Стук в дверь вызывает волну паники, которая может случиться, только если твою квартиру пытаются взломать среди ночи.

Я подскакиваю с кровати и жадно вдыхаю — воздух плывет от предчувствия беды.

— Кто?! — Откашлявшись, возвращаю голосу привычный тон. Со сна я каркаю как сорока.

— Римма, открой, пожалуйста.

Замок тотчас едет влево. В каком бы состоянии я ни была, Никиту, сына лучшей подруги, узнаю всегда. Он почти на полметра выше меня, так что приходится задрать голову, чтобы увидеть его хмурое лицо.

— Мама не может до тебя дозвониться.

— Я… наверное оставила телефон в сумочке.

В подтверждение своих слов тянусь и снимаю с крючка дамскую сумку, на дне которой лежит айфон.

— Она часто звонила, — тупо смотрю на три десятка пропущенных. Пульс ускоряется, а по спине ползут мурашки. Никто не будет обрывать телефон среди ночи без повода. — Что-то случилось?

— Нужно, чтобы ты поехала со мной. Скажи, тебе хватит полчаса на сборы? Если поторопимся, то успеем на скоростной, и в пять утра будем в Питере.

— Хорошо.

Я не спорю. Если среди ночи к тебе заваливается мужик и зовет в Петербург, то лучше согласиться. Мало ли что у того в голове.

— Римма, — голос Никиты звучит вежливо, но напряженно, — мы едем к маме в больницу.

— Отлично. А зачем?

Никита мнется. Я видела его разным, очень разным. Таким — никогда.

— Филипп попал в аварию.

— Какой Филипп?

— Белый. Твой муж, Римма. Он в маминой больнице, так что давай, нужно… успеть.

В этот момент я перестаю верить Никите. Глупый жестокий мальчишка, он с детства обожал розыгрыши и вот, дошла очередь до меня. Снова тянусь к телефону, на экране два часа ночи и дата — первое апреля. Выдыхаю. Конечно, это просто неудачная шутка. Дебильная, дурная шутка.

Никита вытаскивает из моих рук телефон и бережно подносит ледяные ладони к своему лицу. Дует на них. Горячий воздух никак не согревает кожу, меня уже трясет.

— Римма, — его голос максимально серьезный. — Пожалуйста, послушай меня. Сегодня вечером машину с твоим мужем достали из Невы. Его и… в общем, его привезли в больницу…

— Он жив?

— Да, — Никита смотрит мне на ладони, но не в глаза. — Он жив. Но очень плох, так что давай поторопимся, я помогу собрать вещи.

— Ничего не надо, — хриплю я.

Бегу к буфету, старый дубовый монстр, заставший несколько поколений семьи Белых, он всегда навевал на меня трепет. Теперь я его просто ненавижу! Ящик с документами заедает и я дергаю за ручку, еще и еще, пока кто-то сильный не перехватывает и с мясом выдирает трухлявую деревяшку.

— Паспорт и, наверное, полис, — шепчу я, — думаю, Фил не взял его в поездку.

Я шарю глазами по комнате, ищу что-то, что может мне пригодиться, но тщетно. Парфюм, ноутбук, новое платье, или, смешно сказать, билеты в театр? Что из этого понадобится моему мужу в реанимации? Только я. Если мы успеем.

— Все, пошли.

Документы и кошелек, остальное можно найти или купить на месте. Трачу еще пару минут на поиск кроссовок, обычно я ношу другую обувь, но сейчас ноги дрожат даже в тапках, какие там каблуки.

ХХХ

Первое что я вижу в больнице — потертые плиты пола и злой флуоресцентный свет, который больно бьет по глазам. Щурюсь и с остервенением тру лицо.

Потом, Римма. Потом ты обязательно поплачешь.

Настя, заснувшая на плече Тимура, кое-как поднимается на ноги. Она устала не меньше моего, может даже больше. За ее спиной Тим, он как обычно вежлив и малословен и эта стабильность меня успокаивает. Люди меняются, только когда что-то происходит. Значит, еще ничего не успело случиться.

— Римма, милая…

— Где он?

Мы произносим это одновременно и замолкаем тоже вместе. Смотрим друг на друга, пока Настя не обхватывает меня за плечи. Обнимает и гладит по голове, как маленькую.

— Где Филипп, — шиплю ей в плечо. — Я хочу его увидеть.

— Риммочка, не надо, он совсем плохой, не рви себе сердце. Сейчас он под наблюдением врачей, и… он же и не слышит ничего, он никогда не вспомнит, что ты приходила, а ты… ты никогда не сможешь забыть.

— Настя, пожалуйста, — умоляю я. Если она откажется, я встану на колени. А если попробует меня остановить, то… не хочу даже думать, на что готова пойти, чтобы увидеть мужа.

Настя считывает решимость в моих глазах и сдается. Несколько минут мы блуждаем по длинному коридору, петляем, сворачиваем и, наконец, спускаемся по лестнице вниз.

Подвал. Почему реанимация находится в подвале? Может, чтобы быть ближе к моргу?

Стараюсь прогнать эти мысли прочь. Просто так удобно и это ничего не значит. Думать о плохом слабость, а слабой я не была. Я подбираюсь и непроизвольно расправляю плечи, когда вижу большую двустворчатую дверь. Мы оказываемся в странном закутке, не то часть коридора, не то проходной кабинет. Здесь тусклый свет и очень тихо. А еще здесь нас ждут.

Перед дверью суетится молодой парень, на вид просто мальчик.

— Анастасия Борисовна, это что, жена Белого? — В этой темноте я вижу, как блестят его глаза. — А можно она мне книгу подпишет? Если Филипп Львович того, то, оно ж и от жены подпись сгодится?

— Ты дебил? — Обрывает поток восторгов Настя. Мальчишка хмурится и смешно вытягивает подбородок. Кажется, он не понимает, что только что сказал.

— А что такого? Я книгу купил, она вообще-то восемьсот рублей стоила, это я что, просто так штуку выкинул?

— Дебил, — согласно кивает Савранская.

— Насть не надо, — я глажу ее по руке. — Скажи, я могу зайти?

Подруга думает. Она жует губы, как делает всегда, когда нервничает.

— Можешь, но я не советую.

— Мне нужно.

Ординатор, медбрат или кто он там вообще, снова оживляется. На его лице опять расцветает улыбка:

— Конечно, идите! Мы его всего заштопали, будет даже краше!

— Любимко!

Настя грозно смотрит на мальчишку, но тот не унимается:

— А что я такого сказал? И вообще, очень удачная авария, если так посудить. Обычно мы из Невы что? Трупов на сачок вылавливаем, а тут… ну частичный труп, а на дочке вашей вообще не царапины! Повезло! Ой, может это она мне книгу подпишет?

Я замираю. Время останавливается, так, что я успеваю рассмотреть многое, почти все. Невозмутимое лицо Тимура. Напряженную фигуру Никиты. Ординатора со смешной фамилией и такими же смешными кудряшками. Тот вздрагивает, получив от Насти оплеуху. Все происходит медленно, как если бы в проигрывателе зажевало пленку. И это хорошо. Потому что только на такой скорости я успеваю заметить тонкую фигуру в самом конце коридора. Девушка сидит, обхватив руками колени, и смотрит прямо на нас.

— У Филиппа нет дочери. — Глухо произношу я и буравлю взглядом женский силуэт. — У нас вообще нет детей.

Очки! Паспорт, полис и очки! Вот что нужно было брать в Питер!

Зрение ни к черту, а потому я щурюсь и иду по коридору, туда, где, забившись в угол, прячется девушка. Что-то знакомое в ее силуэте щекочет рецепторы. Юбка? Нет, не она. Ужасно безвкусная кофта с рядом мелких пуговиц? Тоже не то. Стрижка, макияж, испуганный взгляд оленьих глаз?

На последнем шаге, до того, как разглядела незнакомку, приходит узнавание.

— Нюра? Нюра, Господи, это ты?

Девочка соскакивает с лавки и бежит ко мне, утыкается сизым от больничного света лицом в плечо и плачет так отчаянно, что я теряюсь.

— Нюр, все хорошо? Ты цела? Ты как вообще?

— … Сюда попала… — бурчит сзади Настя и добавляет чуть громче: — Любимко, отведи пациентку на третий этаж, тут реанимация, а не проходной двор! И вообще, Римм, вы знакомы?

Отмахиваюсь. К чему такие вопросы? Какое отношение они имеют к тому, что случилось?

Конечно, я знаю Нюру. Анечка Кузнецова, студентка исторического факультета МГУ, отличница, звезда потока и просто хороший человек. Вот уже год она консультирует мужа в вопросах истории Древней Руси и даже согласилась поехать с нами на Валаам, место, где происходят события последней саги моего мужа. Вот только… не случится теперь этой поездки. Потому что Филипп в реанимации, я раздавлена и почти убита, а Нюра…

— Как ты?

— Плохо, Римма Григорьевна. Очень-очень плохо. Вы скажите, чтобы меня не прогоняли отсюда, я же не могу! Они говорят надо отдохнуть, а как? Я даже когда глаза закрываю, вижу лицо Филиппа Львовича, такой он белый был, просто лист бумаги! Я ведь думала, уже все, понимаете? Совсем все!

Она отступает, кладет руки на живот и складывается пополам, будто ей очень больно.

Кручу головой и натыкаюсь на растерянный взгляд Насти.

— Насть, что-то можно сделать? Может дать ей лекарство?

— Клизму и галоперидол, — от неуместного юмора подруги меня коробит. Слава богу, Аня не слышит эту шутку, потому что она точно не заслужила такое отношение к себе.

Безотказная, кроткая девушка из религиозной семьи. Мужу пришлось знакомиться с ее родителями, чтобы те разрешили Нюре работать над его книгами. Как выяснилось, огромная семья Кузнецовых не признавала фэнтези, считала баловством, на которое стыдно тратить время. Как-то Фил все-таки нашел с отцом Ани общий язык, и мы даже думали когда-нибудь съездить в Горино, маленькую деревню под Псковом, познакомиться с этими людьми лично.

И как бы я смотрела в глаза Аниным родителям, если бы с ней что-то случилось?

— Как хорошо, что ты в порядке, — только и смогла прошептать, чувствуя, как последние силы покидают меня. Огляделась в поисках лавки. Вот она, в паре метров, вот только я не могу сделать и шага. Ноги больше не держат. Кто-то хватает меня под локоть и, как ребенка, ведет вперед. Свободной рукой держусь стены, чтобы точно не упасть.

— Спасибо… — фокусирую взгляд и вижу бледное лицо Никиты. Странно, он еще здесь? Зачем? Шел бы спать, как все нормальные. Все, кого не коснулось горе.

— Любимко, быстро отведи Анну Кузнецову наверх, или я из тебя сок накручу, понял?

— Понял, понял. Только я ж не знал, что она Кузнецова, в приемнике она другую фамилию… — почему то медбрат замолкает. Хватает Нюру почти за шкирку и тянет к выходу.

Девушка оборачивается и с жалостью смотрит на меня:

— Римма Григорьевна, я не смогу там, мне здесь надо!

— Что ты, Аня, здесь я должна остаться, а ты отдохни.

Пока парень в белом халате уводит нашу помощницу, я успеваю заметить синяки на ее тонких икрах. Настя лукавила, когда говорила, что на втором пассажире ни царапины. На обескровленном Анином лице особенно выделялись кровоподтеки и ссадины. Все-таки ей тоже досталось.

— Бедная девочка, — я откидываю голову назад, та с глухим стуком бьется об стену.

— Угу. Бедная девочка здесь ты.

— Я дома спала, в тепле, пока они… — всхлипываю и давлюсь от сдерживаемых рыданий. — в реке. В холодной, холодной реке.

— Ну, хватит, — уже рычит Настя. — Тимур, отвези Римку к нам домой, ей поспать надо. Постелешь ей в гостиной?

Хватаюсь за халат подруги и кручу головой. Я не могу. Не могу уйти отсюда, зачем меня прогоняют?

— А Филипп?

— Тоже в некотором роде спит. В больнице. Ты что-то смыслишь в медицине? — Снова киваю. Конечно, нет! Я даже обычную простуду лечу только после назначения врача, и Настя об этом знает. Подруга удовлетворенно хмыкает: — Вот и я о том. За ночь с Белым ничего не случится, а тебе нужно выспаться, поняла? Потому что только кажется, что все самое плохое уже случилось, а это не так. Впереди тебя ждет борьба и восстановление, и для этого нужны силы.

— Настя, он выкарабкается?

Стараюсь не произносить имя мужа, иначе я признаю, что именно он лежит за той темной дверью. Мой Филипп. Один. Между жизнью и смертью.

Вместо подруги отвечает Никита. Он встает рядом, так, чтобы я могла о него облокотиться и тихо-тихо шепчет:

— Все будет хорошо.

В этом голосе столько спокойствия, что я почти верю. Согласно киваю, держусь за твердый локоть, иду по коридору, куда-то туда, где горит не мертвенно синий, а яркий желтый свет. Настя и Тимур следуют за нами, говорят о чем-то, но я их не слышу. Душой, разумом, сердцем я там, за дверью реанимации. Здесь осталась только оболочка.

— Римма, нам нужно кому-то сказать об аварии?

На секунду торможу. Думаю, медленно складывая из букв слова.

— Получается, некому. Я здесь. Разве что его литературному агенту, Фомичеву. Но это потом. И еще… — снова останавливаюсь. Снова думаю и не могу сообразить. — Там же наверняка будет пресса? Издательство уже анонсировало выход третьей части саги, а тут такой повод. Наверняка журналисты уже в курсе всего, что случилось?

— Не думаю, — цедит Настя. — Александр Васильевич мировой мужик, он и мне позвонил, чтобы уладить все тихо, так что у тебя есть пара дней, чтобы подготовиться ко всем этим журналистом и рыдающим фанатам.

Вздыхаю. Пары дней совсем не хватит, но это куда больше, чем я могу просить у Вселенной. Мне действительно нужно лечь спать, стресс и бессонница превратили тело в кусок ваты, а мозг разжижили до такой степени, что он отказывается думать. Я немного подремлю и вернусь сюда, чтобы быть рядом с мужем.

Кажется, я произнесла это вслух, и Настя даже повернулась, чтобы мне ответить, вот только не успела. Тимур толкнул тяжелую дверь хирургического отделения, а на улице нас ждал день, свет и толпа журналистов. И со всех сторон посыпались вопросы:

— Как себя чувствует Филипп Белый?!

— Когда выйдет последняя часть Реки Рек?

— Вы будете обращаться к копирайтерам, чтобы дописать роман мужа?

— Кто был с ним в момент аварии? Любовница или внебрачная дочь?

Все происходит быстро и совсем не похоже на то, что я видела в фильмах.

Никто не накидывает мне на лицо куртку и не выводит из толпы. Тут и толпы то нет, под козырьком топчется человек десять и только один из них взял с собой камеру. Все они ждут дохленькую сенсацию на третью полосу газеты.

И если бы не бессонница, не страх за Филиппа, не неимоверная, накатившая на меня усталость, то я бы нашла что сказать. Но вместо этого молчу и хлопаю пустыми, как у рыбы, глазами. Кто-то даже смог сфотографировать меня в таком состоянии. В другое время меня бы это разозлило, а сейчас плевать. Пусть подавятся, мерзкие падальщики!

Наверное, я единственная кто так подумал, потому что в следующую секунду Никита рвется вперед, чтобы закрыть обзор фотографу, а Тимур спускается вниз «поговорить по-мужски». Запал журналистов иссякает молниеносно. Они тараканами расползаются по парковке пока их настойчивый собрат щелкает камерой. Вот меня под руку ведут к машине. Вот Настя показывает им средний палец. А вот мы уезжаем.

Ни дорогу, ни то, как я очутилась в спальне, не запомнила. Короткий сон, больше похожий на рваный, нарезанный на фрагменты кошмар. Липкое пробуждение. Подушка подо мной оказывается мокрой от пота, так что лежать в кровати становится неприятно. Я все еще хочу спать, но поднимаюсь и иду на кухню, где меня ждут бутерброды. Кто-то собрал их заранее и спрятал под крышку, как делала всегда мама. Я ем через силу, кое-как доедаю кусок хлеба, отложив в сторону колбасу и сыр. Зато чай пью с удовольствием. Настя и тут позаботилась, оставила на столе кружку с пакетиком ромашкового сбора. Моего любимого.

Звоню подруге, узнать новости. Их нет и в нашем случае это хорошо. Да, Филиппу не стало лучше, но ему и не стало хуже, так что я все еще лелею надежду, что вот-вот он придет в себя, поцелует меня, и все вернется на круги своя. Но потом вспоминаю, что мы не в дешевой мелодраме и почти плачу. От истерики меня останавливает звонок Фомичева, старого приятеля семьи и литературного агента, с которым работал муж.

Разумеется, он уже обо всем знает.

— Римма, нужна пресс конференция.

— Если нужна — проводи.

Антон пыхтит в трубку. Я понимаю, что он в ужасе и просто пытается спасти собственную карьеру, но книга это последнее о чем я могу думать.

— Римма, я бы и с радостью, но мне нужна ты.

— Я в Питере. И буду здесь, пока Филиппу не станет лучше.

Несколько секунд мы молчим, Антон сдается первым:

— Хорошо, а если я организую встречу с прессой в Петербурге, ты придешь? Ты сможешь ответить на их вопросы? — Он не спрашивает как я, ему это неинтересно. Работа — все что волнует Фомичева, и я уже хочу положить трубку, как вдруг он давит на больное. С ходу нащупывает мое слабое место и ковыряется там от души. — Римма, этого бы хотел Филипп. Ты же понимаешь, что Река Рек для него как ребенок и он бы сделал все, чтобы дать книге жизнь. Ты же не убьешь детище своего мужа?

В эту секунду я его почти ненавижу. Но себя еще больше, за малодушие и слабость.

Потому что уже через несколько часов я сижу в огромном книжном магазине, окруженная тридцатью журналистами и парой покупателей, которые забрели сюда случайно и не понимают, отчего такой ажиотаж. Все готовятся, настраивают камеру, мне подливают воды, пока Антон цепляет на белую рубашку крохотный микрофон. Надевать белое на съемки дурной тон, но у меня не было сменной одежды. А взять у Насти черный деловой костюм не поднялась рука.

Черный. В такой день. Будто бы я справляю траур по живому мужу. Поэтому Фомичев что-то выговаривает сквозь зубы про то, что в кадре я сольюсь как моль. Плевать. Мы здесь ради книги Фила, а не ради чьих-то амбиций.

Начинается съемка. Все идет размеренно, и с долей уважения к моему горю.

Я объясняю, что роман находится на финальной стадии вычитки, что он завершает историю, что никакие правки в текст вноситься не будут, а муж мой скоро пойдет вот-вот придет в себя, чтобы лично сделать все заявления. То ли Фомичев регулировал список вопросов, то ли отбирал журналистов, но за всю встречу мне не попалось ни одного хама.

Да, авария. Да, в машине была ассистентка мужа. Да, ужасная трагедия. И сразу за этим вопрос про экранизацию. Несколько месяцев назад Фил продал права на книгу одной кинокомпании и сейчас велся подбор актеров на главные роли. Все это интересовало журнашлюшек гораздо больше, чем самочувствие моего мужа. Что ж. Пусть так. Искреннее равнодушие всяко лучше напускного сочувствия.

Я почти расслабилась и выдохнула, когда увидела в толпе знакомый женский силуэт. Нюра привидением влетела в книжный. Такая же белая лицом. В такой же несуразной кофточке.

— Господи, ну зачем вы ее слушаете! — Прокричала она. — Римма Григорьевна, замолчите! Хватит этого фарса, вы же просто делаете шоу!

В помещении вдруг стало тихо. Даже кондиционер перестал шуметь. Все замерли, включая меня, и повернулись в сторону выхода. Прямо на Кузнецову Аню, на ее русые растрепанные волосы, молодое, но изможденное лицо и уродливую розовую кофту на пуговицах! Такая бы неплохо смотрелась в кадре, в отличие от моей рубашки, но я бы в жизни не надену это убожество.

Наверное, у Ани сдали нервы. Попасть в аварию, да еще такую, где машину приходится доставать из Невы, сломит кого угодно. Тем более наивную девушку, которая почти всю жизнь прожила с родителями в деревне и только недавно научилась заказывать продукты онлайн.

Я медленно подношу к губам стакан воды и пью, в надежде, что Антон сейчас уведет Нюру. Отвечать на ее вопрос не нужно, да и вопросов она не задает. Так, крикнула что-то обидное в пустоту. Шоу. Милая девочка, меня от этого шоу уже тошнит, но я держусь ради Филиппа.

Вода в стакане закончилась и еще несколько секунд я тяну теплый воздух. Странно, но Фомичева рядом нет. И даже два случайных посетителя вышли из зала, потеряв к нам интерес. Я морщусь. Ужасно не люблю сцены, а судя по красным, воспаленным глазам Нюры, она уже не замолчит.

— Аня, — говорю мягко, уверенно, — Пожалуйста, сядь на свободный стул, после конференции я отвечу на все твои вопросы.

Но Аня не двигается с места. Стоит и кривит бледные искусанные губы.

— В этом вся вы, Римма Григорьевна. Ни единой эмоции, а только приказы. Сядь, встань, работай! Вы может, не знаете, но Черная княгиня в книге с вас списана. Филипп Львович точно угадал образ женщины без души.

Хмурюсь. Смотрю прямо на стол, на мои мелко дрожащие руки. Уверена, подними я взгляд выше, увижу, оскалившиеся пасти журналистов. Те готовы растерзать нас обеих за легкий намек на сенсацию, но я не доставлю им такого удовольствия.

— Отчего же, знаю, — вру я. Спорить с сумасшедшими себе дороже, так что я соглашаюсь. — Мы с супругом обсуждали, что я должна стать прототипом его героини. Черная княгиня прекрасно вырисованный образ…

— Какой он вам супруг?! Вы ему никто!

Я понимаю, что злиться на эту девочку все равно, что драться в песочнице за совочек с трехлетним карапузом, но нервы не выдерживают, и я произношу, вычленяя каждое слово.

— Белый Филипп Львович мой муж, Аня. Вы повредили голову при падении и вам лучше обратиться в больницу, сейчас я вызову скорую и провожу вас. — И уже в сторону. — Я прошу прощения, что конференция закончилась раньше запланированного, но здоровье нашей ассистентки сейчас мой приоритет.

— Мне не хорошо не из-за аварии, — кривляется Нюра. Ее руки лежат на плоском, я бы даже сказала впалом животе. — А потому что я беременна!

— Тем более, — я встаю с места. В голове вакуум, но все сказанное я обдумаю потом, сейчас мне нужно закончить встречу и выйти на воздух. Кручу головой в поисках выхода. Или окна. Здесь так душно, что нужно открыть окно, иначе мы все задохнемся. Пока я ищу, как нас спасти, Аня продолжает говорить и голос ее прорывается откуда-то издалека, из-за плотного слоя ваты.

— Вы не понимаете, Римма Григорьевна! Вы Филиппу Львовичу просто жена, а я любимая женщина! Мы с ним ждем ребенка! И пока я сижу в больнице со своим мужчиной, вы раздаете интервью, как последняя эгоистка!

Я не потеряла сознание. Хотя, наверное, это был бы лучший выход. Но вместо этого я ослепла от тридцати вспышек взорвавшихся прямо у меня перед глазами. А сразу после зал утонул в гомоне и воплях.

Меня никто не останавливает, когда я выхожу из книжного. Зачем? На вопросы ответила я, заголовки сделала Нюра, а нас обеих завтра напечатают на полосе какой-нибудь газеты. Неделю посплетничают, и забудут.

Они… забудут.

Я — никогда.

Кручу головой в поисках Фомичева и Ани. Кажется, его куртка и розовый свитер мелькали возле самой двери, но сейчас здесь пусто.

— Ты уже закончила? — слышу взволнованный голос рядом. Никита тяжело дышит и держится за бок.

— Ты бежал?

— Разумеется.

— Зачем?

— Чтобы забрать тебя, зачем еще?

— Тебя Настя отправила? — Никита опускает глаза в пол и шмыгает носом, как бродячий пес. Понятно. Не хочет выдавать маму. Я глажу его по плечу, чтобы хоть как-то подсластить сказанное: — Ник, не нужно со мной нянчиться, я взрослая женщина, понимаете? И могу сама взять такси и доехать куда мне там надо.

— А куда вам там надо?

— В больницу.

— Понял, отвезу.

Савранский кивает и вцепившись мне за руку, тянет к парковке. Поначалу я еще пытаюсь вырваться, но потом успокаиваюсь. Что могут мои сто шестьдесят сантиметров против этой двухметровой каланчи с армейской подготовкой и системой тренировок от Тимура. При желании Никита может сломать меня пополам, пока я строю из себя силачку.

В машине, которая не похожа на Настину, вкусно пахнет персиками. И играет приятная музыка. И Зачем-то лежит на сидении плед.

— Подумал, что тебе холодно будет, — бурчит Настин сын.

— Спасибо за заботу.

Я складываю плед в ровный прямоугольник и убираю его назад. От стресса и ужаса у меня пылают щеки и не только они. Кажется, что тело горит как при простуде. Хочется скинуть с себя плотную хлопковую рубашку и остаться в одном белье, настолько мне жарко.

Пока Никита что-то рассказывает, я пытаюсь дозвониться до Фомичева. Потом до Нюры. И под конец, когда отчаяние накатывает и накрывает волной, набираю Филиппа. Осталась крохотная надежда, что все это затянувшаяся первоапрельская шутка. Потому что в жизни так не бывает! И если первые двое просто не берут телефон, то на последнем звонке безжизненный голос сообщает:

«Абонент выключен или находится вне зоны действия сети».

Выдыхаю и сглатываю. Стараюсь ни о чем не думать, просто отключиться, пока мы стоим в пробке. Но поздно. Глаза щиплет, а в носу свербит от желания зареветь. Со мной такого не было… примерно никогда. Я задерживаю дыхание, считаю до десяти, чтобы справиться с этой глупой, никому не нужной истерикой.

Белый ненавидел женские слезы, и потому я разучилась плакать. Не сразу. Со временем. Постепенно. Он много чего не любил, и мы вместе меняли это плохое во мне на хорошее. Я чувствовала, что должна уступить. Как же, жена гения, которую впустили погреться в такую хорошую семью. От благодарности и любви к Филиппу я готова была на все.

Тогда мне казалось, что в эту игру играют двое.

Выяснилось, что только я. И что счет давно не на моей стороне.

— Никит, — мой голос звучит на удивление ровно, — кажется у Филиппа была любовница, и, кажется, у них будет ребенок.

— Вот же… обидно.

— За Филиппа? Или за ребенка?

— За то, что твой муж уже в коме, иначе я бы отправил его туда лично. Римм, приехали. Ты выйдешь или мне маму к тебе позвать?

— А я не к маме, — бросила я, прежде чем открыть дверь.

Я очень чутко реагирую на запахи, навсегда связывая их с событиями. Аэропорт это отпуск и две недели счастья. Метро это спешащие люди и нервы. Хлеб это дом. Мыльные пузыри — детство, лето, игры во дворе и смех. Больница теперь пахла предательством.

Ни лекарствами. Ни хлоркой. Именно предательством.

И от этого запаха меня выворачивает наизнанку, так что даже Александр Васильевич замечает странное:

— Вам плохо? Я могу организовать рецепт на седативные. Или укол, чтобы вы смогли поспать.

Мне не нужны лекарства, мне нужна правда. Я игнарирую предложение врача и спрашиваю:

— Мне нужно перезти мужа в Москву?

Большие из-за линз глаза становятся размером с блюдца:

— Ни в коем случае, голубушка! Филипп Львович очень слаб и не стабилен, нет необходимости транспортировать его в столицу. Вы можете перебраться сюда, пока он… пока он приходит в себя.

Главврач очень деликатно обходит слово «кома». За весь разговор он не употребляет его ни разу, и говорит о затяжном сне, или о загадочном «состоянии». По словам доктора из этого состояния мой муж может выйти в любой момент.

— Чем я могу помочь? Лекарства, одежда, деньги?

— Что вы, что вы, голубка моя! — Пухлые белые пальчики порхают перед моим лицом как маленькие светлячки. — Поверьте, все будет в самом лучшем виде, от вас только вера в вашего мужа и молитвы. Вы же живете в Москве? Предлагаю пока перебраться в Петербург, чтобы иметь возможность посещать мужа. Поселить мы вас здесь не сможем, хотя знаю, вы будете настаивать.

— Не буду, — резко отрезаю я. Слишком резко, судя по удивленному лицу Александра Васильевича. — Скажите, а Анна Кузнецова? Я могу узнать, как ее дела?

Доктор снимает очки и тщательно протирает линзы. Затем откуда-то достает платок и вытирает испарину, покрывшую покатый лоб. Все это время он о чем-то думает, и наконец, решается.

— Римма Григорьевна, — голос тихий, тонкий, на грани ультразвука, — понимаете, это личная информация, которую я передал Аниным родителям. Вы ведь не член семьи Кузнецовой…

Хочу сказать, что я жена ее любимого человека или как там сегодня было. Короче, связь посильнее родственной. Но вместо этого благодарю врача и прошу разрешения попасть в реанимацию. Увидеть Филиппа было так же важно как дышать, пить воду, думать, жить.

Я уверена, что посмотрю на него и все пойму. Как? Не знаю. Просто услышу, что говорит сердце. Даже если то умрет в немом крике.

На выходе из кабинета меня ждет Настя. Подруга уже переоделась в костюм и, подцепив меня под локоть, ведет на выход.

— Римка, сейчас домой приедем, картошечки нажарим, сок томатный откроем. Тимур такой сок закатал, ум отъешь! Из своих помидорок, ставропольских! Там не помидоры, а мутанты какие-то, во!

И она показывает сложенные вместе кулаки. Я смотрю на них, потом на Настю и снова на кулаки и, наконец, говорю:

— Мне нужно увидеть мужа. И Нюру.

— Значит картошкой тебя не соблазнила? — Киснет подруга. — Что ж, пойдем. Только быстро, а то я устала, жрать хочу и Никита там криво стоит, вся парковка забита.

— Так езжай.

— И тебя тут бросить? Ага, щас.

Настя ведет меня по лестнице вниз, и только тогда я вспоминаю:

— Ты говорила, Кузнецова на третьем этаже?

Савранская вздыхает. Не тяжело, не горестно, а как-то обреченно.

— Рим, ушла твоя Кузнецова еще до планерки. Нам потом за нее еще звездюлей выдали, ну а что делать? У нас тут не карательная медицина, силой держать не имеем права.

Подруга снова тянет меня вниз, но я убираю ее руку со своей.

— Она беременна, — тихо произношу я.

— Знаю, — кивает Настя. Ее глаза смотрят куда-то в пол, на носы моих серых от грязи кроссовок.

Черт, ну, конечно же. Настя узнала обо всем даже раньше меня и единственное, о чем я думаю: насколько раньше? Когда в больницу поступают пострадавшие, тем более после аварии, им делают анализы и узи. Беременность это не то, что можно скрыть от врачей.

— Давно? — голос дрожит. Мне страшно, потому что еще одно предательство просто не выдержу.

— Сегодня после планерки, — Настя отворачивается и матерится сквозь зубы. — Кузнецова эта не мой пациент, понимаешь? И в терапии передо мной не отчитываются. Анализы в норме, самочувствие в норме, плод… тоже в норме для своего срока. Двенадцать недель наши насчитали, а там хрен его знает, эта Аня как блаженная, какой с ней разговор?

Хорошо, что за спиной стена. Я откидываюсь назад, чувствую затылком холод бетонной плиты, и держусь за перила, чтобы точно не упасть. Пол не дрогнул, земля не перестала вращаться, а сердце не остановилось. Но вдруг стало трудно дышать.

— Римма, ну ты чего, — чувствую на плечах теплые руки подруги. Это единственное, за что сейчас можно держаться. Все остальное вот-вот развалится. Настя обнимает меня, прижимается лбом к моему лбу и дышит, тяжело, протяжно. — Ты сейчас не думай, ладно? Еще не известно, от кого эта беременность, сейчас девчонки знаешь какие ушлые пошли? По глазам сиротка — по пи*зде разбойница! Может она от… да хоть от нашего Любимко понесла, а теперь вас шантажировать будет?

Я улыбаюсь. Улыбку у меня пока еще не отняли, как и возможность мыслить трезво. Глажу Настю по щеке, замечаю мелкие морщинки вокруг глаз и неимоверную, почти нечеловеческую усталость.

— Тебе нужно поспать.

— И тебе. Пошли, вместе завалимся?

Качаю головой. Не могу. Я должна увидеть Филиппа. И сейчас мне меньше всего нужны сопровождающие. Ступеньки под ногами утоптаны вглубь, так часто по этой лестнице спускались. Я иду, стараясь попасть прямо в ложбинку. Почему-то это успокаивает.

— Настя, я быстро. — Думаю всего секунду и добавляю: — Я уверена, что это ребенок Белого. Можно сколько угодно придумывать мужчинам оправдания, но я не буду этого делать. Знаешь, как говорят: если женщина сомневается, изменял ли ей муж, то на самом деле она уже не сомневается. — Оборачиваюсь, смотрю наверх. — Пожалуйста, мне нужно всего пять минут наедине с мужем. Клянусь, я ничего с ним не сделаю.

На лице Насти кривая ухмылка, которая только подтверждает догадку: мне не верят. И на моем месте подруга бы придушила гада подушкой. Я же всего лишь хочу его увидеть. Для жены писателя у меня очень скудная фантазия.

Палата, в которой лежит Белый была… обычной. Я не частый гость в больницах, не смотрю медицинские сериалы, а люди в халатах меня откровенно пугают. Так что мне неоткуда знать, как здесь все обстоит.

Единственное, что замечаю: стены не белые, а некрасивого зеленого цвета, как если смешать траву и болотную тину. На их фоне лицо Филиппа кажется особенно бледным. А ссадины и синяки выделяются еще ярче.

Муж выглядит спокойным, будто и правда просто заснул. Щеки чуть впали, а лицо осунулось, но нет ощущения, что передо мной покойник. Нет, это живой человек, мой муж и по совместительству предатель, который причинил мне боль.

Я обхожу его койку. С другой стороны, возле правого виска некрасивая рана с гноем и бурыми от крови краями.

— Ты на это не смотри, это самая ерунда, — кивает Настя.

— Ему сейчас больно? — поднимаю на подругу глаза, та качает головой в ответ. — Жаль. Я бы хотела, чтобы было больно.

Филипп выглядит до омерзения правильно. Если не смотреть на стены и синяки, то можно подумать, что он лежит в нашей спальне. Вот-вот прозвенит будильник и он проснется.

В пижаме, чистый, без обручального кольца, которое Белый всегда снимал перед сном.

Я смотрю на его руки, на пальцы с крупными узлами суставов, на ногти с коричневой корочкой под ними. Конечно, санитары не делали Филу маникюр, и я испытываю злорадное удовольствие, когда думаю, какое бы у него было лицо, покажи ему этот ужас.

Мы живем в очень, очень странном мире, к правилам которого все еще трудно привыкнуть.

Грязь под ногтями — немыслимо.

Заниматься сексом с девочкой в два раза младше себя — хорошо и правильно.

Что ж, Филипп снял свое кольцо, пускай и не сам. Мне тоже больше не нужно его носить.

Я легко стаскиваю с пальца обручалку его мамы. Это было обязательным условием мужа перед свадьбой. Семейные кольца как символ счастливой совместной жизни — его родители очень любили друг друга. Я была уверена, что и мы сможем пронести такую любовь сквозь годы.

Получается, не смогли.

Немного пафосно, но не могу отказать себе от этого и бросаю короткое:

— Прощай.

Это все, что я могу сейчас сказать своему мужу.

Домой я вернулась одна. На том же поезде, что и приехала. Правда вместо эконома меня посадили в бизнес — вот что значит доверить покупку билетов кавказскому мужчине. На прощание Тимур все-таки всучил мне баллон томатного сока, а Настя бережно упаковала бутерброды, яблочки и книгу, чтобы почитать пути.

Я откладываю в сторону какой-то бестселлер от популярного психолога и тянусь к телефону мужа. Это чтиво занимает меня больше книги по саморазвитию.

Вообще брать чужие вещи для меня табу. Я не проверяла почту мужа, не отслеживала его по геолокации и не контролировала, кому и что он пишет. Короче, была полной дурой.

Потому что все самое тайное оказалось на поверхности, никто даже не думал что-то прятать. И благодаря собственной наивности я наслаждаюсь этим романом не по частям, в нервном ожидании новой проды, а целиком.

От А до Я.

Где А — Анна, пожалуйста, подойдите на кафедру, чтобы никто не отвлекал нас.

А Я — Я люблю Вас, Филипп Львович, так сильно люблю, что иногда плачу, не в силах осознать это чувство.

И в промежутке целая тысяча сообщений, признаний, стихов.

На моменте, где Фил стал называть свою помощницу «милая девочка» я брезгливо убираю телефон в сумку. Мерзость! Одна только мерзость!

Нюра и есть девочка, по возрасту и тем более жизненному опыту. Что она видела в своем селе кроме пастбища коров и чтения книг? Глупый ребенок, которого купили на историю о великой любви и декламацию сонет Шекспира на языке оригинала. Откуда я это знаю?

Так меня купили так же.

Филипп был моим преподавателем, и я помню, как однокурсницы шептались, какой он неземной, будто инопланетянин и когда это самое существа с Марса предложило прийти на кафедру пораньше, чтобы никто не отвлекал нас от работы, я поплыла. Во мне увидели личность. Мною заинтересовались. Общие темы для разговоров, задумчивый туманный взгляд не на меня, а сквозь, интеллигентная семья, до которой мне никогда не дотянуться и которая очень тепло приняла Римму Фука, молодую девушку немного за двадцать. Последней каплей стал Шекспир.

Но тогда все было иначе. Филипп не был женат, у нас была не такая чудовищная разница в возрасте и отношения наши начались красиво, с первого свидания и букета тюльпанов.

А сейчас, я будто смотрю пересказ нашей истории в озвучке Гоблина. И все здесь уродливо и неправильно.

Стихи, которые писал Филипп Нюре, удивительно бездарные. Редактор во мне пыхтит от возмущения и пару раз рука сама тянется переписать их, чтобы наполнить этот пафос жизнью. Ну не говорят так, когда любят!

А еще их было много. Мой муж изрыгал из себя поэзию с завидной периодичностью, а Аня так же часто осыпала его комплиментами, не видя странного вокруг.

Если мужчина посвятил вам стих, то он вас любит. Если же мужчина посвятил вам триста стихов, то он любит сочинять стихи. Так и с моим мужем. Тысяча витиеватых фраз, красивые метафоры и сравнения не могли скрыть гадостность этих отношений.

И главное, ну если тебя пробрало так, что сидишь ночами и ищешь рифму к слову «нежность», то будь мужиком, приди и скажи мне все честно! Отпущу и напеку пирожков в дорогу!

Но нет же! Нам такое не подходит! Нам надо, чтоб адреналин шарашил, чтоб жена оставалась дурой, чтобы весь мир видел в тебе благородного непризнанного гения! И поэтому встречаемся на кафедре, трахаемся в машине, разговариваем украдкой, когда я сплю или принимаю душ.

Как же мерзко!

От злости я до хруста сжимаю сумку, в которой лежит баллон с соком. Банка большая, литра на три, ручки сумки тянут к земле, отчего я непроизвольно пригибаюсь ниже. Случайно смотрю на себя в витрину и вместо красивой женщины вижу какую-то старушку. Сгорбленную, с грязной головой и котомкой в руках.

Ну, нет! Не дождетесь!

Плечи непроизвольно выгибаются назад, а подбородок взлетает к небу. Спина ровная, как рельса и походка от бедра! И пусть мне тяжело, пусть я устала и не знаю, как жить дальше, им меня не сломить! Никто из них не сможет меня обидеть!

Именно в таком воинственном настроении я поднимаюсь на свой этаж, чтобы через секунду наткнуться на Нюру Кузнецову. Она сидит на полу, и, положив голову на большую клетчатую сумку, сладко спит.

Наверное, это жестоко, но не припомню, чтобы всякие конвенции заботились о правах спящих. Особенно о правах спящих беременных любовниц.

Поэтому без зазрения совести проворачиваю ключ и открываю дверь до тех пор, пока та не упирается в бедро прикорнувшей Нюры. Тогда я дергаю еще сильнее, чтобы можно было войти в образовавшуюся щель. Нюра вскрикивает от неожиданности и боли.

Слышу за спиной копошение, понимаю, что Кузнецова проснулась, но не оборачиваюсь — зачем? Пока главная любовь моего мужа приходит в себя и собирает разбросанные по полу пожитки, успеваю умыться и сменить джинсы на домашних халат. Он как последний бастион защищает меня от реалий этого мира. Махровый, теплый, пахнет спокойствием и домом.

Я кутаю лицо в воротник и тяну ноздрями воздух, пытаясь впитать в себя этот запах.

— Рима Григорьевна, — раздается тихий вкрадчивый голос, — вам нехорошо?

Господи, где ж ее такую заботливую Белый подобрал?!

Открываю глаза и вижу перед собой сонное отекшее от слез лицо.

— Может, водички? — предлагает она.

— Может. А лучше сок, вон там в банке, томатный, нальешь, пожалуйста?

Через пару минут я с наслаждением пью солоноватый нектар, напиток со следами лета и солнца. Выдыхаю. Вытираю рукой помидорные усы — на ладони остается влажный розовый след, я рассматриваю его, чтобы не видеть ничего другого.

Например, бледную до синевы любовницу моего мужа.

— Римма Григорьевна, — она сглатывает, — а можно я и себе сок налью?

— Какая вежливость. Что-то, когда ты моего мужа в пользование брала, то разрешения не спрашивала.

Я встаю и сама наливаю в новый стакан сок. Странно, но я до сих пор отношусь к Нюре как к гостье, пускай и не самой желанной. И даже не ненавижу ее. Пыталась, давила изо всех сил это чувство, понимая, что с ним мне будет легче, но не вышло. Это то же самое, что ненавидеть комара или пятно от соуса на рубашке. Калибр мелковат.

— Зачем пришла?

— Мне жить негде, — ее щеки немного розовеют от смущения. Наверное, у девочки плохо с гемоглобином, слишком уж она бледная.

— Сочувствую. А пришла зачем?

Нюра мнется. Вертит тощей задницей на стуле. Стул венский, дореволюционный, он всякого срама повидал, но даже тут заскрипел в возмущении.

— Ань, я устала, если ты хочешь рассказать про вашу неземную любовь, то давай по телефону. А лучше почтой. Голубиной.

— Вы, наверное, меня ненавидите.

Она выпила содержимое стакана залпом, в то время как я наслаждаюсь каждым глотком и делаю между ними паузы, чтобы растянуть удовольствие подольше. И теперь Нюра с сожалением косится на мой стакан. А потом смотрит на банку.

Обойдется. Нельзя за один день увести у меня мужа и любимый томатный сок.

Я встаю и беру третий стакан, но на этот раз наполняю его водой. Вода бесплатная и ее у меня много.

— Ты сильно преувеличиваешь собственное значение, Аня, — с этими словами донышко стакана гулко бьется о стол. Стол тоже фамильный, тоже старый, и тоже кое-чего да повидал.

Устраивать разборки среди антиквариата приятнее, чем в какой-нибудь типовой хрущевке. Сразу чувствуешь себя героиней фильма, а не новостного ролика про резню двух сожителей.

— Римма Григорьевна, я не хотела, чтобы так вышло.

— Понимаю. Ты не хотела, но влюбилась, переспала с Белым, и теперь у вас будет малыш, скажи мне, я тут при чем?

Она недоверчиво моргает.

— Может, вы не верите, что это ребенок Филиппа Львовича? Но уверяю вас, у меня ведь раньше, — и совсем тихо, но я все равно слышу, — никого и не было.

— Пожалуйста, избавь от подробностей. Филипп Львович тебе в отцы годится!

— У любви нет возраста.

— Отлично! — Вскипаю я. И повышаю голос, хотя обещала себе этого не делать. — Не могла бы ты любить моего мужа подальше от моего дома?

— Но как же, мне некуда идти.

Нюра опускает лицо вниз и громко сопит. Кажется, у меня в квартире поселился бешеный бурундук. Пухлые щечки, синяки под глазами и ошалевший взгляд — сходство один в один.

Я еще раз повторяю себе, что в моем сердце нет ненависти.

И жалости тоже нет.

А потому жму плечами и отвечаю как можно спокойнее:

— Что с общежитием?

— Забрала документы из ВУЗа, поэтому из общаги попросили.

— Какая молодец. Работать не пыталась?

— Я и работаю.

— Ага. А за зарплату не пробовала? Чем тебе платил мой муж, мы уже поняли.

Аня снова краснеет, но, даже не смотря на сильное смущение, ее щеки больше розовые чем алые. То есть всего на полтона ярче. Наверняка, ей нужны какие-то витамины, а эта идиотка их не пьет.

— Я не смогу бросить Филиппа Львовича. Вы же знаете, как ему важен этот роман, и я сделаю все, чтобы помочь ему дописать свое творение. Да, я поступила подло по отношению к вам, и вы имеет право клеймить меня. Но я не злодейка, не предательница!

— Нет, конечно. — Я встаю и беру со стола посуду, чтобы помыть. Ненавижу грязные тарелки, и один только вид стаканов с розовыми разводами вызывает во мне приступ злости. Или проблема не в стакане, а искренне негодующем лице напротив. Аня выглядит так, будто и правда не понимает, что случилось. Интересно, что это, незамутненная наивность или хитрый расчет?

— Что ж, Нюра, выход один, вернуться домой.

— Нельзя. Папа, когда узнает про беременность — убьет. И потом, у меня на билеты денег нет.

На салфетке перед Нюрой расползаются два мокрых пятнышка — следы слез. Она хлюпает носом, трет глаза рукой, завывает. Не знаю, на что расчет, но я молча домываю посуду, а потом сажусь напротив рыдающей барышни. У меня нет намерений ее утешать. Саму бы кто утешил.

Когда Кузнецова немного успокаивается, я спрашиваю:

— Тебе мой муж платил зарплату?

Кивает.

— Так возьми из этих денег и купи билет.

Кивает, но на этот раз неуверенно.

— Не получится. Я все потратила.

— Я могу узнать, на что?

— На подарки… Филиппу Львовичу.

И снова протяжный долгий стон.

Божечки, какая она все-таки дура. И видимо я тоже, потому что в следующую секунду тянусь за телефоном и прошу:

— Мне нужен твой паспорт.

Нюра послушно плетется в коридор, что-то ищет в сумке и возвращается с некрасивым тканевым конвентом, где спрятаны документы. И только передав мне паспорт, она спрашивает:

— А вам зачем?

— Покупаю тебе билет. Но сначала ты звонишь домой и сообщаешь, что возвращаешься, пускай тебя встречают. Звони так, чтобы я слышала, поняла? По громкой связи. Обманешь, то я сама поговорю с твоим отцом, и поверь, мне есть, что ему сказать. Потом я везу тебя в аэропорт и контролирую, чтобы ты села на самолет до Пскова. Билеты оплачиваю из твоей зарплаты, на неделе постараюсь посчитать, сколько еще тебе должен мой муж.

— Я боюсь летать... я никогда не была в самолете, я только поездом…

— Не годится. Не хочу, чтобы ты сошла в Питере и бомжевала под дверью больницы, где изволит помирать гений моего мужа. Уволь, мне неинтересно смотреть про это у Малахова. А так, у тебя прекрасная семья, дом, колхоз, свежий воздух и вкусные продукты. Родишь ребенка, доучишься, а там и замуж за какого-нибудь тракториста выйдешь. Красота.

— Постойте, — она хватает меня за рукав. Ее пальцы дрожат вместе с нижней губой. Еще секунда и снова будут слезы. — Не делайте этого. Вы не понимаете, что я люблю Филиппа Львовича?

Накрываю ладонью ее ледяную руку.

— Понимаю. Ты любишь, но тебя нет. Аня, ты не услышишь и слова из того, что я могу сказать, а я ненавижу распыляться зря. Просто совет на будущее. Если решишь снова довериться женатому мужчине, бери с него не только стихи и обещания, но и деньги. А так, тебе даже в ломбард отнести нечего!

— У меня сердце в крови от боли, а вы про какие-то мещанские бумажки!!!

— Которые ты потом обменяешь на мещанские продукты! — В запале кричу я, пытаясь достучаться до этой бестолочи! — Мой муж предал двух женщин, двух, Аня! Из любви там была только любовь к себе, понимаешь?! А все остальное эгоизм и потребительство! Ему было удобно не уходить от меня, и пудрить тебе мозги! Он на коне, он счастлив, у него новая муза и новый литературный раб! Только моложе и менее затратная! Аня, открой глаза: никто не хотел разводиться ради вашей большой любви.

— Но наш малыш…

— В лучшем случае рос бы без папы. В худшем…

Молчу. Считаю до десяти, чтобы не сорваться. Потому что знаю, в худшем случае, Белый бы отправил Аню на аборт, и я поражаюсь, почему он не сделал этого раньше.

Нет, он бы не стал заставлять ее, не ломал бы девочку. Он поступает иначе. Мой муж умеет убеждать, умеет быть вкрадчивым и понятным, так что через неделю Нюра сама бы записала к гинекологу и радостно побежала на самую страшную в жизни женщины процедуру. А потом жила бы с этим и не понимала, как же так вышло.

— Вы так злитесь, потому что Бог вам ребеночка не дал, — тихо шепчет Аня.

Что ж. Сама того не зная, она попадает ровно в цель. Только мне уже не больно. Я смирилась и приняла. Я даже перестала искать виноватых, потому что все сама, сама…

— Отчего же, — ровно произношу в ответ. — Дал. Только не мне, а молодой наивной дуре, которая не смогла его уберечь.

Студентке филологического факультета проще поверить в колонизацию Марса чем в возможность выйти замуж за кого-то из собственного ВУЗа. А мечтать, что на тебя обратит внимание твой же научный руководитель — за гранью фантастики. Сказка про Золушку на этом фоне более реальна. Там какой-то невнятный принц. А здесь — Филипп Белый. Гений. Интеллигент. Недоступный и холодный рыцарь, который никогда не валил девочек на экзаменах, а оценивал нас по уму. Все одногруппницы сходили с ума от его пронзительного взгляда за тонкой оправой очков и от синих рубашек, в которых он по пижонски закатывал рукава.

Тогда мы просто не знали, как трудно эти самые рубашки гладить. По две на каждый день, потому что Филипп никогда не надевал несвежее и мятое.

Да и могла бы меня, влюбленную дурочку, остановить какая-то глажка? Я была счастлива сделать Филиппу приятно и получить в награду короткое merci.

Когда начался наш роман, я как-то слишком быстро перебралась в квартиру Белого. Так было удобнее всем, особенно его пожилой маме, которая уже не справлялась с ведением домашних дел. А мне не в тягость, я только рада.

От коллег Фил скрывал наши отношения недолго и уже через полгода сделал мне предложение. Тут даже Золушка померкла на моем фоне. Обо мне говорил весь университет! Простая девушка без связей, без родословной берущей начало от Рюрика, без денег и какой-то особенной красоты и Филипп Белый! Подруги страшно завидовали, поздравляли, лебезили в лицо, а за спиной говорили гадости. Преподаватели не опускались до этого уровня. То есть рубили прямо в лоб:

«Намучаетесь вы с этой семьей, милочка! Не того вы поля ягодка, доучились бы себе тихонько, пошли работать в школу, а там и встретили нормального простого парня».

Я улыбалась. Зачем мне простой, когда есть лучший? Да, не без недостатков, но я готова с ними мириться. Я могу. Я справлюсь!

О том что Филипп не хочет детей, я узнала сразу.

— Дорогая, ты еще совсем девочка, а у меня только выстрелил роман. Понимаешь, какие это перспективы? А тут беременность. Как ты сможешь редактировать мои книги если здесь, — он обвел взглядом огромный зал, заставленный антикварной мебелью — все будет завалено подгузниками?

— По ночам?

— Милая, — он нежно поцеловал мою ладонь, — ночью ты моя, и я не готов делить тебя с другим, даже если этот другой будет наш сын. У нас обязательно появятся дети, но позже. А пока, давай наслаждаться друг другом.

Из методов контрацепции Филипп выбрал спираль и даже лично присутствовал на консультации с гинекологом после ее установки.

Мне это показалось невероятно трогательным. Никогда раньше никто не проявлял такой заботы о моем здоровье.

На встрече врач сказал, что этот метод является одним из самых надежных, и дает целых 98 % гарантии.

Мне повезло попасть в оставшиеся 2 %.

О своей беременности я догадалась не сразу. Нервы перед свадьбой, подготовка к конференции в Праге, куда Филипп решил взять и меня (не смотря на недовольство деканата), работа над его вторым романом! Я была настолько загружена, а беременность протекала настолько легко, что о малыше я узнала на десятой неделе. И еще две не решалась рассказать все Белому.

— Что это? — Он долго смотрел на четыре склеенных снимка УЗИ.

— Наш с тобой ребенок, — улыбнулась я. — Теперь ты не просто лучший автор фэнтези и лучший преподаватель на кафедре. Скоро ты станешь лучшим папой!

— Вряд ли, милая.

В его голосе легко считывалась грусть. Филипп очень не хотел принимать такое решение, но я его вынудила.

Он так и сказал «вынудила».

Тогда состоялась наша первая и единственная ссора. Я не хотела понимать, как он может говорить такое.

— Но ребенок не обуза! — выпрямившись как школьница я сидела на стуле, зажав край платья в руках.

— В любое другое время да, но сейчас… — Филипп опустился на пол и задрал голову вверх. Так он выглядел еще уязвимее. — Девочка моя, посмотри. Кругом хаос, мы переезжаем, мама только похоронила отца, и эта новость ее просто подкосит! И потом, как ты сможешь совмещать меня, работу, учебу и ребенка? А через месяц у нас Прага! Прага, понимаешь?

— Я все успею.

— В ущерб чему? Или кому? Римма, любимая, я ведь не только твой будущий муж, я еще и твой работодатель, и научный руководитель. И я знаю, какая у тебя нагрузка!

— Но ты…

— Очень сильно люблю тебя и не хочу, чтобы с тобой что-то случилось. Ты не выдержишь такого темпа.

— Но я…

— Обязательно станешь мамой. Просто позже, когда мы будем готовы.

Сейчас я знаю, что подобное называют «мягкой силой», а тогда считала это «любовью».

Клинику, где мне сделали аборт, Белый выбрал лично.

Небольшая частная организация, где нас встречали врачи в модной форме и масках с мордами кошечек, чтобы расслабить пациентов. Стильный холл, чай и кофе, гарантия конфиденциальности.

Мне согласились провести… процедуру не смотря на уже довольно большой срок.

Филипп и здесь оказался рядом. Держал за руку, когда я вышла из наркоза, вытирал лицо, когда меня рвало, утешал и гладил.

— Все хорошо, малыш! Ты умница, ты справилась! Сейчас придешь в себя и полетим в Прагу, Господи, ты ведь никогда не была в Европе! Представляю, как ты будешь смотреть на меня, когда я тебе все покажу!

И он нежно поцеловал меня, не смотря на внешний вид и утреннюю тошноту.

В Прагу я так и не попала. Через две недели у меня подскочила температура, а еще через день Скорая доставила меня в больницу. Простую, государственную, без кофе и конфиденциальности.

Там меня лечили от последствий кустарного аборта обычные суровые врачи — без модной формы и масок с мордами кошечек на лицах. Там же я узнала, что больше никогда не смогу иметь детей.

— Ну на хрена идти туда, где сначала жир из задницы откачивают, а потом полостную операцию делают? И все это один и тот же врач за твои же деньги!

Громкая, воинственная женщина замолчала, как только увидела, что я больше не сплю.

— Как ваше самочувствие? — Искренняя забота в голосе так сильно контрастировала с тем, что она говорила секунду назад, что я поежилась. Мало ли что еще можно услышать от такого врача. Резко захотелось увидеть Филиппа, почувствовать, что я не одна.

— Анастасия Борисовна, мой муж…

— Передал вам ужин, фрукты и даже торт. Удивительно, первый раз встречаю мужчину, который сам готовил еду для жены в больницу!

Готовил конечно не он, а сиделка мамы Филиппа. Но я постеснялась говорить об этом врачу.

В пакете, который отдала мне Настя, лежало еще и письмо. Красиво написанное о красивом возвышенном чувстве. Самого Филиппа не было, его задержали в Праге и из больницы он меня забрать не смог. Никто не смог. Просить подруг было стыдно, а родителей я решила не пугать понапрасну и просто не рассказала про операцию и диагноз. Каким-то далеким седьмым чувством я была уверена — врачи ошиблись. У меня будут дети. Мы с Белым станем родителями двух, а то и трех замечательных малышей! Да, не сейчас, но станем!

В холле больницы было так жарко, что я вышла ждать такси на улицу.

— Господи, ты совсем дура? — Раздался знакомый сварливый голос. Настя Савранская схватила меня под локоть и потащила в сторону от дороги. — У тебя ж гемоглобин кукольный, сейчас прихерит, ты мне тут сознание и потеряешь. Тебя кто встречает?

— Никто, муж в командировке.

— Ну это разумеется, все они там, когда больше всего нужны здесь.

— Нет, он правда…

— Конечно правда, кто ж спорит. Ладно, пошли, я тебя до дома довезу. Моя машина там, дойти сможешь?

Я неуверенно кивнула. Все вокруг — люди, звуки, предметы — казались ненастоящими. Декорацией к плохо написанной мелодраме. А так как выключить «телевизор» нельзя, то я выключила себя. Не слушала, не видела, не думала.

Ехали молча. Еще немного помолчали под домом, куда меня привезла Настя.

— Ладно, вот мой телефон. — Врач, которая и так потратила на меня слишком много времени записала и протянула свой номер. — Будут вопросы — звони.

Сердце лихорадочно застучало в груди.

— Анастасия Борисовна! У меня есть вопрос! — Секунду помявшись под пристальным взглядом, я наконец решилась: — Скажите, может быть такое, что врачи все-таки ошиблись? Или, что медицина шагнет вперед и что-то такое изобретет, что я… ну смогу родить?

С каждым словом мой голос становился все тише и в конце даже я перестала разбирать, что там говорю.

Настя молчала. Долго, почти целую вечность.

Сердце, которое секунду назад билось в неровном такте, остановилось.

— Ладно, — то ли сказала, то ли выплюнула я, — все понятно, спасибо.

Я открыла дверь, чтобы выйти наконец на улицу, как меня остановили:

— Римма, послушайте...

— Наталья Борисовна, не надо. Ваше молчание было слишком красноречиво. И потом, я же сама виновата, так что… о чем тут сейчас плакаться?

— Сколько я таких «виноватых» видела, не пересчитать, — устало отмахнулась Савранская. — Римма, я врач и в первую очередь должна думать, что говорю. Не всегда получается, но я пытаюсь. Так вот, медицина не стоит на месте. Мы день ото дня отвоевываем свое у болезни, у старости, у смерти. Я могу только догадываться что будет через десять лет или через двадцать. Но я так понимаю, далекое будущее тебя не интересует, поэтому отвечаю на твой вопрос. Честно и без соплей. Нет, Римма, ты не сможешь выносить ребенка, я не вижу пока возможностей, как бы ты смогла это сделать. — Наверное, я изменилась в лице, потому что Настя тотчас добавила: — Но это не значит, что ты не сможешь стать матерью. Есть разные способы как осуществить твое желание. И потом, никто не отменяет чуда. Я как врач говорю, иногда случаются такие чудеса, что не видел бы собственными глазами, не поверил бы. Так что верь. Главное, не возводи это в культ. Просто живи, работай, путешествуй, люби и верь.

Я всхлипнула. Слез не было, плакать я запретила себе еще в больнице, но спазм все равно сдавил горло:

— Спасибо.

Я почувствовала, как на плечо легла теплая мягкая ладонь. Потом Настя как-то обмолвилась, что никогда раньше не провожала и тем более не обнимала своих пациенток. А тут как стрельнуло: надо. И проводить, и обнять, и поговорить.

С нашего разговора и начался мой период веры. Я верила неистово, жадно. В моей слепой вере меня поддерживал Филипп, оплачивал походы к врачам и даже как-то свозил к «бабке», которая смотрела на кофейной гуще. Она увидела у нас дочь.

— Очень будет на мужа вашего похожа, — сказала сморщенная как инжир старуха.

Первое время я даже покупала тесты на беременность, и бежала в ванную в первый же день задержки. А потом ползла обратно на кровать — кричать в подушку.

С каждым годом вера в чудо становилась все меньше, а дел и забот все больше. Из начинающего, подающего надежды писателя Филипп превратился в матерого фантаста со своей фан базой, клубом конспирологов, фанфиками, косплеем и вот, фильмом. Я поддерживала мужа во всем. Редактировала его книги, занималась соц сетями, вела переписки с прессой и представителями фанклубов. Немногочисленных, но все же.

Постепенно я перестала думать о детях и даже смогла убедить себя и окружающих, что просто не хочу их. Что я осознанная чайлдфри. Это оказалось не сложно, Белый отлично поддерживал мою легенду.

— Зачем нам дети, когда есть я? — как-то обронил Филипп, и это не было шуткой.

Муж занимал почти все мое время. Мы работали, строили планы, путешествовали, устраивали свидания, жили и почти забыли про тот страшный день, когда мне сказали мой страшный диагноз.

Всегда вдвоем, не оглядываясь в прошлое, не виня и не попрекая друг друга. Честно, открыто, любя.

Так я думала, пока в моем доме не появилась беременная любовница моего мужа.

Нюра спускает свои вещи. В нашем старом доме нет лифта, так что она волочит клетчатый баул по лестнице сама. Тот неприятно бряцает, выпадает из тонких рук и камнем падает вниз под тихие причитания Ани.

