
Она мельком осматривает страницы и недоумевающе отвечает:
— Ты о чем, Би?
Соседка выглядит непритворно невинной, но, по моим прикидкам, кроме нее, сделать это было некому. Я тычу пальцем в чернильные пометки на полях и говорю сквозь зубы:
— Надписи, Ханна. Зачем ты изгадила мою Библию?
Ханна так и застывает, напряженная, как струна. Прячась за спиной Джорджины, как и я, она склоняется ко мне и тихо шепчет:
— Беатрис, с тобой все в порядке? Здесь же ничего нет…
Смущаясь, я вновь обращаюсь к страницам, провожу подушечкой пальца по черным завиткам букв в надежде стереть и развеять морок. Надпись все еще здесь, четкая и вполне реальная.
Так и не придя к разумному объяснению, я холодею изнутри. Неужели я начинаю сходить с ума?
Обычно мы встречаемся с Финчем в романской галерее и либо играем в шахматы на эркерном подоконнике, либо идем на чердак, где шерстим учебник французского, а потом говорим на нем, чтобы практиковаться. Но в этот понедельник Киллиан не настроен со мной играть или обмениваться courtoisies [23]. Подойдя ко мне, он говорит:
— Сегодня полная репетиция «Тартюфа», не хочешь посмотреть?
Естественно, любоваться на Сэйди желания нет никакого, но и оставаться в одиночестве уже не хочется.
— Разве что на потуги Абрамсона. Он хоть текст‑то знает?
Киллиан подставляет мне локоть, аки джентльмен, и я подыгрываю ему, беря под руку. Меня не волнует, что подумают о нас другие. Когда от репутации не остается ни следа, эпатировать публику уже не страшно.
В актовом зале приглушен свет. С десяток учеников расселись по разным рядам и теперь призывно кличут, вызывая актеров на сцену. Под бесцеремонный гвалт и свист Сэйди высовывается из-за кулис и кричит:
— А ну хватит вести себя как придурки! Минуту терпения, мы почти готовы.
Группка наших погодок из «альфа»-класса затихает и переключает внимание на нас. Один кивает в сторону Финча, другой противно склабится. Ну и пускай зубоскалят. Слишком долго я прозябала в одиночестве, чтобы бояться их осуждения.
Наконец кулисы отъезжают в сторону, и театральное действо начинается. На сцене появляется миссис Гиббонс и объявляет:
— Приветствую всех, друзья! До генеральной репетиции осталось меньше двух недель, но ваша поддержка понадобится нам уже сейчас. Прошу любить и жаловать — «Тартюф»! Пусть неустаревающая комедия Мольера сгонит меланхолию с ваших сердец!
Миссис Гиббонс удаляется, и ей на смену выходят Эмма Линдс из параллельного класса, играющая госпожу Пернель, и Сэйди-Эльмира. Я переглядываюсь с Финчем и вижу, как он улыбается. Впрочем, когда я вообще видела его грустным? А при появлении на сцене Рори Киллиан шепчет мне на ухо:
— Похоже, Абрамсон в своей стихии. Не знал, что он так хорошо играет.
«Я тоже», — хочется мне сказать, но прикусываю язык.
Сценический образ Абрамсона так далек от того, каким я знаю его в жизни, что хочется уронить челюсть. Без стеснения и неловких ужимок он полностью растворяется в отыгрываемом персонаже, и я с трудом узнаю в нем настоящего Рори. Текст он знает превосходно, как будто готовился загодя или всегда только и мечтал, что исполнить роль Оргона. Всегда молчаливый, сидящий в тени, Родерик вдруг вылупляется из кокона и распахивает во всю ширь крылья таланта. От его иронического рефрена «А как Тартюф?» хочется в голос рассмеяться.
Не знаю, как он это делает и кому успел продать душу, но он точно спасет постановку от провала. Честер и близко не мог похвастать такой харизмой, так что для Рори случившееся сыграло на руку и подарило шанс проявить себя. Что, ко всему прочему, наводит на щекочущие под ложечкой подозрения…
Йонас же в сравнении с Абрамсоном еще откровенно плавает и забывает реплики. Сэйди, чья голова торчит из-за кулисы, подсказывает ему выветрившиеся из памяти фрагменты пьесы, но группка парней из «альфа»-класса успевает его освистать.
— А ну заткнитесь, вы только мешаете! — срывается на них Йонас, и парни хихикают, прикрывая рты.
Зато стоит выйти Сэйдлин, они тотчас же замолкают и жадно следят за каждым движением. Сразу ясно, кому будет отдано обожание публики на предстоящей премьере.
— Смотри-ка, Беатрис, что это там? — одергивает меня Киллиан и показывает пальцем на что‑то наверху.
Я пытаюсь понять, что привлекло внимание Финча, и останавливаю взор на прожекторе над сценой, который исторгает из себя маленький сноп искр.
«Что‑то не так, — думается мне. — Нужно их предупредить…»
Но не успеваю привстать с кресла и окрикнуть актеров, как вдруг прожектор снова искрит и срывается с крепления.
Время замирает на долю секунды, и сердце пропускает удар. Прожектор падает прямиком на…
— Сэйди, берегись!
Мой крик раздается слишком поздно. Тяжелый прожектор летит вниз и обрушивается на белокурую голову. Рори, Йонас и Орсон Бейли в образе Дамиса отскакивают в разные стороны, закрывшись руками от взрывающихся искр. Но как только до них доходит, что произошло, они одновременно бросаются к упавшей на пол девушке.
— Такого представления даже я не ожидал, — признается Киллиан и задумчиво потирает подбородок.
Видя растерянность остальных, я трудом отлипаю с места и несусь к сцене. Взбираюсь по ступенькам и падаю на колени перед Сэйди. Хватаю ее запястье и пытаюсь нащупать пульс.
— Жива, она жива!
— Я сбегаю за помощью, — отмирает Рори и тотчас же исчезает в дверях.
Дальше все как в тумане. Сначала прибегает медсестра Мак-Кинли, а через полчаса в зал прибывает наряд неотложки. Первичный осмотр показывает, что удар прошел по касательной, но остальное станет ясно позже. Сотрясение вышло таким сильным, что девушка впала в полное забытье, похожее на кому. Она так и не приходит в сознание, когда фельдшеры грузят ее на носилки.
Пока львиная доля учащихся сидит на уроках, небольшая труппа и их немногочисленные зрители, включая меня, толпятся на улице у парадного входа. На волосы падают невесомые хлопья снега, но холода не ощущается. Вены горячит первостатейный ужас, а нервное потрясение стирает улыбки с лиц старшеклассников, что совсем недавно похихикивали в кулак на галерке.
Больше никому не смешно. Тревожные знамения следуют одно за другим, и никто, кроме меня, не ведает, кого несчастье настигнет следом.
Жизнь Уэст-Ривера никогда не станет прежней.
Еще один несчастный случай взбудоражил всех до единого, и академия зароптала. Метались из кабинета в кабинет встревоженные учителя; телефон секретариата почти сутки напролет трещал от нескончаемых звонков испуганных и разгневанных родителей. Все чаще ученики присылали домой эсэмэски с просьбой «забрать их из этого места», и некоторые из них, обнадеженные, уже сидели на чемоданах в ожидании скорого отъезда.
Директору пришлось созвать всех учащихся на общее собрание в столовой (актовый зал закрыли до выяснения обстоятельств). Пока Остин Хайтауэр разглагольствовал о мерах предосторожности в учебном заведении, мисс Трентон, которую за глаза любили называть Святошей, то и дело повторяла, сжимая в пальцах крестик: «Академия проклята, проклята!» — и особо суеверные уэстриверцы охотно подхватили ее слова, разнося их соседу справа и слева, точно болезнь.
Услышав краем уха бормотание хаусмистресс, директор раздухарился и выпалил:
— Вот пусть полиция и разбирается с вашим проклятьем! Я умываю руки…
И действительно, на следующий же день полиция осчастливила нас своим визитом. Их было двое, следователь и его напарник; они прохаживались по галереям и коридорам, осматривали кабинеты. Один раз напарник следователя наведался к нам прямо во время урока французского и вызвал к себе Йонаса Торвальдсона. Тот сразу побелел как полотно и покинул класс на негнущихся ногах.
В тревоге и замешательстве проходит половина дня. Я намереваюсь пообедать и выискиваю глазами Киллиана в коридорах, как вдруг меня кто‑то трогает за локоть. Оборачиваюсь и встречаюсь взглядом со Святошей, нашей хаусмистресс.
— Не пугайтесь, милая. Пройдемте в кабинет, мы хотим с вами поговорить.
Против воли страх все же впивается в нутро когтями. Но, не имея существенных оснований отказаться и избежать допроса, я послушно следую за мисс Трентон.
Когда мы подходим к кабинету Хайтауэра, двери открываются и оттуда выходит моя соседка Ханна. Мгновение мы изучаем друг друга, после чего она опускает лицо и почти убегает из секретарской. Что она успела наговорить им обо мне?..
— Проходите, милая, не бойтесь. Это просто разговор, понимаете? Вам лишь зададут несколько вопросов, а затем отпустят.
— Хорошо, — говорю бесцветным голосом и захожу в кабинет.
Последний раз я сидела перед директором в день своего не вполне удавшегося однодневного побега. И тогда Хайтауэр был один, а не в компании мисс Трентон и двух копов. Мне делается не по себе в кресле перед ними, и я начинаю нервно перебирать ткань плиссированной юбки.
— Здравствуйте, мисс Беккер. Это мистер Мэннинг и его напарник, мистер Эшби. Они помогают нам в расследовании последних инцидентов и хотят задать несколько вопросов. Поможете нам прояснить кое-что?
Голос директора непроницаем и не дает мне разгадать его истинные замыслы. Я набираю воздуха в легкие и отвечаю как можно спокойнее:
— Конечно, сэр. Что вы хотите знать?
Лоб директора складывается гармошкой. Кажется, разговор предстоит нелегкий.
— До меня дошла информация, что у вас непростые отношения со сверстниками. В частности, с пострадавшими Честером Филлипсом и Сэйдлин Джонс, я правильно понимаю?
Мистер Мэннинг внимательно слушает, набухшие мешки под глазами делают его похожим на сову. Мистер Эшби фиксирует мои слова в блокноте, словно я на официальном допросе. Я нервно сглатываю ком, вставший поперек горла.
— Не совсем, сэр, вернее… Мы действительно давно не общаемся.
— Какова причина вашего конфликта, мисс Беккер? — спрашивает Мэннинг.
— А почему вообще могут повздорить подростки? — фыркаю я, напуская на себя беззаботный вид. — Зависть, конкуренция…
— Парни… — добавляет напарник следователя, и я вонзаюсь в него свирепым взглядом.
— На что вы намекаете?
— Мисс Беккер, прошу, не уходите от ответа. — Директор Хайтауэр сцепляет ладони в замок поверх стола. — Чем раньше и подробнее мы восстановим картину событий, тем быстрее отпустим вас.
Он говорит так, словно уверен в моей причастности к случаям с Честером и Сэйди. В глотке клокочет ярость.
— Простите, мистер Хайтауэр… У вас есть какие‑то доказательства против меня? Меня в чем‑то обвиняют?
— Мистер Хайтауэр, попрошу вас не вмешиваться в разговор, — говорит мистер Мэннинг, и я в глубине души радуюсь, что хоть кто‑то сумел осадить его. — Мисс Беккер, а вас попрошу так не распаляться. — Он примирительно выставляет руку. Его напарник продолжает что‑то черкать в блокноте, отчего мои зубы скрипят друг о друга. — Пока вас никто и ни в чем не обвиняет. Однако у нас имеются некоторые сведения, что конфликт между вами и бывшими друзьями был выстроен на почве… ревности.
Даже гадать не буду, кто же донес до них эти сведения. Чертова Ханна! Начинаю жалеть, что не вписала ее в ритуал возмездия.
— Это ложь, — говорю я, стараясь сохранять невозмутимость. — Я никогда не была влюблена в Честера Филлипса, если вы к этому клоните. Потому и ревновать незачем.
По лицу мистера Эшби пробегает тень плохо скрытого злорадства. Свободной рукой он извлекает из кармана служебных брюк телефон, клацает по экрану и говорит:
— Тогда что вы скажете на это, мисс Беккер?
И протягивает мне телефон. Я едва подавляю вопль отчаяния, видя хорошо знакомое фото, где Честер целует меня. И где, как может показаться постороннему, я со всем пылом отвечаю ему взаимностью.
Я с отвращением возвращаю телефон обратно и заявляю:
— Все было совсем не так! Это Ханна наговорила вам чуши? А она упомянула, что фото, которое вы мне тут показываете, — ее творение?
Мистер Мэннинг обменивается взглядом с напарником и непонимающе хмурит брови.
— Что же криминального в том, чтобы сфотографировать целующуюся пару в коридоре? Многие подростки так делают, насколько мне известно, хоть и не уверен, что это вписывается в консервативные правила академии.
С губ срывается рык.
— Да не были мы парой с Честером, он… — Я обыкновенно запнулась, как и ранее, страшась говорить об этом вслух, но все же пересиливаю себя: — Он пытался меня изнасиловать.
Полицейские переглядываются, но не говорят ни слова. Я определенно подкинула им работенки, и они тому не сильно рады. Святоша Трентон срывается с места и предлагает мужчинам: «Может, чаю?» — и они с благодарностью соглашаются немного разрядить обстановку.
И только я мечу молнии, готовая растерзать всех в клочья.
— Мисс Беккер, прошу, будьте аккуратны в подобных заявлениях, — одергивает меня Мэннинг. — Это очень серьезное обвинение, которое потребует не менее серьезных доказательств. Вы можете их предоставить?
В ответ мне хочется разреветься. Бессилие овладевает мной без остатка, и я не знаю, как пробиться сквозь их твердолобость. Доказательство находится прямо у них под носом, но даже в этой дурацкой фотографии они видят исключительно то, что хотят видеть.
Я в ловушке.
— Мисс Беккер. — Следователь слегка подается вперед и обхватывает ладонями дымящуюся чашку, что принесла мисс Трентон. — Мы просто хотим проверить показания других учеников и вскрыть новые детали. И, поскольку весомых аргументов для обвинения мистера Филлипса у вас нет, то мы…
— Подождите, — пресекаю я поток его занудства. — У меня есть свидетель. Это может как‑то помочь?
— Конечно, о ком идет речь?
— Родерик Абрамсон, параллельный класс. Он видел в тот день, как Честер лапал меня. Он‑то его и спугнул, чем меня спас.
Директор, слушая меня, остервенело трет широкую переносицу. Похоже, своими словами я вбиваю гвозди в крышку его репутационного гроба, но мне ничего не остается, кроме как думать лишь о своем спасении. Грустно, что приходится впутывать Рори, но он сам вызывался мне помочь, и вот его звездный час, чтобы показать себя доблестным рыцарем.
— Во-первых, для меня удивительно, почему же тогда вы не довели информацию до руководства академии. А во‑вторых, вы ведь понимаете, мисс Беккер, что даже если ваши слова подтвердятся, то они могут обернуться против вас же?
Я испуганно вжимаюсь в кресло, ожидая пояснений от мистера Мэннинга.
— Если мистер Филлипс действительно готовился совершить акт насилия, то у вас, как его жертвы, появляется серьезный повод для мести, не находите?
Они что, издеваются?
— Разве я стала бы рассказывать о таком, чтобы себя скомпрометировать? — пытаюсь воззвать к доводам их рассудка. — Я лишь хочу сказать, что Честер не был хорошим человеком. А значит, у него вполне могли быть враги… Или он просто оступился в темноте. Почему вы исключаете фактор случайности?
— Мы ничего пока не исключаем, мисс Беккер, — заверяет меня мистер Эшби. — И вы совершенно правы, что смотрите на ситуацию под разными углами. Но такова работа: если что‑то наталкивает нас на подозрения, мы обязаны проверить наводку от и до.
Тут мне на помощь неожиданным образом приходит Мэй. Я вспоминаю ее ежедневник с помятой фотографией и выпаливаю:
— Тогда, если вы и правда хотите поймать и осудить виновных, опросите Мэй Лин. Она знает куда больше моего, уверяю.
Директор Хайтауэр напрягает плечи. Мистер Эшби вновь откидывает обложку блокнота на пружине и вписывает туда пару строчек. Отлично, я на верном пути.
— Что вы хотите сказать?
— Понимаете ли, сэр… Как‑то раз, когда мы еще были дружны, я сидела в комнате у Мэй. Не помню по какой причине, но я взяла в руки ее ежедневник. Кажется, чтобы переписать домашнее задание, да не суть. Я листала его, листала, как вдруг наткнулась на фотографию. На ней были Даньел Лэнфорд, сама Мэй Лин и Сэйдлин Джонс. И ничего не насторожило бы меня, если б не одно но: край, где на фото изображена Сэйдлин, был загнут, почти оторван. Остались только Даньел и Мэй. Вы понимаете, к чему я клоню?
Мистер Эшби фиксирует каждое слово, и теперь я радуюсь его скрупулезности. Пусть переключатся на Мэй и отстанут от меня.
— Иначе говоря, вы утверждаете, что у мисс Лин были личные причины желать зла мистеру Филлипсу и мисс Джонс?
Я киваю.
— Очень личные, сэр, очень. И когда я обнаружила это фото, Мэй так разозлилась, что вырвала его у меня и выставила вон, — приукрашаю я для острастки. — Что до Честера, то и с ним Мэй не ладила, это вам любой подтвердит, кто близко общается с ней, — добавляю я и, к слову, даже не лукавлю. — Мне кажется, она ревновала Дэнни, ревновала к каждому столбу. Собственно, потому мы и поругались. Она буквально вытравила меня из компании, чтобы занять мое место.
На последних словах кончик грифеля мистера Эшби трещит и ломается, но основную суть он, думаю, ухватить успевает.
— Что ж, этих подробностей мы не знали, мисс Беккер, — признается следователь и недоуменно разводит руками. — Но, опять же, вы можете чем‑то подтвердить свой рассказ?
— Разумеется, нет, я же не телепат, — фыркаю я. — Но вы ведь можете обыскать ее комнату, разве нет? Уверена, это фото все еще у нее. Оно очень ей дорого.
Мистер Мэннинг допивает свою порцию чая, после чего объявляет:
— Спасибо, мисс Беккер, мы обязательно побеседуем с мисс Лин и по мере надобности обыщем ее комнату. Конечно, фотография в данном случае аргумент весьма слабый, но в деле, касающемся подростков, упускать из виду ничего нельзя, даже такой мелочи. Благодарим вас за помощь.
До меня не сразу доходит, что таким образом меня отпускают. Я молча изучаю собеседников, пока мисс Трентон не указывает кивком на дверь.
— Ступайте, милая, вы свободны.
Не веря своему счастью, я подрываюсь с места и выхожу в секретарскую. Испытание огнем пройдено, и я даже не превратилась в уголек. Идя к женскому общежитию, воображаю выражение лиц полицейских, скажи я им про ритуал. Наверняка меня сочли бы умалишенной или просто выдумщицей.
Знали бы они, что именно в этой нелепице и кроется самая настоящая правда.
Теперь ноги держат на земле твердо, и я бодрой походкой возвращаюсь в комнату. Ханна тоже здесь, сидит на своей кровати, обхватив колени и уткнув в них острый подбородок. Завидев меня, она сразу же вскакивает и восклицает:
— Прости меня, Беатрис, прости… — Она еще смеет лезть обниматься после всего, что натворила! — Я наговорила лишнего полицейским и теперь не нахожу себе места. Но они так насе-ли на меня со своими расспросами, и я растерялась, как на экзамене, к которому не подготовился…
Я мягко отстраняюсь от нее и стараюсь держать себя в руках.
— Да, я уже поняла. Что именно ты им сказала?
— Они пристали ко мне с вопросами о Честере и показали фото, где вы были вместе… Ну то, которое кто‑то слил в чат, — говорит соседка, заламывая пальцы. Мы всё еще обе притворяемся, что не знаем, кто же мог совершить такую глупость. — Ну я и призналась, что о вас, мол, слухи разные гуляют… Но больше ничего, клянусь!
Значит, это не Ханна передала им свой шедевр?
— Они читали наш чат?
— Кто‑то из учеников дал им доступ, но это была не я, честное слово! — убеждает меня Ханна, но я не знаю, стоит ли доверять ей после всего содеянного. — Не знаю, до какого момента им хватило терпения дочитать, но теперь они знают о нас почти всё. Так гадко, правда, Би?
Гадко — это когда ты улыбаешься в лицо, а за спиной строишь козни и рушишь чужие жизни одним кликом в телефоне. Я знаю о таких гадостях все, ведь мы с Ханной, в сущности, одной породы, как ни прискорбно.
И потому даже скучно, что она не предвидит подлости.
С напускной небрежностью я говорю ей:
— Я все знаю, Ханна. Знаю о том, что это ты сняла нас с Филлипсом и слила фото в общий чат. — Глаза соседки сначала округляются, но затем быстро превращаются в две хитрые щелочки. — И все ради Торвальдсона, серьезно? Вот уж не ожидала, что ты мыслишь такими мелкими масштабами…
Ханна складывает руки на груди и дерзко отвечает, перейдя к самозащите:
— И не думай, что я стану извиняться. Что сделано, то сделано. Я не собираюсь жалеть об этом.
— Справедливо, — хмыкаю я, а затем вынимаю из кармана смартфон, открываю чат академии и елейным тоном говорю: — Тогда, полагаю, ты не станешь возражать против новой сплетни для наших голодных сверстников? Интересно, что народ скажет про Ханну Монтану, идущую по головам ради свиданки с Йонасом? Ух, вот это у них взорвется мозг…
Одним броском кобры Ханна пытается выхватить телефон из моих рук, но мне хватает сноровки отскочить и спрятать его обратно вглубь пиджака.
— Не смей! — рявкает она сорвавшимся голоском. — Иначе я…
— Что, Ханна? — спрашиваю бесстрастно и ощущаю, как от соседки веет яростью. — Чем еще ты можешь угрожать мне после всего, что сделала? После того, как помогла Дэнни и ее прихвостням втоптать меня в грязь?
Дебики красноречиво молчит. Капкан защелкивается и держит крепко. Внутри меня расцветает бутон злорадства и самодовольства. Так‑то, Ханна, всегда стоит помнить: тот, кто все потерял, больше ничего не боится. И потому во сто крат опаснее.
— Что ж, я готова простить очень многое и даже забыть о вашей с Дэнни сделке в обмен на одно маленькое одолжение.
Глаза Ханны зажигаются надеждой.
— Что ты хочешь? Скажи, я все сделаю!
О, ну конечно, ты все сделаешь. У тебя просто нет выбора, если не хочешь стать второй Беатрис Беккер.
— Пусти еще одну сплетню, Ханна. Всего одна сплетня в обмен на мое молчание.
Уверена, она ожидала совсем не такой просьбы. Напряженный лобик ее разглаживается, а с губ срывается вздох облегчения.
— О чем же я должна разболтать?
— Не переживай, тебе даже не придется лгать, — заверяю я соседку и кладу ладони на ее худенькие плечи. — А только передать всем, до кого дотянется твой длинный язычок, что Мэй Лин ненавидела Сэйди Джонс.
Ханна раскрывает рот от удивления.
— Что ты такое несешь, Би? Откуда ты это взяла?
— Так уж и не верится? Еще давно я нашла кое-что в комнате Мэй, что косвенно подтверждает мои догадки. Об этом должны узнать все, чтобы сказанное мной в кабинете директора не выглядело пустословием. Раз копы теперь подключены к нашему чату и проводят беседы с учениками, пусть видят, что об этом судачит вся академия, а не только я. Пусть обыщут ее комнату и убедятся в моей правоте.
Наконец Дебики кивает, принимая условия сделки. Может, новая задача соседке не по нраву, но она точно ей по плечу, ведь в умении трепать языком Ханне нет равных.
— Хорошо, Беатрис. Но после этого мы будем квиты.
Ханне не откажешь в исполнительности: в тот же вечер сборищу уэстриверцев, жаждущих обсосать новые подробности, была брошена свежая мысль для ее дальнейшего распространения по изголодавшимся умам. Участники чата теперь мусолят ее, изучают под лупой и приводят «экспертные мнения», даже если их никто не просит. Поиски новых будоражащих сознание фактов в стиле Нэнси Дрю и возможность лишний раз позлословить, очевидно, помогают им отвлечься от гнетущей атмосферы, в которую погрузился Уэст-Ривер в последнюю неделю.
✆ Кэтти Ф: Малолетки донесли сегодня, что Мэй в прошлом году заперла их в кладовке. Пока их искали, они с голоду подчистили запасы плесневелого арахиса!!
✆ Марко Б: А ты дежурь почаще на переменах, еще и не туда этих сосунков запрешь…
✆ Аноним: Если кто не верит, то ждите, пруфы скоро подвезут.
✆ Эдриан П: Чегоооо?
✆ Йонас Т: А залогиниться слабо, аноним? А так я тоже много чего написать могу…
✆ Джорджина Х: Я же с ней в одной комнате живу, вы чего пугаете?
✆ Алекс П: Не удивлен. У Мэй взгляд убийцы. У меня от нее всегда мороз по коже… Вы видели вообще, как она плавает? Это же терминатор!
✆ Ребекка Н: А я один раз видела, как Мэй ковырялась в сумочке Сэйди. Чего ей там понадобилось?
✆ Мэй Л: Не могу больше видеть этот парад лицемерия. Дзай диэнь! [24]
✆ Алекс П: Кто‑то знает китайский? Она прокляла нас?
✆ Дэнни Л: Как вам не стыдно перемывать кости, когда два моих близких человека лежат в больнице? Позор вам! #руки_прочь_от_Мэй
После того как Дэнни решается пристыдить болтунов, весь чат мигом замолкает. Не дождавшись больше ничего интересного, я выхожу из мессенджера и блокирую телефон.
В столовой узнаю последние новости: полицейские все‑таки прислушались к голосу общественности и обыскали комнату Мэй и ее соседки Джорджины, после чего вызвали Мэй в директорскую на приватный разговор. Если верить очевидцам, несчастная мисс Лин вышла из кабинета вся заплаканная и впервые за годы обучения пропустила последние уроки.
Время на часах — половина шестого вечера. К этому часу Киллиан обещал ждать меня на чердаке, куда я и прошмыгиваю, пока никто не видит. Ключ я отдала ему во владение сроком на неделю, заручившись клятвой, что никакое третье лицо не узнает о нашем убежище. Я толкаю скрипучую дверь от себя и вижу друга внутри.
Финч сидит у окна и читает, как и несколько раз до этого. Не знаю, как вышло, что мы так быстро сблизились, но его присутствие здесь дарит мне спокойствие. Теперь кажется странным: как это его не бывало здесь раньше, если без него посиделки под крышей уже нельзя представить?
— Привет. Что читаешь?
Киллиан приподнимает книгу с колен и показывает обложку.
— «Фауст», — говорит он и ухмыляется сам себе. — Такая смешная…
Наверное, никто до него не смеялся над Фаустом. Услышь его мистер Фишберн, отказался бы аттестовать в конце года из принципа.
— «Ну вот вам и спектакль! Эх, право, предосадно! Связаться с дураком и сатане накладно» [25], — декламирует он, смеясь. Я присаживаюсь рядом на деревянный короб, а он тем временем продолжает: — А как тебе это? — Киллиан перелистывает несколько страниц. — «И к магии я обратился, чтоб дух по зову мне явился и тайну бытия открыл». Звучит так фантастично, правда? Если б демоны вроде Мефистофеля еще знали какие‑то тайны…
— Что ты имеешь в виду?
— Я к тому, что демоны в человеческом представлении всегда наделены невиданной мудростью, прозорливостью и хитростью, и только последнее качество, на мой взгляд, соответствует действительности. Людям вообще нравится искать истину там, где ее нет, как считаешь?
— Считаю, что демоны не существуют, а если ты думаешь иначе, то я звоню психоаналитику.
Киллиан смеется и откладывает книгу.
— Так уж и не существуют? — допытывается он, склоняясь ближе. На секунду кровь стынет в жилах, так пристально он на меня смотрит. — А я‑то думал, ты в них веришь…
Финч встает, проходит мне за спину и поднимает из-под вороха бумажных рулонов еще одну книгу.
Книга мистера Гримшоу! Нужно было спрятать ее получше…
— М-м-м, что скажешь? Нашел ее тут, пока тебя ждал, — говорит он, протягивая мне сборник темных заклинаний, где не хватает одной страницы. Я робко поднимаю на него глаза и не знаю, что сказать. Есть ли смысл отпираться, лгать? — Ладно тебе, расслабься. Я никому не скажу.
Он хитро подмигивает мне и садится на свое место. Волна тревоги сходит лавиной и сменяется благоговейным успокоением, от которого дрожат колени.
— Я просто… Просто любопытствовала.
— Вот как? Ну что же, поглядим, что тут есть интересного…
Вся эта фантасмагория начинает казаться мне намеренно разыгрываемым представлением. Чего Киллиан хочет добиться — моих признаний о ритуале? Но что он мог об этом узнать из гримуара?
Финч открывает книгу в бархатистой черной обложке и дрейфует по пожелтевшим от времени страницам. Брови его сдвигаются, костяшкой указательного пальца он касается ямочки на подбородке. Весь вид его становится таким серьезным, что я не удерживаюсь от смеха.
— Ну хватит, прекрати смущать меня!
— Отстань, Беатрис, я провожу исследование.
— Ой, да перестань! — Я шлепаю его по коленке, но он демонстративно отворачивается к окну.