Внутри борется два чувства: жалость к слабому и… второе. Название ему я дать не могу, но уже понимаю, что это что-то черное, неправильное. Внутри меня поднимается и просится наружу плотная волна ярости.

«Так тебе и надо, Нюра. Заслужила».

Я молча смотрю, как у нее не получается засунуть сумку в багажник и злюсь. Негодую. Злорадствую. А потом взгляд падает еще ниже прямо на тощие «козьи» ноги в зимних уродливых сапогах на меху и то второе чувство отступает так резко, будто и не было.

Сейчас апрель. А Нюра в сапогах.

Я думала после стихов, и новости о том, что Филипп принимал подарки от молодой дуры, зная, что та тратит на него все деньги меня не удивить.

Но я удивляюсь.

— Садись, — бросаю сквозь зубы и завожу мотор.

До самолета чуть больше трех часов, на дорогу я заложила час. И еще столько же планирую провести в аэропорту, чтобы точно убедиться — Кузнецова полетела домой. Меньше всего мне хочется видеть беременную любовницу своего мужа у себя дома, на работе, в городе.

— Римма Григорьевна, — раздается жалобный писк, — вы меня наверняка ненавидите, но я заслужила. Я правда очень плохая.

— Замолчи.

Я сосредоточена на дороге, смотрю только вперед, и конечно пропускаю, как всхлипы Кузнецовой переходят в рыдания. Она закрывает ладонями лицо, а тело ее мелко дрожит от накатившей истерики:

— Простите, я, так виновата.

Я наклоняюсь вперед и выкручиваю радио на всю громкость, чтобы не слышать ни единого слова от той, что разрушила мою жизнь.

А потом напоминаю себе, что не совсем Нюра. Все совершил мой любимый супруг, потому что я ему это разрешила.

И снова злюсь. Гадаю, кто еще знал, о их романе, представляю, как буду встречаться с деканом ВУЗа, который наверняка слышал, не мог не слышать, о постыдной связи женатого профессора и студентки. Думаю, когда поехать к свекрови. Она уже давно не выходит из квартиры, сидит там со своей сиделкой и смотрит сериалы. Так что раз в неделю мы навещаем маму, чтобы та совсем не сошла с ума от одиночества. Конечно, ей нельзя знать про аварию. Но как долго это скрывать — не понятно.

Пока Нюра просто плачет, я успеваю ощутить целый каскад эмоций. Злюсь, грущу, злорадствую, ненавижу, а потом, когда все это проходит, остается только стыд.

Почему-то мне невероятно стыдно за своего мужа и за эти зимние сапоги. Он же видел, что это совершенно неподходящая обувь. Их и зимой носить страшно, носы отклеились и наверняка пропускают воду. Но весной, когда на улице так тепло, надевать эти меховые кандалы — чудовищно.

Хорошо. Белый эгоист, сноб, нарцисс, предатель. Но почему-то меня больше всего ранит то, что он жлоб!

Ненавижу тупых и жадных!

— Мы приехали?! — Нюра с удивлением осматривает парковку.

— Да, выходи. Господи, сумку оставь, ты же видишь, что это не аэропорт!

Кузнецова еле поспевает за мной, я слышу ее мелкие семенящие шаги по тротуарной плитке. Пыхтит, спотыкается, цепляясь за длинный узкий шарф, но молчит.

Где-то на первом этаже ТЦ должен быть магазин обуви. Я захожу в первый попавшийся и натыкаюсь на консультанта.

— Нам нужны кроссовки, удобные и качественные, и главное, мы очень спешим. — Поворачиваюсь к Кузнецовой, та медленно моргает, будто пытается переварить услышанное. — Какой у тебя размер ноги?

— Тридцать шесть.

— Отлично, дайте нам тридцать семь или даже тридцать семь с половиной, если у вас есть такие. Цвет и дизайн не важны, главное побыстрее.

Пока консультант ищет подходящую пару, я вынуждена остаться наедине с Нюрой.

Та мнется на месте. Озирается по сторонам, как дикая. Белый ее что, взаперти держал?!

— Римма Григорьевна, — раздается надсадный шепот, — а почему вы сказали принести тридцать седьмой?

Я перестаю гипнотизировать собственные ногти и с удивлением смотрю на девчонку.

— У тебя скоро начнут отекать ноги, и в привычной обуви будет неудобно. — Судя по расширенным зрачкам, она удивлена. — Господи, как ты рожать будешь, если даже такого не знаешь?

Вижу, как глаза снова наполняются влагой. Черт, лучше бы я и дальше любовалась своим маникюром, потому что теперь смотрю на то, как слезы градом катятся по пухлым щекам. Она рыдает, а я не понимаю, что делать. Ненавижу истерики, просто теряюсь, и все.

Вот она плачет и надо бы утешить, но я не хочу.

И видеть это тоже не хочу.

— Не переживай, сейчас приедешь домой и почитаешь про беременность, роды. Время еще есть.

— Я не смогу, — сипит она.

— Все могут.

— Нет, Римма Григорьевна, вы не понимаете. Я никогда не думала становиться мамой, не хотела детей, но это другое. Я могу стать мамой сына Филиппа Львовича, сделать его счастливым. А теперь… если его не станет?

Не понимаю, к чему она клонит, не слышу, о чем говорит, потому что на секунду, на этот короткий миг глохну.

— У тебя будет сын?

— Уверена, что у меня будет мальчик. Тогда бы Филипп Львович его точно полюбил.

Что-то в голосе Ани заставляет меня напрячься. Я сглатываю тяжелую, вязкую слюну и едва узнаю собственный голос:

— Он знал о беременности?

— Что? — Она удивленно крутит головой, а потом кивает: — Да, конечно.

— И как отреагировал?

— Филипп Львович был… в смятении.

Хм. Какое хорошее, а главное, подходящее слово. Смятение. Быть в смятении почти также удобно, как и быть в коме, когда натворил дел и ждешь, чтобы все как-то само развязалось. Очень надеюсь, что Белый как можно быстрее придет в себя.

Продавец, наконец, приносит несколько пар кроссовок и Нюра выбирает одни, на мой взгляд, самые безвкусные. Она примеряет их, перекатывается с пятки на носок, подпрыгивает. На бледном лице наконец появляется улыбка.

— Чуть-чуть большие, но если вы говорите, что так надо, то возьмем их. Спасибо большое, Римма Григорьевна, мне никто не делал таких дорогих подарков.

— Это не подарок, за них тоже заплатит Белый в счет твоей зарплаты.

— Разумеется. — Быстро соглашается Аня. — И все же, спасибо. Я не знаю, чем я заслужила такую доброту к себе.

Я сознательно пропускаю это мимо ушей. К чему мне лесть и пустые комплименты? Зачем они мне?

— Переобувайся, я на кассу.

Я уже развернулась, как вдруг Нюра хватает меня за руку. В ее взгляде горит уже привычный огонек безумия.

— Я правда не хотела! Я ведь думала, вы уже давно не живете вместе. Ну, в смысле не как муж и жена. Филипп Львович сказал, что не может развестись, потому что его мама очень больна, и не переживет такой новости, но он уже давно вас не любит! Я была уверена в этом, понимаете? Я не знала…

— Оставь.

Я скидываю с себя ее руку и потом вытираю ладонь о брюки, будто испачкалась в чем-то мерзком. Конечно, он сказал, что мы не живем вместе. Они все так говорят. И давят на жалость, и устраивают эмоциональные качели, и даже шантажируют. Молодая студентка и профессор уровня «Бог». У Нюры не было шанса устоять, но я не хочу оправдывать девчонку.

Пострадавшая сторона здесь Я!

Я, которая потеряла все, а не молодая беременная любовница и доморощенный гений, которому может так сильно повезти, что он еще и умрет героем. Прямо так, не выходя из комы.

Все это проносится у меня в голове, пока я слушаю кассира. Та что-то щебечет, не закрывая рта. Нет, дополнительные шнурки не нужны. И средства за уходом тоже. И коробку себе оставьте, мы уйдем так. А вот за последнюю фразу мозг цепляется и не отпускает:

— Простите, пишут, что недостаточно средств. У вас есть наличные?

Девушка протягивает мне карту Белого. Пустую, с ее слов. Вот только я точно знаю, что еще недавно там были деньги…

— Я могу еще чем-то помочь?

Вежливая улыбка сотрудника банка не может меня обмануть. Он устал от этой бесполезной беседы. Что ж. Я тоже устала.

— Очевидно, не можете.

— Спасибо, что обратились в наше отделение…

Да-да, дальше пара вежливых фраз и прощание, которое я решаю пропустить.

То, что сказал мне этот очаровательный юноша, было понятно и так, однако хотелось услышать все лично. Несколько недель назад муж снял наши накопления со сберегательного счета. Так же он поступил и со своей картой. И пока я не предоставила бумаги об опекунстве над Филиппом, мне не могут сообщить, где находятся его деньги. Его. Его, мать вашу! Возможно, он вшил эти пару миллионов в матрац. Возможно, открыл счет в другом банке. Или же накрутил из пятитысячных купюр самолетики и пустил их с крыши вон того небоскреба.

Скажи мне об этом неделю назад — не поверила. А сейчас легко допускаю самые бредовые варианты.

Пока еду в издательство, в голове крутится слишком много мыслей. По привычке, оставшейся после работы, когда приходится собирать воедино несколько сюжетных веток, каждая из которых имеет смысл, я рисую сценарий собственной жизни.

Итого. Муж в коме. Его беременная любовница вернулась к родителям, но я не могу гарантировать, что это надолго. Нюра как бомба с отложенным действием и не понятно, когда она рванет. Так же не ясно, что с работой, так как редактировать мне приходилось только книги Белого. И из-за специфики наших взаимодействий, мы решили нигде не афишировать мое имя. То есть, я классный специалист с огромным опытом и нулем рекомендаций. До кучи выяснилось, что деньги, которые мы откладывали вместе, чудесным образом исчезли. Не хватает кометы, которая сейчас влетит в кузов моей машины и разорвет меня на куски. Или это недостаточно эпично?

В который раз напоминаю себе, что здесь не российский сериал, где на скромную и положительную клушу сыплятся все беды и напасти мира. Ну, чтоб домохозяйки, которые смотрят этот ужас, растрогались посильнее.

Нет. Я не героиня мыльной оперы и буду бороться за себя и свое благополучие.

Помимо общего счета у меня есть личная карта, с моими личными деньгами. Сумма не Бог весть какая, но на пару месяцев депрессии, если вдруг та случится, хватит.

Еще у меня есть квартира. Моя собственная. Да, на окраине Москвы. Помню, как Белый кривил свой аристократический нос, когда я оформляла сделку.

«Милая, ну зачем тебе этот мещанский уголок? Давай лучше слетаем в Мексику, как ты и хотела?»

Я человек старой закалки и не смогла потратить наследство родителей на отпуск. Пусть даже такой, о котором всегда мечтала. Вместо этого оформила в ипотеку небольшую однокомнатную квартиру в очередном разросшемся ЖК. Минусов у недвижимости было куча, плюс всего один — она полностью моя.

Сделав там скромный ремонт, я сдала квартиру молодой женщине с ребенком. Цену не задирала, с проверками не беспокоила, да и жильцы мне попались чудесные. За пару лет я смогла закрыть ипотеку досрочно. Так что помимо машины, коллекции нишевого парфюма и красного диплома, у меня имелась недвижимость.

Продавать ее я не хочу. Тем более не хочу выгонять своих арендаторов на улицу, чтобы самой переехать туда. Но знать, что мне в принципе есть куда ехать, и есть что продать — очень приятно.

Поэтому я даже улыбаюсь, когда захожу в здание издательского дома «Лестницы и Змеи», в котором печатался мой муж. Чтобы уже через четверть часа Фомичев Антон стер с лица мою первую за этот день улыбку.

Разумеется, Антон занял кабинет со стеклянными стенами, чтобы наблюдать за каждой подопытной крыской этой лаборатории. Все они трудятся, шуршат страницами, не отрывают глаз от мониторов. Я прохожу через весь офис, но никто не обращают на меня внимания.

И это понятно. Мое имя, и тем более мое лицо почти нигде не мелькает. Для всех остальных я тень, и даже Антон не знает, мою настоящую роль в книгах Белого.

И потому Фомичев теряется, когда я с порога озвучиваю, зачем пришла:

— Я хочу пересмотреть условия своего контракта.

На стуле перед ним высится кипа книг, и приходится убрать их, чтобы сесть.

— Контракт, Антон. Я хочу перезаключить его на новых для себя условиях.

— Я думал, сначала принято здороваться.

— Здравствуй, Антон, — легко киваю я и напоминаю, — контракт. Я хочу повышение своего процента на новинку.

— Только это?

— И чай. Новый контракт и чай.

— Что ж, сейчас посмотрю, что можно сделать.

Антон тянется к кнопке селектора и через несколько минут секретарь приносит нам поднос с чаем, кофе и тарелочкой с конфетами. Не знаю, отчего мне так холодно, но руки сами хватают большую пузатую кружку, которую можно прижать к щеке. От чашки исходит слабый синтетический запах малины. Наверное, здесь заваривают пакетированный чай, при том, не самого лучшего качества.

Какой-то симулятор. Ненастоящий писатель, ненастоящий редактор и чай тоже… ненастоящий.

Фомичев ждет, пока я согреюсь, и только потом спрашивает, медленно растягивая слова:

— Почему ты думаешь, что я пересмотрю условия твоего договора?

— Потому что иначе я прекращу свое сотрудничество с твоим издательским домом.

— Даже так? И куда же ты пойдешь?

— Для начала к твоим прямым конкурентам, — честно отвечаю я. Мне нет смысла юлить и Антон это знает. Знает, но не желает мириться с реальностью.

— С нулевым опытом и отсутствием рекомендаций? Римма, детка, твоя фамилия вписана в книги только в качестве второго корректора, а Филипп, когда, наконец, придет в себя, будет отрицать, что ты когда-либо работала с ним.

— Последняя рукопись все еще у меня, Антон.

— Ага, а у меня расписка с конскими штрафами в случае, если Белый задержит книгу хоть на день. Ну, что ты сделаешь? Удалишь ее с компа? У меня есть копия. Откажешься работать? Так Фил нашел отличный Риммозаменитель. Правда, она миленькая? И такая молодая…

Он откидывается на спинку широкого кожаного кресла и берет со стола золотой паркер с гравировкой — подарок от нашей семьи на Новый год. Ручка вращается между пальцев, как лопасти мельницы. Он крутит ею так долго, что меня начинает мутить.

— Наш с Филиппом, — наконец произносит этот гад, — договор действует еще год, сегодня утром я проверил документацию, на случай такого вот разговора. А ты, милая моя, всего лишь дополнение к гению своего мужа. И ради тебя одной я не буду ничего менять.

Говоря это, Антон рассчитывает на какую-то реакцию, но меня не задевают его слова. Я ставлю чашку обратно на столик и произношу ровным, металлическим голосом:

— Скажи, ты ведь в курсе, как выглядела моя работа над романами Белого?

— В общих чертах.

Киваю:

— А как ты отнесешься, если все остальные, помимо нас с тобой, в самых общих чертах узнают, как именно Белый писал свои книги.

— Положительно, — губы Антона расплываются в самодовольной улыбке. — Доказать ты ничего не сможешь, вы супруги, работали часто с одного компьютера, Фил рассказывал. Даже если журналисты заинтересуется твоей истории… при всем уважении, Римусик, жизнь писателя не так увлекательна, как развод какой-нибудь певицы или наркоманский приход сериального актера третьей величины. Толпа погудит и забудет, но даже этого мне хватит, чтобы настругать бабла на вашем скандале еще на пару мультов. Я делец и кое-что смыслю в рекламе. Например, что черный пиар работает куда лучше рекомендаций и хвалебных отзывов.

Несколько секунд мы молча изучаем друг друга. Странно, я знаю Антона пару лет, но впервые заметила, какой же он урод. И судя по кривой ухмылке на круглом как шайба лице, Фомичев тоже не считает меня красавицей. В своей голове он явно рифмует к моему имени пару слов позабористей.

Что ж, я ему помогу. Моя девичья фамилия — Фука.

Римма Фука — та еще сука.

И на правах последней твари, я произношу:

— Спасибо за честность, Антон. И за то, что сэкономил мое время, сразу объяснив, что здесь меня никакие перспективы не ждут.

Фомичев делает вид, что снимает шляпу и низко кланяется над столом. Его длинная грязная челка почти опускается в пустую чашку.

— Всегда рад интересной беседе. Я попрошу, чтобы тебя проводили.

— Не стоит. — Я встаю, беру с кресла сумочку, и медленно, стараясь держать спину прямо, иду к выходу. Только дойдя до двери, поворачиваюсь назад: — Вот только…

— Что «только» — смеется Антон. Он заинтересован, что может сказать загнанная в ловушку зверушка.

— Только ты забыл, что Белый в коме. В очень плохом состоянии. И хоть я желаю долгих лет жизни, мучительной и полной боли, этому мерзавцу, мы оба понимаем, что случись что — единственным наследником его интеллектуальной собственности стану я. На ближайшие пятьдесят лет. А я, как потерявшая разум вдова, не могу гарантировать, что не сделаю глупостей.

Глаза Антона изумленно округляются, и впервые в них появляются живые эмоции. Заинтересованность? Предвкушение? Азарт?

Он потирает руки, как карточный игрок при хорошей раздаче:

— Красиво уделала. Не зря говорят, что с тебя написана Черная княгиня, Римма.

— Разумеется, с меня, — обернувшись, я смотрю в его пока еще довольное лицо. — Ведь я сама ее и написала.

Я впервые вижу свой университет после ремонта. Целый год лучшие архитекторы реконструировали старинное здание, чтобы сохранить его вид снаружи и осовременить внутри. От круглой лекторской в виде амфитеатра пришлось отказаться в пользу небольших обособленных кабинетов. Так практичнее. Зато удалось сберечь кованую лестницу, по которой, согласно легендам, ходил сам Александр первый.

Сначала он, потом, много лет спустя — я. Первая ступенька отзывается знакомой дрожью в ногах. Мне нравится возвращаться туда, где было хорошо когда-то. Я любила учиться, и хоть не блистала на парах, свой красный диплом заработала и даже мечтала остаться преподавать.

Не вышло.

«Звезда моя, не хочу сплетен, что тебя в университет пропихнул я. Это отразится на нашей с тобой семье. Все эти дрязги, пересуды, косые взгляды. Ты у меня нежная роза и просто завянешь в такой атмосфере и потом, ты нужна мне дома. Пока не выйдет третья книга, я не могу тебя отпустить, моя бесценная, моя любимая, красавица моя».

Филипп укутывал меня одеялом из нежных слов, так что я расслабилась, сопрела и потеряла связь с реальность. А теперь приходится просыпаться обратно в этот мир. С болью продирать глаза и как-то жить дальше.

Мимо проходит группа студентов, они что-то обсуждают на молодбежном сленге, который звучит как иностранный язык. Я их не понимаю. Я давно перестала считывать язык молодежи, хотя сама совсем не старая. Ну, сколько мне? Тридцать два? Разве это возраст?

Но чувствую себя так, словно прожила сто лет. И век мой был не самым радостным.

Когда поднимаюсь на четвертый этаж, то уже и дышу как старуха. И в боку колет и в глазах темно. Останавливаюсь, чтобы немного прийти в себя, перед друзьями из прошлого всегда хочется выглядеть такими, какими нас запомнили. Молодыми, звонкими, с мечтой в душе и дерзостью во взгляде.

В общем, нечеловеческими усилиями собираю дерзость по сусекам своего вялого организма и захожу в приемную декана филологического факультета и моего старого приятеля.

— Семен Гордеевич, можно?

Улыбаюсь так, что сама начинаю верить, что эта встреча мне приятна. Семен щурится, а потом узнает во мне свою подружку Римму и радостно вскидывает руки.

— Милая, ты пришла! А я все хотел тебе звонить, такое горе... такое горе!

Семен нелепо суетится, что-то ищет, похлопывая себя по карманам, опускается к нижнему ящику стола, так что мне становится видна его проплешина на затылке. Да, а ведь когда-то он носил кудри и очень гордился своей прической. Но никого из нас не щадит время.

Кажется, помимо волос Савин потерял возможность говорить связно. Он что-то лопочет, заикается, сам себе перебивает, так, что я совсем теряю нить разговора. Но я не тороплю товарища, понимаю, что этим сделаю только хуже. Жду и рассматриваю убранство его комнаты. Ветхий шкаф, заваленный книгами, окно, форточка которого приросла к раме, так давно здесь не проветривали и стол, заставленный фотографиями жены и двух дочек. Отчего-то становится невыносимо больно видеть чужое счастье. Чужую семью, где никто никому не врет.

Чтобы прервать эту пытку, я произношу:

— Сем, я хочу работать.

Глаза Савина округляются, за толстыми стеклами очков они похожи на две плошки.

— Работа? Риммочка, ну это же замечательно! Я всегда был уверен, что ты достойна большего, чем править книги Белого. И куда ты устроилась?

— Пока никуда, но надеюсь, что меня возьмут в наш университет, на ставку Филиппа.

Я вижу, как Семино лицо меняется. Становится вытянутым и приобретает некрасивый серый оттенок. Он явно не ожила такого предложение и думает, как бы отказать, вот только мне очень нужна эта работа!

— Сем, я не подведу, я же защищалась по профилю, еще и столько лет слушала, как Филипп наговаривает лекции. Меня здесь все знают, я не постороннее лицо, даже фамилию в расписании можно не менять, только инициалы. Поверь, вы все выиграете от этой замены.

— Так-то оно так… — Семен раздраженно морщится, будто я ему дала понюхать какую-то тухлятину. Лицо его приобретает непривычный брезгливый вид.

— Хочешь сказать, что вы уже подобрали Белому замену?

Сама не верю в то, что говорю. Университеты, особенно такой старый как наш, славятся своими традициями и ретроградством. Все происходит медленно, все требует обдумываний, обсуждений, совета. Даже если бы мой муж умер, и всем стало ясно, что продолжать работу Белый не сможет, ректор бы еще год утверждал новую кандидатуру. А тут какая-то кома, с возможностью вернуться обратно за кафедру. Никто и не почешется, чтобы что-то менять.

— Сема, если ты хочешь мне отказать, то делай это прямо, пожалуйста.

Тогда мне еще кажется, что я сильная и приму любой ответ. Просто потому что я не жду услышать:

— Римм, вообще-то Филипп Львович у нас не работает.

Хорошо, что я сижу. Плохо, что сижу на табуретке и не могу откинуться на спинку, чтобы дать спазмированным мышцам немного свободы. Вместо этого наоборот, вытягиваюсь ровно, как струна, так что кости хрустят.

— Давно?

— С месяц. Не считая аварии, разумеется.

— Причина?

— Римм…

— Нет, скажи, пожалуйста, почему мой муж, который боготворил университет и работал здесь начиная со своего пятого курса, вдруг уволился, и даже не сказал мне об этом.

Душу грызет червячок совести. Белый не сказал мне не только об этом и не я сейчас должна что-то предъявлять бедному Семе. Тот мог и не знать, по какой причине у моего муженька торкнуло в мозгу, так что…

— За роман, порочащий честь и репутацию университета.

Мысли останавливают галоп. Все замирает, а воздух вокруг становится плотным. В этом состоянии мне легко, как Алисе было легко падать в кроличью нору. Ты летишь и не знаешь, приземлишься ли когда-нибудь вниз. Потому что это не важно. Важен сам полет.

— Ты имеешь ввиду роман с Аней? — Откашлявшись, спрашиваю я. — Или есть еще что-то, что я должна знать о своем муже?

— Что ты — что ты. Одной Кузнецовой хватило, чтобы нас всех на уши поставить, встряхнуть и десять раз перевернуть. Девочка даже есть перестала, похудела, одни глаза на лице и остались! Из университета документы забрала, чтобы на Белого косо не смотрели! Вроде как теперь она не его студентка, вот только не помогло это. И Филипп Львович уволился по собственному, ты же знаешь, какое у него самолюбие, а тут в курилке все хихикают и пальцем тычут.

Савин достает из кармана пиджака платок, чтобы вытереть себе лоб. Я смотрю на кусок ткани в его руке и не верю, что кто-то еще пользуется тканевыми платками, такими большими и в клетку.

Непременно в клетку…

Суетливые движения рук действую на меня как маятник, я закрываю глаза, дышу. Кажется, ничто больше не выведет меня из равновесия.

— Значит все обо всем в курсе? В том числе ваши студенты? — И даже голос мой звучит спокойно.

— Ну как же, Римма. Или ты свою страницу в интернете не смотришь?

— Зато смотришь ты. Так что будь другом, просвети и меня, пожалуйста.

Семен мнется под моим тяжелым взглядом. Я умею смотреть так, что людям становится неприятно, Белый постоянно пенял мне за это.

— Римма, может потом об этом поговорим?

Никакого «потом» не будет. Савин занятой человек и чудо, что он сейчас нашел для меня время. В последний раз мы виделись с ним на Новый Год, когда Филипп взял меня на корпоратив, и то, не успели сказать друг другу и слова.

А слова накопились. И требовали выпустить их наружу.

— Семен Гордеевич, расскажи мне, пожалуйста, про скандал, про увольнение и про все остальное, о чем вы решили молчать.

Савин поднялся со своего кресло, и в ту же секунду плюхнулся обратно, издав при этом странный хлопок, отчего его лицо покраснело еще сильнее.

— Римма, — начинает он медленно, — романы между преподавательским составом и студентами не самая одобряемая вещь. А здесь было пересечено слишком много красных линий.

— Например?

Возможно, со стороны кажется, что я пытаюсь оправдать Белого. Но на самом деле я просто хочу узнать правду.

— Возраст. Ну, это даже неприлично, почти втрое старше Анечки. Нет, мировая литература, конечно, знает примеры, когда такие браки казались равноценными, и мы все с радостью перечитываем и Некрасова и Дюморье. Набоков, в конце концов! Но все это в книжках, все это красиво на бумаге, а когда так… у тебя на глазах. Мерзость же!

— Отчего вы эту мерзость не остановили? — Задаю логичный вопрос.

— Да как же? Или ты не знаешь, как это происходит? Мужчина влюбляется, тем более такой видный мужчина, и у девочки просто не остается выхода не ответить ему взаимностью.

Об этом он может мне не рассказывать. Схему, как все происходит, я помню до сих пор, хотя сейчас мечтаю об амнезии, чтобы все забыть.

— Почему ты мне не сказал?

— А то ты не знала, — смешок вырывается из Савина быстрее, чем тот успевает закрыть себе рот ладонями. Он испуганно косится на меня и жмет плечами, типа «а что такого»?

— Представь себе — не знала.

Несколько секунд Семен смотрит на меня недоверчиво, а потом тянет:

— Брооось. Женщины всегда такое чувствуют.

— Значит я не женщина, а жаба! — Слишком громко, слишком эмоционально кричу я. Потому что боль и обида глушат разум. Я не чувствовала. Я, правда, ни черта не чувствовала! — Вы все знали и все смотрели мне в глаза, как ни в чем не бывало! Ты же мог сказать мне, ты мог намекнуть!

— Да когда?! — и без того большие глаза Савина чуть не вылезли из орбит.

— То есть проблема в возможностях, а не этической стороне конфликта? Нет, я понимаю, если бы вы все одобряли его поведение. Поддерживали коллегу. Но нет, с одной стороны вы осуждаете, да так, что тому приходится уволиться, с другой делаете вид, что все нормально и общаетесь со мной, будто ничего не случилось!

Я встаю с места и иду к двери. Не чтобы уйти, а чтобы… сама не знаю, зачем. Сидеть дальше становиться невыносимо. Ярость накрывает волной, а кровь бурлит по венам так, что хочется сделать что-то такое… просто сделать! Не плыть дальше по этой мертвой реке, а выгрести наконец на берег! Я мерею шагами крохотный кабинет, понимаю по взгляду Савина, что выгляжу безумной, но не могу остановиться.

— Мы встречались на восьмое марта, — припоминаю я.

— Без меня, я улетел на конференцию.

— Допустим! Но на Новый год же ты был? И на юбилее факультета. И на празднике весны, куда меня позвали в жюри! Вы все там были, и все смотрели на меня как на идиотку, потому что мне изменяет муж! Сема, мы же с тобой за одной партой сидели, с одного решебника списывали и один неуд на двоих получили! Ну ладно другие, но ты почему молчал?!

— А что я скажу?! Ну, что, Римма?! — Взорвался Савин. Он сдернул и кинул на стол очки, отчего пластик звонко стукнулся по дереву. — Мужики изменяют! Всегда! Не изменяют только те, у кого такой возможности нет. И не смотри на меня так, сама со своим профессором на третьем курсе кувыркалась.

— Не сравнивай! — я вскидываю руку. — Я кувыркалась со свободным мужчиной, который женился на мне, потому что мы полюбили друг друга.

— Или потому что ваш роман застукала Роданович и заставила Белого жениться на тебе.

Замираю. Смотрю прямо перед собой на вытянутое как у мыши лицо Савина. Тот жмурится и тянется за очками на столе. Когда он надевает дужки на уши, глаза теряют тот страшный блеск, который так меня напугал.

— Ты вышла замуж, Римма, не по большой любви, а потому что тогда случился такой же скандал, как и сейчас. А Филипп просто решил не упускать такую умную, такую начитанную и самоотверженную девочку. — Он говорил спокойно, хотя лучше бы кричал. Потому что теперь я отчетливо слышала каждое слово и каждое из них било наотмашь. — Ты просишь не сравнивать себя с Аней, а в чем разница? Вы обе любите, вы обе верите, одна бросила ради мужа карьеру, вторая оставила университет. Нет, Римма, вы одинаковые, просто та моложе. А что касается Белого, так горбатого могила исправит. Подлечится, если не помрет, устроится в другое место и все начнется сначала. Наивная девочка с первой парты, большая светлая любовь, от которой нельзя никуда скрыться. И ты все также будешь ждать его дома, потому что теперь можно не притворяться, что ничего не знаешь. Белый уволился не потому что завел роман со студенткой, а потому что поверил в себя и попался, а так… Все всё понимают. Мужики изменяют, такая наша природа.

— И ты?

— А что я? Мы не обо мне пришли говорить. Я люблю свою жену.

— Достойно. — Медленно, как в старом кино, я подхожу к столу Савина и беру в руки фотографию. Там он обнимает своих дочерей. Двух чудесных девочек. У одной кудри как у Семена, у другой его глаза. На снимке мой приятель смеется, глядя в объектив и выглядит таким счастливым, что становится тошно. — Сема, а скажи, ты продолжишь сохранять эту философию и мужскую мудрость, даже когда твоим девочкам станут изменять их мужья?

Савин кривится.

— Разумеется, этого не случится.

— Отчего же? Мужики изменяют всегда, такое правило.

— Это низко, Римма. Даша и Катя не заслуживают такого сравнения, они дети, мои дочки.

— Так я тоже дочка, Сем! — Вскрикиваю я. — Я дочка своего папы, и если он умер, если меня некому защитить, это не значит, что нужно вот так!!!

Слова с трудом прорываются из горла. Каждое через боль, как будто у меня ангина. Как будто я не могу говорить. Прикрываю шею руками и немного подаюсь вперед, чтобы отдышаться.

Какой глупый вышел разговор.

Какая глупая выходит жизнь.

Выпрямляюсь, только когда Семен протягивает мне стакан воды:

— Римм, извини. — Шепчет он. — Я просто не хотел лезть в чужую семью, смалодушничал.

— Не страшно, — не голос, а воронье карканье. Снова кладу руку на горло, не хватало еще заболеть. Хотя, тогда можно закрыться ото всех дома и никого не впускать, а потом, потом обязательно что-нибудь придумаю.

Молча осматриваю кабинет, поднимаю с пола сумочку, иду на выход.

— Римма, — зовет Савин, — понимаю, что сейчас не самый подходящий момент, но ты помнишь, что нужно освободить квартиру? — Я застываю, и в этой позе читается ответ. Как можно помнить о том, чего ты не знала! Семен стонет от досады: — Вот же… ситуация. Но я ничего не могу сделать, квартира то университетская, ее столько лет за Белым держали за заслуги, а как он уволился, так все. Ее на совете Виноградов выбил.

Вспоминаю тучного преподавателя латыни с красным «алкогольным» лицом. Обожал скандалы и квашеную капусту, которой провонял весь свой кабинет. А теперь провоняет и квартиру столько лет бывшую нашей.

— Сколько у меня времени, чтобы ее освободить? — Безразлично кидаю в сторону.

— Недели две, может три. — Вздыхает Савин. — Да, неловко вышло. Было бы проще, если бы ты знала заранее.

Оборачиваюсь. Смотрю в глаза, спрятанные за толстыми стеклами как за бронежилетом, и не понимаю, это все серьезно или он так шутит?

— Я бы знала заранее, Семен Гордеевич, если бы один мудак не покрывал другого. Так что, Виноградова предупреди, чтобы не торопился, я съеду не раньше чем через три недели.

Когда я возвращаюсь в машину, в голове становится так тихо, что даже полет комара на этом фоне звучит канонадой. Я погружаюсь в вакуум, где нет ничего и никого больше. В руках телефон, на котором открыта моя страница в инстаграм, где висит больше сотни непрочитанных. От фанатов Белого, которые обвиняют меня в болезни кумира (не досмотрела, не уберегла, лично толкнула машину в Неву). Я не в состоянии читать все ветки диалогов, но вижу, как люди делятся на два лагеря. Одни поддерживают Аню, засветившуюся после пресс конференции. Другие считают Кузнецову простушкой, недостойной их гения. Единственное что объединяет эти две группы — ненависть ко мне.

Я закрываю глаза.

В фильмах, которые я смотрела когда-то, женщина на распутье шла в парикмахерскую и делала себе каре. Вот только мне нравится моя прическа, и я не собираюсь ничего стричь. И стиль в одежде тоже нравится. И мне нечего выкидывать из дома, потому что в квартире моей всегда чисто и уютно. И резать вещи Белого на лоскуты я тоже не хочу.

Я даже не знаю, как спустить пар, что сделать, чтобы стало легче? Измениться? Но зачем? Куда?! Я симпатичная, умная, понимающая женщина с хорошим образование и музыкальным слухом. Я отличная жена, партнер, друг, любовница. Я сделала все для своей семьи, для своего мужа.

Вот только это мне ни хрена не помогло…

Беседа с главврачом дается непросто. Сложнее всего делать вид, что я переживаю о здоровье Белого, потому что на самом деле мне плевать.

И после каждой фразы, о том, что Фил должен прийти в себя, хочется добавить «сплюньте». И три раза постучать по дереву.

Вся ситуация кажется мне абсурдной.

Я — уставшая из-за нервов, недосыпа, ночи проведённой в поезде. Александр Васильевич едва держится вертикально после непростого дежурства. Нам обоим нужно отдохнуть, но вместо этого мы обсуждаем схему лечения одного мерзавца.

— Мы не можем гарантировать, что его когнитивные способности останутся на том же уровне, что и были, — деликатно говорить врач. Его глаза по привычке блуждают по заваленному бумагами столу — признавать такое перед членами семьи пациента пытка.

Я же спокойно киваю. Если мой муж станет дурачком, я не расстроюсь. Даже немного обрадуюсь и снова стану верить в карму.

— Перелом руки заживает, но вот опорно-двигательные функции, — главный снова берет паузу, и глубоко дышит, как перед погружением под воду, — первое время он будет передвигаться на инвалидной коляске. Если реабилитация пройдет успешно, Филипп Львович вернет себе возможность ходить. Но главное, что мы уже перевели его из реанимации, и если восстановление пройдет в том же темпе, то через две, максимум три недели сможем вывести вашего мужа из комы. Это будет поистине чудо!

— Я могу увидеть своего мужа, — перебиваю я врача. Потому что мы с ним заходим на третий, а то и четвертый круг беседы. Спасение — лечение — чудо.

Но ведь чудеса случаются только с хорошими людьми?

Александр Васильевич лично провожает меня на третий этаж клиники, в палату, где лежит Филипп Белый. Оглядываюсь, не сразу замечая его фигуру на кровати. Моя муж слился с простынями и общим фоном. Однако здесь даже уютно. Стены не белые, а с каким-то рисунком, их украшают картины, а на столе у окна расставлено несколько букетов цветов.

— Здесь не все, лилии на всякий случай приказал убрать, — виновато оправдывается доктор, — у них слишком густой запах. А остальные не вредят. И обрадуют Филиппа Львовича, когда он придет в себя. — И подумав еще секунду, Александр Васильевич добавляет: — вы так сильно любите своего мужа, так заботитесь. Невероятная для нашего времени роскошь.

Киваю. А что еще сказать? Что я понятия не имею, откуда здесь цветы? От его фанатов, от любовницы, от литературного агента, от кинокомпании? Они могут быть от кого угодно, но точно не от меня.

Машинально перебираю пальцами тяжелые бутоны роз, таких свежих, что становится понятно, их принесли сегодня утром.

И это напоминает мне о других розах, которые Филипп покупал каждый третий четверг месяца, в день своей зарплаты, когда работал в университете. И просто каждый четверг, когда окреп как писатель и стал зарабатывать хорошие деньги.

По роскошному букету в неделю долгие десять лет. Без исключений, переносов, пропусков.

Последний букет я выкинула перед поездкой в Петербург. Цветы в вазе превратились в засохшие мумии, а вода давно стухла, потому что я забыла ее поменять.

За спиной слышится вежливое покашливание:

— Римма Григорьевна, если вы не против, оставлю вас наедине.

— Спасибо Вам, Александр Васильевич, — шепчу в ответ.

Когда доктор, наконец, уходит, я поворачиваюсь и иду к койке. Возле нее не нахожу ни стула, ни кресла, потому что посетителей сюда не пускают. Подумав пару секунд, опускаюсь на кушетку, рядом с Филиппом. Кровать кажется широкой, а муж похудел еще больше, так что мы легко помещаемся здесь вдвоем.

Смотрю на восковое лицо Белого и почти не узнаю его. Нос заострился, глаза впали, как у мумии, на щеках появилась щетина. Это кто-то другой, убеждаю себя, не мой муж.

Мой Филипп меня любил, он доверял мне свои страхи и делил со мной радости, он помогал мне вырасти, научил любить музыку и разбираться в искусстве, показал мир, познакомил с чудесными людьми. Такого мужа я потеряла. Может в той аварии, может гораздо раньше, а может я себе выдумала отношения, которых у меня не было.

Зато есть он. Чужой человек, которого я не знаю, боюсь и ненавижу.

— Я ненавижу тебя, Филипп, — произношу я, глядя в мертвенно белое лицо.

Он не отвечает. И даже ресницы его не шелохнутся в такт моим словам.

Я жду еще немного, будто надеюсь, что услышав мой голос, Фил придет в себя. Напрасно.

Собеседник из него сейчас не важный, зато слушатель отменный. И потому я говорю, говорю долго, говорю до тех пор, пока голос не срывается на хрип.

Я рассказываю про ту боль, которую он мне причинил. Про то, как встретил настоящую, полную надежд девушку и сломал, обтесал под себя, так что я превратилась в кусок мрамора. Красивый, но неживой.

И после всего что было, так страшно начинать заново. Так страшно верить людям. Так страшно допускать мысль, что у меня когда-нибудь будет мужчина, что я снова смогу полюбить.

Меня так сильно обидели, что хочется спрятаться в свой кокон поглубже, и никогда больше не показываться людям.

Почему-то становится стыдно за то, что не увидела раньше черную как уголь душу Белого. И от того, что дала себя обмануть, тоже стыдно. И за свой стыд, который испытываю сейчас, за него и эти горячие слезы, Боже, как же мне стыдно!

Я не понимаю, чем заслужила такое. Потому что я старалась, я правда старалась и была Филиппу хорошей женой. Понимала, поддерживала, разделяла интересы. Любила и верила, что меня любят в ответ.

Всхлипываю. Жмурюсь до боли, до цветных кругов перед глазами и снова смотрю перед собой.

На чужого мужа. Мой Филипп умер, а вместе с ним умерла наивная и добрая Римма Фука, и их гибель я обязательно оплачу. Потом. А сейчас нужно решить, что делать с этим неизвестным и страшным человеком.

Вытираю с щек злые хлесткие слезы. Надавливаю пальцами на скулы, так, что останется след, но эта боль отрезвляет, не дает зарыться в жалость к себе.

— Я, правда, любила тебя, Фил. — Упрямо задираю подбородок вверх. — Я умею любить. Но ненавидеть я умею еще лучше. И я никогда, слышишь, никогда не прощу тебе того, что ты со мной сделал! Я клянусь, что верну тебе каждую свою слезинку, ты ответишь за каждую мою рану в сердце, и ответишь с троицей, я обещаю!

Я поднимаюсь с кушетки, когда слышу движение за спиной. Это Настя влетела в палату и тихо закрыла за собой дверь.

— Подруга, я мчалась со всех ног! Думала, ты приехала, чтобы его убить!

— Зачем? — Искренне удивляюсь я. — Марать руки, брать такой грех на душу, потом еще ответственность за него нести. Нет, Настя, я ничего не сделаю Филиппу. Даже наоборот, я буду ждать, когда он придет в себя. Потому что Белый должен увидеть, кто именно растоптал его жизнь.

Больше всего меня злит, что Белый своим поступком уничтожил само понятие «дом». Не брак, не отношение, не любовь, а именно дом.

Возвращаться домой мне теперь не хочется. Во-первых, сейчас как никогда чувствую, что квартира не моя. Что ее нужно оставить, отдать, забыть. Бросить.

Во-вторых, я просто не понимаю, с чего начать свой переезд. К примеру, что нужно брать после развода, если в браке у нас не было понятия мое/его. Все казалось нашим. Вот передо мной телевизор, кто за него платил? А собрание сочинений Шиллера? А новый ортопедический матрас? Честно, не помню. Постельное белье точно покупала я, но, Господи, как мелочно выглядит то, чем я сейчас занимаюсь! Мелочно и пошло!

Передо мной один за другим как в рекламе вылезают баннеры с вопросами:

Что делать с антиквариатом семьи Белых? Перевезти на квартиру свекрови не получится, она слишком плоха, чтобы добивать ее новостями об аварии, разводе, разделе имущества.

Ладно, мебель. А вещи Филиппа? Должна ли я их забрать с собой или упаковать и снять в аренду какой-нибудь склад, чтобы они дождались… чего?!

Я злюсь на мужа, злюсь сильно, отчаянно. Не за то что изменил мне, предал, оставил без денег, и с черной как ночь репутацией. Нет! Я злюсь, потому что при всем этом он имеет наглость лежать в коме, и оставаться героем, пока я разгребаю последствия его грешков!

Чтобы оттянуть время я пью воду, проверяю новостную ленту, принимаю душ, заказываю новый чемодан, чтобы не брать с собой наш семейный. Тот, с которым мы исколесили полмира. И да, я злюсь даже на этот дурацкий чемодан, который был свидетелем моего счастья и чужой лжи.

Откладывать больше нельзя, и я тупо выгребаю шкаф, решая начать с вещей.

Платья нужно взять с собой. И вот этот теплый норвежский свитер, и горнолыжный комплект, вдруг в моей новой жизни найдется время для старых привычек?

Во вторую кучу летит то, что я и так собиралась выкинуть: растянутая футболка, блуза с не отстирываемым пятном, которую я никак не могла отнести в химчистку, красные капроновые колготки. Мой модный провал. Тогда я считала себя авангардной и на презентацию книги Белого заявилась в черном коротком платье бэби-долл, балетках без каблука и красных колготках. Стильно, дерзко, в духе семидесятых. Так я думала, пока не увидела фото с мероприятия.

На всех снимках я походила на пупса переростка, которого зачем-то принесли на взрослый праздник. И судя по взглядам, которые на меня кидали остальные, так казалось не мне одной.

Я улыбаюсь, вспоминая собственный позор, и как Белый утешал меня после него, рассказывал, что я все равно была самая красивая, а остальные просто не смогли понять мой хитрый замысел. Все это время красные колготки сброшенным знаменем лежат на груде моих вещей. Избавиться от них будет проще всего, а что делать с воспоминаниями? С фотографиями или с моей коллекцией парфюмов?

Я открываю ящик дамского столика и с тоской смотрю на плотный ряд стеклянных флаконов. Каждый тянет на целое состояние, за каждым тянется своя история.

Вот эти духи Фил купил мне в Италии, пока я отсыпалась в гостинице после сложного перелета. Откручиваю пузатую как барабан крышку и меня с головой накрывает запах сицилийских апельсинов, сочной дынной мякоти, соленой от моря кожи, оперы, босоножек, счастья.

Второй парфюм мы купили в Париже. Нишевая штучка с ароматом земли, дождя, чернослива, осени.

Третий уже наш, российский. Молодая фирма пыталась спрятать в свои флаконы запахи десертов. Кокосового крема, сливочного мусса, лимонной меренги, маковых булочек. У меня в руках оказался яблочный пирог с корицей. Такой сочный, что непроизвольно начинает вырабатываться слюна и появляется аппетит.

Очень не вовремя. В холодильнике пусто, я все время забываю купить продукты, так что есть мне просто нечего. И стоит об этом подумать, как раздается стук в дверь.

— Римма Григорьевна, — слышу знакомый бас, — открывай, медведь пришел!

На порог вихрем влетает Никита, сын Насти. Большой, шумный он за секунду занимает все пространство коридора, вытесняя из него все лишнее от вещей до мыслей.

— Ставь чайник, я тебе суп принес, чебуреки, фрукты, йогурт. Суп варил сам, так что взял еще и смекту, а то мало ли. Остальное купил, каюсь. Ты вроде такой любишь, со злаками, да? Я тебе побольше взял, а то, небось, не ешь ничего.

— Не ем, — согласно киваю, — тебя Настя сюда отправила?

— Ну, типа того, — неразборчиво уже из кухни. Следом раздается бряцанье посуды, всплеск воды, тихие ругательства и через несколько минут все ароматы моей квартиры, все эти сицилийские апельсины, фрезии, ландыши, землю, очень и яблочные пироги вытесняет один единственный запах.

Запах куриного супа. И заботы, от которой хочется плакать.

После ужина Никита моет за нами посуду, протирает стол и даже берется за веник, чтобы смести несуществующие крошки — дома у меня всегда чисто. Даже депрессия и желание сдохнуть не повод себя распускать.

Я с интересом наблюдаю за суетой вокруг. Чувствуется, до чего Никите не комфортно у меня дома. Не считая последней недели, Савранский ни разу не был у нас в гостях и теперь дергается, поминутно проверяет телефон, фыркает то на старинный буфет, то на свадебное фото на нем.

— Я еще не успела сжечь все фотографии и любовные письма, — в шутку оправдываюсь.

— А собиралась?

— Если честно, нет. Была мысль изрезать в лоскуты матрас на котором мы спали, но быстро передумала. Ты вообще в курсе как сложно найти хороший ортопедический матрас, чтобы утром ничего не болело?

— У меня и так ничего не болит.

— У тебя возраст, Никита, — я снисходительно улыбаюсь, — в двадцать три я тоже могла спать в картонной коробке, закинув ноги за голову, а утром идти покорять Эверест.

Савранский молча жмет плечами. Он вообще в последнее время все чаще молчит. Оно и понятно, между нами пропасть, с мостиком в виде Насти. Спасибо ей за то что попросила Никиту присматривать за мной, но не надо. В его компании я чувствую себя неловкой и… старой. У нас не такая большая разница, но за нее пережито столько, что я сама пугаюсь собственного опыта.

Когда Никита встает, я провожаю его в коридор, уверенная, что сейчас он уедет обратно, и не понимаю, как мы оказываемся в моей спальне.

Никита впереди, я еле поспеваю за ним.

— А я думал, ты во всем идеальная. Честно, мне даже полегчало.

Он с улыбкой осматривает бедлам, который я оставила. Горы вещей, книги, документы и в качестве вишенки на этом бомж-торте склянки с духами, разбросанные на кровати. Судя по виду Никиты, он почему-то очень доволен этим бардаком, и я, не желая его расстраивать, молчу, что такое у меня впервые. Я патологическая чистюля и классическая, раздражающая всех правильная девочка. Так что даже несколько секунд в атмосфере хаоса даются мне с трудом, и я опускаюсь вниз, чтобы убрать залежи одежды.

— Ты переезжаешь?

— Судя по всему — да.

— Тебе нужна помощь?

— Нет, спасибо, я справлюсь.

На самом деле нужна и очень, но я никогда не скажу об этом Никите. Мне физически некомфортно в компании Савранского младшего. Он такой большой, что занимает собой пространство не только в комнате, но и в голове. Почему-то не получается не думать о человеке, когда на тебя смотрят вот так.

Как?

Да сама не знаю. Вот так, как Никита прямо сейчас смотрит на меня.

— Никит, слушай… — я думаю, как бы дать ему задание подальше от моего дома, чтобы и Настя успокоилась, и я лишний раз не нервничала, но Савранский сам находит, чем себя занять.

— Это что за лаборатория юного химика?

Он осторожно садится на кровать, стараясь ничего не задеть и не сломать, но я все равно чувствую, как под ним прогибается матрас. Мой любимый, мой бесценный матрасик! Надеюсь, этот бугай не повредит мою прелесть, иначе я не смогу больше спать!

— Римма, я и не думал, что у тебя такая коллекция духов. Ух ты, аптечкой пахнет.

— Это Баккара, положи, пожалуйста.

Сердце замирает при виде любимого флакона. Его мне подарил Филипп год назад перед поездкой в Сочи и теперь этот город пахнет для меня не морем и цветущей в марте мимозой, а шафраном, жасмином и кедром. Я с ужасом смотрю, как Никита подкидывает пузырек вверх и небрежно, без какого-либо почтения кидает его на подушку.

Мальчик мой, поаккуратнее, это почти пятьдесят тысяч в жидком эквиваленте!

Но этот нахал лишен чувства прекрасного. Он отвинчивает крышечки, нюхает мои ароматы, иногда морщится, иногда чихает, но всегда остается недовольным.

До тех пор пока не натыкается на старенькие Диор. Forever and ever, тонкий парфюм с запахом первых дней весны. Или первой влюбленности. Или хрустальных бокалов, звенящих на морозе, и звук этот такой чистый, такой пронзительный, что хочется плакать!

Не помню, по какому поводу Белый дарил мне их, и не помню, почему перестала пользоваться этим ароматом, спрятала его за другими. Наверное, я больше не чувствую себя той беззаботной и светлой девушкой, которой была когда-то. Которая пахнет вот так — легко и нежно.

— О, нашел! Вот это запах моего выпускного, — Никита снова нюхает флакон и кивает.

— Ты что-то путаешь, я не была на твоем выпускном.

— Ну да, — он смешно хмурится, совсем как Настя, — вы с Викой пришли к маме на бутылочку вина на следующий день после. Я как раз помирал у себя в комнате после первого в жизни похмелья, и когда выполз, чтобы поздороваться с вами, то попал вот в это…

Он жмет на распылитель, и комната тотчас тонет в облаке белых роз — самых свежих и самых нежных. Ноздри Никиты расширяются, он вдыхает запах так жадно, будто до этого не дышал вовсе.

— Ага, оно… Весной пахнет, и… каким-то счастьем, что ли.

— Я могу отдать тебе духи, если так хочется. Когда загрустишь, достаточно пары пшиков, чтобы стать снова счастливым.

— Да нет, не надо, — беззаботно отмахивается, Ник, но потом резко сдвигает брови: — В смысле отдать? А тебе они что, больше не нужны?

— По правде говоря — нет. Никакие из этих духов мне больше не нужны, но что с ними делать, я не знаю.

— Можешь продать.

— Могу, но не хочу. — Я с грустью смотрю на красивые, когда-то такие желанные флаконы. Как же я радовалась каждому из них. И все они теперь вызывают во мне отторжение, почти что ненависть. Это не просто какие-то ароматы, нет, это поездки, события, беседы на веранде, чтение любимых книг вслух, планы на будущее, случайные касания, неслучайные поцелуи, жаркие ночи и полные нежности утра. Продать все это кажется кощунственным, я не настолько нуждаюсь в деньгах, чтобы торговать своей памятью.

Я опускаюсь на кровать рядом с Никитой и бережно, как драгоценные камни, касаюсь стеклянных пузырьков.

— Я не буду этого делать!

Зависаю над видом пустой, местами разбитой дороги с высоты пары десятков метров. Не думала, что в Москве еще есть такие заброшенные места. Вокруг ни души. Только Никита радостно уговаривает меня скинуть флаконы с духами с моста.

— Ты боишься, что останутся стекла? Не переживай, я все приберу. И потом, здесь почти никогда не ездят машины.

— Да нет же, я просто не буду этого делать.

Прижимаю сумку прямо к груди. Ближе к сердцу. Ну, нет! Я не смогу оставить свои сокровища в этом… боже, где мы вообще? Бомжатник какой-то!

— Хорошо, — соглашается Ник. — Выкидывай не духи, а то, что тебя бесило в Белом. Мы избавляемся от всего говна, которое ты прошла в браке. — И поймав мой взгляд, кривится. — Только не говори, что у вас все было идеально.

— Помимо измен, воровства денег и обмана?

— Видишь, у всех свои недостатки. А еще он, небось, чай из кружки сербал.

— Никогда. — Я морщусь, как от легкой зубной боли. И нехотя произношу: — Он работал по ночам, и не давал мне спать. За десять лет не было и дня, чтобы я выспалась.

— Отлично. — Я не успеваю моргнуть, как Савранский хватает из сумки стеклянный флакон, и швыряет его на дорогу: — Прощайте бессонные ночи! Да здравствует режим и здоровый цвет лица!

С высоты двадцати метров летят мои Баккара. Мелькает в воздухе вишневая этикетка, а после раздается звон битой посуды. Смотрю вниз, на серый в выбоинах асфальт и крохотное пятно на нем. С такого ракурса не разглядеть, что этот плевок стоит 50 тысяч рублей.

Никита смотрит на меня и его озорной вид будто ластиком стирают с лица. Он испуганно бормочет:

— Черт, Римма, прости! Хочешь, я тебе такие же куплю? Прямо сейчас поедем и куплю? Ты только не расстраивайся!

— Все в порядке, — хриплю я. — Ник, подай мне сумку.

Так же как Сарвнаский секундой раньше засовываю в карман руку и достаю оттуда что-то круглое. По форме Эклат. По вкусу сирень и мед. По ощущению предательство и невысказанные обиды:

— Прощайте фильмы с субтитрами! Кино нужно смотреть, а не читать!

И сиреневая дымка от Ланвэн летит с моста вниз, а рядом с пятидесятитысячной кляксой появляется другая, более бюджетная, но все равно очень ценная.

— Еще, — протягиваю руку, пока Ник достает новый пузырек.

— А ты огонь, — в его глазах неподдельное восхищение. В моих злость, обида, азарт. Я не из тех, кто скидывает чужие вещи с балкона. А вот собственные и с моста — фактурненько!

— Прощайте скучные ужины с коллегами!

На этот раз звенит громче, потому что флакон оказался тяжелее. Что-то восточное, с не выговариваемым названием. Пахло шафраном и жженым сахаром. Стоило целое состояние и радовало меня ровно две секунды. Первую в момент покупки, вторую сейчас, когда я смотрю на бурый след на дороге.

Новый пузырек Никита протягивает молча. Шанель номер пять. Классика. Никогда мне не нравились, а особенно не нравилось, как муж заставлял душиться ими перед выходом куда-то. И не понимал, что от тяжелого пудрового аромата у меня болит голова.

— Идите к черту мигрени! — Кричу я вниз.

— Прощай глажка нижнего белья! — Пирог с корицей от Российского Дома следует за Францией.

— А зачем гладить нижнее белье?

— Чтоб жопа и остальное в тепленьком были. Иначе он трусы надевать отказывался.

— Извращенец.

— А то!

И вслед за этими двумя «ласточками» летит третья, романтичная пахучка от Герлен. За ней Кельнская вода, а потом индийское масло из цветков лотоса.

Если перевести с языка запахов на язык разведенок, то я избавилась от изнурительной работы, бытового инвалида, и десяти забытых годовщин свадьбы. Ни разу он не вспомнил про день, когда мы поженились. Зато даты выхода своих книг отмечал с размахом. Каждый год по десять тупых никчемных праздников!

— Что еще осталось? — Я убираю со лба липкую от пота прядь и выдыхаю. Прощаться с прошлым весело, но я все равно устала. Так я думала, пока мне в руки не легла тяжелая, нераспечатанная коробка. Луи Виттон, чистый унисекс, которым пользуются и мужчины и женщины. Подаренный, но так и не открытый.

Этот парфюм пах розой, инжиром и абрикосами. Желтыми, сочными, только привезенными в огромных коробках с юга плодами. Этот запах навеки осел у меня в памяти — именно абрикосы ела соседка по палате в день, когда мне сделали чистку. Я плакала, осознавая страшный диагноз, а она скидывала косточки в пакет и без конца жрала душно пахнущие фрукты.

Ненавижу!

Абрикосы и Филиппа.

— Прощай, — крикнула высоко в небо, и только Бог знает, что прощалась я не с Белым, а с моей не родившейся малышкой, с невозможностью иметь детей, с прошлой, слабой Риммой, той, кого из меня вылепил мой муж.

Еще с минуту я стою на мосту и тупо смотрю вниз, на огромное как озеро, пятно — кляксы моих обид и воспоминаний. Никита не торопит, ждет. И только когда я сама протягиваю руку, ведет меня вниз.

Он сгребает крупные осколки в сторону, и только потом просит:

— А теперь закрой глаза. Я покажу тебе чудо.

Я слишком устала, чтобы спорить. Слушаюсь этого странного мальчика, но уже не верю, что что-то может меня удивить. И оттого удивляюсь особенно ярко. Сейчас, без света и без вида серого моста, дроги, пустыря за ней, остается только запах. Новый, пугающий, но такой сладкий запах всех моих любимых парфюмов. Он как чистый концентрат счастья окутывает, обволакивает изнутри, и просится наружу. Через улыбку. Через касание пальцев. Через музыку в голове.

Господи, откуда музыка?

Никита берет меня за руку и ведет в танце. Осторожно, едва касаясь спины, поддерживает, чтобы не упала, уводит в сторону, кружит на месте, прижимает к себе так, что я чувствую его сердцебиение. Быстрое, тревожное.

Я дышу, стараясь унять волнение, и с каждым глотком воздуха утопаю в этом аромате. Если не смотреть, если вот так и замереть с закрытыми глазами, то можно поверить, что я в Раю. Потому что весь Ад остался для них, для зрячих.

— Видишь, Римма, — шепчет Никита мне на ухо, — в любом месте, в любое время, даже самое темное, можно найти свое чудо.

— Спасибо, — голос дрожит, а на ресницах чувствуется влага.

— Скажи, чего ты хочешь?

Открываю глаза и смотрю вверх, в спокойное, сосредоточенное лицо Никиты. Кажется, он сделает все и даже невозможное, стоит только попросить. Но мне нужно совсем немного. Одна крохотная услуга…

В клубе шумно и тесно, помещение под завязку набито людьми разных возрастов. Здесь много студентов, полно красивых девушек постарше, но даже с такого ракурса я замечаю несколько мужчин моего возраста. Вот хотя бы этот стройный брюнет за стойкой. Рассматривает всех сквозь линзы тонких очков и цедит из бокала пиво. Незнакомец замечает мой взгляд и кивает головой.

— Ты точно хочешь сюда, — недовольно кривится Никита. Сейчас он так похож на Настю, опекает меня и волнуется, будто это я, а не он ребенок.

— Я хочу танцевать, а ты сказал, что здесь хорошая музыка.

— Танцуй у нас на кухне, — бурчит за спиной Савранский, — я тебе и ди-джея и стробоскопы достану.

Он злится и, кажется, я понимаю, почему. Никита переживает, что мамина подружка опозорит его, или влипнет в историю, за которую ему потом будет стыдно. Он стоит на шаг позади и тяжело дышит мне в затылок, точно медведь.

Я уже хочу предложить Савранскому расслабиться, как вдруг нас окликают. Не меня, конечно, только Никиту. Красивая блондинка с разбега прыгает на Ника и, обхватив его за шею, виснет, поджав ноги.

— Никочка, ну что ты с нами делаешь?! Хоть бы позвонил!

Мысленно фыркаю. Никочка. Если девица хочет заполучить себе Савранского, то нужно осторожнее с прозвищами. Никочка это что-то женское и совсем не годится для такого маскулинного типажа, как у Савранского. Судя по кислому лицу Никиты, он со мной полностью согласен.

— Оль, ты видишь, я не один? — Мягко, но уверенно убирает ее руки и кивает в мою сторону. Оля следит за движением его головы и только тогда замечает меня. Глаза у девушки едут на лоб. — Это моя подруга, Римма.

Формально, подруга его мамы, но Никите наверняка неловко, от того, что я ему себя навязала. Глупый мальчик, не понимает, что я не всегда была такой, и в его возрасте носила кеды, а не шпильки, набедренные джинсы, а не платья по фигуре и отрывалась на танцполе, кроша пятки под отборный даб, а не сидела в филармонии. Мне нравятся обе эти Риммы, но сейчас я отчаянно скучаю по первой.

— Никит, развлекайся, я найду, чем себя занять, — улыбаюсь Савранскому, отчего он хмурится еще сильнее. Вот же! Знала бы, что он будет так реагировать, пошла бы в другой клуб и одна. — Давай я угощу тебя пивом? Компенсирую, так сказать...

Если бы взглядом можно было прожигать, на моем месте уже бы дымилась горстка пепла. Никита в ярости и даже красивая блондинка не может его отвлечь. Жму плечами, все это не моя проблема.

Судя по очереди у бара, здесь собралась половина Москвы, и все они хотят надраться. Выстаиваю минут десять, и все что получаю — макушку бармена, спрятанного за толпой. Я уже готова сдаться и вернуться на танцпол, как меня окликают.

Тот самый брюнет, которого я приметила на входе в клуб. Он улыбается и протягивает мне бокал с Маргаритой.

— Игорь Фе… — запинается. Понятно, такой же залетный, как и я. Судя по паузе, Игорь Фе… обычно представляется по имени отчеству.

— Римма Григорьевна, — смеюсь в ответ.

Беру из его рук Маргариту, слизываю с кромки бокала соль и в один глоток выпиваю коктейль. Вкусно. Очень вкусно. Алкоголь ударит позже, пока что это просто сладкий лимонад.

Игорь Фе… (видимо Федорович) одобрительно хмыкает и поворачивает к бару, чтобы достать еще порцию допинга. Правильно. Если танцевать без алкоголя я могу, то вот для знакомства с мужчиной мне нужно что-то покрепче одной Маргариты.

Итого три Маргариты.

Одна для Мастера.

Вторая по прозвищу «Железная Леди» для Англии.

Третья для меня, чтобы снова ощутить туман в голове и легкость в ногах.

Я танцую даже под ту музыку, под которую танцевать нельзя. Звучание и смысл современных песен иногда похожи на призывы Ктулху, но мне плевать. Я отрываюсь, как никогда раньше!

Игорь Фе… не отходил от меня ни на шаг. Приносил новые коктейли, шепчет что-то на ухо, касается. Он постоянно меня касается, и чтобы сбросить его навязчивую руку приходится кружиться балериной. Вправо. И влево. Музыка отдает в ушах, в глотке сухо, глаза слепнут от стробоскопов. Каждый цвет яркий, каждый лишает сил и способности ориентироваться в пространстве.

Желтый как солнце.

Красный как огонь.

Синий как глаза Никиты, которыми он прожигает нас, прячась в своем углу.

Господи, мальчик, ну хватит уже строить из себя усатого няня, дай мне наконец оторваться!

Я пытаюсь отдышаться, пока Игорь Фе поддерживает меня за локоть, чтобы не упала.

— Пойдем отсюда, — шепчет он прямо на ухо. Смотрю в его вытянутое сухое лицо, лишенное каких-либо эмоций и киваю. Он ничего не испытывает ко мне, я к нему, а все что нас может связывать — секс.

Все это проносится в голове, пока незнакомец ведет меня сквозь толпу на улицу. Зажигается тугим узлом внизу живота и гаснет, как только я делаю первый вдох холодного апрельского воздуха. На улице все выглядит по-другому. Блеклым, пошлым и банальным.

Я зябко прижимаю свободную руку к груди, но Игорь Фе этого не замечает, прет как танк в сторону парковки и тащит меня за собой. Ему нет дела до неудобства случайной женщины. Он пришел в клуб, чтобы найти с кем потрахаться, и его не заботит ни мое самочувствие, ни мое удовольствие.

Мы подходим к машине. Это не такси, это личный автомобиль Игоря, а я точно помню, что он пил алкоголь.

Такое для меня табу. Я ненавижу пьяных за рулем. А еще, жаль, что вспомнила это слишком поздно, не признаю случайные половые связи между незнакомыми людьми. Мы еще не начали, а я уже знаю, что мне не понравится.

— Игорь Федорович, — пытаюсь выдернуть кисть из его захвата, но он еще крепче прижимает ее к себе, — давайте не будем испытывать судьбу.

— А может моя судьба ты, — его глаза светятся похотливым блеском, а сам он не контролирует, что несет.

— Я не поеду с тобой, Игорь, — стараюсь добавить в голос металл, — и сам ты пьяный за руль не сядешь.

— Как скажешь, Маргарита, вызовем такси. Для тебя хоть бизнес класс.

Ну, во-первых Маргарита это не имя, а коктейль, который он мне заказывал. Во вторых, я не поеду с этим мужиком, даже если за нами примчится золотой лимузин. В третьих, теперь мне не просто холодно, но еще и мерзко. Судя по взгляду этого Игоря, он уже разложил меня на сидениях своей машины в самой неприличной позе, и не понимает, почему реальность отстает от фантазий.

— Убери от меня руки, иначе я буду кричать.

— О, кричать?! Какая страстная бабенка!

Одной рукой он обхватывает меня за талию, другой держит за подбородок, откидывая голову назад. В нос ударяет резкий запах перегара.

— Я не хочу! — Пытаюсь оттолкнуть его, но Игорь даже не шевелится.

— Рита, ну пожалуйста, — шепчет этот гад, скользя влажными губами у меня по щеке.

Кажется, меня сейчас стошнит. Не от алкоголя. От перспективы поцелуя с этим подонком.

— Не трогай меня, — почти плачу я, уже сейчас понимая, что это бесполезно и сильный, всегда имеет власть над слабым.

— Ты не слышишь, мудень? Тебе сказали «нет»! — Раздается убийственно злой голос из-за моей спины, и в следующую секунду Игорь сгибается пополам от удара в челюсть.

О, Господи! Спасибо тебе за Никиту!

За такого огромного, надежного, смелого Никиту, и пускай синие глаза мечут молнии, от которых страшно даже мне, все равно спасибо! Савранский хрустнул костяшками пальцев и повернул голову набок, как хищная птица.

— Не понял, мне тебя проводить или сам свалишь?

Оглядываюсь назад. Вид у Игоря жалкий, растерянный. Он все еще не понимает, как перспектива легкого секса скатилась до перспективы попасть в травматологию. Даже очки на тонком аристократическом носу выдают в нем недоумение.

— Девушка вообще-то планировала ехать со мной.

— Вообще-то, — очень тихо и очень опасно звучит Никитин голос, — эта девушка моя. И мне не нравится, что она ушла с тобой. Вопросы?

— Никаких, — пищит моя жалка попытка найти себе на попу приключения.

Уже понятно, что никакой драки не будет, такие как Игорь не любят отстирывать рубашки от следов крови, но я все еще нервничаю. И отпускает меня только когда этот придурок дает по газам и, крича что-то в нашу сторону, уносится прочь. Еще пару секунд мы слышим рев мотора, а потом все затихает.

Улица спит, люди молчат, сердце не бьется.

— Никит, большое спасибо, что пришел на выручку.

Он молчит. Смотрит исподлобья, пристально так, тяжело, но молчит, отчего я нервничаю еще сильнее.

— Извини, что доставила тебе беспокойство, я не хотела. Сейчас я вызову такси и больше ты меня не увидишь.

— Зачем, — рычит мужчина. Уже не мальчик, давно не мальчик, а большой, как медведь, мужик. И дышит также, и держит, и пахнет. Боже, как он пахнет!

— Зачем домой? — Играю в дурочку. — Уже поздно, спать пора.

— Зачем ты вышла с этим конченым?

Он наступает. Я пячусь назад. Во мне нет страха, я точно знаю, что Никита не обидит, но не могу находиться так близко к нему. От крупного, напряженного тела так и веет жаром, отчего даже мою кожу начинает печь.

— Зачем приехала в клуб? Зачем танцевала с ним? Зачем пила алкоголь? Зачем допустила, чтобы он тебя трогал? Зачем пошла за ним? Зачем все это, зачем?

Каждый вопрос как удар по голове. Он спрашивает, а я киваю, не в состоянии ответить.

— Зачем?

И от этого его последнего «зачем» что-то во мне взрывается. Я кричу:

— А сам не понимаешь?!

— Нет, объясни.

— Все просто, Никита. Я хотела почувствовать себя живой. Танцевала, потому что люблю. Пила, чтобы было не так от себя противно. Трогал, потому что мне это нравится, а пошла я за ним, чтобы заняться сексом. Не смотри так, ты не мой папа и не мой муж, я и сама знаю, что это неправильно, и что? Как будто вы все правильные, да? Ну, накажи меня, раз я такая! — Никита так близко, что мне становится нечем дышать. Он перекрыл мне кислород. Он должен уйти. Я бью кулаками о твердую грудь, но это все равно, что кидать в слона ромашки. Савранский даже не шелохнется. — Да, Никита, представь себе, женщина за 30 тоже хочет секса! Животного секса без обязательств и мужика без имени. Потрахаться и разойтись!

— А я тебе чем не мужик? — Нависает надо мной Савранский. — С именем, тут уж прости. Но все перечисленное я тоже могу. Животный секс, птичий секс, даже можем попробовать как пресноводные, метать икру.

— Ты шутишь?

— Зависит от твоего ответа, Римма. Сейчас ты решаешь, шучу я или, нет…

— Никит, ты…

— Маленький, — перебивает он меня, — дай мне полчаса и я докажу, что уже вырос.

Конечно, вырос, только когда? Как?! Надо мной сейчас возвышается огромный дядька, рядом с которым чувствую себя молодой и глупой.

— Нет, ты…

— Не привлекаю тебя? — Он подходит, наступает, давит, что мне приходится цепляться за его плечи, лишь бы не упасть. Не привлекает? Очень хотелось, что бы нет, но вот мой организм кричит об обратном. И этот запах… я вдыхаю и дрожу от восторга и возбуждения. Нет, мой мальчик, ты мне нравишься, и очень, только это неправильно.

— Нет, ты… — из последних сил пищу я.

— Настин сын, — выдыхает мне прямо в губы, — что ж, есть грешок.

И в следующую секунду на наши головы опускаются небо, а тьма укутывает одеялом, что ни выбраться обратно. Вокруг мгла. Я больше не вижу, но чувства обострились, будто кто-то выкрутил рубильник на максимум.

Он толкает меня к себе.

Он толкается языком мне в рот.

Жмется, цепляется, трется, лижет, ласкает, в то время как я могу только стонать.

Это похоже на безумие, на очень яркий сумасшедший сон. Невозможно, чтобы мужчина так хотел женщину. Чтобы меня так хотели!

Никита отрывается и смотрит своими льдами глаз. Мой мальчик. Мой Кай с холодны сердцем, которое, кажется, вот-вот растопит все вокруг.

— Одно слово, и все закончится, а я исчезну из твоей жизни.

Ах, слово! Хорошо, что одно, потому что на большее моя голова сейчас не способна. Тут пусто, как бывает после фейерверка. Еще недавно все взрывалось, горело ярким пламенем, а сейчас тишина. Я сглатываю…

… и говорю то самое слово.

— Продолжай.

Не знаю, как давно у него не было женщины. Кажется, что никогда. Он тащит меня к машине, продолжая целовать на ходу, и главное, я отвечаю на все это безумие! Мне так хорошо, так сладко, что я запрещаю себе думать о том, что будет завтра.

— Черт, я же пил, — шепчет мне в макушку Ник, — придется вызвать такси, не могу везти тебя пьяным.

И это мне нравится тоже. Не смотря на возраст, Никита говорит какие-то правильные вещи, именно тогда когда надо их говорить и поступает так, как надо поступать.

— Я заказал такси на твой адрес, — не спрашивает, утверждает.

— Почему на мой? Тебя в квартире ждет девушка?

Что-то острое царапает изнутри, если бы не алкоголь и адреналин, я бы даже могла узнать в этом чувстве ревность. Мне не хочется, чтобы у Никиты кто-то был.

— Почти, — кивает он, — бабушка Сара.

И снова целует меня, так что даже не приходится додумывать ответ. И это хорошо ни язык, ни голова меня больше не слушаются. Я разрешаю отнести себя в такси и уложить на заднее сидение. И даже не против, когда Никита целует меня прямо при водителе. Всю дорогу до дома Савранский не перестает меня касаться. Он спрутом опутывает меня, прорастает длинными, мощными конечностям, что уже не выбраться. Его рука у меня на спине, мои ноги на его ногах, а язык… о, что творит язык.

Я не помню ни как вышли из такси, ни как поднялись по лестнице. Единственное, что могу сказать — это заняло кучу времени. Пять этажей это много, особенно если целоваться на каждом пролете.

Я хихикаю, он подпевает что-то скабрезное, пока мы пытаемся открыть дверь. Вваливаемся внутрь и Никита как пещерный человек, тянет меня в берлогу. То есть на кровать.

Он торопится, но так даже лучше, у меня не остается времени, чтобы передумать.

— Римма, — шепчет Савранский в мои опухшие, истерзанные губы, — если что не так, заранее прошу прощения. Просто я очень волнуюсь.

Он ловит мой удивленный взгляд и добавляет, сквозь улыбку:

— Как никак, это мой первый раз…

— Это было…

— … восхитительно! — Заканчивает за меня Никита и, целуя меня в нос, улыбается: Я сделаю тебе кофе!

Ну, да. Я хотела сказать почти то же самое. Правда, вместо «восхитительно» я бы использовала слово «ошибка». А вместо кофе предложила кое-кому убраться из моей спальни.

Он и убрался.

Голая подтянутая задница (как из самых смелых фантазий) мелькает перед глазами, пока Никита идет по коридору. Он что, меня совсем не стесняется? Видимо, нет.

Оставшись наедине, я привожу себя в порядок под непонятный реп. Это Никита включил колонку и настроил ее на свои предпочтения. Когда из кухни стал доноситься запах жареного бекона, я услышала полный радости клич:

— Римма, завтракать!

На завтрак иду как на заклание. Ноги дрожат и во рту сухо. Мамочки, неужели мы сделали это?! Судя по ломоте в мышцах и сладко тянущей боли в низу живота — сделали. И не один раз.

На пороге комнаты возвышается двухметровый мужчина. Голый, если не считать фартука, повязанного на мускулистых бедрах.

— Боже, ты такая красивая! — Ник целует меня в макушку, и, подхватив на руки, уносит к столу. Здесь все сервировано как для торжественного приема. Праздничный хрусталь, бокалы с соком, почти не подгоревшая яичница.

Я смотрю в тарелку, пока Никита смотрит на меня. Он делает это так нагло и открыто, что я начинаю краснеть.

— Тебе очень идет румянец, — улыбается он.

«А тебе очень идет уйти из моего дома» — проносится у меня в голове, но молчу. Не хочу обидеть человека, тем более… Никиту! Ковыряюсь в своей тарелке ножом и гадаю, почему неловко здесь только мне одной? А ведь кое-кто, по его словам, вчера невинности лишился! И ничего, бодр и весел, как обычно.

Неужели ему не стыдно?

Поднимаю глаза, напарываюсь на холодный насмешливый взгляд, и понимаю — нисколечко.

Вздрагиваю, когда Никита обхватывает мою ладонь рукой. Его кожа такая горячая, что инстинктивно хочется прижаться к нему сильней, но нельзя. Как мотыльку нельзя приближаться к свету! Сгорю и пепла не останется.

— Я налью тебе еще сок, — медленно произносит он.

Может, не надо? Пока он сидит, я не вижу его задницу. Очень красивую, аппетитную и совершенно… голую! После такого, моим антикварным стульям понадобится психиатр — слишком много они пережили за это утро.

Когда Ник отворачивается, произношу:

— Слушай, это была ошибка, которая никогда больше не повторится. Предлагаю обо всем забыть.

Вот так. Говорить об этом проще, когда не вижу его лица. Его удивленно вскинутые брови, четкую линию скул, изогнутые, как у капризного ребенка, губы.

Красивый парень. Очень на Настю похож.

От последней мысли хочется выть в голос, но Никита не оставляет мне времени на страдания.

— Почему не повториться? Мне показалось, все было… идеально?

На самом деле да. Но нет!

Смотрю в стол и мычу что-то нечленораздельное. Не буду же я опускаться до банальностей и рассказывать про разницу в возрасте, отсутствие перспектив и прочее. Кажется, это и так все понимают.

Все, но не Никита.

— Тебя смущает мой возраст? Так я подрасту. И вообще, молодой любовник как конструктор — собери себе все что хочешь. Тем более, я младше, а значит смогу досматривать тебя в старости, а ты не застанешь мой кризис среднего возраста. Одни плюсы.

Стараюсь убить Никиту взглядом, но молчу.

— И у нас гораздо больше общего, чем ты думаешь. К примеру, мы оба любим, когда тебе приятно.

Краснею как помидорина, но снова молчу.

— И про маму не беспокойся, я ей все сам скажу. Уверен, она будет в восторге. — И после крохотной паузы, добавляет: — Хочешь, я ей прямо сейчас позвоню?

— Не смей!!!

Цепляюсь руками за его фартук, чтобы усадить Никиту обратно на свой многострадальный стул. Этот дурак всерьез собрался звонить Насте? Гляжу в его жадно горящие глаза и понимаю — он сможет.

Спокойно, Римма. Дыши и… для начала хватит. Дышать в такой ситуации уже подвиг!

Савранский кладет руки мне на бедра и подталкивает меня к себе, обнимает, и смотрит так, будто душу через трубочку высасывает. Никогда раньше и не видела таких открытых, пронзительных глаз. Большой и сильный, Никита все равно похож на ласкового котенка. Поневоле чувствую зависть к женщине, которой достанется этот роскошный повзрослевший котяра.

Когда-нибудь. Не сейчас. Сейчас Ник так уязвим, его так легко обидеть, что я уже ненавижу человека, который это сделает.

То есть себя.

Никита всегда был упрямым, но сейчас, из-за своего ослиного уперства может сидеть здесь и доказывать, как хорошо нам было ночью, и если не получится, то он повторит на БИС, чтоб уж наверняка.

Такие вот Никиты головой стены прошибают.

Но вместе с фирменным упрямством, он приобрёл очень редкое по нашим временам качество — благородство. Да, Никита не уйдет. Но если убедить его, что так будет лучше для меня…

Застенчиво смотрю в сторону и горестно вздыхаю:

— Никит, прости, но никакого продолжения не будет. Все было отлично, но… боюсь, ты мне не подходишь.

— Допустим, — серьезно кивает тот, но рук с моей талии не убирает. Наоборот, еще крепче впивается пальцами, как ребенок, у которого вот-вот заберут любимую игрушку.

Чувствую, что должна объясниться, но язык прилипает к небу. Совершенно не хочется продолжать этот разговор, разум уплывает вслед за пальцами, которые гладят обнаженную кожу. Хоть бы задержаться в этом мгновении еще на секунду. Но нельзя.

— Никит, — стараюсь звучать строго, а голос дрожит как у девчонки, — я взросла женщина.

— Знаю.

— Я замужем.

— Тоже в курсе. Про сына подруги можешь даже не начинать, — резко обрубает он.

Вздыхаю. Ладно, мальчик, сам напросился. Приходится быть грубой, но иначе ты не поймешь:

— Хорошо, давай прямо. Что ты можешь мне дать? Не кривись, у нас честные торгово-рыночные отношения, я красива и пока еще молода, у меня есть образование, работа, квартира, житейский опыт. У тебя — брошенный университет и армия. И еще пять увольнений за последний год. Никита, мы сейчас на разных полюсах, понимаешь? Я хочу встретить мужчину, способного меня заинтересовать, удивить. Самодостаточного, цельного.

— Я могу тебя удивить.

— Сомневаюсь, милый, — торможу. Хотела назвать его так, чтобы подчеркнуть разницу в возрасте, но язык упирается в зубы и замирает, заставляя смаковать новое для меня слово. Ведь Никита и правда «милый». И мне действительно хочется его так называть.

— Да, милая, — нахал улыбается, будто раскусил мой тупой план. А я дрожу, потому что его ответная «милая» выбивает из под ног опору. Я даже не помню, о чем хотела сказать и потому тупо мямлю.

— Я… объездила все страны… и была в… так что вряд ли… вряд ли ты сможешь меня удивить.

Говорю и не свожу взгляда с его губ. Таких пухлых, что, кажется, если укусить, брызнет сок. Я напрягаюсь, жду поцелуя, почти мечтаю о нем, как вдруг Никита отстраняется и встает.

— Куда? — Не понимающе шепчу.

— Собирать вещи, ты была очень убедительна, Римма, меня проняло.

Когда он уходит, я чувствую себя глупо. Идиотка великовозрастная! Все думала, как бы не расстроить молодого мальчика, а теперь осталась одна и… грустишь?! По нему, что ли?! Да нет, бред какой-то!

Пока на кухне тихо, доедаю завтрак и даже успеваю помыть посуду. Никиты все нет. Жду еще немного, но из спальни не доносится ни звука, а потому, не выдержав, иду за Савранским. Может, он заснул? Или… плачет?!

Толкаю дверь и...

— О Боже.

Прямо передо мной стоит двухметровый лось, по-прежнему голый, если не считать моих красных колготок. Тех самых, из авангардного прошлого. Чтобы хоть как-то их натянуть, Никите пришлось сделать надрезы по низу и теперь он шевелит растопыренными пальцами, торчащими из капроновых дырок. Туда-сюда. Сюда-туда.

— Удивлена? — Он вскидывает на меня совершенно шальной в своем безумстве взгляд.

— Никит, ты в себе?

— Лучше бы конечно в тебе, но нельзя!

Облокачиваюсь о дверной косяк, кажется, тут нужна опора, иначе упаду. И вовремя, потому что в следующую секунду краснопопый лось поворачивается ко мне боком, и, сделав стойку как у боди билдеров, начинает играть мышцами. В такой позе я вижу все, даже то, что он не надел трусы под мои колготки.

— А теперь удивлена?

Фыркаю. Скрещиваю руки на груди и качаю головой. Мальчик, я была в голландском порнографическом театре, что мне твой натюрморт с яйцами в мелкую сеточку?

— Что ж. К этому я был готов. Алиса, музыку, — орет этот дурень и колонка отвечает на всю свою мощь Лебединым Озером. Господи, как хорошо, что Чайковский уже умер и не видит эту роскошь. Потому что «роскошь» сложила руки лодочкой, скрестила ноги иксиком и принялась очень натурально играть умирающего лебедя у меня в спальне, выписывая круги вокруг сброшенных в кучу вещей.

— А теперь удивлена?

— Я бы даже сказала в ахуе, — честно признаюсь Савранскому. Такого шоу даже в голландском театре не показывают.

Никита весело хватает меня под мышки и волочет обратно в кровать, пока я пытаюсь пихнуть его в грудь. Куда там, он так силен, что не чувствует моих ударов, а просто смеется. Раскатисто, как Зевс — Бог Грома и Молний. И я смеюсь вместе с ним, гораздо тише, но очень искренне. Слезы брызгают из глаз, и, заметив это, Ник вытирает их пальцами. Руки у него шершавые, в мозолях, но я льну щекой к грубой коже, чтобы еще раз коснуться чего-то живого.

Вот нужное слово! Живой! Он первый живой человек в этом антикварном музее, в котором я и сама стала экспонатом. И я так не хочу его отпускать.

Никита будто считывает мои мысли. Наклоняется и шепчет прямо в губы:

— Ты ждешь гостей? — Он касается губами мочки уха. — Мне сходить с тобой?

Мотаю головой, и отвечаю так же тихо:

— Не надо, я сама. Ты тут посиди, хорошо? Не нужно, чтобы о твоем присутствии знали.

Никита скатывается с меня, и, закинув ногу на подушку, призывно гладит себя по красному капроновому бедру:

— Ты меня стесняешься, малышка?

Прыскаю от смеха. Чтобы сохранить серьезный вид избегаю смотреть в лучистые, полные чертят глаза. Опускаю взгляд ниже, на пальцы, торчащие из колготок. В этот момент Никита растопыривает их и шевелит, отчего те походят на пухлых гусеничек. Смеюсь чуть громче, старательно закусывая кулак.

Если смех и правда продлевает жизнь, то рядом с Савранским женщина рискует стать бессмертной.

Когда я ухожу, Никита посылает мне воздушный поцелуй. Ну, каков шельмец! И как все это у него получается естественно, без претензий на что-то. Он не играет, он и правда такой. И мне настолько хорошо с ним, что даже присутствие Нюры и ее отца не может испортить настроения.

А то, что любовница мужа приехала с папой, сомнений не вызывает. Они очень похожи внешне, и даже двигаются одинаково. Единственное что их различает, чувство такта, потому что пока Аня топчется в коридоре, не смея пройти дальше, ее папа хозяйничает на кухне.

На моей кухне. В своих ботинках.

— Доброе утро, Аня, вы бы позвонили перед приездом, — поправляю складку тонкого свитера, руки от нервов пляшут и хочется их куда-то деть, чтобы не мешались.

— Я сама не знала, — шепчет глядя в пол. И стоит, в комнату не проходит. Какая правильная девочка. Во всем, что не касается чужих мужей. Невольно бросаю взгляд на тщедушную фигуру, мне кажется, или там уже наметился маленький живот? Нет точно, проступает под платьем. Аня накрывает его рукой, прячет от меня сокровище.

Сглатываю. И отворачиваюсь.

Наверное, Нюра принимает это на свой счет, потому что начинает извиняться:

— У Вас, Римма Григорьевна, открыто было, вы не подумайте, мы бы ломиться в дверь не стали.

— А нам и не надо ломиться, Анна! Эта квартира и твоя тоже!

Смотрю на незнакомого мне мужика. Он выглядит здесь даже больше хозяином, чем я — вытащил стул и расселся, широко расставив ноги. Такие обычно мнят себя господами собственной жизни, а иногда и жизней своих детей. Он недовольно кривит губы, рассматривая меня, а я не могу сдержать улыбку.

Потому что часом ранее именно на этом стуле сидел Никита. Абсолютно голый, если не считать фартука. Знай об этом Кузнецов, уже бы принялся орать, а так ничего, сидит, ногой качает.

— Мы по делу.

— Это я поняла.

— Нюрка моя, — и снова полный ненависти взгляд на дочь, — понесла, значится. Обрюхатил ее ваш блохастый.

Слышу за спиной смиренный вздох. Видимо Анин отец не первый раз проходится по Филиппу, вот только у девушки нет смелости ему ответить. А у меня нет желания, так что пускай муж будет блохастым.

— Скажите, как я могу к вам обращаться?

— Демид Серафимович, — цедит мужик свысока.

— Отлично, тогда для вас я Римма Григорьевна, — по глазам вижу, что этот скорее сдохнет, чем назовет меня по имени отчеству. Каких хороших родственников выбрал себе Фил. — Чем я обязана вашему приезду помимо беременности Анны? Насколько знаю, у нее с моим мужем любовь, да и случилось все по достижению восемнадцати лет. — Тень за спиной активно кивает, мол правда-правда, до восемнадцати ни-ни. — К сожалению, Филипп и не может ответить за содеянное, но когда он придет в себя, и в случае его вменяемости, уверяю, он обязательно свяжется с вами.

Судя по зверскому выражению лица Демида Какойтовича, я неправильно выбрала тон. Или пол при рождении, уверена, будь я мужиком, он бы говорил со мной иначе. Такие всегда боятся ответную силу.

— Откупиться думаешь?

— И в мыслях не было. И зачем? Анна получит деньги на содержание ребенка, все по закону.

— По закону. Слышь, Нюрка, по закону, — он чуть не плюется от возмущения. — А по закону держать мою доченьку в деревянной халупе, когда сама в таких хоромах живешь? Чай не барыня, подвинься, настоящая баба в дом пришла!

Я хмурюсь. Не понимаю, о какой бабе идет речь. Это он о… себе? Потому что поведение у этого Демида не совсем мужское. Видя мое недоумение, тот поясняет с сектантской убежденностью:

— Ты ж никто! Пустоцвет! Приживалка у этого Белого. Мне Нюра все рассказала, так что можешь глазищами своими не блымкать! Он с тобой из жалости не развелся, а так настоящая жена ему дочь моя. И все евошнее имущество теперь ей принадлежит. Нам, то есть.

— По закону мне, — за улыбкой сдерживаю ярость. Никто никогда не говорил со мной так.

— А по божьему закону — наше!

— Пап, не надо, — кидается Аня к отцу, но под суровым взглядом быстро смирнеет. Да она его боится! И сил девушке хватает только, чтобы снова передо мной извиниться, как вдруг Демид бахает кулаком об стол:

— Не хрен тут в извинениях рассыпаться, Нюра! Вот ничего бабе доверить нельзя! Приехала в слезах и пузатая, а я разбираться должен! Так, дамочка! Вещички свои собирай, да так, чтобы я видел. Чтобы ничего нашего в сумарь не прихватила! А то знаю я вас московских.

— Пап, пожалуйста, — всхлипывает Аня, но тот снова орет на нее:

— Молчать, дура! И спасибо скажи, что мальчонку твоего воспитаем! Нормальным хоть мужиком будет, а доверили бы ребенка такой как эта… — и очень выразительный взгляд на меня, — вырос бы какой-нибудь пидераст! Тьху!

Обычно я робею перед откровенным хамством, и просто не понимаю, как ему противостоять. Говорить с этим человеком на его же языке не получится. Я не владею славяно-быдляцким. Драться? Вызывать полицию? Нет, конечно, да и когда та приедет, Демид успеет и вещи мои и меня саму упаковать по частям в чемодан. Он вон какой здоровый. Я не могу придумать, что мне делать, как все решается само.

Кем?

Лосем в красных колготках. Хорошо, что Никита додумался накинуть сверху мой халат. Плохо, что халат только прикрыл ему то самое, так что теперь Савранский щеголял длинными мускулистыми ногами, затянутыми в капрон. Он смотрит на меня обеспокоенно, и что-то говорит, но от шока я не могу разобрать слов:

— Рим, прости, шмотки все в зале остались. Знаю, что должен был сидеть там, но это чмо так на тебя орет, что… можно я его убью, пожалуйста? Я без крови и, наверное, в подъезде, да? Чтобы полы потом не мыть.

— Убивай, конечно, — киваю я.

При виде мужика в красных колготках и плюшевом халате, лицо Демида багровеет. Шея, щеки и нос становятся цвета свеклы, а сам он начинает дрожать, как при инфаркте.

— Папочка, — кидается к нему дочь, но он ее не замечает. Вместо этого тычет в нас пальцем и кричит: — Вот они! Вот! Не врали в новостях, уже столицу заполонили эти пидерасты! Садомиты! Бесово отродье!

Никита задвигает меня себе за спину и танком прет на Демида, чтобы у того к инфаркту добавились еще и переломы. И даже колготки не мешают моему мальчику выглядеть мужественно. С таким зверским выражением лица Никита устрашает. Я одновременно и напугана и восхищена. Не из-за драки, а последствий, которые за ней будут.

Да и за что биться? За мою поруганную честь? Так слова Кузнецова меня не обидели, как не может обидеть собачий лай или насравший на голову голубь. Мы на разных ступенях развития и будет глупо воспринимать его всерьез. Или нам за квартиру драться? Но она не моя. И даже не Филиппа. И только сейчас, до меня доходит смысл этих слов.

Господи, она же и правда не моя! И мне не нужно что-то доказывать, выслушивать, переживать! Это чужая квартира и все равно, что с ней будет! А вот я, если останусь тут еще, кажется, сойду с ума.

— Никит, — зову тихо, но он все равно слышит. — Пойдем отсюда?

— Сейчас? А квартира?

— По божьему закону она их, все правильно. — И чуть громче, уже для остальных, — Демид Серафимович, мы мешать не будем. За вещами я завтра зайду, а вы пока обживайтесь.

К чести Никиты, он ничего не спрашивает, просто берет меня за руку и ведет вниз. В колготках, халате и кроссовках сорок шестого размера. У меня из вещей сумочка и ключи. И уверенность в том, что я делаю все правильно, даже не смотря на то, что поступок этот подлый.

Потому что, спустившись на второй этаж, я стучусь в квартиру напротив нашей. Уже здесь, на пороге меня обдает запахом квашеной капусты. Когда же дверь открывает Виноградов, хочется закрыть нос. Он такой же неприятный, как я его помню. Рыхлый, с красным алкогольным лицом и тягой к скандалам.

— Аристарх Павлович, — у меня заискивающая улыбка, но так надо, — я вот тут вещи собирала, подумала, может вам подняться, сделать замеры, посмотреть, что куда? — Маленькие, заплывшие жиром глаза, загораются, когда я говорю все это. Но на следующей фразе Виноградов вспыхивает как факел: — Тут правда… наверху Анечка Кузнецова, вы наверное ее помните. Так вот, их семья уверена, что квартира достанется им, вот, они и с вещами уже приехали. Может, вы уточните этот вопрос? А то я не знаю, как там в университете решили.

Тучный дядька развивает скорость берсерка и несется наверх, в мой дом, чтобы навести там свои порядки. Я услужливо пропускаю его вперед, не дай Бог запнется. Нельзя стоять на пути между преподавателем латыни и бесплатным государственным жильем. Жаль, я не смогу застать этот скандал, но если бы можно, сделала ставку на Виноградова. Тот в отличие от Кузнецова, может крыть матом на двух языках, один из которых мертвый.

Никита ждет меня внизу. Как только я спускаюсь, мы садимся в такси и под веселые взгляды водителя едем домой к Савранскому. Как минимум, ему нужно переодеться.

Но мы даже не успеваем дойти до его шкафа. Начинаем любить друг друга на пороге, стоя у стены. Адреналин шарашит по венам, разгоняя возбуждение и страсть. Мне очень хорошо вот здесь, в коридоре, потом там, на комоде, куда меня сажает Никита, а лучше всего становится в спальне. Когда большой, сильный мужчина засыпает у меня на плече. Сначала он. Потом я.

Просыпаюсь я, когда на улице становится темно. Осторожно выползаю из-под Никиты и беру телефон. Там несколько голосовых от Нюры и куча пропущенных от Насти.

Становится дурно. Господи, надеюсь, тут нет камер наблюдения? Или эти звонки можно отнести к материнской интуиции? Я еще смотрю на телефон, думая, что мне делать, как экран снова оживает.

— Алло, — хриплю в трубку и инстинктивно прикрываю рукой грудь. Вдруг и правда камеры.

Но нет, Настя расстроена и даже в ярости, вот только причина ее злости не в нас с Никитой.

— Бл*дь, научись уже включать на телефоне звук! Тут это… муж твой в себя прийти изволил!

Я холодею. От шока спина тотчас покрывается испариной.

— Он в себе? В смысле… как он? Нормально? При памяти?

— При памяти козла, — выплевывает подруга, — уже поставил всю больницу на уши, угрожает судами и требует, чтобы ты явилась сюда немедленно.

Иногда наша жизнь похожа на кино, иногда на художественный роман, иногда на песню.

Моя сейчас напоминает басню с неясной моралью.

Еще две недели назад я бы мчалась в Питер первым рейсом, плакала от счастья, платила любые деньги, лишь бы Филипп пришел в себя. Что я делаю сейчас? Сижу на подоконнике и смотрю на спящий город.

В квартире, куда меня привез Никита, пахнет французскими духами. Я не боюсь присутствия другой женщины, во-первых, у нас просто секс, и каждый имеет право на личную жизнь. Во-вторых, я точно помню любовь бабушки Сары к Шанель номер 5.

Хорошо, что бабуля умотала в круиз и не видит всего этого. Плохо, что я не смогу получить от нее правильный житейский совет.

Что делать? Что мне делать дальше?

Уснуть не получается. Мешают посторонние, непривычные уху звуки. Машины за окном, дыхание Никиты, стук моего сердца.

Оно бьется ровно, будто ничего не случилось.

Если бы в квартире были сигареты, я бы уже закурила, но я боюсь разбудить Ника, когда начну шарить по его полкам. А еще меня страшит мысль найти там что-то непредназначенное для моих глаз. Свидетельство о заключении брака? Фотографию девушки в рамке? Кружевные трусики? Не знаю, просто не хочу портить то, что уже забралось мне под кожу.

С Никитой хорошо. Но он всего лишь мальчик. Чудесный, чистый мальчик, которого не хочется портить этой грязью, а потому я его не бужу. И даже не оставляю записки, зачем? Молча собираюсь и ухожу, тихо заперев за собой дверь. Единственное, что я себе позволила — взять с вешалки его куртку. Апрель только днем делает вид, что он уже лето, по ночам город дрожит от холода, а я дрожу вместе с ним.

Когда я приезжаю на вокзал, часы показывают шесть утра. Я знаю это, потому что смотрю на электронное табло. Телефон пришлось выключить, после звонков от Насти и сообщений от Нюры.

Они с папой уехали из квартиры, тут профессор Виноградов не подвел. Нюра говорила об этом спокойно, без тени обиды и удивления, просто ставила перед фактом, пока на заднем плане надрывался ее психованный папаша. Он ужасный человек и, наверное, я даже понимаю, почему Аня так слепо полюбила моего мужа. Достаточно было просто улыбнуться, и девочка бы поплыла от счастья и восторга.

Вот только… разве это снимает ее вину?

А мою? Мою снимает?

Господи, как все сложно. И не становится проще, даже когда я встречаю на пороге больницы Настю. Она снова с дежурства, снова уставшая, но такая родная. Подруга обнимает меня, пока я неловко топчусь на месте.

— Тише, малышка, все хорошо.

Она гладит меня по голове, и нашептывает что-то приятное, а я хочу разрыдаться от нежности и злости на себя. Милая, ты так честна со мной в этой своей любви, а я скрываю от тебя самое важное. Никиту.

Ооох.

— Римка, давай перед встречей с ним ты поговоришь с нашим главным? — Настя ведет меня по лестнице в низ и трещит без умолку. Она, как и я, пытается бороться с нервами.

— Не нужно, я хочу поскорее все закончить, понимаешь?

— Угу, но вряд ли получится, — угрюмо бурчит Савранская. Лицо у нее при этом самое мрачное. — Я тебя предупредить кое о чем должна.

Наверное, следовало остановиться и прислушаться к тому, что она говорит. Но вместо этого я толкаю дверь, захожу в палату и вижу его.

Не мужа, а нашего агента Фомичева, который как пиранья, первым явился на вкус крови.

А за ним, за его широкой спиной полулежа, шевелится Филипп. Он вскидывает голову, когда я захожу. Худой и бледный, Белый будто бы постарел за эти две недели на десять лет.

— Римма, душа моя, ну, почему так долго? Эти идиоты ничего не смыслят в медицине, мы уже связались с Мюнхеном! На ноги я видите ли не встану! Никаких условий, они мне даже транспорт нормальной не смогли найти, пришлось доставать по своим каналам! Давай, девочка, слезы в сторону, нас ждет большая работа!

Я в ступоре. Стою и не могу отвезти глаз. Не с Филиппа, его я даже не вижу. Весь обзор загораживает огромная навороченная инвалидная коляска по центру палаты.

— Вот об этом я и хотела сказать, — зло бурчит Настя у меня за спиной.

Дорогие девочки, спасибо, что доверились мне настолько, что купили книгу. Разрешили провести вас через мой мир и показать, чем я живу. Бывает, что и таким вот Г..., как Белый. Но в этой истории я как ни в какой другой горю огнем мести. Правда все будет поэтапно, не сразу. И месть у меня выйдет… ох, подруги, которым я рассказала сюжет просили закрыть рот и не спойлерить, поэтому умолкаю и тут! Как всегда, очень рада вашим комментариям и ценю каждую оценку, каждую звездочку, которую вы поставили! Спасибо!

Медленно, будто в клетку с тигром, захожу в палату. Дверь за спиной бахает, отчего я вздрагиваю. Нервы ни к черту! С другой стороны, какими им еще быть? Спасибо, что не бьюсь в истерике и не глотаю горстями седативные. И благодарить за это надо не мою нервную систему, а Никиту и его методы успокоения.

— Римма, ну чего стоишь, как неродная. Может, обнимешь мужа? — Филипп вскидывает вверх лицо, из-за мутных стекол очков я едва вижу его глаза. Тоже мутные. И злые.

— Что с твоими ногами? — Хриплю я.

— С моими ногами, Риммочка все будет хорошо, как только я найду нормальную клинику, а не эту богадельню! Эти идиоты с самого начала могли транспортировать меня в Москву, но нет же, им о престиже думать нужно! Не каждый день такая знаменитость попадает в больницу, чтобы так просто меня отпустить. Фома! — Это уже в сторону своего агента. — Ну что там Мюнхен, дает условия?

Фомичев рисует в воздухе ручкой какой-то знак. Все это время он работает за ноутбуком, попутно говорит по телефону, зажав аппарат ухом, и что-то пишет в блокнот. Такая работоспособность даже заставляет восхититься — этот выжмет из выздоровления моего мужа максимум. И в подтверждение собственных мыслей слышу сбившийся голос:

— Фил, сначала нужно пресс конференцию организовать, пока ты харю не отъел. Желательно прямо здесь, для остроты ощущений, так сказать. — И помедлив пару секунд, добавляет: — Жаль синяки прошли, придется новые рисовать.

Этот разговор один в один напоминает все предыдущие. Не важно за какой период, просто встреча писателя и его литературного агента, я видела их сотни. Фомичев всегда знал, как сделать на книгах Белого деньги, муж этим пользовался, потому что помимо гонораров он получал сокровища другого рода — славу.

Внимание, почитание, любовь.

И хоть один еле ворочает языком (уверенна, Белый еще под препаратами), а второй явно сожалеет что его подопечный не сдох (мертвого писателя продать куда проще чем живого) они снова и снова повторяют то, что делали всегда.

Какой-то страшный фильм с кольцевым сюжетом, где все действие вертится по кругу.

Единственное, что выбивается из привычного цикла — недовольный голос Насти.

— Филипп, это больница, а не реквизит твоего шоу. Хочешь журналистов, подожди пока выпишешься, а дальше врубай камеру и хоть бенгальские огни в жопу себе засунь. На потеху публике, так сказать.

Белый бросает нечитаемый взгляд нашу сторону. Внутренности непроизвольно сжимаются от нехорошего предчувствия. И не зря.

— Настенька, я ведь не побоюсь того, что ты друг семьи. — Бесцветно цедит Фил. — Сгною вместе с Вашим Александром Васильевичем, за то, что вы мне здоровье угробили!

— Угробила тебя езда по встречке, а не наш главный, — огрызается Настя, пока я выталкиваю подругу за дверь. Ей незачем подставлять себя под удар, а зная характер Савранской, та из чистого упрямства будет переть против моего муженька, пока лоб себе не расшибет.

Когда мы оказываемся в коридоре, Настя хватает меня за край куртки. Пару секунд непонимающе смотрит на знакомую ткань, потом встряхивает головой, будто сгоняет странное видение. Я напряженно жду. Как глупо, я и забыла, что на мне куртка ее сына.

Так подставиться, спалиться на самой ерунде — мне точно не стоит заводить отношения с женатыми мужчинами. Помимо моральной стороны вопроса, уверена, его жена обо всем догадается в первую же минуту нашей связи.

Мозг лихорадочно придумывает ответ на вопрос: «Почему же я приехала в одежде Никиты». Но оправдываться к счастью не приходится. Наверное, подруга не успевает сопоставить картинку и дикую для себя мысль, а вместо этого снова говорит про моего пока еще мужа:

— Римка, он действительно парализован, и наши не дают никаких прогнозов. Если будет делать вид, что потерял память, не верь, а про ноги правда. Слабая чувствительность.

Хмурюсь:

— Он может доставить вам проблемы?

Мне очень не хочется, чтобы в клинике, где работает Настя, начались проверки и суды. Тот милейший врач, который рассказывал мне о состоянии мужа, не заслужил получить вместо благодарности увольнение и волчий билет. Но подруга равнодушно жмет плечами.

— Не знаю. Нервы попортит, разве что. Уже с утра поднял прокуратуру и Минздрав, но мы тоже не пальцем деланные. О какой реабилитации идет речь, когда он в коме изволил валяться? В общем, отбрешемся.

— Вот и хорошо.

Я ободряюще глажу ее по руке, и, пока она не успела опомниться, пулей проскакиваю обратно в палату, чтобы в следующую секунду замкнуться на замок. Странно, что здесь на дверях вообще есть замки. Тотчас посещает мысль, что, наверное, эта ВИП палата появилась на месте другого кабинета и рабочие просто не стали менять двери, оставили все как есть.

Эта халатность сейчас мне на руку. Потарабанив немного, Настя психует и идет за слесарем, чтобы тот взломал замок. Глупая, она не понимает, что ей не нужно здесь находиться. Что я спасаю ее время и нервы, беру весь удар на себя.

Услышав шум, Белый переводит тяжелый взгляд с планшета на меня и просит:

— Сядь сюда, хоть рассмотрю тебя ближе.

Он хлопает по кровати рядом с собой, как хозяин, который указывает собаке на ее место. Я закусываю губу, чтобы не сорваться и не наговорить лишнего. Скандал мне не нужен. Наверное, стоило бы усыпать его бдительность, сесть рядом, как и просит Филипп, но я не могу. Мне физически противно находиться с ним в одной комнате. О том, чтобы коснуться его рукой не может быть и речи.

— Шери, я так долго был в коме? Кажется, ты очень изменилась за эти две недели. Не заставляй меня сомневаться в себе, просто сядь рядом. — Он усмехается, в голосе появляется непривычный металл. — Или муж калека тебе уже не нужен?

Лицо Белого непривычно каменеет и сейчас он больше похож на восковую фигуру, чем на человека. Страшное зрелище. Я борю в себе желание сбежать из палаты вслед за Настей, силой заставляю не двинуться с места, не проявлять слабости, держаться.

Филип сглатывает. Кадык на шее дергается вниз, прячется за воротом уродливой больничной робы.

— Римма, — он не успевает закончить мысль, как его обрывает Фомичев.

— Филя, Мюнхен дал добро, заказываю билеты. У тебя есть текущая виза? Мне придется делать, но попробую по ускоренной программе.

— У меня и у Риммы стоит Франция, думаю, по ней легко попасть в Германию, — судя по ответу, Белый уверен, что я полечу с ним.

Что ж, придется расстроить благоверного. Отталкиваюсь спиной от двери, делаю шаг вперед и спрашиваю, глядя прямо в глаза Филиппа:

— А Ане Кузнецовой мы успеем сделать визу? Ты же не можешь лететь в Мюнхен без своей любовницы…

Ну, вот и все. Он знает о том, что знаю я. Еще несколько секунд стою в оцепенении, жду от него реакции — удивления, шока, или, упаси Господь, ужаса — но не вижу ничего в серых, пустых глазах. В анатомическом скелете больше жизни, чем сейчас в моем муже.

— Фом, ты не против оставить нас с Риммой наедине, — бросает в сторону Филипп.

Его агент складывает ноутбук в сумку и, засунув ее под мышку, медленно идет к двери. Поравнявшись со мной, Антон останавливается и хочет что-то сказать, но Фил поторапливает его:

— И, пожалуйста, дружище, реши Мюнхен как можно скорее. Кажется, мне точно вреден местный воздух.

Вижу нечитаемую ухмылку на лице Фомичева. Тот сделает все, и даже закопает в парке чей-то труп, если об этом попросит Белый. Но идиллия прекратится, как только муж перестанет приносить издательству деньги. Странно, что при этом сам Филипп свято верит в нерушимость их дружбы. И в крепость наших брачных уз, иначе не сказал бы следующее:

— Милая, Кузнецова провокатор и истеричка, я не знаю всей низости, которую она тебе рассказала, но мне жаль, что ты вообще коснулась этой грязи. Подойди ко мне, девочка, я хочу стереть с твоих губ эту грустную улыбку.

И снова хлопок ладони по кровати. И снова я бьюсь лопатками о дверной косяк, в попытке слиться со стеной.

Филипп пугает. Не безумным блеском во взгляде, а нечеловеческим спокойствием и тоном, которым он говорит эти страшные вещи.

— То есть ты с Аней не спал?

Вздыхает. Тянется к часам на запястье и слишком поздно вспоминает, что их с него сняли, как только Фил поступил в больницу. Ему не на что отвлекаться и некуда бежать. По сути, он даже более безобидный чем моющая губка. А если начнет что-то такое говорить, то я просто уйду. Немощный и жалкий, он больше не имеет надо мной власти. Потерял вместе с тем странным чувством, которое я к нему испытывала. Не любовь, а собачья преданность. Он и обращается со мной по инерции — как с псиной.

— Так ты с ней не спал, — решаюсь повторить вопрос.

— Не будь глупышкой, Шери. — Хмурится этот подонок. — Разумеется, у нас было, я увлекающийся человек, творческая личность и не хотел дергать тебя от работы своими плотскими желаниями.

Вот как завернул. Плотские желания. И я даже ему верю, больно правдоподобно звучит мой муж, вот только бедная Нюра совсем не поняла свою роль в этой социальной пирамиде чувств. Она думала, что стоит на самом верху, как муза и мать сына великого писателя. А оказалась просто подставкой под колено и кое-что еще, отвечающее за «плотские желания».

На секунду мне стало жаль эту дурочку. И себя тоже жаль. Мне понадобилось больше десяти лет, чтобы разглядеть Черную душу Белого. Кузнецова отделалась каким-то годом. Так что не понятно, кто из нас двоих дура?

— Римма, не уходи. Глупо ругаться по такому поводу, я люблю тебя, и ты это знаешь.

— Ты любишь только себя, — отмахиваюсь я, — остальных даже не замечаешь.

Смотрю по сторонам, вижу неприметный табурет, на котором недавно сидел Фомичев. Иду к нему и сажусь, чтобы не дай Бог, не свалиться. Стена за спиной больше не кажется мне такой надежной.

— Фил, я ухожу от тебя.

— Не думаю, что ты это сделаешь, — он упрямо качает головой и смотрит на меня так, что хочется отвернуться.

И я отворачиваюсь. Малодушно изучаю окно, и плевать, что ничего кроме серой кромки неба отсюда не разглядишь.

— Римма, сказать тебе, почему ты не уйдешь?

— Не надо, пускай сохранится интрига.

— Ненавижу интриги. Даже в своих книгах их не пишу.

— Зато пишу я.

— Шееери, это низко. — Я слышу, как он подается вперед и на секунду, на короткий как выстрел миг, цепенею, потому что боюсь, что Филипп подойдет ко мне. И только потом, придя в себя, приказываю себе дышать.

— После всего что ты сделал, я могу поступить низко.

— И что же? Забрал из бедной семьи? Выучил? Женился? Вывел в свет? Обучил манерам? Воспитал? Дал работу? Платил, в конце концов? У тебя была самая высокая по региону зарплата, и ты это знаешь. Так что не понимаю причину твоих недовольств.

— Я очень довольна, Белый, — в раздражении шиплю на мужа, — а когда мы разведемся, то стану еще довольней. Фил, я серьезно.

— Нет, моя милая девочка. Ты не бросишь в беде того, кто почти умер. Мне нужна твоя помощь, без тебя я не восстановлюсь, и мы оба это понимаем. Поступить так с инвалидом низко, а ты не такая. Ты чудесная, светлая, чистая фея, которую мне посчастливилось найти.

Я поворачиваюсь обратно к койке. Господи, какая пошлость! Бесталанная гадкая бурда, на которую я раньше велась! На секунду стало за себя стыдно, как иногда бывает стыдно за бабушку, которые ни к месту рассказывала соседям, что я родилась три пятьсот ровно, и какала по три раза на день.

Так там хотя бы возраст и все сопутствующие проблемы. А у меня что? Ранняя деменция? Психические отклонения? Гипноз?!

Филипп продолжает рассказывать о том, какая я на самом деле уникальная и как он никогда бы не смог найти мне замену. А Нюра? Просто глупая ошибка, случившаяся с ним зимой, когда он изнывал от холода и тоски.

Я теряюсь в его словах. Физически чувствую, как Филипп плетет вокруг меня паутину, чтобы я бабочкой прилипла и забилась в ней, не смея улететь. Да, наверное, это все-таки гипноз. И убитая в детстве самооценка.

Встряхиваю головой, смотрю на циферблат часов. У меня, в отличие от Белого, на руке красуются маленькие Seiko, которые показывают три часа дня. Время обедать, а я даже не ужинала.

— Значит, Нюра для тебя ничего не значит? — машинально повторяю слова мужа.

— Разовая связь, о которой нужно забыть.

— Ладно, — я поднимаюсь с места, — о ней забудем. А что с ее ребенком прикажешь делать?

Наверное, я наивная, или меня в детстве уронили головой на кафельный пол, потому что я все еще жду. Раскаяния. Слез. Того, что человек, который испортил мне жизнь возьмет и признает это, попросит прощения, чтобы оставить мне шанс ему в этом отказать. Я идиотка, раз надеюсь на зачатки человечности в этом недочеловеке.

Лицо Белого невозмутимо, и теперь он не только цветом кожи, но эмоциями похож на камень. Даже бровью не ведет!

— Ничего не хочешь сказать? — Ну вот, а я уже срываюсь. Голос дрожит, и губы кривятся от подступающих слез. Мне хочется отвернуться, чтобы Филипп не видел меня такой, но я с мазохистским удовольствием заставляю себя и дальше смотреть на мужа. Мне больно, по-настоящему больно, и я не хочу скрывать это от гада, который эту самую боль мне причинил. — Почему молчишь, Фил? Впервые в жизни тебя подвели слова?

— Думаю, как обнять тебя, дурочка. Я к тебе не могу, ты ко мне не хочешь, — грустно улыбается он.

И эта улыбка выбивает из меня дух, то малое, за что я ещё держалась.

Сейчас он выглядит один в один как тот Филипп, которого я когда-то полюбила. Видеть его таким, то же самое, что встретить давно умершего человека, которого успел похоронить и оплакать.

«Его не существует» — молюсь про себя, — «и никогда не существовала, Римма, ты себе все это выдумала!».

— Ты ведь никогда не хотел детей, — смотрю в пол, в стену, в окно — куда угодно, лишь бы не на него.

— Шери, откуда в тебе это? — Стонет Белый. — Конечно, я хотел ребенка, и очень страдал, зная, что ты никогда не подаришь мне сына.

— И завел его на стороне…

— Глупышка. Ты бы ни за что не согласилась на суррогатное материнство, я ведь тебя знаю, а так… Когда Анна сказала, что беременна, я уже знал, что этот мальчик дан нам с тобой Богом. Это наш с тобой сын.

Поднимаю на мужа красные, воспаленные глаза:

— Ты бредишь?

— Конечно, без тебя мои мысли всегда путаются. Ну же, не плачь, моя хорошая. Я правда не ожидал, что все так выйдет, думал увезти Анну в Питер, чтобы она никак не могла тебя задеть, обеспечить ей достойный уход, пока она не родит, и потом забрать ребенка нам.

— А мне сказать, что нашел его под дверью?

Белый устало хмурится, и я знаю, почему. Он ненавидит примитивные метафоры и плохой юмор, а это все, на что я сейчас способна.

— Римма, я бы сказал тебе правду, очень мягко и осторожно подвел к тому, что мой обман был необходимостью. Ты хочешь малыша, я мечтаю о нем и чудо случилось, у нас будет свой ребенок. Неужели ты не рада?

— До смерти, — шепчу я. — А что Нюра? Что бы ты сказал ей?

— Тоже правду. — Кивает он. — Ну, какая из Анечки мать, она сама еще ребенок! У нее впереди вся жизнь, и не вина этой бедной девочки, что она в меня влюбилась, а я не смог устоять в минуту слабости. Я спасу ее, тем, что заберу этого кроху. Анна сможет доучиться, не здесь уже, а подальше от нас, разумеется. А мы с тобой станем родителями. Самыми лучшими для самого лучшего малыша. Моим по крови, твоим по сердцу.

Руки дрожат, и это особенно заметно, когда я пытаюсь запахнуть на груди куртку Никиты. Раза с пятого у меня получается это сделать и вдруг становится не так страшно. Плотный деним как броня окружает меня со всех сторон, принося вместе с теплом уверенность, силу и желание бороться. Я поднимаю лицо вверх, и смотрю прямо. На человека, которого предпочла бы не видеть.

Ни-ког-да.

— Не пойму, кто скрывается под этой маской, Фил? Умный манипулятор или тупой урод?

Губы белого вытягиваются в тонкую нить:

— Римма, неужели ты совсем забыла хорошие манеры?

— Все-таки тупой урод, — киваю я. Встаю со своего стула и прячу ладони в безразмерных карманах куртки. Не хочу доставить Филу такое удовольствие — видеть, как меня трясет. — Филипп, мы разводимся, все документы будут готовы, когда ты вернешься из Мюнхена. Делить нам особо нечего, квартиру, в которой мы жили, забрал университет. Кстати, Виноградов сказал, что твой буфет идеально подходит для засола капусты.

Со злорадством отмечаю как побелело лицо мужа, Виноградова тот ненавидел и просто не переживет, что придется отдать любимую квартирку этому пьяному скандалисту. Любуюсь результатом своих слов и добиваю:

— А деньги, которые ты снял на содержание Нюрочки, все-таки придется поделить. Ребенка оставь себе. Твое инвалидное кресло идеально сочетается с послеродовой депрессией Нюры, вечным недосыпом из-за колик и желанием сдохнуть.

Он молча провожает меня взглядом, таким острым, что порезаться можно, но я только ровнее держу спину, да тверже иду прочь. На пороге поворачиваюсь:

— Развлекайся, Шери. Как хочешь и с кем хочешь. Только уже без меня.

Последнее, что я вижу — побелевшее лицо Белого, который мне никогда не простит собственную минуту слабости.

Я выхожу из палаты, не оглядываясь, иду по коридору и почти перехожу на бег, лишь бы поскорее выбраться из чертовой больницы, и больше никогда не возвращаться обратно.

Не зря я ненавижу все это: врачебные халаты, запах хлорки, белые до синевы стены и свет, от которого режет глаза. Само определение больницы предупреждает, что ничего хорошего здесь нет. Только боль. Жаль, что мы больше не говорим «лечебница». Хорошее было слово, правильное.

Я думаю обо всем этом, лишь бы забыть другое.

Например то, как слила в выгребную яму собственную жизнь. Полюбила морального урода Белого, отдала себя его комфорту и удобству. Не нашему, тогда было бы не так обидно. Но я же просто с какого-то хрена принесла себя на алтарь его успеха, его амбиций, ЕГО счастья, полностью наплевав на свое.

А где во всей этой истории я? Осталась на пороге больницы. Этой, или той другой, когда лично убила нашего малыша — не важно.

От усталости крутит кости, от осознания происходящего мутит и тошнит.

— Римма, он тебе что-то сказал? — Слышу обеспокоенный голос Насти, но саму ее не вижу, она спряталась под лестницей внизу и ждет.

Обнимаю подругу и чувствую, как она держит меня, гладит по спине, что-то шепчет на ухо. Вздрагиваю от каждого прикосновения, как дикий котенок дрожит от непривычной ласки, и только спустя минуту замираю, убаюканная ее нежными руками.

— Все хорошо, Риммочка, все будет хорошо.

И от этих слов мне становится еще гаже, потому что теперь я не просто дура, но и предательница, которая врет своей подруге. Человеку, ближе которого у меня никого нет.

— Ну, ты чего ревешь? Хватит влажность разводить, дуй к нам домой, там Тимур ужин накрыл. Будет долма и твой любимый томатный сок.

Настя отстраняется, почти с силой сдирает меня со своего плеча. Я до последнего сопротивляюсь, потому что не хочу стоять вот так — прямо перед подругой — и смотреть в ее глаза.

— Ты не заболела? — Она обеспокоенно прикладывает ладонь к моему лбу. — Да нет, вроде. Но ты какая-то странная. Точно все в порядке? Помимо очевидного звездеца с Белым, разумеется.

Давлю из себя улыбку, потому что не знаю, что еще сказать. Впервые в жизни у меня от Насти есть секрет, и мне от этого очень плохо. Я никогда ничего не скрывала от Савранской и начать свой путь обмана решила с козырей — секса с ее сыном.

Фу, даже произносить такое стремно.

Наверное, мне стоило приехать в Питер еще и потому, чтобы здесь, с большого расстояния увидеть, как мелко я стала мыслить и поступать. Единственное, что нужно сейчас сделать — вернуться обратно в Москву и навсегда разорвать эту связь. Просто секс не совсем прост, и в отношении двоих взрослых участвует не совсем двое. Нас четверо: я, Никита, его мать и мое чувство вины.

Да, самое правильное объясниться с Ником, он умный парень и обязательно поймет, какую глупость мы сделали. А потом вместе решим, нужно ли рассказывать об этом Насте или пускай останется нашим секретом, историей из прошлого, вспоминать которую и смешно и грустно.

— Римма, прием! — Настя щелкает пальцами, пытаясь вывести меня из оцепенения.

— Прости, я так плохо спала, — и снова краснею, вспоминая, почему.

— Ага. Ну, значит, у нас отдохнешь. Дуй сразу на такси, ключи не даю, тебе Томка откроет.

— Конечно, — я порывисто обнимаю Настю и шепчу ей в макушку: — спасибо!

— За что? — Подруга непонимающе хмурит брови.

— За то, что ты такая чудесная!

И все. Ну, правда, что еще сказать? За то, как воспитала для меня сына? За его охрененное чувство юмора? За тренировки от Тимура, благодаря которым Никита меня на руках носит? За гигабайты порно, которые он пересмотрел в старшей школе и теперь творит такое, что у меня до сих пор ноги подкашиваются?

Наверное, это не совсем то, что она бы хотела слышать. Поэтому просто спасибо — малодушно, зато искренне. Настя чудесная и она не заслуживает такого поганого друга как я.

Мы быстро прощаемся, потому что внизу меня уже ждет серая лада, машина под цвет погоды, настроению и городу. Сегодня в Питере опять дождь. Я сильнее кутаюсь в куртку Никиты и снова чувствую его запах. Почему то он меня успокаивает, и в салон уже садится привычная, невозмутимая Римма, у которой есть четкий план, как жить дальше.

Вместо адреса Насти, называю улицу Рубинштейна, давно не была в Питере, но в свой последний раз мы с Савранской гуляли именно здесь. Прогулки меня всегда успокаивают, а сейчас вместе с терапевтическим эффектом они дают время на подумать.

Итак, развод. Я хочу не просто разойтись, но и размотать своего муженька так, чтобы он еще лет пять у психиатра нервный тик лечил. Не уверена, что мне под силу, но лучше мечтать об этом, чем о том, как травлю Белого ядом.