— Хм-м, какая милая вещица: «Соберите литр оленьей крови, смешайте с костным прахом мертвеца, скончавшегося в ночь полнолуния, и подогрейте на слабом огне. Затем выпейте и озвучьте просьбу. Первый же демон, услышавший ваш призыв, исполнит желание». Вот это я понимаю, сервис!
— Фу, какая мерзость, — морщусь я, а сама со стыдом вспоминаю, как окропила кроличьей кровью стылую землю в подлеске.
— Хотел бы я, чтобы кто‑то исполнял так мои личные просьбы, — хмыкает Киллиан, пролистывая оккультный сборник заклинаний до конца.
— А тебе есть о чем просить демонов? — спрашиваю шутливо и подсаживаюсь на его короб, чтобы отнять гримуар.
Как назло, Финч ловко увертывается и отвечает:
— Все чего‑то хотят, Беатрис. Да не все получают.
Я оставляю попытки заполучить гримуар и, запыхавшись, прислоняюсь спиной к спине Киллиана. Голова обессиленно падает ему на плечо.
— Так чего бы ты хотел?
— Свободы, — голос Киллиана полон тихой печали. Он захлопывает книгу, передает ее через плечо и добавляет угрюмо: — Но именно ее я не получу никогда. «О призрак, в этой мгле мерцающий давно! Ты облекаешься презренья сном холодным в своем изгнании — ненужном и бесплодном!..» [26]
В том, как он декламирует стихотворные строки, кроется невыразимая боль, и я боюсь спросить, о какой такой несвободе он может горевать и что стоит за этим признанием.
— Ты странный, Финч. Ты знаешь об этом?
— Знаю. Разве ты сидишь рядом со мной не по этой причине?
Я глухо смеюсь, разглядывая деревянные балки под крышей. Полулежа на плече Киллиана, слышу его спокойное дыхание и мерный стук сердца. Есть в этом что‑то интимное, отчего к щекам моим стыдливо приливает кровь. Они пылают, как и мое нутро, изголодавшееся по человеческой доброте.
Не ведая, что творю, я откладываю гримуар в сторону, разворачиваюсь корпусом к Киллиану и украдкой пересчитываю крохотные родинки на его левой щеке. С опаской, будто могу пораниться, касаюсь пальцами лица Киллиана и легонько поворачиваю к себе.
Его губы холодны как лед, и я отшатываюсь от него, всматриваясь в безразличное, лишенное страстей лицо. Только что он вдохновенно говорил стихами, но в ответ на мой поцелуй даже не шелохнулся и замер, как каменное изваяние. Неужели он ничего не почувствовал? Неужели я ошиблась?
Ожидание, что мир вокруг растворится и исчезнет, оборачивается горьким разочарованием. Я чувствую себя искушенной, как будто меня подманили, но забыли приласкать.
— Не стоит, Беатрис, — говорит он наконец, разрубая сковывающую тишину. — Тебе не это нужно, уверяю.
— Откуда тебе знать, что мне нужно? — взрываюсь я и поднимаюсь с короба. — Почему тогда ты торчишь со мной на чердаке, защищаешь от нападок бывших подружек?
— Ты придумала образ, который тебя влечет, — слова Киллиана бьют меня не хуже пощечины, — и прониклась чувством к тому, чего не существует.
Веки начинает щипать от жгучих слез.
— Ты такой же, как все они, — цежу сквозь зубы и трясусь от злобы. — Такой же бездушный и эгоистичный подонок…
— Почему же? — Он разворачивается ко мне. — Думаешь, то, что я не пользуюсь твоим временным помешательством и слабостью, роднит меня с остальными?
— Помешательством?.. — эхом отзываюсь я и кидаюсь к двери в разбитых чувствах.
Киллиан окликает меня, но вдогонку не бросается. Хлопаю дверью так, что трясутся стены, а вековая пыль вспархивает с пола в воздух. Вот же я дура, дура набитая! Поддалась какому‑то порыву, странному поветрию очарования, и так больно расшиблась о преграду тотального бесчувствия… Снова и снова я ошибаюсь в людях и ищу в них то, что они не способны дать.
Но не успеваю оправиться от одного удара, как налетаю на кого‑то за поворотом. Меня с силой припирают к стенке, и я встречаю перед собой раскосые темные глаза.
Мэй Лин.
— Ах ты дрянь! — шипит она мне в лицо, брызжа слюной. — Так и думала, что это ты шныряла по моей комнате, ковырялась в моих вещах. Чего ты наболтала копам, а? Кем ты меня перед ними выставила?
Я только горько усмехаюсь.
— Ты сама себя выдала, Мэй, мне оставалось только навести их на нужный след.
Тогда она дергает меня за воротник и бьет спиной о стену. Затылок пронзает острой болью.
— Думаешь, ты самая умная рыбка в аквариуме, Беатрис? Да что ты вообще знаешь о нас с Сэйди? Когда ты предала Дэнни, мы были с ней рядом и утешали ее. Мы помогали ей, когда миссис Лэнфорд легла на химиотерапию, а что сделала ты? Продолжала нам мстить. Из ревности.
Слова Мэй обжигают своей прямотой. И самое чудовищное в них то, что они правдивы. Долгое время я отворачивалась от этой правды, предпочитала не признавать ее, чтобы чувство стыда не сломало меня, но правда упорно догоняла и больно жалила за пятки.
— Ты сразу нас невзлюбила, правда, Би? Пыталась всячески от нас отделаться, считала нас недостойными вашего величества. Но Дэнни посчитала иначе. Дэнни сделала свой выбор, которого ты не смогла принять. А вдобавок еще и увела у нее парня…
Я пытаюсь вырваться, но хватка Мэй Лин сильна. Мышцы, наращенные годами плавания, дают о себе знать.
— Никого я не уводила! Гаспар был влюблен в меня. Мы оба любили…
— Не неси чушь! — рявкает она. — Гаспар никого не любил, кроме себя. И на тебя, и на Дэнни ему было наплевать. Вас обеих он использовал, когда заблагорассудится, а вы и рады: неслись ему в объятия по первому зову… Но, каким бы самовлюбленным козлом он ни был, у тебя не было никакого права крутить с Гаспаром за спиной Даньел. Ты просто раздавила ее своим предательством.
— И кому я должна сказать за это спасибо?
Мэй замолкает на мгновение, но пальцев не разжимает. Я слышу, как в расходящихся швах воротника трещат рвущиеся нити.
— Ты умеешь только разрушать, Беатрис, и у меня нет никаких сомнений, что ты связана с происшествиями напрямую. Я сделаю все возможное, чтобы господа полицейские не оставили тебя в покое.
Выплюнув угрозу, она наконец отпускает меня, и я могу как следует отдышаться. Согнувшись крючком, я смотрю вслед удаляющейся эринии и понимаю, что она теперь не остановится ни перед чем.
Спасая себя, я сделала стократ хуже.
Мне вспоминается тот день, когда я впервые обнаружила в себе зернышко зла. То зернышко, из которого я выросла в мстительную эринию.
Мама везла меня домой после школы, где нам обеим устроили разнос, приправленный не только обвинениями, но и угрозами. Вернее, устроили его мне, а мама просто краснела и оправдывалась, смягчая брошенные в нас язвительные формулировки. В полном соответствии с нашим настроением снаружи свирепствовал ливень. Капли дождя яростно разбивались о стекла «Форда», а с моей стороны и вовсе было не разобрать дороги и проносящихся мимо пейзажей города. Но я безотрывно всматривалась в дождевую воду, лишь бы только не встретиться с осуждением в глазах матери, следящих время от времени за мной через зеркало заднего вида. Мне думалось, если увижу его, это осуждение, то пеплом рассыплюсь на сиденье, зная, что она меня не простит.
Но мама вполне спокойно сказала:
— Знаю, Беатрис, тебе приходится непросто в новой школе с тех пор, как мы переехали. Все эти новые лица, строгие и требовательные учителя, непривычные классы и не всегда добрые, задиристые сверстники… Правда, я понимаю. Мы с отцом знали, что легко не будет, но… Боже, Би, мы и подумать не могли, что все зайдет так далеко.
Какими бы мягкими ни были мамины слова, я вся сжалась, как от удара. Она права, безусловно, мама права — так нельзя. Но я уже сделала то, что сделала, и не в силах этого изменить.
Поэтому я промолчала, выводя на запотевшем стекле буквы. Одна за другой они сложились во фразу
— Что между вами произошло такого, пчелка? Расскажи мне, я не стану кричать или наказывать. Просто будь со мной откровенна, ладно?
Мама говорила не оборачиваясь, внимательно смотря на дорожную полосу и встречные машины. Она всегда была так прилежна, так аккуратна; короткие волосы красиво уложены и подвиты к концам, обрамляя лицо в форме сердечка, а костюмы и закрытые платья она подбирала со вкусом, не пряча осиную талию. Ведя беседу, она никогда не повышала голоса и не переходила на колкости и обвинительный тон, даже если собеседник пытался вывести ее из себя. Ей словно были незнакомы такие чувства, как ненависть или зависть, злость или обида. Во всем мама демонстрировала какую‑то непостижимую сдержанность и, конечно же, пыталась привить ее мне.
Но я росла разочарованием. Даже для самой себя.
Знала ли ты об этом, мама? Могла ли предположить еще тогда,
Мне было десять, и я уже познала жестокость сердца. Видела мама во мне зачатки будущей эринии или нет, но тогда она ни словом не попрекнула меня. Ей нужны были прямые ответы, и я постаралась не увиливать и не утаивать правды.
— Дженна меня обидела. Она сказала кое-что очень… колкое, что задело меня. Вот я и среагировала.
— Среагировала? Ты это так называешь? — переспросила мама, чуть повернув ко мне голову.
— Да. На большой перемене, когда нас обычно выводят на прогулку, я взяла камень и кинула в нее. Ты ведь видела синяк.
Это если опустить подробности. А если покопаться в памяти, то я угодила Дженне прямо в глаз.
Мама смолчала, да и что тут скажешь? Сложно радоваться, глядя, как твое чадо избирает совсем не путь праведности, к которому ты его подталкивал.
— У нее сильно глаз распух, ну ты и сама видела. Но она так плакала, словно я его выколола.
— Это, должно быть, и правда больно, Би. Хорошо хоть, основной удар пришелся по кости под бровью, а ведь могло и глаз выбить. Ты понимаешь это?
Конечно, я понимала. Мне только хотелось снизить градус своей вины.
— Сам по себе этот поступок недопустим, понимаешь, пчелка? — Мама расстроенно вздохнула и повернула за угол. — Какая бы злость ни кипела внутри, каким бы словом нас ни обидели, мы не должны поддаваться чувствам, давать волю гневу, ярости и жестокости. Чем же таким она задела тебя?
— Да неважно. Не хочу этого произносить, — буркнула я, уберегая мамины уши от сквернословия Дженны. Но в голове назойливо крутились мерзкие словечки, выплюнутые мелкой задавакой и окрашенные в черное, как грязь. Сейчас их уже и не вспомнить, но в тот момент они глубоко ранили меня и затронули честь моей семьи.
— Что ж, я уважаю твое право, не говори, — примирительно сказала мама, проезжая по спальному кварталу. Дом был уже недалеко, но дождь закрывал мне весь обзор. — Просто пообещай мне, что никогда больше не позволишь себе совершать такие вещи, что бы ты ни услышала, хорошо? Помни, что Господь видит все наши деяния и воздает за них, как за хорошие, так и за плохие. У каждого действия есть последствия. Нам не следует гневить Бога и не стоит выпускать наружу все темное, что иногда сидит в нас. Так ты мне пообещаешь?
Тогда я еще боялась божественного гнева и потому, конечно же, пообещала. Мама удовлетворилась моим обещанием и притормозила на парковке у дома. Когда она повернулась ко мне, на лице уже поселилась робкая улыбка — знак, что она не будет держать зла и все простит.
Я была еще ребенком и не знала, сколько трудностей свалится на нее из-за моих неоднозначных поступков. И все же она любила меня, как и папа, и вела за собой лучшей из дорог, пока была жива.
Жаль, что это не уберегло меня от новых ошибок.
Зато соседка Присцилла беззлобно посмеялась надо мной, когда я пожаловалась на инцидент, произошедший в школе. Помню, как она сказала нечто вроде:
— Да не все ли мы такими, птичка, были? Я в юности свою соседку по общежитию за волосы оттаскала, а знаешь, из-за чего? Она украла мой браслет. И он даже не был ценным — обычный, из бусинок да бисера. Казалось бы, такая мелочь… Но в юные годы большого повода и искать не надо: бушующие в крови гормоны делают свое темное дело. А уж сколько мы воевали из-за парней, мамоньки… Даже вспоминать теперь смешно! Так что не горюй, птичка, ты все делала правильно. Свою честь нужно отстаивать. Да и подавлять эмоции нельзя: держа злость взаперти, ты ею пропитаешься, и в кого в таком случае ты превратишься? Ее нужно выпускать, чтобы очиститься.
— А как же Бог? — спросила я из боязни.
— Как там говорят? Ах да: Бог великодушен, он все простит. Это так удобно… Разложим пасьянс?
У Присциллы все было так просто, что даже завидно. Мне не хватает ее простоты, успокаивающего голоса и умения во всем оправдать меня, ее птичку. С тоской, разлившейся желчью в горле, я достаю из кармана пиджака телефон и нахожу в контактах ее номер. Она оставила его мне перед тем, как меня забрали в службу соцопеки и передали тетке. Сказала, чтобы я звонила, если возникнут трудности или нужно будет поговорить по душам, но я так ни разу и не позвонила — не знаю почему.
Могла ли я винить нашу соседку-гадалку в том, какой я стала? В то время как родители держали меня в строгости, Присцилла отпускала вожжи и дозволяла то, что воспрещалось дома. С ней я добирала недостающие части и могла быть другой Беатрис: озорной, непослушной, недобродетельной и ленивой. Соседка шутила, что «пока я у нее в гостях, глаз Божий закрывается и ничего не видит». Она избаловала меня своей иррациональной любовью, словно вкладывая все то, что могла бы вложить в собственное дитя, если бы оно у нее было. И уж точно Присцилла ни разу не осудила меня за непопулярные решения в спорах с одноклассниками. Благодаря ей я отрастила ту броню, которая по сей день защищает меня от ударов и помогает держаться на ногах в самые тяжелые минуты.
Но, занеся палец над экраном, уже готовая одним касанием связаться с нею, я все же блокирую и убираю телефон. Я просто не найду слов, чтобы во всем сознаться. В этот раз меня нечем оправдать, и слышать об этом будет слишком больно.
Кроме того, меня обуревает страх. Я уже не боюсь божественного вмешательства, как в детстве, зато более реальные вещи не дают мне расслабиться.
Что предпримет Мэй, что на меня накопает? А вдруг я уже не отверчусь от ее козней? Да и полиция все никак не оставит Уэст-Ривер в покое, допрашивая учеников…
Мэй — угроза реальная и весомая. Жесткий характер не позволит ей оставить меня без наказания. А значит, нужно шевелиться. Нужно сделать что‑то и обезопасить себя, прежде чем меня снова прижмут к стенке…
Я хватаюсь за последнюю соломинку, снова достаю телефон и звоню нелюбимой тетушке. Может, следует поплакаться хорошенько, во что превратилась некогда уважаемая академия, чтобы меня забрали из этого гадюшника? Только так я могу убежать от проницательного ока Мэй и навсегда забыть этот кошмар.
Долгие гудки вторят ударам замедляющегося сердца. Все думается, что еще с десяток таких гудков — и мое сердце остановится, никому не нужное, никем не услышанное.
Но на звонок наконец отвечают. Правда, не так, как мне того хочется.
— Это Глория Фридден. С кем я говорю?
— Это Беатрис. Можете передать телефон тете Мариетте?
— Ох, мисс Беккер, сожалею, но мисс Чейзвик в отъезде до Рождества… Видите ли, у нее отпуск, и все звонки временно переадресовываются ко мне.
— Даже для племянницы не найдется окошка? — уже с раздражением спрашиваю я, теребя локон коротких волос.
На том конце слышится шуршание бумаги. Мне представляется, что перед Глорией лежит блокнот, где среди прочих записей заглавными буквами значится надпись «НЕ СВЯЗЫВАТЬ С БЕАТРИС!!».
— Сожалею, — повторяет Глория, напоминая автоответчик, запущенный по второму кругу. — Мисс Чейзвик отдыхает на горнолыжном курорте в Давосе и настойчиво просила ее не беспокоить даже по рабочим вопросам. Что мне передать ей по приезде?
«Передайте, что моя тетя — самая безответственная задница на свете», — промелькивает мысль, но вслух ядовитые слова я заменяю на другие, более обходительные и мирные:
— Просто сообщите, что звонила Беатрис.
— Договорились, мисс Беккер. Она обязательно вам перезвонит!
— Да-да, — бурчу я себе под нос и отключаюсь.
Еще одна попытка проваливается. Тетя будто нарочно избегает меня, не желая связываться с подростковыми проблемами. Будучи выброшенной в бушующий океан, я могу лишь научиться плавать.
Расстроенная и опустошенная, плетусь в столовую поужинать и обдумать, как теперь выбраться из капкана. Ученики, насытившись, разбрелись кто куда, столовая почти пуста. Вдалеке вижу Дэнни в компании Мэй и Джорджины — обе заботливо утешают королеву, в последние дни очень подавленную и тихую. Наша традиция с обменом желчными записками приостановилась, и мне даже несколько странно не прочесть между уроками новую остроту, написанную поэтическим языком Эмили Дикинсон. Я так привыкла к колкостям Дэнни, что была бы сейчас рада и собственноручно ею написанным нескладным строчкам. Просто хочется знать, что это оружие все еще эффективно и по-прежнему бьет по болевым точкам безотказно.
Снабдив себя жареным картофелем и зеленым салатом, я присаживаюсь подальше и настраиваюсь на уединение, как вдруг рядом садится Абрамсон.
— Привет, — коротко бросает он и ставит на стол маленькую чашку чая. Увидев в конце зала стайку моих эриний, он понижает тон голоса и говорит: — Я рассказал полиции.
— Что рассказал?
— Рассказал им про Честера и то, как он… Ну, ты поняла.
Щеки его заливаются краской. Чтобы замаскировать смущение, Рори нарочито медленно отпивает из чашки.
— Жаль, что это ничего не изменит, — вздыхаю я. — Сомневаюсь, что родители Честера не сумеют выгородить любимого сыночка или щедро отсыпать адвокату, который разобьет любые аргументы в пух и прах, набив карманы поплотнее.
— Хайтауэр обещал переговорить с родителями Филлипса, но ты права: зная их влиятельную породу, легко предугадать финал — его отмажут, да еще и компенсацию с академии взыщут за инцидент в лесу. — Рори потирает ладонью напряженный лоб и добавляет: — И все же я попытался отстоять тебя. Промолчать было бы нечестно.
— Спасибо, — глухо отвечаю я и апатично ковыряю вилкой в салате. — И прости, что пришлось втянуть тебя в эту грязную историю. Мне нужно было придать своим показаниям веса, иначе на меня спустили бы всех собак.
— Я понимаю, ты все правильно сделала. Давно нужно было дать им понять, какой Филлипс подонок.
Не найдя слов для вразумительного ответа, я молчу, что приводит Абрамсона в явное замешательство. Он будто ждет от меня страстной похвалы или чествования его геройства, но я не спешу рукоплескать и торжествовать. Внутри я раскачиваюсь маятником, не в силах определиться, правильный ли путь избрала или стоит тотчас же раскаяться. Та потаенная радость, что захватила меня после смерти мисс Хартбрук, день ото дня обращалась в ничто. Чем дольше я наблюдаю за результатами своего кровавого подношения, тем тошнотворнее мне сидеть в собственной шкуре и осознавать причастность к трагичным событиям.
— Ты разве не рада?
— Что, прости? — Я смотрю на него с полным непониманием и жду разъяснений.
— Ну, то есть разве тебе правда их жаль после всего того, что они с тобой сотворили?
— Не скрою, между нами пролегла громадная пропасть, — отвечаю без тени лукавства, — но даже им я такого не желала… Вернее, желала, но… не так. Не так страшно.
Говорю это и сама себе не верю. Я так запуталась, что пытаюсь обернуть некрасивую правду в симпатичный фантик из вранья.
— Ты великодушна, Би, — хмыкает он так, словно мое поведение для него неприемлемо. — Даже слишком.
— Что ты хочешь этим сказать?
Вилка со звоном падает в тарелку. На скулах Рори ходят ходуном желваки.
— Они не заслуживают твоего сострадания. Вспомни сама, как Филлипс лапал тебя… Или как ты пришла ко мне с ног до головы облитая помоями, с обкромсанными волосами…
— Я пришла тогда не для того, чтобы ты постоянно припоминал об этом, — огрызаюсь я, опускаю руки под стол и сжимаю кулаки между колен так, что начинают ныть костяшки пальцев.
— Би, они звери…
— И я не хочу быть одним из них! — прерываю я его тираду и встаю из-за стола. — Хватит об этом.
Рори как‑то разочарованно скользит по мне взглядом и бурчит на прощание:
— Я думал, ты сильная. Сможешь дать им отпор.
«Я и дала, Рори… Но перестаралась».
— Стоит лишь раз дать ненависти свободу, и ее будет уже не остановить, — цитирую слова матери, которые вспоминаю все чаще. — А я хочу положить ей конец.
Беру свой поднос и ухожу.
По пути не могу выбросить из головы холодный взгляд Рори и гуляющую по его лицу злорадную ухмылку, когда он говорил о Честере и Сэйди. Конечно, это глупо, но… Может, дело все же не в ритуале?
Рори неспроста сторонятся сверстники, окрестившие его изгоем. Как и в случае со мной, тому есть причины.
Еще во времена нашей дружбы с Даньел по чату академии гуляла некрасивая история о том, как влюбленный Ромео подставил свою же Джульетту, за что позже был наказан. Если роль первого принадлежала Рори, то роль второй отошла Марте Силвер.
Она была предметом любви еще до меня (или способом забыть обо мне, что вероятнее), и стены Рори, должно быть, были увешаны тогда ее портретами вместо моих. Однако Марта открыто пользовалась Рори, это все знали, кроме него, влюбленного дурака. Все чувства пошли прахом в сезон ежегодных экзаменов: Марта бесстыдно украла проект Рори и выдала его за свой. Возможно, она надеялась, что он, полный любви и обожания, быстро забудет о ее проступке, но Абрамсон вмиг протрезвел и излечился от дурного влияния своей Джульетты. Едва не вылетев из академии из-за проваленного проекта, он отомстил Марте Силвер.
Он поступил как настоящий доморощенный детектив-изобличитель: вынудил Марту признаться в личном разговоре и все записал на диктофон. После того как неоспоримые доказательства были предъявлены руководству Уэст-Ривера, юной мисс Силвер было уже не отвертеться.
Марту исключили в срочном порядке. Академия сколько угодно могла закрывать глаза на зависимости учеников, их неуспеваемость или неподобающее поведение, но, если не соблюдались принципы честности и достоинства, руководство без промедлений выставляло нарушителя вон, без рекомендательного письма и надежд на безоблачное будущее. И Рори мог бы зажить счастливо, преисполнившись торжеством справедливости (чувством весьма редким в стенах этого зверинца), если бы не один нюанс: в Уэст-Ривере учился брат Марты, Дерек.
После того, что учинил Рори, Дерек избил его, да так, что Рори с неделю гостил в больнице. Дерека, разумеется, отчислили следом за сестрой и передали отделу полиции по делам несовершеннолетних, а Рори с тех пор, как вернулся, притих. Потому что, даже покинув Уэст-Ривер, Дерек взорвал чат сворованными у Рори портретами его сестры и нескольких других девчонок в déshabillé [28]. Мерзавцы всегда уходят с помпой.
Абрамсона обходят стороной до сих пор, как чумного. Кличут извращенцем и психом и не желают знаться с его талантами. Девушки, завидев его, все еще издевательски переглядываются и хихикают, поминая былое. А может, в силу своей распущенности сами не прочь оказаться на его эскизах.
В то время как мне не нравилось находить под дверью его рисунки. Я не хотела пополнить альбом с нарисованными фантазиями и стать очередной притчей во языцех.
Хоть, на мой взгляд, Рори в этой истории пострадал сильнее всех, нельзя отрицать его склонности к определенным маниям.
Так что как знать, мог ли Родерик Абрамсон, тихоня-художник, быть настолько одержимым, чтобы пойти на преступления?
Вина имеет странное свойство затапливать тебя изнутри, точно воском, и застывать. Под ее весом ты тяжелеешь, становишься неповоротливым, апатичным, но стоит поджечь фитиль в твоей голове — и начинаешь плавиться до основания. Пока от тебя не останется крохотный уголек.
Мне не хочется стать таким угольком. Но вина отравляет меня до тошноты, а вкупе со страхом лишает здорового сна. Нужно чем‑то подкормить свою веру в лучшее, закинуть дровишек в топку своего спокойствия. Наверное, поэтому ноги приводят меня к новой хаусмистресс.
В ее кабинете фырчит принтер, выплевывает какие‑то бумаги. Пухлая рука Святоши подливает воды в стакан и протягивает его мне.
— Ох, простите, мисс Беккер, что заставила ждать в коридоре, — мне теперь беспрестанно обрывают телефон то растревоженные родители, то еще кто похуже… Так что привело вас ко мне?
Сначала я нервно закусываю губы, а затем осторожно спрашиваю:
— Можно ли узнать, как там Честер и Сэйди? Мне не хочется донимать Даньел вопросами, ей и без того сложно приходится, но, может, вы мне расскажете, есть ли какие‑то подвижки?
— О, вы так сильно переживаете из-за них, Беатрис? — спрашивает мисс Трентон. — Не знала, что вы так близки…
Близки… Нельзя придумать ничего смешнее и неправдоподобнее этого слова.
— Да, весьма, — привираю я для убедительности. — Мне как‑то не по себе от всего случившегося, да и Сэйди пострадала прямо на моих глазах…
— Конечно-конечно, — поддакивает хаусмистресс, глядя с сочувствием. — Я понимаю. К сожалению, вряд ли смогу порадовать, поскольку мистер Филлипс и мисс Джонс так и не приходили в себя со дня госпитализации. Им обеспечивают лучший медицинский уход, какой можно в данных условиях сыскать. Родители Честера вроде как даже подумывают, а не отправить ли сына на лечение в Швейцарию, но…
Чем дольше лопочет Святоша, тем сильнее я уплываю мыслями в прошлое, проваливаюсь все глубже в омут своей вины. Вот я крашу ногти Дэнни в вызывающий красный, а вот получаю пощечину, и на моей щеке даже остаются небольшие царапинки от ее кроваво-алых коготков.
В ту пору они с Мэй и Сэйди сблизились довольно тесно. Мама Дэнни серьезно заболела и занимала все мысли дочери, а тут еще и я, иуда, воткнула ей нож под ребра… Эту дыру нужно было чем‑то заполнить, и проницательные эринии живенько залатали ее собой. Дэнни они, должно быть, лучезарно улыбались, а за спиной показывали окружающим зубы…
Дэнни опиралась на верных соратниц, как на костыли, и могла худо-бедно пережить трудный период и, что немаловажно, извести паразита, что так мозолил ей глаза. То есть меня.
Только я не желала изводиться. Зная, какой шквал пакостей полетит в мою сторону, я решила обороняться серьезно. Маленький кинжальчик здесь уже не помог бы, нужны были вострый меч и прочный щит, чтобы отстоять то, что от меня осталось.
Я пошла ва-банк. Еще до ссоры с Дэнни я прознала о тайном пристрастии Сэйдлин к волшебным порошкам нашего Аптекаря Пули и не могла не воспользоваться этим знанием. Оно и было моим остро наточенным оружием, которым я не только оборонялась, но и наносила раны.
Тут надо выразить признательность и Эдриану, втихаря снабдившему меня дурью, которую в иных обстоятельствах я бы в руки не взяла. Улучив заветную минутку в раздевалке, я подбросила Сэйди пакетик, после чего тут же написала анонимный донос на имя директора.
Конечно же, Сэйди отпиралась. Уж она бы припрятала волшебную пыльцу куда как лучше, чем ее незримый враг в виде меня. Конечно же, она со всей готовностью согласилась отдать свою сумочку руководству на пристальное изучение… И конечно же, не ожидала, что из недр творения «Луи Вюиттон» извлекут что‑то смутно знакомое… Но за что она точно не платила Пули из собственного кармана.
А дальше закрутился веселый калейдоскоп событий. Когда все дошло до матери Сэйдлин, той пришлось сражаться не на жизнь, а на смерть, чтобы предотвратить отчисление дочери, и ей, к моему сожалению, это удалось (а еще говорят, репутацию нельзя купить, ха). Сэйди стала одной из первых в длинной череде «проблемных деток», кому удалось подкупить Уэст-Ривер. Однако доверие в семье пошатнулось: миссис Джонс принудила дочь сдать анализы. К великой печали самой Сэйдлин, в крови обнаружили следы (как раз накануне она очень весело отметила свой день рождения), и мать почти на все лето заперла Сэйди в рехаб. Все бы ничего (кого нынче таким удивишь?), если бы не одно трагическое совпадение: этим летом юная мисс Джонс должна была сыграть роль своей мечты.
Знала ли я об этом? Разумеется, знала, ведь Сэйди бахвалилась приближающимся звездным часом примерно каждые четыре часа, словно по будильнику. В конце июня должны были стартовать съемки какого‑то молодежного сериала, куда Сэйди удачно прошла кастинг на одну из главных ролей. Новый опыт, красивая галочка в резюме, потрясающие знакомства среди подростковых кумиров… канули в небытие с фанфарами благодаря мне.