Из брака с Филиппом я уйду со своей квартирой, с половиной наших накоплений, с фамилией, которая даст мне в любой точке хороший старт и с опытом работы, о котором раньше я могла только мечтать. Это много и я буду биться за каждый пункт из своего списка. Возвращаюсь в Москву и первым делом ищу хорошего адвоката. Или нет, сначала нужно поговорить с Никитой, этот вопрос беспокоит меня даже больше развода.

Словно по волшебству именно в этот момент мой телефон оживает. На экране загорается унизительная надпись: Никита (Настин сын). Господи, даже техника ополчилась против и тычет в меня собственным же позором. Почему я не записала его просто как Никита? Тогда сейчас мне было бы не так стыдно.

Я смотрю на дисплей, жду, когда на том конце провода у кого-то сдадут нервы. Но Никита упертый. Через пару секунд после первого звонка следует второй и тоже без ответа. В перерыве между вторым и третьим, успеваю зайти в пропущенные, и вижу, что Ник всю ночь обрывал мне телефон. Да… а я думала, он крепко спит.

Телефон снова оживает, на этот раз звонит Настя. Понимаю, что семейство Савранских не оставит меня в покое и пишу подруге сообщение. Объясняю, что я решила пораньше вернуться в Москву. Извиняюсь за неудобства.

Отправлено. Прочитано. И прежде чем она ответит, я выключаю айфон. Вот так…

Гулять мне уже не хочется, и поэтому я сразу еду на вокзал. В поезде наконец удается поспать — спасибо Никите за куртку. Скрутив ее в жгут, я получаю удобную подушку. Впервые за долгое время мне не снятся кошмары.

Домой приезжаю затемно. Чтобы не включать телефон, приходится нанять бомбилу на вокзале, которому я плачу раза в три больше, чем если бы заказывала такси через приложение. Вся эта суета нужна, чтобы отсрочить встречу с Никитой. Не сбрасывать его звонки и не пытаться игнорировать его сообщения.

Я кажусь себе очень умной, почти стратегом, пока не поднимаюсь на свой этаж. Там, Облокотившись спиной о дверь, сидит Савранский.

Его глаза закрыты, и по мелко дрожащим ресницам понимаю, что Никита спит. Тихонько, чтобы не разбудить, глажу его по щеке. Это прощальная нежность, первая и последняя, поэтому я медленно отсчитываю секунды, мечтая, чтобы они не гнались так быстро.

На самом деле мне хочется его касаться. Нравится чувствовать, как отзывается под пальцами кожа, видеть, как он улыбается во сне, слышать его спокойное, ровное дыхание. Я готова сидеть здесь до утра, но вдруг мои пальцы перехватывает его рука. Ресницы вздрагивают еще раз, и, открыв глаза, Никита сразу узнает меня.

— Я думал, ты ушла, — бурчит этот медведь и с силой прижимает меня к себе, сдавливая ребра до хруста. — Совсем ушла. Не делай так больше, пожалуйста…

Я еще пытаюсь что-то ответить, но это трудно делать, когда твой нос крепко впечатался в чужую грудь. Савранский отрывает меня от пола, обнимает, громко дышит мне в макушку, и поминутно то радуется, то ругается.

И то и другое он делает со свойственным юности размахом.

В какой-то момент мне становится страшно, что сейчас из квартиры напротив выйдут соседи и увидят ночное шоу, которое мы им организовали. Они люди тихие, интеллигентные, но даже перед ними не хочется светить Никитой. Как-то это все… чересчур.

— Пожалуйста, отпусти меня, — и, чтобы уж наверняка, добавляю, — ты делаешь мне больно.

Тотчас мои пятки касаются пола.

Никита отстраняется и радостно, с какой-то щенячьей преданностью заглядывает мне в глаза, отчего все внутри меня холодеет. Не смотрят так на случайных любовниц, старых неинтересных теток, или маминых подруг.

— Пройдем в дом, — да и у самой меня голос дрожит как на экзамене. И, кажется, что от волнения я задохнусь.

Не с первого раза попадаю ключом в замочную скважину.

Не с первого раза Никита находит рукой свет.

Зато друг друга мы определяем безошибочно. Губами, касаниями, тихими стонами в ночной темноте. Пока Никита стягивает с меня джинсы, я еще помню, что должна была с ним поговорить, но уже забыла, о чем.

О том, что нам надо расстаться? Да, определенно надо. Чуть позже, через пять минут, когда мы, наконец, закончим лечить друг друга. Понятия не имею, чем болен Никита, но чувствую, как становится лучше мне. С каждой секундой, с каждым стуком наших сердец — моего заполошного, и его ровного, уверенного — мне становится легче.

И ему тоже.

Ему тоже это надо. Иначе он не сходи бы с ума в этой безумной, не поддающейся логике страсти.

То, что мы творим на кухне — самое яркое зрелище в жизни нашего комода. Пик в его бесполезной столетней жизни. Да и другая мебель выглядит как-то пристыженно и удивленно, что сразу замечает Никита.

— После такого мы должны сжечь этот стол, боюсь, его дореволюционное Сиятельство не потерпит такого обращения с собой. — Никита целует меня в плечо, и шепчет: — Ты же не собиралась брать его с собой?

— Нет, все это мебель Белого, так что…

Договорить не получается, в легких просто не хватает воздуха, будто только что я на скорость бежала спринт. Тяжело дышу, убаюканная чужими руками, Никита гладит меня по бедру, пока я пытаюсь поймать за хвост ускользающие мысли.

В голове одуряюще пусто, как бывает в новой квартире. Сладко щемит сердце от собственной всесильности. Я могу что угодно: снести стены, переклеить обои, заколотить дверь в кладовую или вообще разобрать ее. Меня не тяготит старый опыт, потому что теперь можно заново.

Стол, конечно, жаль, его, в отличие от комода, я любила. Но он часть прошлого, о котором хочется забыть, поэтому я легко шучу о том, как мы с Никитой спалим всю мебель к чертям.

Я так расслаблена, почти заснула вот здесь, на полу гостиной, как вдруг меня будит тихий вопрос:

— Как прошла ваша встреча с Филиппом?

— Обычно, — жму плечами, — то есть никак.

Я не хочу говорить на эту тему ни с кем, кроме собственного юриста. С последним и то по необходимости. Почему-то становится очень стыдно вспоминать, какая я идиотка, раз вообще во все это влезла.

И я знаю, что Никита не со зла, ему просто любопытно, или неловко от того, что нам не о чем говорить, но я все равно напрягаюсь, залажу обратно в свою скорлупу.

— А что ты делал сегодня, — спрашиваю, чтобы было не так странно одеваться в тишине.

Ищу и натягиваю обратно джинсы, пока Никита лениво потягивается на полу.

— Ничего особенного, — отвечает он, — сначала искал тебя. Потом, когда узнал, что ты в Питере, искал квартиру тебе.

Замираю. Как есть со спущенными до бедер штанами. Никита торжествующе улыбается, видя, в какой шок меня вогнали его слова.

— Квартиру?

— Ага, тебе же надо куда-то съехать.

— И как, нашел? — Все это пока кажется шуткой, но перестает быть смешным, когда замечаю, как кивает Никита. Энергично, уверенно.

— Да, уже заключил договор и могу помочь тебе с переездом.

Руки опускаются, прежде чем я натянула джинсы на талию. Кажется, сегодня мне лучше не одеваться вовсе.

— А ты не думал, что это должна сделать я?

Он хмурится:

— Зачем?

— Ммм, может потому, что я знаю, что мне нужно и должна сама выбрать себе квартиру?

— Выбирай, но это займет время, а тебе наверняка нужно побыстрее. Мама рассказала, какое шоу устроил Белый в больнице. Я подумал, ты даже за вещами сюда не вернешься после его выписки. А так… я просто снял то, что тебе понравится и все.

— И что же мне нравится, — хриплю я.

Никита закидывает руки за голову и равнодушно жмет плечами, вся эта ситуация его не волнует, будто не он только что потратил целый день и кучу денег ради чужого комфорта.

— Свежий ремонт, старый фонд в центре, большая кухня, чтобы ты могла там работать, и спальня с окнами на восток, ты не любишь яркое солнце. Приятные хозяева, тихие соседи, возможность поставить свою кровать со своим матрасом, ортопедическим, разумеется. А, ну и какая-нибудь безделушка из прошлого, типа такого вот стола. У тебя в квартире будет рояль.

— Очаровательно, — обалдело шепчу я.

Джинсы, уже натянутые на бедра, все так же расстегнуты. Пальцы дрожат настолько, что я просто не могу захватить ногтем пуговицу. Промахиваюсь снова и снова.

Во рту пересохло, а от нервов все плывет перед глазами.

Моргаю. Смотрю на Никиту, и не понимаю, что происходит?

Он не просто снял для меня квартиру, судя по описанию, он снял идеальную квартиру, и даже я бы не смогла подобрать себе лучше. Но как?! Откуда?!

— Что не так? — Он облокачивается на кулак и нагло улыбается во все тридцать два зуба.

Все. Все не так! К примеру, как я могла встрять в отношения с сыном моей лучшей подруги и куда теперь бежать? В квартиру, которую он же для меня и снял?

Господи, бред какой-то.

Шлю пуговицу лесом, и просто спускаю кофту поверх пояса штанов. Все равно меня никто не видит, так что могу позволить себе выглядеть неряшливо. И сейчас, когда я уже одета, остается прикрыть вон то голое чудо с кубиками на животе и рубиками в голове. Поднимаю с пола и кидаю Никите рубашку, тот ловко ловит ее за воротник.

Пока он одевается, стараюсь смотреть в другую сторону. Сейчас мне ужасно неловко видеть перед собой голого Савранского.

— Слушай, я понимаю, что тебя немного тряхнуло за сегодня, но вообще я ждал спасибо, — недовольно бросает он, сразу после того, как натянул на себя штаны. Сделал он это куда быстрее меня и вообще выглядит не так потерянно, как я. Обычный Никита, каким я его всегда помню. Отрешенный, ироничный, добрый балабол. На секунду начинаю сомневаться, что нравлюсь ему. Кажется, я себе придумала несуществующие чувства и сама же в них поверила.

Или нет?

— Никит, скажи, сколько я тебе должна, я хочу перевести деньги за квартиру.

Почему-то я уверена, что он не возьмет с меня ни рубля. Поворачиваюсь, смотрю на Савранского жадно, почти не моргаю. Я должна, я просто обязана увидеть в его лице что-то… Господи, что? Чувства ко мне? Любовь к женщине, которую он знает с детства? И которая старше его на целых десять лет?!

Это же просто смешно. Никита проявляет заботу, немного неуместную, но этим он так похож на свою мать. Никакой влюбленности быть не может, все это я себе просто выдумала!

Но я все равно жду, напряженно всматриваюсь в синие как озера глаза и насупленные брови.

Наконец Савранский улыбается:

— Конечно, вернешь. Извини, но я не так богат, чтобы раскидываться деньгами на левых, хоть и очень сексуальных девчонок. Так что ты переведешь за первый и последний месяц, плюс депозит и риэлтерский сбор. Или ты думала, это такой подарок?

Я выдыхаю. И делаю это слишком громко, потому что Никита, услышав мой облегченный вздох, весело хохочет, задрав голову вверх.

— Римма, ну ты даешь. Небось, решила, что я в тебя влюбился? — Молчу, чтобы не сказать лишнего, но Никита меня даже не слушает, — прости, подруга, но мое сердце уже занято. А квартира, мне тупо повезло, риелтор одна знакомая дамочка, которой я оказал некую услугу, — он весело водит бровями, намекая на характер этой услуги, — так что она подбирала хату для меня. Я давно планировал съехать от бабули, но решил уступить ее тебе, мне то еще есть где жить, а тебя не сегодня — завтра твой дворянин попрет-с.

Улыбаюсь. Все так просто и логично, что даже удивительно, как я сама этого не поняла. Придумала себе что-то, поверила и уже расстроилась.

Вот только сейчас, когда я знаю, что Никите нет до меня дела и помимо стардартных подружек имеется еще и риелтор с привилегиями, почему-то на душе остается странная горечь, а подсознание из всех сил пытается достучаться до меня, голося на одной ноте:

«Дура!».

Наверное, если бы не Никита, я бы никогда не решилась на это.

Или растянула процесс настолько, что проще было бы бросить.

Но с Савранским все получается весело и быстро. Он показывает мне какую-то вещь и спрашивает:

«В чемодан или в Магадан?».

Второе почему-то означает мусорное ведро и таким образом мы собрали несколько непрозрачных мешков, которые Никита вынес вниз. Я почти закончила собираться, а чемодан не наполнился и наполовину. Странно, когда мы жили в этой красивой, но все-таки захламленной квартире, я не замечала, насколько мало занимаю места. В комнатах, в шкафах, в жизни своего талантливого мужа.

Все здесь было его.

Меня же не осталось, даже если поначалу казалось, что это не так.

К примеру, норковая шуба, ее мне купил Белый. Вещь статусная, но бесполезная, и носила я ее только по случаям, когда того просил Филипп. Никита уговаривает меня выставить шубу на продажу, но я знаю, что не буду этого делать. Как не стану забирать тарелки — их тоже выбрал мой муж. Не буду делить библиотеку — я лично давно пользуюсь электронной читалкой, пока Фил скупает бумажные книги. И, разумеется, не разрежу пополам матрас — у меня нет желания спать там, где спал Филипп.

Итого нам с Никитой достаточно двух часов и одного большого чемодана, чтобы навсегда попрощаться с прошлым. Когда я смотрю на этого огромного монстра на колесиках, на сердце разливается тоска.

Каким бы большим ни был этот чемодан, он все равно слишком мал, чтобы вместить в себя целую жизнь. Только если эта жизнь была пустой и бестолковой, как моя.

— Не грусти, — Савранский украдкой целует меня в макушку, — купим тебе новую шубейку, а эту мокрую псину пускай Нюра носит.

Почему-то он уверен, что я грущу из-за вещей, которые вынуждена оставить здесь. Глупый мальчик, не понимает, что есть кое-что важнее материального.

К примеру, свобода. Именно она пьянит и вызывает головокружение, когда мы вываливаемся на улицу. Я с ноутбуком подмышкой, Никита с моим чемоданом. Тот еле влезает в багажник такси, и все время, пока мы едем, приходится слушать ворчание водителя.

Слава Богу, ехать остается недолго. Никита действительно нашел квартиру в центре. В чудесном тенистом доме, в котором пахнет благородной стариной, а не голубцами.

Запах в подъездах — известная проблема таких вот старых домов, но мне везет, и мои соседи видимо не готовят. И не курят. И не пишут глупости на стенах. И скорее всего даже не дышат, потому что пока мы, громыхая и хихикая, поднимаемся на пятый этаж, в подъезде стоит мертвая тишина.

Я немного волнуюсь, пока Никита открывает дверь. Последний мой переезд был после замужества, и тогда я была уверена, что это навсегда, и дом мы будем покидать разве чтобы уехать в отпуск.

Получается, не получилось.

Поэтому когда Никита зачем-то берет меня за руку и вот так, вместе, переступает порог, меня прошибает пот.

— Не переживай, — раздается над самым ухом, — если не понравится, найдешь вариант получше.

Никита как телепат считывает мои эмоции и как типичный мужик не может их понять. Конечно, я волнуюсь, но не потому, что квартира мне не понравится. Она чудесная! И светлый, благодаря стеклянным дверям, коридор, и чистая кухня с гигантским столом и даже пустая спальня, куда идеально впишется моя кровать и мой матрас!

Все здесь безупречно, о лучшем я и мечтать не могла! Даже картины на стенах (простые фото из путешествий) нравятся мне настолько, что я не хочу их менять на что-то свое. Потому что потерялась настолько, что не понимаю, что именно теперь «мое».

— Спасибо.

— Римм, — Никита обеспокоенно заглядывает мне в глаза. — Ты что, плачешь?

Машу головой и проскакиваю под его рукой на кухню, ближе к окну и свету. Слышу за спиной тяжелые шаги, Никита ходит за мной как привязанный. Странное и пугающее наблюдение.

Смотри на улицу и жмурюсь от яркого солнца. До боли в веках, до слез.

Да, Никита, плачу, но не потому что мне плохо, а потому что очень хорошо, только я пока этого не осознала. Всхлипываю и замираю, ощутив на своих плечах его ладони. На шее его дыхание. На коже его запах. Савранский гладит нежно, будто у него в руках раненая птица. Будто боится сломать.

— Видела, какой здесь здоровый стол, — голос так и сочится неестественной бодростью, — на десятерых хватит!

— Большой, — киваю я. — Но ты прав, я люблю работать на кухне, так что мне именно такой и нужен.

— Ага, а вот тут с краю, можно поставить кресло для меня. Здесь ведь легко два компьютера влезет, верно?

Оборачиваюсь. Смотрю вверх, в яркие, до прозрачности синие глаза Никиты, и задыхаюсь от нежности. Ты, милый мальчик, мой личный океан, в котором не страшно утонуть. В котором хочется утонуть. В то время как даже смотреть на тебя нельзя, опасно.

— Так что, — заискивающе спрашивает он. — Кресло могу выбирать?

Качаю головой. Нет. Не надо. Все это нужно остановить прямо сейчас, потому что уже слишком поздно.

— Никит, спасибо тебе. Правда, спасибо, за все, ты невероятный мужчина, но дальше я сама.

Тяжелая складка разделяет его лоб, Никита хмурит брови, опускает голову вниз, на кончики своих носок. Один красный, другой зеленый, как у малышей в детском саду, которые сами одеваются на прогулку. Господи, какой он еще ребенок! Эта мысль придает мне сил, и я продолжаю:

— Если вдруг я должна тебе что-то, за помощь, и заботу, то ты скажи.

— Даже так?

— Не хочу неловкости между нами, когда мы будем видеться.

— Понятно.

Мы оба молчим. Так долго, что солнце успевает зайти за тучу и с лица Никиты пропадают красивые золотые блики, а взгляд из синего становится серым. И все это из-за меня. Становится очень горько, как бывает художнику, который случайно испортил свое лучшее произведение.

— Может, чаю? Правда, его нужно купить, тут же ничего нет.

— Там в ящике ромашковый, — бросает Савранский и добавляет после короткой паузы, — остался от прошлых хозяев. И сахар, и крупы какие-то.

Иду к ящику, достаю кружки и пачку травяного чая, моего любимого. Там же вижу гречку, рис, макароны, все новое. Вряд ли кто-то будет съезжать из квартиры, забив кухню провиантом. Это тоже сделал для меня Никита. Позаботился, чтобы на новом месте я не тратила силы на магазин.

Это так трогательно, и еще больше подтверждает мои страхи.

Уже слишком поздно.

Для меня так точно, потому что я уже приросла к этой заботе о себе. И не хочу видеть рядом с собой мужчину, который не знает, какой я пью чай, или не танцует со мной под мостом, после того, как лично уничтожил коллекцию парфюма на пол миллиона рублей. Который не сотрет ноги, чтобы за сутки найти идеальную для меня квартиру. Не поет в душе какой-то совершенно чудовищный рэп. Не смотрит на меня вот так. Не носит на руках. Не обнимает крепко. Не целует нежно. Не смешит. Не Никита.

Это страшно и пронзительно, но сейчас я начинаю думать, что не хочу быть ни с кем другим, кроме него.

— Чего ты боишься, Римм? — Савранский подходит тихо, почти крадется.

— Ничего, — вру я.

— Ага, и поэтому меня прогоняешь. Ты думаешь, что спасаешь меня, потому что я могу влюбиться? Так это зря.

Тихонько хмыкаю, прикрыв лицо чашкой. Глупый мальчик, спасаю я как раз себя. Потому что возможно уже влюбилась.

— Это же просто секс, ничего не обязывающие отношения. — Давит он на свежую, только сорванную ранку.

Угу… просто…

— Или ты боишься, что мы полюбим друг друга, поженимся, родим трех дочек и проживем самую долгую, самую счастливую на свете жизнь? — Отчаянно шипит Ник и каждое его слово царапает изнутри.

Почему так? Почему молодость бывает такой злой? Неужели он не понимает, что делает мне больно? А впрочем, откуда бы? Никита просто мужчина, молодой мужчина, которому невдомек, чем я жила все эти тридцать лет.

Поворачиваюсь и натыкаюсь на его льдины вместо глаз.

Мои карие против его синих. Игра, в которой никто не победит.

Я предельна честна. Раздеться догола перед ним еще не самое откровенное, потому что так я обнажила просто тело. А сейчас будет продвинутый уровень, мальчик. Сейчас ты увидишь мою душу. Как есть, без препон, без красивых пафосных слов, без надежды, что впереди как в фильме — хэппи энд и титры. Потянешь? Вот и я не думаю.

— Да, Никита, я боюсь именно этого. Потому что полюбить тебя так просто, а последствия такие тяжелые, что я не готова их расхлебывать. Между тобой и Настей я выбираю не тебя, прости. Потому что не знаю, какую там жизни мы проживем, когда ты младше меня на целых десять лет. Это сейчас кажется незначительным, но еще через десятку тебе тридцать, самый пик для мужчины, а я буду почти старушка. Потому что никакого «замужа», и никаких трех дочек меня не ждет, а у тебя все это будет. Просто не со мной, и тогда в чем смысл? Если ты ко мне относишься хоть немного по человечески, не как к эксперименту или забавной игрушке, то, пожалуйста, уйди сейчас. Оставь в покое, не звони, не пиши и по возможности забудь эту последнюю неделю. Потому что я уже.

Идиотка. Самоуверенная идиотка и обманщица, но мне так хочется казаться сильной, что задираю подбородок и с особым чувством смакую это «уже». Звучит убедительно, а плакать будем после.

Вскидываю глаза вверх, жду его реакцию, какие-то слова, заверения, что это просто секс... но вместо этого вижу слепой нечитаемый взгляд. И голос пробирает до мурашек:

— Что значит никаких трех дочек тебя не ждет?

Спроси он что угодно, я была бы готова, я бы ответила как надо, но сейчас теряюсь в глупых словах.

— То и значит, я не могу иметь детей.

— Да, я помню. Ты чайлдфри или типа того.

— Нет, — морщусь как от зубной боли, — хотя мне выгодно, когда обо мне думают именно так. Но на самом деле у меня просто не может быть детей, я бесплодна.

— Сейчас все лечится.

— Не в моем случае, — грустно качаю головой.

— А мама?

— Знает и подтвердит мои слова. Никит, у меня не будет детей, никогда, ни при каких условиях, даже если верить в чудо и все прочее. Это невозможно, понимаешь?

— Почему?

Он странно косится на мои руки, и только опустив взгляд вниз, замечаю, как дрожат собственные пальцы. Ну вот, если голос и мимику я научилась контролировать, когда говорю про это, то тело все равно выдает мою боль.

Прячу ладони вниз, обхватываю ими колени.

— Почему ты не можешь иметь детей?

Да Господи, что же он заладил! А впрочем, я не должна удивляться. Савранская порода, что с них взять. Единственный человек, кому я смогла рассказать всю правду — Настя, и вот теперь ее сын.

Я выдыхаю и начинаю свою историю.

Не очень грустную.

Не очень трагичную.

Самую обыкновенную, каких бывают тысячи. Я говорю долго, не плачу и не срываюсь на обвинения и крики. Мне некого больше винить, все сама, сама.

Никита слушает меня молча, не перебивает. Он сосредоточен настолько, что я перестаю замечать, как вздымается его грудь, будто тот не дышит вовсе.

Когда я заканчиваю, вместе с воздухом из меня выходят остатки сил.

— Вот и все, — шепчу я. — Все это прекрасно, но отношения со мной пустая трата времени, Никит. Все что ты там наговорил, оно не случится. Даже если ты просто шутил. Но если вдруг ты и правда мечтаешь полюбить девушку, жениться на ней, завести трех чудесных дочек, то это не ко мне. — И зачем то добавляю: — Прости.

Никита непонимающе смотрит то на меня, то на дверь. В глазах никаких эмоций, они мертвенно пустые и настолько чистые, что меня это пугает. Он проводит рукой по голове, поднимая волосы на затылке. Мокрые от пота и слипшиеся, они сосульками торчат в стороны. Как у ежика. Милого и совершенно потерянного.

Когда я встаю, Савранский поднимается за мной и нетвердо, слегка шатаясь, идет по коридору.

Он молча обувается.

Я молча подаю ему джинсовую куртку.

Все это время мы не касаемся и даже не смотрим друг на друга.

Но когда его пальцы ложатся на мое плечо, тело снова прошибает ток. На секунду в легких кончается воздух, отчего я просто открываю рот, как выброшенная на берег рыба. Выгляжу глупо, но, слава Богу, Никита этого не видит, он отвернулся и пытается открыть замок. Тот почему-то его не слушается.

Целую вечность спустя раздается щелчок.

Никита переступает порог квартиры, выходит в подъезд, но когда я уже тяну дверь на себя, оборачивается:

— Знаешь, Римма, — говорит глухим, как будто бы чужим голосом, — хорошо, что твой муж больше не сможет ходить. Бить инвалида последнее дело, а я точно знаю, что не смогу сдержаться.

Сегодня третий четверг месяца, а значит я еду в гости к свекрови.

Надеваю красивое платье, даже в девяносто лет Инесса Марковна оставалась женщиной и умела ценить красоту.

— Римма, какие чудесные у тебя сережки, — любила замечать она.

— Спасибо, это подарок мужа.

— Знаю, — довольно хихикала старушка, принимая щедрость Фила за свою заслугу. Мол, она так воспитала.

Сейчас стало понятно, что дорогими подарками Белый просто пускал пыль в глаза, так, чтобы за блеском бриллиантов, я перестала замечать все, что теряется в бликах драгоценных камней. Ослепла. Но ничего, ничего, я вовремя (хоть и случайно) разбила очки и теперь вижу предельно четко. Даже то, что видеть не хочу. К примеру очередной пост в соц сетях Белого, где его изможденная, но счастливая рожа мелькает на фоне готического храма Кельна. Или Бранденбургских ворот Берлина. Или тенистых улиц Дрездена.

Для инвалида колясочника мой муж слишком быстро передвигался по Германии. А для писателя слишком мало делился событиями жизни.

Я до сих пор не знаю, что с его здоровьем, и сколько не смотрю в лоснящееся самодовольством лицо, не могу разобрать, как он. Надеюсь, что паршиво.

И еще сильнее надеюсь, что в Германии Белый надолго, потому что не представляю, как смогу жить дальше, зная, что где-то рядом он. Дышит, пишет, любит и все еще не помер.

С этими мыслями покупаю коробку эклеров и иду в гости к женщине, которая родила и воспитала этого монстра.

— Римма, я так вас ждала — голос ее больше не звенит, он серый, как тень на асфальте.

Разуваюсь, передаю пирожные Ниночке, сиделке, которую мы наняли для Инессы Марковны. Та вежливо улыбается в ответ, но я все равно замечаю темные круги под глазами и поехавшие вниз уголки губ.

— Как она?

— Все хуже, Риммочка. Но постоянно вспоминает Вас с Филиппом Львовичем, просит прочесть его книги. Я читаю, очень уж хорошо он пишет.

Киваю, и, не зная, что ответить, просто иду в комнату, где меня ждет свекровь. Она давно не ходит, но не смотря на недуг, не пролила и капли этой сумасшедшей жажды жизни. Такая же яркая, огненная, как и десять лет назад. Встречает меня Инесса Марковна в платье, еще более праздничном чем мое.

— Римма, душа моя, скажи Нинке, чтоб прекращала смотреть свои сериалы, я с ними в край деградировала. И главное, сколько раз прошу ее поставить обзорную экскурсию по Эрмитажу, нет же! Одни турки на уме!

— Ой, ну всяко лучше, чем эти ваши голые греки на вазах. — Беззлобно шутит Нина, пока расставляет на столике чайный сервиз. Для наших встреч всегда достают праздничный сервиз из серванта, вот и сейчас я любуюсь кобальтовой сеткой на боку чайника — фирменный узор ИФЗ. И пропускаю очередной вопрос от Нины: — Риммочка, ну вот скажите, кто краше, голый грек, который к тому же помер, или живой Серкан Болат?

— Я за живого Серкана, кто бы он ни был, — миролюбиво поднимаю руки я и смеюсь, когда Инесса Марковна называет меня предательницей.

Перепалка этих двоих возвращает меня во время, когда я была счастливой. Глупой, обманутой, но счастливой. И ненадолго становится тепло на душе.

Я медленно пью чай из фарфоровой чашки, и слушаю, как свекровь рассказывает про погоду, про цены в магазинах, про разбавленное, невкусное вино. Нить беседы все время ускользает от меня, потому что из Инессы Марковны плохой рассказчик. Когда-то живой ум покрылся почти вековой пылью. Женщина путается, забывает слова, и хоть я ее не тороплю, сама же злится на собственную беспомощность.

Да, ей не повезло. Сначала подвели ноги, теперь отказывает память.

— Ты совсем грустная, Римма, — замечает свекровь.

— Простите, задумалась.

Она долго смотрит на меня и, наконец, произносит.

— Красивое кольцо, весь вечер любуюсь.

— Спасибо.

Нет, милая Инесса Марковна, его мне покупал не муж, а я сама. Боюсь я больше не смогу надеть ничего из подарков вашего сына, спрятала все в шкатулку, а ту убрала под кровать — подальше с глаз.

Инесса Марковна зависает, будто пытается обдумать мой ответ. Или я путаю осознанность с безумием, а она снова забыла, о чем мы говорили.

— А где Филипп, — в мутных глазах на секунду зажигается разум, — он так давно не приходил ко мне.

И это правда, Белый в последние годы все реже навещал мать, оставил эту привилегию мне. Я была не против, мне нравилась, нет, я даже полюбила эту чопорную, закрытую на все пуговицы женщину.

Инесса Марковна приняла меня если не как свою дочь, то очень, очень тепло. Никогда не пеняла на происхождение и статус, не винила в испортившихся отношениях с Филом, не задавала неудобных вопросов. Вплоть до сегодняшнего дня, пока она не спросила, где ее сын.

В Германии. В инвалидном кресле. В ужасе.

Но сказать это бедной старухе я не могу, просто не получается. Нет, правда, я репетировала перед зеркалом, что-то пыталась из себя выдавить, как-то подбирала слова — напрасно. Моя извилистая речь вышла до стыдного тупой. И я решила молчать обо всем, включая наш с Белым развод. Инессе Марковне осталось не много, пускай она уйдет счастливой, без мыслей о плохом и ненависти.

— Риммочка, — вздрагиваю, когда снова слышу тихий шелестящий голос, — скажи, я плохо воспитала сына?

— Нет, что вы. Просто Филипп очень занят, вы же знаете, какая у него специфика работы, когда он пишет, то не замечает ничего вокруг, писателям не положено отвлекаться.

— Ну да, ну да, — согласно кивает старушка, — увидеть мать перед смертью, такая ерунда, что и отвлечься нельзя.

Я вижу, как недовольно сжались ее губы, как мелко дрожат пальцы и заходится в спазме грудь. Инесса Марковна долго, мучительно кашляет. Я молча жду. Не помогут ни лекарства, ни свежий воздух, ни стакан воды.

«Возраст, что вы хотите», — объяснил мне врач.

Я хочу обеспечить близкому человеку легкий уход и сейчас правда не готова быть той, кто скажет ей правду.

Мне не за что наказывать свою свекровь. Она, как могла, меня любила меня, я старалась ответить ей тем же, а все остальное — иногда так бывает.

— Он вам обязательно позвонит, — глажу сухую морщинистую руку.

— Конечно, Риммочка, а пока почитай. Что-нибудь из ваших книг.

И вот. Инесса Марковна никогда не называла романы Белого — его книгами. Всегда «наши». То есть и мои тоже. То есть по справедливости.

Возможно, это расстраивало Белого чуть больше, чем он показывал, и поэтому тот перестал навещать так часто мать, сократив свое общение рамками приличия. Она единственная, кто не терял сознание от вершин его гения, и не пыталась припасть ниц, чтобы поцеловать кончик царственной туфли.

Тем и бесила.

Я постаралась улыбнуться и взяла с полки одну из книг.

— Нет, — мягко объясняю Юрию Климову, юристу, контакт которого передают друг другу шёпотом и томно закатив глаза.

Климов хорош, и собой, и делами. Золотой стандарт мужика по московским меркам, вот только с сообразительностью у него проблемы, и я в третий раз пытаюсь донести, что именно мне нужно.

Точнее, что не нужно.

Скандалы, заказные статьи и громкий развод с попыткой оставить Белого без трусов.

Во-первых, его трусы мне не по размеру, во-вторых, от них, даже чистых, дурно пахнет.

— Нет, Юрий, я хочу, чтобы честно, чужого не возьму, своего не отдам, понимаете?

— Интеллигенты значит? — Ухмыляется Климов и смотрит на меня долго, внимательно.

От таких взглядов обычно мороз по коже, а у меня ничего. Как дышала, так и дышу, и сердце не заходится в галоп. Может, это уже старость? Или просто не мой типаж?

«А ну да, — сама себя ругаю я, — теперь твой типаж двадцатитрехлетние мальчики, Римма. Ничего не скажешь, молодец».

Злюсь на себя же за то, что сравниваю Климова с Никитой и последний выигрывает у талантливого юриста в сухую.

— Римма Григорьевна, с вами все хорошо, — окликает меня Юрий, — может воды?

Киваю и с благодарностью беру из рук Климова протянутый стакан. Когда подношу его ко рту, вижу легкое колебание воды на поверхности. Пальцы дрожат почти незаметно, но нервишки все-таки надо лечить.

Может на море на неделю? У нас с Белым и отпуск был запланирован, и билеты куплены и отель забронирован. Так все пропадет, а так полечу одна.

И тотчас сама себя вытягиваю за волосы из сладких фантазий — нельзя! Сбежать сейчас все равно, что спрятаться. Малодушно и так по детски.

Я обязательно уеду туда, где мне будет хорошо, но сначала нужно поставить точку в отношениях с Белым. Когда двух связывает так много, то простым разводом дело не закончится.

— Юрий, — мысленно натыкаюсь на костыль из отчества, которое Климов попросил не произносить. Вроде как у нас тут полное доверие и никакого официоза. Непривычно. — мне нужно забрать свою квартиру, купленную на свои деньги, машину, это подарок Фила, подарки, раз уж на то пошло, и поделить то, что считается совместно нажитым. Мы оба пополняли общий счет, чтобы купить квартиру в центре Москвы, сейчас он пуст.

— Разберемся, — уверенно кивает Климов. — Но с какой-нибудь заказушкой было бы легче. Точно не хотите?

— Нет. Любая грязь в первую очередь запачкает меня, Юра. Я очень хочу остаться в профессии, а мало какое издательство станет работать с редактором, который собачится с писателем, вытряхивая на поверхность все его тайны.

— Очень мудро для такой юной девушки, — в его голосе издевка или что?

Уже хочу ответить, что молодая была не молода, или типа того, как вдруг осеняет — это флирт! Батюшки, со мной флиртуют! А я вместо вразумительного ответа тупо блымаю глазами и молчу. Долго молчу. Уже надо бы что-то сказать, а в голове пустота.

— Спасибо, — наконец выдавливаю я, — значит увидимся…

— Когда я подготовлю все документы, мне понадобится неделя.

— Тогда через неделю.

Протягиваю руку и краснею до кончиков ушей, когда вместо простого рукопожатия, Климов подносит к губам пальцы и целует их.

Еле сдерживаюсь, чтобы не припустить из кабинета прочь и только на улице могу перевести дыхание.

Если бы не репутация Климова, я бы тотчас отказалась от работы с ним, но сотни выигранных дел и полная конфиденциальность его клиентов значат для меня больше вот этой попытки в неудачный флирт. Вытираю руку о край юбки, мне физически неприятно чужое прикосновение на коже. Фу!

Но самая гадость ждет меня через секунду, когда в сумочке вибрирует телефон, а на экране загорается имя — Кузнецова Анна.

Странно, но рука автоматически тянется к зеленой кнопке, чтобы ответить. Во мне нет ни страха, ни брезгливости, когда звонит любовница мужа, только нездоровое любопытство. Как у энтомолога перед букашкой.

Я с отвлеченным интересом жду, что еще мне подкинет судьба.

— Римма Григорьевна, это вы? — сразу узнаю Нюру.

— Нет.

— Ага, понятно. Я вообще на удачу позвонила, Филипп Львович сказал, вы не будете со мной говорить, и придется решать вопрос по-другому.

Во-первых, с моим пока еще мужем я ничего решать не собираюсь, во-вторых, удивляет, до каких пор эта блаженная будет называть Белого так — по имени отчеству.

И смешно и бесит.

— Римма Григорьевна, там это, — частит Кузнецова, — вы из больницы телефон Филиппа Львовича забрали.

Не помню. Возможно. Вот только сейчас, после переезда, ума не приложу, где лежит его древний айфон. Не удивлюсь, если в одной из коробок, которые я выкинула в первый день. Молчу и думаю, пока Нюра тараторит дальше.

— Нам необходим его телефон, там много важной информации, Филипп Львович переживает, что вы используете ее как-то в своих целях, а еще хуже удалите, но я сказала, что вы благородный человек и никогда так не поступите.

На заднем фоне слышится немецкая речь, двое оживленно беседуют, приближаясь к нам, то есть к Нюре и динамику ее мобильника, а потом раздается резкое:

— Идиотка, я же просил не делать!

Недовольный голос Белого оживляет и заставляет собраться. Мозги больше не рыхлый кисель, а рабочая машина, которая просчитывает сотню вариантов наперед. Один из таких вариантов (вполне рабочий, между прочим) просто сбросить звонок. Но не могу. Становится до ненормального жалко Нюру, которую Белый сделает виноватой и в этом тоже. Интересно, девочка все еще не понимает, во что вляпалась?

— Филипп, давай быстрее, я тороплюсь, — произношу громко, чтобы он отвлекся от криков на Кузнецову.

— Куда, — муж гончей псиной встает в стойку. Конечно, в браке мы всегда знали, что делает другой. За исключением случаев, когда другой наставлял мне рога. В остальном у нас было открытое и согласованное расписание.

— К психологу, зализывать душевные раны после нашего расставания.

Это сарказм, но Белый всегда с трудом его считывал, особенно когда источником шуток являлся он сам.

— Римма, — хрипло произносит он, — так можно не доводить до этого. Давай оставим твоего психолога без работы?

— Что ты хотел, — делаю вид, что не понимаю, о чем он, и Белый снова взрывается.

— Понятно. Как я и думал, ты решила поиграть в стерву, только учти, что я тоже в этом хорош.

— Ты тоже стерва?

— Римма, — рычит он, — не доводи. И верни мне мой телефон. Если я узнаю, что ты удалила хоть что-то, хоть одно сообщение, то…

— Не переживай, все твои бесталанные стихи остались на месте, сынишке потом будете зачитывать, — отвечаю и бросаю трубку.

Вот гадство! Так хотело не реагировать на все это, оставаться холодной неприступной королевой, но один только тон Белого выбивает меня из равновесия. Сердце колотится, а перед глазами мелькают черные мушки.

Домой возвращаюсь так быстро, словно в городе оставили одни зеленые светофоры, или мне, наконец, повезло проехаться по городу не в час пик. Не важно, все равно эти двадцать минут за рулем тянутся вечностью, за которую я успеваю передумать миллион мыслей.

Точнее одну мысль миллион раз.

Телефон Белого!

На задворках сознания неизменно выплывает одна и та же картинка: мобильник без чехла, с царапиной через весь экран в мусорном ведре, на кипе разорванных в ярости бумаг.

Понимаю, что это скорее шутки разума, я не могла его выкинуть, слишком это мелочно для меня. Но я просто не представляю, где может быть его телефон!

Первым делом потрошу все ящики, в которых только успела навести порядок. Ничего, кроме моих вещей, да и тех немного. Я еще не обжилась, мне еще сложно запомнить, что где лежит. За прошедшие десять лет я так срослась с нашей старой квартирой, что поневоле ищу глазами дурацкий сервант, в котором знаю каждую мелочь, каждую царапину и скол.

Здесь же все чужое.

И я не понимаю, как среди этого лишнего, абсолютно пустого искать по настоящему важное!

Мне необходим мобильник Белого, плевать, что он там наговорил и чем угрожал, это нужно мне! Мне!

В своих поисках я теряю голову, становлюсь безумной и в какой-то момент понимаю, что разобрала квартиру на молекулы, и сейчас сижу в большой комнате на куче вещей — пришлось проверить все, включая карманы зимней куртки.

И тут меня осеняет: рюкзак!

Спортивный рюкзак, который я надевала в последний раз примерно никогда, если не считать свей поездки в Питер. Достаю его из самого дальнего ящика шкафа. Пальцы дрожат, когда я нащупываю ими продолговатый прямоугольник на дне!

Нашла!

Господи, я его нашла!

Первым дело ставлю айфон на зарядку, но тот так долго лежал с пустой батареей, что проходит минут пятнадцать, прежде чем на экране появляется крохотная молния в углу.

Я жду еще немного, и только потом открываю папки. Честно сказать, я понятия не имею, что искать, но готова зацепиться за все, за любую ниточку, лишь бы это помогло мне избавиться от Филиппа. Сделать так, чтобы тот больше никогда не возвращался в мою жизнь. Блуждаю по галереи, по бестолковым заметкам и не нахожу ничего, Белый чистил все, безобидные фотографии с Нюрой и те удалил.

Ладно, мобильник я отдам Климову, пусть изучает, и я уже почти убрала его обратно, как вдруг на вотс ап стали приходить сообщения, начиная с тех, которые присылали месяц назад. Этот гений не успел заблокировать симку и вот сейчас в меня как из автомата летит очередь смс.

Мелькают фамилии, имена, просто пустые номера и в этом бесконечном списке мозг выхватывает что-то знакомое.

«Боголюбов И.П.»

Облизываю сухие от нервов губы и открываю переписку с Боголюбовым, не веря, что это тот самый. Но таких совпадений не бывает.

Подтверждение записи.

Несколько пропущенных в день аварии.

И длинное письмо через неделю после.

«Филипп Львович, не могу до вас дозвониться. Думаю, это значит, что вы передумали делать аборт. На всякий случай предупреждаю, срок у моей пациентки такой, что любое промедление может грозить мне потерей репутации. Я и так согласился на услугу, по старой памяти и из уважения к вашему таланту».

И подпись: И. П. Боголюбов.

И. П. значит Игорь Петрович.

А Боголюбов значит мясник в маске котика, который лишил меня возможности когда-либо иметь детей.

Господи, мой муж вез Кузнецову не в отпуск, не на конференцию, не на романтическое свидание в самом прекрасном из городов.

Он вез ее на аборт, зная, к чему это может привести, и полностью подписываясь под всем ужасом, через который Нюре придется пройти!

Я гуляю по городу так долго, что в какой-то момент начинают болеть пятки. Все-таки лодочки для встречи с юристом не та обувь, которую нужно надевать для побега от собственных кошмаров.

Страхи и черные видения гонят меня по переулкам, через мост, спускают вниз в Метро, кружат по Кольцевой, ведут через сдержанный, как концертный рояль, Арбат вплоть до ярких и громких, как аккордеон с ленточками, Патриков.

Здесь я теряюсь в толпе. А моя большая накопленная за годы боль расщепляется, проходит через сотни красивых, ухоженных, модно одетых людей, чтобы мне стало легче.

Дышать. Наконец можно свободно дышать.

Не думать о Нюре, о Филиппе, об их сыне, которому повезет или не повезет родиться в такой семье. О себе. О Свекрови, которой становится все хуже. О заканчивающихся деньгах. О сомнительных перспективах в издательстве. О Никите. Последнее дается мне труднее всего. Я столько раз хочу набрать его номер, рассказать, что со мной происходит, услышать спокойный, чуть хрипловатый голос, такой язвительный, будто все, о чем говорит Савранский — несерьезно.

Уверена, если бы я рассказала ему обо всем, мне бы стало легче.

Но нельзя.

Нельзя.

А что можно? Сочинять месть мужу, сидя на летней веранде и попивая остывший кофе — крохотными глотками из крохотной чашки. Здесь красиво и тепло, меня согревают всевозможные гирлянды, развешенные везде, от деревьев, то кованых перил. Я сижу тут пока не темнеет.

В какой-то момент отвлекаюсь на телефон, пришло уведомление о новом ролике Белого. И я с маниакальным упорством смотрю новое видео, на этот раз из Гамбурга. Лицо Фила светится как медный пятак, или, правильнее сказать как медный цент. Судя по ракурсам — на такое всегда обращаешь внимание — Белый ведет свои репортажи сидя. И не на стуле или уютном диване.

Конечно, лечения опорных болезней штука долгая и изматывающая, но сейчас я изо всех сил надеюсь, что судьба милостива, и Белый никогда не сможет больше ходить. Только если под себя.

Я несколько раз прокручиваю ролик. Кажется, на заднем плане слышу мелодичный смех Нюры, которая еще не догадывается, с каким уродом связала свою жизнь.

«Еще» значит, что я оставляю крохотный шанс на то, что когда-нибудь девочка прозреет.

Не с моей помощью, Климов, получив от меня телефон, велел не говорить никому о моих догадках. Нюре и Филиппу в первую очередь.

Когда официант в третий раз проходит мимо моего столика, решаю попросить счет. Я и правда здесь засиделась. Нужно возвращаться домой, убрать там оставленный бедлам, и, наверное, даже лечь спать.

Когда я уже поднимаюсь по лестнице, телефон в кармане пиджака начинает вибрировать. Отвечаю, не раздумывая:

— Алло, Настюш.

— О, наконец, я слышу твой голос. Мы говорим так редко, что я подумала, не выдумала ли себе такую замечательную подругу.

Замечательной я не была. Подругой тоже с натяжкой. А груз содеянного давит на меня так сильно, что я по неволе избегаю говорить с Савранской. Скрывать от нее правду оказалось так же сложно, как и открыться.

Пока Настя щебечет как они съездили в отпуск, конечно же в Горы, и как она наконец отдохнула, но не выспалась, я умираю от чувства вины.

— Римма, прием, ты меня еще слушаешь?

— Прости, — тотчас откликаюсь я, — задумалась.

— И о чем же? — В голосе подруги слышны нотки офицера Гестапо. — Надеюсь, не о том, как вернуться к своему гениальному придурку?

— Что?! Нет, — убедительно качаю головой, будто она сможет это увидеть, — конечно, нет. Кстати, о гениальных придурках, скажи, ты не помнишь, кто такой Боголюбов? Что-то знакомое.

— Конечно, помню, это ж врач-котик-ручки-из-жопки. Он, когда в Москве погорело, закрыл клинику имени себя и переехал в Питер. Тут амбиций поменьше, но до сих пор корячится, пока мы расхлебываем последствия его кустарных «поделок». А почему спрашиваешь?

Я молчу, но Настя слишком умная, чтобы не догадаться.

— Нет. Нет же! Римка, умоляю, скажи, что не правда.

— Не правда, — равнодушно повторяю я, царапаю пальцем побелку на стене. Я так и стою здесь, между третьим и четвертым этажом, почему-то возвращаться в квартиру мне не хочется.

— Римма, ты же понимаешь, что…

— А что? Что, Настя? Он бы ее убедил, что она сама бы на аборт побежала, мы что, не знаем, как это происходит.

— Вот п*дор гнойный, — в сердцах ругается подруга.

Я молчу. Потому что мне нечего ответить. И потому что я теряю дар речи, когда вижу уже знакомую картину: Никита спит на полу, уткнувшись косматой головой в мою дверь.

— Насть, я перевозню!

Подруга не успевает ответить, я сбрасываю звонок и прячу телефон в карман пиджака. Из другого кармана, внутреннего достаю ключи и открываю дверь, та едет вперед, отчего голова Никиты свешивается еще сильнее и сам он заваливается в квартиру. Неестественно как чучело лося.

— Ой, — шипит лось и трет ушибленное место.

— Добро пожаловать домой, — равнодушно приветствую я гостя.

Включаю свет в комнатах, прохожу на кухню, цокая каблуками по паркету, нажимаю кнопку на чайнике, гадая, можно ли добавить в ромашковый чай коньячку? Потому что на трезвую мне этот день не вывести.

— Тебя, кажется, ограбили, — присвистывает Никита, когда, проморгавшись, наконец, замечает бедлам на полу. — Серьезно, Римм, может, полицию вызовем?

— Может, ты домой поедешь, Никита?

Стаскиваю с себя чертов пиджак, от которого почему-то начинает чесаться кожа. С наслаждением царапаю ее острыми ногтями и только потом сажусь на крохотный диванчик. Выдохнув, опускаю лицо на свои ладони — Господи, когда уже закончится этот день?

Слышу копошение на кухне, но глаз не поднимаю, слишком устала даже для такого простого движения. Пускай Никита делает тут что хочет.

На стол перед моим лицом опускается что-то стеклянное, а в нос ударяет знакомый запах ромашки и луговых трав — мой любимый чай.

— Пей, — просит Савранский.

— Не хочу.

— Надо. По глоточку.

Нехотя поднимаю к лампе глаза, те слезятся от яркого света. Моргаю. Жмурюсь и снова моргаю, но лучше не становится. Никита молча встает и выключает кухонный свет, отчего комната погружается в спасительный полумрак.

— Так лучше?

— Зачем ты пришел? — Отвечаю вопросом на его вопрос.

Не вижу, но чувствую, как пухлые губы растягиваются в лукавой улыбке:

— Ты не поверишь, вышла забавная история. Ба умчала в деревню и случайно забрала с собой все ключи.

— Даже так, — равнодушно бросаю я. Чтобы сейчас не рассказал этот прохвост, я не поверю ни единому его слову. Но Никита не слышит скепсиса в моем голосе и потому продолжает вдохновенно врать.

— Я подумал, что могу остаться у тебя на пару ночей, вот тут на кухне. Здесь же раскладной диван, изолированные комнаты, и мне до работы близко.

— К чему такая суета? В наше время можно найти слесаря, который взломает вам замок.

Никита, будто подготовился заранее, не теряется, достает телефон и включает голосовое сообщение, где бабушка Сара грозит оторвать ему руки, если он сделает что-нибудь с ее раритетной дверью «в которую еще Николай второй ботиночком стучал»!

Улыбаюсь. Все-таки бабуля у нас огонь. И внучок весь в нее, потому что в следующую секунду начинает убедительно вешать мне на уши лапшу:

— К папе не могу, у него новая молодая любовница, без мозгов, зато со вшитой жопой, они небось сношаются как кролики. Аудио ставить не буду, сама понимаешь…

— Можешь поехать к маме на пару дней.

— Проект на работе, так что никто меня из Москвы не выпустит.

— Дед Боря?

— Римма, что же я тебе такого сделала, — в темноте мелькают яркие, как два фонаря глаза Никиты, и я против воли им любуюсь. Хорош до невозможности, но приставучий как репей!

— Друзья и подружки? У тебя же их тысяча?

— Римма, — в голосе неподдельная обида, — не заставляй меня оправдываться в том, что я выбрал себе плохих друзей, которые не помогут мне в трудную минуту. Я просто переночую на кухне, ты днем меня даже не увидишь. Клянусь, я не буду к тебе приставать. И мама обо всем в курсе, если ты переживаешь за это.

— Я ни о чем не переживаю, — равнодушно жму плечами и поднимаюсь со своего места, так и оставив нетронутым чай. — Я очень устала.

Медленно, еле перебирая ногами, бреду по коридору к спальне, как вдруг меня окликает взволнованный голос:

— Так что, я остаюсь?

— Делай что хочешь, мне все равно.

И это тоже правда. Выдать Савранскому подушку и комплект белья куда проще, чем бронировать отель, а потом уговаривать упертого лося уйти из моей квартиры. Я трачу последние силы, чтобы переодеться в длинную футболку, так что возможный бой с Никитой уже проигран.

Я так устала, что глаза закрываются сами собой.

Ну, поспит он на раскладном диване? Ну, пускай у него ноги на пол будут свешиваться, а тело затечет — его выбор. В конце концов, выгонять Савранского на улицу не правильно, не после того, что он для меня сделал.

А фантазировать, что все это хитрый план, лишь бы пробраться ко мне в кровать… у меня с самомнением еще все в порядке. Мужчин, способных на подобные многоходовки либо выдумали авторы, либо сценаристы. В жизни я их не встречала.

Поэтому я даже не закрываю дверь в спальню. Незачем. Падаю на подушки и засыпаю.

А ночью мне снится страшный сон.

Самый пугающий и самый реалистичный кошмар.

От запаха акации сносит голову. Он плотный, медовый и настолько сладкий, что хочется зачерпнуть его ложкой и попробовать на вкус. Мурашки по телу. Я дышу жадно и почти тону в этом божественном аромате и в чувстве счастья, накрывшего меня как гигантская волна.

— Мама, правда, красиво?

Меня за руку держит девочка. Тонкая фигурка, ссадины на коленках, две косички, как у Пеппи длинный чулок. Она действительно похожа на моего мужа, все как когда-то сказала старая гадалка. Только в ее живом, подвижном лице, есть и я тоже: мой взгляд, моя мимика, моя улыбка.

Потому что это моя девочка, моя дочь.

— Красиво, — улыбаюсь, и чувствую, как глаза щиплет от слез.

Я никогда не думала, какой бы была моя малышка, не рвала понапрасну сердце. Сделанного не воротишь, и за свою ошибку я наказана сполна. Но сейчас, стоя рядом с ней, я умираю от нежности и страха, потому что понимаю — это просто сон и скоро он закончится.

— Ты не уйдешь?

— Уйду, ты сама меня прогнала, мама. Но когда-нибудь я вернусь снова.

— Пожалуйста… — всхлипываю я, и еще крепче хватаюсь за руку дочери.

Она ни разу мне не снилась. Не простила предательства, а потому ушла навсегда. И это первый раз, когда я вижу ее, свою далекую и такую родную малышку.

Опускаюсь на колени, касаюсь пальцами ее щек, провожу по губам, задерживаюсь на маленьких, как у мышонка ушках. Я хочу запомнить ее, выбить в своей памяти, как татуировку на коже.

Но мне не дают этого сделать.

— Кнопка, тебе пора, — слышу до боли знакомый голос.

Оборачиваюсь, за спиной стоит Филипп, а рядом с ним, обхватив руками круглый живот, жмется Нюра.

— Ты не заслуживаешь ее, Римма, — от улыбки мужа все внутри сводит судорогой. — Ты настолько ничтожна, что мне тебя даже не жаль. Скоро любимая женщина подарит мне сына, а ты так и останешься одна. Без книг, без друзей, без денег, без молодости. А потом я заберу у тебя даже воспоминания о том, как ты была счастлива когда-то. Ничего не останется!

Изо всех сил цепляюсь за руку дочери, но невидимая сила растаскивает нас в разные стороны.

— Пожалуйста, не надо! — Кричу вслед своей девочке. — Оставь мне хотя память о ней! — Бегу, падаю на острые камни, разбиваю колени в кровь, но мне уже не больно.

Другая боль оказывается сильнее.

Я вижу удаляющиеся силуэты и слышу голоса. Потом пропадают и они.

Налетевший на деревья ветер срывает цветы акации и те дождем «проливаются» на землю, а вслед за ними резко желтеют и опадают листья.

Листья как мои годы. С каждой секундой руки становятся суше, морщинистее, а на коже появляются старческие пятна. Трогаю пальцами лицо, и понимаю, что я уже совсем старушка.

Он забрал и это — мою молодость.

Нет, не так.

Я сама ему все отдала. Потому что любила, потому что не знала, что нужно иначе, потому что сломалась, когда другие справляются и идут дальше.

И некого обвинять. И не зачем кричать.

Все сама. Все сама…

Но я кричу. Разрываю ночную тишину диким, почти звериным воплем женщины, которая не готова сдаваться.

— Тише, Римма, тише, — как из глубокого колодца, меня вытягивают из этого страшного сна, — я здесь, маленькая. Я здесь, любимая. Все прошло, все закончилось, это просто сон.

Никита целует меня, нежно, едва касаясь губами губ.

— Я спасу тебя от всего на свете, только дай мне этот шанс, — раздается тихий шепот.

— Я никогда не уйду, пока ты сама не прогонишь, — это звучит не снаружи, за пределами разума, а где-то глубоко внутри. Отбивает, вместе с ударами сердца. Сердца, которое наконец, начинает жить.

Утро наступает ближе к обеду. Просыпаюсь рядом с Никитой, у него на груди, прижатая так крепко, что уже никакая сила не сможет нас разъединить. Улыбаюсь, трусь щекой о Савранского как сытая кошка.

Я знаю, что неправильно.

Я знаю, что у этого нет перспектив.

Я все знаю.

Но разрешаю себе побыть счастливой, хотя бы немного, самую малость, до тех пор, пока он сам от меня не уйдет.

Ник переплетает наши пальцы, подносит мою ладонь к губам и начинает целовать, по одному поцелую на каждый пальчик, отчего мышцы внизу живота начинают сладко дрожать.

— Как все будет дальше? — На выдохе спрашиваю я.

— Прекрасно.

На языке вертится второй вопрос. К примеру, как долго будет длиться это наше «прекрасно»? И что станет с нами, когда оно закончится? Когда Никита решит завести семью, я имею ввиду настоящую семью, а не тот суррогат, который могу дать ему я? И как, в конце концов, мне жить, когда он решит уйти?

От этих вопросов пухнет голова и хочется закрыть ладонями уши. Слишком очевидные и болезненные ответы они ведут.

— Римм, — Никита прикусывает кожу у меня на макушке, — прекрати забивать себе голову, мы вместе, потому что нам это подходит. Если ты боишься, что все слишком серьезно, а ты не готова, то давай обозначим правила. Это открытые отношения.

— Даже так, — непонимающе бурчу я.

— Да. Мы можем встречаться с кем угодно. Но проводим время вместе, пока нам хорошо, как сейчас.

Его слова так резонируют со всем, что он мне говорил ночью, будто передо были два разных человека. Или та нежность, те клятвы, те признания тоже часто страшного сна. Я же ни в чем не уверена.

Отрываю лицо от его груди:

— То есть я могу привести сюда другого мужчину?

— Разумеется, — сморщив нос, фырчит Ник. — Только предупреди меня заранее, чтобы я ушел из квартиры, ладно? А то твой хахаль не переживет конкуренции и помрет от зависти.

— А ты значит… тоже?

— За это не переживай, у меня подружек не будет. Потому что… не хотел говорить, но мы должны быть вместе хотя бы по физиологическим причинам, у меня такой член… другим девушкам будет со мной сложно.

Мысленно закатываю глаза. Ну-ну, сейчас я буду слушать о его гигантском достоинстве, которое как шпага волочится по полу, пока кое-кто идет.

— Такой большой, — сочувствующе шепчу я.

— Что? Нет, конечно! — Ржет Савранский. — Такой маленький. У меня просто крохотный писюн. Почему ты смеешься, вообще-то даже болезнь такая есть, микропения! — Никита упирается носом мне в висок и по-змеиному шипит, отчего становится еще смешнее. — Римма, нам просто повезло так совпасть, ты такая миниатюрная, что у меня получается доставить тебе удовольствие. Представляешь, сколько разочарованных в жизни девок ты спасаешь каждый день, не пуская меня по рукам?

Я уже откровенно хохочу, то ли от глупой шутки, то ли от щекотки, то ли от чувства счастья, накрывшего нас с Савранским с головой. На смену ночному кошмару пришел день, настолько прекрасный, что теперь мне страшно, вдруг и это сон тоже? И если так, то я больше не хочу просыпаться.

Мы еще долго смеемся, ловя отголоски этого веселья. Всхлипывая и растирая слезы. До стонов и протяжного «ыыы» после каждого слова. А потом Никита хмурится, лучистые глаза за секунду становятся серьезными, и весь он меняется как по щелчку пальцев. Такая перемена заставляет меня подобраться, я все еще не понимаю, где Никита настоящий, а где его образ.

— Римма, — тянет он и кажется что сейчас я слышу не мальчика весельчака, а мужчину. — А теперь, когда я держу тебя крепко и ты не сбежишь, расскажи, как так вышло, что ты писала книги за Белого?

— Сам догадался, умненький мой, — смотрю в глаза цвета старого стекла. Раньше, когда я была ребенком, у нас в таких бутылках молоко продавали.

Помню, как бабушка бережно собирала бутылки, отмывала, и складывала на антресолях, а летом разливала в них компот. Если поднять такую вот бутыль и посмотреть через стекло на солнце, получится самый яркий, самый пронзительный синий цвет. Мое личное море, в котором хочется утонуть. Наверное, я улыбаюсь. Потому что Никита непонимающе хмурится, переспрашивает:

— А что, не пишешь?

— Нет, не пишу.

— Ты так говоришь, потому что… у вас контракт? И за разглашение тебя ждут штрафы?

Слажу с рук Савранского, потому, что невозможно находиться так близко от него и сохранять серьезный настрой. Ник нехотя отпускает меня, давая отползти к краю кровати. Перехватываю простынь, чтобы прикрыть грудь и, под неодобрительное сопение этого чудика, продолжаю:

— Я никогда не писала за Белого, я действительного его редактор. Просто с… очень расширенным функционалом.

— Поясни.

— Легко. Ты ведь любишь гонки? Это опасно, зрелищно и дорого, верно? Имена гонщиков знаю даже те, кто в жизни не смотрел ни единой катки.

— Ну, — невнятно мычит Ник, все еще не улавливая ход моей мысли.

— А многих механиков ты знаешь? Часто ли у них берут интервью? Фотографируют для обложек спортивных журналов? А ведь это неотъемлемая часть гонки. И если команда налажает во время пит-стопа, то будь ты самым быстрым, тебе не выбиться даже в десятку.

— То есть книги ты не пишешь? — Упрямо переспрашивает Никита. — Но я же… я все читал! Я сравнивал! Раннего Белого читать невозможно, там не язык, а херня какая-то! Его статьи это просто каша, это же… это вообще не на русском языке! А потом, когда появилась ты, у него и поперло, и книги стали хорошими, очень хорошими!