Ни о каких съемках теперь не могло идти речи, твердо заявила миссис Джонс. Мечта о быстром взлете актерской карьеры разлетелась вдребезги, аки хрусталь, и обернулась для Сэйди тоскливыми светло-голубыми стенами клиники (конечно же, экстра-класса).
Сэйди быстро сложила два и два, даже для ее тугого до математики ума это было не сложно. Признав во мне опасного врага, она ощетинилась и с тех пор не давала мне ни дня покоя, заручившись поддержкой и без того обозленных Дэнни и Мэй. Убийственное трио готовилось размазать меня по стенке.
И вот мы здесь… Наши войны стали слишком жестокими и взрослыми, а нанесенные раны — едва ли не смертельными. В какой‑то момент берега затерялись в кровавом тумане ненависти, границы дозволенного стерлись.
Я чуть не убила Сэйди ритуалом. И это чувство по кусочку выедало мне внутренности…
— Беатрис, вы меня слышите?
Оклик Святоши возвращает меня в реальность.
— Простите, я задумалась. Вы что‑то сказали?
— Я говорила, что ваше беспокойство мне понятно, и если я могу что‑то сделать для вас, то дайте знать.
— Что‑нибудь известно о динамике их выздоровления? Они придут в себя?
Мисс Трентон печально вздыхает.
— Сложно сказать. Оба в настоящий момент находятся в состоянии, близком к коме, и врачи только руками разводят… Мистер Хайтауэр уже, как мог, обнадежил общественность в недавнем интервью местным изданиям, что, мол, с учениками все не так уж серьезно, как говорят, но, честно сказать, все выглядит крайне мрачно, во всяком случае — для меня. Ах да, газета! Простите, мисс Беккер, а не могли бы вы принести мне «Брайт ньюс» из холла? Утром как раз должны были доставить свежий выпуск — нужно просмотреть, что они там напечатали, прежде чем мистер Хайтауэр увидит…
Я участливо киваю, уже мечтая убраться из кабинета, уж больно беспросветными выглядят прогнозы хаусмистресс. Выхожу за дверь, спускаюсь по лестнице и ищу глазами столик с корреспонденцией. Среди старых газет ищу свежий номер, как вдруг из стопки выпадает листовка.
Еще когда я поднимаю ее, глаза мои жадно впиваются в узнаваемый фотопортрет в центре листа. Но, когда читаю слова чуть ниже, руки холодеют, как у мертвеца:
«Пропал юноша, Брайан Мерфи, семнадцати лет, две тысячи пятого года рождения. Рост около семидесяти дюймов, глаза серо-голубые, волосы темные, телосложение худощавое. Просьба сообщить о его местонахождении. Полагается вознаграждение…»
Только человек, которого в листовке нарекли Брайаном Мерфи, вовсе не является Брайаном Мерфи. Вьющиеся волосы, ниспадающие на лоб, ямочки в уголках губ и загадочная улыбка, что с первого же дня знакомства показалась мне такой странной и лишней на его лице…
Это точно он, я не могу ошибаться. Это Киллиан Финч.
Что я, в сущности, знаю о нем?
Киллиан появился внезапно и как‑то незаметно, как подкрадываются из-за спины или выныривают из темноты. Даже самые талантливые умельцы вроде Ханны Дебики не сумели вскрыть его личность, как банковский сейф, и заглянуть в таинственное прошлое новенького Финча. Ни сведений о бывшей школе, ни имен родителей… ничего. При мысли о нем мой разум охватывала всеобъемлющая пустота, как если бы я смотрела в центр черной дыры.
Со дня нашего знакомства прошло около трех недель, а я ни на шаг не приблизилась к разгадке. Даже после дружеских посиделок на чердаке Киллиан оставался крепким орешком и не давал себя расколоть. Теперь‑то я сознаю, что все это время говорила только о своих бедах, а он вежливо и покорно внимал мне, но так ни разу и не заикнулся о семье или ошибках юности, без которых невозможно обойтись.
После моей неуместной и совершенно неуклюжей попытки залезть туда, куда не просят, я не говорила с ним. Да и сам Киллиан как будто не искал со мной встречи и даже вернул мне ключ, который я нашла в конверте, подброшенном под дверь нашей с Ханной комнаты на следующее же утро.
Что бы это все могло значить? Почему он так похож на пропавшего парня по имени Брайан Мерфи?
Остервенело множу в голове вопросы и ощущаю, как мои руки дрожат, точно у пьяницы. Я сижу в комнате в одиночестве и держу перед собой листовку; упрямо вглядываюсь в отпечатанное на принтере лицо и силюсь поверить, что глаза мне не лгут.
Ты соврал мне, Киллиан? Или как там тебя зовут на самом деле?
Кажется, что и учителям он был, мягко говоря, безразличен. На уроках его не замечали, не трогали и не вызывали выступить перед классом. Уэстриверцы достаточно быстро остудили свой интерес к новичку и перестали о нем судачить. Словно его и не было среди нас. Человек-невидимка, слившийся с готическими интерьерами академии.
От последней мысли по коже побежали мурашки.
Нужно что‑то разузнать о нем. Провести собственное независимое расследование, чтобы понять, с чем имею дело. И кто расскажет мне больше, чем представители мальчишечьего царства в Уэст-Ривере?
Каждая девчонка не понаслышке знает: мужчины охочи до сплетен едва ли не больше женщин. Наверняка Киллиан пробовал общаться с кем‑то из парней, а значит, что‑то да удастся выловить в этом дурно пахнущем болоте.
Прячу листовку под матрац (ящики стола перестали быть надежным хранилищем уже давно) и выдвигаюсь в кишащий учениками учебный корпус, чтобы взять у нескольких людей мини-интервью. Конечно, не все хотят со мной трепаться, а кто осмеливается, тот не рассказывает ничего нового. Кто‑то и вовсе огорошивает меня вопросом: «Финч? Какой такой Финч?»
Когда я добираюсь на перемене до Эдриана Пули, то вконец разочаровываюсь: наш Аптекарь только пожимает плечами и задумчиво хмыкает.
— Даже не знаю, что о нем и сказать. Странный он тип какой‑то, если честно, нелюдимый уж больно. Ни разу его ни с кем не видал, только за тобой разве что хвостиком таскается. Остальные ему вроде как побоку. А тебе‑то что за беда? Запала, что ли?
Меня обдает волной стыда в примеси с отвращением.
— Вот еще! — насупливаюсь я и краснею, как свекла. — Мы просто… общаемся.
Это если забыть о том несостоявшемся поцелуе, который я хочу вычеркнуть из памяти.
— Интересно же вы общаетесь, если он до сих пор ничего о себе не рассказал.
— Как ты верно отметил, он нелюдимый тип, — язвлю я, после чего разворачиваюсь и ухожу.
Нет, от Пули мне ничего не добиться. Лишенный своего тайного приработка, он становится совсем невыносимым.
Почти к отбою я возвращаюсь в комнату ни с чем. Ханна уже здесь, полулежит на кровати, прибегнув к традиционному просмотру «Доктора». Я не свожу с нее глаз, размышляя, насколько неосмотрительно будет показать листовку ей. Но, в конце концов, я знаю, что лучше Ханны в этом деле никто мне не поможет.
Неохотно развязываю язык из тугого узелка и обращаюсь к ней:
— Ханна, мне очень нужна твоя помощь.
Соседка слегка опускает крышку ноутбука и бросает на меня осторожный взгляд.
— Чего нужно?
— Я нашла кое-что… И испугалась. Потому что я не понимаю… Я ничего уже не понимаю. Но хочу разобраться.
Ханна ставит сериал на паузу и убирает ноутбук в сторону.
— О чем речь?
— Я покажу.
Приподнимаю матрац, но ничего не нахожу. Листовка пропала.
— Как это возможно? Я же вот только…
— Что случилось, Би? — спрашивает Ханна, но я пропускаю вопрос мимо ушей.
Бросаюсь к столу и на всякий случай выдвигаю ящик за ящиком, шарюсь в исписанных бумагах, хотя твердо помню, где именно спрятала находку.
— Да что же это… Какого черта?
Со злостью я перебираю весь стол сверху донизу, заглядываю в урну, затем проверяю свою сумку и даже суюсь в сумку Ханны, всерьез подумав, что она успела прикарманить листовку. Соседка тут же вскидывается и вопит:
— Беатрис, какого хрена ты шаришься в моей сумке?!
— Признавайся, ты забрала ее? — рычу я, не в силах сдержать гнев.
— Да что, блин, я должна была забрать? Я не понимаю…
— Листовка, Ханна! Я оставила в комнате листовку с важной… Черт, черт, черт!
Я пинаю ножку своей кровати, но даже не чувствую боли. Не могла же она просто раствориться в воздухе, в самом деле! Только чтобы удостовериться, снова приподнимаю матрац; на сей раз полностью сдвигаю его с места и скидываю на пол. Ханна издает вздох изумления и наверняка считает, что я окончательно слетела с катушек.
Что ж, она недалека от истины. Потому что я нахожу на самом краю каркаса томик карманной Библии, которую не заметила сразу, и беру ее в руки.
Конечно же, я не клала ее сюда. Кто‑то, кто выкрал важную улику, оставил ее тут для меня как послание.
Точно ведомая какой‑то внешней силой, я быстро пролистываю свой томик и встречаю на белоснежных страницах маленькую приписку на полях. Мне уже доводилось видеть такую в церкви. Я вчитываюсь в пометку и ощущаю, как кровь отливает от лица:
«Frontis nulla fides». [29]
Все понемногу встает на свои места. Он играет со мной.
— Би, ты в порядке? Что стряслось?
— Ничего! — рявкаю я, захлопнув Библию, и втаскиваю матрац на место. — Давай спать.
— Ненормальная… — бурчит Ханна, но послушно хлопает по выключателю и гасит свет, как только я без сил падаю на перестеленную кровать. Наглухо заворачиваюсь в одеяло, как в кокон, и таращусь в стену, пока на меня не снисходит дрема.
И вот тогда мы с Ханной слышим крик.
Я моментально отрываю голову от подушки и разворачиваюсь к Ханне. Сна будто и не бывало.
— Ты это слышала?
— Да, кто‑то кричал.
Не сговариваясь, мы обе покидаем постели и выглядываем в коридор. Его уже заполняют поднятые криком ученики, кто взъерошенный и сонный, а кто еще бодрый и напуганный. Они переглядываются в надежде встретить в лицах напротив подсказки и ответы, но наталкиваются на подспудную тревогу. Неведомой тягой нас влечет на первый этаж, к источнику вопля.
И только выйдя к лестнице, мы смутно догадываемся, что произошло.
В самом верху уже толпятся уэстриверцы из ближайших комнат, до которых смог дойти звук. Будучи маленького роста, я чуть ли не подпрыгиваю, пытаясь хоть что‑нибудь углядеть из-за чужих спин и голов, и наконец мне удается вклиниться в образовавшийся зазор.
Я встаю как вкопанная, увидев под лестницей Мэй.
Она лежит там, скрюченная, переломанная, и напоминает старую куклу, что надоела ребенку. Короткие влажные волосы разметаны по дощатому отполированному полу, домашняя майка чуть задрана, обнажая живот.
— Боже, зовите на помощь! — голосит Ханна, выйдя из оцепенения. А вот я не могу: стою истуканом, не в силах сдвинуться и сделать хоть что‑то.
Я просто не могу поверить в очередное совпадение. Это больше не может быть случайностью, теперь я уверена.
Кто‑то бросается за Святошей и медсестрой, а Джорджина Харрингтон опрометью сбегает по ступенькам, опускается на колени перед Мэй и замеряет той пульс, как учили на курсах по оказанию первой медицинской помощи.
Пока напольные часы в холле дробью отсчитывают секунды, мое сердце замирает в томительном ожидании. Одна, две, три… Да господи боже, скажи же хоть что‑нибудь, Джорджина!
— Кажется, есть, — глухо говорит Джорджина и смотрит на нас, стоящих поодаль и боящихся спуститься. — Она дышит. Она еще жива!
Помню, на уроках богословия, на которые я ходила в прошлой школе, нам процитировали высказывание Джироламо Савонаролы [31], которое отчего‑то намертво въелось в мою память. Он говорил, что в час Страшного Суда «с человеком играет сам дьявол и пытается овладеть им, чтобы поставить ему шах и мат». «Будь же наготове, подумай хорошенько об этом моменте, потому что если ты выиграешь, то выиграешь и все остальное, но если проиграешь, то все, что ты сделал, не будет иметь никакой ценности. Этот момент — момент смерти».
Думаю, что момент смерти не физической, но духовной случился со мной, когда я наказала Мэй Лин. Наказывая ее, я проиграла партию и окончательно перестала быть собой.
После того как Мэй застукала нас с Гаспаром и возвела между мной и Даньел непреодолимую стену, я не могла сидеть сложа руки. Мерзавке следовало ответить, и ответить достойно, но, чтобы превзойти соперницу, мне пришлось пойти на крайние меры.
Вряд ли мне поверят, если я скажу, что не горжусь сейчас этим поступком. Однако ненависть меняет людей до неузнаваемости: не оставляет ни вины, ни сожалений. И меня она изменила тоже.
О страсти Мэй к плаванию знали все. Учителя без лишних разговоров отпускали ее на соревнования, а мистер Петровски не щадя гонял ее по бассейну, где Мэй превозмогала самое себя и упорно шла к цели — стать будущей чемпионкой.
Само собой, ученица, стоящая у преподавательского состава на хорошем счету и вызывающая гордость Уэст-Ривера по умолчанию, была среди учеников предметом зависти и даже неприязни. Но только мне удалось отличиться и поставить ее на место. Напомнить, что ее роль изначально заключалась в том, чтобы ползать возле Дэнни, а не виться вокруг нее, заполняя собою все видимое пространство.
В тот день Мэй тренировалась в бассейне перед грядущим важным соревнованием, победа в котором могла стать отправной точкой в ее спортивной карьере. Зная, что в поздний час душевые обычно пусты, я прокралась внутрь и щедро полила полы маслом.
Затаившись у выхода, я выжидала. И ожидание вознаградило меня звучным шлепком и громким, скулящим воем Мэй. Зверь попал в ловушку. Предусмотрительно отсчитав несколько минут, я все же вышла из укрытия, словно бы проходила мимо, и благородно склонилась к ней, оценивая ущерб и предлагая помощь.
Мэй упала совсем неудачно, как мне даже и не мечталось, — приземлилась прямо на бортик душевой кабинки. Перелом выглядел паршиво, хоть и остался закрытым: на месте травмы проступила жирная шишка, где прямо под кожей пряталась смещенная кость.
— Боже, Мэй, ты в порядке? — пропела я ангельским голоском. Руки мои бережно опустились на ее трясущиеся плечи, и, если бы Мэй не было так больно, она наверняка отшатнулась бы от меня.
Вместо этого она слезно заныла и осы́пала меня проклятьями. Сказала, что я слепая курица и должна позвать кого‑то на помощь, что я и сделала. Особенно не торопясь, я привела к ней медсестру, после чего выразила осторожную надежду, что все обойдется, и под гневным взором Мэй Лин вышла вон.
Травма оказалась непростой и потребовала месячного восстановления и полного покоя. На важнейшие в жизни соревнования Мэй так и не попала, и это заметно надломило ее дух. Когда мы встречались в коридорах или на общих предметах, Мэй непременно бросала на меня подозрительный взгляд. Вполне вероятно, она догадывалась, что за Аннушка разлила масло [32] так некстати, но обвинить меня без доказательств — все равно что ткнуть пальцем в небо. Камер возле душевых не водилось, меня никто не засек. Я знала, что кости неизбежно срастутся, а соревнований впереди будет еще немало. Главное, я отомстила Мэй Лин и осталась чистенькой. Это помогло мне взрастить полное бесстрашие для последующих козней против Сэйди Джонс.
Но вот минуло полгода, и я вновь не узнаю´ себя. Грани прежней безжалостной Беатрис размываются, растворяются, обнажая глубоко запрятанное чувство раскаяния.
Именно Мэй вчера стала последней точкой, после которой мне даровали выбор, какой Беатрис быть. Той, что тайно злорадствует, подставляя подножку врагу, или той, что отыщет в себе силы протянуть ему руку… Если Мэй я уже ничем помочь не смогу, то есть ли шанс остановить этот хаос прежде, чем он погребет под собой Даньел?
Мэй увезли в одну из лучших клиник Лондона. Уровень Брайтуотерского госпиталя, конечно, был достойным, но для тех, кто сидит на денежных мешках и расплачивается банковскими чеками, всегда сыщется местечко получше. Миссис Джонс, по слухам, вдохновилась примером семьи Лин и тоже начала подготовку документов для транспортировки дочери. Надежда, что где‑то, где трава зеленее, их детей приведут‑таки в чувство, гнала родителей подальше от злополучных мест. Им невдомек, в отличие от меня, что профессионализм врачей тут ни при чем.
Чета Лин уже три дня кряду не находит себе места от навалившегося на них горя неизвестности. Очнется ли дочь, не скажутся ли полученные травмы на ее спортивном будущем? Но прогнозы врачей пока осторожны и не слишком оптимистичны. Зная, как они любят сглаживать острые углы, можно и вовсе решить, что карьере Мэй пришел конец.
Лин рвут и мечут. Вместе с Филлипсами и миссис Джонс они пригрозили устроить настоящий скандал в прессе, изобличить всю грязь почитаемого в графстве Уэст-Ривера и устранить недобросовестное руководство, утратившее контроль за их драгоценными чадами.
Страшно представить, что теперь ждет академию. Я даже не уверена, смогу ли закончить год под крылом многострадального учебного заведения с богатой историей и всякой прочей чушью, написанной на табличке у ворот. Злой рок обрушивается на школу раз за разом, и даже столь прочный фундамент, как у Уэст-Ривера, вряд ли сможет выстоять под натиском разгневанной общественности. Грядет война, и война нешуточная: объединив усилия, конгломерат родителей Честера, Сэйди и Мэй обратит академию в руины.
Да и черт бы с ней, с этой академией. Спалить бы ее дотла…
Пока Остина Хайтауэра разносят в щепки и одолевают нескончаемыми звонками, я худо-бедно возвращаюсь к обычной жизни, если это можно так назвать. По правде, я напрочь забыла про Киллиана, когда с Мэй случилось несчастье, но теперь я не просто думаю о нем часами напролет, но и пытаюсь увязать тайну его личности с произошедшим на лестнице. Самого Финча как‑то не видно вот уже несколько дней, а общих занятий у нас перечесть по пальцам одной руки.
Мог ли он сотворить такое преступление? Где он был, когда в академии раздался крик Мэй Лин?
Камеры. Вездесущие и всезнающие очи академии. И почему я сразу не подумала о них?
Наверняка тот, кто был рядом с Мэй, попал в поле зрения камер. Иначе просто не могло быть. Вся проблема лишь в том, что мне, простой ученице, доступ к архивным записям закрыт. Этим занимается полиция, точнее ее доблестные представители в лице уже знакомых нам мистера Мэннинга и его напарника мистера Эшби. От них мне ничего не добиться.
Но кое-кто все же мог бы мне с этим помочь.
Старый добрый смотритель Барри Роуч всегда весьма охоч до разговоров по душам. Особенно за партией в шахматы. Особенно — когда выигрывает. От его внимательного уха мало что способно ускользнуть. Да и с преподавателями он ведет тесную и теплую дружбу, а значит, следит за ходом расследования со всей присущей ему скрупулезностью. Если бы Роуч столь же скрупулезно относился к охране ворот и заделал несчастную дыру в каменной ограде кампуса, неприятностей, выпавших на долю академии, было бы в разы меньше. Но кто я такая, чтобы указывать уважаемому смотрителю?
Я всего лишь маленький друг, который любит поиграть в шахматы. И совсем немного — поговорить.
Ничего не остается, кроме как наведаться в домик смотрителя. Я угощаю его лимонными пирожными из столовой и предлагаю сыграть партейку. Барри Роуч выглядит усталым, когда я делаю первый ход. Но чем дальше продвигается наше сражение, тем больше он веселеет. Мне приходится совершать детские, поистине глупые ошибки, чтобы исподтишка вывести его к победе. Игра в поддавки идет вполне успешно, когда я как бы невзначай говорю:
— Какой‑то ужас с этими несчастными случаями… До сих пор не могу отойти от падения Мэй. Она выглядела так… жутко, лежа под лестницей. Неужели ее мог кто‑то столкнуть?
— М-да-а, — задумчиво протягивает Роуч, не особенно расчетливо сдвигая фигуру. Мне теперь придется проявить изворотливость, чтобы уберечь его от проигрыша. — Не зря мисс Трентон все болтает про старое проклятье. Уэст-Ривер, говорят, покоится на костях… Было тут когда‑то старинное кладбище, а основатели плюнули на все запреты да и возвели свой дом знаний. И вот… — Он прерывается, чтобы ответить на мой не менее глупый ход. — И вот мы расплачиваемся за грехи наших предков. Жаль только, что страдают невинные дети…
«Да уж, — думается мне, — невинности в нас хоть ложкой ешь. Как бы только костью не подавиться».
— Ну не знаю, мистер Роуч, — возражаю я, попутно обдумывая стратегию нашей шахматной баталии. Близится развязка. — Как‑то не верится мне в проклятья. Полиция ведь наверняка уже посмотрела записи с камер наблюдения. Тот, кто мог столкнуть Мэй, должен был на них попасть, разве нет?
Я делаю очередной ход, буквально оставляющий меня ни с чем. Если Роуч и его не разглядит, то я решу, что он променял последние извилины на «Гиннесс».
— Записи‑то с камер господа полицейские уже отсмотрели, насколько я слышал, — крякает он хрипло и, вопреки моим опасениям, делает разумный ход и ставит шах. Я намеренно загоняю себя в ловушку и проигрываю, чтобы обрести победу иного рода.
— И что же там? — Сердце мое на секунду замолкает, пропускает удар.
— И ничего! — разводит он руки в стороны. — Никого рядом с ней и не было. Она, говорят, постояла у лестницы, а потом как будто споткнулась или еще что… Ну и… полетела вниз.
Но так не бывает. Это невозможно!
— Коридор был совсем пустым? — уточняю я, уже не особенно следя за ходом игры. Роуч ставит моего короля в безвыходное положение и восклицает заветное «мат».
— Да, никого. Комендантский час же…
Я вяло поздравляю смотрителя с победой, но удовлетворения от полученной информации не чувствую. Мэй просто не могла упасть сама! Не мог же кто‑то подменить записи?
— Спасибо за игру, мистер Роуч, — прощаюсь я, собирая фигуры внутрь складной доски. — Я пойду.
— Бывай, Беатрис. И это… Аккуратнее возле лестницы! А то мало ли чего.
— Конечно, мистер Роуч. Буду глядеть в оба.
Прощаюсь и выхожу из пристройки смотрителя. Через пятнадцать минут у меня химия, где я увижу Киллиана. Хочу посмотреть на его бледное бесхитростное лицо и найти в нем какой‑то намек на причастность к произошедшему с Мэй.
Кабинет уже полон учеников, когда я захожу и падаю за свою парту. Финч сидит в соседнем ряду, в самом его конце. Я отрываю из блокнота чистую страницу и неровными танцующими буквами выцарапываю короткое послание:
«После уроков. 5:30 вечера. В беседке за кампусом».
За секунду до звонка бросаю скомканную записку на стол Финча, но тот ловит ее в воздухе, как если бы предугадал мою затею заранее. Он разворачивает записку, и губы его растягиваются в улыбке.
Когда мы встречаемся взглядами, меня пробирает могильный холод.
Тик-так. Тик-так.
Я нервно поглядываю, как на экране смартфона минута сменяется минутой, и с силой сдавливаю его в ладони.
Да где же он?
Минует не меньше получаса, пока я, как дура, морожусь в беседке за кампусом. Хотя не знаю, отчего меня колотит сильнее: от холода или страха? Я так боюсь встретиться с ним и услышать подтверждение своим догадкам, но в то же время жажду этого.
Чувствуя, как коченеют кончики пальцев на руках, я против воли достаю из карманов перчатки Киллиана. Словно надеваю на себя кожу незнакомца, которому, как я раньше ошибочно полагала, могу доверять.
— Как знал, что еще пригодятся, — слышу я за спиной и оборачиваюсь.
Он пришел.
— Да, свои я потеряла где‑то. Так что… спасибо.
Киллиан садится напротив меня и смотрит не мигая, с привычной неутомимой радостью, как будто ничего странного не происходит. Он невозмутимо кладет ладони себе на колени и ждет. Ждет, пока я первой начну изобличающий разговор, ради которого и вытянула его сюда.
— Полагаю, ты догадываешься, зачем я позвала тебя, — говорю я. Ветер подхватывает мои слова и шелестит в лозах засохшего плюща, увивающего решетчатые стенки беседки.
Киллиан не сводит с меня глаз, которые сегодня кажутся совсем синими. В льдистых радужках пляшет искра самодовольства. Не понимаю, его что, так радует, что я знаю его секрет?..
— Да, Беатрис, догадываюсь, — отвечает он наконец ровным и спокойным голосом. — Ты не бойся, спрашивай. Я не кусаюсь. По крайней мере, не в этом обличье — зубы мелковаты.
Меня узлом скручивает изнутри, а в горле застревает комок, мешающий дышать. Что он такое несет?..
— Мы разве так давно не общались, что ты успел измениться, или у тебя всегда было так плохо с юмором? — пытаюсь я отшутиться, хоть и понимаю, что это не более чем самозащита от его глупостей.
Финч по-прежнему непроницаем и даже не усмехается. Что‑то с ним не так. Вернее, он и раньше казался мне необычным, но сейчас передо мной как будто другой человек.
Или… не человек вовсе?
— А я и не шучу. Ты вызвала меня не для обмена анекдотами, насколько помню, так что я с тобой предельно честен. Ты только спроси… — Финч подается ближе, и теперь он так близко, что я могу рассмотреть в его радужках свое растерянное лицо. — Задай тот вопрос, что крутится в твоей голове.
Я сглатываю, но мерзкий ком не желает исчезать. Отогревшимися пальцами ослабляю шарф на шее, показавшийся мне удавкой. Почему же это так сложно?
Всего лишь один вопрос. Один короткий вопрос, что положит конец нашим играм…
— Кто ты такой, Киллиан? Или тебя лучше называть Брайаном?
Один уголок губ Финча ползет наверх, а сам он, театрально вздыхая, откидывается на спинку скамьи, обламывая иссохшие листья плюща на решетке.
— Ну наконец‑то. Я думал, ты никогда не решишься произнести это вслух.
Не понимаю. Ничего не понимаю…
— Я нашла листовку. Там было твое лицо. Только вот имя было совсем другим… — Я закусываю нижнюю губу, обдумывая следующий ход, как если бы мы вели партию на шахматной доске. — Почему ты представился иным именем? Кто ты и зачем здесь?
— Я — часть той силы, что вечно хочет зла и вечно совершает благо [33], — декламирует Киллиан строчки из «Фауста», к которому он так полюбил цепляться.
— Прекрати говорить со мной цитатами! — огрызаюсь я. — Назови свое имя, Киллиан.
Все в округе стихает, пока я жду ответа, и даже ветер покоряется потусторонней тишине. Слышен только громоподобный бой моего сердца.
— Неужели ты еще не догадалась? — Он изумляется вполне искренне и округляет глаза-льдинки. — Я воплощение твоего желания. Твоей темной просьбы, Беатрис, обращенной к
Мне кажется, что я куда‑то проваливаюсь. Что земля под скамьей разверзается и утягивает меня в свои глубины.
— Кому?.. — переспрашиваю я больше механически, чем сознательно, ведь какая‑то часть меня уже знает ответ, да не хочет признаться из страха. Потому что осмыслить подобное рационально кажется невозможным.
— Демону, конечно! — говорит он, лукаво улыбаясь. — Я верный слуга тьмы, присланный исполнить твой заказ.
Как бы фантастично это ни звучало, а все же сомнения мои развеиваются. Смерть мисс Хартбрук, неудачное падение Честера, травма Сэйди, переломанная Мэй… Все они, разумеется, не могли пострадать случайно, один за другим. Ритуал, что я провела, впустил в наш мир нечто темное и очень опасное, и это нечто теперь сидит передо мной и насмехается. Я отгораживаюсь им от боли, причиной которой сама же и являюсь.
Жаль, что я столь поздно поняла, какой уродливый мирок стеной воздвигла вокруг себя его руками.
— Но я так не могу… Я не этого хотела! — восклицаю я в чувствах и сжимаю кулаки до хруста. — Они не должны умирать, как мисс Хартбрук!
— Уж меня можешь не обманывать, Беатрис. Эти сказочки оставь себе, потешь свое самолюбие, если так нравится. — Финч презрительно поводит бровью. — Хотела, еще как хотела… Иначе для чего вообще связываться с тьмой? Чтобы поиграть в шахматы?
В словах демона звучит очевидная издевка. Раскрыв свое истинное «я», он уже не прикрывается личиной невинного паренька с загадочным прошлым. Он только входит во вкус, наслаждаясь моим замешательством.
— Скажи, они правда умрут?
Финч иронично склоняет голову влево.