Мягко качаю головой.

— Все так, Никит. Белый, как бы это сказать… Он гениальный планировщик. Сюжет, конфликт, мотивация персонажей — все это дается ему легко. Он придумывает отличное мужское фэнтези, где героя боятся и уважают враги, где друзья готовы отдать жизнь за право биться рядом, а женщины теряют сознание от того, как он крут, брутален и хорош собой. Такие вот сказки для мальчиков за сорок. И в этом Филиппу нет равных. Но есть один нюанс, в лингвистике мой муж полный импотент.

— А в жизни, — оживает Савранский, но я только закатываю глаза.

— Увы, только в чувстве языка и умении им управлять. Он пишет ярко, сочно, динамично, и абсолютно нечитаемо! Я же наоборот, легко справляюсь с текстом, вижу его как живое существо, знаю какие слова нужно брать, чтобы выбить из читателей дух. Я не пишу книги за Белого, но без меня, он бы не добился того, чего смог со мной. По крайней мере, мне так кажется.

Никита как капризный ребенок, дует губы. Глупый, он уже придумал целую детективную ветку, где бедную Римму обкрадывали на миллионы, и продавали ее нетленки под именем другого человека. А на самом деле все гораздо проще. Я слишком хороший редактор. Возможно, даже лучший в своем сегменте, и именно со мной книги Белого из сухих сценарных пересказов превратились в бестселлеры. Но я получала за свою работу большие деньги, и никогда не жаловалась, уверенная, что мы вместе делаем одно дело.

По сути, я даже не могу ничего предъявить мужу. На каком основании? Добавила пару персонажей? Предложила переписать сюжетную арку? Так это обычная задача бета-ридера, коим я тоже являлась.

— Римма, — низкий, утробный бас раздается над самым ухом. За мыслями я и не заметила, как Никита перебрался на мою сторону кровати. — А что с его последней книгой, которая должна выйти?

— Не знаю. Я… я сразу поняла, что с ней все по-другому. Текст лег иначе, другие обороты, другие литературные приемы. Белый тогда работал над переводом одного французского детектива, и уверил меня, что начитавшись, непроизвольно копирует стиль автора. Такое тоже бывает, так что я ему поверила. Но оказалось дело в другом. В этой книге у Филиппа уже другая муза и другой редактор.

— И ты не можешь ничего сделать?

— А зачем?

— Ну, чтобы отомстить.

— Вместо того, чтобы придумывать, как сделать ему хуже, я потрачу силы, чтобы сделать лучше себе. Мне плевать, провалится его книга или нет, моя задача найти работу и выйти на тот доход, который был у меня раньше. А это сложно. Понимаешь, я не уверена, что найдутся авторы с подобной Белого проблемой. По сути, мне требуется такой же, как и муж, калека, за которого нужно переписать книгу. И потом, у меня слишком узнаваемый стиль, а это проблема.

Никита задумчиво чешет лоб. Со своей совершенной фигурой и полностью обнаженный, не считая куска покрывала на бедрах, он похож на греческого философа в тоге. Я даже вижу, как загораются синие огни глаз, словно в голове вспыхивает мысль и жду, что он закричит что-то типа: «Эврика!».

Но вместо этого слышу:

— Не надо переписывать! Надо писать свою!

— Я не смогу! — Вскрикиваю и зажимаю себе рот рукой.

Первая реакция самая правильная. Я не смеюсь, как делаю всегда, чтобы скрыть неловкость. Не возмущаюсь. Не пытаюсь перевести тему на другую, потому что эта мне не нравится, и даже не злюсь. Я боюсь.

Сейчас мне по-настоящему страшно.

Написать книгу это как создать собственный мир, наполнить его не только людьми, но и проблемами, событиями, жизнью. Ощутить себя всесильной. Стать ненадолго Богом. От ужаса кожа покрывается мурашками, а сохнет во рту.

Кажется, я не справлюсь. Такое могут смелые, опытные, уверенные, но не…

— Сможешь, — прерывает поток мыслей Никита.

— Никит, ты говоришь глупости.

Соскакиваю с кровати и пячусь задом к двери, чтобы сбежать от этого мотиватора с лицом ангела и фигурой коллектора, который пришел выбивать из меня долги. Впрочем, меня быстро перехватывает. Савранский хватает меня за руки и подтягивает к себе.

— Никит, — умоляю я, — не говори о том, в чем не разбираешься.

— Я разбираюсь.

— Ага, и в чем же? — От эмоций перехожу на крик. — В издательском деле? Взаимодействии с инвесторами? Или может в построении сюжета и создании пути героя? В ведении своих творческих групп? В работе с художниками, создании обложки, артов, карточки персонажа? В чем ты разбираешься, Никит?

Я перегибаю. Знаю это, но не могу остановиться, от злости у меня буквально сносит голову. За одну минуту этот мальчик срывает столько нарывов, что от количества ран на теле я могу просто умереть! Еще больше бесит его спокойное, почти лишенное эмоций лицо. Он смотрит прямо и улыбается.

Толкает меня на… на… на прыжок со скалы без парашюта, зная, что я могу разбиться, а сам наблюдает за этим падением, скрестив руки на груди и слегка приподняв уголки губ в ухмылке. Мол, это занятно, но не более.

— Я разбираюсь в тебе, — спокойно, будто мы говорим о пиджаке в химчистке или бутербродах на завтрак, отвечает Савранский.

И против этого голоса, против твердой, как скала фигуры, против глаз, которые давно не конкурируют с небом, потому что победили его и в чистоте и в прозрачности цвета, я не могу ничего сказать.

Замолкаю. И сдаюсь.

— Что делал обычно твой муж, когда садился писать?

— Доставал блокнот и ручку, — шиплю по-змеиному, чтобы хоть как-то укусить своего твердокожего мужчину. Мимо. Он даже не улавливает в тоне сарказм, а просто жмет плечами и вываливает из рюкзака на кровать кучу разных блокнотов, ручек, стикеров, текстовыделителей и замазку. Все новое, только из магазина.

— Я подготовился, — улыбается засранец, глядя как мои брови подскакивают вверх. — Ноутбук возьмешь свой или мой?

— Я на своем привыкла, — облизываю пересохшие губы. От нервов у меня резко начинается обезвоживание.

— Вот и ладненько.

Через секунду на кучу канцелярки опускается мой старенький макбук. Его Никита достал не из рюкзака, а, слава Богу, с полки, но меня в принципе напрягает такая осведомленность в собственных привычках. Мне иногда нужно пару минут, чтобы вспомнить, куда я его дела, а тут — нашел за секунду!

— С чего начнем? — Никита пикетирует следом за ноутбуком, плюхается животом на кровать, и, подложив ладони под подбородок, начинает меня рассматривать. Так откровенно, что у меня краснеют даже уши.

— С… жанра, — хриплю я в ответ.

— Белый работал в фэнтези, ты чего хочешь?

— Того же, я люблю сказки. Только не технофэнтези как он, мне ближе абстрактная магия, драконы, замки, любовь и попаданка из нашего времени как завязка в сюжет.

— О, — он восхищается так искренне, будто я только что на Нобелевскую премию речь произнесла. — Какая ты умница! Уже разобралась с местом, жанром и героиней. И так, она у тебя попаданка в мир с магией и драконами. А что с ней будет происходить? Что больше всего нравится читателям?

Последний вопрос самый правильный. И меня смущает то, что Никита начал именно с него. На самом деле, не важно, что делают герои, важно, чтобы это цепляло читателей, задевало их «вкусовые сосочки», раз мы говорим о коммерческой литературе. Герой может жестко тупить, нет, он должен даже тупить, но делать это так, чтобы читатель испытывал к нему сочувствие и хотел помочь. А еще лучше, чтобы он почувствовал себя на месте книжного персонажа. Все эти мальчики в костюмах Гарри Поттера и девочки, мечтающие встретить своего Мистера Дарси — это талант писателя. И я очень сомневаюсь, что во мне есть хотя бы крупица того самого таланта.

— Во-первых, — бурчу себе под нос, — нужны обычные понятные проблемы. Спасти любимую от дракона, это понятно. Или эксцентричный гений и его понимающий напарник — узнаваемые, а значит приятные образы. Но лучше брать что-то из жизни, понятное каждому. Например, дурнушка, которую травят в школе из-за внешности, бедности, старой некрасивой одежды — это не просто понятно, но еще и знакомо. Такая история откликается. Это близко женщинам, потому что происходило, если не с ними, так с их подругами, соседками, младшими сестрами или просто далекими знакомыми.

— Отлично, пишем про уродинку, — под моим укоризненным взглядом, Никита принимается махать руками: — прости, прости! Мы так не говорим, мы говорим женщина с недостаточным уровнем красоты в лице.

Я хмурюсь еще сильнее, но не выдерживаю смешливого взгляда на себе, и начинаю хохотать вместе с Савранским.

Что ж, можно и про уродинку. Сейчас так много правильных героинь с алебастровой кожей и стоячими у подбородка грудями, что на их фоне выгодно отличится обычная героиня.

— Для нашей уродинки нужен внутренний конфликт, Никита, — замечаю я. — Она не может быть просто страшненькой, ее должно ломать каждый день от ощущения внешнего изъяна с которым нельзя смириться.

— Пусть будет королевой красоты в нашем мире. Здесь у нее было все, деньги, слава, шейх в Дубайске, в конце концов. А потом нелепая смерть и новое тело, с прыщами, огромной жопой и опрелостями под ней.

А что? Грубовато конечно, я бы работала тоньше, но для завязки вполне рабочий вариант. Я довольно киваю, и накидываю несколько предложений в гугл доке, пока Никита копошится по правую руку от меня. Обсуждать с ним книгу оказывается так весело, будто бы мы не про работу говорим, а… да я даже не знаю! Просто болтаем и радуемся жизни! И голова не болит, и нет чувства вины от того, что мои мысли быстрые и сумбурные, отчего Белый всегда считал меня поверхностной, ведь ему приходилось по паре часов крутить одну и ту же идею, пока она не оформится во что-то дельное. После такого мозгового штурма с мужем у меня часто начиналась мигрень, болели зубы и дрожали от перенапряжения руки.

А здесь… ничего! Разве что спина чешется. Потому что вот-вот там прорежутся крылья, и я смогу улететь, так легко мне стало!

Никита готовит завтрак, пока я пишу что-то похожее на первую главу.

И принимает душ, пока я правлю и удаляю то, что главой быть никак не может.

И, закинув мои ноги себе на живот, делает мне массаж ступней, слушая все, что я написала.

Улыбается, когда нужно улыбаться, и суровеет, когда нужно быть серьезным. А еще он меня хвалит. Нет, не так. Он захваливает меня, иногда даже чересчур, но я радуюсь каждому нежному слову, и как кошка мурчу от удовольствия.

Спасибо!

Спасибо тебе мой милый мальчик, мой невероятный мужчина!

И время полетело, помчало со страшной скоростью, возможной, только если ты по-настоящему занят. Если ты работаешь… любишь… живешь.

По утрам я вставала раньше Никиты, целовала его в нос, отчего он всякий раз смешно хмурился, готовила ему завтрак и, прежде чем Савранский проснется, убегала на улицу. Чтобы пройтись по еще спящему городу, надышаться этим густым, сладким воздухом, насмотреться этой пронзительной летней красоты Москвы, собрать воедино куда-то расползавшиеся мысли и вернуться обратно.

Весь день я писала, не делая перерывов на еду или сон. Работала без остановки, потому что знала, нельзя тормозить и на минуту, когда так прет! Строчки сами выскакивали из под пальцев, а страница сменяла страницу с такой скоростью, что мне самой становилось страшно. То, на что мы с Белым тратили обычно год, рождалось у меня на глазах. Не в муках и страдании, а весело, легко и быстро.

Чтобы отдохнуть от текста, я занималась своей привычной рутиной — общалась с редактором, создавала карточки для персонажей, и даже работала над обложкой книги, которая пока писалась в стол. Но почему-то я знала, что эта история еще увидит мир.

Откуда такая уверенность? Все просто, мне об этом сказал Никита.

Каждый вечер он возвращался с работы, подолгу обнимал, дыша в макушку, заваливался на кровать, так чтобы я лежала рядом, делал мне массаж ног и слушал книгу. Я читала ему до хрипоты, пока усталость не брала верх над азартом, а потом долго восстанавливалась, распластавшись у него на груди. Набираясь сил для ночи. Потому что по ночам мы не спали.

Мы любили друг друга, жадно, исступленно, но так искренне, что даже я на секунду поверила в нашу с ним вечность. Одну на двоих.

Это было прекрасно.

Это было похоже на лучший в мире сон.

А потом я проснулась, и разбудил меня звонок моего мужа, который, наконец, вернулся в Москву.

Я привыкла скидывать звонки с незнакомых номеров, но на этот почему-то ответила.

Заработалась, продумывая очередную главу.

Замечталась в ожидании Никиты и расслабилась.

Тем неожиданней оказался этот удар по голове:

— Ma Cherie, я вернулся, — шепчет Филипп.

От звуков его голоса все внутри сжимается и холодеет. Вместо органов — ледяной кисель. Хватаюсь рукой за стену, пол шатается так, что мне нужно найти где-то опору, иначе упаду.

— Дыши, милая, — усмехается Белый в трубку.

Сукин сын, он слишком хорошо меня знает, и легко угадывает ужас… нет не в голосе, в моем молчании. От злости на себя сжимаю зубы и силой заставляю собраться. Хватит! Я больше не та Римма, которую было так весело ломать. Теперь я могу дать ему отпор. И потому, когда Филипп снова говорит, я не каменею, как прежде, а спокойно отвечаю.

— Нам нужно встретиться, Римма. Когда мы можем увидеться?

— Никогда.

Слышу смешок на том конце провода.

— Был уверен, что ты так и ответишь, поэтому приехал к тебе сам. Я под дверью, Римм, откроешь? Или хочешь организовать шоу для своих новых соседей?

«Новых». Значит, он уже в курсе, что я переехала. Настолько в курсе, что нашел мой новый адрес и приехал — лишь бы застать меня врасплох.

В следующую секунду слышится стук в дверь. Сначала деликатный, какой-то женский и сразу после тарабанят всерьез. Кулаком.

Подождут. Я Белого к себе не приглашала, и по его требованию стол дорогому гостю накрывать не намерена.

«Подожди!», — кричу в сторону коридора и иду переодеваться. Сейчас на мне домашний костюм — футболка и шорты, но это не та одежда, в которой можно появиться перед чужими людьми. А мой муж, как ни иронично, теперь мне чужой.

Надеваю брюки, белый шелковый топ, собираю волосы наверх и подвожу глаза черным карандашом. Я не тороплюсь, даже специально тяну время, но как назло, все получается слишком быстро. Всего через пять минут я стою на пороге своей квартиры — готовая ко всему, от истерики до войны.

Короткий вдох, глубокий выдох.

Открываю.

И напарываюсь взглядом на круглый как мячик живот. Господи, сколько времени прошло с ее беременности? Нюра похудела еще сильнее и сейчас ее живот кажется чем-то неправильным, инородным. Как и само присутствие этой женщины в моем доме.

— Филипп, а ты мадам Кузнецову всегда с собой тягаешь? По типу чемодана, или комнатной болонки?

Перевожу взгляд вниз, на Белого. Да, он все еще в инвалидной коляске, какой-то навороченной, с огоньками и кнопками, отчего вся конструкция напоминает космический корабль. И мощность у «корабля», видимо, побольше, потому что Белый просто жмет на кнопку, и переезжает через порог в квартиру, так и не воспользовавшись помощью Нюры, которая тянет к нему руки.

— Мог бы не утруждаться, Фил, а просто попросить. Я бы вынесла телефон небе на улицу.

— Я не за ним, точнее не только за ним, — стекла очков Белого вспыхнули на солнце, заставляя мужа зажмуриться. Он отворачивается от окна и что-то шепчет себе под нос.

— Что? — не слышу я.

— Нам надо поговорить, — уже громче, но все равно так, словно во рту Филипа каша. — Анна, подожди меня на кухне, а лучше выйди в подъезд.

Кузнецова бросает на нас двоих полный боли и отчаяния взгляд, но молчит. Безвольной куклой соглашается на все, топчется на пороге, в тех же кроссовках, которые ей купила я. Какой ужас!

Мне даже становится жалко эту дурочку, но в следующую секунду жалость вытесняют новые чувства — брезгливость и злость. Особенно злость, такая сильная, что дух захватывает.

— Римма, — Филипп перехватывает мою ладонь и прижимает к своей щеке, царапает щетиной нежную кожу, — девочка моя. Я так скучал…

Резко выдираю руку из его вялого захвата. Да, как бы Филипп не бодрился, выглядит он плохо, и терапия в Берлине не дала того результата, на который он надеялся — Белый никогда не сможет ходить. Я это понимаю на уровне интуиции, просто знаю, что он может потратить все деньги, привлечь всех врачей, но ему уже ничего не поможет. Бледный, изможденный, с желтыми кругами под глазами, он больше похож на призрак, чем на живого человека. И в таком виде мой муж больше не страшный, он… жалкий! Жалкий и отвратительный одновременно.

— Ты приехал за телефоном, вот он.

Я достаю из шкафчика и протягиваю Белому его мобильник. Все, как объяснил мне юрист. К сожалению, Филипп не держал в телефоне информацию о других своих счетах, и я до сих пор не представляла, где он прячет наши общие деньги, но кое-что найти нам удалось. Информацию о покупке билетов на самолет для него и Нюры, и бронь номера, одного на двоих. По суду, я могу взыскать с мужа половину от этой суммы, и я собиралась сделать это. И конечно же я верну свои деньги.

Главное сейчас не провоцировать конфликт и вообще не контактировать с Белым.

И не отвечать грубостью, когда он смотрит на тебя вот так как сейчас — взглядом уставшего от работы Бога, который потратил семь дней чтобы сотворить Землю, а когда приступил к созданию человека, то вместо Адама получил инфузорию туфельку.

— Кажется, я теперь староват для тебя Римма. Не думал, что у тебя такой дурной вкус на мужчин, ты ведь никогда не тяготела к слащавым красавчикам.

От страшной догадки у меня холодеет спина, но внешне я скала. Ни один мускул не дрогнул, когда я произношу:

— Не понимаю, о чем ты.

— Понимаешь, — ухмыляется Белый.

Ну вот, он успел узнать не только мой новый адрес, но и то, что живу я по этому адресу не одна, а с Никитой. И как бы сложно это не было для меня самой, ни Филиппу осуждать наш выбор. Он моего разрешения не спрашивал, когда строгал сына на стороне, так что я тоже не должна ставить его в известность о том, что полюбила другого.

— Филипп, я очень занята, — стараюсь, чтобы голос звучал ровно, — так что если ты закончил, прошу тебя уйти.

— Нет, Cherie, мы не закончили оба. И не закончим никогда, потому что сейчас ты и я совершаем ошибку.

— Какую же?

— Живем с нелюбимыми.

Кажется, все это мне снится. Потому что весь этот бред давно перевалил за границы нормального. Я моргаю. Но картинка не меняется, передо мной все тот же Филипп, все в том же кресле. Только выражение лица его поменялось и теперь он смотрит на меня с нежностью, как когда-то раньше.

— Повтори, — хриплю я.

— Римма, ты никогда не жаловалась на проблемы со слухом, так что, пожалуйста, обойдемся без этих штампов. Что я должен сказать, чтобы ты поверила мне? — Он нажимает какую-то кнопку на кресле и то бесшумно движется ко мне, как в фильме ужасов. — Римм, возвращайся. Я не справляюсь без тебя, ни по работе, ни в жизни, нигде. Мы ведь идеальные детали пазла, мы как джин с тоником, так подходим друг другу, что нельзя представить нас порознь.

— Задница с геморроем тоже подходят друг другу, но не могу сказать, что мне нравится это сочетание.

Губы Белого кривятся в брезгливой усмешке:

— Фи. Это твой школьник привил тебе дурные манеры? Придется снова переучивать тебя. С такой компанией, боюсь, ты даже вилкой разучилась пользоваться.

— Что ты, милый. Вилкой я пользуюсь так хорошо, что без труда могу ею выколоть твои глаза. Но я этого конечно не сделаю, потому что сейчас ты уедешь и больше не будешь нас беспокоить.

Его большие, грубые руки ложатся на бедра, когда Белый упирается лбом в мой живот. Прижимается и часто дышит. Это так интимно, и так мерзко, что меня сейчас вырвет.

— А если буду? — С надрывом хрипит он.

— Прекрати!

Я пытаюсь вырваться из этих объятий, но даже так, в находясь в инвалидном кресле, Филипп оказывается сильнее меня. Проходит целая минута, почти вечность, пока мне не удается разжать его пальцы. Делаю шаг назад, готовая вот-вот сбежать из комнаты.

— Не делай этого с нами, Римма, — Белый уже не сдерживает истерику. Он говорит так громко, что нас могут услышать. Мне кажется, или я уже слышу, как скрипят половицы в коридоре?

— На кухне тебя ждет Нюра. — Пытаюсь воззвать к его благоразумию. Но бесполезно. Лицо Белого снова скукоживается в болезненной гримасе, будто его одолела отрыжка.

— Анна. Давай, хотя бы имя ей дадим благородное. Нюрой могли бы звать телушку в деревне, но не мою женщину.

— Так ты сам эту женщину выбрал!

— Не правда. Я выбрал способ снять напряжение, где-то даже разгрузил тебя.

— Разгрузил?!

— А что — нет? Или ты не заметила, как стала меньше работать, больше времени проводить с подругами, гулять. Даже командировки, которые тебя тяготели, я переложил на нее. И да, у всего есть своя плата, в нашем случае она оказалась завышенной, согласен. Но все что я делал, делал исключительно для твоего блага.

— Спасибо, благодетель, — я в порыве прижимаю ладони к груди, — а трахал Кузнецову ты тоже ради моего блага?

И снова как по кругу я вижу те же самые гримасы Фила, который не понимает, откуда я набралась таких слов. Наверное, ему даже обидно. Все, что муж вписывал в меня последние десять лет, будто ластиком стерли. И теперь я сама могу сочинять свою историю: говорить неприличные слова, носить джинсы с дырами, есть в кровати, кроша на простыни, слушать непристойную музыку и танцевать еще более непристойные танцы. Теперь я могу жить, счастливо и без него. И этого Белый мне никогда не простит.

Он хмурится. Снимает с лица очки и протирает без того безупречно чистые стекла. А потом говорит, но так, что лучше бы молчал и дальше:

— Я просто переспал с Кухнецовой. Совершил одну единственно ошибку, которую был готов исправить. А все остальное сделала за меня ты. Не прогони ты меня, я бы не улетел с ней в Германию. Не было бы ничего, понимаешь? Римм, девочка моя, неужели твоя обида стоит нашего счастья?

— Счастья? — Не верю я. — То есть ты думаешь, после всего, что ты сделал, мы можем быть счастливыми? Ты, я и твой сынишка, которого нам родит твоя любовница, ты про это счастье сейчас говоришь?

Я замечаю, как глубокая складка прорезает лоб мужа. Раньше у него не было таких морщин, как и седины на висках, как и мятых рубашек. Вместо моего некогда безупречного мужа на меня смотрел осунувшийся старик.

— Я не уверен, что этот ребенок мой, — наконец сообщает мне Филипп.

И циничность этих слов, срывает с меня стоп-кран. Я хватаюсь за голову и произношу, куда громче, чем следовало:

— Серьезно? Именно поэтому ты хотел избавиться от него? Чтобы не плодить бастардов? Меня ты по той же причине отправил на аборт? А что, неплохой сюжетный ход, милый — гениальный писатель и его неверные жены. С таким количеством баб и беременностей, ты у своего Боголюбова можешь просить корпоративную скидку. Или акцию — каждое третье прерывание беременности в подарок.

Меня несет. Я говорю все это, совсем не следя за словами, просто выплескиваю яд, который давно отравлял мне душу. Филипп же слушает и как будто получает удовольствие от нашей ссоры, наслаждается, пока я медленно умираю. И никто меня не успокоит, не остановит, не спасет.

Так я думаю, пока не слышу тонкий, перепуганный голос:

— Римма Григорьевна, что вы такое говорите?

Ну вот. Бледное и заплаканное лицо выглядит до того страшно, что Нюра долго будет сниться мне в кошмарах. И когда бы она успела поплакать? Если только не начала сразу, как только любимый мужчина сослал ее на кухню?

Смотрю на эту девочку, на перекошенного от злости Фила, и понимаю, что не хочу связываться со всем этим.

Не могу.

Устала.

— Филипп, уходи, пожалуйста. Ты пришел за телефоном, я тебе его отдала, больше нам делить нечего.

По крайней мере, не здесь, не в моей мирной, уютной квартирке. А вот в зале суда, пожалуйста, там я буду готова к любым баталиям!

Я отворачиваюсь к окну, чтобы не видеть, как Кузнецова толкает коляску мужа к выходу. Воспитание не позволит оставить беременную женщину таскать тяжести, пускай она эту тяжесть полюбила, выстрадала и увела из семьи. Знаю, что сдуру смогу предложить свою помощь, а делать этого нельзя! Но судя по тишине за спиной, никто из них даже не шелохнулся.

— Римма Григорьевна, — звучит напряженный женский голос, — скажите, это правда? Про мой аборт?

Не могу сказать, что внутри я не прокручивала этот диалог. Что не думала о том, как вывалю все на своего мужа, как расскажу мерзко пахнущую, гниленькую правду его Нюрочке, как устрою пресс конференцию журналистам и даже пойду на интервью к Юле Меньшовой. Буду сидеть и с умным видом вещать про то, как в любых отношениях нужно выбирать себя. Господи, услышать от Кузнецовой вопрос, правда ли мой муж гад и сволочь — это же мечта, которая, наконец, исполнилась! И сейчас я могу рассказать ей столько, что блокнотов не хватит за мной записывать.

Но я молчу. И даже не смотрю в сторону этих двух, чтобы не искушать судьбу. И потому не вижу, но вполне представляю, с каким лицом, Белый произносит:

— Конечно, не правда! Я же говорил, что моя бывшая сделает что угодно, лишь бы опорочить мое честное имя.

— До этого дня она не говорила о вас ничего, — тихо замечает Нюра.

— Просто ты не слышала! Анна, поехали.

— Нет, — твердо и четко, так что даже я удивилась. — Я хочу поговорить с Риммой Григорьевной. Узнать, правда ли то, что вы отправили меня на аборт?

Зря это она, конечно. Филипп не привык, когда ему перечат. Со мной он еле терпел эти редкие моменты, когда я подавала голос. Но я жена, партнер, допущенная к телу гения женщина. А Нюра просто муза, то есть никто.

И он ей не спустит этого «нет».

— Ты с ума сошла, — как по команде начинает ершиться муж. Его навороченная коляска не скрипит, за такие деньги там все работает еще более слаженно, чем в швейцарских часах, но воображение отчего-то рисует зловещий скрип. Голос Белого нарастает, а значит, он приближается к окну, туда, где стоим мы с Нюрой. — Ты в своем уме, чтобы так говорить? Ты что же, мне не веришь?

— Верю. И Римме Григорьевне тоже верю.

— А это, дружочек, напрасно, — Белый взрывается как петарда. Шипит и, наверное, даже брызжет в стороны слюнями, точно искрами. — Нельзя ей верить, Анна! Никак нельзя! Ты не понимаешь, какой это человек, она же все сделает, чтобы испортит нам жизнь! Ее цель уничтожить меня, рассорить нас с тобой! Она ведь понимает, что без тебя я даже с лестницы не спущусь, и просто травит меня, а ты ей веришь?! Ей? Этой лгунье?

Ну, хватит. Можно и на антракт идти в этом затянувшемся спектакле. Пол под ногами вибрирует, когда я поворачиваюсь обратно, чтобы посмотреть в наглые и лживые глаза человека, которого когда-то любила.

Раньше они мне казались такими красивыми, умными, бездонными, а сейчас… они просто серые. И ничего больше в них нет.

Смотрю на мужа, потом на Нюру. Та жмется к стене, как мышка, которой хозяйка тапкой грозит. Смотрю и понимаю, что нет во мне злости к этой девочке. Только жалость. За холодного, деспотичного отца, за равнодушную, вечно молчащую мать, за сложное детство и упущенную юность, которая пролетела мимо, пока Кузнецова любила моего мужа. Столько лет, столько возможностей, а главное, впереди никакого просвета.

Он просто не даст ей жизни рядом с собой. Высушит, выпьет, как вампир.

Мне сильно жаль ее, но себя жалко еще сильнее, и потому я молчу. Не хочу ввязываться в некрасивую, грязную ссору, в которой просто нельзя выйти победителем.

— Выход там, — повторяю то, что уже говорила.

Лицо Белого расслабляется, кажется, он боялся, что я начну рассказывать то, о чем знаю, ведь тогда Нюра от него уйдет. И он останется один. А в его случае это самое страшное.

Видя, в каком оцепенении находится Кузнецова, я сама беру за ручки коляску мужа и направляю ее в сторону двери. Хочу подтолкнуть к выходу, но уже через секунду Фил жмет какую-то кнопку, так что его трон лавирует между диваном и столом и снова перескакивает через порог.

Мы уже почти дошли до коридора, я уже почти освободилась от нежданных гостей, как вдруг мне захотелось помучить мужа. Сделать ему так же больно, как и он мне когда-то.

Наклоняюсь, якобы чтобы поправить на нем рубашку и шепчу:

— Будь паинькой, и люби свою Анну, а не то я перешлю ей скрины твоей переписки с коновалом, который должен был сделать ей аборт. Кажется, Нюрочке очень нужен этот ребенок?

На секунду лицо Фила застывает, превращается в каменную греческую маску Фобоса, бога страха. Рот некрасиво кривится, а зубы блестят от обильной слюны. Белый так напряжен, что даже не может сглотнуть.

— Ты не посмела бы рыться в моем телефоне.

— Кто знает. Может быть нет, и я этого не делала, а может, изучила там каждое фото, прочитала каждое сообщение. Ты никогда не узнаешь ответ. До тех пор, пока будешь вести себя хорошо и не расстраивать Аню.

— Дрянь, — шепчет муж. А потом что-то клинит у него в мозгу, отчего он кричит, как безумный: — Сука, тупая сука, которая вздумала мне угрожать! Я тебя за это в порошок сотру! Сгною! Уничтожу!

В ответ на эту истерику можно только рассмеяться, но я не успеваю сделать и этого, в коридор врывается не вовремя вернувшийся с работы Никита.

В темном пространстве трудно что-то увидеть.

Зато я слышу хлопок и тихое «Иии», как будто неподалеку скулит щенок. И от этого звука воображение рисует страшное.

Умом я понимаю, что Никита не сделал ничего Белому. Он даже не смог бы его ударить, хотя бы потому, что с его габаритами будет трудно просто завести руку назад.

Я убеждаю себя, что все в порядке, но это протяжное «Иии» сводит с ума.

И почему в такой светлой квартире такой темный коридор?!

Пытаюсь нащупать рукой выключатель, но Никита, заметив это копошение у стены, рывком задвигает меня себе за спину. Будто, мне и правда грозит опасность.

Наконец рука попадает на пластиковую кнопку и в коридоре загорается свет, а вместе с ним горит алое пятно на щеке мужа.

О Боги, Никита дал Филиппу пощечину… Лучше бы он его убил, потому что такого унижения Белый никогда не простит.

И будто этого мало, мой защитник вколачивает последний гвоздь в крышку нашего гроба:

— Никогда не смей говорить так с Риммой. Ты даже ногтя ее не стоишь. Ты никто, прыщ на жопе, понял? И ты сам это знаешь, иначе не приперся бы сюда. Что, книжечка не пишется? Или манку с комочками есть надоело?

— Даже так, — Белый задумчиво потирает щеку, пока Нюра (а это несомненно была она) скулит в дальнем углу. Закрыв лицо руками, она сжалась в комок и продолжает плакать. Так горько, что на секунду становится ее жалко. Ровно на один короткий миг, пока она не поднимает свои прекрасные, но совершенно тупые глаза, и не произносит:

— Филипп Львович, уйдемте из этого страшного дома, мне нехорошо.

— Угу, — отстраненно повторяет Белый.

На свою музу он не смотрит, полностью сконцентрировался даже не на мне, а на Никите, который продолжает скалой закрывать мою фигуру.

— Твоя женщина дело говорит, идите и не возвращайтесь.

— А что говорит твоя? — Усмехается Белый. — Господи, Римма, я знал, что ты хочешь ребенка, но не настолько?! Могла бы просто усыновить в детском доме, но вместо этого завела себе несовершеннолетнего любовника.

Мышцы под пальцами напрягаются, и Никита дергается вперед, так что я едва успеваю схватить его за рубашку:

— Не надо, он того не стоит.

— Конечно, не стою… мальчик. Слушай свою женщину, и делай все, как она велит.

Все выглядит так, будто Белый нарывается специально. Ждет, что Никита сорвется и ударит его всерьез. И одному Богу известно, к чему это в итоге приведет.

— Никита, хороший мой, посмотри на меня.

Проскакиваю под его рукой, замираю напротив, осторожно поглаживая руками каменные мышцы на груди. Савранский напряжен, как молодой гепард, впервые учуявший запах крови. В глазах его, всегда таких ясных, сейчас клубится туман. Мгла.

— Никита, посмотри на меня.

Не сразу, но все-таки Савранский опускает взгляд вниз.

Я чувствую, как сердце его замедляет бег, начинает стучать ровно и осторожно, а сам он успокаивается.

— Вот так, милый.

Стараюсь встать на носочки, чтобы Никита смотрел только на меня, чтобы я заняла все его внимание. Неважно, что дальше скажет Белый, главное, чтобы мой вспыльчивый мальчик не сорвался и не сделал что-то страшное.

Я знаю истеричную натуру мужа. Даже из этой пощечины, он может сделать скандал, что говорить о полноценной драке? Нет, нам нельзя вестись на провокации.

Когда я чувствую, что Никита снова может контролировать себя, то и сама успокаиваюсь. Только сейчас понимаю, как мне на самом деле страшно. И боюсь я не за себя, а за этого голубоглазого дуралея!

— Фил, скажи, вы с Нюрой сами уйдете, или мне полицию вызвать? Уверена, это будет то еще зрелище.

— Сами, — цедит муж в сторону.

Аня подхватывает ручки его коляски и направляет ту к выходу. Нам с Савранским приходится отойти в нишу, чтобы дать Белому проехать по коридору. Я молюсь, чтобы ничего не случилось, чтобы коляска не застряла, и Филипп не задержался здесь даже на секунду. Но напрасно, поравнявшись с нами, Белый останавливается:

— Я ведь так просто этого тебе не оставлю, Римма, — зло тянет он, продолжая касаться пальцами щеки. На той до сих пор красным маком цветет след пощечины. Да, уверена, это первая драка в жизни моего благоверного, и он точно не сможет забыть такой позор.

На прощанье Нюра зачем-то выключает свет.

Когда мы остаемся одни, Никита кидается на меня, пытается обнять, ухватить короткую, жадную ласку, рассматривает мои руки, в поисках каких-то мифических синяков:

— Он ничего тебе не сделала? Не обидел? Господи, Римма, я так за тебя испугался!

И все-таки хорошо, что у меня в коридоре темно. Так Савранский не видит, что у меня от слез блестят глаза и дрожат губы. Никогда я не чувствовала, чтобы меня так любили, никогда не ощущала себя такой защищенной как с этим глупым, но самым чистым, самым прекрасным мужчиной.

Сложнее всего было по утрам. Просыпаться вместе оказалось так сладко, а отпускать Никиту так тяжело, что я еле сдерживаюсь, чтобы не прилипнуть к нему будто намазанная маслом булка. Наверное, это взаимно. Потому что каждый раз, стоя на пороге нашей квартиры, Никита тоже не может отвести от меня глаз:

— Может мне остаться?

— Зачем?

— Чтобы провести этот день вместе.

— Мы и так проведем его вместе. И следующий день, и выходные.

— Да, но мне этого мало, я хочу все время быть с тобой, — я вижу, что он не врет, и в синих как майское небо глазах отражается самое прекрасное на свете чувство — юношеская влюблённость. Никита действительно готов променять работу, семью, друзей и все свои увлечения на меня. И я ни за что не позволю ему сделать это. Я не позволю ему раствориться в другом человеке и полностью потерять себя. Потому что сама когда-то совершила такую ошибку.

А потому бедный, почти даже обиженный злой Риммой Савранский ходит в офис, после офиса встречается с друзьями, постоянно созванивается с Настей, Томой и даже отцом, слушает свой глупый рэп, брынчит на гитаре и ковыряется в компьютере. Не только он делает меня лучше, я не осталась в долгу и тоже постаралась помочь Никите немного вырасти над собой.

Я так бережно отношусь к нему, потому что не имею права здесь ничего ломать. Мне на время доверили бесценный артефакт, который нужно бережно хранить, оберегать, любить, а потом… передать другой. Настоящей владелице. Той, которая сделает Савранского счастливым. То есть молодой, влюбленной в него девушке, с которой Никита свяжет свою судьбу, создаст семью, вырастит детей.

И мне уже даже почти не больно от этой мысли.

Я смирилась, что однажды он уйдет, и сейчас, когда его нет, я пишу. Пишу много и даже успешно, потому что синопсис моей рукописи понравился крупному издательству. Тому самому, которое раньше выпускало книги моего мужа. До того как Белого перекупил Фомичев.

И по вечерам, когда наши с Никитой графики наконец пересекаются, мы проводим время вместе: смотрим фильмы, обнимаемся, но чаще просто обсуждаем мою книгу.

— Повтори ещё раз, — В глазах Никиты щенячий восторг и сам он сейчас похож на большого, косматого пса. Смеюсь и чешу у него за ухом.

— Ты и так знаешь наизусть, не буду ничего повторять.

— Нет ну пожалуйста, пожалуйста, скажи, что тебе передал редактор?

Вздыхаю. В пятый за вечер раз. И в пятый же раз произношу:

— Милый, редактор сказала, что если рукопись будет готова к первому октября, то её успеют поставить в каталог на следующий год.

— А еще, — Никита утыкается носом мне в ладонь и забавно фырчит.

— А еще, — улыбаюсь я, — можно успеть напечатать сигнальный образец и отвезти на нонфик в декабре.

— Спасибо, я кончил! — Распластавшись на кровати, Савранский издает самые непристойные звуки, но замолкает, стоит мне пнуть его хорошенько по ребрам. Оторвав лицо от подушки, он интересуется: — А нам нужна эта выставка в декабре? Там же только нонфикшн, а у тебя художественный роман.

Слух цепляет непривычное слово «нам». Я тоже так говорила Белому, но тогда мы работали вместе над одним проектом, делили кабинет, компьютер и деньги. Это было и правда «наше».

И сейчас тоже «наше», но по другому. Никита верит в меня так сильно, что я не представляю, как вообще люди живут без такой заботы, поддержки, без любви.

Как?

Стараюсь говорить ровно, не выдавая в голосе очередного приступа нежности и грусти:

— Выставка нужна, не обязательно эта, просто она ближе других, и больше других. Мне надо помелькать лицом перед коллегами, а главное, перед читателями, понимаешь? Убедить всех, что в меня нужно вкладывать деньги, не просто напечатать книгу, а заняться ее рекламой. Сейчас всех бодрит то, что я жена Белого. Что пишу в параллель ему и смогу вместе с ним выпустить свой роман. Они думают, что продадут его на волне успеха книги Филиппа, и поэтому заинтересованы во мне и сроках.

Никита хмурится. Он так сильно переживает за меня, и за мою книгу, что мне становится даже неловко. Я-то абсолютно спокойна. Моя история не может провалиться. В худшем случае, ее раскупят на волне хайпа и развода с Белым. В лучшем… мне повезет, и читатели увидят, какой плотный и интересный роман я написала. Не жена Белого. Не помощница Белого. И даже не его редактор, а я.

Мы так и заснули, в объятиях друг друга, а проснувшись, я привычным жестом потянула руку к компьютеру, который обычно убираю под кровать. Утром у меня получается работать легче, поэтому я без труда редактирую целую главу, пока не чувствую на себе цепкий вдумчивый взгляд.

— Ты такая красивая, когда пишешь.

Он делает мне комплименты постоянно, но я всё равно краснею, когда слышу подобные слова.

— Знаешь что Римма, — Никита и игриво поднимает правую бровь, — я думаю нам с тобой нужно придумать какой-то тайный шифр, чтобы путать твоих фанатов, когда ты станешь знаменитой.

— Если стану.

— Нет, не если, а когда. Ты обязательно станешь и с самой первой книги ворвешься и разнесёшь всех конкурентов в клочья!

Я смеюсь. Какой он милый в этой своей вере в меня.

— Хорошо и какой же тайный шифр мы придумаем?

Никита хмурится:

— Ну, к примеру я буду приходить на каждое твое выступление в солнцезащитных очках и чёрном кожаном плаще как вампир. Буду молчать и зловеще улыбаться.

— Как вампир?

— Обижаешь, как Нео из Матрицы.

— Милый, фэнтези читают такие… интересные люди, что твой кожаный плащ может оказаться самой нормальной одеждой на фоне бальных пачек, кигуруми с ушками и радужных нарядов наших местных фей.

— Хорошо, — не сдаётся Никита, — тогда на каждой твоей пресс-конференции буду стоять в самом углу зала? и в самый ответственный момент буду брать микрофон и спрашивать: «Римма, а правда, что ваши книги такие успешные, потому что вы пишите их кровью?».

Я смеюсь до слез. Никита беззаботно хохочет вместе со мной.

— Господи, зачем?

— Тайный шифр же!

— И что он будет значить?

Вдруг Никита замолкает, будто только что не ему было весело от глупой шутки. Нет, он серьезен как никогда. И смотрит на меня так, что за один этот взгляд я готова заложить дом, жизнь, душу.

— Это будет значить, что я люблю тебя. Всегда любил, всегда буду любить и не забуду никогда на свете.

— Хорошо, если ты так когда-нибудь скажешь, то я отвечу, что пишу не просто кровью, но кровью девственниц. Непременно с Кольского Полуострова.

Пытаюсь маскировать дрожащий голос за шуткой, но у меня плохо получается. Мы оба всё понимаем.

— И что это будет значить, — хрипит Ник, не сводя с меня пронзительных, пугающе ясных глаз.

— Что я тоже люблю тебя. И тоже не забуду. Никогда на свете.

Никита откидывается на подушки и притягивает меня к себе, так что моя голова оказывается у него на груди, и я могу слышать, как стучит его сердце. Мерно бьется самый важный в моей жизни механизм.

Проходит целая вечность, пока я не вспоминаю, что еще не пила кофе, а Никита не ел свой полезный белковый завтрак. Кое как заставляю себя расцепиться с ним и иду на кухню, а потому не слышу звонок.

— Да, мам, — доносится до меня голос Никиты. Каждый раз, когда звонит Настя, что-то внутри меня замирает, сжимается в тугой комок. Но сегодня чувство тревоги становится просто невыносимым. И даже когда Никита, совершенно спокойный, появляется на пороге кухни, меня все равно не отпускает мерзкий липкий страх. — Понял, встречу.

И отключает телефон. Я задираю лицо вверх, чтобы рассмотреть, что прячется там, на дне синих омутов его глаз. О чем он думает? Почему так долго молчит?

— Случилось плохое? — Наконец спрашиваю я.

— Скорее, закономерное, — Савранский чешет бороду. За эти пару дней у него отросла щетина, — отец едет сюда, чтобы со мной поговорить.

— Сюда? Почему сюда?

Никита медлит, и я понимаю, что то, что он скажет, мне не понравится.

— Видишь ли, — голос его звучит отстраненно, будто мы с ним вообще не знакомы. — Белый заказал о тебе статью. Ты и сама можешь увидеть, что там, мама сказала, твои фото во всех пабликах.

— Мои? — Ноги подкашиваются, и я как марионетка с перерезанными путами падаю на стул.

— Твои, мои, наши. Там все написано немного в другом свете, ну, оно и понятно, Белый писатель фантаст, ему не привыкать херню выдумывать. И… в общем, отец требует меня для серьезного разговора. И тебя заодно. — Он опускается на колени, и обхватывает мои дрожащие руки своими — горячими, твердыми. Окутанная его теплом, я постепенно успокаиваюсь. — Не думай пока об этом, я все решу, хорошо? Хочешь, я вызову тебе такси и поедешь позавтракаешь где-нибудь, пока мы разговариваем.

— Хочу остаться с тобой.

— Как Бони и Клайд? До последней пули? — Никита шутит, но мне больше не смешно. Мне страшно, и еще страшнее становится, когда я слышу стук в дверь.

Предложи мне кто рассчитаться деньгами, лишь бы не видеть Саврнаского старшего, я бы заплатила не торгуясь. Я бы даже не стала спрашивать сумму, а просто отдала все, что есть, только бы не смотреть в холодные как лед глаза Аркадия.

Точно, вот в кого у Никиты такой редкий цвет глаз. Только у Кеши эта синь какая-то мертвая, злая. И сам он тоже злой.

Стоит и смотрит на меня, будто я ему всю жизнь поломала. В этот момент мне еще кажется, что у нас может выйти взрослый разговор, нужно только набраться смелости, чтобы начать его первой.

— Добрый день… — и зависаю. Как правильно назвать бывшего мужа Насти? По имени отчеству? Как-никак отец моего молодого человека? Или по-родственному, папой? Или как раньше, Кешкой? Я подхватила это дурное слово вслед за Настей, хотя сотню раз говорила подруге, что Кеша и Аркадий это разные имена.

Вся эта ерунда вытеснила из головы другое. Например, голоса в коридоре. И только когда Кеша переходит на крик, до меня доходит смысл его слов:

— Ты собираешь свои вещи, и мы уезжаем!

— Куда, отец? На Землю Обетованную?! Почему у нас в семье принято куда уходить и где-то блуждать, это генетическая память?

— Твои шутки сейчас неуместны, — уже не стесняясь, орет Савранский. Выглядит он при этом ужасно — взъерошенный, страшный, с глубокими морщинами у рта и тенями вокруг глаз. Неужели та статья настолько огорчила Настиного мужа? Я понимала, что если все всплывет, в семье Савранских будет взрыв, но ждала его немного с другой стороны. У Насти для истерики были все причины, а тут откуда? — Отец в ярости, ты понимаешь, что тебя больше не возьмут в администрацию? Кому все это, месяцы подготовки, столько бабок вложили, лишь бы ты попал куда надо!

А вот это что-то новенькое. Не слышала, чтобы Настя или Никита рассказывали об этом. Неужели дедушка из министерства подсуетил, и нашел внуку какое-никакое кресло поближе к сытой кормушке? Что ж, тогда реакция Аркаши понятна. Непонятно, почему Никита молчал.

И словно почувствовав мои мысли, Ник осторожно берет меня за руку, чуть сжимая костяшки моих пальцев своими.

— Отец, — его голос твердый как гранит. Становится понятно, что Никиту сейчас не переспорить. — Мне срать на ваши амбиции и планы! Ты что, правда думал, что я надену костюм и пойду плясать под деда волынку?

— Почему нет?

— Может потому что я не ты?

И без того некрасивое лицо Аркаши искажается еще больше. Сейчас он похож на гоблина. Высокого, уродливого монстра с зеленой кожей и гигантским крючковатым носом.

— Это она тебя подговорила? Милфа твоя престарелая? Никит, ты, правда, думаешь, что это надолго?

— Это тебя не касается, — рычит Никита и еще сильнее сжимает мою руку.

— Поиграется и бросит, — блестит стеклами очков Кеша, — Римма, если бы я знал, что тебе ноги не перед кем раздвинуть, то предложил бы свою кандидатуру.

В следующую секунду, я буквально висну на руках Никиты. Жмурюсь от страха, и обнимаю его так крепко, как только могу. Моих сил не хватит, чтобы остановить эту гору мышц, но надеюсь выиграть пару секунд, чтобы дать обоим Савранским остыть.

— Пожалуйста, не надо, — умоляю, глядя Никите в глаза. От злости те почернели как океан в грозу. Опасный взгляд, страшный. — Милый, оно того не стоит.

— И впрямь, сынок, — продолжает напрашиваться лысый болван, — твоя баба того не стоит.

Никита снова дергается в сторону отца, а я снова сжимаю ладони, вокруг толстой, покрытой венами шеи.

— Пожалуйста…

За спиной раздается копошение, но я рано радуюсь, что Савранский ушел. На прощание он решает испортить нам настроение окончательно:

— Так, голуби, у вас ровно сутки, чтобы все закончить, пока я улаживаю последствия скандала. А завтра, чтобы ни Риммы, ни вот этого вашего лямура тут не было.

— А не то что? — Громко бахает дверь, и на пороге появляется мокрая от пота, со сбившимся дыханием и поехавшей прической Настя. — А не то что, главный пернатый нашего курятника? На головы нам насрешь?

Могучая грудь Насти тяжело опускается вниз. Чтобы успеть нас разнять, подруга бежала по лестнице, и теперь стоит согнувшись, и держится за бок.

— Быстро же ты добралась, милая, — цедит Савранский. — Никак летела?

— Угу. На метле. Как самая настоящая ведьма.

— Ну, в тебе я не сомневался. А где твое лысое недоразумение?

— Внизу, сторожит тебя возле машины, позвать?

Лицо Савранского мигом теряет острую язвительность, а взгляд тускнеет. Кажется, перепалки с бывшей женой заводят не так сильно, когда рядом есть Тимур. Настин личный сорт успокоина. В противном случае нормально общаться они не могут.

Понимаю, что должна вмешаться, пока эти двое не разнесли нам квартиру, а потому прошу:

— Давайте все успокоимся? Я сейчас заварю чай, и мы поговорим как цивилизованные люди.

— Растлительница малолетних цивилизованная, вот это новость!

Что дальше хотел сказать Кеша, я не услышала. Все заглушил звук удара и хруст кости. Господи, ну зачем я отпустила руку Никиты? И зачем отвернулась в сторону? Уверена, будь я рядом, он бы не взорвался, и сейчас я бы не наблюдала брызги крови на белых обоях.

— Засузу! — Отплевываясь, визжит Савранский.

— Кого? Сыночка любименького, — льется елей из Насти, — пожалуйста, суди. Дело будет громкое и привлечет много любопытных, все как нравится свекру.

Савранский вытирает кровь с разбитой губы, и, скривившись, принимается что-то искать во рту. Кажется, после разговора с нами, ему придется снова ставить виниры. И мне ужасно стыдно, что вся эта ситуация случилась по моей вине. Уверена, как бы не храбрилась сейчас Настя, она тоже не рада, что сын пошел против отца.

— Я принесу лед, — дергаюсь в сторону кухни, но меня останавливает Никитина рука.

— Для него что ли? Не стоит. — И уже в сторону, так чтобы родители его слышали: — Думаю, я обозначил свои намерения касательно Риммы. И готов защищать свое решение, чего бы мне это не стоило, я понятно изъясняюсь?

Что-то нехорошее разлилось в груди. Чувство вины, тревоги, паника? Господи, я просто хотела быть счастливой, хоть немного, хоть на несколько дней почувствовать, каково это, когда тебя так любят. Я понимала, что это не навсегда, что сказка быстро закончится, я не хотела ничего ломать! И теперь, когда-из-за меня Никита рвет связи с семьей, мне хочется кричать от ужаса.

— Никит…

Тихо шепчу ему, но натыкаюсь на холодный, нечитаемый взгляд. Никита машет головой, просит не вмешиваться. И я замолкаю. Значит, мы обсудим все позже.

— Насця, — шепелявит бедный Савранский, — хоть ты сказы! Их связь неналмальна!

— Он мальчик, Римма девочка, — Настя демонстративно скрещивает руки на груди, — по-моему нет ничего более нормального.

— Мой отец в узасе!

— Да ладно. Твой папа человек пожилой, ему уже о великом думать нужно, а он все про женщин. И почему-то твоя любовь к той силиконовой двадцатилетке его не ужасала, хотя у вас разница в возрасте сильно больше, чем у Риммы с Никитой. Или это другое?

— Ты сто, это одобляесь?!

— Нет, не одобряю. Но поддерживаю своего ребенка, и не считаю уместным кидаться на него за выбор, который тебе не нравится.

— Насця! Ты ебануцая?

— Так, я неясно выразился, — рычит из-за спины мой защитник. — Я не разрешаю обижать своих женщин. И раз говорить уважительно ты не можешь, то проваливай!

— Сын?! — В отчаяние вопит Савранский.

Бедняга даже брызжет слюной от возмущения. Розовой, окрашенной собственной кровью. Мне становится его жалко, но предложить ему помощь, или даль просто салфетку кажется неправильным по отношению к Никите. Почему-то я уверена, он воспримет это как предательство.

Глаза Аркадия горят как у бешеной собаки, и сам он сейчас выглядит не совсем вменяемо. Савранский оборачивается, смотрит на нас, но ни я ни Настя даже не двигаемся в его сторону. Никто не будет останавливать или утешать Кешу.

И он это понимает.

— Насця, — спокойно, даже как-то обреченно говорит Аркадий. — Я думал, сто ты меня поддержишь. Ты ведь умная зэнсина и понимаесь, к сему это пливедет.

— Поживем — увидим, — пожимает плечами подруга. Неуверенно, а как-то обреченно. Мне становится очень больно от этого полного принятия жеста.

— Значит все плотив меня. Стошь, я это плиму. Только, когда она лазобьет Никите селдце, не надо ко мне плибегать и заловаться. Я все сказал!

Савранский бахает дверью с такой силой, что я вздрагиваю. Дрожит и Настя. Только по другой причине. И когда мы остаемся в квартире одни, подруга может наконец перестать притворяться.

Она поворачивается и смотрит прямо мне в глаза, а я понимаю, как сложно ей дался этот разговор. Как дорого стоили эти десять минут спокойствия и принятия. Потому что Настя никогда не сможет ни успокоиться, ни принять.

— За что? — И в этих двух словах таится такая боль, которую не вынести ни одному живому существу. Кроме по-настоящему любящей матери.

— Мам, я думаю, это не совсем твое дело, — устало смежив веки, как бегун после марафона, шепчет Никита.

Кажется, он снова готов броситься на мою защиту, вот только на этот раз в потенциальном обидчике Савранский видит свою мать и мою подругу. Самое страшное, что сейчас может произойти — их ссора. И я ни за что не допущу этого.

— Никит, я поговорю с Настей сама, — мои интонации куда громче слов. Но Никита не слышит.

— Римма, когда мама в таком состоянии, она наговорит тебе ужасных вещей.

Вряд ли это будет что-то, чего я не заслужила.

— Подожди нас на кухне. Поставь чайник, мы сейчас подойдем, хорошо? Пожалуйста…

Пожалуйста, милый. Не лезь, не мешай, не смотри вот так как смотришь сейчас, безумно и дико, как настоящий волк. Глажу его по руке, и краем глаза замечаю, как на это движение реагирует Настя.

Плохо реагирует.

Поджатыми губами. Морщинкой на лбу. Посеревшим, ставшим резко старым лицом. Мне кажется, я никогда не видела подругу такой. Впрочем, уверена, она тоже впервые видит, чтобы я была такая. Напуганная и жалкая.

Обычно я знаю, что нужно говорить. Правильно, красиво говорить, это моя работа, Но сейчас веду себя так, будто кто-то забрал у меня слова, а вместо них выдал цветные кубики. И из них не получается ничего собрать.

— Прости, — только и шепчу я.

Настя молча опускается на стул в коридоре. Откидывает голову на стену и устало закрывает глаза.

— Почему ты не сказала, — ее голос дрожит.

— Я… не знаю.

Вру! Конечно же, я знаю, почему молчала все это время. Как можно было сказать? Когда? О чем?

В какой момент уместно сообщить подруге, что я сплю с ее сыном?

Прости, я соблазнила Никиты, и нам так хорошо вместе, что кажется, мои мозги утекли вслед за другими биологическими жидкостями, но ты не переживай, я парня не обижу, и верну в целости и сохранности, гораздо лучше чем был до меня.

И как на такое признание отреагирует мать? Я бы себя убила. Но Настя оказывается милосердней.

— Римма, я ведь никогда ни за что не осуждала тебя, ни разу в жизни, ни единого поступка, когда я бы дала понять, что ты сделала что-то неправильно. Даже когда я думала об этом, то все равно не позволяла себе упрекнуть тебя. Я бы и сейчас не позволила, я бы била себя по рукам, я бы кусала губы, но молчала. Если бы ты сказала правду.

Вслед за голосом у Насти дрожит подбородок, еще чуть-чуть и она заплачет. И я зареву вместе с ней.

— Пожалуйста, прости.

Белыми, будто обескровленными пальцами, Настя вытирает с лица слезы. Где-то в комнате у меня лежит пачка сухих салфеток, но я не могу пойти за ними и так и стою, пригвожденная к месту. Что я могу еще сказать? Снова попросить прощения? Этого мало.

— Я никому не позволю обижать своего сына, даже его отцу. Я всегда буду защищать его выбор, никто и слова не скажет в вашу сторону, раз вы выбрали быть вместе, но сейчас, когда мы с тобой наедине, я просто хочу знать, почему ты сделала все так? Грязно, через обман и предательство? Я чем-то обидела тебя, раз ты решила мне так ответить? Я была груба с тобой, игнорировала твои проблемы, не помогала?

Каждое слово острой пикой в самое сердце. Оно еще бьется, но ненадолго. Это агония. Нет человека, который сделал бы для меня столько, сколько Настя. Не было, не будет, и в ответ на все это я забрала у нее сына. Именно забрала, случайно, не желая того, лишила ее ребенка.

Потому что этот ребенок, взрослый, но все еще глупый порывистый мальчишка, вылетает в коридор и, грозно сверкая глазами, рычит:

— Она не сказала, потому что я ей запретил. Вопрос исчерпан?

— Вполне, — ухмыляется Настя. — Никит, а ты Римму от всего на свете защищаешь, или только мне выпала честь получить от тебя по морде?

Я пытаюсь оттеснить Никиту, дать ему понять, что сейчас нужно уйти, что он своей помощью делает только хуже, но кто бы меня слышал.

— Мама, — в его голосе весь лед Арктики, — я знаю, что ты любишь меня, и любишь Римму. Теперь я прошу принять и полюбить нас как пару.

— А иначе?

— А иначе ты уйдешь, — он говорит не задумываясь. И так быстро, что я не успеваю его остановить. И сказать что-то, и сделать. Просто стою и вижу, как расширяются в ужасе Настины глаза.

Кажется, так выглядит лицо человека, которому только что вынесли смертельный приговор.

— Насть, он не то хотел сказать! — Выкрикиваю я.

— Нет, именно то, — слышится за спиной, а я почти вою.

Господи, да что же ты все не молчишь? Зачем, зачем пытаешься меня защитить от той, которая меня не обижает! Которая меня любит, а я ее вот так…

— Настя, пожалуйста, не слушай Никиту, он говорит, не подумав!

— Нет, Римма, — она еле заметно качает головой, когда поднимается со стула. Встает тяжело и грузно, будто за этот час постарела лет на тридцать. — Никита знает, что говорит, поверь, у него было время все обдумать. Наверное, я тоже должна тоже перед вами извиниться. Что-то я сделала не то, не так жила, раз самые близкие люди видят во мне врага. Никит, не ершись, я твою Римму не трогаю, я вообще вам больше слова не скажу, живите как хотите.

Настя выходит, почти вываливается из нашей квартиры в подъезд. Несколько секунд я стою столбом, словно бы под гипнозом и только потом кидаюсь вслед за подругой.

Догнать, догнать любой ценой и все ей объяснить. Бегу по лестнице как была, в тапках на картонной подошве и тонкой майке. Что-то кричит Никита, но я его не слышу. Не важно, что он сейчас скажет, главное догнать Настю и исправить тот кошмар, в котором мы все оказались.

От резкого порыва ветра волосы шторой закрывают лицо. Тяжелые пряди липнут к глазам, из за чего я не вижу, куда ушла Настя. Но почему-то сразу нахожу взглядом машину Тимура. А потом и его самого, тот со свойственной ему невозмутимостью что-то говорит Насте, утешает. Настя обнимает своего мужчину, белесая макушка вздрагивает у него на плече — она плачет. А он гладит ее по затылку и смотрит на меня. Без осуждения, без ненависти, но так, что сердце стонет от тоски.

— Римма, Настя очень устала, — произносит он отстраненно, — у нас была тяжелая ночь, так что извини, но мы поедем домой.

Лучше бы он кричал. То, как говорит со мной Тимур, делает мне во сто раз больнее истерики Савранского. Тот не мог сдержать эмоций. Тимур же… ведет себя так, будто мы не знакомы. Он вычеркнул меня из круг близких людей, похоронил живую.

— Тимур, пожалуйста, дай мне пять минут наедине с Настей, и я больше вас не побеспокою.

Суровое, высеченное из камня лицо не двигается. Несколько секунд Тимур изучает меня, а потом, вздохнув что-то похожее на слово «женщины», открывает пассажирскую дверь и отходит в сторону, уступая мне место.

— Насть, послушай, пожалуйста, — сев рядом с подругой, я начинаю тараторить, потому что боюсь, что та не даст мне договорить. Но все происходит с точностью до наоборот. Подруга молчит, ждет от меня чего-то, а я замираю.

Ну что мне сказать? Что такого важного я могу сказать в свое оправдание? А я ведь этого хочу, оправдаться? Получить одобрение? Узнать, что я прощена? Я ведь как очень эгоистичный ребенок, хочу и конфету съесть, и чтобы меня за это пожалели. Боже, какая же я дура!

— Насть, я ужасный друг, — ошарашенно шепчу я. Я действительно та еще гадина. — И я не достойна того, чтобы ты дала мне шанс что-то объяснить. Просто выгони меня отсюда.

— А сама не уйдешь?

— Уйду, но это будет сложнее.