— Ты, должно быть, шутишь? — фыркает он. — Для этого плата слишком мала, посему — как судьба рассудит. Кролик, Беатрис, серьезно? Даже люди древности относились ко мне с бо́льшим почтением. Но ничего не попишешь: лучше маленькая рыбка, чем пустое блюдо. В конце концов, я так засиделся в заточении, что уже успел заскучать. Люди как будто совсем разучились призывать слуг Сатаны в наши дни. Верно, если бы существовало приложение для призыва демона онлайн, у меня бы от заказчиков отбоя не было! Ох уж эти технологии… Но ничего не поделаешь. «Все в мире изменил прогресс. Как быть? Меняется и бес». [34]
Игнорирую его болтовню и возвращаю к насущной проблеме:
— Но как же мисс Хартбрук? Она ведь скончалась…
— Ах да, та симпатичная хаусмистресс… — Киллиан потер подбородок в задумчивости. — Понимаешь ли, этого не должно было произойти. Я явился ей в ночи, чтобы просто припугнуть, вывести из строя на время, проучить, но так уж вышло, что мисс Амалия — владелица крайне слабого сердечка… И при виде моего настоящего облика получила инфаркт со смертельным исходом. Хотя, думаю, оно и к лучшему: выживи она, могла бы лишиться рассудка, что тоже сомнительная перспектива, согласись?
Сплетни о сердечной болезни мисс Хартбрук оказываются правдивы. Даже у слухов зачастую имеются прочные корни.
— Почему ты выглядишь… вот так? Ты что, украл тело Брайана Мерфи?
Киллиан небрежно отмахивается.
— Для юной мстительницы ты слишком много сопереживаешь всем и каждому, не находишь? Расслабься. Как только моя миссия будет выполнена, Брайан Мерфи вновь станет Брайаном Мерфи. И даже ничего не вспомнит, если тебя это успокоит. Считай, что я просто взял его напрокат. Как костюм.
— Это омерзительно, — кривлюсь я в гримасе отвращения.
— Не мни себя непогрешимым ангелом, тебе не идет, — парирует он, делаясь вдруг совсем серьезным. — Ты, смею напомнить, эту кашу сама заварила, Беатрис, так что не смей попрекать меня своими решениями. Для меня это просто работа, способ провести время в мире людей, который я, надо признаться, очень люблю. А вот что это все
Наверное, вот что чувствуют люди, когда им вонзают в сердце нож. Киллиан, вернее демон, что завладел этим телом, видит меня насквозь — со всеми болевыми точками, на которые можно надавить. Для него я открытая книга: читать меня, должно быть, особый сорт удовольствия для такого существа.
— Я раскаиваюсь в содеянном и не хочу продолжать эту игру больше. Как я могу все отменить?
— О нет, дорогая Беатрис, это никакая не игра! Я серьезный демон и не размениваюсь на глупости. — Финч совсем по-детски болтает ногами и разглядывает мыски своих ботинок, отчего в его заявлении мне видится забавное противоречие. — Прихожу на запах крови, на голос, полный отчаяния и предсмертной агонии. Все это толкает людей на самые страшные и не всегда понятные поступки, так случилось и с тобой, верно? Но за поступки нужно отвечать. Ты должна примириться со своим выбором и наслаждаться результатом наших общих трудов. Моих все же в большей степени, ну да ладно — я демон скромный.
На этих словах Киллиан поднимается, обрывая наш разговор. Пребывая в ошеломлении от услышанного, я вскакиваю следом и бросаю ему в спину:
— Я этого так не оставлю, слышишь? Я найду способ тебя остановить. Ты мне больше не нужен!
Киллиан замирает. Пару мгновений спустя он резко разворачивается, пулей подлетает ко мне и говорит в упор, едва ли не касаясь меня кончиком носа. В движениях и голосе его больше нет никакой детскости:
— Как думаешь, Беатрис, а твои недруги оценят такой порыв благородства? Считаешь, тут же простят тебе все проступки и обиды и вы сможете гулять, держась за ручки, как ни в чем не бывало? — Он смеется мне в лицо. — Забудь! Это утопия, которой ты пытаешься залатать дыру в груди, заполнить пустоту одиночества, что тебя гложет. Но правда в том, что ты сама окружила себя этим одиночеством. И не сознаешь, что это благо. Лучше быть одному, чем пресмыкаться в перепутанном клубке гадюк. Как ты не понимаешь, что, будь на твоем месте Даньел, или Мэй, или как там их всех, они бы сбросили тебя в овраг без сожалений? Они пропитаны ядом, они неизлечимо больны ненавистью, а ты имеешь шанс излечиться. Не стоит по ним скорбеть. И не стоит мне мешать. Я доведу дело до конца, таков мой удел.
Закончив длинную тираду, он снова уходит и оставляет меня в полнейшем раздрае. Слезы впервые за долгое время льются неудержимо, прокладывают соленые дорожки по щекам. Я падаю на скамью и ладонями обхватываю голову, закапываюсь перчатками в волосы. Вспомнив о них, я со злостью стягиваю перчатки Киллиана и со звериным рыком забрасываю под скамью напротив, где несколько минут назад с самонадеянным видом со мной говорил демон.
Сначала я просила у потусторонних сил помощи, но теперь, судя по всему, время объявить им войну. Ведь, если вдуматься, сражаться — это все, что я умею.
Подпевая под нос песне To Lose My Life [35], символично играющей в наушниках, снова и снова штурмую страницы гримуара, который так долго ютился в тайнике на чердаке. Даже не подозревала, что еще хоть раз обращусь к нему за помощью, но решимость Киллиана вынуждает меня хвататься за любую соломинку.
Я беззвучно шлю гримуару вопросы, но он молчит. Вместо того чтобы дать мне простое решение, он предлагает приворожить избранника сердца или наслать порчу на недруга. Ох, лучше бы я и впрямь ограничилась порчей. Это избавило бы меня от целого вороха проблем…
Прилив ярости накатывает на меня штормом, и я со всей силы захлопываю книгу, так и не найдя противоядия от свершенного ритуала.
— Вот же дрянь! Проклятая книжица…
С раздражением запихиваю книгу в сумку и ухожу с чердака. Проворачивая со скрипом ключ в замочной скважине, думаю о том, что ключик к сложившейся беде будет подобрать непросто. Для этого, похоже, мне придется наведаться туда, где все началось. В Брайтуотер.
Но какое сражение протекает без противодействия и баррикад? Будто назло моим планам, руководство академии объявляет комендантский час и усиливает надзор внутри школы и снаружи именно в тот момент, когда мне так необходимо попасть в город! Только мистер Гримшоу может ответить на мои вопросы, но как вырваться к нему, если за учениками Уэст-Ривера идет настоящая слежка? Да и тетя Мариетта осложняет дело, не выходя на связь и заблаговременно заблокировав мою карту. Просто уму непостижимо…
Сидя на полюбившемся эркерном подоконнике, я сама с собой играю в шахматы и горюю, что обстоятельства вновь оборачиваются против меня. Когда я ставлю детский мат невидимому оппоненту, кто‑то плюхается напротив, едва не сшибив наплечной сумкой оставшиеся фигуры.
Я приподнимаю голову, пугаясь поначалу, что это Киллиан, но вижу отчего‑то очень вдохновленного и возбужденного Рори. Несмотря на то что последний наш разговор вышел не совсем приятным, я все же выдыхаю с облегчением.
— Кто выигрывает?
Складываю фигуры внутрь короба доски и угрюмо отвечаю:
— Один — ноль не в мою пользу.
Попутно замечаю, что на нас смотрят с интересом, но Рори отчего‑то не переживает, не пытается сделать вид, что едва знает меня, как это бывало раньше. Что‑то изменилось в нем, как будто во флакон с этикеткой «Родерик Абрамсон» кто‑то до горлышка подлил смелости. А может, так он пытается загладить суровость, что проявил ко мне в столовой.
Наконец он замечает, что я не в духе, и интересуется, помогая собрать фигурки:
— Ты чего такая мрачная?
— Не могу попасть в город, — отвечаю я, убирая шахматы в сумку. — А мне очень нужно в Брайтуотер.
Рори теряется в раздумьях ненадолго, шкрябает царапинки на старинном оконном стекле, а затем его осеняет. Он говорит:
— Есть у меня одна мысль, но, прежде чем я ее озвучу, хочу попросить кое-что взамен.
— И чего же тебе угодно, Абрамсон? Попозировать ню? Тогда и не мечтай.
— Ну зачем же так по́шло? — восклицает он, а затем плутовато ухмыляется. — Всего‑то один поцелуй…
— Иди к черту, Рори!
Да, Абрамсона сегодня и впрямь не узнать… Я гневно зыркаю на него, после чего резко набрасываю сумку на плечо и спрыгиваю с подоконника, чтобы уйти, но он успевает ухватить меня за запястье.
— Беатрис, стой, подожди! Ну прости, я просто пошутил. Я и так расскажу…
Решительно стряхиваю его руку со своего запястья и выжидающе смотрю на Рори.
— Ты ведь знаешь, что Дэнни ездит к Честеру и Сэйди в госпиталь «Сент-Эндрюс» в Брайтуотере?
Я прыскаю со смеху:
— Предлагаешь напроситься в попутчицы?
— Именно это я и хотел предложить.
Мой смех тут же стихает, сменяясь насупленным взглядом исподлобья. И за это он еще пытался выторговать у меня поцелуй?.. Вот же болван!
— Ну да, конечно, так и вижу распростертые объятия Дэнни и слезливые обнимашки, будто в сопливой мелодраме для двенадцатилеток… Да она мне глотку перегрызет, не успею я приблизиться к ней!
— Тебе вовсе не обязательно просить ее об этом лично. — Рори почесывает лохматый затылок и хитро глядит на меня. Он стучит костяшкой пальца по окну, привлекая мой взгляд. — Я видел, что во вторник за Даньел приезжал личный водитель, как приезжал он и в прошлую субботу. Если на этой неделе он приедет снова, просто напросись к нему. Придумай вескую причину, Би, чтобы он отвез тебя в город вместе с ней.
— И как я, по-твоему, должна это провернуть?
— Не знаю. — Он неопределенно пожимает плечами и спрыгивает на кафель следом за мной. — Уверен, ты как‑нибудь выкрутишься.
Галерея вибрирует от звонка, и Абрамсон спешит на физику, а я статуей обмираю посреди коридора, обдумывая его идею. Положение мое столь безрадостное и безвыходное, что предложение Рори уже не видится таким уж безумным.
Отчаянное время требует отчаянных мер, правда? Значит, и сблизиться с врагом не зазорно на пути к победе. И пусть ее коготки могут вонзиться глубоко в мою плоть, я готова претерпеть унижение, чтобы вновь наведаться в Брайтуотер.
В конце концов, как бы ни была велика моя ненависть, я все же делаю это ради Даньел.
Весь прошлый вечер я не отлипала от окна в своей комнате, выслеживая, не притормозит ли какая машина у ворот академии. Так и сегодня: как только последний урок завершается, я мчусь в комнату, чтобы не пропустить Дэнни. Это мой единственный шанс более-менее легально и без последствий вернуться к мистеру Гримшоу.
На мое счастье, к воротам подкатывает черный автомобиль. Заприметив его в окне, я хватаю пальто с сумкой и опрометью кидаюсь по коридору и вниз по лестнице, намереваясь опередить Даньел. Памятуя о наставлении Роуча, на последних ступеньках спускаюсь аккуратнее, а затем вспоминаю, что уж мне‑то бояться падения и вывихнутых лодыжек нечего.
Но, как это и бывает в трагикомедиях, что‑то обязательно должно встать поперек воли главного героя. Так и мне приходится столкнуться с препятствием в лице Святоши.
Она ловким движением перехватывает меня в холле, почти у самых дверей, и стальным голосом осведомляется:
— И куда это, мисс Беккер, вы собрались? — Взгляд мисс Трентон недоверчиво гуляет по мне, ощупывает паучьими лапками.
Я нервно тереблю в кармане телефон и пытаюсь выдать что‑нибудь осмысленное.
— Э-э-э… У нас репетиция в театре, с миссис Гиббонс! Ставим современную версию Шекспира.
Мисс Трентон недоверчиво косится на меня, пока я нетерпеливо оглядываюсь на лестницу за ее спиной. Вдруг Дэнни вот-вот появится и я упущу свой шанс?..
— Что‑то я не слышала об этой постановке… — Губы Святоши складываются в бескровную линию.
— Неудивительно, это ведь пока секрет! — находчиво отбиваюсь я и являю ей самую подобострастную улыбку, на какую вообще способна. — Нужно было куда‑то направить свою энергию и отвлечь остальных от… всего.
Мисс Трентон вроде бы расслабляется, озадаченно мычит, но отпускает меня из цепких рук.
— Ладно, бегите, Беатрис, не будем срывать репетицию. Ученикам сейчас нужны положительные эмоции.
— Спасибо, мисс Трентон, тогда побегу!
Делая вид, что направляюсь в другое крыло, где располагается актовый зал, я выжидаю, пока Святоша куда‑нибудь уйдет. А затем воровато оглядываюсь и возвращаюсь в холл. Открываю двери и оказываюсь на улице.
Отсюда все еще виднеется черный автомобиль, стоящий за воротами, и я облегченно присвистываю. В течение получаса территорию кампуса будут обходить дежурные, так что стоит ускориться, чтобы ненароком не напороться на кого‑то из них и не получить выговор.
Широким шагом я пересекаю внутренний двор и подхожу к воротам. Сейчас они открыты, и я ныряю за них юркой кошкой. Встав у водительской дверцы «Роллс-Ройса», я снимаю очки и стучу по стеклу. Водитель опускает его и удивленно смотрит на меня.
— Простите, сэр, вы ведь приехали за мисс Лэнфорд?
— Все верно, мисс.
— Понимаете ли, вероятнее всего, Дэнни забыла предупредить… Но сегодня мы поедем вместе. Очень хочется друзей повидать, жуть как за них переживаю, но мои родители в отъезде и не смогли прислать официального разрешения…
Должно быть, голосок выходит убедительно жалостливым, и лицо мое водителя не смущает. Зная Дэнни, она могла выдать обслуге листовки с моей физиономией и припиской: «Не разговаривать, не впускать и ни слову не верить!»
— Конечно, присаживайтесь сзади, раз такое дело, — дозволяет мне мужчина. — Мисс Лэнфорд должна вскоре подойти…
— Ох, простите, я лучше присяду спереди. Вы ведь не возражаете? Сзади меня укачивает.
Он пожимает плечами и добродушно открывает дверцу. Я по-хозяйски устраиваюсь в кресле и приспускаюсь пониже, чтобы Дэнни не смогла сразу разглядеть, кто же сидит рядом с водителем. План крайне дурацкий, но ничего иного в моем арсенале не имеется.
Мужчина включает радио и представляется мне мистером Хиггинсом. В ответ я приветливо пожимаю ему руку — рукопожатие выходит крепким и уверенным. Он пускается в пересказ своих отношений с Лэнфордами, а я, умилительно улыбаясь, не забываю изредка посматривать в тонированное окно, поджидая Дэнни.
Моя семья никогда не была бедной, но и большого богатства не имела. Мы всегда лавировали где‑то посередине, и потому излишества и роскошь не то чтобы были мне знакомы. Даже этот платок от «Эрмес», что на мне надет, тетушка отдала из ненадобности (и чтобы не утруждать себя новыми покупками), отчего он смотрится крайне чужеродно. Уэст-Ривер тоже не пришелся бы мне по карману, если бы не трагическая случайность и намерение тети сплавить меня куда подальше. Именно поэтому в академии я ощущала себя самозванкой. Сложись все иначе, нога моя не переступила бы порог престижного учебного заведения.
А вот Дэнни — прирожденная королева. Ей суждено купаться в деньгах и менять наряды каждый день, ни разу не повторяясь. Лэнфорды могли позволить себе личного водителя, с которым я сейчас веду задушевную беседу, и даже внезапная болезнь миссис Лэнфорд не подорвала благосостояния семьи…
За своими размышлениями я не замечаю, как задняя дверь распахивается. Под громкий хлопок я вздрагиваю и вся сжимаюсь в комок, лишь бы только пожаловавшая Дэнни не заметила меня сразу.
Я слышу, как она устало бросает сумку на сидение, после чего здоровается с водителем и говорит:
— Трогай, Логан.
Украдкой гляжу в зеркало заднего вида. Дэнни до того задумчива и печальна, что и правда не обращает внимания на чужачку в машине. Она впивается пустым взглядом в двигающийся пейзаж за окном и прижимается лбом к стеклу. Ей и дела нет до того, кто сидит спереди. Мы успеваем отъехать от академии на милю, как вдруг в динамиках раздается «All You Need Is Love» The Beatles, и Дэнни резко заявляет:
— Ох, переключи это старье, ради бога!
Тут‑то я и решаю раскрыть свою личность:
— А мне нравится, мистер Хиггинс, оставьте, пожалуйста!
Даньел так и подпрыгивает на месте от испуга. Наконец‑то она замечает меня, а уж когда я поворачиваюсь к ней с ехидной улыбочкой, гневу ее нет предела:
— А ты тут что забыла?! — Лицо ее сразу багровеет, аккуратный лобик превращается в гармошку. Еще немного, и меня убьет разрядом тока — таким от нее разит напряжением. — Хиггинс, как она сюда попала?
— Представилась вашей подругой, мисс Лэнфорд, — принялся тот оправдываться, посматривая в зеркало заднего вида. — Откуда же мне было знать, что мисс здесь быть не должно?
Из динамиков, словно посмеиваясь над нами, звучит «She loves you, yeah, yeah, yeah…» [36]
— Успокойся, Дэнни, я тебя не укушу. Мне просто нужно попасть в город…
— И потому залезла в мою машину?
— Технически не твою, а мистера Хиггинса…
— Да есть ли разница? Тебя тут вообще не должно быть! Выметайся сейчас же!
— Что? — ужасаюсь я, театрально растягивая окончание. — Предлагаешь мне выпрыгнуть на ходу?
— Мисс Лэнфорд, не могу же я высадить ребенка на обочине?
— Можете, и никакой она не ребенок! — возмущенно вскрикивает Дэнни. — Это сущий дьявол с ангельским лицом!
«На себя посмотри», — хочется мне возразить, но я кое‑как сдерживаю порыв язвительности.
— Господи боже, да уймись же ты! — поворачиваюсь я к ней. — Представь, что меня здесь нет. Тебе даже не обязательно со мной говорить. Мы просто доедем, а потом уедем, правда же, мистер Хиггинс?
— Боюсь, что меня нанял мистер Лэнфорд, а не вы, и я могу исполнять лишь поручения его семьи. Простите, мисс.
— Ох, это вы простите, что не сказала сразу, но… Так уж вышло, что я попросила директора позволить мне поехать вместе с Даньел, — сочиняю я на ходу. — Не думаю, что мистеру Хайтауэру понравится, если меня выбросят за борт. Боюсь, тогда вам придется иметь дело с полицией, ведь меня отправили под вашу ответственность…
Водитель смущается, не зная, как поступить. Он косится на зеркало, будто ища подтверждения своим доводам у Дэнни, но та сидит, скуксившись и сложив руки под грудью.
— Мисс Лэнфорд?.. — зовет он, ожидая спасительной подсказки.
Наконец Дэнни раздраженно вздыхает и бросает, как будто смирившись с жестокой судьбой:
— Черт с тобой, Би, уже поздно тормозить или возвращаться, иначе я не попаду в часы приема. Езжай, Логан, но впредь никого не бери с собой без моего разрешения.
— Хорошо, мисс.
Довольная, что конфликт улажен, я удобнее устраиваюсь в кресле и блаженно прикрываю веки. Но тут Дэнни вновь укалывает меня сзади своим резким голоском, точно заостренной шпилькой:
— Но радиостанцию все же переключи. От музыки, которая старше меня, начинает тошнить.
Остатки пути мы едем в сопровождении представителя новомодного Witch house, от заунывной мелодии которого мне даже удается прикорнуть на полглаза, лишь бы не удавиться платком от тоски. Мы притормаживаем у госпиталя «Сент-Эндрюс», где и разместили покалеченных учеников Уэст-Ривера.
Дэнни выходит, даже не попрощавшись с водителем, видимо до сих пор питая к нему неприязнь и злобу за неосторожность, а я, прежде чем закрыть дверцу, говорю на прощание:
— Спасибо огромное, мистер Хиггинс, что подвезли!
— Надеюсь, мне не вычтут это из зарплаты, — бурчит он невесело, а затем я захлопываю дверь. Шурша резиной по гравию, «Роллс-Ройс» разворачивается и отправляется на стоянку ожидать Даньел для обратной дороги.
Дэнни решительным шагом направляется к госпиталю, и я, недолго думая, следую за ней хвостом. Магазин мистера Гримшоу будет открыт до семи вечера, так что времени более чем достаточно, чтобы одним глазком взглянуть на пострадавших.
Однако Дэнни моя компания предсказуемо не радует. Она останавливается у входа и резко разворачивается ко мне.
— Сомневаюсь, что они будут счастливы тебя видеть, Би.
— Они ведь не в сознании, Дэнни! — закатываю я глаза. — Как они могут обрадоваться мне или обозлиться? Они даже не заметят моего присутствия. Не будь такой стервой.
— От стервы слышу.
Тем не менее Дэнни меня не останавливает и не просит медбрата вызвать охрану и выставить меня вон (да и были ли у нее на то полномочия и основания?). Я тенью плетусь за уверенно вышагивающей Даньел и ежусь среди больничных стен, которые не люблю с малых лет. В больницах всегда пахнет антисептиком, кофейными автоматами и безысходностью. А еще горем, когда кто‑то умирает, и лишь изредка — призрачным счастьем, если врачи выдергивают умирающего из-за черты.
У регистрационной стойки нас просят подождать пятнадцать минут, пока в палатах не закончится плановая уборка. Мы садимся в зале ожидания через одно сидение друг от друга. Должно же быть что‑то, разграничивающее нас, иначе мир наверняка схлопнется.
Я провожу ревизию в карманах сумки, но не нахожу ни пенни, чтобы стрясти с автомата стаканчик капучино, и теперь не знаю, чем себя занять. Дэнни в мою сторону не смотрит, вперившись в экран телевизора на стене. Но губы ее неожиданно роняют обидные слова:
— И как это ты заставила себя переступить порог больницы? Когда заболела моя мама, ты ни разу не удосужилась сходить со мной и навестить ее. Ни разу за остаток лета.
Я ошарашенно таращусь на нее, не зная, что сказать. Мы избегали этого разговора так долго, что я уже и не надеялась, всплывет ли он когда‑нибудь.
— Ты ведь в курсе, почему я так не люблю больницы. Не очень хорошие воспоминания, чтобы быть здесь частым гостем.
Дэнни издает недоверчивое «ха».
— Ну конечно. И тогда ты решила забыть обо всем плохом в объятиях Гаспара, да? Понимаю, метод действенный. Я помню, каким он был нежным. Жаль только, что нетерпеливым: мне в то лето было отнюдь не до него, вот он и не выдержал, бедняга. Не смог удержать член в штанах, пока моя мать боролась со смертью. Что за ничтожество ты подобрала?
Я стараюсь не принимать колкости близко к сердцу и проявляю запоздалое сочувствие:
— Мне правда жаль, Дэнни. Мне жаль, что миссис Лэнфорд прошла через кошмар.
У Лилиан Лэнфорд обнаружили рак груди. Ей повезло, что обнаружили его на ранней стадии, и длительная химиотерапия дала отличный результат. Но все то время Дэнни не знала покоя. Вместо того чтобы гулять по столице, поехать в евротур и полакомиться круассанами в Париже, в кафе с видом на Эйфелеву башню, как мы планировали в своих мечтах, она весь август провела у постели матери в больнице. Поддержка отца не могла ее утешить. Дэнни выплакала все глаза от страха, что у нее отнимут самого дорогого человека на планете, пока я бесстыдно крала у нее другого близкого — Гаспара.
Мы с Даньел так сильно отдалились друг от друга в прошлое лето, что я не находила слов, как поддержать ее в горе. Любое мое слово выглядело бы лживо и неуместно, пока за спиной я тайно любила ее парня. А главное, я не могла заставить себя прийти в больницу к Лилиан. Этот запах, цвет стен, медицинские халаты отсылали меня в скорбные дни, когда меня привели в морг на опознание тел родителей.
У мамы была раздроблена нижняя челюсть, все лицо и плечи покрылись чернилами синяков. В черепе отца виднелась внушительная вмятина — с той стороны, с которой в родительский «Форд» влетела другая машина. На остальное даже не нашлось сил взглянуть. Мне не хотелось запоминать их такими.
Поэтому Дэнни сильнее меня, и я завидую ее силе. Она заставляла себя навещать мать среди больничной атмосферы увядания и смерти. В то время как я трусливо спасалась в забытьи, что ошибочно сочла любовью.
— Ой, да брось. — Дэнни награждает меня осуждающим взором. — Твоя жалость излишня. Маме гораздо лучше. Думаю, она справится. Устойчивая ремиссия, как говорит ее лечащий врач.
Разговорчивость Даньел удивляет меня. Это самый длинный и уж точно самый миролюбивый диалог со времен нашего раздора. В груди как‑то приятно щемит от осознания, как сильно мне ее не хватает. Но вслух признаваться опасно, иначе она попросту раздавит меня, как таракана.
А чтобы спасти Дэнни, я должна выжить.
— Это здорово, правда. Она настоящий боец.
— Она всегда была такой, — усмехается Дэнни, отрывая глаза от экрана телевизора. — Еще всех нас переживет. Вот бы и остальные выкарабкались… Хотя тебе‑то все равно. Даже не знаю, зачем говорю тебе все это.
Я хочу возразить, объяснить, что мне есть дело до них, но понимаю, насколько это будет странно звучать в свете нашей вражды. Но тут к нам подходит медсестра и избавляет от необходимости лгать:
— Мисс Лэнфорд, можете навестить друзей.
Мы доходим до палаты Честера в молчании, как будто не было меж нами откровений в минуту перемирия. Зайдя внутрь, Дэнни нежно здоровается с бессознательным Филлипсом, после чего аккуратно присаживается на край его койки и любовно переплетает свои пальцы с его, целует их, что‑то шепча.
От этого зрелища мне становится не по себе. В мысли прокрадываются воспоминания о прикосновениях Гаспара, которых я уже не испытаю и которые были столь недолговечны. Мне мерещится, что я ощущаю фантомное тепло от его ладоней на своем лице, плечах, талии, но оно быстро улетучивается, не подкрепленное реальностью. Пришел бы он ко мне, лежи я здесь на месте Филлипса, замерев на грани жизни и смерти? Или же все его сладкие слова были фальшью и притворством?
Смотреть на Даньел и Честера невыносимо больно. Я оставляю влюбленных вдвоем, тихо прикрываю дверь и прохожу в соседнюю палату, чтобы увидеть Сэйдлин. Лицо ее бледно, щечки кажутся впавшими. Голова обмотана бинтами, тусклые локоны, не скрытые повязкой, аккуратно уложены на подушке. Наверное, совсем недавно Сэйди расчесывала мать.
Чувствую, что должна сказать что‑то, но так и не решаюсь, боясь, что скомпрометирую себя: вдруг Сэйди услышит меня и вспомнит, когда очнется? Если очнется…
«Мне следовало победить свою ярость, а я высвободила ее, — говорю ей мысленно, — и теперь жалею».
Необратимость моих поступков вдруг лавиной накрывает меня. Плотину внутри словно прорывает, и слезы льются разбушевавшейся рекой. Неужели ничего нельзя отменить, исправить? Как остановить запущенный механизм возмездия, чтобы никто больше не пострадал из-за моих ошибок?
Нужно найти Гримшоу. Найти и заставить дать мне что‑то способное помешать Киллиану.
— Я все исправлю, слышишь? — уже вслух говорю я Сэйди, вытирая мокрые щеки. — Я исправлю, обещаю…
— Decipimur specie recti… [37]
За голосом Финча следует ледяное прикосновение пальцев к моим плечам. В ужасе я отшатываюсь и разворачиваюсь. Никого нет, палата пуста. Но я ведь только что слышала его, как если бы он стоял позади, и ощущала холод его рук!..
— Ну все, с меня хватит! — ругаюсь я вполголоса и пулей выбегаю из палаты.
У меня есть полтора часа, прежде чем Дэнни поедет обратно. Всего полтора часа, чтобы изменить ее судьбу.
Звон дверного колокольчика знаменует мой визит.
Лавка мистера Гримшоу и в этот раз почти пуста — только один покупатель расплачивается у прилавка. Дожидаюсь, когда посетитель скроется за дверью, и обрушиваюсь на владельца магазина со всей свирепостью.
Я бахаю о стол с кассовым аппаратом проклятый гримуар и взвизгиваю:
— Что вы мне такое продали?!
Мистер Гримшоу нисколько не теряется, точно недовольные клиенты устраивают ему концерты каждый день. Он вынимает из чехла очки и нацепляет их на нос, чтобы лучше меня рассмотреть.
Вот теперь в темных радужках светится узнавание.
— А-а-а, юная мстительница… — протягивает он и снимает очки, с какой‑то маниакальной бережностью протирая их нагрудным платком и укладывая обратно в чехол. — Я вас предупредил, помнится, что могут быть некоторые, эм-м, неприятные последствия ваших желаний.
— Вы это называете предупреждением?! — окончательно взрываюсь я. — Зачем вы вообще подсунули мне эту чудовищную книгу?
— А что, разве она не помогла вам, не дала именно то, чего вы просили? — деловито спрашивает он, переставляя на полке позади себя какие‑то припыленные склянки.
— Помогла, даже слишком, — фыркаю я и угрюмо смотрю ему в спину. Ну уж нет, пусть и не надеется, что заговорит мне зубы!
— Оккультизм, мисс, опасная штука, к которой нужен осторожный подход, — говорит он. — К нему стоит отнестись со всей хладнокровностью и рассудительностью, ибо, когда просишь помощи у темных сил, нужно заранее держать в уме, что методы их, кхм-м, не всегда бескровны. Если вы ожидали иного, то сожалею, что пришлось разочароваться.
— Теперь неважно, чего я ожидала, куда важнее, как все исправить. — Глаза мои бегают от полочки к полочке, выискивая хоть что‑нибудь знакомое из детства, проведенного в компании соседки-ведуньи Присциллы Патнэм. — Может, есть у вас лаванда и шалфей, чтобы изгонять злых духов? Денег у меня с собой нет, но я готова обменять гримуар на травы…
Мистер Гримшоу как‑то странно смотрит на меня, обмирает на мгновение, а затем заходится в приступе сиплого смеха. Мне хочется треснуть его по крючковатому носу и навсегда стереть насмешливое выражение с угловатой физиономии.
— Я тут что, по-вашему, шутки шучу?
Он даже умудряется прослезиться и промокает платочком глаза, угостившись моей наивностью. Мне все еще невдомек, что его так веселит.
— О нет, мисс, какие уж тут шутки… — возражает он, снисходительно вздыхая. — Мне прекрасно известно, что с подобным не шутят. Потому что сделки, заключенные с демонами, не имеют обратного действия.
Я давлюсь его словами. Наружу рвется кашель.
— Что значит «не имеют обратного действия»? Неужели ничего нельзя отменить, пресечь, оборвать?
— Нет, увы. Слуги преисподней должны исполнить все в точности как было приказано и только потом могут освободиться от власти, что даровал вам ритуал.
Видимо, именно поэтому Киллиан всерьез настроен довести дело до конца. У него просто нет иного выхода.
— Простите, но… Откуда вы всё это знаете? Отчего так уверены, что пути назад нет?
Мистер Гримшоу смотрит на меня с грустью. Вероятно, я не первая, кто возвращается сюда обманутым и изливает на него праведный гнев.
— Такие заключения можно сделать, только приобретя горький опыт… И таковой у меня есть. Но рассказать я о нем не могу, и не просите. Все, что я мог сказать в назидание, я сказал еще в прошлый ваш визит.
Он определенно скрывает какую‑то темную историю, приключившуюся с ним в прошлом, но времени вытягивать информацию по крупицам у меня нет.
— Зачем вы вообще продаете такие опасные книги, гримуары? Разве вы не понимаете, какому риску подвергаете своих покупателей? Не всем из них хватит мудрости устоять перед соблазном… Как, например, не хватило мне.
Признавать свои промахи всегда неприятно, даже больно, но, озвучив весомую их часть, я испытываю облегчение.
— Именно об этом я и не могу вам рассказать, извините. — Мистер Гримшоу скрипит зубами от досады, словно признания рвутся из него, но неведомая сила удерживает их внутри. — Я раб своих книг, их пленник. И желаю вам никогда не столкнуться с тем же.
Пространное наставление нисколько не помогает мне в приближении к цели. Киллиан не дремлет и наверняка уже выплетает новый план для устранения Даньел, и мне нужно его остановить!
— И что вы прикажете теперь делать? — спрашиваю почти плача. — Если буду сидеть без дела, то пострадает еще один человек!
— А этот человек… — спрашивает владелец лавки, — он правда важен для вас?
Немного подумав, прихожу к выводу, что, какими бы врагами мы ни были с Дэнни, прошлое перечеркнуть трудно. Нас связывает слишком многое, чтобы вот так просто на все закрыть глаза.
Я утвердительно киваю.
— Что ж, единственное, что вам могло бы помочь, насколько мне известно, это новая жертва. И жертва гораздо бо́льшая, чем вы принесли согласно ритуалу. Этой жертвой должны стать вы сами.
Кровь в жилах стынет, будто бы обращаясь в лед.
— Что вы сказали?
— Вам придется обменять жизнь дорогого человека на собственную, мисс, чтобы его спасти. Ведь, как я уже сказал, демон не может освободиться от службы, не выполнив все пункты заключенного с вами договора. Прервать цикл может лишь смерть того, кто его и запустил.
Внутри меня все так и обрывается. Надежда, благодаря которой я держалась все это время, меркнет вдали.
Чтобы спасти Даньел, мне придется умереть.
Если бы мне предложили пожертвовать собой и вернуть родителей из последней поездки живыми, я бы без раздумий согласилась. Но стоит ли моя жизнь жизни Дэнни, жизни моего врага и соперницы?
Во многом я сама стала отправной точкой нашей войны, а значит, заслуживаю кары. И вопрос о том, чья жизнь перевесит на чаше весов, отметается сам собой.
Все нутро клокочет и бунтует против этой мысли. Ноги наливаются свинцом, и передвигать их труднее с каждым новым шагом. Мне кажется, я иду на убой, а нужно бы бежать — бежать далеко и без оглядки! Спрятаться в глухом углу безвестного захолустья и больше ни с кем никогда не разговаривать, чтобы не причинить боли ни себе, ни кому‑либо еще.
Но я не могу.
Перед глазами встает образ матери, что спрашивает меня печально: «Как ты могла, Беатрис?» Мы снова едем в машине под лавиной дождя, я даже ощущаю его барабанную дробь по крыше и запах сырости и озона, что просачивается через крохотный зазор в не до конца закрытом окне. А затем… Затем слышу вой чужих шин и принимаю на себя мощный удар справа от летящего наперерез автомобиля.
Лучше бы все так и было. Лучше бы мне умереть, а ей жить за нас обеих. Но мы словно вытянули жребий, где мне досталась длинная тростинка, а ей — короткая. Лучшие всегда уходят первыми.
За хмурыми мыслями не замечаю, как хмурится и небо. Мокрый снег облепляет меня, и я прячусь под капюшоном пальто. Ощущая полную беспомощность, я достаю из кармана смартфон и снова нахожу среди контактов тот самый.
Присцилла Патнэм.
Гудки тянутся мучительно долго. Я уже хочу отключиться, как вдруг на другом конце раздается грубоватый грудной голос:
— Да-да?
Передо мной встает пелена из горячих слез.
— Тетя Присцилла?
По ту сторону молчат. Голос хорошо мне знаком, я знаю, что не могу ошибаться. Вероятно, она просто не может вспомнить…
Но миссис Патнэм опровергает мои догадки:
— Беатрис, это ты?
По венам струится облегчение.
— Да, это я. Простите, что вот так внезапно, я хотела позвонить раньше, но…
— Господи Иисусе, перестань «выкать», иначе я почувствую себя старой развалиной. Ты как там, дорогая? Обещалась ведь позвонить, как устроишься, и не позвонила… А у меня ведь и контактов твоих новых нет. Все хорошо?
Для успокоительной лжи больше нет времени, поэтому я говорю правду:
— Если честно, не очень.
Присцилла выдерживает паузу, прежде чем спросить своим фирменным всезнающим тоном:
— Во что ты влипла, птичка?
Такой я и помню Присциллу Патнэм. Проницательной мадам, от которой ничего невозможно скрыть.
Я чуть ли не рыдаю в трубку, говоря с придыханием:
— Во что‑то очень плохое. Мне нужна ваша… твоя помощь.
— Так, ну-ка не расклеивайся, птичка! — решительно заявляет Присцилла, и я не удерживаюсь от улыбки. — Продиктуй мне адрес твоей академии, как еще давно обещала. У вас же есть родительские дни?
— Да, по субботам.
— Отлично, значит, приеду в эту субботу. Ты расскажешь мне во всех подробностях, что натворила, вместе что‑то да придумаем.
В ответ я надиктовываю ей, как добраться до Уэст-Ривера, а она, как прилежная ученица, все переписывает себе в блокнот. Бормотание Присциллы и ее тяжелое дыхание в трубку дарят легкое умиротворение, и рыдания, что сдавливали мне горло в начале разговора, по чуть-чуть ослабляют хватку.
— Ну все, птичка, теперь уж не расстанемся. Молодец, что позвонила. Я приеду в условленный день, с первым лучом солнца, как Гэндальф, помнишь, как было у Толкина?
Я смеюсь в динамик телефона.
— На пятый день, с востока?
— Непременно. Даже раньше.
— До встречи, тетя Присцилла.
За милой болтовней я добредаю до госпиталя. Снег совсем стих, осев лужами на асфальте. Я подхожу к парковке, чтобы подождать Даньел в машине мистера Хиггинса, но не нахожу ее.
«Роллс-Ройс» исчез.
— Не могли же они… Вот черт!
Опрометью бросаюсь в госпиталь, чуть не сшибаю по пути медбрата, вышедшего покурить, и подлетаю к регистрационной стойке.
— Простите, а мисс Даньел Лэнфорд еще здесь?
Дежурная администратор просматривает записи и отвечает:
— Боюсь, что вы разминулись, — мисс Лэнфорд уехала минут десять назад. Часы приема уже закончились.
— Проклятье!
Под возмущенные взгляды я выбегаю наружу и еще раз осматриваю окрестности. Они не могли меня вот так бросить! Мы же договаривались… Неужели Дэнни позвонила директору и узнала, что я солгала?
Я сверяюсь с часами на смартфоне — шесть вечера. До комендантского часа совсем немного. Над крупными цифрами электронных часов вижу сообщение от Рори получасовой давности.
✆ Рори А: Эй, ты как там? Как все прошло с Дэнни?
Совсем растерянная, дрожащими пальцами набираю ответ:
✆ Беатрис Б: Хреново, Рори. Дэнни меня бросила (а как же иначе!), и теперь неясно, как добираться обратно. Мой счет на карте заблокирован, так что я даже не смогу сесть на автобус или заказать такси.
✆ Рори А: Омг, почему счет‑то заблокирован? Признайся, ты совершала мошеннические операции? Всегда знал, что ты нечиста на руку!
Я фыркаю в воздух, будто бы Рори мог меня услышать.
✆ Беатрис Б: Да, всего‑то разок грабанула банк, подумаешь… Нет, дурачина, просто у меня лучшая тетка на свете. В общем, придется ловить попутку, но тогда я точно опоздаю. В прошлый раз мне уже сделали выговор, так что, если попадусь снова, меня отчислят. Будешь по мне скучать?
Минуты две я смотрю, как Рори печатает сообщение, но затем все прекращается. Он замолкает, и я, вконец разочарованная и злая, убираю телефон в карман. Что ж, видимо, скучать не будет. Его максимум — растравить душу, вызнать все мои горести и свалить в закат. Настоящий английский джентльмен, ни дать ни взять.
Я уже подумываю, а не разжалобить ли медбрата на стаканчик растворимого кофе, дабы успокоить нервы и согреться, как смартфон вновь подает признаки жизни.
— Ну что там еще?
✆ Рори А: Попробовал вызвать такси со своего телефона, но никто не хочет брать заказ (чертов мелкий городишко! что за беда у них с таксистами?), но есть другая идея. Жди на площади Шести Фонарей, ладно?
✆ Беатрис Б: Что ты задумал?
Уж не знаю, что взбрело в его большую лохматую голову, но ничего другого, кроме как ждать, мне не остается. Теперь я всецело завишу от самоотверженности Абрамсона (кто бы мог подумать?..). Угрюмо шмыгаю и топаю к условленному месту. Площадь Шести Фонарей располагается в самом центре, рядом с вокзалом, отсюда до него минут семь, не больше.
Округлый оазис, затерянный среди серого камня малоэтажных построек, окружен шестью старинными фонарями, сохранившимися, как говорят, со времен короля Георга V. Я прохожу по узкой аллее к одной из скамеек и сажусь. Справа темнеет небольшая католическая церквушка. Укутываюсь плотнее в шерстяное пальто и радуюсь хотя бы тому, что меня уже не заметет снегом.
На улицу опускается сумеречная мгла. Фонари вокруг меня поочередно зажигаются и рассеивают какой‑то неестественный ядовитый свет. Вечер наводит дремоту, и только голос, раздающийся слева, сгоняет ее напрочь.
— Не пытайся сломать то, что добротно склеено, Беатрис.
Немея от страха, я поворачиваю голову к непрошеному собеседнику.
— Как ты, черт возьми, здесь оказался?!
— Для меня нет преград в виде школьных стен или учительских запретов. Я гуляю где хочу и когда вздумается, пусть даже и в чужом теле. Завидуешь?
— Не передать как, — ворчу я себе под нос и прячу лицо в складках тетиного платка.
— Ничего, скоро и ты станешь свободна. Осталось совсем чуть-чуть…
— Я не хочу, чтобы Даньел пострадала, слышишь? — говорю я, заранее понимая, что слушать он меня не станет. То, что подписано кровью, нерушимо, в отличие от брошенных на ветер слов. — В последний раз прошу, хватит! Дальше я со всем разберусь сама…
— Тебе ведь известны условия сделки. Ты заказала пятерых, посему пятеро будут расплачиваться. Ничего вписать или вычеркнуть не получится.
— И почему ты такой бесчувственный? — рявкаю я на него, а затем осекаюсь и закатываю глаза. — Ах да, ты же демон. Ты наверняка вообще ничего не чувствуешь.
— Обижаешь, Беатрис! — возражает Киллиан, и до меня только сейчас доходит, что он сидит в форме, без пальто или куртки, и совсем не мерзнет. — Нам, узникам преисподней, многое доводится чувствовать: злобу, похоть, голод и даже, представь себе, любовь… Острое желание освободиться и разгуливать среди людей на равных, а не в качестве исполнителей их темной воли. Знала бы ты, сколько долгих сотен, тысяч лет я томлюсь в своей клетке. Призывы людей, конечно, отвлекают меня ненадолго от скуки, но ничто не сравнится с возможностью не подчиняться никому, а быть себе хозяином.
— Просишь тебе посочувствовать? — огрызаюсь. — Так этого не будет. Ты зло, Киллиан. А злу положено иметь границы, чтобы на земле не воцарился хаос. Страшно вообразить, на что был бы похож наш мир, разгуливай такие, как ты, среди обычных людей…
Киллиан усмехается, и смех его сочится превосходством.
— Зла среди людей и без того достаточно, тебе ли о том не знать? Человек издревле пестует внутренних демонов своими же руками, подкармливает их ненавистью, завистью, жаждой мщения и подпитывается силой ложных идеалов. Некоторые настолько преисполнились в своей темной сути, что никакие демоны им не нужны. Они гораздо хуже любых сущностей и готовы на все, даже на самую низшую мерзость. Мы лишь их инструмент, но воля исходит из прогнившего человеческого сердца.
— Тебя послушать, так ты прямо святой, только ангельского сонма и нимба не хватает для полного образа, — парирую я, не поддаваясь его влиянию. — Но людей ты калечишь с улыбкой на лице, не мучаясь уколами совести. Не строй из себя героя, Киллиан, или как там тебя.
— Когда‑то ведь так и было… — говорит он, заводя руки за голову. — Я был невинным и чистым, лучился святостью и начинял людские умы доброй мыслью. И, как обычно бывает, одна малейшая оплошность ниспровергла меня на глубокое дно, откуда белого света не видно и выхода не найдешь. Как и многие вроде меня, я стал изгнанником и теперь могу лишь с тоской вспоминать о былых временах своего величия. Но я смирился и принял собственную природу — извращенную, вывернутую наизнанку. Иногда у нас просто нет выбора, Беатрис. Мы то, что мы есть, свою суть не изменить.
Я протестующе мотаю головой.
— Нет, я не верю в это. Знаю, что выбор есть всегда. И прямо сейчас я выбираю не слушать тебя. Убирайся! Давай же, исчезни, исчезни…
Я с силой зажмуриваю глаза и закрываю ладонями уши. Губы настойчиво повторяют одно и то же, как мантру, пока кто‑то не касается моего плеча.
— Беатрис, ты в порядке?
Открываю глаза и вижу перед собой Рори. Рядом он ставит на подножку велосипед.
— С кем ты говорила?
Осмотревшись, я понимаю, что Киллиана и след простыл. Бросаю взгляд на часы на экране смартфона — минул час. Может, я вконец теряю разум и вижу галлюцинации?
— Ни с кем, — отнекиваюсь я и киваю на велосипед. — Где ты его достал? Как вообще умудрился выйти за ворота?
— Угнал из садовничьей будки, — отмахивается он так, словно это пустяк. — Я дождался, когда дежурные начнут меняться, и прошмыгнул в дыру в стене ворот. Хорошо, что старина Роуч еще не успел заложить ее кирпичами!
Со всей признательностью я обнимаю Абрамсона. Пускай у нас были разногласия, но сегодня он мой спаситель и заслуживает похвалы.
— Спасибо, что выручаешь, — бормочу я ему в куртку. — Ты знаешь, что рискуешь, нарушая из-за меня правила?
— Ой, как будто в первый раз.
Даже и не поспоришь. Я отстраняюсь, и Рори взбирается на велосипед, а я бочком усаживаюсь на багажник, обхватывая Абрамсона за торс.
Двухколесный вороной конь несет нас наперегонки с ветром. От такой поездки я уже не ощущаю ни носа, ни ушей — так они отмерзают. Зато в груди теплеет, как в печке, куда подкинули дровишек. Может, Абрамсон и не лучший парень на свете, если вспомнить, как он чурался моего общества, но сегодня он спасает меня, как самый настоящий рыцарь, и заслуживает прощения. Некоторые умеют извиняться лишь с помощью красивых жестов, и иногда это лучший выход.
Рори доставляет нас аккурат к сроку. Предполагаю, что завтра он не поднимется с постели из-за одеревеневших ног, но сейчас Абрамсон не подает вида, что хоть немного устал. Он проталкивает велик в проем обвалившейся ограды, но когда мы оба пролезаем следом, то видим, что близлежащую территорию уже инспектирует смотритель.
— Черт, Роуч! — Рори успевает отбросить велосипед в осыпавшиеся кусты, едва не расшибив о кирпичную кучу, после чего спрашивает: — Что будем делать?
— Изображать влюбленных, — говорю я раздраженно, а затем впиваюсь в его губы.
И в эту же секунду по нам скользит желтый свет фонарика. Но мне уже неважно, видят нас или нет. Тепло губ Рори так непохоже на могильный холод Киллиана, что отстраняться не хочется, да и не получается: Рори инстинктивно обхватывает меня за талию и крепче притягивает к себе.
Смотритель засекает нас в сумраке и сердито попрекает:
— Эй, голубки, нашли когда миловаться! — Мы отрываемся друг от друга и смущенно прячем глаза. — А ну марш по комнатам, пока я не доложил Хайтауэру!
— Уже уходим, сэр, — с притворным смирением говорит Рори и за руку ведет меня к кампусу.
Отойдя на достаточное расстояние, мы расцепляем пальцы и оба прыскаем со смеху. За смехом мы пытаемся скрыть охватившее нас с ног до головы смущение, но я решаюсь на откровение первой:
— Спасибо, что сыграл роль влюбленного. Все‑таки театр — это твое, правда.
— Не за что, Би, — говорит он, а затем ехидно добавляет: — И да, я все‑таки урвал этот поцелуй.
— Не обольщайся! — ворчу я, вооружаясь кривой ухмылкой, и, острастки ради, решаю пригрозить пальцем на прощание. Рори хмыкает в ответ, и в кампусе мы расходимся каждый в свое крыло.
Только зайдя в здание, я ощущаю, как на меня наваливается тяжесть. Кое‑как освободившись от сковывающей одежды, падаю звездой на кровать и прикрываю веки. Ханны пока нет, и я могу, не таясь, прикоснуться к губам и лелеять еще не потухший жар поцелуя. Такого дурацкого, поспешного, совершенно лишнего…
И, возможно, последнего, потому что гарантий, что я выйду из схватки с потусторонними силами живой, у меня нет.
Признаться, я давно не подмечаю родительские дни. По субботам, когда к учащимся заглядывают родные, я предпочитаю залезть на чердак и не высовываться, пока все не разъедутся кто куда. Слишком больно видеть, как мать обнимает свое дитя, как отец подбадривающе похлопывает ребенка по плечу, если знаешь, что уже никогда не испытаешь того же самого. Чтобы избавить себя от зависти и выжигающей изнутри тоски, я обычно прячусь среди пыли, паутины и забытых ящиков под крышей…
Но не сегодня.
Эта суббота — особенная. День, когда тетя Присцилла впервые наведается в мою альма-матер. Я сижу в холле на бархатной банкетке перед самым входом, таращусь на него в ожидании, что вот-вот двери разойдутся в стороны и впустят ее, единственную, кто еще в силах меня спасти.
Я прихватываю с собой сборник Бодлера, чтобы скоротать время до приезда Присциллы, но, сколько ни пытаюсь, сфокусироваться на тексте не могу: строчки пляшут перед глазами и теряют всякий смысл, мешаясь друг с другом. Однако когда поднимаю голову, то сознаю, что Бодлер мне больше не интересен, потому что передо мной стоит вдова Патнэм.
— Присцилла!
Я вскакиваю и накидываюсь на нее со всем пылом и жадностью, как преданная собачонка, заждавшаяся хозяина. Что есть мочи прижимаю Присциллу к себе, чтобы вдохнуть почти забытый, но еще такой родной запах фиалкового одеколона. Крупные серьги ее весело бренчат и звенят колокольчиками, словно ко мне пожаловал с подарками Санта-Клаус.
— Тихо-тихо, птичка, не то задушишь старушку! — смеется Присцилла Патнэм и чуть ли не силой принуждает меня отлипнуть. Старушкой ее сложно назвать даже с натяжкой и при всем желании — для своих лет она все еще выглядит эффектно.
Мои глаза снова полны слез, но на сей раз от радости.
— Ты приехала!
— Я ведь обещала, хотя добраться до вас, надо сказать, та еще задачка со звездочкой, — кивает она и улыбается красным напомаженным ртом. — Бог ты мой, да ты ведь почти и не выросла… Вас хорошо тут кормят?
Я закатываю глаза и шутливо шлепаю ее по локтю.
— Пойдем. Я тебе все покажу и расскажу.
Пока мы проходим по парадной галерее, где в ряд висят портреты всех глав академии за добрую сотню лет, Присцилла восхищенно присвистывает. Краем глаза я замечаю, что она по привычке тянется к портсигару в кармане мехового пальто, и предостерегающе бью ее по руке. Она смотрит на меня в замешательстве, после чего каркает на манер вороны.
— Ах да, здесь же не курят… Это ведь при-лич-ное за-ве-де-ние, — растягивает она по слогам последние два слова. — И как вы только держитесь без маленьких шалостей?
— А мы и не держимся, — вздыхаю я и ухватываю ее за локоть на развилке коридоров: — Нам сюда.
Прежде чем Присциллу хватит инфаркт от местных красот (или неудержимый приступ сарказма, навеянный местными драконовскими правилами), отвожу ее к комнате прямым путем. Увы, не до экскурсий, покажу ей достопримечательности Уэст-Ривера позже. А сейчас нужно бы постараться выжить любой ценой.
— Проходи, — запускаю я Присциллу внутрь и знакомлю с Ханной, что трудится над домашним заданием по французскому. — Это Ханна Дебики, моя соседка. Ханна, это моя… тетя, миссис Присцилла Патнэм. Не родная, но почти как родная.
— Здравствуй, крошка, — приветствует ее Присцилла Патнэм, и Ханна робко здоровается в ответ. Она не привыкла, чтобы ко мне кто‑то приезжал, и видеть рядом со мной взрослое существо для нее удивительно. — Теперь ты за ней приглядываешь, а?
Ханна непонятливо пялится на меня. Я только пожимаю плечами: что тут скажешь? Ханна не только приглядывает, но и пишет трагикомедию моей жизни в чате академии, когда ей это выгодно.
— Ханна, ты не оставишь нас, дорогая? — спрашивает Присцилла, на что Дебики нехотя встает, собирает учебники и выходит наружу.
Миссис Патнэм прикрывает за ней дверь, и я успеваю заметить, как Ханна напоследок окидывает комнату любопытным глазом. Наконец дверь захлопывается, и мы остаемся наедине.
Присцилла сразу меняет тон с ироничного на боевой:
— Ну-ка признавайся, белобрысая засранка тебя задирает?
— Если бы дело было только в ней, я бы не звонила вся в слезах, — издаю я нервный смешок. — Но нет. К сожалению, все сложнее и… опаснее.
Присцилла вальяжно располагается на кровати Ханны и не сводит с меня своих мудрых глаз.
— Ты что, кого‑то убила, птичка?
В ответ одариваю ее молчанием. Пронзительный взгляд вдовы изучает меня с минуту, после чего она встает и принимается за дело. Зашторивает окно, чтобы не пропускало блеклый дневной свет. Достает из большой сумки маленькие свечи в круглых стеклянных подсвечниках и расставляет в широкий круг на полу комнаты. Вынимает из кармана зажигалку и начинает поджигать один фитиль за другим.
Тут уж я накидываюсь на нее с придушенным воплем:
— Нам нельзя ничего жечь в комнатах! Сигнализация же сработает…
Но Присцилла неумолима. Она не торопясь разгибает спину, после чего подлезает под штору и приоткрывает старое окно. Внутрь сразу залетает зябкий ветер, и пламя свечей дрожит на сквозняке.
— Ничего, все быстро выветрится. Садись.
Обе мы ступаем в круг, очерченный танцующими огоньками, садимся в позу лотоса. Присцилла вытаскивает из сумки пучок шалфея, подпаливает его совсем немного от свечи и, как только он начинает тлеть, окуривает нас и комнату его пряным дымком.
— Это чтобы злые духи не мешали, — поясняет она и улыбается. Я отмечаю, что в уголках ее рта появилось больше морщин. — Помнишь, как раньше мы проводили обряды очищения?
— Да, — киваю, — конечно, помню. Будто это было вчера.
После таких обрядов мне приходилось, вернувшись домой, забрасывать школьный свитер или блузку в корзину для стирки, пока родители не учуяли этот резкий аромат. Иначе мама бы снова укоризненно отчитала меня, а затем и соседку, которая «в очередной раз склоняет ребенка к темным практикам». Если бы не плотный рабочий график, вряд ли бы родители, так истово верующие в Бога, оставляли меня наедине с еретичкой, гадающей на картах Таро и якобы говорящей с призраками. Но пути Господни неисповедимы.
— Вот теперь можешь говорить, ничего не утаивая. Что же ты натворила, птичка?
Наконец собираюсь с силами и выдавливаю из себя слова:
— Если расскажу, ты во мне страшно разочаруешься.
Присцилла раскатисто смеется, после чего заходится в типичном для курильщика кашле.
— Милая, после моего покойного засранца-муженька мало что в этой жизни способно разочаровать меня сильнее, — успокаивает она и поддерживающе кладет руку на мое плечо. — Ну же, не умалчивай, Би. Чтобы помочь тебе, я должна знать, что ты учудила.
И я рассказываю. Сбивчиво, тихим и дрожащим голосом, ведь перед ней я могу не прикрываться щитом из юношеской бравады и хладнокровия. Присцилла узнаёт про таинство в лесу, про призыв демона мщения и дальнейшие его пакостные проделки с моими недругами.
— Я уже думала, что вконец загнусь, понимаешь? Сломаюсь и тем самым проиграю битву. И только сейчас я понимаю, что все равно ее проиграла, раз пошла на такое. Потеряла себя и не знаю, как отыскать. Но вместо того чтобы отправиться на поиски своего истинного «я», нашла эту дурацкую книгу…
Если поначалу выражение лица Присциллы выглядит непроницаемым, точно маска невозмутимости, то под конец оно мрачнеет хлеще грозовой тучи. От неровного света свечей лицо ее вдруг становится почти угрожающим и опасным.
— Покажи-ка мне книгу, птичка.
Я достаю из тайника гримуар и подаю Присцилле. Она внимательно осматривает книгу, вертит ее в руках, хрустит корешком и раскрывает на форзацах, где значится штампованная подпись — А. Гримшоу.
— Постой, Гримшоу? — неожиданно восклицает она. — Тот самый, который Аларик Гримшоу?
— Ты его знаешь?
— Как ни странно, знаю. — Вдова Патнэм неодобрительно щурится и захлопывает книгу. — Надо же, не думала, что спустя столько лет еще раз увижу его имя. Где ты его нашла?
— В Брайтуотере.
— Так вот, значит, куда забрался этот замшелый му…
— А ты где умудрилась с ним познакомиться? — перебиваю я Присциллу, пока она не дала волю сквернословящему языку.
— Понимаешь ли, у таких, как я, всегда бывает учитель, наставник. Ты ж не думаешь, что я с пеленок расклады делаю? — В ответ я показательно закатываю глаза. Присцилла продолжает: — Еще будучи семнадцатилетней пигалицей, я подрабатывала в продуктовом магазинчике, а рядом с нами соседствовала эзотерическая лавка. Я как‑то увидала, что мадам Изабелле Карно, владелице, требуется помощница: счета вести, у кассы стоять… Ну и пошла, а то меня мой начальник к тому моменту повадился за ягодицы щупать. Отработала у нее года три, наверное, если память не изменяет. Мадам на меня все нарадоваться не могла, чуть ли не в десны целовала, ну и на четвертый год предложила обучить своему ремеслу. Эх, обрадовалась я тогда — уверовала в силу своего обаяния! А позже выяснилось, что не одна я такая умница-разумница. Нас, ее учеников, набралось аж шестеро. Среди них и был этот Гримшоу. Вшестером мы платили мадам небольшие взносы за ее чуткое наставничество, у меня сумма вычиталась из зарплаты. Она обучала нас толкованию карт, хиромантии, нумерологии… Так и постигали мы ее мастерство и горя не знали, пока Гримшоу не обокрал мадам.
— Что? — оживляюсь я. — Обокрал?
— Ага, спер какие‑то особенно дорогие книженции из ее закромов и был таков. Даже за последний месяц не заплатил. Ну, по нему сразу видно было — с хитрецой парень, мутный. Все время хмурый такой сидел, нахохлившийся, точно замерзший ворон, и будто замышлял недоброе. Видать, ничего путного он из себя так взрастить и не смог, раз такую жуть подросткам толкает, — косит Присцилла глаза на злосчастный гримуар и кривит тонкие алые губы. — Мадам попричитала, конечно, выругалась трехстопным матом, однако ж охоту на ведьм объявлять не стала. Кажется, она взамен просто прокляла его, мол, раз так ему полюбились ее гримуары, так пусть же он будет в вечном плену у них. Но уж точно не вспомню, как там дело было, столько воды утекло…
— До чего тесен мир, — ошарашенно выдыхаю я и растираю зябнущие на сквозняке плечи. События и перипетии судьбы странным образом закольцовываются вокруг меня, сжимая все плотнее.