Мы молчим. Не смотрим друг на друга, не касаемся и даже стараемся дышать разным воздухом. Два мира столкнувшиеся в одной крохотной машине. Сейчас я потеряла самого близкого для себя человека, и это больно.

— Вам хорошо вместе?

— Очень, — хриплю в ответ.

— Как думаешь, чем это закончится?

— Ничем, — от слез царапает внутри, и жаром печет грудь. Я хочу вздохнуть, но вместо этого всхлипываю. Громко, как в дешевом сериале.

Настя тянется к бардачку и достает оттуда пачку салфеток, протягивает мне одну из них.

— Держи.

Я беру салфетку, комкаю ту в пальцах. Зачем она мне, если я не плачу? Слез нет, их выжгло вместе с чувством вины, логикой, милосердием.

— Настя, эти отношения скоро закончатся.

— О, просто бальзам на сердце. А потом, когда вы разбежитесь, предлагаешь продолжить общение, будто ничего и не было? А что, наши отношения даже крепче станут, мы обе видели пипирку моего сына, будет, что обсудить под бокальчик, — хохочет Настя.

Это уже похоже на истерику, и Никита был прав, в таком состоянии подруга может наговорить всякого. Поэтому я стараюсь ее остановить, не хочу, чтобы Настя потом жалела, что сорвалась.

— Я не сказала тебе о наших отношениях, потому что не о чем говорить, понимаешь? Я даже не знаю, в какой момент могла бы тебе позвонить. Никита похож на цунами, я просто не поняла, как все началось, он обрушился и все. Я понимаю, что тебя это не утешит, но я стараюсь заботиться о нем. Поддерживаю, даю какие-то советы, помогаю по работе и вообще. Он… хорошо ест, наладил свой режим, общается с друзьями.

— Откликается на кличку Шарик и виляет хвостом, — с ядом в голосе замечает подруга.

Я вспыхиваю. Да, слова которые я говорю совсем не правильные, но не думала, что их можно было трактовать так.

— Настя, — хватаю подругу за руку и быстро тараторю: — единственный человек, который пострадает от этих отношений — я. Никита со мной, пока ему удобно, пока его не напрягают, пока он не нашел никого подходящего. Клянусь, я не держу его. Я знаю, что эти отношения ни к чему не приведут, я не цепляюсь за них, и не буду бороться. Я просто разрешила себе это — ненадолго быть счастливой. Я знаю, что ему не пара, что я старая, что не рожу ему ребенка, что никто из вашей семьи никогда бы не принял такой союз. Не сердись на сына, он был со мной от скуки, а я с ним, потому что очень одинока и несчастна. Но все закончится сегодня, я объясню ему, насколько это неправильно, и уверена, Никита извинится перед тобой. У вас все станет как раньше, а я… меня ты больше никогда не увидишь. Вот и все.

В этом году осень началась в августе. Пасмурными днями, слезливым дождем, холодным полом дома и насморком. От постоянно заложенного носа у меня болит голова. Болит тоже постоянно.

А от мигрени я плохо соображаю, и потому не сразу понимаю, что мне говорит Климов.

— Римма, хотите кофе?

Наверное, у адвокатов это профессиональное — в любой ситуации добиваться ответа на свой вопрос. Потому что он повторяет его трижды, пока я наконец не услышала.

— Что? Предпочитаю чай, — и зачем-то добавляю, — ромашковый.

Юрий откидывается на спинку кресла, принимает самый расслабленный вид. Я не обманываюсь, Климов хищник, это видно по повадкам и узнаваемой звериной мимике. Так смотрит не мужчина на женщину, а гепард на антилопу. Только с некоторых пор я перестала щипать траву и перешла на сочное мясо, и потому говорю чуть громче:

— Юрий, я не пью кофе. Вообще.

И тем более с малознакомыми, но очень настойчивыми адвокатами. Видимо, кофеином Климов решил утешить меня после новостей о деньгах, которые Белый снял с нашего счета, и которые так нигде и не всплыли. Будто муж действительно хранит их под подушкой. И так как пропали они, когда мы были еще женаты, Климов не сможет доказать, что накопления у меня украли. Может Филипп взял их с моего разрешения. А потратили мы наличку в отпуске в славном городе Сочи. Или раздали на благотворительность. Или потеряли. Судиться можно, но долго и неэффективно. А я хочу быстро и радикально. Поэтому мысленно прощаюсь с честно заработанными рублями. Легко пришли — легко ушли.

Деньги сейчас последнее, что заботит. На первом месте Настя, которая не хочет со мной разговаривать. На втором Никита, который не хочет от меня уходить. На третьем роман, который не хочет писаться. На четвертом разрывающаяся от боли башка.

— Римма, — наверное, обычно голос Климова звучит приятно, сейчас же он крохотными молоточками бьет прямо по нервам, — в кофейнях ведь не только кофе подают, верно?

Поднимаю на него красные, воспаленные глаза. Он что, флиртует? Со мной?

Это так неуместно, что даже смешно. Я криво улыбаюсь и спрашиваю, когда мы встретимся снова. Ну вот, голова болит так сильно, что у меня начались галлюцинации. Иначе я не объясню ответную улыбку Юрия. Не кривую, а открытую и дружелюбную.

— Через неделю все документы будут готовы, Римма. Но мы подождем пресс конференцию по случаю премьеры книги, верно?

— Подождем, — шепчу и пячусь задом к выходу. Как же дурно, скорее на улицу, там должно отпустить.

Прямо на пороге конторы меня подхватывают сильные руки. Щурюсь, не сразу узнав Никиту. Хотя нет, все внутри тотчас кричит, что это пришел за мной Савранский. Пусть вижу я сейчас плохо, но ощущения не дадут соврать. Его запах, его голос, его губы на моем затылке.

— Я принес тебе лекарство.

Я же не говорила, что болею. Откуда он узнал? И, поймав мой удивленный взгляд, Никита ворчит:

— Сам догадался. Когда у тебя мигрень, ты достаешь из косметички звездочку, а она ни хрена не помогает, я с матерью советовался. Тебе б к неврологу сходить, а не самолечением занимать.

Он бурчит, как старый дед, а я у меня на душе радость. Значит, Никита говорил с Настей о моем здоровье. Значит она ему что-то отвечала, и пусть пока только ему, я у подруги числюсь в бане, мне от счастья хочется петь. А то что болит голова, так заслужила. И писательскую импотенцию тоже заслужила. И все те гадости, что пишут обо мне журналисты — тем более заслужила.

Единственное, что досталось мне незаслуженно — забота и нежность со стороны Никиты. Если бы его, чудесного и правильного, не было, то я как писатель должна была бы придумать такого мужчину.

— Никит, — тихо зову Савранского, пока тот ругается на меня, — а меня Климов на кофе позвал.

Никита останавливается. Перестает хмуриться и как-то удивленно моргает, будто пытается сфокусировать взгляд.

— А ты что, пошла?

— Нет, я же кофе не пью.

— А в кофейнях ведь ничего другого и не подают, — усмехается он. Я спокойна, это точно не ревность. Когда ревнуют, не смотрят так открыто, не улыбаются так тепло, а главное, не говорят такую дичь, как Савранский. — В следующий раз сходи.

— Думаешь?

— Конечно. У нас же открытые отношения, или ты забыла? — И пока я хватаю ртом воздух, этот невыносимый человек, начинает ржать: — если не пойдешь ты, то пойду я. Такого мужика из семьи упускать нельзя.

Роста во мне хватает, чтобы, привстав на носочки отвесить Савранскому шалбан. А у того хватает силы и дурости, чтобы подхватить меня под попу и закружить на улице, сбивая на своем пути прохожих. Я смеюсь так, что даже мигрень отпускает. У счастливых голова не болит.

А я непременно счастлива, хоть признать это так страшно, а источник счастья так зыбок, что может пропасть в любую секунду.

— Я сегодня задерживаться не буду, ты мне должна еще прочитать, что Граф ответил твоей Инге. Так что без меня спать не ложись, а работай, на самом интересном остановилась, жестокая!

Он легко целует меня в губы и сажает в машину. Я улыбаюсь. Здесь почему-то пахнет Никитой. Он занял все пространство в моей жизни, в квартире, в сердце. До его появления я и не знала, что можно пускать людей так глубоко, чтобы те прорастали корнями, доставая до самого нутра. Кажется, Никиту из меня теперь не выкорчевать. По крайней мере, это не сделаешь, не повредив при этом меня. И эта мысль пугает. Наверное, мы оба заигрались, но Боже, как сладка была игра!

Я думаю о Савранском, и о том, что напишу Насте, потому что теперь вместо книги я пишу ей. Я даже успеваю подумать об Инессе Марковне, которой три дня назад стало хуже, так что свекровь госпитализировали в больницу. Немного думаю о жизни, немного о работе, только не о Белом, будто тот перестал для меня существовать. Тем неожиданнее было получить весточку из прошлого.

Аню Кузнецову, которая ждет меня на скамейке под домом.

Сначала мне кажется, что я могу пройти в подъезд незамеченной. Кузнецова сидит, расставив отекшие ноги и смотрит куда-то вниз, видимо на носы кроссовок, которые ей купила я. Белый, ты позорище! Прижимистость собственного мужа даже не злит, а вызывает жгучую брезгливость. Ненавижу жадных мужчин. Самовлюбленных мужчин. Слабых мужчин. Эти чувства настолько яркие, что давно затмили мое отношение к самой Нюре — любовнице мужа. Для нее осталась только жалость.

И именно эта жалость тормозит меня, когда я слышу:

— Римма Григорьевна, постойте, пожалуйста!

Ну вот. А до свободы оставалась одна ступенька. С тоской смотрю на металлическую красную дверь. И с такой же тоской на отчего-то красную Нюру, лицом похожую на перезрелый помидор.

Вот уж кого беременность не украсила.

— Римма Григорьевна, а я вас ждала.

С тяжелым хрипом, как кобыла, закусившая удила, Нюра поднимается с лавки и, переваливаясь с бока на бок, идет ко мне. Ну как идет. Катится. Угрожающе торчащим в мою сторону животом вперед. Я смотрю на этот живот и пытаюсь вспомнить, какой у нее срок. В нашу прошлую встречу она выглядела меньше, и не такой уставшей. Сейчас же на отечном лице изображены все муки человечества. И, кажется, что в этих муках Аня винит меня.

— Римма Григорьевна, мне очень нужна ваша помощь.

— Помощь? Да ты верно шутишь.

Нюра снова вздыхает:

— Давайте просто поговорим. Пожалуйста.

— А если не хочу? Что сделаешь?

— Ничего. Пойду домой.

— Тогда иди.

У меня слишком много проблем, слишком много забот, я просто не могу забивать свою голову еще и личной драмой любовницы своего мужа! Господи, я не верю! Что она пришла! Что хочет о чем-то говорить! Что у нее хватило наглости просить у меня помощи! Ну… и что я не вытолкала нахрапистую девчонку с порога, а зачем-то жду, пока она доковыляет до меня.

— Римма Григорьевна, я просто хочу знать, тогда, у вас дома, вы говорили правду? Филипп Львович действительно… — она запинается и часто моргает, — он действительно не хотел нашего ребенка?

Она обхватывает руками неправдоподобно круглый живот, пытаясь защитить самое ценное в жизни женщины сокровище. От этого жеста ее кофта задирается, оголяя синюю шею, и на этой неправильной синеве еще ярче виден бордовый след.

Я сглатываю. Нюра испуганно смотрит на меня, осознание, что именно я вижу, отражается в ее глазах. Там паника и ужас. Она резко натягивает кофту обратно вверх, до самого подбородка.

— Это не то, что вы подумали!

— И что же я подумала? — Мой голос звенит от напряжения. — Что Белый… тебя бьет?

— Что? Нет, конечно! — Кузнецова театрально смеется, — Нет, нет, у нас с Филиппом Львовичем все хорошо, просто он иногда бывает слишком импульсивен, но так ведь всегда было. С вами тоже?

И взгляд. Прямо в душу. Так смотрят люди, потерявшие всякую надежду. Те, кто больше ни во что не верят.

Ни во что.

И никому.

Аня дрожит, то ли от холода, то ли от нервов. Медленно, все еще раздумывая, зачем делаю это, снимаю с себя куртку и протягиваю ей.

— Ты продрогла, — поясняю в ответ на полный непонимания взгляд.

Я чувствую, что нам нужно поговорить, но не готова приглашать Кузнецову в наш с Никитой дом, будто она его запачкает одним своим присутствием. Но и оставить Аню вот так, трястись и клацать зубами тоже не могу.

— Спасибо, вы такая добрая.

Угу. Чересчур. Раз не прогнала идиотку и слушаю, что она там лопочет.

Про тяжелую жизнь. Про родителей, которые от нее отреклись, когда узнали, что Белый не торопиться жениться на пропащей дочери. Про то, что Инесса Марковна даже на порог не пустила сына, и отказалась что-либо слышать о его любовнице.

«У меня нет и не может быть никаких внуков» — прочеканила эта невероятная женщина. — «Римма не беременна, я знаю это точно, а чужие ублюдки меня не интересуют».

И про то, как злился от этого Белый, я тоже теперь знаю. Мне свекровь рассказывала об их разговоре как о чем-то незначительном. Мол, позвонил справиться о делах, рассказывал про роман, да связь была плоха, не расслышала. Теперь я понимаю, что скрывалось за этим коротким, но полным решимости «не расслышала». Я знала, что Филипп даже в гости к ней не зашел, но не удивлялась этому. Последние годы он избегал мать, считая, что забота о больном человеке сбивает с него писательский настрой. После их коротких встреч он надолго уходил в себя, срывал сроки по главам, грустил. Я знала и причину этой грусти, Белый до острых игл под ребрами боялся немощи. И каждый раз при взгляде на свою не ходящую мать видел не полную жизни и благородства женщину, а отражение собственного кошмара.

Того, который случился с ним наяву.

— Филиппу Львовичу, конечно, не просто, — всхлипывает Нюра, — ноги на погоду болят, это называется фантомные боли. Он их не чувствует, а сейчас… по ночам крутит. И книга не идет, потому что… он не привык со мной непутевой работать, а так как вы… у меня не получается, я пыталась.

— Он поэтому тебя ударил? — Тихо спрашиваю я. Нюра вздрагивает.

— Да нет же… он… просто не каждому выпадает столько испытаний, сколько на Филиппа Львовича, понимаете? И… я выдержу, я знаю, что нас с ним ждет благая цель, вот только…

— Что «только»? — Мягко глажу ее по руке, но от этого прикосновения Нюра отшатывается, как от удара?

Господи, как же он ее так сломал? И неужели я была такой же, поломанной? Или я просто оказалась немного сильнее и потому сопротивлялась чуть дольше? Но исход был бы один. От этой мысли становится так страшно, что я немею. Стою и не шевелюсь. Мне необходимо узнать, что же дальше, услышать, что будет за тем самым «только», но я не могу добиться от Ани ни слова. Кузнецова говорила и без того медленно, а сейчас вообще зависла и молчит. Только раскачивается на месте, подобно маятнику.

— Ань, — тормошу ее за плечо. — Что «только»?

Она моргает и в пустом как у рыбы взгляде на секунду мелькает осмысленность.

— Ну, скажи же, что будет дальше, — пытает меня Никита.

Пытки у него конечно специфические. Основные виды оружия, которые использует мой палач это нежность, поцелуи и конечно щекотка. Вот и сейчас он завалился сверху и, прижав к матрацу, бодро пересчитывает мне ребра, будто на пианино играет. А я смеюсь до слез из глаз и икоты. Если бы у Джорджа Мартина был такой ассистент, он бы закончил свою «Песнь льда и огня» за каких-нибудь пару лет. Никита делает… все! Он выстроил наше расписание вокруг меня и моей работы, чтобы ничто не отвлекало меня от романа. Он слушал, обсуждал, советовал, поддерживал и делал все, чтобы я наконец дописала свою книгу.

И мне невероятно стыдно от того, что все это не помогло.

Почему-то слова перестали складываться в предложения, а голоса в голове затихли, будто в этом импровизированном театре объявили антракт. По работе с Белым я знала, что так бывает. В таких случаях я вытаскивала его из «неписуна» проверенной, но грязной схемой. Садилась за его стол, включала его ноутбук и демонстративно набирала текст в следующую главу. Филипп бесился, когда видел меня на своем месте. И через пару дней обид и тяжких вздохов, сгонял меня с кресла, перечитывал все написанное, черкал, правил, подстраивая сюжет под свой стиль и шел дальше, снимая по ходу повествования, развешенные мною же крючки. Часто мои главы шли в печать как есть, без изменений, но это не вызывало во мне ревности. Если от этого книга Белого станет лучше — пускай! Потому что его значит наше, верно же? Верно? Самой смешно от того, какая я была дура.

Интересно, как Фил справляется с кризисом сейчас? Аня жаловалась, что не может подстроиться под его стиль работы, и эта новость заставляет меня улыбаться чуть шире. Приятно, что не на одну меня с осуждением смотрит белый вордовский лист.

И смотрит.

И смотрит.

И смотрит.

— Римма, тебе звонят!

Никита приносит из кухни мой телефон. Я запретила себе вставать с места, пока не напишу хотя бы тысячу знаков, но с радостью подскакиваю, чтобы ответить на звонок.

— Ты совсем пропала, — мягко упрекает меня Вика. — И даже не ответила на приглашение.

— Какое приглашение, — не понимаю я.

Смотрю на Никиту, но тот качает головой, он тоже ни о чем таком не слышал.

— Римма, ну приглашение на завтрак, как в старые добрые времена?

Ага, и отправила его мне Вика, как в старые добрые времена, на электронную почту. Не знаю, откуда у подруги такая привычка, но все важные вещи она отправляла нам на мэйл, которым я, да и Настя, почти перестали пользоваться.

Настя. Если меня позвали на завтрак, значит и ее тоже.

— Вика, — осторожно тяну я, — ты ведь знаешь, что мы с Настей…

— В общих чертах, — хмыкает подруга. — Но надеюсь, вы сможете вести себя прилично и не кинетесь руг на друга с ножами? Девочки, я так редко могу выбраться из дома, я уже забыла, как вы выглядите, так что, пожалуйста, постарайтесь ради меня.

— Тогда лучше убрать все колюще режущие подальше от нашего столика, — грустно улыбаюсь я, и добавляю: — Вик, а ты знаешь, почему мы с Настей поругались?

Подруга молчит. Тишина тянется так долго, что я отвожу от лица телефон, чтобы посмотреть, не сорвался ли звонок. Все в порядке, секунды идут как и положено, но из динамика по-прежнему не звука.

— Вик, — тяну я.

— Да тут я тут. Думаю просто. — И сквозь вздох, шепчет. — Римма, вы все взрослые люди, и уж как-нибудь разберетесь без моего на то одобрения. Где поругались, там и помиритесь, и я надеюсь, что случится это уже завтра. Добро?

— Добро.

Весь вечер кручусь по квартире, всю ночь тоже самое, только уже по кровати. В конце концов, Никита с тяжелым вздохом прижимает меня к себе и бурчит на ухо:

— Такая подвижность первый признак глистов. У тебя там ничего не чешется?

— Мне просто страшно, Никит.

Снова вздыхает.

— Не бойся маленькая, хочешь, я пойду вместе с тобой?

Поднимаюсь на локте и смотрю прямо на Савранского. Он сейчас серьезно?

— Я не шучу, — повторяет Никита.

— Да я уж вижу. Вот только идти со мной не нужно, мне, правда, сейчас не нужна защита. Мы с твоей мамой должны сами, понимаешь? Я ее сильно обидела и извиниться должна тоже я.

— Защита ей не нужна, — недовольно ворчит Савранский, — спи тогда.

И подмяв меня под себя, Никита снова засыпает. А вслед за ним и я.

Утром я выгляжу почти нормально и выезжаю из дома за полтора часа до назначенной встречи. Мне нужно чуть больше времени, чем подругам, чтобы настроиться на разговор. Иду в кафе как на эшафот. От страха внутри все сжимается и дрожит.

И хоть понимаю, что во всем виновата только я, все равно боюсь. И кишки скручивает еще сильнее, когда за нашим столиком я вижу Настю. Кажется, я не одна решила приехать пораньше.

— Ну привет, подруга, — она кивает на стул перед собой и я покорно опускаюсь вниз.

Я молча смотрю за тем, как Настя ковыряет ложкой десерт. Когда-то аппетитный торт сейчас похож на бесформенную кучу. И от этого вида щемит сердце. Представляю, как подруга нервничала, как приехала загодя, чтобы настроиться на встречу со мной, как пыталась разгладить пальцами мятый свитер, как заказывала шоколадный Медовик, хотя сама ненавидит шоколад. Но она так волнуется, что тупо ткнула в меню, не глядя на картинку. И сейчас, высматривая в окне меня или Вику, пытается унять дрожащие руки. И давит, давит, давит безвинно убиенный торт.

— Насть, — только и могу сказать я, — прости, пожалуйста.

— Ой, все, давай хотя бы сегодня без извинений, тем более что грош им цена. Сидела там в своей квартире и отмалчивалась, вместо того, чтобы взять и позвонить.

— Ты занесла меня в черный список, — напоминаю и так очевидное.

Настя на секунду морщится, будто и впрямь могла забыть такую мелочь, но быстро возвращает лицу прежнее выражение.

— Могла бы позвонить с телефона Никиты. Кстати, дай ему по шее за то, что игнорирует мать! Пишет мне, только когда самому что-то надо, засранец!

— Я скажу.

— Скажет она, — передразнивает подруга и с громким звоном ставит тарелку напротив меня, — на, лучше поешь, а то бледная как спирохета!

Я опускаю лицо вниз, так, чтобы волосы скрыли улыбку. И счастливо тяну губы — от уха до уха. Боже, спасибо тебе за Настю! Ворчливую, сумасбродную, резкую, но такую любимую Настю! Пока она костерит московские пробки и питерскую погоду, ковыряю вилкой то, что когда-то можно была назвать десертом. Вместо него на меня смотрит раскисший в креме бисквит и раздавленная в кашу малина.

Так же неожиданно как минуту назад, она отодвигает тарелку обратно к себе. Та звонко царапает стол, отчего сосед по столику поворачивает голову и смотрит прямо на нас.

— Насть, тут люди.

— Ой, не в библиотеке сидим, потерпят люди! — Отмахивается подруга, даже не глядя на незнакомца. Все ее внимание обращено ко мне. — Ты лучше расскажи, что у тебя с моим сыном?

Что сказать? Ни в каком страшном сне я не могла бы смоделировать такой диалог между мной и Настей. Ни в каком кошмаре не могла представить, что она будет сидеть напротив и смотреть так — испытующе и строго.

Но она сидит. И смотрит.

Господи, ну не рассказывать же, какой ее сын внимательный и нежный? Как он заботится обо мне, как помогает, как сразу взялся за быт, и делит со мной все пополам. Как накрывает завтраки на стол. Как оставляет по дому милые забавные записки. Как звонит в любую свободную минуту и срывается домой сразу после работы. Как баюкает на руках, когда я не могу заснуть. Сажает к себе на колени и качает, будто маленькую. Как заставил разбитую женщину поверить, что любовь не просто слово, не просто красивый, но пустой образ, а что-то реальное, то, что может случиться со мной. И я так счастлива с ним, что уже умираю от мысли, что все когда-нибудь закончится. О, может мне стоит сказать ей это? Может, Настю успокоит то, что скоро Никита обязательно перерастет свое чувство, а я не буду держать его рядом, а с благодарностью отпущу?

Наверное, у меня не будет возможности объясниться дважды, а потому я говорю осторожно, тщательно выверяя каждое слово:

— Настя, я хочу, чтобы ты понимала, Никита со мной не навсегда, это все временная история. Я ни за что его не обижу, не потому что это твой сын, когда мы вместе я даже не вспоминаю об этом. Просто Никита изумительный мужчина… нет, не так. Никита лучший мужчина. И я понимаю, что скоро он потеряет ко мне интерес и найдет себе нормальную девушку. Молчать о наших отношениях было подло, но по-хорошему, ты и не должна была не о чем узнать. Это только наша история, глупая, яркая и скоротечная.

Ну вот, казалось, что мое объяснение успокоит Настю. Что переживать о любви, которая длится чуть дольше насморка и оставляет после себя такие же последствия. То есть никаких.

Но я получаю другой результат. Настя отворачивается, но даже так успеваю заметить, что она хмурится.

— Скоротечная, значит. — Шепчет она, глядя в окно. — Временная и как там… а, неважно. Римм, знаешь, как я узнала, что Никита в тебя влюблен?

— Из-за статьи…

— Херня, — перебивает меня Савранская. — Статья это просто… очередная подлость Белого. Ничего кроме матушкиного псевдоинфаркта и истерики свекра она нам не принесла. Потому что я и так обо всем знала. Трудно игнорировать такую новость, когда тебе о ней сообщает классный руководитель собственного сыночка. Этот дурак в восьмом классе написал сочинение о своей большой и светлой любви к маминой подруге и зачитал его перед всеми в классе.

— Как?!

— Пук. Как делает все в своей жизни — не подумав о последствиях, но уверенный что прав здесь только он. Козерог, чтоб его. Надо было писю зажать посильнее и переходить два дня, родила бы Водолея. Хотя, те тоже не сахар. Ой, короче, — она всхлипывает и закрывает ладонями лицо.

А я сижу не шелохнувшись. Про сочинение слышу впервые, никогда, даже в шутку подруга не намекала на интерес Никиты ко мне. Да и не было никакого интереса, и отношений не было, и намеков от Никиты. Какие намеки, если я самого Никиту почти не видела, потому что, стоило мне прийти в гости, он прятался в комнате, а если и показывался, то вел себя как злобный тролль. Я думала, он меня недолюбливает. Мол, прихожу тут и всем мешаю… А потом Никита подрос, стал сбегать на гулянки, и я вообще потеряла его из виду. Поступил в университет, ушел в армию и пропал. Просто исчез из моего поля зрения, если не считать проводов.

— Насть, ну это просто детская глупая шутка, — непонимающе шепчу я.

— Шутка, — кивает подруга. — Кота нашего помнишь?

— Римуса? — вспоминаю старого блохастого уличного котяру, который вдруг появился у Савранский в доме.

— Ну, Римусом он стал потом. А вначале был Риммой. Никита это чудо у мальчишек отбил и домой приволок. Неделю от меня под кроватью прятал. Потом вот… показал. Когда я наоралась и успокоилась, стала разбираться и у милой кошечки Риммы обнаружились не очень девичьи яички. Так этот дурень отказался переименовывать Римуса. Римма и хоть усрись. Потом конечно смирился, но нервов мне помотал знатно. Я все боялась, что ты в гости придешь, а тут это чудо — огромный, плешивый, с порванным ухом и слепой на один глаз — Римма. Угу.

Суть сказанного доходит до меня не сразу. Еще какое-то время в голове стучит то самое слово — любил, любил, любил.

Я повторяю его так часто, что оно теряет смысл и превращается в смешной набор букв.

Мозг зачем-то генерирует рифмы: любил — без сил — казнил — убил.

Неужели Никита действительно испытывает ко мне это? Не интерес, не желание убить скуку или хапнуть адреналина, не похоть и не юношеский бунт сделать что-то наперекор родителям? Даже не влюбленность, болезненную и острую, которую многие молодые принимают за то самое чувство.

Прикрываю рукой распахнутое горло. Хочется накрыться пледом, спрятать поглубже лицо, чтобы никто не видел моих алых от волнения щек. Зря я надела это платье, в нем я чувствую себя почти голой. Или оно здесь не причем, просто я отвыкла от этого эмоционального стриптиза. Выворачивать душу наизнанку всегда неловко. А Настя в своей исповеди дошла до самого нутра, до сердцевины, и вот теперь я сижу перед ней как есть — нараспашку. И она передо мной также.

— Ты должна была это знать, а сам он никогда не расскажет, — упрямо повторяет Савранская.

— Понимаю.

— Ни хера ты не понимаешь, — она обхватывает мою холодную руку своей, горячей и мокрой. И сжимает так сильно, что от боли меня простреливает судорога. Я смотрю на подругу и не недоумеваю, зачем она делает так больно. Зачем?

— Насть, если бы я знала, — пытаюсь отстраниться, вырвать обратно свою ладонь.

— Теперь знаешь, — с жаром шепчет Настя и давит еще сильнее. До искр из глаз. До тихого всхлипа. — Римма, теперь ты все знаешь и должна принять решение. Я постоянно думала обо всем этом, о тебе, о Никите, обо мне, в конце концов, и да, я мечтала о совсем другой невестке и хотела своему сыну совсем другую судьбу. Но знаешь что? Мы очень самонадеянны, если думаем, что мир должен соответствовать нашим ожиданиям. Ни хера он не должен! И ваши отношения меня вообще не касаются. Вот только, Никита выбрал тебя, и остается либо принять это чувство как какой-то дар и никогда не сомневаться в своем решении.

— Либо, — мой голос дрожит. Как и рука. Как и все тело, которое бьет озноб.

— Либо отпусти его, пожалуйста, — всхлипывает Настя. — Я не буду против вашего брака, клянусь я сделаю все, чтобы ты никогда не почувствовала с нашей стороны осуждения. Я приму все. Вашу разницу в возрасте. То, что ты моя подруга. То, что ты ничего не сказала мне. То… — Настя делает паузу, сглатывает, — то, что у него никогда не будет детей, а у меня внуков. Я приму. И единственное, что я прошу взамен — не играй с чувствами моего сына. Потому что пока ты думаешь, что все это весело, несерьезно и как там… временно… не для него. — Она качает головой. — Для него все основательно, всерьез, навсегда.

Настя выпускает мою ладонь и та безвольно падает на стол. Мы обе с удивлением смотрим на мои красные пальцы.

— Извини, я даже не поняла, как сделала тебе больно.

— Ничего, — отвечаю я, — я все равно сделала больнее.

Мы молчим. Потерянные, пустые как две выпотрошенные рыбины.

— Римм, — тянет Настя, но я поднимаю руку, чтобы та остановилась. Чтобы она ни сказала, я не справлюсь. Меня просто разорвет.

— Ладно, — соглашается подруга. — Давай тогда закажем пожрать, я так нервничала перед разговором, что кусок в горло не лез. Даже от вида еды было тошно.

Официант успевает принести нам крепкий турецкий кофе и разбавленный ромашковый чай, когда в кафе вваливается Вика. Она счастливо машет нам свободной рукой, той которой не нужно прижимать к себе маленького Сережу.

— Девочки, помирились? Ну и хорошо, а то по-другому плохо.

Настя забирает из Викиных рук сына и пока тот что-то рассказывает на своем языке, подруга успевает выдать новость, ради которой собрала нас вместе:

— Девочки, извините, что опоздала, я это… беременна.

Она плюхается на стул и заливается счастливым смехом. Хохочет так громко, так искренне, что я улыбаюсь вместе с ней. И Настя и даже Сережа, который с обожанием смотрит на маму и подхватывает ее красивый, хрустальный смех.

— Девочки, я ведь уже смирилась, что никогда, что Бог и так сделал мне подарок. Даже два, сына и мужа. Мы даже не высчитывали, не ждали, просто… любили друг друга. А потом вот, — она кладет ладонь на плоский живот, бережно оглаживает большим пальцем ткань рубашки. — Две полоски, одно сердечко, мой малыш. Вы простите, что я так сумбурно, я просто… не могу иначе! Девочки, я такая счастливая, что хочу кричать об этом всему миру! Я ведь даже не думала, не надеялась. Девочки, я так сильно люблю своего Сережу, я даже не знала, что кого-то можно так сильно любить. Девочки… девочки, почему вы плачете?

Вика, наконец, замолкает и обеспокоенно смотрит на меня и Настю.

— От счастья, — всхлипываю я.

И почти не вру. Потому что и от счастья тоже. Но не только от него.

Вика щебечет как птичка. О сыне Сереженьке, о муже Сережке, о том, что и второго своего малыша назвала бы Сережей, потому что лучше имени в мире нет.

— Девочки, это будет очень глупо, да? Ну, вот если два Сережи подряд.

— Ну что ты, — смеется Настя и пускает в голое пузо Сергея младшего (или среднего) пузыри. Тот хохочет в ответ и тянет ее за волосы пухлой рукой.

— А вообще, с чего ты решила, что будет мальчик? — Спрашиваю довольную Вику. Беременных подруг, ну, кроме нее, у меня не было, и до недавнего времени я понятия не имела про все эти приметы и гадания по форме живота. И хоть Настя уверяла, что это антинаучно, Вика не сдавалась.

— Знаю и все. Меня на соленое тянет, а с девочками обычно на сладкое. И красоты не убавилось ни на граммулечку, а девочки у мамы красоту пьют.

— ну, так рассуждать, милая моя, то я тоже беременна, двойняшками и обе девчонки. — Кивает Настя. — Я такой уродиной давно не была, на работе аврал, так что я не высыпаюсь и вечно с серым лицом. Еще после отпуска желудок себе сорвала и до сих пор то не могу восстановиться, похудела, так что теперь меня и ущипнуть не за что.

В подтверждение своих слов Настя поддевает пальцем резинку на брюках, мол, вот как они на мне теперь болтаются.

— А вообще, — добавляет наша любимая язва, — лучше бы ему и впрямь пацаном родиться, Сергей Третий звучит лучше чем какая-нибудь Сергияна. Или Сергилла. Римм, скажи, а?

Подруга смеется, тыча меня локтем в бок, но я не реагирую. Тупо смотрю в окно. На высокого и до умопомрачения красивого парня, который ой как неосторожно перебегает дорогу на красный, и, помахав рукой водителю, чудом его не сбившему, торопится к нам в кафе.

— Римм, ты где зависла? Ой, это что, Никита?!

Конечно, это он. Никто другой не додумался бы прийти на нашу с Настей встречу. Мысленно закатываю глаза к небу и умоляю будильнику прозвенеть. Потому что такое не может происходить наяву, а значит, мне давно пора проснуться.

Но вместо этого смотрю, как Савранский целует Настю в макушку, как она лупит его своими маленькими, но сильными кулачками по животу, приговаривая, что матери нужно звонить чаще. Под конец Никита картинно падает на пол, раскинув руки, и под Викин и Сережкин смех поднимается обратно.

Я же говорю, похоже на бредовый сон при высокой температуре.

— Никита, а ты как сюда… — спрашивает Вика, и отчего-то робеет. Опускает глаза в стол, но даже так заметно, что ее щеки покрылись румянцем.

Ну вот, она еще ничего не спросила, а нам всем уже стало неловко. И градус этой неловкости растет, когда Савранский садится на диванчик рядом и, приобняв меня за талию, подтягивает к себе. Всем нам очень не по себе, одному Никите нормально.

Чувствую, как вслед за Викой, у меня краснеет лицо, и стараюсь не смотреть на Настю. Одно дело знать, другое видеть собственными глазами. Подбираюсь, и стараюсь мягко увести ладонь Никиты в сторону. Позволить гладить себя вот так по бедру — немыслимо. Но еще хуже демонстративно откинуть руку Никиты и прочитать ему нотацию о манерах. И хоть Настя сосредоточена на Сережке, уверена, ей сейчас очень неприятно.

Из-за возраста и типично мужской твердокожести, Никита не понимает, насколько все это неуместно. Даже голос его ни на тон не поменялся, он по-прежнему весел и полон оптимизма:

— Вика, — говорит Савранский, — понимаешь, я думал, что вы с маман заклевали мою бедную Римму. Она знаешь, какая нежная? Ее обидеть может каждый! И когда кое-кто не ответил на звонки, я решил, что пора спасать любимую.

За столом повисла красноречивая тишина. Даже Сережа наконец замолчал. И пока я глотала ртом воздух, пытаясь понять, сказал это Никита на самом деле или я до сих пор сплю, Настя решила добить меня окончательно:

— А в целом, — задумчиво тянет она, продолжая мять вилкой десерт, — молодой любовник это не только секс марафоны до самого утра, это еще и краснеть, когда он что-нибудь не то ляпнет. Никита, котик мой, ты что, дурачок?

Савранский улыбается в ответ, широко и искренне — от уха до уха. Со стороны кажется, что ему вообще все происходящее нормально, и что он наслаждается беседой, пока я еложу на стуле и мечтаю, чтобы все скорее закончилось.

— Я, мамуля, отрабатываю отцовскую генетику. Но вы скажите, если я мешаю, я вот, себе компанию поинтересней найду. Вик, дай Серого, я с ним погуляю, пока вы нам, красивым холостым мужчинам все кости перемоете?

Он встает с диванчика и подхватывает у ошалевшей Вики курточку и шапочку сына. Пока Настя держит Сережу на руках, Никита обувает того в кроссовки, и когда с одеванием покончено, уводит малыша на улицу. Перед этим, чтобы нам и правда было кому мыть кости, Никита целует меня в нос и шепчет что-то из серии:

«Будут обижать — зови».

Первое что говорит Настя, когда ее сын, наконец, уходит из кафе:

— Слава Богу, это больше не моя проблема.

И очень красноречиво смотрит в мою сторону.

А я? А я завороженно наблюдаю за тем, как большой мужчина выгуливает под руку крохотного, похожего на пупса, мальчика. И не слышу ни голосов подруг, ни бряцанья посуды, ни звона дверного колокольчика, полностью завороженная этой картиной. Никита был бы великолепным отцом. Таким, о котором может мечтать каждый ребенок. Он обожает детей, потому что сам еще не до конца повзрослел, и дети чувствуют эту связь, а потому сами тянутся к Никите. Савранский что-то рассказывает Сережке, тот слушает внимательно, кивает и даже отвечает на своем, на детском, не сводя с большого дяди очарованного взгляда. Они ходят по мокрым после дождя тропинкам, кормят голубей семечками, катаются на карусели, пока Сережка не начинает захлебываться от смеха. Они счастливы.

А я… умираю. Потому что мне очень больно видеть все это и понимать — со мной Никита никогда не станет папой. Другом, любовником, мужем, да кем угодно, вот только не отцом. И ладно бы он не хотел, но ведь нет, хочет! Мечтает о большой семье и трех дочках, он ведь мне сам говорил! О трех нежных девочках, которых будет наряжать в пышные платья, потому что они его принцессы, и учить хуку с левой, потому что каждая принцесса должна уметь за себя постоять.

Хочется плакать от того, насколько все это нереально. Со мной. Я не смогу дать Никите ничего из того, что он хочет. И пока я думала, что он просто проводит со мной время, скидывает напряжение и все прочее, пока я старалась не замечать, что это давно переросло в настоящее чувство, мне было легко обманываться.

Сейчас же врать себе не получалось.

Никита прекрасен. И он не заслуживает расплачиваться всю жизнь за мои ошибки.

— Ты, наверное, очень гордишься Никитой, — подперев щеку рукой, Вика, тоже смотрит в окно.

— Очень, — не сговариваемся, произносим мы с Настей в ответ. Замолкаем и добавляем, снова хором: — извини, думала, она это мне…

— Девчонки, вы что репетировали, — прыскает Вика в кулак.

А вот нам не смешно. А очень неловко и хочется провалиться под землю от стыда! Но Настя не дает мне времени на страдания, вместо этого, она сжимает мою руку и произносит:

— Ничего, к этому мы с тобой тоже сможем привыкнуть.

И улыбнувшись своей фирменной, «все-под-контролем» улыбкой, принимается расспрашивать Вику о ее здоровье. Та охотно переключается на интересную для себя тему, и они вдвоем щебечут, пока я таращусь в окно. На Никиту, который, сам не зная того, подтолкнул меня к решению.

Самому сложному в моей жизни и самому правильному для нормальной жизни другого человека.

Прощаясь, Настя крепко прижимает меня к себе.

— Римм, — она смотрит на меня долго, будто хочет сказать что-то важное. Но замолкает, натолкнувшись на мои блестящие от слез глаза. И молча кивает. Настя умная. Она все поняла и так.

Моргаю. Нельзя плакать, не при подругах. И, конечно, не при Никите. Он ждет меня на улице, и еще ни о чем не подозревает.

Когда мы остаемся вдвоем, рассадив Вику и Настю по такси, Никита кажется абсолютно счастливым. В его синих, безмятежных глазах, играет солнце, способное растопить самый толстый в мире лед.

— Все, этап пройден? Подружки одобрили твоего нового хахаля?

Он порывисто обнимает меня и целует в макушку. Задерживается на секунду, чтобы вдохнуть запах моих волос, как делает каждый раз в приливы нежности.

— Я вызвал такси, — шепчет на ушко. По коже разбегаются мурашки, но не от неожиданной ласки, а от ужаса, что ласка эта последняя, и я не успею сохранить ее на память.

— Давай лучше пешком?

Наш разговор не для посторонних и при водителе я ни за что не решусь сказать, то, что должна. Мне и без того трудно, я всегда была трусихой, а сейчас от мысли, что будет дальше, коленки дрожат. Я с трудом соображаю и не понимаю, что говорить, и потому просто иду за Никитой по широкой как река, Тверской и узким, словно ленты, проспектам. Спотыкаюсь о бордюр, бьюсь о прохожих, и вообще не смотрю по сторонам. Никита замечает, что я отстала, и берет меня под локоть. Мягко, но как-то очень надежно.

— Слушай, мне кажется, все прошло отлично. И мама не против, и отец… смирится. Ба вообще от тебя в восторге будет!

Молчу. Цепляюсь пальцами за ладонь Никиты, будто боюсь, что он меня отпустит и тихо иду рядом. Вслед за ним.

— Сережка у Вики богатырь такой, — Савранский, кажется, не замечает моего состояния. И все говорит, и говорит. — И смешной, я чуть не выпал с его рож. Такие гримасы мне корчил, ты бы видела. Постой, я же фоткал для тебя, вот.

Никита отпускает мою руку, и та безвольно падает вниз. Я стою, замерев, пока он что-то ищет в телефоне и тычет мне в лицо яркий экран. На всех снимках Сережка. Чудесный, невероятно сладкий малыш, которому повезло родиться в любящей семье. У Никиты горит взгляд, когда он рассказывает мне о мальчике. И с каждым словом, с каждым восторженным вздохом, я понимаю, что должна отпустить любимого. Что со мной эти яркие, как два маяка, глаза погаснут. Не сразу, а постепенно, как гасли мои рядом с неподходящим человеком.

Неужели я хочу Никите такой же судьбы? Ни за что на свете! Я не буду держать его при себе, перестраивать, воспитывать. Я ведь сама прошла все это и знаю, чем обернутся такие отношения. И чтобы Никита был счастлив завтра, я должна прогнать его сегодня, прямо сейчас. И именно прогнать, потому что начни я что-то объяснять, доказывать, Савранский десять раз меня переспорит и переубедит. И я соглашусь, потому что не железная и тоже хочу любить.

— Слушай, раз сегодня встретились с твоими подругами, может на следующих выходных я познакомлю тебя со своими друзьями? Ты им понравишься.

Тут я не могу сдержать улыбку, представив среди молодых пацанов в мешковатой одежде себя — в деловом костюме и на десятисантиметровых шпильках. Конечно, понравлюсь. Под такое даже целая категория в фильмах для взрослых есть.

Но Никита объясняет мою улыбку по-своему.

— Это значит «да»? — Тянет он в ответ уголки губ.

— Да, только… какое это будет число?

Я демонстративно лезу в телефон, чтобы открыть календарь, но Никита меня останавливает.

— Двадцатое. Суббота, подойдет?

— Ок. Давай только после обеда?

— Хорошо, — легко соглашается он. — А что, до обеда у нас какие-то планы?

— Да, то есть, нет. — Опускаю лицо вниз, чтобы челка скрыла покрасневшие от напряжения глаза. Если голос я еще могу сделать уверенным, то лицо выдает меня с потрохами. Актриса из меня никакая. — Я должна встретиться с Юрой.

— Ху из Юра?

— Ну, Кли-мов, — тяну по слогам, как маленькому. — Юрист мой.

Никита останавливается. Тормозит так резко, что я бьюсь головой в его спину. Он поворачивает голову и с непониманием смотрит вниз, на меня.

— Вы же только недавно встречались.

— Да, но он предложил снова.

— Что-то по разводу?

— Да нет, — я прилагаю все силы, чтобы не отвернуться, чтобы смотреть прямо на него, когда говорю это: — Просто кофе попить, я же говорила, что он меня звал.

Никита сглатывает. За ворот его рубашки ныряет кадык — как поплавок в воду. Упал и исчез. Никита не шевелится и, кажется, даже не дышит.

— И давно, — его голос непривычно хрипит, — ты встречаешься с другими мужчинами?

— Никит, ты чего, — я тянусь, чтобы пригладить его вихры, но Никита дергается, не дает мне себя коснуться. — Да что с тобой? Я просто иду пить кофе со своим юристом!

— Зачем?

— Ну, ты ведь сам сказал, что у нас свободные отношения.

— Не для меня.

И не для меня, милый. Но ты об этом никогда не узнаешь. Потому что я об этом никогда не скажу. Вместо этого подхожу к такому сильному, словно вылитая из стали пуля, и вместе с тем ранимому мужчине, кладу руки на плечи, привстаю на носочки, стараясь заглянуть ему в глаза. Потому что все должно выглядеть естественно, не вызывать сомнений, и потому что хочу запомнить Никиту. Навсегда запечатлеть этот полный непонимания взгляд.

— Прости, значит, я тебя не так поняла.

— И теперь ты отменишь свою встречу?

Он напряженно следит за тем, как я качаю головой.

— Это будет неудобно.

— Значит удобно, — усмехается Савранский. — Римма, это из-за моей мамы? Это она тебе что-то сказала?

Никита накрывает мою ладонь своей, крепко сжимает пальцы и притягивает меня ближе. Так, что я упираюсь грудью ему в ребра. Он нависает сверху, и приходится запрокинуть голову, чтобы рассмотреть его лицо. Если бы не было так больно, то я бы восхитилась красотой перемен в его чертах. Из веселого, порывистого мальчика в мужчину. Величественного, как олимпийский Бог.

— Не молчи, если это мама, я прямо сейчас поговорю с ней!

— Господи, при чем здесь Настя?

Я не выдерживаю и все-таки увожу взгляд в сторону. Ну, нельзя так смотреть на меня, я ведь не железная!

— Никита, не драматизируй. Я просто выпью чашку чая со своим адвокатом, это займет час, максимум два. И потом мы поедем к твоим друзьям.

Три дня.

Сложные, почти непреодолимые три дня прошли без Никиты и самое страшное откровение, которое меня ждало — это можно пережить. Мир не остановился, по улицам не разгуливают всадники Апокалипсиса, а землю не сковали вечные льды.

Просто все вокруг снова стало серым. Таким, как и раньше, до появления Савранского.

А я… почти привыкла.

Я убедила себя, что так будет лучше, в первую очередь для него. Не плакала, не запиралась в комнате и не слушала грустные песни. И веселые, и любые другие впрочем тоже. Эти три дня я работала, спала положенные восемь часов, ела только полезную, самую сбалансированную в мире еду, занималась спортом, наводила дома порядок — в общем, делала все, лишь бы не думать.

У меня даже получилось собрать Никитины вещи. Вышел рюкзак и небольшая коробка, считай, что ничего. Странно: занимая так мало места, Никита смог заполнить собою все вокруг, прорасти в меня корнями, так что теперь приходилось выдирать на живую.

Целый день я спотыкалась, то ногами, то взглядом, о черный спортивный рюкзак и наконец, не выдержала, написала Насте:

«Мы расстались с Никитой, так будет лучше для всех».

Не жалуюсь, не прошу совета или сочувствия, только ставлю перед фактом. Вру, конечно, потому что лучше будет не для меня, для Никиты. Но… значит, и для меня тоже.

Настя сразу читает и пишет ответ. Долго пишет. Я уже готова прочитать гневное послание от подруги, но экран загорается коротким, сухим:

«Хорошо».

Обычно Савранская куда многословней, и молчит она только когда обижается. Но на кого здесь обижаться, я ведь поступила правильно! По уму, по совести! Отпустила Никиту, дала ему возможность быть, наконец, счастливым. Не разгребать ошибки моего прошлого, а натворить собственные! Разве не этого хочет любая мать, видеть, что ее ребенок счастлив? А со мной Никита не будет счастливым, просто не сможет быть. И какого черта она на меня тогда злится? И я-то, я то почему на себя так злюсь?!

Тру отчего-то горячие уши, в зеркале они видятся двумя красными лепешками по бокам опухшего лица. Вот же… я не плакала! И слезинки не проронила, а все отекла. Наверное, это возраст. И еще одна, тысяча первая причина, почему мы с Никитой не можем быть вместе. Куда ему с такой развалюхой. Проговариваю это вслух, отчего становится немного легче, а в голове укореняется мысль, что поступила я правильно!

«Я собрала вещи, могу передать их курьером, или любым другим способом».

«Не надо».

И вслед второе смс:

«Заберу сама, когда буду в Москве».

Экран потух, и больше не загорался, сколько бы я на него не смотрела. Гипноз не работал. Самовнушение тоже.

Вскочив на ноги, я сделала два круга по комнате и снова уселась на диван, аккурат напротив зеркала. Женщину в отражении было не узнать. Серая, какая-то неопрятная, с узкими прорезями глаз на одутловатом лице. В гроб и то краше кладут.

Рука тянется к расческе, но почему-то я снова вижу в ней телефон. С пустым темным экраном.

И от этого Настиного молчания на меня накатывает такая вина, такая обида, что из глаз брызжут слезы. Просто так я лопаюсь соленой влагой, как перезрелая вишня.

Но зачем плакать, зачем мучать себя, ведь я правильно поступила!

Я ведь правильно поступила?

И почему, если я права, так болит сердце?!

На разрыв, до сбившегося дыхания, до сизых кругов перед глазами, до смерти!

От боли, накрывшей меня как одеяло, я падаю, скрючиваюсь на полу и засыпаю.

А утром… ничего не меняется. В моей жизни все так же нет Никиты, а значит и смысла эту самую жизнь продолжать. Кое-как заставляю себя держать режим: чищу зубы, пью чай, ем невкусную кашу. Одеваюсь, специально выбираю из шкафа нарядное платье, ведь знаю — стоит дать себе слабину, и я проведу оставшийся месяц в пижаме.

И когда я, причесанная и накрашенная, сажусь за компьютер, звонит телефон. Я бегу к нему так быстро, что мне даже становится за себя стыдно.

Глупая Римма, неужели ты ждешь, что тебе позвонит Никита? Конечно, он не будет этого делать. Савранский слишком умен и у него, в отличие от тебя, есть гордость.

Мне же остается только всхлипнуть, увидев на экране имя своего юриста.

— Римма Григорьевна, — раздается неестественно бодрый голос, — вы свободны сейчас? Сможете подъехать в офис?

Мне нужно совсем немного времени, чтобы собраться. По сути, я уже готова, и, накинув тонкое пальто поверх платья, выбегаю из квартиры. Не выхожу, а именно выбегаю, будто скрываюсь от преследователя. От желания крикнуть Никите, что скоро приду, от ощущения поцелуя на губах, от чувства тепла на душе, ведь дома меня ждут. Больше нет.

Лечу по лестнице так быстро, что начинает колоть мышцы. Вываливаюсь из подъезда на улицу, а там, по глупой привычке, оборачиваюсь назад и смотрю на наши окна. Никого.

А раньше там стоял Савранский и ждал, не уходил, пока я не сяду в машину.

Черт, еще и машина! Там все пахнет им, все им живет! Его парфюм, его свитер на заднем сидении, его глупый брелок, который Никита повесил на лобовое. С тоской смотрю на свою девочку и понимаю, что не поеду сегодня на ней. Просто не смогу.

Офис Климова находится в трех километрах от дома, так что решаю идти пешком. Сильнее запахиваю пальто, в Москве уже настоящая осень, и порывы ветра, которые недавно романтично кружили листья в воздухе, сейчас сшибают с ног.

Я тороплюсь, будто приди я раньше, это ускорит мой развод с Белым. Нет, конечно. Мы выжидаем, пока Филипп не анонсирует свою книгу, и только тогда начнем процесс. И дальше только от супруга зависит, какой это будет развод: быстрый и безболезненный, или громкий, со скандалом, дракой и фанфарами.

Я знаю Белого как облупленного. Он до омерзения тщеславен, но очень избирателен в том, как именно о нем говорят. В годы нашего брака, Филипп мог впасть в уныние от любого неосторожного слова журналистов, а тут публичный скандал. И слов будет много, всяких, но преимущественно плохих. Мой муж не захочет оттягивать внимания от выхода книги, бросать тень на свое детище, и поэтому, как мы с Климовым надеемся, взамен молчания, он даст мне что угодно — развод, рекомендации, украденные у меня деньги.

С этими мыслями я не замечаю, как оказываюсь на пороге кабинета Юры.

Дверь открыта, будто меня ждали.

— Римма Григорьевна?

Климов как всегда безупречен. Отглаженный костюм без единой морщинки сидит на нем так, будто юрист родился в магазине итальянской шерсти, и не носил ничего кроме строгих приталенных пиджаков. Юра галантно подает мне руку и провожает до заранее отодвинутого стула.

— Выглядите чудесно, — произносит он, не сводя с меня внимательных, серых глаз.

От таких комплиментов я теряюсь и несу какую-то чушь.

— Спасибо, вы тоже.

Он смеется. Тихо и как-то очень по-мужски. Не могу понять, это флирт или я себе все надумала? У меня не было мужчин кроме Белого, а отношения с ним похожи на хроническую аллергию с редкими обострениями — такие же унылые и душные в период цветения амброзии.

Про Никиту стараюсь не думать. Если Филипп был аллергией, то Савранский похож на лихорадку, от которой туманилось сознание, а тело до сих пор дрожит в ознобе. И я не хочу еще раз ощутить подобное. Никогда на свете, никто на свете даже близко не станет рядом с моим синеглазым чудом. Это как рождение сверхновой звезды — случается раз в тысячу лет, и увидеть такое дано не каждому.

Пережить так вообще никому.

И потому нет у меня никакого опыта с мужчинами, только с Белым, а это было настолько иначе, что я просто теряюсь, не понимая, ухаживает за мной Климов или просто проявляет вежливость.

Все проясняется, когда он снова зовет меня выпить кофе.

Черт. Смотрю перед собой, вижу интересного, очень перспективного мужчину, который подходит мне и по возрасту, и по интересам и даже по статусу, и понимаю, что не могу.

Просто не могу разрешить кому-то писать себе, звонить, ждать, касаться. От последней мысли меня передергивает.

— Римма Григорьевна, все в порядке, — беспокоится Климов, и кладет руку мне на плечо, отчего я внутренне напрягаюсь. Боже, какая мерзость!

— Угу.

— Так что насчет кофе? — Не сдается он.

И взгляд такой, словно под кожу норовит залезть и голос еще.... Аж тошнит!

— Я не пью кофе, — отвечаю и, отстранившись от Климова, беру сумочку со стола, чтобы поскорее сбежать отсюда. Но Юра не сдается:

— Я вас удивлю, но в кафе подают чай, соки, или просто воду.

— Да, ее я тоже не пью.

— Даже так? — Смеется Климов. — Ладно, Римма, я вас понял, я умею принимать отказы. Скажите, вы на машине? — Качаю головой, отчего Климов расплывается в улыбке. — Отлично! Тогда разрешите мне хотя бы проводить вас до дома, тем более что мне очень нужна ваша помощь. Или я не заслужил и этого?

Грязный ход. И к тому же манипуляция, которую я считываю за секунду, но соглашаюсь дойти вместе хотя бы до метро. Зачем портить отношения с собственным юристом? Через какую-то неделю у Белого выйдет анонс книги, и мы начнем суд, а там помощь и навыки Юрия очень пригодятся.

Я никак, ни взглядом, ни словом не показывала, что хочу завести интрижку, и спокойна за свою репутацию. За репутацию Юры тем более, зачем ему терять перспективного клиента накануне громкого эпатажного дела? Не так я хороша, чтобы променять меня на карьеру.

— Да конечно, — поднимаюсь с места. — Какая помощь вам нужна?

— О, это элементарно. Я совершенно не доверяю своему вкусу и прошу вас помочь выбрать мне цветы.

Хмурюсь. И кажется, краснею.

— Для кого будет букет?

Ну не может же, чтобы для меня. Это очень глупо и непрактично. Может Юра идет на юбилей мамы, или навещает бабушку. Или после нашей встречи его ждет… да мало ли кто его ждет!

Но ответ оказывается проще и страшнее всех моих догадок. Климов ищет на столе телефон, поправляет разбросанные бумаги, так, что я не вижу его лица, когда он произносит:

— Для моей жены. Сегодня у нас годовщина свадьбы.

Теряюсь настолько, что даже слов не нахожу. И пока Климов что-то рассказывает, параллельно, поддерживая меня под локоть, выводит из кабинета, давлю улыбку. Неестественную, и потому глупую.

Для жены значит. Господи, как же смешно! Из роковой красотки до дамочки, которая себе что-то надумала всего за секунду. Я ведь правда решила, что Юра проявляет ко мне интерес, а он просто сам по себе такой. Флиртует холостыми, чтобы не потерять сноровку.

— Римма, тут ступенька, осторожно, — и больно сжимает мне локоть, чтобы я точно услышала, что он там говорит.

— Да, спасибо.

Вытаскиваю ладонь из его захвата, женат Климов или нет, а мне все равно неприятны касания других мужчин. Как-то это фу. Чтобы не обидеть Юрия, притворяюсь, что не заметила, как он снова попытался подать мне руку.

— Так что там с цветами, — напоминаю я.

Климов хмурится. Прячет сухое, с тонкой кожей, лицо в шарф и что-то бурчит в ответ.

Проблема у него типично мужская, даже разбираться в ней стало скучно. Не так скучно, как супруге Климова, которая на протяжение десяти лет получает от мужа красные розы. По любому поводу одни и те же алые розы на высоких ножках, перевязанные лентой в тон. В последний раз он решил проявить фантазию и пришел домой с ромашками, после чего отправился ночевать в машину.

— Римма, вот вы какие цветы любите?

— Никакие, — вру я. Потому что не хочу рассказывать постороннему человеку то, что считаю личным.

Я люблю гвоздики. И белые, и красные, даже наоборот, особенно красные. У этого удивительного цветка дурная слава, почему-то он ассоциируется со скорбью, с болью утраты и слезами. И из-за этого никто не замечает красоту гвоздик. А ведь они прекрасны. Пышные, собранные в единую композицию, гвоздики похожи на кружево, или на воздушное безе. А как они пахнут!

Каждый раз, когда Никита приносил мне такой букет, наш дом наполнялся сладким запахом счастья!

А как они стоят! Благодаря живучести гвоздик я по две недели радовалась, и всякий раз замирала, при виде этой кружевной шапки в моей вазе.

А как я была счастлива, когда Савранский угадал, какие именно цветы я люблю. Я ведь ни разу ему не говорила, не намекала даже, а он все понял. Сам!

И рассказать это Климову все равно что предать нас с Никитой. Невозможно. Потому жму плечами и перевожу тему:

— Попробуйте купить ей каллы. Изысканные и благородные, они не так заезжены как ваши красные розы. И пахнут, в отличие от тех же роз. Эти розы будто из пластика, заметили? А бабушек в переходах с их кустовыми я в последнее время и не встречала.

— И я не встречал, — удивляется Климов, — каллы, говорите?

— Или фрезии. Родом из Африки, маленький букет таких цветочков мог стоить дороже мешка золота. Из-за цены и экзотичности, фрезии наделили почти магическими свойствами. Их дарили той, которая была тебе ценнее всего, по меньшей мере, ценнее мешка с золотом.

— Правда?

— Нет, конечно! Я это сейчас выдумала. — И заметив непонимающее лицо Климова, объясняю, — женщины прекрасны в своей загадочности, но нас так легко решить. Мы любим ушами. Не важно, какие цветы вы принесете своей Кате, главное, что вложите в этот подарок. Расскажите ей красивую историю, и тогда любой букет, даже собранные вами ромашки, станет самым дорогим, самым значимым в ее жизни.

— Римма, вы все-таки удивительная, — задумчиво произносит Климов.

— А вы все-таки почти провели меня до дома. — Киваю в сторону своей пятиэтажки. — Кстати, вот в этом цветочном я обычно покупаю цветы. Они там всегда свежие, а консультант очень дружелюбная и если что, готова прийти на помощь. Обратитесь к ней.

— Спасибо, Римма. — Обернувшись, Климов делает жалобные глаза. — Только не уходите никуда, если вдруг букет вам не понравится, я попрошу сразу переделать.

Пока стою на улице, несколько раз нажимаю блокировку телефона, но экран совершенно пуст. Настя так ничего и не написала, и вероятно больше не напишет. И не простит.

Я бы на ее месте тоже не простила.

Прячу мобильник глубоко в карман сумки, закрываю тот на молнию, чтобы избавиться от соблазна, постоянно проверять, не пришло ли что. В этот момент из крохотного магазина на углу выходит Климов. С букетом белых калл, как я и предложила.

Мужчины удивительно предсказуемы, им во всем нужна инструкция.

— Цветы отличные, — улыбаюсь я, — уверена, ваша Катя будет в восторге.

— Спасибо Римма.

Климов галантно кивает и, переложив букет в левую руку, берет меня под локоть и ведет через дорогу на зеленый свет.

— Будет глупо пройти почти весь путь, но так и не довести вас до подъезда. Как-то это не очень по-джентельменски.

— Угу.

Смотрю себе под ноги, мысленно отсчитывая секунды. Быстрее бы попасть домой, закрыться на замок, и принять душ. После всех этих касаний я чувствую себя грязной. Наверное, Климов неплохой дядька, но очень уж навязчив.

Потому что даже когда мы переходим дорогу и оказываемся во дворе, он не торопится меня отпускать.

— Римма, а у вас тут все мужики с цветами ходят? Здорово. Теперь я знаю, в каком доме живут самые романтичные москвичи — вашем.