— Видишь, Би, дружба с темными силами не доводит людей до добра. Ты ведь не хочешь стать такой, как он?
Я мотаю головой так рьяно, что внутри черепа разливается давящая боль.
— Так что же мне делать теперь? — спрашиваю я от безысходности.
Присцилла как‑то неоднозначно мычит, после чего тянется к сумке и говорит:
— Давай узнаем, что подскажут карты…
Сухие руки ее проворно извлекают из бездонной сумки колоду Таро, перемешивают карты и выкладывают передо мной поочередно.
— Ну-ка, птичка, поглядим.
Она переворачивает карту прошлого и утвердительно кивает. Нам открывается Тройка Мечей с трижды пронзенным сердцем.
— Тройка Мечей, символ утраты и горя. Ты скорбишь по родным, оно и понятно.
Следующей открывается Маг, причем перевернутый. Мужчина смотрит с картинки хитро, точно замышляя недоброе.
— А вот и карта Мага. Рядом с тобой находится сущность, плохая, темная, влияющая на твою жизнь, — рассказывает Присцилла, и я машинально оборачиваюсь через плечо. Она прыскает со смеху. — Да не сейчас, дурочка, а в целом. Ты повязана с потусторонней силой, и повязана накрепко.
На задворках сознания мне чудится противный смех Киллиана.
— Да это мы и так знаем, я же только что рассказала! — нетерпеливо взмахиваю я руками, но Присцилла не замечает моей нервозности. Ей, похоже, невдомек, что я начинаю сходить с ума, вися на ниточках у кукловода-Финча.
Она спокойно переворачивает третью карту и долго вглядывается в нее, словно ведет не слышимый никому диалог. Что нашептывает ей карта, о чем предупреждает? У маленьких самописцев судьбы есть столько различных интерпретаций, что я теряюсь в догадках и просто ожидаю ее вердикта.
— Влюбленные. Карта выбора. Сейчас ты застряла на перепутье и должна как следует подумать, какой дорогой пойти — сердца или разума. От этого будет зависеть не только твоя судьба, но и того, кого хочешь сберечь.
— А есть ли выбор‑то, Присцилла? — вздыхаю я с сомнением. — Киллиан, то есть демон, дал мне понять, что сделанного не воротишь, разве что кинуться под поезд, но мне, откровенно говоря, не хочется становиться еще одной Анной Карениной. Не за тем ведь все затевалось… Но мог ли он соврать мне? Вдруг все же есть некая лазейка, чтобы, ну… Взломать этот чертов ритуал, все переиграть и, может, даже убить демона?
Присцилла в ответ разражается грудным смехом, после чего снова заходится в кашле. Я начинаю переживать, что здоровье бывшей соседки знатно просело с последней встречи, да и немудрено — она же курит как паровоз.
— Смотри-ка, какая самонадеянная! — восклицает она. — Эти существа, птичка, знали мир еще до нас, видели самое его сотворение, так что они вечны и неистребимы. С ними можно совладать лишь честным уговором, и, если такой был заключен, лазейку в нем отыскать очень сложно, если не сказать невозможно. Законы темного мира просты донельзя, но чем закон проще, тем меньше шансов отыскать в нем даже самую крохотную трещинку.
Я прячу разгоряченное лицо в ладонях. Передо мной мысленно предстает Дэнни, как Белоснежка, погруженная в хрустальный гроб и спящая вечным сном в больничной палате. Смогу ли я когда‑нибудь простить себя, если не помешаю планам Киллиана?
— И все же, раз карты показывают развилку, шанс имеется. Уберечь вас обеих будет крайне непросто… — Присцилла потягивает слова в раздумьях, точно резинку. — Но одна идейка есть. Для этого мне понадобится немного твоей крови, птичка. Не побоишься?
— Меня уже ничего не удивит и не испугает, — угрюмо бурчу я и бесстрашно вверяю вдове Патнэм свою ладонь.
— Сначала вытяни любую карту из колоды.
Повинуюсь и достаю карту с самого низа. На рисунке красивая дева, но взгляд ее пуст и холоден. Уголки губ Жрицы приспущены вниз, отчего кажется, что она укоряет меня в чем‑то.
Тем временем Присцилла вынимает из кармана связку гремящих ключей, среди которых прячется маленький складной ножик. Она нажимает кнопку на корпусе, и в одно мгновение выпрыгивает лезвие. Я ощущаю несильный укол — на пальце выступает капелька крови.
— Крови напьешься, просьбе хозяйки внемлешь, — приговаривает негромко Присцилла, проводя окровавленным пальцем по карте Жрицы. Поверх рисунка остаются алые разводы. — Защитой станешь, от зла закроешь… Quod ita sit. [38]
Между нами опускается тишина. Легкие льняные шторы подергиваются от сквозняка, свечи едва мерцают. Я выжидаю с минуту, затем подаю голос, полный недоумения:
— И это все?
— Да, птичка, — выдыхает наконец вдова Патнэм и отпускает мою ладонь. Я прикладываю палец к кончику языка, чтобы очистить крохотную ранку от остатков крови. — Теперь карта, которую ты выбрала, будет твоим оберегом, этаким гарантом безопасности. Храни ее, Беатрис, храни у самого сердца и никому не отдавай! Пока этот талисман рядом, он будет защищать тебя. Но стоит потерять его — все пропало.
Прячу карту во внутренний кармашек пиджака и спрашиваю:
— А для Дэнни нельзя сделать такой же?
— Без ее крови никак не обойтись, птичка, — разводит она руками. Потом вытягивает наугад еще одну карту из колоды — это оказывается Туз Мечей — и добавляет: — Но, если получится уговорить ее пожертвовать тебе пару капель своей крови, ты сможешь заговорить талисман сама.
— Подарит она мне кровушки, как же, — фыркаю я от безнадеги и отвергаю предложенную карту. — Скорее из меня всю выпьет…
— Раз натворила дел, теперь не жалуйся, — журит меня вдова Патнэм. — Боюсь, это все, чем я могу помочь.
— Ты дала мне очень много, Присцилла, — говорю я со всей признательностью. — Просто камень с души.
Вдова поднимается с пола, колени ее издают оглушительный хруст, напоминая о неумолимо ускользающих годах. Она гасит свечи и раскрывает окно пошире, чтобы ветер подхватил дым и вытянул на улицу.
— Взамен пообещай мне кое-что, птичка.
— Конечно, все, о чем попросишь!
Вдова оборачивается и сурово смотрит на меня.
— Пообещай впредь не ввязываться в игры с потусторонними силами. Ты слишком юна, глупа и несдержанна, чтобы выиграть. В твои годы можно путаться с плохими парнями, но уж никак не с демонами!
Я складываю руки на груди и испытующе смотрю на Присциллу, пока она не сдается:
— Хотя, в общем‑то, какая между ними разница, правда?
— Отдай! Отдай сейчас же!
Визг Дэнни раздается у самого уха, отчего мне кажется, что я наполовину глохну. Но ее звенящий в комнате смех дает мне понять, что слух все еще при мне, слава всевышнему.
Я поднимаю полароидный снимок Гаспара над головой так, чтобы Дэнни, лежащая спиной на ковре, не дотянулась до него. Пусть я и в гостях у Лэнфордов, сейчас ощущаю над ней полную власть.
— А если я в чат напишу? — ехидно вставляю я, наклоняя голову прямо над перевернутым лицом Дэнни. — Возьму и расскажу, что ты в него втрескалась! Даже снимок где‑то надыбала. Маньячка!
Дэнни тут же подрывается с места и набрасывается на меня кошкой.
— Только попробуй! Тогда увидишь меня в гневе. О-о-о, никто не переживет Дэнни в гневе, поверь мне на слово!
Я хохочу и позволяю Даньел отобрать фотокарточку.
— Ладно-ладно, стервозина. Так уж и быть, не расскажу, что ты на его фотках сердечки рисуешь помадой.
— Если будешь противно хихикать в коридоре рядом с ним, клянусь, я зашью тебе рот.
— Ты когда штопала‑то в последний раз? Хотя бы свои носки? — прыскаю я. — А, погоди-ка… Никогда. Потому что порванные носки ты сразу выбрасываешь, говоря коронное «куплю новые».
Дэнни шутливо пихает меня в плечо.
— Вот дурында! — восклицает она, смеясь, а затем убавляет в динамике портативной колонки звук, и басовитый голос Билли Айлиш стихает. — Я не покупаю их сама. Мне их Миранда приносит каждые три недели.
— О, простите мою оплошность, ваше высокоблагородие, — склоняю я голову и притворно вздыхаю. — Надеюсь, я не задела чести ваших прелестных носочков?
В ответ Даньел перемещается на диван и кидает в меня бархатную подушку. Покорно прекращаю сыпать шуточками. Она любовно прячет фотографию Гаспара Молины обратно в томик стихов как закладку и говорит:
— Он, между прочим, сам мне ее подарил, перед самыми каникулами. Вернее, он подарил мне сборник Эмили Дикинсон, а снимок лежал в нем, уж не знаю, намеренно он его там оставил или случайно. Может, это жирный намек? Но ты ничего не видела, ясно тебе? Еще никто не знает. Сэйди и Мэй тоже ни слова! Я им пока не доверяю, не приведи господь, разнесут по всему Уэст-Риверу свежие сплетни.
— Ну уж мне бы могла и рассказать! Тоже мне подруга… — надуваю я притворно губы, и в меня летит вторая подушка в стиле бохо.
— Вот пригласит меня на свидание, тогда и узнаешь. Буду травить тебе душеньку рассказами о том, какие мягкие у него губы и чем он пахнет…
— Пф-ф-ф, — фыркаю я со всем присущим скептицизмом. — И чем же? По́том и хлоркой из бассейна? — Отправляю в рот мармеладного червячка из хрустальной миски.
— Какая же ты дурочка, Беатрис, — укоряет Дэнни и откидывается на спинку дивана. — Даже не ври мне, что сама не хотела бы встречаться с Гаспаром. Ты его торс на физре видала?
Мармеладный червяк едва не застревает у меня в горле. Сложно спорить с Даньел, когда она видит тебя насквозь. Но признаться — значит расписаться в официальной конкуренции за парня, а этого мне хочется меньше всего.
— Прости, как‑то не заметила. Обычно я засматриваюсь на спортивные икры мистера Петровски.
— Фу-у-у! — кривится Дэнни так, как будто ее вот-вот стошнит. — Ты мерзкая, Би.
— А ты банальная. Гаспар Молина — это как Брэд Питт, только от мира уэстриверских богатеев. А ты попробуй полюбить Дэнни Де Вито…
Дэнни разражается хохотом во все горло.
— Нет уж, благодарю, уступаю пожилого красавчика с пролысиной тебе!
Мы обе смеемся до колик в животах, как вдруг дверь комнаты распахивается и входит миссис Лэнфорд. Вид у нее какой‑то болезненный и нерешительный, красные губы поджаты.
— Дэнни, милая, могу я поговорить с тобой?
— Конечно, мам. С тобой все хорошо? Ты какая‑то уставшая…
Лилиан Лэнфорд глядит на дочь с плохо скрываемой грустью, а затем говорит:
— Ничего страшного, дорогая, просто голова разболелась. Нам нужно решить вопрос с поездкой в Амстердам.
И Дэнни уходит, увлекаемая матерью.
Этот вечер станет крохотным предвестием несчастья. Недомогание и усталость Лилиан уже через месяц пустят корни и вырастут в злокачественную опухоль, а Дэнни, только‑только закрутив свой первый «настоящий роман», как она это позже назовет, споткнется о страшную весть.
Всего этого я еще не ведаю и провожаю веселую подругу взглядом, полным потаенной зависти. Я запихиваю в рот побольше мармелада, плюхаюсь на диван и пролистываю стихотворный сборник. Я снова достаю снимок Гаспара, который случайно обнаружила сегодня, и несколько минут неотрывно изучаю его, пока сижу в одиночестве. Одетый в красно-черную клетчатую рубашку, он наполовину тает в солнечном свете, бьющем из-за спины, взгляд устремлен в сторону, а не на зрителя. Гаспар улыбается с фото так, словно это миг счастья, который уже не повторится, и я растягиваю губы в ответ.
Я смотрю в лицо будущей катастрофе и даже не догадываюсь об этом.
А затем просыпаюсь.
Я отдираю голову от подушки и ощущаю, что щеки сырые от слез.
Было в этом сне из прошлого что‑то жуткое. Как смотреть на трехмерную модель затонувшего Титаника; знать, что некогда он бороздил водные просторы, был чем‑то целым и полным жизни, а ныне покоится на дне океана, разломанный и мертвый.
Прямо как мы с Дэнни. Счастливые и беззаботные, в одночасье мы переломали друг друга, и всё по моей вине.
Сегодня воскресенье. Рождество меньше чем через неделю, но уэстриверцы не слишком‑то взбудоражены близящимся праздником и каникулами. Труппа по-прежнему готовится к постановке, но без ведущих звезд энтузиазм актеров несколько угасает: никто особенно не верит в успех без Сэйди в главной роли.
Даже Абрамсон грустит, опасаясь, как бы его многообещающий дебют не прошел незамеченным.
На перемене между литературой и французским он пишет:
✆ Рори А: Ну ты‑то хоть придешь посмотреть на выступление?
✆ Беатрис Б: Обязательно, если только академия не провалится в тартарары. Ну знаешь же эти бредни в духе «УР проклят, спасайтесь кто может!».
✆ Рори А: Если мы провалимся, я тебя вытащу. В первую очередь нужно спасти достойных.
✆ Беатрис Б: Вывезешь нас из преисподней на велике?:)
✆ Рори А: Думаю, в отличие от Брайтуотера, даже там можно вызвать «Убер».
Однако мне не до шуточек. Ситуация давно вышла из-под контроля.
Весь день я начеку. Исподволь послеживаю за перемещениями Дэнни, отмечаю, куда она ходит после занятий, с кем общается. И, что важнее, нет ли рядом с ней Киллиана.
На воскресной службе смотрю на нее, сидящую в соседнем ряду. Рядом расположились Джорджина и Ханна, видимо, решившая, что сейчас наилучший момент набиться в фаворитки. Но я знаю, что Даньел одиноко. Даже среди сверстников она ощущает себя уязвимой и хрупкой. В пальцах она комкает какой‑то сверток, но отсюда не разглядеть.
Отец Пристли вновь заводит старую песнь о том, что все мы покорные овцы под глазом Божьим и должны поддержать друг друга в недобрый час. Неужели вы, святой отец, не видите, что агнцы, рассевшиеся перед вами, вовсе не невинные жертвы, а опасные хищники, в любой момент готовые вцепиться друг другу в глотку? Они заискивают перед теми, кто удобен для них, а тех, кто отслужил отведенный им срок, отправляют на свалку истории.
После окончания службы тороплюсь наружу — спертый воздух, пропитанный ладаном, пробуждает противную мигрень. Но, выйдя за порог вместе с учениками, я вдруг вижу
Финч стоит у анфилады, словно дожидаясь кого‑то. Уж точно не меня. Он поднимает голову и смотрит в упор. Впрочем, нет, хищный взгляд его устремлен куда‑то за мою спину, на кого‑то позади меня…
Дэнни!
Не успевает Даньел выйти вслед за мной, как Киллиан подлетает к ней, что‑то щебеча. Кажется, он предлагает ей что‑то. По коже пробегает толпа мурашек. Ученики обтекают меня, точно волны бурной реки, но я не замечаю их.
Нет, Киллиан. Я ее не отдам. Это больше не твоя битва.
Коснувшись карты во внутреннем кармане для пущей уверенности, я подхожу к ним и встреваю в разговор:
— Привет, Дэнни. Мы можем поговорить? Это срочно.
Две пары глаз изумленно обращаются на меня. Даньел явно раздражена и немного встревожена, а Киллиан источает азартный интерес. Ему определенно любопытно, как я собираюсь ему помешать, насколько изобретательной окажусь в противостоянии потусторонним силам. Но он не подозревает, что у меня в рукаве имеется козырный туз от Присциллы Патнэм, женщины, которой и сам дьявол не страшен.
— Нам не о чем говорить, Би. У меня еще дела.
Даньел хочет обойти нас с Финчем, но я с настойчивостью хватаю ее за локоть. Киллиан же загораживает дорогу, как бы говоря: «Я не уступлю».
— Дэнни, поверь, нам
Не дожидаясь ее протестов, я силой тащу Даньел обратно под божью сень, в церковь. Здесь Киллиан нас не тронет, и уши его в освященных стенах наверняка лишены слуха. На удивление Дэнни не вырывается и уходит со мной, как будто и сама чувствует исходящую от Финча угрозу.
Двустворчатые двери за нами закрываются, и я выдыхаю с облегчением. Жаль, правда, недолгим.
— Какого черта, Би? — шипит Даньел, усаживаясь на скамью. Я присаживаюсь рядом и жду, что нас вот-вот ударит разрядом тока, но ничего, к счастью, не происходит. — Чего тебе нужно? И главное, что нужно Финчу?
Даже не знаю, с чего и начать…
Откидываюсь на жесткую спинку скамьи. Запах ладана все сильнее давит мне на виски.
— Если расскажу, ты мне не поверишь. Но это и неважно сейчас. Куда важнее — избегать Киллиана.
Даньел скептически фыркает.
— Я и так знаю, что он чудик. Ну и что с того? — А затем ее словно осеняет. Глаза округляются, челюсть ползет к полу. — Погоди, ты что… ревнуешь?
Ее смятение тут же сменяется каким‑то детским восторгом. Восторгом злорадствующего подростка, вдруг узнавшего тайну, за которую можно дорого попросить.
— Боишься, что я уведу у тебя новенького, Беатрис?
Ее двусмысленное хихиканье действует мне на нервы. Кажется, еще чуть-чуть, и череп лопнет, как яичная скорлупа.
— Боже правый, ты себя слышишь? Не сдался мне Финч, успокойся. Я серьезно, ты не понимаешь…
Дэнни не дает мне и двух слов вставить, как сразу перебивает:
— А чего тут понимать? Киллиан вполне симпатичный, новенький, еще не испорченный нашим элитным зоопарком. Защищает тебя к тому же. Ты испугалась, что я начну мстить за Гаспара, вот и пришла умолять его не трогать. Разве не так?
— Давненько я подобной чуши не слышала, — парирую я и хватаю ее за руку. От такого жеста Даньел вмиг затыкается и серьезнеет. — Я не шучу. Не приближайся к нему. Он опасен.
Всего на секунду мы с Даньел смотрим друг на друга в сокровенном молчании, точно пытаемся приладить мостик меж двумя далекими берегами. И мне уже начинает казаться, что вот оно, понимание, я попадаю в цель, но нет: мгновение уходит в вечность, морок спадает, и Дэнни обрывает контакт.
— Знаешь, Би, я устала. Признаюсь, устала от этой вражды, — в голосе ее звенит неподдельная горечь. — Она вытягивает столько сил, что я не могу так больше. У меня чувство, что теряю все, чего касаюсь. Я не говорю, что готова простить тебя, — такое не прощают, не забывают. Но я сдаюсь. С меня хватит. Настало время подумать о более важных вещах, чем старые распри двух малолеток.
Сказав это, Дэнни встает и на прощание сует мне сверток бумаги — тот самый, что теребила в руках на службе. Я с тревогой провожаю удаляющийся силуэт, молюсь, чтобы Киллиан не поджидал ее за углом, выстраивая коварные планы, а сама разворачиваю листок. Как подсказывает мне интуиция, ее очередное послание, и оно же последнее.
Я начинаю сходить с ума. Со скоростью вращения нейтронной звезды я превращаюсь в сплошной комок паранойи и вижу опасность повсюду.
Не могу думать ни о чем другом. Все мысли заняты только одной грядущей трагедией в разных ее вариациях.
Киллиан толкает Дэнни с крыши.
Киллиан подсыпает паралитический яд Дэнни в кофе.
Киллиан подстраивает аварию, когда Дэнни едет в госпиталь.
Киллиан…
Уже спустя сутки меня окончательно размазывает по стенке. Толком не подготовившись, я заваливаю итоговый тест по химии (химии, которую я, к слову, так люблю и хорошо знаю!), и мисс Маккей удрученно говорит мне после урока: «Беатрис, вам нужно приложить больше усилий после праздников, иначе стипендии в Оксфорде не видать…»
Оксфорд! Она всерьез полагает, что я грежу о столь великих материях? В моем расписании на будущее значится пока лишь один пункт — выжить любой ценой. И по возможности уберечь Даньел от надвигающегося урагана.
При встрече с Финчем на переменах сердце мое останавливается от глубоко вросшей в сознание тревоги. Он тенью скользит по коридорам, неясный, расплывчатый, как мираж в пустыне.
Мельком он оборачивается, посылая мне отчетливый сигнал:
«Не пытайся меня остановить — проиграешь».
Разумеется, на слабо он меня не возьмет. Должен был уже понять, с кем связался. Вернее, кому вынужден служить.
На обеде мне звонит Присцилла, справляется, как идут дела:
— Ну что, птичка, в порядке ли твоя подружка?
Я еле сдерживаюсь, чтобы не зарычать, как дикий зверек:
— Никакая она мне уже не подружка. Дэнни в порядке. Пока что. Но Киллиан все время трется рядом с ней, так и подмазывается, чтобы разузнать что‑то. Боюсь, дело дрянь.
— Так и прижучь его! — просто заявляет Присцилла, что‑то громко и аппетитно жуя возле динамика. — Та листовка с разыскиваемым мальчиком так и не нашлась?
Меня словно прошибает током. И как я только не догадалась раньше?
— Присцилла, ты гений! — в чувствах говорю я и впопыхах прощаюсь.
Пулей залетаю в комнату и бросаюсь к ноутбуку. Шустро вбиваю в поисковике его имя. На сей раз интернет щедр на ссылки. Совсем недавно я сетовала на то, что из Всемирной паутины сложно стереть позорные пятна. Но сейчас счастлива, что интернет помнит все.
Первым выдается его «Инстаграм» [40]. Времени в запасе мало, но я не удерживаюсь и захожу в профиль. Передо мной простирается лента из множества квадратиков, на которых отпечаталась жизнь Брайана Мерфи.
Брайан на скейте. Брайан на фоне Колизея. Брайан с друзьями за партией в настолки.
Обычный парень, с которым мы вполне могли бы познакомиться и, быть может, даже подружиться, но ему не посчастливилось стать пешкой в моей темной игре.
Следом открываю его «Фейсбук» [41]. В первом же посте на страничке Брайана нахожу то самое объявление о его пропаже от имени родных. Открываю комментарии и бездумно пролистываю, изредка зацепляясь за отдельные сообщения:
Какой ужас, надеюсь, с ним все в порядке!
Просто не верится. Мы ведь только вчера ездили на рампе…
Мистер и миссис Мерфи, держитесь! Мы обязательно его разыщем.
Парой кликов я вывожу на экран объявление отдельной вкладкой и нажимаю «распечатать». Дожидаюсь, пока принтер выплюнет листовку, хватаю ее и несусь брать штурмом директорский бастион.
Секретарь мисс Дженкинс поднимает брови, когда я влетаю в берлогу Хайтауэра.
— Мисс… Куда вы, мисс? У вас назначено?
— Срочное дело, мисс Дженкинс, я быстро!
И, прежде чем она успеет опомниться, я вхожу в кабинет.
Широкоплечий Остин Хайтауэр нависает над столом и скребет дорогой перьевой ручкой в официальных бумагах со штампами академии. Я решительно присаживаюсь напротив и вижу, что его смуглая кожа усыпана бисеринами пота.
Отписки на родительские жалобы, заверение разных инстанций, что академия соответствует нормам… Бог знает, что еще он вынужден подписать, чтобы сохранить достоинство Уэст-Ривера и свое место при академии.
Наконец он разрывает тишину, не поднимая головы:
— Зачем пожаловали, мисс Беккер?
Не ходя вокруг да около, выкладываю на стол распечатку. Брайан Мерфи криво улыбается нам с черно-белых полос чернил.
— Мистер Хайтауэр, прошу вас обратить внимание на странный случай… Несколько дней назад я наткнулась на это объявление. Ничего особенного, ну пропал парень, каждый день кто‑нибудь да пропадет. Но, рассмотрев получше, я поняла, что узнаю его. Этот человек учится в Уэст-Ривер, но под другим именем. Как это возможно?
Директор будто бы и рад отвлечься от бумажной волокиты. Он берет распечатку и изучает ее со всем тщанием.
— И под каким же именем он здесь числится?
— Киллиан Финч. Поступил к нам три с лишним недели назад.
Остин Хайтауэр щурит глаза, словно силится вспомнить, видел ли он этого паренька и не городит ли взбалмошная ученица очередную чушь.
— Странно, но я не могу его вспомнить. А ведь должен, поскольку все новенькие вместе с родителями проходят сперва собеседование со мной и будущим куратором.
— Это и подозрительно, мистер Хайтауэр, — не сдаюсь я. — Мог ли он проникнуть в академию обманным путем?
Директор, судя по всему, не разделяет мою конспирологическую теорию. Эх, мистер Хайтауэр, это вы еще про демона в академии не слышали…
— Подобное было бы трудно провернуть, — говорит он, и я на время успокаиваюсь. Главное, чтобы он не сорвался с крючка. — Но, думаю, я начинаю вспоминать. Да, определенно я видел его у кого‑то в классах.
— Конечно, дело может оказаться в банальном сходстве, — добавляю я, чтобы не прослыть помешанной истеричкой, — но все же прошу вас провести расследование. Если это какой‑то бунт подростка против системы, то, наверное, следует поговорить с ним, а затем сообщить родителям Брайана — они наверняка очень переживают.
От директора вряд ли укрывается то, с какой интонацией я говорю о родителях. Он знает, для меня это больная тема. Потому и смягчается, принимая мою сторону.
— Хорошо, мисс Беккер, и спасибо, что довели информацию до моего сведения. Все это крайне странно, но мы обязательно разберемся. Такого инцидента Уэст-Ривер еще не видел. Хотя, в общем‑то, все в этом году выглядит одним большим инцидентом…
В словах директора звенят безысходность и непомерная усталость. Мне даже хочется пожалеть его, но я напоминаю себе, что, если бы не его халатное отношение к ученикам, ничего бы этого не произошло.
Сколько бы ни было вины на моих плечах, мне все еще есть с кем ею вполне заслуженно поделиться.
Поблагодарив директора, я выхожу в секретарскую и лелею надежду, что хоть так вставлю Киллиану палки в колеса. Пускай он и говорил, что волен путешествовать вне рамок физики, а все же пока он заключен в теле несчастного Мерфи, то будет вынужден хоть немного играть по обычным человеческим правилам. И, если его исключат из академии, ему будет куда сложнее не попадаться на глаза взрослым.
Но расслабляться рано. Как известно, время нечисти — ночь. Вот когда стоит особенно насторожиться и держать ухо востро. Так что о спокойном сне можно забыть. Раз зло не дремлет, то и я не буду.
Неотвратимо наступает день премьеры. День, когда «Тартюф» наконец засияет на сцене благодаря трудолюбивой и преданной делу труппе Уэст-Ривера. А уже завтра счастливые до беспамятства ученики разъедутся по домам, чтобы встретить в кругу семьи долгожданное Рождество. Праздник, который станет им наградой после школьных унижений и борьбы за место среди плеяды лучших, а также позволит в уюте и безопасности обсудить драматический звездопад в лице Честера, Сэйди и Мэй.
Праздник, который я, в отличие от многих, как и обычно, проведу в одиночестве.
Впрочем, почему бы не вырваться из порочного круга и не позвонить Присцилле? Думаю, тетя Мариетта с удовольствием сбагрит нелюбимую племянницу к черту на кулички, только бы справить Рождество в обществе очередного любовника, который на десяток лет ее моложе и мечтает пробиться на красную ковровую дорожку в Голливуде.
Неожиданная мысль приятно греет сердце, но сейчас не могу позволить себе роскоши пускаться в мечтания. Первостепенная задача — уследить за Даньел.
В то время как я держу руку на пульсе Дэнни Лэнфорд, руководство академии и впрямь затевает внутреннее расследование по восстановлению настоящей личности Киллиана Финча. Святоша на пару с директором весь день гуляет по классам и расспрашивает учеников и преподавателей, кто и что знает о загадочном молодом человеке, чей след почему‑то простыл, стоило мне постучаться к Хайтауэру. Нетрудно предположить, что Финч следит за мной, и сейчас ему будет чуточку сложнее претворить свои планы в жизнь.
Благодаря усилиям Хайтауэра нам с Дэнни удается протянуть до премьеры целыми и невредимыми. Киллиан временно исчезает с горизонта, и обе мы можем выдохнуть, пусть и не разделяем эту маленькую радость вдвоем. Разумеется, новость о поисковом рейде директора не может пройти мимо вездесущего чата академии. Телефон уже с час разрывается от вибрирующих сообщений:
✆ Алекс П: Лол, Киллиан Финч агент КГБ, скриньте!
✆ Ребекка Н: Придурок, КГБ уж нет тридцать лет как.
✆ Йонас Т: Зуб даю, сбежал из психиатрички, недаром же он такой странный. Он как улыбнется, сразу думаю, ну щас из-за спины пистолет достанет и порешит нас. А потом окажется, что его в детстве мама недолюбила, бывший одноклассник задирал или еще какая‑нибудь дичь.
✆ Джорджина Х: Я вообще не могу вспомнить, видела ли я его… Как будто человек-призрак, аж жуть берет.
✆ Ханна Д: А я точно видела, у нас с ним общие уроки истории. Он всегда сзади сидел, тихоня такой, ни дать ни взять латентный психопат. У меня от него мороз по коже.
✆ Марко Б (Ханне Д): Да ладно тебе, он просто вампир. Вы, девчонки, любите зубастых красавчиков, разве нет?
✆ Эдриан П: Я знаю, кто ты… Скажи это, скажи громко, Белла… [42]
Очень мило, что у уэстриверцев все по итогу сводится к глупым шуткам, даже завидно. Они и близко не представляют, насколько их предположения меркнут в сравнении с реальностью. Но оставлю красивую историю для потомков.
Ставлю телефон на беззвучный режим и убираю в карман пиджака. В актовом зале собираются зрители: ученики, не задействованные в постановке, преподавательский состав и те родители, кто сумел или заставил себя вырваться на маленькую, но важную премьеру. Некоторые ученики недовольны и откровенно позевывают от скуки, но руководство не спрашивает, хочешь ты смотреть Мольера или нет, а просто гонит, как овечку в загон, чтобы создать картинку «дружного и вовлеченного в культурную жизнь ученического коллектива».
Я занимаю место в центре зала. Отсюда я могу видеть макушку Дэнни, сидящей в третьем ряду. На сцене копошатся помощники миссис Гиббонс, готовящие декорации, — их видно в просвете кулис. Эдриану Пули скостили наказание за примерное поведение и усадили за пульт отвечать за музыкальный ряд и свет. Не сказать, что он этому рад: сидит насупленный, забросив ноги на соседний стул, и только и ждет, когда мучения закончатся и можно будет отведать йоркширской ветчины с рождественского стола родителей.
Рядом со мной садится Рори в сценическом образе Оргона. Кремовое жабо у шеи придает ему презабавной взрослости, а навощенные кудрявые волосы каким‑то чудом держат аккуратную форму и не встают львиной гривой.
— Скажи, я глупо выгляжу? Чувствую себя разукрашенной девчонкой…
Умилительно смотрю на припудренные окружности щек и говорю:
— В таком случае все парни академии твои.
— Обещаешь, что не кинешь в меня тухлым помидором? — спрашивает он шутливо, но за юмором отчетливо угадывается волнение и желание угодить.
— Обещаю кинуть только свежий.
Абрамсон усмехается моим обыденным колкостям (которых, уверена, он от меня всегда и ждет) и убегает за кулисы, где уже вовсю творится таинство театральной магии. Зал тем временем заполняется, и с обеих сторон приглушают свет. Опоздавшие второпях усаживаются на свои места, свет окончательно затухает, и все погружается в таинственный полумрак.
Алые кулисы разъезжаются в стороны, являя декорации, из коих вырисовывается интерьер в доме Оргона. Миссис Гиббонс постаралась на славу, притащив из городского театра в Престоне аутентичный реквизит, чтобы любительская постановка выглядела все же качественной пьесой в соответствующем антураже.
— Идем, Флипот, идем. Уйти считаю благом [43], — зычно говорит Эмма Линдс, отыгрывающая госпожу Пернель.
За ней из-за кулис выходит Лиззи Крик, которой выпала честь заменить Сэйди в роли Эльмиры. Позади себя слышу неодобрительный свист кого‑то из парней. Свистуна тут же призывают к тишине, и все вокруг смолкает.
— Мне даже не поспеть за вашим быстрым шагом.
— Сноха, останьтесь здесь, — властно повелевает Эмма-Пернель. — Я выйду и сама, мне вовсе не нужна вся эта кутерьма…
Строчки Мольера, еще живые в памяти, так увлекают меня, что я моментально проваливаюсь в действо. И потому не сразу замечаю, что место Дэнни пустует.
«Как же так? Когда она успела улизнуть?»
Паника липкими пальцами сдавливает горло. Я беспомощно озираюсь по сторонам в надежде обнаружить, что Даньел всего-навсего переместилась куда‑то, где вид получше, но, увы, нигде не нахожу ее конского хвоста с позолоченной заколкой.
Не на шутку взбудораженная, я встаю с места вопреки всем приличиям. Святоша Трентон, восседающая через несколько сидений от меня, сразу набрасывается и злобно шипит:
— Мисс Беккер, сейчас же сядьте! И не загораживайте другим обзор…
— Мне очень надо, прошу, пропустите! У меня… Меня сейчас стошнит.
Мисс Трентон окатывает меня волной осуждения, но ноги все же убирает с прохода, и я второпях пробираюсь к заветному выходу.
«Прости, Абрамсон. Прости, что так и не разделю с тобой дебют».
Выхожу из зала и мчусь из коридора в коридор, гадая, куда могла деться Дэнни. Чувствую себя крайне погано. Одна часть меня хочет наплевать на все и вернуться, чтобы не обидеть Рори, но другая неудержимо рвется куда‑то, будто предчувствуя, что все вот-вот рухнет и все мои усилия были напрасны.
Иду в конец коридора и встречаю на повороте смотрителя Роуча. Тот явно торопится, чтобы не пропустить премьеру, но все равно безбожно опаздывает.
— Мистер Роуч, вы не видели девушку? Темные волосы в хвосте, смуглая кожа, серьги такие еще, каплевидные, в ушах, золотые… Дэнни, Дэнни Лэнфорд, знаете такую?
— Да вас разве всех упомнишь по именам‑то? Вас вон сколько, а я один, — чешет он в затылке, но потом вроде бы вспоминает: — А, да, пробежала такая, столкнулся с ней на лестнице. А ты чего не в зале?
Я срываюсь с места и бегу галопом к выходу из кампуса.
— Ты куда несешься‑то? Все представление пропустишь… — кричит вслед Барри Роуч, но голос его скоро тонет под оглушительной дробью моих оксфордов по полу.
«Зачем, зачем ты пошла туда, Дэнни? Какой черт понес тебя из кампуса?»
Однако ответ напрашивается сам собой.
Зло действительно не дремало, пока я преступным образом позволила увлечь себя «Тартюфом». Лишь на минуту я потеряла бдительность, и демон не преминул воспользоваться окном возможностей.
Уж не знаю, как и чем он выманил Даньел на улицу, но он знал, что сейчас дежурных не встретит — они все в актовом зале. Внутренний дворик академии и правда чист, только машины приехавших родителей рядком стоят на парковке и отражают лакированными боками белые комья подтаявшего снега.
Без пальто, в одном пиджаке, я вскоре замерзаю. Со стучащими зубами обхожу кампус, ощупываю взглядом каждый кустик в саду, но Дэнни нигде нет.
— Дэнни! — зову я, но на мой крик никто не отзывается.
Обнимая себя за плечи, добредаю до садовничьей будки. Дверь ее открыта нараспашку, нутро хозпостройки пугает засасывающей чернотой.
У входа вижу спутанные следы. Значит, она была здесь?
— Дэнни?
С опаской заглядываю в будку. Глаза с трудом выхватывают очертания лопат, граблей, газонокосилки и прочего инструментария садовника. На столе лежат ножницы и серый скотч. И никаких признаков присутствия Даньел.
— Да куда же ты делась, черт тебя дери?.. — чуть ли не со слезами рычу я.
Мысли наводняются сценами, доводящими меня до истерики. Вот Киллиан берет Дэнни за руку, уводит в чащу, где не будет свидетелей последнего акта мести.
Я потеряла ее. Я проиграла.
— Ищущий да обрящет, — слышу голос позади.
Не успеваю обернуться, как что‑то тяжелое прилетает мне по голове. Череп пронзает тысячью игл, а затем я падаю, и все поглощает безвременная темнота.
Холодно. Что‑то холодное лижет мою щеку.
Всем телом я ощущаю нескончаемые удары, как будто бы меня тащат по земле; ребрами и позвонками я пересчитываю бугорки и неровности. С огромным усилием разлепляю веки и понимаю, что меня взаправду тащат по снегу, но кто, куда — поди разбери. В голове все смешано в единую кучу — так, что не распутать. Не осталось ничего понятного, определенного, кроме давящей боли.
От трения у меня горят бровь и щека. Я хочу почесаться, но не могу — руки связаны за спиной веревкой.
И тут я вспоминаю.
Ловушка. Меня заманили в капкан. Он ждал меня там, ждал, чтобы проучить и наказать за своеволие.
Почему‑то внутри черепной коробки льется мелодия Chelsea Wolfe [44], сопровождавшая меня последние вечера в наушниках. Набатом ее ритмические отзвуки проводят меня в незримые глубины, куда снова и снова проваливается мутное сознание.
Усилием воли удерживаю себя в этом мире. Нельзя, нельзя отключаться!
Чтобы не дать себе упорхнуть в забытье, прокручиваю в голове строчки песни. Слова вихрятся, расплываются угольными чернилами. Надо мной огромное небо, серое, темнеющее и скорбное, а по всем фронтам его обступают голые ветви деревьев, чьи макушки качаются на ветру в такт тошнотворной круговерти в неподъемной голове.
И круг боли наконец замыкается.
Через пару минут мое ватное тело оставляют в покое. Чьи‑то руки приподнимают меня и усаживают перпендикулярно земле. Мир переворачивается и кружится каруселью. Я долго не могу сфокусировать взгляд перед собой, но, когда все же удается, хочется вновь исчезнуть. Стать песчинкой в безбрежном океане и затеряться в его глубинах.
Передо мной на корточках сидит Киллиан.
«Боже, почему он здесь? Почему ты просто не избавишь нас от него?»
— Ну, добилась чего хотела, юная эриния?
Голос его сочится злостью. Прежде взвешенный и хладнокровный, демон раздражен непокорностью своей хозяйки и жаждет поставить ее на место. Я направляю нечеткий взгляд за плечи Финча и с обрывающимся сердцем вижу Дэнни. Она сидит на перине из снега, опершись спиной о ствол дерева. Руки и ноги ее тоже связаны, а рот залеплен скотчем. Она безмолвно кричит, бьется в агонии и таращится на меня с животным страхом, но мне нечего ей сказать, нечем утешить.
Мы попались, Дэнни.
— И давно я стала твоей следующей целью, Киллиан? Разве не я здесь приказываю? — выдавливаю я слова, и они гноем вытекают из меня.
Дэнни смотрит на нас с непониманием, будто говоря: «О чем вы вообще болтаете?!»
Ох, Дэнни… Если бы ты только знала, то превратила бы меня в горстку пепла.
— Ты можешь приказать мне уничтожить их, совершить месть от твоего имени, но не можешь повелеть остановиться. Это не входит в условия ритуала, если помнишь. Ты вынудила меня это сделать — связать тебя, чтобы не мешалась. И чего только тебе на месте ровно не сидится?
Он ехидно склабится и встает. Делает пару шагов к Дэнни — и ту пробирает судорога, так силен страх, что снова ударят или куда‑то поволокут. Но Киллиан и не трогает Даньел. Он одним махом отрывает скотч с ее губ, и она издает протяжный стон.
— Чертов ублюдок! Больной выродок! Да я на тебя… Да я тебя за решетку упеку!
— Замолчи, Даньел, — холодно пресекает ее ругательства Финч. — Не заставляй меня пожалеть, что освободил твой грязный рот.
Дэнни избирает путь послушания. Вернее, не так: вместо Киллиана она обрушивается на меня.
— Ты… — шипит она подобно змее и ерзает по снегу, пытаясь высвободить связанные руки. — Так и знала, что это все твоих рук дело! С тобой ведь всегда так, Би. — Она всхлипывает. — Ты просто не можешь принять. Не можешь смириться, что кто‑то лучше тебя, да?
Язык сковывает узлом. Я не знаю, что ответить, кроме глухого «прости». Но Дэнни такой расклад не устраивает. Желчи скопилось так много, что она выплескивается наружу.
— Вы что, сговорились с этим психом, Беатрис? Сговорились, чтобы что? Убить меня?
— Дэнни, все не так… Прошу тебя, уймись! Уймись и дай мне подумать.
— О чем, черт возьми, ты собралась подумать? Как бы поизощреннее убить меня, а себя выставить жертвой, которой удалось выжить? — Она шмыгает носом. — Нет уж, так не пойдет. Не на ту напали!
Стараюсь не вслушиваться в ее гневную тираду и лихорадочно кручу в мыслях возможные варианты спасения. Телефон в кармане, но он не поможет мне развязать веревку на запястьях.
Проклятье. Ненавижу быть добычей.
— Конечно, Дэнни. Ты очень страшна в гневе! Аж поджилки трясутся, — ерничает Финч, а затем делает пасс рукой — и Даньел словно подхватывает вихрем, а веревка сама падает с ног. — А теперь вперед, пошла.
— Как ты?.. Куда ты меня толкаешь? — Она беспомощно озирается в поисках помощи, а затем предпринимает попытку бежать и вопит на всю округу: — Помогите! Помогите, кто‑нибудь!
— Давай-давай, голоси, дорогая, пока голосок при тебе, — приговаривает Финч и подскакивает к ней. Удерживая вырывающуюся Даньел, он склоняется к ее уху и что‑то шепчет — не слышу, что именно, — и после его загадочных слов она становится покладистой. — Вот умница, шагай вперед!
Он спокойно отпускает Даньел, и та уверенной походкой шагает меж деревьев. Глазам своим не верю: он что, ее заговорил?
— Как ты вообще ее выманил?
Киллиан довольно потирает ладони, чем напоминает муху.
— Написал от имени ее любимого отца. Ты дала мне много полезного, Беатрис: без тебя я бы не узнал об ахиллесовой пяте Даньел. Стоило только заикнуться, что у миссис Лэнфорд случился рецидив, как Дэнни послушно рванула прочь из академии, ожидая, что верный водитель доставит ее прямиком к матери… Но увы: ее ожидали расставленные мною сети. Люди так ведо́мы, когда боятся за близких, правда?
— Ты подонок, как и все вы там, внизу. Хитрая, расчетливая тварь, — цежу я сквозь зубы, со всем жаром проклиная тот день, когда раскрыла злосчастный гримуар и пригласила в наш мир это дьяволово отродье.
Пытаюсь высвободить руки, но веревка крепко удерживает запястья. Киллиан видит, что я замерзаю, сидя на снегу, и взмахом руки поднимает меня тоже, с упоением глядя в сторону Даньел, выходящей на лед. Хоть поступь ее бодра, на лице застывает выражение запредельного ужаса. Она еще не сознает, но уже ощущает, что столкнулась с темной силой.
Слышу под ее подошвами хруст — Дэнни уже в центре замерзшей реки. Лед так тонок и ненадежен, что проломится в любую секунду.
— Пожалуйста… — скулит она, заливаясь слезами. От страха вся спесь сходит с нее, уступая место мольбам. — Пожалуйста, не надо!
Она не может ринуться и побежать на другой берег. Под ее ногами уже тянется тонкая трещина. Внутри меня все скукоживается и осыпается ледяной крошкой. Стоит только демону захотеть — и ледовые врата распахнутся. Одно неловкое движение Даньел — и она станет утопленницей, про которую напишут некролог в газете. Скажут, что Даньел Лэнфорд была гордостью Уэст-Ривера, средоточием всеобщих чаяний. А кем являюсь я? Лишь позорным пятном, невыгодно ее оттеняющим.
Маленькой сироткой, озлобленной на жестокую жизнь.
Маленькой эринией, захлебнувшейся собственной ненавистью.
— Киллиан, подожди.
Если хорошенько вдуматься, если зацепиться за крохотный огонек не угаснувшей надежды…
— У меня есть предложение.
…то прямо под сердцем я прячу оружие.
— Оставь ее. Забери мою жизнь. И делай со мной все, что пожелаешь.
Моя верная Жрица. Жрица, напившаяся крови.
Киллиан стоит на безопасном берегу и с умилением рассматривает меня, дрожащую как осиновый лист.
— Надо же, какой благородный порыв — усмехается он. — Неужели тебе так хочется умереть? И это все ради нее, той, что пинала тебя под ребра, отстригала твои волосы и сделала полным посмешищем для всей академии? Право, Беатрис, ты меня огорчаешь.
Я молчу и не свожу с него пристального взгляда, полного надежды. Может, мне удастся потянуть время и кто‑нибудь нас хватится?
Хоть бы Рори заволновался. Хоть бы он почувствовал, что что‑то не так… Но поверит ли он, что я ушла с постановки не потому, что он мне противен?
— Вспомни, какой ты была, когда призвала меня, — продолжает Киллиан. — Такая уверенная, такая отчаявшаяся… И подумать больно, в какую размазню ты превратилась, наступив на собственные убеждения. И ты, Дэнни, тоже хороша! — Он поворачивает к ней лицо. — Как издеваться и наносить побои с верной свитой фрейлин — это вы всегда горазды, правда? А теперь ты стоишь и умоляешь тебя не трогать, такую чистую и невинную душу… Смотреть тошно. Чего же ты молчишь? — спрашивает он ее, задыхающуюся от рыданий. — Давай же, соглашайся! Не упускай шанс довести дело до конца и уничтожить неудачливую мстительницу Беатрис!
Я не размазня, Киллиан, как и Дэнни. Издеваться, бить под ребра — это одно, но забрать жизнь — совсем другое. На такое даже она не способна. Зато я действительно пошла против морали и противна себе за это. Вот до чего доводит ненависть. Она, как болезнь, распространяется по телу, затуманивает разум и превращает человека в настоящего безумца и раба темной воли.
В такого демона, как ты.
— Ira initium insaniae est [49], — вспоминаю я расхожее изречение. — Я просто хочу излечиться от своего безумия. Если для этого придется умереть — что ж, так тому и быть.
Финч потирает переносицу и спрашивает скорее себя, чем нас:
— Ну и что мне с вами делать? — Он закусывает костяшку пальца меж зубов, обдумывая что‑то, а затем щелчком сбрасывает с меня веревки. — Что ж, будь по-твоему, Беатрис. Иди, забирай подружку — таково мое условие. А потом я заберу твою жизнь…
Я ошалело перевожу глаза с него на Дэнни — она уже вся дрожит от холода и страха. Киллиан сошел с ума, если думает, что лед выдержит нас обеих. Одним лишь беспомощным взором я даю ему понять: затея обернется прахом. Но он бескомпромиссно указывает на реку, иначе сделке не бывать. Осторожно я схожу с берега на лед — каждый шаг отдается утробным стрекотом.
Киллиан уверен, что у меня нет шансов выжить здесь. Он не может забрать жизнь сам, поэтому хочет предоставить это природе.
Что ж, Финч… У меня тоже припрятан для тебя сюрприз.
— Не приближайся! — вопит Дэнни, видя, как трещина змеится дальше и почти соединяет нас. — Не подходи, иначе…
— Протяни мне руку, Дэнни! — кричу я и сама боюсь ступать дальше. — Хватайся, пока не провалилась, и я тебя удержу…
Но Дэнни всегда была непокорной. Вместо того чтобы довериться мне напоследок, она делает шаг назад.
Киллиан самодовольно смеется, и от его смеха сердце обливается кровью.
Не выдержав, неустойчивая льдина расходится по швам.
Миг — и река утаскивает нас в свои недра.
Ледяные воды реки распахивают голодную пасть и поглощают нас целиком. Холод спазмом сковывает мышцы и не дает конечностям двигаться.
Мы камнем движемся ко дну.
Говорят, в такие моменты перед глазами проносится вся жизнь. Смею заверить, это не так. Проносятся лишь те моменты, которые ты прожить не успел.
Уэст-Ривер не выпустит ученицу по имени Даньел Лэнфорд.
Уэст-Ривер не выпустит ученицу по имени Беатрис Беккер.
Я так и не отмечу Рождество с Присциллой. Она больше не назовет меня птичкой.
Я не съезжу в Париж, как мы с Дэнни с детства мечтали, и не обмакну настоящий французский круассан в кофейную пенку.
Я так и не скажу Рори, что он мне нравится, кто бы чего на его счет ни думал.
На мою могилу не придут поплакать родители, потому что я схоронила их первой.
Я поднимаю голову и вижу сквозь речную муть полынью´. Легкие начинает разрывать, сердце — оглушительно бить набатом за ребрами. Все, что у меня есть, — это несколько секунд, чтобы совершить побег от смерти.
И маленький талисман в кармане, призванный вырвать меня из ее когтей.
Но как только я устремляюсь вверх, рука Даньел тянется ко мне, скользит вдоль запястья. Мольба. Она всегда плавала неважно, в отличие от Мэй. Я медленно поворачиваю голову и гляжу на лицо, нет, маску предсмертного ужаса. Всего на мгновение, скованная холодом, я забываю, что есть и та, кто нуждается в защите не меньше меня самой.
Должна ли я спасти тебя, Даньел?
Теперь я знаю, что должна.
Возлагая надежду на крохи оставшегося кислорода, я обхватываю Дэнни за красное запястье и, как могу, тащу за собой наверх. Она совсем одеревенела, то ли от ледяной воды, то ли от страха, и не может пошевелиться, из-за чего виснет на мне мертвым грузом. Огромным усилием воли я не даю реке погрести нас навечно и устремляюсь к светящейся полынье.
Киллиан думает, я струшу и брошу Дэнни. Что останусь той эринией, которую он знал или думал, что знал.
Но я обретаю себя новую и становлюсь эвменидой [50]. Вместо удобной жестокости я выбираю благосклонность.
Я выныриваю и жадно вдыхаю. Пью воздух, никак не способная им насытиться. Подталкиваю из последних сил Даньел, и та выныривает рядом со мной.
Кое‑как мы хватаемся за кромку полыньи, но лед хрупок и местами крошится. Зная, что я легче Дэнни, первой взбираюсь на твердую поверхность, после чего протягиваю руки ей. С трудом, но мне удается вытянуть ее из воды. Ползком мы, едва живые, достигаем берега.
Киллиан исчез. Мы вновь одни, но теперь нам никто не угрожает. Опомнившись, я трясущейся рукой одергиваю подкладку пиджака и нащупываю карту — она на месте. Я размахиваю ею по воздуху, чтобы скорее просушить и сохранить целостность талисмана. Слегка потекшая краска застывает на карте небрежными разводами, но лик Жрицы-спасительницы все еще угадывается. Зато следы крови остались нетронутыми, пропитав карту навечно. Я целую Жрицу в ее надменное лицо и прячу в карман, жалея, что она снова вымокнет.
Дэнни надсадно кашляет, отплевывая речную воду. Несколько минут она отходит от шока, восстанавливает силы, а потом ей срывает крышу.
Она набрасывается на меня, как дикая кошка, визжит, рычит, брызжет слюной и хватает за грудки. Мы обе валимся в снег. Ее красные когти рвут мою блузку под пиджаком, впиваются в кожу, но я не хочу сопротивляться. Слишком устала.
— Ты-ы, чертова дрянь! — вопит она. — Ты чуть не убила меня! Чуть не убила нас обеих, чертова гадина… Что за чертовщина тут творилась? Киллиан… — задыхаясь, рычит она. — Он сказал мне что‑то, и я… И ноги сами понесли меня к реке против воли. Что он такое?..
— Это сложно объяснить, — устало отвечаю я. — Но он точно не человек, как можно догадаться. Он демон. Ему подвластно пространство, доступны все наши мысли. От него невозможно спрятаться, если ты — его цель.
Ее будто отбрасывает от меня, как ошпаренную.
— Как это вообще возможно? Такого не бывает. Это всё сказки для детей!
— Оказалось, не сказки, Дэнни. Да и мы уже давно не дети.
Заплаканные глаза ее наливаются кровью пуще прежнего. Красные коготки вновь вцепляются в ворот моей блузки и притягивают близко-близко, так, что я различаю дыхание Даньел.
— Да я тебя засужу! Все узнают, клянусь… Я всем расскажу, что ты сделала.
— Никто в это… не поверит, Дэнни, — кряхчу я, задыхаясь от ее удушливой хватки. — Никто не поверит, что ученица Уэст-Ривера призвала демоническую сущность, дабы расквитаться с обидчиками.
— Что значит «призвала»? Как ты это провернула?
— Я провела ритуал, с помощью которого хотела вам отомстить. Тебе, что впустила в наш тандем лишних. Честеру, что насмехался надо мной и приставал, пока ты не видишь. Сэйди и Мэй, что вытеснили меня и рассказали про Гаспара. И даже мисс Хартбрук, которая не вняла моим просьбам, когда я пришла, чуть ли не в соплях, к ней за помощью.
Даньел молчит и сверлит меня взглядом. Честно говоря, я бы на ее месте тоже не нашлась что ответить.
— Знаю, о чем ты думаешь. Мол, я тоже хороша. Украла у тебя Гаспара. И да, сейчас я понимаю это. Прости меня. Я поступила глупо, гадко. Но я постаралась все исправить и помешать Киллиану. И буду жить с чувством вины за содеянное, думаю, очень долго.
Глаза Дэнни наполняются слезами беспомощности. Она всхлипывает и отпускает меня. Я больно плюхаюсь о землю, но чувствую невероятное облегчение, словно скидываю с себя вес всего мира. Даньел сидит рядом и бьется в судорогах, а мне даже нечем нас укрыть — оставить для выжившего верхнюю одежду в планы Киллиана не входило.
— Не думай, что это делает тебя святой. Я скажу, что ты покушалась на мою жизнь. Так просто я тебе этого не спущу.
Она стучит зубами от холода, но продолжает опалять меня пылающей яростью во взгляде.
— Нам придется молчать, Дэнни, — парирую я примирительно и тяну к ней руку, но она отшатывается. — Чтобы нас не сочли сумасшедшими, понимаешь?
— Ты и есть сумасшедшая, Би. Вконец чокнутая.
— И благодаря кому я такой стала, по-твоему?!
Мой выкрик эхом облетает кроны голых деревьев и спугивает птиц. Хлопанье крыльев заполняет тягостную тишину. Дэнни не отвечает, но знает, что я права: никто не станет слушать подобную чушь. Она и сама силится переварить услышанное, но наверняка думает, что спит и видит бредовый сон.
Я бы хотела, чтобы все оказалось дурной фантазией воспаленного мозга. Но реальность зачастую вычурнее всякой выдумки.
— Ты не сможешь доказать, что я притащила тебя сюда. Давай просто похороним здесь все, что когда‑то встряло между нами.
Дэнни в молчании поднимается на ноги, отряхивается от снега. Она отходит от меня на безопасное расстояние, дичится и смотрит исподлобья. Однако, как бы грозно ни пыталась выглядеть Даньел, я знаю, что она не заговорит. Это будет последняя тайна, которая свяжет нас и вместе с тем разлучит навсегда.
— Беатрис! — слышу я вдали чей‑то крик. — Беатри-и-ис!
Это Рори. Он нашел нас!
Даньел разворачивается и бежит на крик.
— Э-эй! Мы здесь! Помогите…
Абрамсон приходит не один, а в компании Барри Роуча. Вечер окрашивается в глубокие сумерки, и смотритель прокладывает путь фонариком, чтобы не споткнуться впотьмах.
Рори подбегает сначала к Дэнни, и та, не помня себя от счастья, вся продрогшая, бросается ему на шею. Дальше следуют надрывные рыдания, за которыми я не слышу, что говорит нам Абрамсон. Я вообще ничего больше не слышу.
Я отключаюсь от мира и укрываю ту новую, совсем еще хрупкую Беатрис, чтобы не повредить, не покалечить. Чувствую, как мне на спину Рори набрасывает свою куртку, как тепло проникает в клеточки закоченевшего тела. Смотритель Роуч отдает свою куртку Дэнни и под руку уводит ее в сторону кампуса. Рори падает передо мной на колени, трясет за плечи.
— Беатрис! — дозывается он. — Беатрис, пойдем, тебе нужно в тепло!
Никак не могу заставить себя подняться. Тело отогревается, но превращается в большой воздушный обрывок сахарной ваты. Я чувствую, как заваливаюсь обратно на снег. Надо мной снова небо с первыми огоньками звезд в прогалах темных туч, вороний грай и черные ветви, шепчущиеся между собой.
Но Рори хватает меня и с нежностью старшего брата поднимает на руки. С виду не крепкий, худой мальчишка вдруг ощущается гранитной скалой. Я все смотрю в небо, усеянное еще тусклыми звездами, и на сдобренные розовой пудрой скулы Абрамсона, сосредоточенного и взволнованного, словно еще чуть-чуть — и я рассыплюсь у него на руках. Жабо, которое он даже не успел снять, щекочет мне оцарапанную щеку.
Абрамсон перекидывает мои ослабевшие руки себе за шею, и я инстинктивно сцепляю пальцы в замок. Вдыхаю аромат карандашного грифеля и крепкого кофе и вспоминаю о своем позорном побеге из актового зала в разгар постановки.
— Рори, — окликаю я его осипшим голосом. — Прости меня.
Он изумленно интересуется:
— Бог мой, да за что?
— Я так и не кинула в тебя помидор.
Слышу, как в груди его басовито перекатывается смех, словно мячик. Я крепче сжимаю его в объятиях, чтобы вкусить этой новой жизни, в которую пришла эвменидой.
Произойди это все в другой школе, нас бы разорвали на куски журналисты. Произойди это все в другой академии, ее бы на следующий же день сровняли с землей.
Но только не у нас. Только не в Уэст-Ривере.
После того как нас с Дэнни, искупавшихся в реке, привели в кампус, обеих встретили с разинутыми ртами. Нас укутали в пледы, выдали термобелье, просушили как следует мокрые волосы и усадили в теплой комнате. Мы с Дэнни тяготили друг друга обоюдоострым безмолвием, словно ничего не изменилось.