Спину от копчика до затылка обдает холодом, а кости вмиг становятся деревянными. Предчувствуя что-то плохое, поднимаю голову — взгляд упирается в высокую косматую фигуру на лавке. Никита.

За секунду мозг успевает уловить и расшифровать так много информации, что от нее тотчас пухнет голова. Савранский в той же одежде, что и три дня назад. Судя по внешнему виду, все это время он не переодевался, не ел и даже не спал. Никита выглядит плохо. Даже болезненно. Сведенные брови нависают над глазами, до прозрачного синими и оттого еще более безумными. Когда Никита замечает нас, он начинает дышать часто-часто, а руки его еще сильнее сжимают… букет гвоздик.

Оттолкнувшись от лавки, Никита двигается в нашу сторону. И все время, пока он идет ко мне, я чувствую, как плавится под его взглядом кожа.

— Юр, если не затруднит, не могли бы вы не влезать в наш разговор, и не пытаться защитить меня, — обращаюсь к Климову, тот в ответ еще крепче сжимает меня за локоть. Показательно так, по-хозяйски.

— Если дама просит…

Дама просит! Дама просто умоляет! Очень не хочется менять юриста прямо перед разводом. А в этой драке я сделаю ставку не на Климова. Никита силен как бык, и мотивации надрать кому-то морду у него сейчас с избытком. Так что я не успею ни разнять их, ни вызвать полицию.

Когда нас разделяет каких-то три шага, Никита останавливается. И, слава Богу, что он не подошел ближе. Даже такого расстояния хватает, чтобы я утонула в его запахе. Только помимо привычных дождя и леса, к нему приклеился новый, совсем непохожий аромат — сигареты.

Савранский никогда не курил, может пару раз в армии и вот сейчас.

От мысли, что это из-за меня он вернулся к дурной привычке, становится трудно дышать. И тут тоже я плохая.

— Значит, ты не шутила? — Хрипит Никита, глядя то на меня, то на Климова, — действительно встречаешься с… этим?!

— Никит, не надо.

Он медленно моргает, едва разлепляя тяжелые от влаги ресницы. Глаза у него красные, воспаленные, и зрачки большие-большие, какие бывают у по-настоящему обезумевших людей.

— И я прошу, не надо, Римма. Не делай этого с нами, пожалуйста. — Он вытирает рукой лицо и отворачивается, чтобы я не видела, как блестят на свету его глаза. Но не они выдают Савранского, а голос. Он дрожит сильней, чем у меня коленки.

Понимая, что сейчас еще можно все исправить, и продлить эту сладкую агонию, еле сдерживаю булькающий в глотке крик. Да, помириться с Никитой не сложно. Гораздо труднее объяснить себе, что делать я этого ни не буду.

Не смогу.

И снова прогоню того, кто ближе всех на свете.

— Юрочка, — нарочито томно бросаю в сторону, — пожалуйста, дай мне поговорить со старым другом.

И глажу Климова по руке, отчего Никита напрягается и замирает, даже на лице его не шевелится ни единый мускул, будто это не лицо, а маска.

— Друг, значит.

— Никита, не усугубляй,

Отстраняюсь и, подхватив Савранского так, как секунду назад меня держал другой мужчина, пытаюсь отойти в сторону, но Никита с силой дергает на себя руку, отчего я заваливаюсь вперед, почти падаю. Он не пытается меня поддержать.

— Просто друг, Римма?

— Нет не просто.

— Друг с привилегиями, — хохочет Никита и отворачивается от меня. Смотрит на солнце, а я на белые от напряжения пальцы, которыми он сжимает букет.

— Он же слизняк этот твой Климов. Как Белый, только в обновленной версии, или ты не понимаешь?

— Я понимаю, что это не твое дело.

— А если я побью его? Тогда это будет мое дело? Реально, я же его одним ударом уложу. И любого, кто к тебе когда-либо приблизится, а? Что тогда ты будешь делать?

Плакать. Я буду очень горько плакать, понимая, на что мой любимый обменял свою жизнь. Прекрасную и бесконечно долгую, беззаботную, полную смеха и счастья. Лучшую из жизней, если бы он не встретил на своем пути меня.

— Никит, не надо, — мой голос срывается на противненький писк.

— Защищаешь его? — Молчу. — Любишь? — Снова молчу. И тогда Никита добивает меня последним вопросом, острым и болезненным, как лезвие самурайского меча. — А меня когда-нибудь любила?

Молчу, молчу, молчу. Тупо смотрю в землю и молюсь, чтобы он не увидел дорожки слез у меня на щеках.

Никита ждет. Но с каждой секундой этой тишины воздух между нами становится тяжелее, гуще, так что в конце концов мы оба перестаем дышать. Не можем больше, легкие распирает, и те вот-вот лопнут от напряжения.

— Какой же я дурак, — Савранский с отвращением смотрит на красные цветы у себя в руках. — Сам придумал, сам поверил. Просто идиот!

— Не надо так, — тянусь к нему, но он отшатывается от меня, как от прокаженной.

— Не трогай меня больше! Не можешь полюбить, так хотя бы не трави своей жалостью! — Никита отходит в сторону и смотрит на Юру. Удивленно, будто видит впервые. — Эй, мужик! Климов тебя или как там… Римма ненавидит каллы. Она любит красные гвоздики и ромашковый чай, а в остальном, думаю, ты разберешься сам… береги ее, пожалуйста…

Он ломает об колено мой букет, и швыряет его в сторону. Тонкие, будто вырезанные из кружева цветы падают прямо в грязь, и только когда затылок Никиты исчезает за поворотом дома, я отмираю, бросаюсь на землю, чтобы достать из лужи цветы.

Перекладываю их на руку, глажу мятые, перепачканные бутоны, качаю букет, как ребеночка и плачу. Боже, как горько я плачу!

— Римма, вам помочь?

Рука Климова легко касается моего плеча, отчего тело пронзает ток. Пусть не трогает! Пускай меня больше никто не трогает!

— Уйдите, — хриплю я.

— Не могу, вы явно не в порядке. Давайте я провожу вас домой и, может, вызову врача.

Он тянет меня наверх, но я сопротивляюсь. Брыкаюсь, отпихиваю его свободной рукой, той, в которой не зажаты бесценные цветы.

— Да уйдите вы, наконец! Хватит меня все время трогать! Юра, оставьте меня в покое, я умоляю вас!

— Римма, вы…

— Пожалуйста, — давлю медленно, по слогам, но на последней букве голос снова срывается.

— Да и черт с вами всеми, — злится Климов и машет на меня рукой. Он уходит за Никитой, только идет так медленно, что я несколько минут молча слежу за удаляющейся фигурой.

С этого момента я перестаю отмерять время часами. И уже не помню, сколько их там в сутках. Все слилось в один бесконечный день, холодный и пасмурный, потому что за окном постоянно льет дождь.

Наверное, это даже не плохо, я всегда легко засыпаю под стук капель о железный подоконник. Как сейчас. И спала бы я долго, если бы не сон, больше похожий на кошмар. Мне снится жизнь, которую я отдала любимому. Огромная светлая квартира с высокими потолками. В ней никогда не бывает чисто, потому что три маленькие девочки, все как одна с фирменными глазами Савранского, разносят дом по кирпичику. Они не сидят на месте, а только и делают, что смеются, воображают, примеряют красивые платья, строят замки из подушек и пледов, пекут печенье, часами висят на телефоне и сводят своих родителей с ума! Никиту, и… женщину, лица которой я не вижу.

Каждый раз, когда я думаю, что вот-вот она повернется, и даст себя рассмотреть, как меня что-то будит. Сначала это были телефонные звонки, а потом… просто что-то. Внутренний будильник, который срабатывал, стоило мне дойти до самой интересной части сна. Той, в которой Никита, его дочки и его женщина собираются за накрытым к ужину столом.

Но когда я просыпаюсь, то вижу перед собой только букет гвоздик. Цветы постепенно вянут, а я слежу за их медленным умиранием, будто это самое важное, что у меня осталось. И даже начинаю измерять время в засохших бутонах. Телефон сел десть бутонов тому назад. В дверь тарабанили еще спустя три увядших гвоздики. Я, конечно, не открыла — спала. А проснувшись, увидела, как еще один цветок повесил голову вниз. Некогда прекрасный букет сморщился, и теперь напоминают сдувшиеся шарики на тонких ножках.

Но я все равно продолжаю менять в вазе воду, почему-то не могу бросить это глупое, лишенное смысла занятие. По сути, забота о цветах— единственное, что у есть в моей жизни. И когда я не любуюсь ими, то сплю. А во сне все те же. Никита и его девочки. Три дочки и женщина, которую я уже ненавижу! И которую так сильно любит он. Я вижу это в его взгляде, он смотрит на незнакомку так, как раньше смотрел только на меня.

Сейчас, в очередном сне, она расстилает кровать. Стягивает с плеч шелковый халат, кидает его на кресло у себя за спиной, а потом медленно, будто балерина на сцене, скатывает тяжелое тканное покрывало в жгут. Вот она ляжет и повернется в мою сторону, чтобы выключить свет ночника, и я увижу ее лицо! Мне так важно узнать, как выглядит та, которую выбрал Савранский, что от нетерпения у меня замирает сердце.

— Мама, — раздается за спиной тонкий голосок.

Я вздрагиваю, пытаюсь найти, куда же спрятаться, но поздно. Все растворяется в тумане. Спальня, Никита, его жена, кресло, торшер и даже халат исчезают за сизой дымкой. Остались только я, и девочка с не по годам умными глазами.

— Мам, почему тебя так долго нет, — строго спрашивает она.

— Ты это… мне?

— Здесь есть еще кто-то?

— Не знаю.

— А что ты вообще знаешь? Извини, дети не учат родителей, но от количества твоих ошибок, мне хочется тебя ущипнуть.

— Меня, — непонимающе шепчу я.

— Тебя, мама. Именно тебя! Знаешь, если ты пропустишь и эту встречу со мной, то клянусь, в третий раз я уже не приду.

Она хмурится и смешно выпячивает подбородок вперед, как маленькая валькирия.

— Как тебя зовут, малышка, — я опускаюсь на корточки, чтобы рассмотреть девочку поближе. Она очень красивая и какая-то совершенно… моя. Моя?!

— Люба, — произносит та, отчего я невольно улыбаюсь. Действительно, как еще могут звать мою дочь. Люба… моя безграничная любовь…

— Любонька, но как мы встретимся? Это вообще возможно? — я глажу ее светлые волнистые волосы, не такие как у меня и даже Никиты.

Дочка всхлипывает и, кинувшись мне на шею, обвивает меня руками, тычется мокрым носом в плечо и плачет. Плачет так горько, что я реву вместе с ней.

— Не знаю! Просто не потеряй меня, пожалуйста! Как тогда не потеряй, хорошо? Я так тебя люблю и так хочу, чтобы мы, наконец, были вместе!

— Я тоже, — шепчу в ответ, — я тоже, милая! Но что мне делать?!

Люба отстраняется и смотрит на меня так, будто мы поменялись местами, и сейчас она большая, а я стала маленькой. От ее взгляда мороз проходится по коже.

— Ты главное проснись, мама. Проснись уже, пожалуйста.

И в этот момент я слышу звон телефона. Того, который давно сел и просто не может звенеть. Открываю глаза, вокруг так темно, что даже непонятно, где я. И который сейчас час. И вообще, сколько времени я спала. Единственное, что я знаю наверняка — помимо меня в этой комнате кто-то есть.

— Не отключай больше телефон, в современном мире это звучит как крик о помощи, а не попытка уединиться, — повторяет мои же слова Настя.

Моргаю, чтобы убедиться, что это уже не сон. Савранская опускается на кровать, гладит меня по волосам, те больно цепляются за ее острые ногти. Она распутывает пальцами сбившиеся пряди и ругается, недовольная чем-то.

— Как ты меня нашла? — не верю я.

— По запаху. Не против, что я окно открыла? Воняет так, будто тут кто-то сдох. Давай, мы обе сделаем вид, что это не ты, а бомж в соседней квартире?

Ну да. Такое не привидится даже в бреду и передо мной точно Настя.

Она врывается сначала в мою квартиру, затем в мою спальню и под конец оккупирует мою голову, где только и звучит жесткий командный голос:

— Встань, боже, ну что за женщина! Я перестелю кровать. Ты в душ пойдешь или мне тебя туда тащить силой? Ты видела, что у тебя в холодильнике? Как ничего? В том то и дело, Римма, что там должна быть еда! Ты когда в последний раз ела? Не помню… а надо помнить! Диктуй адрес, я закажу продукты, это жесть какая-то…

И правда жесть. Наверное, Настя не имеет ввиду ничего плохого, и она искренне хочет мне помочь, но от всего, что я сейчас слышу, в горле нарастает гигантский ком обиды. Не надо так со мной. От ее агрессивной заботы становится только хуже, и в какой-то момент я чувствую себя до того жалкой, что снова ложусь на кровать. И в этот момент мне плевать, что она только застелила ее новой простыней.

Отворачиваюсь к стене и, пожав под себя ноги, начинаю плакать. Тихо, как мне казалось. Но Савранская все равно слышит мой скулеж и замолкает, оборвав себя на полуслове.

— Блин… опять перестаралась. Ты из-за меня так, да?

— Изначально нет, — сиплю я, и чувствую, как горячие слезы катятся по щекам прямо на подушку. — Но теперь немного и из-за тебя тоже.

Матрац рядом со мной прогибается под весом Насти.

— Прости, — она кладет руку мне на живот, чтобы обнять.

— Не надо, ты ведь хочешь как лучше. Спасаешь меня, хоть я того и не хочу.

— А я и не за это прошу прощения, я… Римма, я понимаю, что вы расстались из-за меня.

Я поворачиваюсь обратно. Каждое движение дается мне с трудом, и я стараюсь не нагружать мышцы, делаю все медленно, слишком медленно. Проходит целая вечность, прежде чем я могу посмотреть на Настю. Заглянуть ей в глаза, черные от таких же черных мыслей.

— Нет, Господи, конечно, нет, — я глажу подругу по сбившимся волосам. — Я ведь сама все понимаю, но как же больно! Не нужно было всего этого начинать, но мне так хотелось быть счастливой. Хотя бы немного, узнать, каково это, когда тебя любят так… искренне, так… по-настоящему, как только мужчина может любить женщину. — Слезы душат, говорить становится невозможно. Но я всхлипываю и продолжаю. — Это было так эгоистично с моей стороны, но я просто хотела немножко своего счастья. А потом поняла, что не смогу так, что должна его отпустить, потому что не могут быть счастливыми отношения, где один всегда жертвует ради интересов другого. Прости и ты меня, пожалуйста.

— Риммочка… девочка, ну поплачь, поплачь. Оно все уйдет со слезами. Выльется и пройдет. Станет легче. Поверь, ты забудешь, все постепенно пройдет.

— Но мне так больно.

— Я знаю, моя хорошая, я знаю.

Настины пальцы стирают влагу с моего лица, пока я рыдаю, уткнувшись в ее мягкую ладонь. Мне так хорошо, так уютно в этот момент, что я почти засыпаю, убаюканная ее нежностью. Нежная Савранская. Это так непривычно, и именно эта новизна ощущений снова выдергивает меня из сна.

Настя изменилась за эти недели. Стала неумолимо другой. Красивой и какой-то… волшебной.

Она и сейчас, вместо привычного разбора, вместо лекций и осуждения, молча подставляет плечо, давая мне выплакаться.

— Настя, — осторожно начинаю я, — скажи, а как он?

Подруга тяжело вздыхает:

— Ты точно хочешь знать?

— Я должна…

— Ну, раз должна, то слушай. Никита очень плохо. Очень, очень, очень плохо. Пока он спит, с ним сидит Тимур, как с маленьким, ей Богу. Меня он видеть, разумеется, не хочет. Винит во всем, что с ним случилось. Снова сбрил волосы, собирается не то в контрактники, не то на Камчатку. Все это, само собой, чтобы доказать, что он повзрослел и достоин твоей любви.

— Но он достоин! Он правда достоин, Настя! Это я его нет…

— Кто знает, милая. Нет или да... Я пообещала себе не пытаться больше лезть в ваши отношения. Я и так жалею, что открыла тогда рот. Я знаю, что мой сын любит тебя и знаю, что это взаимно. Не дергайся так, Римма, ты любишь его не меньше. Но я не буду уговаривать вас. Если вы сдаетесь в самом начале пути, то, вероятно, путь этот ложный, либо вы просто не дозрели, чтобы пройти по дороге, уготованной вам свыше.

Я понимаю. Каждое слово, сказанное подругой, камнем ложится мне на сердце, давит на грудь, отчего становится невозможно дышать.

— Я не знаю, что делать дальше.

— И я не знаю. Наверное, просто жить.

— Настя, — зову сквозь туман, который снова поселился у меня в голове, — я хочу сказать, я правда люблю твоего сына. Так сильно, что готова его отпустить.

— Понимаю. — Тихо шепчет она. — Может, разница в возрасте маловата? Тогда я могу родить тебе второго. Клин клином, или как там говорят?

Резко распахиваю глаза, отчего в их уголках тянет кожу. Сон как рукой сняло, а туман из головы вылетел вместе с недавней слабостью. Поднимаюсь и упираюсь локтем в подушку, чтобы лучше разглядеть лицо Савранской. Та удивительно серьезна и даже не улыбается.

— Ты шутишь?

— Да если бы. Не знала, как тебе сказать, вроде сейчас не тот момент. Да и в принципе момент не тот, чтобы рожать. Возраст, и работа, и переезд этот долбанный. Ты злишься?

— Что?! Нет, конечно, нет! Господи, как ты могла такое подумать?! Я счастлива за тебя? Тимур знает?

— Разумеется, да! Делает вид, что он тут не при чем, а у самого рожа светится как гирлянда на елке. Это все отпуск в его всратом Пятигорске! Расслабилась на горном воздухе и маминых пирогах! Я ведь думала, что меня просто так тошнит, понимаешь? И что слабость тоже просто так! А когда сознание стала терять, то побежала на УЗИ, искать какую-нибудь опухоль, а нашла… вот такая бубука у него! — Настя с возмущением смотрит на свои растопыренные пальцы. — Римма, ну ты представь, такой член в семнадцать недель! Если б я Тимура не видела, решила бы, что у мальчика патология развития. Но нет, там просто генетика. И я понимаю, как это все выглядит со стороны, и что на детских площадках меня все с бабушкой будут путать, но знаешь что? Пофиг! Я так счастлива, что на все пофиг! Ой, Римм, ты чего? Ты плачешь? Я рано рассказала, да? Прости, не хотела, оно само вырвалось.

Просыпаюсь от странного ощущения. Впервые за долгое время я, наконец, выспалась. В голове ясно, а мышцы буквально дрожат в ожидании какого-то действия. Любого, лишь бы больше не лежать.

Осторожно, чтобы не разбудить Настю, слезаю с кровати и иду на кухню. Здесь все кажется новым, как бывает после долгого отпуска. Заходишь в собственный дом и не узнаешь его. Я тоже не узнала. Все вокруг, от мебели до полок в холодильнике, набитом продуктами, кажется мне странным, даже чужим. Но я стараюсь не смаковать это ощущение, быстро перехожу от философии к быту. Мне нужно приготовить завтрак для себя и Савранской. Что там любят беременные? Никаких гастрономических извращений, типа соленых огурцов с пломбиром, у меня нет, поэтому я останавливаюсь на классике. Омлет, бутерброды, сладкий чай с лимоном. Когда я открываю коробку конфет, в комнату входит Настя. Сонная, со следами от подушки на лице, она кажется такой уютной, что я невольно улыбаюсь.

Впервые за много-много дней.

— Кофе у меня нет, — говорю неестественно бодрым голосом. Подруга сразу замечает фальшь в моем поведении и хмурится:

— Не надо давить из себя радость, Римм. Давай, будем делать все постепенно.

— А я и не тороплюсь, для начала нам нужно позавтракать.

Заканчиваю с сервировкой стола и сметаю свою порцию, пока Настя вяло ковыряет вилкой остывший омлет.

— Аппетита вообще нет, — жалуется она, поймав мой обеспокоенный взгляд. — Это из-за беременности, с каждым новым ребенком токсикоз длится все дольше. А ведь когда-то я жаловалась на старшенького, но если сравнивать его с этим сожителем, — она тычет пальцем в еще не оформившийся живот, — то Никита просто идеальный… ой.

Действительно, ой. Наверное, я меняюсь в лице, слишком уж поспешно Настя переводит тему и принимается расспрашивать меня о книге. Ответить мне нечего, в последнее время я не писала, и сейчас даже не знаю, чего ждать от своего редактора. Возможно, после стольких дней тишины, он решит разорвать наш контракт, и по сути будет прав.

— Нужно включить телефон, — объясняю свое замешательство. Нахожу зарядку и подключаю айфон, предварительно перевернув его экраном вниз. Даю себе минут двадцать спокойствия, чтобы выпить чай. Честно говоря меня страшит перспектива получить разом столько сообщений. Еще хуже, на все эти сообщения ответить. Нужно будет объяснять, куда я пропала, как-то оправдываться перед людьми, а у меня на это просто нет сил.

— Римм, давай я посуду помою, — произносит Настя, когда я допиваю вторую кружку чая. — А тебе, наверное, нужно поработать. — Она с укоризной кивает в сторону телефона, даже так, нам обеим видно, как экран бросает блики на столешницу. — Знаешь, я сама в ужасе от того, как часто мне звонят пациенты, и просто не представляю, как ты все это выгребаешь.

— Из последних сил, — целую подругу в макушку и ухожу в спальню.

Телефон, зажатый в пальцах, тотчас начинает вибрировать и это вызывает у меня в теле ответную дрожь. Нет, пожалуйста, давайте не сразу, мысленно умоляю я, и выдыхаю, когда экран снова гаснет. Я еще слишком слаба для разговоров, так что открываю вотс ап, чтобы сначала просмотреть сообщения. И начинаю с самого верхнего, не сразу прочитав имя абонента.

Нюра Кузнецова…

Несколько пропущенных и целая куча голосовых. Рука тянется к последнему, но, прослушав всего пару секунду, ставлю на ускорение. Из динамика доносится Анин плач, и механических голос.

«Осторожно двери закрываются. Следующая остановка станция Чехова.».

Предыдущее сообщение — истерический рев и причитания: «Я ему устрою, я им всем покажу! Он, Римма Григорьевна, свою репутацию во век не соберет».

И еще одно перед этим. Длинное, на семь минут. Его я слушаю внимательно, боясь пропустить хоть слово.

«Римма Григорьевна, это я, Аня. Господи, ну конечно, вы и так знаете, что Аня, зачем я все это говорю, — она замолкает и тяжело дышит, как после долгого бега. — В общем, я не просто так звонила, я хотела рассказать, что вы были правы. Получается, все были правы, даже мой отец, а я одна идиотка. — Снова пауза, только на этот раз она длится дольше. Гораздо дольше. Я успеваю вернуться на кухню, и включаю динамик, чтобы Настя тоже могла прослушать сообщение. — Римма Григорьевна, он не любит меня, и никогда не любил. Все что волнует этого… человека — его книги и его эго, которое так велико, что занимает все место вокруг. Никто другой рядом не приживется. Просто не поместится».

И снова пауза, какая-то слишком нарочитая. Если бы я не знала Нюру, и не знала, что она ждет малыша, то решила, что сейчас она курит. По крайней мере, выдыхает она так, будто пускает изо рта дым. Настя переводит взгляд с меня на телефон и приподнимает брови, а я в ответ развожу руками. Но наше удивление длится недолго, через секунду мы обе получаем жесткое, но логичное продолжение этой истории.

«Римма Григорьевна, он сказал, что после родов нужно отвезти ребенка к моим в деревню. Что он не сможет работать, когда в квартире шумно. И что я не имею права отвлекаться на каких-то там детей. Так и сказал, понимаете — не имею права. Мол, этого мамка воспитает, а потом, через пару годиков, можно и своего, любимого. Как будто этот не свой. Как будто это не любимый!».

В этот момент нервы у Ани сдают, и она начинает плакать. Как щеночек, тихо скулит в трубку, отчего даже у меня щемит сердце.

«Он хочет избавиться от нашего сына, понимаете? А я ведь вам не верила, думала, вы все врете, потому что не простили, что он выбрал не вас. Господи, какая я идиотка! Он ведь всеми только пользуется, мной, вами, а потом найдет еще какую-нибудь дуру, и та ему тоже поверит! Так всегда было — мы держим корону над теми, кого сами же короновали. Но знаете что? Так больше не будет! Я опозорю Филиппа Белого на весь свет. Я расскажу, что без своих редакторов он никто, лингвистический кастрат, не способный даже два слова связать. Я… я… за нас с вами, Римма Григорьевна, а еще за сотни таких же как мы!».

Сообщение обрывается, а мы еще долго смотрим на экран. Тот снова вспыхивает, на этот от звонка незнакомого абонента, но я не спешу брать трубку.

— Какое сегодня число, — медленно, как говорящая кукла, у которой сели батарейки, спрашиваю я.

— Двадцать пятое.

— А время?

— Половина десятого. Эй, Римма, ты куда? Куда ты?! — Окликает меня подруга, когда я снова ухожу в спальню. — Да стой! Ты что, поверила ей? Будешь искать эту малахольную по всей Москве?

— Зачем искать? — Мой голос приглушает ворот свитера, который я пытаюсь натянуть на себя. — Я знаю, где Нюра. На презентации книги Белого. Явится таким вот приведением и все испортит.

— Ну и пусть себе портит.

— Нельзя, — упрямо мотаю головой. — Если сейчас обгадить Филиппу репутацию, то у меня не будет надежд на тихий развод на моих условиях. Ты же знаешь его характер — сгорел сарай, гори и хата. И потом, он же ее со свету сживет, если она бросит тень на величие его гения. Уничтожит.

— А тебе что, жалко что ли?

Не задумываюсь ни на секунду, просто киваю, в ответ.

Жалко. Почему-то нестерпимо жалко девушку, которая и так в беде, а может сделать свое положение еще хуже. Просто нажив себе такого мелочного и мстительного врага, как мой бывший муж.

— Меня подожди, — бухтит Настя, и, схватив сумочку, выбегает из квартиры вслед за мной.

— Римма, ты слишком энергична для человека, который столько времени провел в кровати, — пыхтит за спиной Настя. Она пытается не отставать, пока я маневрирую через толпу, обходя на повороте, то бабушку с тростью, то парочку влюбленных. И все это чтобы успеть на мигающий зеленый. Успеть это вообще главное слово моего утра. Еще не понимая, зачем, я мчу в Гостиный двор, чтобы остановить беду. Какую? Да, черт его знает! Огромную, как цунами и неотвратимую, как чума, но абсолютно мне неизвестную.

— Знала бы, что так будет, оставила бы тебя помирать в квартире дальше, да погоди ты, бок болит!

Савранская останавливается и, тяжело дыша, держится за бок.

— Ты можешь подождать меня здесь, — кручу головой в поисках кофейни, куда могу отвести подругу, но та возмущенно фыркает.

— И пропустить такое шоу? Ну, уж нет, я с тобой, только давай помедленней.

И мы идем, медленно и степенно, как две туристки, решившиеся прогуляться по Красной площади. На самом деле, здесь так и надо. Захоти я снова переключить скорость и побежать, меня остановят за первым же поворотом вон те парни в форме Росгвардии. И зададут кучу вопросов, на которые я буду отвечать до ночи. Ну, не принято вокруг Кремля скакать сайгаком!

Так что, когда мы доходим до Двора, Настя успевает восстановить дыхание.

Охрана на входе лениво досматривает наши сумки и пропускает вниз, где располагаются касса и гардероб. Пока я покупаю билеты, Настя выстаивает вторую очередь, чтобы сдать куртки. Все это занимает минут двадцать. Сегодня последний день выставки, еще и выходной. И даже не смотря на высокую стоимость билета, здесь собралось очень много людей. Так много, что в какой-то момент у меня начинает рябить в глазах.

— Туда, — киваю в сторону амфитеатра. Там обычно проходят самые знаковые конференции, и если уж Белого пригласили закрывать нон-фикшн, он сделает это на сцене амфитеатра. Один в окружении софитов. Но не их свет привлек мое внимание, а девушка в розовой кофте со спутанными, как у русалки, волосами. Она встает со своего места и, поддерживая огромный живот рукой, пытается спуститься вниз. Понимает, что толпа не даст ей добраться до Филиппа и замирает на месте.

На секунду наши с Кузнецовой взгляды встречаются, и я замечаю в них безумный блеск. Сейчас она выглядит по-настоящему сумасшедшей.

— Господи, ну зачем вы его слушаете! — Голос Нюры срывается на противный писк. — Филипп, хватит этого фарса, ты же просто делаешь шоу!

Все вокруг замолкают и с удивлением осматриваются, чтобы найти, кто это кричит. Смешно, но никто не думает на беременную девушку в самом центре зала. Еще смешнее, что она чуть ли не слово в слово повторяет свою речь в книжном магазине в Питере. И сейчас, когда ее приветственный спич обращен не на меня, понимаю, как же нелепо все это звучит. Ну правда, все за этим и пришли — получить свое воскресное шоу! И им плевать, за счет чего они это сделают, любой скандал сгодиться для крохотной дозы эндорфинов. Так что, Нюра работает на репутацию Белого, а не против нее. И он бы даже сказал своей любовнице спасибо, не будь он так самолюбив.

Сама того не понимая, Аня нащупала слабое место Филиппа и точно била в цель и сейчас крушила его образ благородного рыцаря под одобрение толпы.

— Охрана, нам нужна охрана, девушка явно не в себе, — от злости Филипп не контролирует собственный голос и тот трусливо пищит.

— О нет, ma Cherie, — передразнивает его Кузнецова, — я то, наконец, в порядке, и теперь открою глаза остальным…

Дальнейшие ее слова тонут в испуганном крике женщины, что стояла рядом с Нюрой. Та отпрыгивает в сторону и с ужасом смотрит себе под ноги, затем на раскрасневшуюся соседку, и снова под ноги, будто там ползает огромная мерзкая змея.

Я могла бы долго соображать, что здесь произошло, но Настя все поняла сразу. Схватила меня за руку и, перепрыгнув через два пролета, слетела вниз, туда, где стояла Аня.

Она еще пытается что-то кричать, но ее уже не слушают. Все гомонят, пересказывая друг другу новость — у кого-то в зале отошли воды.

Черт.

Вот же черт, понятно у кого! Не понятно, почему виновница всей этой истории так спокойна. Меня вот уже колотит, и я с трудом соображаю что делать.

— Римма, вызови скорую, — из состояния паники меня вырывает холодный, строгий голос. Сейчас рядом со мной не подруга, а врач и эта резкая перемена в Насте отрезвляет. — Когда сделаешь, прогони еб*чих блогеров, иначе, клянусь, я кому-нибудь засуну камеру в то место, которым сейчас Анна изволит рожать.

— Поняла, — киваю я, и параллельно, набирая телефон скорой, сбегаю на сцену. Там в окружении незнакомых людей что-то обсуждают Филипп и его литературный менеджер

— Антон, нужно, чтобы вы увели отсюда людей, — обращаюсь сразу к последнему. Судя по шальному взгляду Белого, с ним не получится вести диалог.

— Римма, сколько лет, сколько зим, — расплывается в улыбке Фомичев. — Ты очень хорошо выглядишь, похудела?

— Выгони всех отсюда, я не хочу, чтобы какие-то фотографии Анны попали в прессу, — во-второй раз повторяю я. Опускаю лицо вниз и натыкаюсь на белесые, нечитаемые глаза Белого. Тот пребывает в шоке. В то время как его агент во всем ищет выгоду и, кажется, получает удовольствия от грядущего скандала. Я же говорила, всем нужно просто шоу, а какой ценой — не важно.

— Зачем же, Риммочка? Мы сделаем из этого сенсацию! На презентации книги великого Ф. Л. Белого родился первый фанат саги. Бесплатная подписка на все томы и фото с кумиром гарантированы.

Он издевается. Или нет. Подлости в Антоне столько, что он реально может состряпать такую статью. А мне этого совсем не хочется.

— Если сделаешь так, то следующий материал, который выйдет о Белом, будет посвящен нашему разводу, со всей грязью, которую я смогу вытряхнуть, включая интимную переписку моего мужа и его молодой любовницы. Кстати, Антошка, там еще нужно выяснить, была ли Анна совершеннолетней, когда начался их роман?

Я блефовала. Но делала это так уверенно, что даже Филипп засомневался.

— Римма, ты не посмеешь, — прошелестел он, не раскрывая рта.

— О, милый, хочешь, проверим?

Антон оценивает меня вдумчивым взглядом, в котором впервые за все годы нашего знакомства читается не интерес к женщине, а уважение к человеку, способному дать ему отпор. Затем он так же смотрит на Белого. На этот раз со смесью брезгливости и сожаления. И, прикинув что-то в уме, нехотя бросает:

— Жаль, вышел бы хороший материал. Света, Рита, увозите нашего гения, и разгоните толпу. И сделайте мне, наконец, кофе!

Я облегченно выдыхаю. Кажется, только что я одержала крохотную, почти незначительную победу. Но ее сладость окрыляет меня на дальнейшую борьбу, так что обратно я возвращаюсь почти счастливая. Скорая приедет минут через двадцать, а люди, которые еще недавно окружали Настю и Аню, нехотя расходятся по сторонам. И только я думаю, что все закончится хорошо, как мои мысли снова обрывает Савранская.

Не та, которая подруга, а врач.

— Римма, я не дождусь бригаду, соберись, пожалуйста, и помоги мне.

И только тогда я замечаю, как дрожат Настины руки. Красными от напряжения пальцами она стягивает с себя свитер и подгладывает его под Анины бедра — мокрые и грязные, в какой-то розово серой жидкости. За время, пока меня не было, Савранская успела раздеть ее и теперь Нюра лежала на деревянной ступеньке в хлопковых трусиках и дурацком розовом свитере. А зубы ее звонко клацали друг об дружку.

— Что делать?

— Постарайся успокоить эту дуру, и если вдруг я не сдержусь и убью ее, будешь носить мне передачки в тюрьму. А ты, — это уже Кузнецовой, — не реви! Как можно было с такими схватками сюда ехать, что в голове у человека?!

Я опускаюсь вниз и поворачиваю Анино лицо к себе.

— Римма Григорьевна, — ее зрачки занимают чуть ли не всю радужку, — мне так страшно, я ведь совсем не готова рожать.

— Угу, — бурчит с другой стороны Настя, — ебстись мы, значит, все готовы, а рожать строго через одного. Нет, милая моя, придется поработать.

— Я не хочу, — плачет Аня. Она хватает меня за кофту и тянет на себя. — Мне так больно!

— Знаю, — глажу бедную заплаканную девушку, — но не переживай, все забудется, когда ты увидишь своего малыша.

— Какого малыша?! Я ведь, Господи, я ведь его даже никогда не хотела! Я хотела родить сына Белому, подарить ему бессмертие… ой как больно… — вопит она в сторону. Ее нелепое, непропорциональное тело сводит очередной судорогой, от которой она сжимается в комок.

— Аня, ты какать хочешь? — Раздается Настин голос.

— Очень, — воет Кузнецова мне в кофту. Та уже намокла от ее слюней и слез.

— Вот же… в отпуск, называется, сходила. Хорошо, девочки, сейчас поработаем. Аня, на счет три тужься. Только на счет, поняла? И дыши. И слушай меня.

— А мне что делать?

Настя бросает на меня быстрый взгляд:

— А ты не мешай.

И я стараюсь не мешать. Глажу Аню по волосам, говорю что-то поддерживающее, вытираю у нее со лба пот.

— Раз, два три. Давай, давай же, сонная тетеря, — рычит Настя.

Но Аня ее почти не слышит. Она такая слабая, что просто не может сделать то, что мы от нее ждем. Вместо этого она дрожит и плачет.

— Сумка, Римма Григорьевна, вон та, в клетку, это я вам принесла, — я накланяюсь над ее лицом, чтобы разобрать, что она говорит.

— Хорошо, сумка, а теперь тужься. Тужься, моя хорошая.

Раз… два… три…

Аня слышит этот счет так часто, что перестает воспринимать его как команду. Просто белый шум, под который так хорошо спать. И она засыпает. Смеживает веки и замирает, будто неживая.

— Эй, — я бью Аню по щеке, чтобы та очнулась — ты так себе хуже сделаешь!

— Куда уж хуже, — воет Кузнецова. — Я полюбила ужасного человека, которому на меня плевать, меня выгнали из университета, от меня отвернулась семья. Ни денег, ни образования, ни перспектив, и рожаю в какой то дыре на полу, как блохастая кошка!

— Ничего себе дыра, — возмущается Настя, — тут вообще-то сам Владыка выступал. В Кремле рожаешь, девонька. Так что давай, раз, два, три!

Живот Ани напрягается, она наклоняет голову вперед и пытается тужить, но силы ее кончаются быстрее, чем Настя дает новую команду. Боже… Кузнецова физически не может родить ребенка.

Я оглядываюсь в надежде, что вот-вот увижу бригаду в белых халатах, у которых и носилки, и оборудование, и все-все, вот только не вижу никого кроме ошалевших помощниц Фомичева по верхнему краю амфитеатр и о чем-то орущего управляющего. Все они кое-как разгоняют зевак, которых тянет сюда как мух на то самое. Зато все довольны, потому что получили шоу, о котором даже не мечтали.

— Римма Григорьевна, — тянет меня за рукав Нюра, — вы сумку не забудьте. Я там все для вас подготовила, хорошо?

И снова где-то надрывается Настин голос — раз, два, три.

И снова сжимается от боли крохотное тельце. И снова ничего не происходит.

— Анечка, сумка, хорошо. Ты мне все потом расскажешь, а пока постарайся.

— Да не могу я, — кричит она мне прямо в лицо. — Я не могу, понимаете! Я не хочу всего этого, я не справлюсь! Я не хотела стать мамой, я хотела стать мамой сына Белого, это же совсем другое! Я так любила его, а теперь что мне делать? Ради чего жить?

Закрываю ей рот, плотно прижимаю к губам ладонь и угрожающе шиплю:

— Ради себя и ради своего сына, поняла? А теперь заткнись и тужься. Раз, два, три, — повторяю вслед за Настей.

Раз, два, три.

Раз, два, три.

И когда даже дыхание дается тебе с трудом, когда не остается ни сил, ни надежды, когда кажется, что все, что совсем все, я слышу тонкий, похожий на мяуканье котенка, крик.

— Слава Богу, — выдыхает Настя, прижав малыша к груди, — слава Богу…

Но вместо радости, я испытываю странную необъяснимую тревогу, потому что девушка, чье лицо лежит у меня на коленях, выглядит неправильно.

— Настя, а вот так и должно быть?

Я тычу пальцем в белую Аню, которая, как мне кажется, уже даже не дышит. Просто лежит с закрытыми глазами и таким спокойным лицом, будто это не человек, а гипсовая маска.

Савранская чертыхается, кричит, чтобы я взяла младенца и меняется со мной местами. Она пытается привести Нюру в чувства, что-то тычет ей под нос, трет уши, щиплет за щеки, а я… замираю с ребенком в руках.

Маленький, красный с большими распухшими губами, он кричит и размахивает своими крохотными, будто кукольными ручками.

Господи, как странно и нелепо подчас складывается жизнь. Я мечтала выйти замуж за Белого, родить ему дочь, но вместо меня это сделала другая женщина. И сейчас я баюкаю эту только появившуюяся девочку, и плачу от того, как все случилось и не случилось вместе с тем.

Кто-то трогает меня за плечо, отчего я пугаюсь и прижимаю малышку еще крепче к груди.

— Римма, передай младенца врачу, — за спиной высится несколько фигур. Я так сосредоточилась на маленькой вселенной у себя в руках, что не заметила ни как к нам подбежала бригада медиков, ни как на Аню надели какую-то прозрачную маску, чтобы она, наконец, принялась дышать. — Давай, Римма, все закончилось, передай мне младенца, — повторяет Настя.

И я медленно отдаю малышку. А вместе с ней отдаю часть своего сердца. Зачем оно мне теперь? Пускай будет ее.

— Пожалуйста, осторожнее, — шепчу я, когда врач, как мне кажется, неаккуратно держит девочку за голову.

— Все хорошо, милая, они разберутся.

Савранская прижимает меня к себе и гладит по плечу, до тех пор, пока медики не уносят носилки из зала. Вслед за врачами на выход бредут остатки толпы, будто еще надеются получить свое шоу, будто им не хватило.

— Там не должна быть девочка, — непонимающе шепчу Насте, пока та обнимает меня.

— Эта идиотка ни разу не была в больнице, Римм. Она не встала на учет, не делала УЗИ, не сдавала никаких анализов. Ребятам из восьмерки столько дерьма придется с этой вашей Нюрочкой разгребать, ты бы знала! Там бумаг заполнять на неделю. Ответственности в ней как у… а впрочем, не хочу об этом.

— Но она же сказала, что сын…

— Сама придумала, сама поверила. Дура, говорю ж тебе. Беспросветная дура, но может материнство ее немного в чувства приведет. Фух, как я устала, просто ног не чувствую. Ты как? Ты плачешь? Римм, ты чего? Ну чего ты?!

— От счастья, что это закончилось, — я вытираю с глаз слезы и стараюсь больше не смотреть на Настю. А иначе, та все поймет…

О сумке я вспомнила только на третий день.

Большая, в клеточку, с протертыми ручками и покосившейся молнией она просто вылетела у меня из головы, будто кто-то нажал во внутреннем компьютере delete. Весь день после конференции я приходила в себя и отвечала на звонки тех, кто узнал меня на выставке. Их было не много, но всем пришлось объяснять, что я просто помогала подруге принять роды у гостьи конференции. Вроде бы мне поверили. По крайней мере быстро теряли интерес к скучной теме.

Это было в воскресенье.

В понедельник я решала вопросы со своим редактором. Обговаривала новые сроки, обсуждала финал книги и работала. Просто за волосы отволокла себя к компу и чуть ли не заставила написать хотя бы десять страниц.

Пускай, они будут сырыми. Пускай, у меня вышел плохой текст. Но даже плохая книга лучше, чем ее отсутствие. Так я себе врала, пока пыталась писать.

Больше всего меня ломало от того, что я не могу прочитать Никите, что получилось. Сейчас особенно заметно, как он важен для меня. Не только в работе. Везде. Никита так крепко врос в меня корнями, что теперь, лишившись его, я чувствую себя пустой и ненужной. Но, наверное, это пройдет. А если нет, я научусь притворяться, так что никто и не догадается, что внутри я давно мертвая.

С таким невеселым настроением я легла спать, а утром подскочила в кровати с одной только мыслью: сумка!

В клеточку! Со протертыми ручками и покосившейся молнией!

Она точно была рядом с Нюрой во время родов, и ее точно не было, когда Кузнецову увезла бригада скорой.

Честно, если бы не мое обещание, я бы забыла о странном бауле, с которыми обычно челноки ездят на рынок. Но я дала слово и теперь звоню Насте, чтобы узнать, как могу вернуть свою, видимо, вещь.

— Да, точно, — сонно бухтит подруга, — я вчера забыла тебе сказать. Аня даже в том состоянии вцепилась в свою котомку и не отпускала пока не доехала до больницы. Если бы не Ваганыч, мы с ним вместе учились, то твой кошелек растащили бы уже на нужды партии, а так он его в своем кабинете держит и сказал, что передаст лично тебе в руки.

— Почему кошелек, — не понимаю я.

— Потому что там деньги, Римма. Очень много наличных денег. И ноутбук. Так что, я сейчас тут ребятам помогу кое с чем и можешь заходить, мы тебе все отдадим.

— Ага, — бормочу я, все еще не понимая, что произошло. Какие деньги, откуда деньги, зачем деньги? — Приеду. Там это… — Я мнусь, не зная, стоит ли спрашивать о таком. — Может, я для Аниной дочки что-нибудь привезу? Она же совсем без вещей поехала, у нее, наверное, ни пампесов ни пеленок.

Я точно помню, в каком состоянии была Кузнецова когда ее увезли в роддом. И если раньше я надеялась, что в той злополучной сумке были детские распашонки или что там еще надо для малышей, то сейчас я не уверена, что она вообще об этом думала. Что у нее в принципе эти самые распашонки есть.

В трубке как-то подозрительно тихо.

— Насть, — зову я.

— Не мешай, я думаю. В общем… нет, вещей не надо, это теперь не твоя забота, а мы сами разберемся, ладно? Ты просто за деньгами заезжай вечером, с паспортом и распиской. Ваганыч хоть мне и друг, но просто так тебе такую сумму не отдаст.

Все это я пропускаю мимо ушей, сконцентрировавшись на другом. Что-то нехорошее царапает изнутри, не дает расслабиться. Не деньги, не какой-то неизвестный мне Ваганыч и даже не странное поведение Насти. А вот эта фраза «мы сами разберемся». Кто эти «мы»? И почему Настя вообще вовлечена в эту историю? Она ведь давно и плотно работает в другом городе.

Страшная догадка иголкой лезет под кожу.

— Настя, — от нервов у меня пересыхает горло, и я начинаю кашлять. — Насть, не пугай меня, пожалуйста. С Нюрой все хорошо?

— Да бл*дь, что с такими Нюрами сделается? Здоровая как конь эта ваша Кузнецова! Она здорова, а нам всем пи*дец, — в сердцах выпаливает Савранская. Она не часто ругается, но если что, за словом в карман не лезет, а рубит так, что даже мужики рядом краснеют. Но я привыкла и научилась не замечать, даже если Настя матерится, как сейчас.

— Что с ней?

— Без понятия, — огрызается подруга. — Сбежала ваша Нюра.

— Куда, — не понимаю я.

— Да в душе не чаю, но очень надеюсь, что куда-то далеко! И очень надолго!

— А малышка? Разве из роддома так рано выписывают?

— Римм, ну хоть ты не тупи, а? Какая на хрен малышка? Зачем она ей? Кузнецова ее ни на руки не взяла, ни к груди не приложила. Отказ написала и свалила в закат, а Ваганыч меня теперь и хвост и в гриву по старой дружбе. Девочка слабая, недоношенная, сложный ребенок, понимаешь?

Я понимала. Сложный. А еще брошенный всеми. И мамой, и папой. И сейчас она лежит одна в холодной палате, и с первого дня своей крошечной жизни понимает, что не нужна этому миру. Что ее привели сюда случайно, два эгоистичных человека, которые ее, бедную маленькую девочку, никогда на самом деле и не хотели.

Неужели так и должно быть?

Неужели это правильно, сделать вид, что ничего не было.

Закрыть глаза и жить дальше?

Я все еще не уверена, как нужно поступить, я волнуюсь и от этого глупого волнения начинаю заикаться:

— Насть, я при-приеду.

— Римма, пожалуйста, не надо. Мы сами тут разберемся. Это все тебя уже не касается.

Я слышу, как сильно устала подруга. Наверняка, она провела всю ночь на ногах, и сейчас мечтает об одном, лечь в кровать и заснуть хотя бы на пару часов. Но, к сожалению, я не дам ей этого сделать. Просто не могу.

— Ты не права. Это именно меня и касается. Уже коснулось. Я буду у тебя минут через тридцать, я скоро! Дождись меня, пожалуйста!

В моей голове это и правда заняло каких-то полчаса. На деле же куда больше. Все время, что горит этот бесконечно долгий красный, я пытаюсь не сойти с ума. Почему-то кажется, что я опаздываю, что я уже кругом опоздала. Будний день, обед, на дорогах не протолкнуться от машин и пешеходов, которые спешат на свой положенный бизнес-ланч.

«Ну, быстрее», — мысленно умоляю я. — «Пожалуйста, быстрее!».

По парковке роддома я уже практически бегу. Залетаю в холл и натыкаюсь на Настю, которая все это время ждет меня возле регистратуры.

— Наконец-то, — она напряженно всматривается мне в лицо, будто пытается прочитать там что-то. — Пойдем? У Ваганыча сейчас из кабинета кто-то выполз, будем брать штурмом.

— Зачем?

— Ну, как же, деньги.

— Насть, — останавливаюсь я, — я ведь не за ними приехала. Ты это понимаешь?

Она останавливается вслед за мной и снова смотрит на меня, изучающе так, до дрожи в подгибающихся коленках:

— Я, милая моя, не хочу этого понимать, усекла? Сначала заберешь ноутбук и бабки, а потом делай что душе угодно, только я в этом участвовать не собираюсь.

До нужного кабинета идем молча. И все так же молчим, пока невысокий плешивый мужичок с живыми умными глазами что-то списывает с моего паспорта.

— Ваша Кузнецова сказала, что случайно взяла вашу сумку, — медленно произносит он. — Сказала, что вы за ней придете, и она должна будет вам ее вернуть, но сбежала. Не дождалась, так сказать. Вы простите, Римма Григорьевна, мы по долгу работы обязаны были досмотреть, что в той сумке осталось. Если бы не дружба с Настей, и не пикантность всей ситуации в целом, я был бы вынужден вызвать полицию.

— Если я скажу, сколько там денег, и что за ноутбук, вы убедитесь, что вещи мои?

Я без сомнения называю сумму, которая лежала на нашем с Белым счету. И называю пароль для ноутбука, старой рабочей машинки моего мужа, которую он отдал Нюре. Все совпадает, и первые цифры и вторые.

Именно столько денег.

Именно такой пароль.

— Что ж, — облегченно улыбается врач, — рад, что хотя бы в этом она нас не обманула. Деньги можете пересчитать, при мне, разумеется, не хочу потом претензий, что я у вас что-то забрал. Письмо мы положили в боковой карман, его никто из моих сотрудников не читал, если честно, просто не захотели мараться об эту некрасивую историю.

— Что? — Непонимающе оглядываюсь на Настю, та пожимает плечами. Кажется, она тоже слышит о письме впервые.

Тянусь к сумке, чтобы достать вдвое сложенный лист бумаги.

Пытаюсь сфокусироваться, но строчки так и пляшут перед глазами, так что я два, а то и три раза перечитываю письмо, чтобы понять, о чем там вообще речь. И все равно не понимаю.

Не понимаю, как так можно?

«Дорогая Римма Григорьевна,

Для начала, я хочу извиниться перед Вами. Наверное, только перед вами мне и следует просить прощения. За то, что когда-то влезла в вашу жизнь и случайно, сама того не желая, ее разрушила.

Мне стыдно, что я полюбила Вашего мужа. Я полюбила его не сразу. Вначале молилась как на Бога. Потом умирала от счастья, что этот небожитель обратил на меня внимание. А когда он пригласил меня обсудить с ним его роман… у меня просто не было возможности отказать. Было страшно, что этим я подведу или разозлю его. Что он поменяет ко мне отношение, не даст жизни в университете. И я пришла. А он был очень нежен и говорил такие слова, которых я никогда раньше и не слышала.

Я не знала, что можно так говорить, так чувствовать.

Я не прошу у Вас прощения, я сама себя не прощаю за то, что сделала. Но тогда я верила, что это правильно. Что он живет в плену Ваших мещанских желаний, мучается, не имея возможности получить настоящую семью.

Когда я забеременела, я была на седьмом небе от счастья. Ведь таким образом я смогу подарить своему любимому бессмертие, повторить его гений в его маленькой копии. Тогда я даже не мечтала, что мы будем вместе.

А потом случилась авария. И начался мой персональный ад.

Ваш муж ужасный человек. Нет хуже, он не человек, а монстр. Настоящее чудовище.

Как я жалею, что поняла это не сразу.

Деньги, которые принадлежали и вам тоже, он хранил у себя дома, наличными. На компьютере, на котором я работала, в переписке можно убедиться, что моя и Ваша редактура сильно превышала положенный объем. В последние две недели я специально ставила вопросы так, чтобы он еще глубже себя закопал.

Вы можете уничтожить своего мужа, если у Вас есть на это силы и желания.

А я просто хочу получить свой второй шанс и сбежать. Я ведь так толком и не жила никогда. Не влюблялась, не училась, не встречалась с подружками в кафе. Господи, никогда раньше я не ела мороженое в парке! Мне так мало лет, а я уже старуха. И все это по моей вине. Только я одна виновата.

Я прошу не искать меня, хотя и понимаю, что никому не нужна, чтобы меня искали. Мне вы все не нужны тем более. Я хочу уехать далеко-далеко и никогда больше не слышать ни о Белом, ни о его отродье. Вы говорили, что я стану хорошей матерью. Бред же! Я уже ненавижу этого ребенка! Я даже не видела ее, не знаю, на кого она похожа, как выглядит… просто не смогла пересилить себя и посмотреть. Когда мне принесли ее на кормление, я закрывала глаза и орала до тех пор, пока у медсестер не сдали нервы.

Ну, каково? Все еще думаете, что я буду хорошая мать?

Нет, Римма Григорьевна. Я человек пропащий. А девочку еще можно спасти. Буду молиться, чтобы она нашла себе маму, и никогда не узнала обо мне.

Наверное, это все.

Об одном только прошу, если вообще смею просить хоть что-то. Если когда-нибудь, не важно как, не важно где, мы встретимся с Вами на улице, сделайте вид, что мы не знакомы. Что вы вообще не понимаете, кто я такая. Пройдите мимо и забудьте.

Потому что я со своей стороны, буду жить так, чтобы никогда не вспоминать Вас.

Простите и прощайте.

Почему-то мне казалось, что Настя будет против. Не разрешит, встанет у меня на пути, скажет что-то, что по ее мнению должно меня остановить.

А должно ли?

Есть ли такие слова, которые заставят меня повернуть назад? Вряд ли.

— Насть, пожалуйста, — прошу и смотрю ей прямо в глаза.

Настя вздыхает. Тяжело и горестно, не как друг, а как родитель неправильного, неразумного ребенка. Наверное, для нее сейчас я именно такая.

— Это плохая идея, Римма.

— Я еще ничего не решила, мне нужно ее увидеть.

Зачем-то опять вру. Себе, ей, всему миру. Решение давно принято и как будто бы не мною. Слишком легко я себя ощущаю для человека, который что-то там решает. Когда решаешь, когда стоишь на распутье и делаешь какой-то выбор, всегда ощущаешь на груди знакомую тяжесть. Но нет. Именно сейчас, впервые в жизни, нет никаких сомнений, а только уверенность — вот так надо. Вот так правильно.

— Анастасия Борисовна, а моего мнения вы спросить не хотите, — встает из-за стола заведующий отделением. Судя по тону и нависающей, давящей позе, он против того, чтобы мне показали малышку.

Подруга берет меня под локоть и толкает себе за спину:

— Слушай, ну одно маленькое одолжение.

— Настя, ты понимаешь, сколько геморроя я получу просто потому что сделаю тебе это совсем не маленькое одолжение?!

— Понимаю. Но одолжения ведь так и работают: ты мне, а я тебе. Ты ведь в курсе, кто мой свекр, я могу попросить его помочь тебе в каком-нибудь вопросе. В любом вопросе, такими связями не разбрасываются.

— Бывший свекр, — поправляет Настю ее приятель.

— Ой, я тебя умоляю, в нашей семье бывшим может быть только геморрой, а родственные связи не теряют актуальности даже после смерти всех участников этого балагана. Ваганыч, десять минут, и мы уйдем, обещаю!

Врач переводит усталый взгляд с Насти на меня. Думает, потирая мокрую от пота макушку. И, наконец, обреченно машет рукой:

— Хер с тобой, Савранская. Просто не надо было брать трубку, когда ты звонишь. И деньги свои заберите, — кричит он в уже захлопнувшуюся дверь.

Я едва поспеваю за Настей. Мы бежим по длинному коридору во второе крыло больницы, поднимаемся на лифте и долго-долго идем через палаты с только родившими мамочками. Из каждой двери раздается то кряхтение, то плач маленьких людей. Они едва появились на свет и еще пока не понимают, как ту все устроено.

— Сюда, — Настя заводит меня в крохотное помещение с какими-то большими, пугающими лампами. Одна из них включена и я замечаю, что в фиолетовом свете ворочается маленький комочек.

— Настя, ты все никак домой не уйдешь, горемычная, — рядом с кроваткой, облокотившись о стену, отдыхает пожилая нянечка.

— Ирина Павловна, уже почти ушла, а внизу Артура Робертовича встретила, велел вас позвать. Он как раз в бухгалтерию направлялся, так что если поторопитесь, успеете его перехватить.

Старушка вскидывает пухлые ладошки и, протараторив слова благодарности, торопится на выход.

— Настя, побудь тут пять минуточек, я сейчас, я скоренько! Аппарат только не трогай, Любаше под ним еще пять минут лежать!

Чувствую, как по коже от затылка до копчика проносится волна дрожи. Недоверчиво смотрю на подругу. Хочу спросить, но не получается. Ничего не получается — ни вздохнуть, ни пошевелиться.

— Она дочку Любой назвала, — нехотя поясняет Савранская. — Ее так и записали. Думали, что после того, как она ей имя даст, все как-то наладится, лучше станет. Знаешь, я на своей практике видела не так много отказников, но каждый случай для нас особенный. Каждый мы воспринимаем как свой личный прокол, как ошибку. И вроде головой понимаю, что это не вина врачей, а все равно. Мы помогли человеку появиться в этом мире, а мир его совсем не ждал. Такие вот дела…

— Насть, я могу взять ее?

Савранская отвлекается от грустных мыслей. Встряхивает головой, отчего светлые локоны падают ей на лицо, делая подругу еще более женственной:

— Да, конечно. Только очень осторожно.

Она могла не просить меня об этом. Когда девочка оказывается у меня в руках, я даже перестаю дышать. Стою и не шевелюсь, как будто любое движение может разрушить такой красивый, такой невероятный мираж.

— Привет, чудо, — шепчу я, не сводя глаз с моей малышки. — Настя, ты когда-нибудь видела таких красивых детей?

Подруга садится на освободившийся стул.

— Да, Римма, девочка очень красивая. Только… не делай этого, пожалуйста.

— Чего не делать?

— Ты знаешь. Не пытайся ее забрать.

— Почему? — Инстинктивно прижимаю малышку к груди, и держу так крепко, словно у меня уже хотят ее отнять. — Ты хочешь наказать меня, чтобы я не была счастлива?

Настя не сводит с меня печальных глаз. Вздыхает:

— Я боюсь, что ты не сможешь. Это ребенок твоего мужа и его любовницы. Я не знаю, какой чистоты сердцем нужно обладать, чтобы принять его, полюбить, чтобы отдать себя этой несчастной, брошенной всеми девочке. Ты всегда будешь сравнивать ее и себя. Да, сейчас она не похожа ни на кого из-них, но когда-нибудь в ней проявятся черты Белого. Его взгляд, улыбка, поворот головы, близорукость, характер. Все это будет причинять тебе боль, о которой ты никому даже не расскажешь, потому что о таком никогда не говорят! Потому что по умолчанию принято любить своих детей, а как жить тем, у кого не получилось? Римма, ты человек, ты не святая. Ты просто не сможешь.

— Настенька, — говорю, а сама не свожу глаз с крошечной спящей девочки в своих руках. — Я не святая, я просто женщина. А в нас женщинах такая сила, о которой мы и сами не знаем. Я ведь ничего не прошу у тебя, я… просто знаю, это девочка моя. Не по праву рождения, у меня не получилось. И не по крови, а по сердцу.

Подруга молчит. Молчит долго, а мне так важно услышать ее одобрение. Не знаю, почему, просто понимаю, что смогу пройти этот путь, если моя мудрая, моя сильная Настя даст мне свое согласие. Не помощь, не поддержку, об этом я даже не прошу.

Достаточно того, что она не будет против.

— Настя, ты же понимаешь, что мне ее послал Бог? Мою Любу…

— Римм.

— Настя, пожалуйста, — поднимаю от малышки дрожащий, плывущий от слез взгляд и не вижу лица подруги. Только слышу, что она тоже плачет.

— Это очень эгоистично с моей стороны, но я знаю, — шепчет она. — что, если ты сейчас возьмешь эту девочку, это будет означать, что вы с Никитой никогда больше не будете вместе. Что между вами все, совсем все.

— Настя, — выдавливаю из себя и замолкаю. Слова перестают меня слушаться, но Насте они не нужны. Она всхлипывает. Отворачивается, чтобы я ее не видела и произносит:

— Значит и правда все. А я все глупая надеялась… Хорошо, Римма, я попробую узнать, что можно сделать, чтобы ты попала в первую линию усыновления. Мы еще не успели подать сведения о ребенке, так что…

Люба начинает кряхтеть, тянется ртом, чтобы найти губами грудь, и недовольно морщится. А я смотрю на нее и умираю от нежности. И силы, переполняющей меня. Силы матери, которая будет биться за свое дитя.

— Настя, я не буду ее удочерять. — Говорю решительно и четко. — Я сделаю все, чтобы имя Кузнецовой никак не фигурировало в документах Любы. Это мой ребенок, понимаешь?

Настя охает:

— Римма, ты хочешь…

— Ничего такого я не хочу. Если не считать УЗИ у вас в клинике, нигде даже не фигурировала беременность Нюры. Так что это моя дочь, рожденная в браке с Белым. Мне даже не придется сильно врать, Белый действительно ее отец.

— Ты с ним сойдешься?! — Неверяще шипит Настя.

— Наоборот. Я с ним разойдусь и лишу родительских прав, но только после того, как девочку запишут на меня. — Отрываю лицо от малышки и снова смотрю на Настю: — Я ее единственный родитель, понимаешь?

— Я понимаю другое. Каких денег и связей это будет тебе стоить.

— О, — тут я даже улыбаюсь. — Не беспокойся. Деньги у меня есть. И связи, судя по всему, тоже найдутся. По крайней мере я знаю одного человека, который весь город перевернет, лишь бы никто не тронул его святую репутацию.

После того, как Белого выселили из служебной квартиры, он переехал в гостиницу. Не самую лучшую, не самую модную, вообще никакую.