Но изменилось все.
— Ты ничего не скажешь о Киллиане, хорошо? — наставляла я ее. — Потому что если заявишь на него, то парню по имени Брайан Мерфи придется несладко. Ты ведь не хочешь, чтобы еще один невинный человек пострадал?
Я не знала, отпустил ли Киллиан захваченное тело и сознание бедного пропавшего паренька, но решила, что максимум, который ему должны предъявить, — незаконное проникновение в академию. И уж точно не попытка убийства двух и более человек, о которых Брайан Мерфи ничего не слышал.
Но для этого нужно было поддерживать легенду сообща.
— Почему я должна выполнять твои требования? — заартачилась Дэнни.
— Мне нужно напоминать, сколько уже человек пострадало из-за нашей вражды?
Вспомнив о покалеченных друзьях, Дэнни поджала губы и замолкла. Стала похожей на каменную статую, непробиваемую и бесстрастную. В конце концов, Дэнни заглянула в лицо смерти, а после такого близкого знакомства мало кто остается прежним. Ровно до момента приезда родителей она ни с кем не общалась и никого не подпускала, выстроив возле себя прочную оборону.
Понадобится время, чтобы свыкнуться с обратной, темной стороной нашей жизни, которая коснулась ее из-за меня.
Мистер и миссис Лэнфорд, разумеется, закатили скандал. На все вопросы Дэнни отмалчивалась, предоставив мне самостоятельно плести сказку для взрослых, что я и сделала.
— Мы просто поспорили. Я говорила, что Дэнни струсит встать на шаткий лед, а она в ответ не верила, что я выйду на реку. Ну мы и вышли вместе…
— Идиотки, — в сердцах заявила Лилиан Лэнфорд. Что ж, не самое страшное, что я могла услышать в свой адрес в текущих обстоятельствах.
Что до меня, то я по возвращении находилась в прострации и все, на что меня хватало, так это давать короткие ответы вместо Дэнни. Сказка наша получилась неуклюжей, безвкусной, но зато вполне достоверной. Все ведь знали или догадывались, что мы враждовали. Так что не было между нами никого третьего. Мы сами решили погубить друг друга, как и любят поступать подростки в драматических телешоу.
К слову, до моей «родительницы», катающейся по снежным склонам в Давосе, тоже донесли благую весть. Если верить словам директора, тетя Мариетта начала справлять Рождество загодя и спьяну не поняла, кто ей звонит, — бросила трубку, нецензурно выразившись. Как хорошо, что хоть что‑то не меняется. Думаю, отчасти из жалости мне не выносят строжайшего выговора за инцидент на льду и дозволяют закончить год в академии.
Уэст-Ривер стоял на ушах несколько часов до позднего отбоя, а наутро начал разъезжаться — как-никак Рождество на носу. Лэнфорды увезли Дэнни, грозясь забрать документы и перевести ее на оставшееся полугодие в другую «порядочную» школу. Предчувствуя, что можем больше не встретиться, Дэнни передала мне записку. Лично в руки, а не под дверь, как то часто бывало раньше.
«Я ненавижу тебя, Беатрис. Но за одно благодарна — ты спасла мне жизнь. Ты выбрала путь исцеления, и мне нужно поступить так же. Поэтому, прошу, никогда больше не пиши мне и не звони. Нам опасно находиться рядом. Две звезды не могут сиять друг возле друга — они сияют так ярко, что слепят и сжигают себя и остальных вокруг.
Будь счастлива. Потому что я точно буду. Без тебя быть счастливой проще.
Дэнни»
Хоть Даньел и не умела писать чувственные письма, это послание удалось на славу. На сей раз ей не пригодились стихи Дикинсон, чтобы побольнее уколоть меня напоследок, — она наконец‑то обрела свой голос и научилась бить словами ничуть не хуже поэтессы.
Я могла бы горевать о потерянной навсегда подруге, с которой мне уже не выстроить примирительных мостков (я натворила слишком много непростительного). Но Рори не дает мне скатиться утром следующего дня в тоску рефлексии. Его отец еще не приехал, и он играет со мной в библиотеке партию в шахматы, чтобы убить время (и, разумеется, в пух и прах проигрывает). Вспомнив, что у меня так и не было времени расспросить о подробностях его геройского появления у реки, я дознаюсь:
— Так как же ты сообразил, где меня искать?
— Меня вела любовь, — говорит он, и я чуть не падаю со стула от смеха.
— Хватит придуриваться, мне правда интересно.
Он сконфуженно передвигает фигуру, заранее понимая, что отдает ее мне на съедение. Безжалостно пожираю последнюю пешку Рори и предвкушаю скорую победу.
— Если честно, когда я увидел, что тебя нет в зале, я так расстроился, что чуть не забыл слова. — Увидев, как я скептически воспринимаю его признание, он уверяет: — Я не шучу, правда! Кое‑как вспомнил текст и выступил как полный придурок. Если бы в меня запустили тухлым помидором, это было бы заслуженно.
— Ты к себе чересчур строг, Абрамсон. Ты хороший актер, — ставлю ему мат и уверенно заявляю: — Но плохой шахматист, однозначно.
Он разводит руками, мол, а что делать? Пока я собираю фигуры, Рори продолжает:
— В общем, кое‑как протянул я до финала пьесы, а как отзвучали аплодисменты, я, даже не сбросив этот убогий костюм Оргона, пошел тебя искать. На самом деле все решила случайность. Я наткнулся на Роуча, и он пошутил: «Так плохо играл, что из зала даже девчонка убежала!» Я спросил его: какая девчонка? С короткой стрижкой? Роуч ответил «Да, побежала на улицу искать свою подружку», и я прикинул, что к чему. Я накинул куртку и прогулялся вокруг кампуса. Добрел до садовничьей будки и наткнулся на чьи‑то следы. Подумал еще, странно как‑то, целая цепочка вьется у входа, а потом гляжу — в сторону леса от будки тянется колея, как будто кто‑то что‑то тащил… Потом я пошарился внутри постройки, нашел там початый круг скотча, обрывок веревки, и в голову закрались нехорошие мысли. Честно сказать, я сначала испугался, что ты решила убить ее, Би.
— Или Дэнни решила убить меня, — пожимаю я плечами. — Такой идеи у тебя не возникло?
Рори иронически хмыкает.
— Шутки шутками, но я всерьез струхнул. К тому моменту Роуч возвращался в свою конуру, ну я и попросил его взять фонарик и сходить со мной по следу, а то темнело уже, трудно что‑то разглядеть. А потом уже мы нашли вас, насквозь вымокших, ошалелых и едва живых.
Воспоминания о тонущей Даньел, воде, едва не заливающейся в легкие, слишком свежи, и я ежусь от вновь нахлынувшего морозца.
— Да уж, вот так история. Признавайся, ты провел детство, читая Нэнси Дрю?
— Вот лучше бы вместо того, чтобы отшучиваться, рассказала, что там произошло на самом деле, — куксится Абрамсон и откидывается на спинку стула. — Ты же не думаешь, что я повелся на ту сказочку, которой ты всех кормишь?
Ай да Рори. Ай да светлая кудрявая голова.
— Нет никакой другой правды, которой бы ты не знал, — туманно отвечаю я, но взгляд прячу в пол. Мне не хочется нагло лгать ему в лицо. — Это просто наши глупые терки с Даньел. Нам снесло крышу, и мы… решили так прояснить наши отношения. Раз и навсегда.
— Да уж, ну и дуры же вы чокнутые, — бурчит он, как старый дед. — Могли ведь и правда раз и навсегда захлебнуться там… Как вас только в престижную академию взяли с такими куриными мозгами?
В конце концов до Рори доходит, как смешно его вопрос звучит в контексте всего, что нам известно о величественном Уэст-Ривере, который уже ничто не может запятнать и опорочить. Потому что его честь и без того запятнана донельзя — клейма негде ставить.
Мы отсмеялись, после чего у Рори дзинькнул телефон.
— Отец приехал. Мне пора, Би.
Он встает из-за стола, и я поднимаюсь за ним.
— Я провожу.
Вместе мы спускаемся в холл и выходим на воздух. Нам в кои‑то веки дружелюбно улыбается солнце. В его золотистых лучах громада академии не кажется такой угнетающе жуткой. Зато миг прощания отчего‑то больно отдается покалыванием в груди.
Абрамсон-старший, уже в сединах, мило приветствует меня, без зазнайства или чопорности. Он богат, но не настолько, чтобы кичиться своим положением, и оттого набирает от меня очко одобрения. Он обнимает сына крепко, по-мужски, с той семейной теплотой, коей я не знаю много лет.
— Скажи, ты ведь вернешься? — спрашивает Рори, погружая вещи в отцовский багажник. — Ну, чтобы закончить год.
— Куда я денусь, — отвечаю и оправляю за ухом прядь. Почему‑то вдруг волнуюсь, что на солнце мои веснушки станут совсем явными и придадут лицу ненужной детскости. — Тетушка не станет хлопотать ради одного несчастного полугодия, так что я в плену у академии до самого конца.
— Пока смерть не разлучит вас?
— Или диплом, — поднимаю я бровь.
Настает неловкий момент расставания. Мы не знаем, как подступиться друг к другу, имеем ли право зваться близкими друзьями или чем‑то большим. В памяти всплывает тот поцелуй для прикрытия, но я понимаю, что, в сущности, он ничего не значит. Или?..
— Что ж, тогда не прощаемся, Би, — говорит Рори и делает два шага ко мне. — Счастливого тебе Рождества.
— А тебе — счастливой Хануки, Абрамсон.
Не зная, за что еще зацепиться, чтобы задержать его хоть на мгновение, я отворачиваюсь и делаю шаг назад, как он вдруг хватает меня за руку и вновь притягивает к себе. Я касаюсь его кончиком носа и чувствую жаркое дыхание, за которым следует новый поцелуй. Более уверенный, взрослый и привязывающий. Настоящий.
— Это чтоб была еще одна причина вернуться, — говорит он, отстраняясь, после чего отпускает меня и садится в машину.
Ворота отворяются, выпуская еще одного птенца на недолгую передышку, и затем затворяются, заключая меня во все ту же клетку с золочеными прутьями.
Накануне я говорила с тетушкой Мариеттой в секретарской (мой смартфон пал смертью храбрых в речке), и та, протрезвев, сподобилась выписать мне разрешение на поездку в столицу, в гости к Присцилле. В виде рождественского подарка она даже сняла блокировку с моего счета, так что я могу снова ворочать «миллионами». Такси я вызову позже, а сейчас решаюсь совершить последний рейд по местам вчерашней борьбы со злом.
Незаметно ныряю в лаз в каменной ограде и неторопливым шагом следую к реке. После вчерашнего дыру уж точно заделают, чтобы подобные мне не совали носа в лес.
Приветы из прошлого озаряют разум то и дело. Фантомная боль молнией прошивает позвонки, да и висок, что принял на себя удар Киллиана, все еще отзывается болью.
Я перешагиваю крупные камни и подхожу к берегу. На льду до сих пор виднеется хищная пасть полыньи. За ночь она затянулась тоненькой корочкой наледи, но следы нашего с Дэнни сражения за жизнь отпечатались на снегу, рыхлой земле. У реки царит тишь, только птицы поют в сени деревьев о нескорой, но желанной весне.
Спокойствие чащи нарушается хрустом под чьей‑то крадущейся поступью. Я оборачиваюсь и вижу его.
— Знала, что ты еще появишься. Пришел прочесть мне нотации?
— Отнюдь, — возражает Киллиан, подходя ближе. — Выразить восхищение, Беатрис. Восхищение твоему перерождению.
Это еще что за фокусы?
— Да не гляди ты на меня так, не съем я тебя, — ухмыляется он и пинает мелкий камешек. — Знаешь, на твоем примере я вспомнил самого себя. Меня тоже ломали о колено, гнули, били, хлестали… Точно из глины лепили чудовище по своему образу и подобию. И я стал им. Стал чудовищем. А вот ты нет.
Стараюсь даже не поворачиваться в его сторону, но он становится прямо передо мной. Пение птиц над нами смолкает.
— Тебе удалось преобразиться. Избавиться от яда, что тек по твоим венам и отравлял личность.
— Не думай, что это твоя заслуга.
— О, ни в коем разе, Беатрис. — Он выставляет вперед ладони. — Я и не смог бы поспособствовать твоему преображению, поскольку не умею того сам. Но ты показала мне, что люди все еще способны удивлять. Кстати, об этом…
Я жду, пока он коснется самого важного. Моей маленькой тайны, греющей сердце.
— Все не могу понять: как тебе удалось меня обмануть?
Делаю вид, что ничего не понимаю. Но Киллиан не дурак, он видит, что это всего лишь игра.
— Ты ведь знала, что должна расплатиться своей жизнью, чтобы спасти девчонку. Обмен должен быть честным, равноценным. Как же тебе удалось выжить?
— А эту тайну, дружок, я унесу с собой в могилу. Вероятно, я попаду в ад, так что расскажу, если встретимся.
Киллиан обмирает на мгновение, а затем одаривает раскатистым хохотом. Птицы вновь копошатся в ветвях. Их песнь струится подобно реке, сбросившей оковы льда.
— И все‑таки любопытные вы, люди, существа. Спасаете других, чтобы себя обречь на муки. Ты ведь, наверное, догадалась уже, что ходить мне за тобой по пятам, пока не заберу твою жизнь, как было обещано? — После этих слов я нервно сглатываю и ощущаю легкую дрожь по всему телу. — Однажды ты устанешь от меня бегать, устанешь прятаться. Но до тех пор, не скрою, буду рад погостить в вашем мире. А вот в теле этом я засиделся… Пора и честь знать! Был рад знакомству, Беатрис-перерожденная.
Дарю ему на прощание кривую ухмылку и говорю ехидно:
— Прощай, Киллиан. Надеюсь, больше не встретимся.
— О нет, Беатрис, я говорю до свидания. До свидания…
Голос его подхватывает ветер и кружит в моих волосах. Когда маленький ураган стихает, передо мной уже не Киллиан Финч, а потерянный, испуганный Брайан Мерфи, чье сознание демон угнетал почти месяц.
Парень растерянно моргает, не понимая, как и где оказался.
— Кто ты? Где я?..
С сочувствием вздыхаю и извлекаю из кармана кредитку. Хватаю его безвольную ладонь и вкладываю карту со словами:
— Вот, возьми, пароль 5359. Хватит, чтобы добраться до дома. Не смотри ты так дико, у меня просто нет налички! — поясняю я, видя его смущение. — Как доедешь, кредитку выброси, чтобы тебя не обвинили в краже. Скажу в банке, что сама потеряла. Чтобы выйти к дороге, иди в ту сторону, на запад.
Он вроде бы все запоминает, но с места не двигается. Брайан напоминает мне брошенного котенка с бесконечно грустными глазами. Мутные радужки-стеклышки темнеют и проясняются, точно избавившись от морока.
Я уже собираюсь уходить, как он хватает меня за плечо.
— Так что со мной произошло? Почему я не помню, как сюда попал?
Я хитро улыбаюсь ему и говорю на прощание:
— Ты все равно ни за что не поверишь.
Все имеет свойство заканчиваться. Книги, терпение, боль. Даже кошмары, мучающие нас наяву, к счастью, не бесконечны.
Так и наша трагическая пьеса оборвалась накануне Рождества, завершившись вполне приятным аккордом.
Дэнни сдержала свое слово и больше не написала ни строчки. После Рождества она не только не вернулась в строй, но и забрала документы из Уэст-Ривера. Согласно вездесущим информаторам из академического чата, Дэнни перевелась в католическую школу для девочек в Йоркшире. Ироничный выбор, если подумать. Едва ли за оставшиеся полгода она успела набраться святости и выпуститься другим человеком. Хотя уж сейчас‑то я знаю, что в этом безумном мире возможно все. Как говорится, sua cuique fortuna in manu est [51].
Вот уж кто действительно не упустил своего, так это Ханна. После того как все видные конкуренты выбыли из игры, ей ничего не стоило провести выпускной бал в компании возлюбленного Йонаса Торвальдсона и даже стать с ним на пару королем и королевой. Что ж, мечты сбываются. Хотя бы у Ханны Дебики.
Честер, Сэйди и Мэй очнулись друг за дружкой, точно по команде, сразу после рождественских каникул. Никто из них не пожелал вернуться к родным пенатам по выздоровлении, и куда их разбросала судьба — не знаю, да и не слишком‑то хочу знать. Похоже, Даньел совсем забыла о возлюбленном Филлипсе, или же в новой жизни ему попросту не нашлось места, поскольку даже в ее соцсетях о восстановлении Честера не появилось ни строчки. Оно, полагаю, и к лучшему: незачем строить будущее с человеком, что домогается до каждой симпатичной юбки.
Родители пострадавших, конечно же, пребывали вне себя от счастья и на пару со Святошей и отцом Пристли голосили, что это не что иное, как чудо Божье, и все‑то получилось благодаря их молитвам. В анналах истории, увы, не найдется местечка, где можно вписать имя Беатрис Беккер. Куда уж мне тягаться с самим Господом? Впрочем, здесь я не вижу никакого геройства: я лишь исправила то, что сама же и сотворила.
Но, пока одни радовались, что проклятье спало со злополучного Уэст-Ривера, сама академия уже шаталась от новых потрясений. С окончанием последнего семестра и выпускных экзаменов Уэст-Ривер закрыли на неопределенный срок. Внеплановые проверяющие, инспекторы и прочие блюстители порядка обещались нагрянуть в застенки академии, чтобы выявить нарушения и несоответствия нормам. Несчастный Остин Хайтауэр, скорее всего под давлением муниципалитета и разгневанной общественности, сложил свои полномочия и подал заявление об увольнении. А может, и сам так измучился, что решил убраться от греха подальше.
Уэст-Ривер остался без лидера, который не менялся вот уже десять лет. Счастливые ученики выпорхнули из школьного лона, но для самой академии наступили по-настоящему темные времена.
И все же, если ее навсегда закроют или превратят в очередное лофт-пространство для бизнес-конференций, я буду только рада. Отчего‑то Уэст-Ривер притягивал к себе неприятности, так что самое время разорвать порочный круг и двигаться дальше.
Что я и сделала.
Мой учебный год завершился не так радужно, как можно было надеяться, но экзамены я сдала вполне успешно. Однако определить, каким должно стать мое будущее, оказалось так трудно, что я сдалась и решила взять годичный перерыв, чтобы поработать или попробовать свои силы на волонтерском поприще.
Так я и оказалась в Париже, городе своей мечты.
Через Портал французской солидарности я напросилась помощницей в местный центр помощи беженцам, где могла бы попрактиковать язык и принести хоть какую‑то пользу обществу. Тетя Мариетта любезно согласилась оплатить все сторонние расходы, лишь бы я не мешалась под ногами, а мне это было только в радость — сбежать подальше от ее равнодушия. Да и небольшое родительское наследство теперь было в полном моем распоряжении.
Одной ехать не хотелось, и я позвала с собой Рори. Признаться честно, я успела прикипеть к Абрамсону, и после рождественских каникул мы уже не расставались. Он решил поступать во Франции, чтобы быть рядом и поддержать мое начинание. Пока он проводил дни и ночи за отрисовкой каких‑то важных эскизов, которые полностью вытеснили мои портреты. Позже, как его будущее станет чуть менее туманным, я обязательно приглашу в гости Присциллу, которой уже не терпится подняться на Эйфелеву башню.
В Париже мы обрели свое местечко под солнцем. Крохотная квартирка на третьем этаже недалеко от площади Бастилии, с видом на шумную улицу, стала нам новым домом, где мы могли спокойно вдохнуть полной грудью вдали от неурядиц и школьной травли. Получив результаты экзаменов, мы уже ощутили привкус близящегося освобождения, но именно сейчас окончательно сожгли все мосты и отправились в свободное плавание. И плавание это сулит стать благотворным для нас обоих.
Каждое утро мы пешком отправляемся позавтракать в небольшую, но уютную кофейню мадам Пирнье. Ее воздушные и нежные круассаны, сдобренные пенкой ароматного капучино, тают во рту. Бархатные белые гвоздики в вазоне на круглом столике радуют глаз свежестью лета. Здесь, почти в самом центре Парижа, можно заразиться какой‑то магической легкостью и воспарить над миром, полностью отдавшись единению с самим собой.
Это утро ничем не отличается от прочих. Мы снова занимаем полюбившийся столик на летней веранде, где нас приятно обдувает ветер. Он играет в волосах, точно шаловливый ребенок, подхватывает края полосатой скатерти, зазывая в даль незнакомых улиц.
Рори скрупулезно изучает меню, желая отведать что‑нибудь новенькое. Я же остаюсь верна своим круассанам и бодрящему кофе. Мы щебечем, уподобляясь птицам в ветвях деревьев, стоящих вдоль тротуара, наблюдаем за туристами и проносящимися мимо мопедами. Картина вокруг нас полна умиротворения и искрящегося счастья, за которыми так сложно вспомнить и разглядеть темные пятна прожитых передряг.
Но стоит Рори уйти, чтобы заказать завтрак, как я снова ощущаю их гнилостный аромат. Пятна эти вторгаются на живописное полотно той жизни, которую я себе нарисовала, и разъедают ее кусочек за кусочком.
Мне делается не по себе. Что‑то опять меняется, тянется ко мне из прошлого.
Такое уже бывало раньше. Не успею я расслабиться, как давний омут снова пробуждается и утаскивает меня в свои глубины. Как обычно, я трогаю цепочку, на которую поместила карту Жрицы в пластиковом футляре для бейджа. Я извлекаю ее из-под выреза блузы и провожу пальцами по гладкой поверхности, ища успокоения и защиты.
«Верная Жрица, ты ведь убережешь меня от его нечистого взора, правда?»
Знаю, ты где‑то здесь, совсем близко. Появление твое всегда сопровождается приступами тошноты и головокружения, будто я движусь по беснующимся морским волнам. Мир переворачивается вверх тормашками, низвергая меня в адово пекло.
«Однажды ты устанешь от меня бегать, устанешь прятаться…»
Я помню о его словах до сих пор, держу их в надежно запертом ящичке своего разума, куда боюсь заглядывать без света. Именно поэтому держу заветную карту близко к телу. Киллиан, несомненно, тоже всегда начеку, выжидает удобный момент, чтобы довершить начатое. Впрочем, может, ему в удовольствие бродить среди людей, развлекать себя мелкими пакостями и напитываться трупной сладостью человеческих пороков. Как ни крути, сделка вышла удачной для обоих, если опустить формальности. Киллиан должен бы поблагодарить меня за щедрый дар, но вместо этого я озираюсь по сторонам, чуя неладное, и хватаюсь за цепочку, молясь, чтобы и сегодня опасность прошла мимо.
Он будет следовать тенью, покуда смерть не приберет меня к рукам. Всю мою жизнь Киллиан будет напоминанием о злодействах, повторять которые я не хочу и не стану.
— А вот и я! Завтрак сейчас принесут.
С возвращением Рори тревога отступает, а запах аппетитной выпечки щекочет ноздри. Официант в красном переднике ставит поднос с едой на столик, а после приносит по чашке кофе — капучино для меня и американо для Рори.
Абрамсон видит, как я обеспокоенно тереблю вкладыш с картой Таро, и тянется к ней с вопросом:
— И чего ты все время носишь ее с собой?
Я шлепаю его по руке, и он неодобрительно хмурится.
— Это просто талисман, — говорю я, поглаживая лицо нарисованной Жрицы. — Очень дорогой моему сердцу.
— Это что, кровь на ней? — спрашивает он, приглядываясь к выцветшим пятнам на карте.
— Просто в варенье как‑то испачкала.
Рори, кажется, не верит, но все же отстает. Он вдруг спохватывается и вскакивает из-за стола.
— Черт, забыл бумажник на баре!
Он снова уходит и оставляет меня наедине с круассаном, чашкой кофе и ветром, что нашептывает мое имя.
Я узнаю этот голос. Он уже рядом.
Мимо по тротуару проходит молодой мужчина. Подхватываемая ветром голубая рубашка гуляет на нем, как парус. Он не смотрит на меня, да и я стараюсь ни на кого не смотреть, потому что боюсь опять встретиться со злом.
Светловолосый мужчина заворачивает на летнюю веранду и усаживается за столик прямо позади меня. Он откидывается спинкой к спинке моего стула из ротанга, и сердце под ребрами замирает, пропуская удар, два, три…
У самого уха, уже готового услышать страшное, он произносит:
— Привет, Беатрис. Я по тебе скучал.
Помню, впервые ознакомившись с мифом, где упоминались эринии, я осталась очарованной. Их трансформация настолько захватила меня, что я не удержалась и внедрила эриний-эвменид не только в подтекст, но и в название романа. Так история обрела лицо и наполнилась новыми смыслами.
То, на какие злодеяния готовы люди в порыве отчаяния, и то, как они могут меняться, учась на своих ошибках, всегда занимало мой ум. Неудивительно, что эта проблематика так прочно взяла меня в оборот, что послужило отправной точкой создания «Эриний и Эвменид». Беатрис стала такой реальной, что украла меня из привычных будней и увела в мрачные стены Уэст-Ривера, где я провела прекрасные полгода.
Но этой книги не было бы без помощи и поддержки моих замечательных друзей. Спасибо огромное моим первым читателям: Юлии Камиловой, Виктории Прокофьевой, Валерии Пензиенко, Юлии Трутовской, Алене Моисеенко, Елене Безугловой, Дарье Макуриной и Анастасии Ларюковой — за красивые коллажи, подбор цитат, ценные советы по ходу чтения и веру в роман! Спасибо Олесе Неволиной-Лопатиной, что, как настоящий гроссмейстер, помогала мне грамотно составить в тексте шахматную партию! Спасибо замечательной и чуткой команде «Полыни», которая поверила в книгу и взяла под свое крыло! Отдельная благодарность маленькой и уютной кофейне Le moniteur, в которой я писала некоторые главы.
И конечно же, огромная благодарность моему мужу Даниилу, что был мне верной опорой на этом нелегком пути! Без его внимательного рецензирования каждой главы и искрометных шуток я бы не справилась.
Богини мести и ненависти в древнегреческом эпосе. В римской мифологии — фурии.
Педагог, присматривающий за учениками, решающий их бытовые проблемы и социальные конфликты. Хаусмистресс может руководить другим персоналом пансионата: охранниками, комендантами, экономками.
Юго-восточный район Лондона, который считается одним из самых бедных и непривлекательных для жизни.
Из цикла сонетов К. Россетти «Вторая жизнь» (пер. М. М. Лукашкиной).
Речь идет о картине фламандского живописца А. Ван Дейка «Время обрезать крылья Амуру».
Отрывок из стихотворения К. Россетти «Край снов» (пер. М. М. Лукашкиной).
Марка качественных американских сигарет.
Имеется в виду обычай, предусмотренный в гладиаторских боях в Римской империи. Если враг был повержен, победоносец ждал ответа зрителей: пальцы вверх — пощада, пальцы вниз — смерть.
«Лунный свет» (
Специалист из сферы PR, призванный исправлять негативный образ клиента или негативное освещение конкретного события, а также создать благоприятное восприятие новостного потока. Особенно популярны в среде политиков и их имиджмейкеров.
Здесь и далее по тексту — стихотворения из сборника Э. Дикинсон «Я умерла за красоту…» (пер. Г. М. Кружкова).
Be blessed (в пер. с англ.).
Из детских стихотворений К. Россетти (пер. М. М. Лукашкиной).
Здесь и далее по тексту — строчки из пьесы Мольера «Тартюф» (пер. М. Л. Лозинского).
Речь о героине пьесы «Буря» У. Шекспира.
Известный советский и российский шахматист.
В переводе с английского finch — зяблик.
С английского языка краткое имя Беатрис переводится как «пчелка».
Каждому свое (
Далеки — внеземная раса, противники главного героя из британского телесериала «Доктор Кто».
Иов. 5:17.
Неизбежное зло — неминуемо (
Любезностями (
Прощайте (
Здесь и далее — отрывки из «Фауста» И. Гёте (пер. Б. Л. Пастернака).
Из стихотворения С. Малларме «Лебедь» (пер. В. Я. Брюсова).
Прощай вину (
Неглиже (
Наружность обманчива
На месте преступления
Итальянский богослов и политический деятель, правитель Флоренции конца 15 века.
Крылатая цитата из романа «Мастер и Маргарита» М. А. Булгакова, который читают и любят за рубежом.
Эту фразу из «Фауста» перевел М. А. Булгаков и взял эпиграфом к роману «Мастер и Маргарита».
Цитата из «Фауста» И. Гёте (пер. Б. Л. Пастернака).
Песня лондонской инди-рок-группы White Lies.
Она любит тебя, да, да, да…
Мы обманываемся видимостью правильного (
Да будет так (
Из стихотворений Э. Дикинсон (пер. Г. М. Кружкова).
Компания Meta признана в России экстремистской организацией и запрещена.
Компания Meta признана в России экстремистской организацией и запрещена.
Неточная цитата из саги С. Майер «Сумерки».
Строчки из пьесы Мольера «Тартюф» (пер. М. Л. Лозинского).
Американская певица, исполняющая песни в жанре дарк-фолк, готик-рок, дум-метал.
Боль образует круг (здесь и далее строчки из песни The waves have come) (
И мы порочны. И в нас ответ (
Мы причина. Мы порочны (
Теперь недолго осталось (
Гнев — начало безумия (
Согласно древнегреческому мифу об Уране и порожденных его ненавистью «дочерях тьмы», эти самые дочери, именуемые эриниями, в конце концов обретают возможность превратиться в эвменид — божеств благосклонных, благомыслящих покровительниц закона.
Своя судьба у каждого в руках (