Стоя в холе, я все еще сомневаюсь, правильно ли запомнила адрес, настолько здесь все не похоже на то, к чему привык Филипп.

Сбитая плитка на лестнице, откровенно старые диваны с продавленными сиденьями, неулыбчивый персонал. Боже, Филипп, где же любимые тобой роскошь и богатство? Видимо там же, где любящие тебя люди и талант. Не осталось.

Обхожу стойку с администратором и попадаю в длинный темный коридор. Здесь включены все лампы, но судя по тусклому освещению, их не хватает на такое пространство. Так что мне приходится напрягать зрение, чтобы разглядеть нужные цифры — 139. Номер мужа расположен на первом этаже, даже здесь ему пришлось поступиться с принципами «жить повыше» ради удобства. Лифты и лестницы теперь Филиппу недоступны.

Я не успеваю постучать в дверь, как та открывается — меня ждали. На пороге стоит Антон Фомичев, то ли марионетка, то ли опытный кукловод Белого. Он всегда держится рядом с мужем. Я уже не помню, когда в последний раз виделась с ним один на одни, без нянек, обожателей и прочей шелухи. Надеялась, что хотя бы сейчас нам удастся поговорить наедине, но и тут не вышло.

— Римма, ты роскошно выглядишь, — расплываются в улыбке красные как у вампира губы.

— Угу, где Белый?

Подныриваю под рукой Фомичева, чтобы зайти в номер, и сразу попадаю в крошечный коридор. Тут так тесно, что просто не развернуться.

— Римма, — слышу за спиной, — ну что ты, в самом деле? Мы вообще-то рассчитывали на ужин!

Звучит так, будто ужинать эти две акулы планировали мною.

— Говори за себя, Антон, я не на что такое не рассчитывал. Римма, скажи, зачем пришла и можешь уходить!

И тут я замечаю его. Сначала кресло, потом человека в нем. Белый нажимает на кнопку, чтобы развернуться ко мне лицом, и я морщусь от того, как неприятно жужжит моторчик. Тихо, надсадно, очень раздражающе.

Представляю, в каком бешенстве от этих звуков сам Филипп. Муж ненавидит посторонние шумы, а теперь они сопровождают его всюду. И от них не убежать, потому что при каждом движении колес, кресло громыхает еще сильнее. Остается только замереть и смириться, а это Белый ненавидел еще сильнее — бездействие.

Господи, как иронично иногда бывает наказание, как причудлив маршрут для бумеранга судьбы!

— Раздражает, да?

— Да, ужасная штука.

— А сказали, это еще лучшее кресло из Германии, — грустно улыбается Белый. — Представляешь, на каком говне приходится ездить всем остальным?

— И какие перспективы? — Поворачиваюсь, ищу взглядом Фомичева. — Филиппа реально поставить на ноги?

Я задаю свой вопрос скорее из вежливости. Или странного, болезненного любопытства. И потому спрашиваю не у Белого, даже не смотрю на него. Плевать, что он там чувствует. Мне нужно получить информацию, а не эмоциональный контекст.

— Римма, зачем пришла? — Белый отвечает быстрее своего менеджера. — Поглумиться или по делу?

Нарцисс со стажем, он сразу считал отсутствие интереса к собственной персоне и… обиделся. В его голосе явственно слышны истеричные нотки. Такие, которые бывали всякий раз, стоило Филиппу найти недостаточно восторженную рецензию о своей книге. Или не получить столько обожания и поддержки, сколько он привык. Сейчас во мне ноль эмпатии к его персоне, он это видит и бесится.

Чтобы даже случайно не коснуться Белого, обхожу кровать и опускаюсь в кресло. Проход между ним и кроватью такой узкий, что он не сможет подъехать сюда, и будет вынужден вести беседу из другого угла комнаты.

— По делу, нам нужно поговорить. Я бы хотела остаться наедине, это возможно организовать?

Вот уже второй мой вопрос адресован к Фомичеву. И на него снова отвечает не он, а Белый.

— Нет, не возможно. Мой пиар-директор не уйдет. Тем более, что это не безопасно, вдруг ты снова пригласишь того малолетнего дебила, чтобы он набил мне морду?

Сама не замечаю, как сжимаю кулаки. Пальцы до боли впиваются в кожу, когда Филипп так пренебрежительно говорит о Никите. Ой, не стоит так начинать нашу встречу, милый. Совсем не стоит.

Отталкиваюсь от мягкой спинки кресла и подаюсь вперед, чтобы лучше видеть лицо Белого:

— Во-первых, я пришла одна и твоя, как ты выразился, морда, в безопасности. Во вторых, в прошлый раз ты получил вполне за дело.

— Я и мои юристы с тобой в корне не согласятся. Можешь порадовать Савранских — я готовлю на них иск! Представляю, в каком шоке будет эта святая семейка, когда на свет попрет их вонючее грязное белье!

Еще немного, и я сдеру себе ладони в кровь. По крайней мере, на коже уже сейчас видны глубокие следы от ногтей. Эта боль отрезвляет. Не дает слететь с катушек и наговорить Белому всякого. Я пришла сюда с одной только целью и не уйду, пока не получу свое.

— Ты не будешь подавать никакой иск, — твердо чеканю я.

— Да? — Брови Филиппа удивленно ползут вверх. — И почему же?

— Потому что сейчас ты будешь занят другим.

Он удовлетворенно хмыкает. По улыбке мужа понимаю, тот ждет какую-то приятную для себя новость. И я уже предвкушаю, как исказится его лицо, когда он услышит то, что я для него припасла.

— И чем же, mon cher?

— Оформлять документы на нашу с тобой дочь.

Белый непонимающе хмурится. Так искренне, будто он уже забыл об Ане и ребенке, которого она от него родила.

— У нас нет дочери, Римма. Ты сделала аборт, помнишь?

О, я-то как раз помню. Каждый день своей жизни помню об ошибке, которую сделала однажды, а вот кое-кому не мешает освежить память.

— Ошибаешься. Любовь Филипповна Белая родилась два дня как. Красивая, громкая девочка, очень похожа на тебя. Это, конечно, пройдет. Эволюцией предусмотрено, чтобы дети после рождения были максимально похожи на отцов, так как у вас природой не заложены родительские инстинкты, как у нас, женщин. А тут видишь свое отражение и понимаешь — мой ребенок, моя ответственность, мое. А потом, через пару недель проявятся черты матери, то есть мои.

— Римма, ты меня пугаешь, — замечаю на лбу Филиппа синюю жилку. Она быстро пульсирует, как бывало всегда, когда Белый думал. А сейчас ему есть над чем пораскинуть мозгами. Он напряженно молчит. Смотрит на Фомичева, затем на меня, но судя по мутному взгляду, все еще ничего не понимает.

— Фил, — задумчиво тянет Антон, — я же говорил, Кузнецова родила девочку. Два дня назад, или ты не помнишь?

— А мы с Риммой тут при чем?

— При том, что это наш с тобой ребенок, — спокойно отвечаю я.

Фомичев присвистывает от удивления. Все это время он стоял в коридоре, будто готовился открыть дверь, чтобы выпроводить меня из номера. Но сейчас, поняв, что наш разговор затянется надолго, Антон уселся на кровать.

— Филиппок, а ты у нас титан секса, когда только успел, — смеется этот кретин.

— Заткнись! — Кричит на него Белый. Лицо его искажено от ярости, а щеки мелко дрожат. — Я не могу быть отцом этого отродья, я вообще не хотел никакого ребенка, так что не собираюсь ничего делать! Еще и фамилию мою ей дали? Кажется, вы совсем с катушек слетели! Где Нюрка? Она совсем уже еба*улась?!

— Аня умерла, — отвечаю и вижу, как удивленно вытягиваются лица Белого и Фомичева. — По крайней мере, для тебя Филипп. Больше ты ее не увидишь, она уехала и просила никогда ее не искать. Ребенок, которого вы с ней сделали, ждет меня в родильном доме, и мне нужно, чтобы ты поднял все свои связи и сделал документы, подтверждающее наше с тобой родительство.

Филипп облизал пересохшие губы. Судя по осмысленному взгляду, только сейчас до него дошло, что я говорю.

— Зачем тебе это?

— Хочу обезопасить себя на случай, если ты или Нюра когда-нибудь решите шантажировать меня происхождением Любы.

У меня в голове эта мысль звенит такой кристальной ясностью, что даже странно, как этого не понимают другие? Все же очевидно! Даже пройдя все круги бюрократического ада, я не могу быть уверенна в том, что правда никогда не всплывет наружу. И я боюсь не за себя, а за Любу, которая когда-нибудь узнает, что ее никто не любил и не желал!

Любили. И желали. Просто не биологическая мама, а другая, настоящая.

Даже если Аня когда-нибудь опомнится, решит познакомиться с моей дочерью, я ей не дам это сделать. Жестоко? Возможно. А бросить только родившуюся малышку в роддоме не жестоко? Не принимать, не заботиться, желать ей смерти, это не жестоко?

Ане был нужен ребенок, пока она думала, что сама нужна Белому, вот и все. С Филиппом все еще проще — ему не нужен никто кроме него самого. Ему всегда было плевать на все, кроме себя и своей репутации. Ребенок, даже свой собственный Филиппу не интересен. Максимум, чего стоит ждать, так это попыток помотать мне нервы через девочку. Но и на этот случай мне есть что сказать.

— Римм, я не понял, ты хочешь удочерить ребенка, — вначале доходит до Антона.

— Именно так. Мне нужно, чтобы Филипп Львович напряг все свои связи и сделал документы для Любы, в которых я буду значиться как ее биологическая мать, а он как отец. После чего мы тихо и спокойно разведемся, а я, все так же, не поднимая шума, лишу Филиппа родительских прав и никогда больше не буду ни о чем просить.

— Антон, это даже смешно, она уже назвала малявку. Люба! Любовь, значит? А почему так по-мещански? Я ожидал от тебя, mon cheri, чего-то более благородного. Изабелла там или Виктория. Чтобы без суеты, но с намеком на королевский стиль. Но Любка? Как теленка в селе, откуда ее мамаша родом?

Мне нельзя сорваться. Последнее что я должна делать, терять голову и начинать истерику. Именно этого ждет от меня Белый, и только потому, я держусь изо всех сил. Сжимаю зубы, сжимаю кулаки, и вообще вся сжимаюсь.

— Я мама Любы. Запомни это, пожалуйста, в конце концов, в той аварии ты повредил позвоночник, а не голову.

Лицо Белого тотчас искажается в злобной гримасе. Он перестает паясничать и снова нажимает на кнопку, чтобы проехать ко мне. И злится еще сильнее, когда колеса его коляски упираются в угол кровати. Не зря я выбрала это кресло, здесь ему меня не достать.

— Римма, ты никогда не была дурой, поэтому я скажу всего один раз. Я даже пальцем не пошевелю ради этой маленькой облезлой болонки! У меня не было, нет и не будет детей, надеюсь, ты это уяснила?

С каждым сломом грудная Клетка Белого увеличивается в объеме, как у петуха во время драки. Кажется что еще секунда, и бывший начнет кукарекать, эякулируя от восторга от собственной крутости. И Боже, как же мне приятно сейчас разделать эту синюшную куру.

— Антон, напомни, пожалуйста, таблоиды все еще гонятся за историями о тайных детях и бросивших их звездных папашах?

— Это всегда горячая тема, — поняв, к чему я веду, соглашается Фомичев.

— Угу, думаю, используя мой редакторский опыт, на первом смогут запустить материал уже в понедельник. Что скажешь? Не пойму только, нужно ли им готовить пандус, чтобы на шоу приехал Белый, или ты лично донесешь его на руках?

— Суууука, — ненавидяще шипит муж.

В его глазах такое пламя, что, кажется, я отсюда чувствую жар.

— Римм, — Антон наоборот, выбирает другую тактику и меняет тон с пренебрежительного на ласково-придурковатый. Так как он говорят с маленькими детьми и непроходимыми тупицами, — милая, ну ты же понимаешь, что сделать документы для какой-то девочки это… преступление?

— Как и сделать аборт для какой-то другой девочки на сроке, когда никто в здравом уме не возьмется за процедуру. Если я подтяну на шоу и частную клинику, как думаешь, это хорошо отразится на репутации Филиппа?

— Суууука, — во второй раз шепчет муж.

В его сторону я даже не смотрю. Плевать, что он там обо мне думает.

— Римма, это очень дорого стоит. Боюсь, Филипп не согласится платить за подобное.

— Ни рубля эта шваль от меня не получит, — срывается на визг Белый.

Я улыбаюсь, тихо и безмятежно, во все свои две тысячи зубов. Или сколько их там у акулы?

— Деньги не проблема. У меня как раз есть нужная сумма.

— Откуда?! — Брызжет слюной Белый. Клянусь, если бы не кресло, он бы уже кинулся на меня с кулаками. — Откуда у тебя деньги! Ты не работала! Ты ни хера не делала, только трахалась со своим молокососом! Подставила ему жопу как старая кобыла и слюни пускала от удовольствия! У тебя нет никаких денег, я все забрал, все до копейки!

Но вдруг этот рев прекращается, затухает на полуслове и Филипп, увидев что-то в моем лице, бледнеет до состояния бумаги.

— Антон, Антон, посмотри там, в сейфе…

Как банально. А я все гадала, где хранит Белый деньги, на каком счету прячет их от меня и моего юриста. А все оказывается так просто — в сейфе своего гостиничного номера. Странно, что не под подушкой.

Антон выходит из комнаты, оставив нас с мужем наедине. Филипп прожигает во мне дыру взглядом всю ту минуту, пока его помощника нет с нами. А мне впервые в жизни плевать на Белого. Не осталось ни страха, ни любви, ни ненависти. Одно только брезгливое равнодушие.

— Пусто, — кричит Фомичев из коридорчика — крохотной комнатки, куда поместился только шкаф.

Рот Белого раскрывается, но так и замирает, не в состоянии произнести ни звука.

— Сука? — Любезно подсказываю мужу.

— Феерическая, — улыбается в ответ Фомичев. Все происходящее его явно забавляет. Представляю, как за полгода Антона достали заскоки моего мужа, так что сейчас он злорадствует, видя, как тому по голове прилетает бумеранг.

— Римма, ты украла деньги, — рычит Филипп.

— А ты докажи. Может, я их нашла, может, заработала, может вообще на скачках выиграла?!

— Ты же ненавидишь скачки!

— А теперь полюбила. Особенно когда в них учувствуют молодые жеребцы. Старые скакуны никуда не годятся, двигаются на шарнирах, как инвалиды. Что они могут против молодости? Ничего. А я иногда даже постанываю от удовольствия… видя особо удачный забег — снова не могу сдержать улыбку, наблюдая, как корежит Белого. Это только начало, милый. Тебе прилетит за все! За каждое сказанное тобой слово!

— Антон, передай моей жене, что я не буду тратить свои деньги, никогда не приму ребенка, не дам ему свою фамилию и вообще сделаю так, что даже ее имя перестанут употреблять в наших кругах!

— Антон, — не остаюсь в долгу я, — передай моему мужу, что мне не нужно его одобрение и помощь, я могу сделать все сама, просто это займет больше времени, чем мне бы хотелось. А о том, что он там сделает и в каких кругах — право слово, это даже смешно! Кто его будет слушать? Он так долго занимал место на вершине, не давал никому даже сантиметра своей славы, что все как стервятники только и ждут, когда Белый упадет вниз, чтобы заклевать его еще живого, но уже совершенно бесполезного.

И воспользовавшись тем, что эти двое молчат, переваривая все сказанное, я повторяю:

— Я могу сделать все сама, mon cher, мне не нужны ни твоя помощь, ни твое одобрение, просто без тебя это займет чуть больше времени. Я не прошу участвовать в жизни ребенка, ты даже видеть ее не будешь. Ни меня, ни Любу. Просто сделай мне документы и оформим развод.

— Но мои деньги…

— Забудь. Их нет. Я передам своему юристу свои деньги, но ты разрешу тебе оставить все, что не потратишь на оформление документов.

— Жалкие крохи? Когда по справедливости мне принадлежит все, все, Римма!

Я зеваю. Не театрально, а вполне по-настоящему. Меня уже давно утомил этот разговор.

— Странно, Филипп, ты так цепляешься за какие-то бумажки, когда есть вещи, куда более ценные, чем деньги.

— Как уморительно это слышать от человека, который не работал и дня, шипит Белый.

И он сейчас, как и я, не претворяется. Уверена, Филипп думает, что переписывать его гениальные рукописи не работа, а удовольствие и честь для меня. И обслуживать его, обстирывать, терпеть дурной характер и слушать ужасные, чудовищные в своей сути стихи — тоже мечта любой женщины. Мне просто повезло быть допущенной к телу гения. И я не имею права требовать что-то взамен, а должна просто лечь и умереть от восторга, что мне доверили честь — прикоснуться к солнцу.

В этом весь Белый. Он уверен в своей уникальности и даже не сомневается, что это не так. А вот Фомичев напрягся, заметив, до чего я спокойна.

— Римма, что ты имеешь ввиду? Что может быть более ценным, чем деньги?

Я встаю со своего места, и, обойдя комнату по широкой дуге, приближаюсь к выходу. Мне больше нечего здесь делать, я уже все сказала и уверена, этой информации хватит, чтобы Фомичев принял верное решение. Как он будет уговаривать Белого уже не моя проблема. Я больше не нянька своему мужу.

— Хороший вопрос, Антон. Дороже денег всегда считалась репутация. А она, нашими с тобой силами, у Белого безупречна. Но если понадобится, я сделаю все, чтобы открыть глаза людям. Роман с несовершеннолетней девочкой.

— Ты врешь!

— А ты докажи. Если надо, я подтяну ректора, который скажет все, лишь бы отвести тень со своего университета. Измены жене, незаконнорожденный ребенок, от которого святой Филипп пытался избавиться, зная, какой вред это может принести его матери. Насилие и абьюз, уверена, что и Анне найдется, что сказать на эту тему. Она сама бы не стала воевать с вами, но обязательно подключится к борьбе, которую начну я. Ну и под конец, всплывут все подробности твоей, Филипп, работы. Над старыми книгами и над новинкой, которую уже отдали в печать. Я заставлю разобрать каждую строчку твоего текста, чтобы доказать, что не такой уж он и твой.

— Это серьезное обвинение, — кряхтит Фомичев.

— И вполне реальное. А с ноутбуком, который мне подарила Аня, я легко смогу доказать, что гениальный Белый на самом деле творческий импотент и не может писать если рядом с ним нет в рабстве редактора, который полностью перекраивает текст, сюжет и персонажей. Ребят, — я широко развожу руки, — сколько там книжек отправили в печать? Пятьдесят тысяч? Очень самонадеянно для издательства, но мне только на руку. Потому что после этого, если Белого не уничтожат его фанаты, это сделают большие дяди из печати.

— Суууу, — начинает было мой муж, но замолкает, при виде свирепого лица Антона.

— Фил, закрой рот. Не в твоем положении его без повода открывать.

— Но Антон, ты слышал, что она несет?

— Каждое, млять слово! И знаешь что? Презентация книги прошла не так хорошо, чтобы мы кочевряжились и качали права. Если всплывет хотя бы половина из того, что наговорила твоя чудесная супруга, нам обоим пизда. Так что захлопни пасть, скажи спасибо и сделай все, о чем она просит. Иначе к числу тех, кто желает твоей смерти добавится еще один человек. И лучше тебе не заводить такого врага как я.

Не могу сдержать улыбку, настолько мне нравится ошалевшее лицо Филиппа. Именно так выглядит человек, который за секунду потерял все.

— Приятно иметь дело с умными людьми, — улыбаюсь я Антону. — Контакты моего юриста у тебя есть, видеться с вами я не планирую, все вопросы будем решать через него. До свидания, Антон. И прощай, Филипп.

Фомичев догоняет меня, когда я вышла из отеля на улицу. Холодный осенний воздух приятно оседает в легких, вытесняя духоту и сухости номера, в котором теперь живет мой муж. Боже, как хорошо, как свободно дышится, когда его нет рядом.

— Римма, — слышу и оборачиваюсь. Фомичев улыбается мне так, будто нас двоих связывает общий секрет. — Милая, ты была просто великолепна.

— Что тебе нужно, Антон, — устало прикрываю глаза. От всего случившегося у меня болит голова и тянет в висках.

— Мне нужна ты, — Антон, видя мое состояние, подает мне руку, ведет куда-то вдоль дороги, мимо людей, мимо машин. — Римма, тебе нужен литературный агент? Я слышал о твоей книге и верю в ее успех, но женщине, пусть и такой умной, нельзя в одиночку плавать среди тех акул из издательства. Загрызут. Но я могу тебе помочь, я сделаю все, чтобы вывести тебя в топ, стану твоей второй рукой, твоим помощником и доверенным лицом.

Смотрю на свои пальцы, зажатые в красной, как у рака, клешне. Антон вцепился в меня и тянет, тянет, тянет. Смотрит в глаза, улыбается, что-то обещает, в чем-то клянется.

Это похоже на гипноз, но я слишком долго была кроликом, чтобы снова купиться на старания удава.

Вытаскиваю мокрую от пота ладонь из его рук и чеканю:

— Никогда в жизни, Антон. Никогда в жизни я не свяжусь с тобой. И советую не вставать у меня на пути, потому что, клянусь, задавлю. Уничтожу тебя, и Белого, только дай мне повод.

Несколько бесконечно долгих секунд Антон смотрит мне в глаза. Кивает. И произносит:

— Я тебя услышал.

После чего уходит от меня прочь. Надеюсь, что на этот раз навсегда.

Я не азартный человек и кто бы знал, что первая ставка, которую я сделаю, сыграет как надо!

Я поставила на самолюбие Белого и не прогадала. Он так сильно боялся за свое имя, так сильно желал остаться для всех не просто хорошим, а самым лучшим, что согласился на все мои условия. Сам или под давлением Фомичева — мне было не важно.

Мне вообще было не важно все, что происходило там, за стенами моего нового мира.

В ту же ночь я легла в родильное отделение имени О. М. Филатова на Самаркандском бульваре дом 3. В индивидуальную палату, которую всегда оставляют свободной для сложных случаев типа нашего. Обычно здесь ждут выписки девочки, которые в родах потеряли своих крох. Врачи делают все, чтобы эти бедные души не пересекались с другими мамами, не видели их уставших, но счастливых лиц, не мучились. Их прячут от детских криков, от утренних обходов медсестер, от боли и страданий.

Поэтому моя палата больше похожа на келью в башне. В самом конце коридора, без таблички и номера, сюда было не добраться остальным постороннему.

Здесь, в комнате два на два метра я и начала свою новую жизнь.

Много раз мне рассказывали, как трудно дается материнство. Но я почему-то была уверена, что у меня все случится иначе.

И случилось.

Я с самого начала знала и чувствовала своего ребенка так, словно она часть меня. Никаких страхов, никакой усталости, ничего кроме счастья. Целую неделю мы с Любой привыкали к новым для себя ролям. Я училась кормить ее из бутылочки, пеленать, баюкать на руках, держать столбиком, чтобы малышка могла срыгнуть, промывать носик, петь колыбельные и спать, когда она спит, иначе я бы только и делала, что сидела возле ее люльки и любовалась своей крохой.

Спасибо девочкам, которые не задав ни единого вопроса, приносили мне питательные обеды, детские вещи, просвещали в вопросах, в которых я оказалась совершенно дурой. Они же, не смотря на мои протесты, организовали выписку, с шариками и букетом роз — все как полагается.

— Ой, лицо попроще сделай, — бурчит Настя, видя мое недовольство, — у всех должны быть позорные фотки из роддома! Мы и так не предъявляем за то, что ты худая и красивая, так что будь любезна, терпи. Вик, подержи Любашу, Римма, вот так возьми цветы! Да, мать должна быть с цветами, надержишься ты еще ребенка! Тимур, Сережа, что вы как не родные, по бокам и улыбайтесь. Нет, Тимочка, ты не улыбайся, выходит зловеще! Кажется, что ты нас всех украл и держишь у себя в гареме!

Вокруг нас толпа людей, все радостные с такими же нелепыми охапками шаров. Внутри ощущение праздника, как на выпускном, когда всех вас, разных, даже незнакомых людей объединяет одно событие. Одна жизнь.

И в этой пестрой суете взгляд вдруг цепляет один единственный цвет — синий. Синий, как небо, синий, как океан. Синий, как глаза Никиты.

— Римма, камера вон там — шепчет на ухо Вика, и я с трудом поворачиваю голову куда нужно.

И улыбаюсь.

Хотя хочется плакать.

Это невозможно, хотя бы потому, что Никита улетел на Сахалин. Он сказал Насте, что этого расстояния достаточно, чтобы никогда, даже случайно не встретиться со мной. Там, насколько я поняла, Савранский устроился в компанию, занимающуюся танкерной нефтью и работает над программным обеспечением, софтом и другими непонятными мне вещами.

Это все, что я знаю о Никите.

Он обо мне и того меньше. Я просила Настю не рассказывать, что я удочерила Любу и вообще не говорить обо мне. Это оказалось несложно, потому что со слов Никиты, он просил ее о том же.

Так что синий иногда просто цвет. А иногда целый мир, в котором хочется, страшно и страшно хочется оказаться вновь.

— Риммочка, пойдем, вон машина, Сережка тебе нашу люльку установил, хочешь, можешь пользоваться, чтобы не тратить на лишнее? — Ласково шепчет Вика, пока я бессмысленно смотрю по сторонам.

Точно, нужно же кресло. И пеленальный столик! И еще кучу всего, о чем я раньше не то, что не думала, просто не знала!

Так мы с Любой попали домой. Сначала вдвоем. Через день к нам присоединился столик и кроватка. За ними коляска, слинг, игровой коврик, музыкальные игрушки, видеоняня, пеленки, распашонки и все, все, все, о чем я даже боялась когда-либо мечтать. Квартира наполнялась детскими вещами, а память телефона фотографиями с моей малышкой.

Время понеслось вскачь. Я пыталась найти баланс и успеть все и сразу. Днем отдавала себя дочери, по ночам писала. На выходных брала с собой Любу и ехала к Инессе Марковне. Она сразу приняла девочку. И хоть свекровь уже не могла удержать ребенка в руках, я видела, как ей важны эти встречи. Как лучились любовью ее блеклые, давно выцветшие глаза.

— Люба так на тебя похожа, — шептала она и целовала крохотные пальчики своей внучки.

А к Новому Году Инесса Марковна ушла. Она сделала это интеллигентно и тихо, следуя принципу, которому руководствовалась сама и учила других. Жить так, чтобы не мешать остальным. И я была рада, что свои последние дни эта бедная женщина провела счастливой.

Через месяц после похорон меня отыскал и огорошил нотариус, к которому обратилась свекровь. Оказалось, что она оформила дарственную и переписала на меня свою роскошную трехкомнатную квартиру на Кутузовском проспекте. Эта новость потрясла всех, в первую очередь Белого.

— Моя мать была глубоко больна, и я докажу в суде, что она не являлась адекватной, когда подписывала бумаги, — моего бывшего мужа корежило как бесноватого у паперти. Глаза бешеные, а с губ чуть ли не капает слюна. Выглядел он еще хуже, чем во время нашей последней встречи.

— Скажите, как давно болела Инесса Марковна, — спокойно уточнил нотариус, седой мужчина в характерных профессии очках.

— Четыре года, — выплюнул Белый, и окатил меня презрительным взглядом.

— Что ж, тогда у нас не будет никаких проблем, потому что Завещание было составлено чуть меньше десяти лет назад.

Эти слова поразили всех присутствующих. Белый побелел так, что я испугалась, не понадобится ли ему сейчас врач. Он выглядел как человек, перенесший инфаркт. Глаза на выкате, рот открыт и пытается что-то произнести, но из него не доносится ни звука.

— Ведьма, — наконец хрипит Филипп и тычет в меня пальцем. — Ведьма! Ты все у меня забрала! Все! Я этого так не оставлю, я добьюсь, я всем расскажу…

Что он собирался рассказать, я так и не узнала, вышла из кабинета, прежде чем на меня выльют еще одно ведро помоев. Юра Климов догнал меня уже в коридоре.

— Ну что, москвичка, можно поздравить с квартирой в центре города?

— Я к этому никогда не стремилась, — спокойно ответила я.

— Но ведь и отказываться не станешь? А то знаю вас, благородных.

Думаю всего секунду. Точнее не думаю, а формулирую давно готовый ответ:

— Эта квартира подарок бабушки для своей внучки. Разумеется, я не откажусь от нее, и сделаю все, чтобы она не досталась Белому.

— Отлично. Документы там в порядке, я уже изучил, а с тем компроматом, который у вас на него есть… ему нужно быть совсем отбитым, чтобы всерьез на что-то рассчитывать.

Отбитым Филипп конечно не был. Насколько я знала, он консультировался с разными юристами, но в итоге решил даже не начинать тяжбу. Просто переименовал главную злодейку своей новой книги, и теперь она была не Ариадной, а Риммой. Мне это даже льстило.

Со всеми этими событиями работа над собственным романом шла не так быстро как хотелось, но весной я наконец поставила точку в последней главе и написала заветные для себя буквы «КОНЕЦ».

Вечером, когда накупанная, наигранная, сытая и довольная Люба, заснула, я открыла бутылку шампанского и чокнулась бокалом с собственным отражением в стекле:

— За нас, Римма!

Не знаю, нужно ли переживать, что я пью в одиночестве? Что мне не хочется никого звать, никого видеть. Наверное, нет. Не смотря на отсутствие людей вокруг, одинокой я себя не ощущала. Мне было хорошо в новой роли, которую я, наконец, обрела.

Теперь я мама. А еще писатель. И… женщина?

Разве этого мало? Да нет же, сполна!

И только по ночам, когда я ложилась спать, когда сознание отпускало контроль и позволяло себе расслабиться, приходила она — другая Римма. Я видела ее не часто, иначе бы давно сошла с ума. Это больно, видеть себя со стороны и понимать, что ничего этого у меня не будет.

Не будет трех дочек, не будет Никиты рядом, не будет долгих, внимательных взглядов друг на друга, не будет гонок на самокатах по бесконечно длинному коридору, сбитых коленок, и смеха, от которого щемит в душе и слезятся глаза. Сны казались такими реальными, что я долго не могла поверить в то, что все это не по-настоящему. Я видела все это как наяву. Боялась и мечтала, что сны когда-то прекратятся. Потому что мне бы было трудно, но вместе с тем радостно знать, что та, другая Римма оказалась чуть более смелой, чуть более счастливой чем я.

Осень 2025

Смотрю на подготовленный стилистом наряд и сомневаюсь. Не похоже на мои романтичные платья с рюшами и бантами. Вообще на мое не похоже!

Кожаные шорты, не короткие, конечно, но шорты! К ним шелковый топ и удлиненный пиджак, будто с чужого плеча. Да, смотрится красиво, но женщина из отражения в зеркале выглядит настолько по-другому, что я перестаю себя узнавать.

— А мне нравится, — щебечет Настя, — бодренько так, на молодежном.

— На молодежном? — Улыбаюсь, и Римма из зеркала повторяет за мной, как и положено отражению. Фух, значит это все-таки я. — А мы с тобой старухи?

— Ну, роды конечно омолаживают, но не настолько. Мы не старухи, мы милфы! Как говорится, пока в порно есть категория под мой возраст, я все еще огонь! Что, Гриша, согласен?

Маленький, совершенно лысый мальчик у нее на руках недовольно сопит, разбуженный нашими голосами и запахом маминой груди. Настя отворачивается от меня и с нежностью смотрит на сына.

— Ну не бурчи, не бурчи, мужичок.

На отношения этих двоих можно смотреть вечно, так что я с трудом отрываю от подруги взгляд и нехотя плетусь в коридор. Эти публичные мероприятия пьют из меня все силы, и я бы предпочла остаться дома, с малышами и Настей, готовить вкусный ужин и обсуждать что угодно, только не мои творческие планы, и сюжет новой книги. А надо как раз про последнее. Сегодня закрытие книжной выставки, на которой мой агент организовал встречу с читателями и журналистами. Как раз на сцене амфитеатра, где год назад выступал Белый. Самого белого там не будет. Не позвали. Последний его роман не зашел публике, фильм провалился в прокате, а сам он старается не отсвечивать, сидит дома и пережидает это темное для себя время.

— Слушай, а хорошо тебе все-таки в шортах, жопка такая подтянутая, — кричит мне вдогонку подруга.

Я осматриваю себя и стараюсь оттянуть ткань шорт вниз, чтобы скрыть еще хоть сантиметр кожи. Ну не мое это! Слишком ярко, слишком вызывающе, и вообще слишком… Но когда выстрелил мой роман, а я сама из инкогнито превратилась в звезду, пришлось смириться со многими вещами. И вульгарные, по моим меркам, шорты в этом списке занимают далеко не первое место.

— Ой, Насть, я бы с радостью оставила свою жопку дома, с вами.

— А деньги кто приносить будет? Я теперь безработная, Вика тоже счастливая мамочка в декрете, нам нужны бабки на нашу лакшери жизнь!

Настя конечно утрирует. И Сергей и Тимур зарабатывают отлично. Последний вообще стал сенсацией спортивного мира после того, как его ученик выиграл какой-то важный бой в Дубае. Теперь к нашему Зелибобе выстроилась очередь на годы вперед и его любимые девочки — Тома и Настя — и тем более любимый долгожданный сын никогда ни в чем не будут нуждаться.

А вот мне повезло меньше. И на работу, а точнее на книжную выставку сходить все-таки нужно. Обвожу взглядом коридор — вроде ничего не забыла.

— Люба проснется, дай ей творожок, он в холо…

— Римма, у меня черный пояс по материнству, я все запомнила и так, не паникуй.

Легко сказать. Я редко расстаюсь с дочкой и, отлучившись даже на пару часов, мечтаю снова оказаться дома. С тоской смотрю на закрытую дверь спальни, где сладко сопит Любонька. Настя присмотрит за ней, пока меня нет. А уже вечером мы с подругой приготовим вкусный ужин и, уложив детей, посмотрим серию каких-нибудь Бриджингтонов под бокал компота. Ничего крепче нам нельзя, пока Настя кормит.

— Я как буду ехать, продукты закажу, чтоб ты в магазине с коляской не таскалась.

— Не надо, Риммуль, я сегодня пораньше от тебя уеду.

— Тимур вернулся? — Спрашиваю, пока застегиваю молнию на сапогах.

— Лучше, сын!

Выпалила и замолчала, будто до нее еще не дошел смысл собственных слов. А вот я все поняла сразу. Медленно, чтобы не упасть, поднимаю лицо вверх.

— Никита?!

Настя ахает и, смутившись, прячет от меня взгляд. Ну да, разумеется. Мы договаривались никогда не говорить о нем, но сейчас как-то само вырвалось.

У нее вырвалось, а у меня оборвалось.

И сердце так глупо стучит, по одному удару на каждый слог, будто выбивает ритм: ни-ки-та.

И вопрос я задала тоже глупый. Господи, ну конечно к ней приезжает Савранский, кто еще!

И чувствую, как щеки становятся пунцовыми, и распирает в волнении грудь.

— Ага, он, — кивает, наконец, Савранская. — В отпуск, совсем ненадолго, ты извини… оно как-то случайно получилось.

— Что ты, это ты меня извини! Такой день, ты должна дома быть, готовиться!

— Да, брось! К нам едет ревизор или что? Я так, по-быстрому салатик накрошу, а торт вчера у Вики заказала, чтоб продукты зря не переводить. Тем более, ты давно меня просила с Любой посидеть, а этот засранец только вчера сподобился уведомить. И он не сейчас, он к ночи только, ты не волнуйся!

Легко сказать — не волнуйся. У меня от ужаса ноги дрожат! Я на каблуках целый год не ходила и теперь точно свалюсь с этих дурацких шпилек! Киваю, поддакивая Насте, а сама снова опускаюсь вниз, чтобы расстегнуть молнию и переобуть сапоги на удобные ботинки на шнурках. Не так гламурно, зато безопасно. Иначе я просто не дойду до такси.

— Ладно, я тогда постараюсь побыстрее.

— Да не надо! Говорю ж, он только к ночи прилетит. Мы все успеем.

— Ага. Ну, ты тогда привет от меня передай. Ой, что это я… ничего не передавай. Прости, еще раз!

И с этими словами я пробкой вылетаю из квартиры.

Все время пока бегу по лестнице вниз, думаю, зачем приехал Никита. Целый год я не слышала о нем. Знаю, что работает. Знаю, что хочет купить на Сахалине квартиру. Знаю, что ездил на стажировку в Китай.

Все это настолько не билось с самим Савранским, что я не воспринимала эти новости как что-то реальное. Просто случайные события чьей-то чужой жизни. И тут он решил вернуться. Господи, зачем?

И сразу приходит догадка, от которой становится трудно дышать. Ну, конечно, зачем еще взрослому мужчине понадобится резко приезжать домой к маме? Чтобы познакомить ее со своей невестой, скорее всего уже беременной, иначе к чему такая спешка?

В глазах мутнеет, но я упорно иду вперед. Дышу, считаю до десяти, не плачу! Разреветься от одного упоминания его имени — ну какой инфантилизм! Нет, Римма, нельзя! Ты так много над собой работала, и так долго красилась для сегодняшней встречи, что просто не можешь позволить себе истерику. А вот когда все закончится, тогда и порыдаем!

В такси я сажусь уже другим человеком. Веселой, бойкой Риммой, которая просто мечтает поддержать с водителем разговор. Мы болтаем все полчаса, пока едем до места. В этом году, как и прошлом, выставка проходит в Гостином Дворе, и я прошу остановиться раньше, чем указала в вызове. Хочу пройтись пешком, чтобы точно успокоить нервы.

В этот раз мою сумку не досматривают, а вещи не нужно сдавать в гардероб, выстояв перед этим длиннющую очередь. У писателей другой вход на выставку, где меня встречают с распечатанным планом вопросов и бутылочкой воды:

— Римма Григорьевна, к конференции все готово, через полчаса начинаем, — улыбается мне помощница.

— Отлично. Я пока пройдусь по стендам, посмотрю, что вообще в мире творится, — улыбаюсь в ответ.

Людей здесь так много, что я сразу теряюсь в толпе. Последний день выставки, к тому же воскресенье, глупо было ожидать чего-то иного. Но вот то, что сюда придет Белый я и подумать не могла.

— Римма, ma cheri! — Он раскидывает руки в стороны, чтобы обнять, но поймав мой предупреждающий взгляд, кладет их обратно на колени. Филипп все еще в инвалидном кресле. Терапия дает результаты и на маленькие расстояния он может передвигаться при помощи трости, но пока это все. Впрочем, мой бывший не унывает. Ему нравится этот загадочный флер писателя со сломанной судьбой, и он использует собственную немощь как часть образа, как стиль! Его кресло такой же атрибут, как очки в золотой оправе или пиджак за бархатными заплатками на локтях. Хотя, в последнее время я начала замечать, что заплатки выглядят слишком уж правдоподобно.

— Филипп Львович, какими судьбами, — держусь на расстоянии, не хочу, чтобы мы с Белым даже случайно попали на один кадр.

— Ну как же, как же… работаю по-тихонечку. Вот, пригласили на автограф сессию. Я конечно не хотел, но так настаивали, что пришлось уступить.

Врет, конечно. Никто Белого не приглашал, это я знаю точно. А случись аткое чудо, он бы сейчас сидел на стенде своего издательства, а не ютился в проходе возле переводных концептуальных комиксов. Есть на любой выставке такие ряды, до которых никто никогда не доходит. Разве что бабульки, чтобы незаметно поправить колготки и потерявшиеся туристы. А, ну еще и мой бывший муж.

— Выступаешь сегодня? — Спрашивает он.

— Так, ерунда. Улыбнусь для кадров и на пару вопросов отвечу.

— Ну, для пары вопросов на Большую сцену звать не будут. Главное, чтобы не вышло как в прошлом году.

— А что было в прошлом году, — я в удивлении поднимаю брови. Знаю, на что намекает сукин сын, но не ведусь на провокацию. Он хочет напомнить мне о том, как год назад на ступенях амфитеатра Аня родила его ребенка. Вот только ни он сам, ни Кузнецова никакого отношения у Любе не имеют, это моя дочь. Только моя. У Белого были попытки наладить со мной отношения, в том числе через Любочку, но мои юристы быстро объяснили Филиппу, чем это может обернуться против него.

Филипп тушуется, опускает взгляд в пол:

— Да ничего… так, к слову пришлось. Ты это… здорово, что оставила мою фамилию. Мне это приятно.

Он пытается перевести тему, но выходит только хуже. На самом деле фамилию я вернула свою, и себе и дочке. А Римма Белая — мой псевдоним. И маленькая месть бывшему. Я забрала у него все, в том числе и фамилию, которой он так гордился. Хотел, чтобы книги Белого продавались тысячными тиражами? Его желание исполнилось. Вот только есть один нюанс…

— Ну да, здорово, что пока ты взял творческий отпуск, я поддерживаю ажиотаж вокруг твоего образа. Уверена, так, покупая мои книги, читатели и о тебе не забудут.

— Спасибо, — не сказал, а выплюнул Белый.

Ой, как хорошо! Чудесно просто! Как мне нравится этот бумеранг. Один, без толпы обожателей, без денег, без друзей, без квартиры, без женщины, без ребенка, и наконец без фамилии. Даже блог в соцсетях, которым он так кичился, Филиппу снесли за рекламу ставок казино!

Дорогой Дедушка Мороз, больше подарков не надо, я и так все получила!

Я уже собираюсь уходить, как вдруг Филипп хватает меня за руку:

— Римм, погоди. Может это… намутим что-нибудь вместе. Какой-нибудь роман, как Анн и Серж Голон, помнишь? Филипп и Римма Белые, по-моему звучит не хуже, а то и лучше! Уверен, книги сметут с полок.

Вытаскиваю свою ладонь из его и незаметно вытираю ее о край пиджака. Пальцы у Белого мокрые и холодные, как жабьи лапки.

— Напиши, пожалуйста, моему ассистенту. Она придумает, что можно сделать.

— Тебе что, дали личного ассистента? — Не сдерживается и кричит Белый.

Он в ярости, потому что все эти годы его кормили песнями о нехватке единиц в штате. И мой тщеславный муж страдал от того, что все приходится делать самому. То есть через меня, а потом и Нюру, но ведь это свои, прикормленные, а не человек на зарплате издателя.

Наверное, мне стоит уйти молча, но что-то гаденькое внутри хочет добить бывшего:

— Да, мне в помощь выделили ассистента, которая занимается всеми текущими вопросами. И представляешь, мне даже не нужно для этого с ней спать, она и так все делает!

О, как красиво пылают глаза Белого ненавистью. Чистой и прозрачной, как горный хрусталь. Я отвечаю ему тем же и искренне считаю — он заслужил. Все это — заслужил! За меня, за мою потраченную молодость, за убитое здоровье, за растерянный талант, за комплексы, которые мне насаживали годами, за то, что я до сих пор не верю людям. За все это и немного за Аню Кузнецову, где бы она сейчас ни была, я искренне желаю ей счастья!

— Извини, Филипп, рада была поболтать, но меня, кажется, зовут! — Улыбаюсь я и медленно, величественно, как королева, несущая скипетр, удаляюсь в сторону сцены.

Дорогие девочки, завтра, а точнее уже сегодня, вы сможете наконец прочитать финал. Осталась еше глава и кусочек к ней. Там же будут слова благодарности и слезы радости. А пока можно купить другие книги этой серии по хорошей скидке!

Приятного чтения!

Там меня перехватывает Галя, действительно мой ассистент, с этим я не обманула. Она осматривает меня, вешает на лацкан пиджака микрофон, проверят звук, протягивает зеркальце, чтобы я поправила прическу и ведет к подготовленным столам. Сегодня я единственный спикер. Со мной будут представители издательства, но они здесь скорее для подстраховки, я попросила сделать так, чтобы не пришлось сидеть одной напротив целой толпы. Иначе я сойду с ума от волнения. Улыбаюсь знакомым, сажусь под тихие аплодисменты. Ведущий приветствует зрителей, просит выключить телефоны, шутит, чтобы разрядить обстановку и только потом передает мне микрофон.

Я говорю недолго. Заранее отрепетировав свою речь, выверяю каждое слово. Знаю, что на самом деле я не сказала ничего из того, что людям по настоящему интересно.

Читателям: когда выйдет вторая часть саги.

Писателям: сколько я на самом деле на ней заработала.

Издателю: не планирую ли отказаться от мирского и уйти в монастырь, чтобы стать еще продуктивнее.

Моя догадка подтверждается, когда ведущий дает зрителям задать свои вопросы.

— Нет, ну все-таки объясните, как это жить с пера? То есть можно вот так, написать книгу и, пожалуйста, ее сразу опубликовали, а вас позвали выступать, небось, еще и фильм снимут, да?

Снимут. Только не фильм, а сериал, по крайней сейчас ведется речь о коротком восьмисерийнике. Но судя по виду спрашивающего, мой ответ ему не понравится. Серьезный грузный дедушка в очках с бифокальными линзами и старом засаленном берете. Такие обычно увлекаются научной фантастикой про освоение космоса, а мои драконы и принцессы для него не более чем бабские сказки. И вопрос он свой задал, чтобы меня задеть. Мол, с кем, товарищ писатель спите, кто вас танцует?

Поэтому улыбаюсь и шучу:

— С пера жить трудно. Тем более в наше время, когда все дорожает, взять хотя бы ткань. Видите, какие на мне короткие шорты, а в прошлом году я еще могла себе позволить щеголять в брюках.

Все смеются, дедушка недовольно сжимает губы и нехотя передает микрофон другому слушателю. Следующий вопрос проще и скучнее, о моих творческих планах. Потом о том, как устроен мой распорядок. И даже что-то про мой стол. Знали бы люди, что писатели считают столом все то, куда можно поставить ноутбук. Хоть собственные колени, пока я сторожу Любу возле горшка. Об этом я, конечно, не рассказываю, держу образ.

— Скажите, а что будет, когда читатели потеряют интерес к вашим историям, как это случилось с Филиппом Белым, — выкрикивает какая-то девчонка.

Наверное, фанатка Белого, которая не может пережить уход любимой звезды со сцены. Ведущий хочет отвлечь внимание от девушки, ищет, кому бы передать микрофон, но я машу рукой — не надо. Я сама.

— Да, такое может произойти с каждым. Никто, даже гении, а я не гений, а самая обычная посредственность, не может создавать то, что будет интересно всем и всегда. Сейчас мне повезло, но я понимаю, что ажиотаж вокруг моих книг может уменьшится. Что ж, пока у меня есть хотя бы один читатель, я буду писать.

— Но деньги…

— Очень приятное дополнение к моей работе. Но если издатель решит разорвать со мной контракт, я буду публиковать книги на электронных платформах, благо их сейчас куча, можно выбрать что-то для себя.

Да, этим я намекаю и на самого Белого тоже. Он категорически отказывается уходить из бумаги, мол, электронка не его уровень. На самом деле боится провала, так как конкуренция там еще выше, а для молодых и бойких писателей его авторитет ничего не значит. Затопчут, не оказав должного пиетета гению. Девочка кривится, но садится обратно на место. Следующий вопрос:

— Скажите, о чем вы будете писать, когда пройдет мода на драконов?

— Ой, подросток во мне очень ждет, что все снова полюбят вампиров! Помните, как хорошо нам было в сумеречном городе Форкс?

Снова смех, на этот раз громче и дружнее. Конечно, сагу Сумерки помнят все. Чувствую, как с каждым вопросом атмосфера в зале разряжается, а люди проникаются ко мне симпатией. Микрофон опять гуляет по рядам, пока ведущий не останавливается возле самого верхнего:

— Римма, — от звуков знакомого голоса кожа покрывается мурашками, — а правда, что ваши книги такие успешные, потому что вы пишите их кровью?

Замираю. Приподнимаюсь с места, чтобы разглядеть того, кто это сказал, потому что не может, ну не может быть таких совпадений! Но ничего не вижу, слишком плотные ряды, слишком много людей, а тот… тот один где-то далеко, почти за границами моей реальности!

Под робкие смешки, прошу:

— Встаньте, пожалуйста, чтобы я…

И обмираю. Потому что за этот год изменилось все, и ничего одновременно. Передо мной стоит совсем другой Никита. Взрослый, возмужавший, серьезный. А сердце так же, как и раньше пускается в галоп, разгоняя по венам кровь.

— Ваши романы, — тихо повторяет он, не сводя с меня пронзительных синих глаз, — они такие популярные, потому что вы пишите их кровью девственниц?

И только сейчас я вспоминаю, что это не просто глупая шутка, что это шифр, о которым мы договаривались целую вечность, целую жизнь назад! Господи, что нужно ответить?

А главное, как?! Если я не могу даже рта открыть, а стою и хлопаю ресницами как какая-то экзальтированная дура!

Никита, мой Никита, ты пришел! Не смотря на время, не смотря на расстояние ты пришел ко мне, потому что… о боже… Потому что еще любишь? И знал бы ты, как сильно любим в ответ! Так, что от осознания такого чувства к другому человеку, мне становится страшно. Так, что я поклялась не размениваться ни на что другое, ни с кем не знакомилась, ни на кого не смотрела. Потому что любовь может быть только такой, иначе мне и не надо!

Тишина затягивается. Зрители начинают крутить головами, чтобы найти того, кто задал провокационный вопрос, по залу прокатывается волна недоумения, а Никита… все понимает. Неправильно, неверно, глупо! Взгляд из прозрачно синего тускнеет до цвета мутного стекла. Он горько улыбается, так что уголки его губ опускаются вниз и кивает мне, благодаря.

И прощаясь.

Тяжело ступая, он уходит из зала под шепот остальной части аудитории, пока ведущий ищет, кому бы еще дать слово, чтобы замять неприятную ситуацию. И только тогда я отмираю обратно! Вспомнила! Я вспомнила, что нужно говорить!

— Постойте! — Кричу и вскакиваю с места. — Я пишу их не просто кровью, а кровью девственниц. И непременно с Валаамского острова!

— Вы хотели сказать с Кольского полуострова, — ухмыляется этот засранец.

— Точно! Просто мой поставщик девственниц вечно путает географические точки, прости его, пожалуйста! Он… такой идиот!

— Идиотка, вы хотели сказать?

Ну, что за невыносимый человек этот Савранский!

Мой. Мой человек!

Наверное, все вокруг думают, что я сошла с ума. Редактор, все это время молчавший, осторожно кладет руку мне на ладонь, но я скидываю ее и бегу со сцены. Туда, наверх, на последнюю ступень, где меня ждет Никита.

Он подхватывает меня на середине лестницы, прижимает к себе, кружит в воздухе, а я… умираю от счастья! И когда наши губы касаются, думаю, что лучше уже быть не может.

Зал взрывается какофонией звуков. Раздаются хлопки, визг, кто-то щелкает вспышкой камеры, но нам плевать. Мне плевать!

Когда-то давно, всю ту же жизнь назад я переживала о том, что скажут люди. Роман с молодым парнем, тем более сыном моей лучшей подруги, это же немыслимо! А теперь, найдя свое потерянное чудо, готова послать к дьяволу весь мир, всех людей нашей немаленькой планеты, потому что не важно ничего, кроме нас двоих.

— Я так скучал по тебе, — раздается над самым ухом, — я чуть не сошел с ума там, без тебя.

— А я, наверное, сошла, — поднимаю вверх заплаканное лицо, — потому что вижу галлюцинации. Скажи, ты мне снишься?

— Если так, то давай никогда не просыпаться больше. По крайней мере, не делать это друг без друга. Потому что я тебя очень люблю, Римма.

— И я тебя тоже. Очень сильно, Никит. Просто…

Он снова целует меня, не дав договорить. Потому что незачем, мы все понимаем и так.

Как там было, в том придуманном нами шифре…

«Это будет значить, что я люблю тебя. Всегда любил, всегда буду любить и не забуду никогда на свете».

И мы не забыли, хотя делали все возможное, чтобы жить друг без друга дальше.

— Пойдем домой, — тихо просит он, — познакомишь меня с Любой. Я так хочу ее увидеть, а то фотографии не передают и доли ее красоты. Она как зефирное пирожное, как ты ее еще не съела?

— Фотографии? Но ведь Настя…

— Не умеет держать ничего в себе. А я не мог не знать, как ты живешь. Люба так на тебя похожа, это просто удивительно. Пойдем, мама мой любимый торт испекла.

— Заказала у Вики, — мстительно шиплю в ответ, — испекла она, как же.

И смеюсь. Плачу, но все-таки смеюсь, пока в голове крутится одна только фраза: «Господи, спасибо!».

Как странно однажды понять, что ты живешь во сне.

Для кого-то в кошмарном. Все-таки трое маленьких детей это очень, очень… громко. И мои бедные соседи, которые живут здесь чуть ли не с основания Москвы, смотрят на нас с тихим ужасом в глазах. Вопли, крики, танцы, гонки по коридору на самокатах и смех. В нашем доме смеются все: девчонки, Никита, но больше всех смеюсь я. Потому что я очень счастливая.

И сон, в котором мы живем тоже такой счастливый, что спала бы и спала.

— Любонька, передай, пожалуйста, сахар.

Моя старшая, облаченная в розовое пышное платье, деловито протягивает сахарницу и следит, чтобы я добавила в тесто нужное количество ложек. Она в нашей семье отвечает за спокойствие и баланс. И пока младшие разбирают дом по кирпичику, сидит в своей комнате и играет в дочки матери. Там Люба всегда выбирает роль мамы, и даже со мной ведет себя так, что я теряюсь, кто же из нас двоих взрослый. Потому что не может быть столько благоразумия в четырехлетнем ребенке!

— Надо было попросить Вику принести десерт.

— Не надо, мама. Твой пилог самый вкусный.

Пилог. Люба еще не выговаривает букву «р». И я даже хотела обратиться к логопеду, Но Никита уговорил меня подождать.

— Все выправится само, она у нас умница!

На самом деле он просто млел от того, как смешно и трогательно она говорила: «Папа ты мой лыцаль!». И как настоящий отец боялся, что его любимая девочка взрослеет слишком быстро.

Наши младшие дочки, Анастасия и Мирослава, росли похожими на Никиту! И внешне и по характеру. Иногда я даже пугалась, когда на меня вдруг смотрело три пары до неприличия синих глаз. А уж повадки, шутки, темперамент — просто две точные копии Савранского. И при всей этой схожести, я видела, что Люба все равно занимает в сердце Никиты особое место. Будто она его маленькое сокровище, принцесса, которую он до сих пор носил на руках и лично укладывал спать.

— Девчата, я дома, — раздался из коридора голос мужа, а затем радостные вопли малышек. Мы с Любой понимающе переглянулись друг с другом. Ну вот, тишина закончилась, настало время хаоса и безобразий!

Никита поставил на стол пакет с продуктами, какое-то модное вино и не менее модный виноград для сырной тарелки на вечер и поцеловал меня в висок.

— Я скучал.

— Вас не было всего час.

— Целый час, — улыбается он и принимается помогать мне накрывать стол.

Сегодня в нашем доме будет столько детей, что я всерьёз думала нанять аниматора. Но Тома сказала, что у нее отменилось свидание, и лучше она понянчит наших говнюков, чем будет тухнуть одна.

Ага, так и сказала — говнюков. Девочки в пятнадцать лет вообще говорят много такого, что у нас уши вянут. Больше всего это травмирует Никиту, который еще не смирился с тем, что младшая сестренка выросла. Он до сих пор не пережил то, что Тома сделала пирсинг в носу, а уж когда она стала знакомиться с мальчиками… ой!

— Это репетиция перед тем как вырастут твои дочки, — неудачно пошутила сегодня Настя.

Никита тотчас поменялся в лице.

— Они всегда будут моими малышками. Папиными принцессами.

— Ага, и влюбятся в каких-нибудь потных вонючих свинопасов.

— Неправда! — Возмущенно шипит муж. — Вот вы тут, дамы, выбрали и полюбили самых достойных из мужчин. Самый лучший вкус конечно у Риммочки, — он кладет ладонь мне на колено, я мягко сжимаю ее в своей руке, но Настя, заметив этот невинный жест демонстративно закатывает глаза:

— Ой, фу! Просто Римка захотела примазаться к нашему наследству. Даже дочку в честь свекрови назвала, чтобы замаслить меня!

— Я назвала дочку в четь любимой подруги, кто виноват, что вы с ней тезки, — не осталась в долгу и я.

Подобные шпильки за разговором наша любимая тема. Но это просто фасад, а внутри мы все мягкие и сладкие как мякиш Викиных бисквитов. Настя, к примеру, верещала как ненормальная, когда узнала, что у нас будут еще дети. Она сделала все, чтобы принять роды у нашей суррогатной мамы и была первой, кто взял внучек на руки. А уж когда мы сказали, что решили назвать старшую Анастасией, плакала так, как ни разу в жизни. И не смотря на все подколы, все шутки, лучшей свекрови и бабушки чем Настя не найти. Она идеальна во всем, кроме моментов, где нужно промолчать:

— А может Римма просто всеми силами хотела породниться с нашей семьей? Так что, Никита, будь на чеку, у меня еще сын есть. Что?!

Последнее она выдала в ответ на молчаливый упрек Тимура, который никогда не лез в женские разговоры, но умел одним только взглядом осадить любимую. Пока эти двое о чем-то шептались, а Сережа прятал неловкую улыбку, Вика решила все исправить:

— А и правда, вот было бы здорово, если бы мы все породнились друг с другом.

— Каким это образом, — на свою беду спросила я.

— Ну… — произнесла и замялась подруга, — если бы наши дети поженились.

— Это невозможно, — щеки Никиты даже покраснели от возмущения. — Вообще-то мы тут родственники.

— Ну не все же, — уже совсем тихо прошептала Вика и спрятала пылающее лицо в воротнике Сережиной рубашки.

В этот момент в комнату ввалилась вся банда наших детей. Счастливые и румяные, они кинулись на нас, кто хватать со стола вкусняшки, а кто обниматься. Люба, Настя и Мира как три пушистых котенка вцепились Никите в штаны.

— А знаешь, — задумчиво произнесла Настя, — вот теоретически, ну просто теоретически, Гриша Любе никто.

— Вообще-то он ее дядя! — Прорычал Никита.

— Ну, так-то да, но вот любой генетик подтвердит, что там родства, если не считать Адама с Евой, ноль. А что, это будет даже интересно. Если дети и правда полюбят друг друга, я на пенсии буду не вылезать с шоу Малахова и эпатировать бабок на лавке. Дядя с собственной племянницей, и к тому же она старше его по возрасту! Вот, тут и Римкино воспитание сыграло.

Я смеялась. Слушала весь этот бред и от души хохотала, но не над шутками, а над реакцией Никиты на них. Кажется, еще чуть-чуть и у него остановится сердце.

— Тимур, уйми свою женщину, — взревел мой любимый.

— Ты же знаешь, что это невозможно. Пушки молчат, пока эта говорит. И потом, — он перевел полный взгляд нежности на Любу. Беленькую, кудрявую, в кукольном платье с бантом, — я бы ни за что не отказался от такой воспитанной невестки.

— Нееет, — выдохнул Никита. Сейчас, в лице Тимура, он потерял последнего союзника.

Быстро, будто мы и правда собирались забрать у него дочек, схватил всех троих в охапку и встал с места:

— Никит, ну что ты начинаешь, — по-подростковому жеманно протянула Тома, — когда-нибудь они все выйдут замуж.

— Нет, — пробасил он и вылетел из комнаты, — никому не отдам! Мои девочки, мои кошечки, мои принцессы!

Он бежал мимо комнаты, в которой стояло целых три кровати с розовыми балдахинами и один замок, мимо стены с фотографиями, где счастливые и немного уставшие, мы отмечали трехлетие Любы. На руках у нас с Никитой уже были крохотные Настя и Мира. Бежал мимо кладовки с немыслимым количеством самокатов, беговелов, роликов, бежал мимо кухни, на которой я готовлю своей семье завтрак, бежал по паркету, по которому каждый день вот так бегают наши малышки.

Ребята смеялись, смотря это маленькое представление, а я тихо сидела в своем кресле и любовалась.

Да кто-то, например мои соседи, скажет, что мы живем в кошмарном сне. Но для нас этот сон самый лучший, самый желанный. Сон, который стал явью!

КОНЕЦ… хотя нет, погодите-ка…

Дорогие девочки, вот и конец моего цикла. Что сказать? Ну, наверное, ничего))) Все что могла, я сказала текстом. Мне очень жаль прощаться с героями, но я не планирую никак продолжать их истории. Они такие, какие должны быть. По поводу Риммы и Никиты, было сломано так много копий в комментариях, что, если честно, я в один момент перестала их читать. Понимаю, что многие остались недовольны тем, что герои вместе. Но я сделала это не ради Риммы, а ради Никиты. Он у нас лебедь. И вот раз нашел свою лебедушку, не отпустит никогда. Дадим же человеку счастья, он заслужил!

Решила не углубляться в тему беременности Риммы, особенно не хотела делать это сейчас, но скажу, что биологически это дети Никиты, рожденные от сурмамы. Римма не может ни зачать, ни родить малыша. Но более нежной и трепетной мамы, чем она и представить нельзя. Можем пофантазировать о судьбе других героев. Думаю, Белый, живет былыми заслугами, верит, что когда-нибудь наступит его время и постепенно спивается. Нюра… не знаю. Честно, не знаю. Отпустив ее, я верю, что эта девушка сможет начать жить заново, поумнеет и не совершит новых ошибок. Если у вас остались еще вопросы по героям или их мотивации, я постараюсь ответить, но уже завтра. А сегодня готова принимать только похвалу и слова о том, что ура и наконец-то)))

Спасибо за помощь, за внимание и за то, что оставались со мной, не смотря на то, какой большой, сложной и долгой вышла эта история.

Вы лучшие!

Теперь уже точно:

КОНЕЦ