– Ты можешь быть расторопнее, Дилара? Скоро придут уважаемые гости, мы сына женим, а ты не шевелишься! – рявкает свекровь, с утра недовольная мной, будто ей какая-то вожжа под хвост попала.

– И уберите эту несносную девчонку с кухни, она сейчас торт для невестки испортит! – это уже в адрес моей дочери Амины.

Я отправляю ее к остальным детям на второй этаж, чтобы она не попала под горячую руку свекрови, а сама, сцепив зубы, раскатываю тесто.

Терпи, Дилара, терпи. Не каждый день семья Каримовых женит сына.

У свекров в семье четверо сыновей, и трое из них женаты.

Мой Саид третий по счету, а вот старший Ахмет женился на русской девушке Оле, что до сих пор не нравится свекрам.

Средний, Булат, взял в жены ту, на кого указали родители, так что Асия для них самая любимая невестка, в то время как я у них вообще поперек горла, так как в отличие от двух других невесток не родила сына.

У нас с Саидом подрастает четырехлетняя Амина, наш ангелочек, в которой мы оба с мужем души не чаем. Конечно, как и всякий мужчина, Саид мечтал о сыне, но у меня уже было три выкидыша, и врачи разводят руками, говорят лишь, что я вряд ли смогу выносить еще одного ребенка.

Это моя боль и тайна, о которой знает лишь муж. Если бы свекровь узнала, давно бы сжила меня со свету, ведь для их семье рождение мальчиков – аксиома, и я в этом уравнении слабое звено. Бракованная.

– Очередной договорной брак, – фыркает Оля, жена старшего брата моего мужа, когда мы с ней остаемся на кухне наедине.

– Может, Дамир любит эту девушку. Вряд ли его женят против его воли, он ведь любимый младший сын, Оль, – отвечаю я задумчиво и ненадолго присаживаюсь. В последнее время у меня часто кружится голова, видимо, гемоглобин упал.

Для всех нас сегодняшний совместный обед с новыми сватами становится открытием. Свекровь, Гюзель Фатиховна, позвонила мне в шесть утра чуть ли не с истерикой, требуя немедленно явиться к ним в дом и начать готовить, так как в обед прибудут гости. Это было странно и несвойственно для нее, так как обычно Саид передавал мне ее просьбы заранее.

Конечно, мне бы хотелось, чтобы Саид был здесь с нами, но в последнее время у него частые командировки по делам своей компании, расширяет бизнес, так что знакомство со сватами пройдет, видимо, без него.

Я изначально знала, что муж у меня – крупный бизнесмен, который не станет сидеть безвылазно дома, но иногда так хотелось быть обычной семьей. Не оставаться наедине со свекровью, которая при муже ведет себя со мной чуть уважительнее, так как Саид всегда осаживает ее, если ему не нравится ее тон.

– Что-то неладное с этим браком, – цокает Оля, и мне становится немного не по себе. Накрывает предчувствием беды.

Продолжать неприятный разговор мне не хочется, так что я подрываюсь, услышав шум со стороны входной двери. Кажется, гости пришли в немалом количестве, судя по галдежу.

Ведомая любопытством, я выглядываю из кухни и узнаю в гостях семью моей одноклассницы Инжу. Свекры приветствуют ее родителей, их братьев с женами, приглашают внутрь, и когда толпа рассасывается, я замечаю у Инжу выпуклый животик, который с ее худобой уж слишком заметен.

Я помню, что у нее есть младшая сестренка, которую наверняка и сватают Дамиру, но среди гостей ее не вижу. Быстро юркаю в коридор, пока свекровь не заметила, что я отлыниваю от своих кухонных обязанностей, и подбегаю к однокласснице.

– Привет, Инжу. Рада видеть тебя, будем теперь почти родственниками, – улыбаюсь я и приобнимаю ее. Пусть моей невесткой станет ее младшая сестра, но иметь в союзниках еще одного близкого человека в семье, где тебе не очень-то и рады – благословение.

– Дилара, – выдыхает и как-то странно мнется Инжу, но я списываю ее поведение на гормоны.

– Не знала, что ты замуж вышла. Поздравляю с будущим пополнением. А кто папа? Я его знаю? Тебя же вроде за Салиха сватали.

– Н-нет, нет. Ты… Да, ты его знаешь, он…

Инжу в легкой панике оглядывается, прячет от меня глаза, мнется, а у меня возникает какое-то нехорошее предчувствие. Сердце колотится, ладошки потеют, и я вытираю их о передник.

– Твоя сестренка тоже идет?

– Нет, она на учебе, – качает головой одноклассница, но я отвлекаюсь, так как в этот момент со второго этажа спускается Амина, уставшая сидеть взаперти.

Мне жаль своего ребенка, что бабушка шпыняет ее и даже не приласкает, хотя дочка тянется к ней и пытается привлечь ее внимание, но и заставить свекровь полюбить внучку я не могу.

– Звездочка моя, что такое?

Я беру ее на руки и отхожу чуть в сторону, замечая и покрасневшие глаза, и расстроенный вид.

– Аслан не разрешает мне играть с его игрушками. Говорит, что я криворукая и всё только испорчу, что я дочка ведьмы.

Амина слегка хнычет, пряча личико у меня на плече, а меня едва не колотит от гнева.

Я сжимаю зубы, так как привыкла держать лицо и не показывать недовольства, но в этот раз любимая невестка свекрови Асия, которая осталась наверху присматривать за детьми, перешла все границы.

– Идем, Амина. Я разберусь с Асланом.

Хочу уже подняться вслед за убежавшей на второй этаж дочкой, как вдруг слышу со стороны входа голос Саида.

– Ты почему у порога сидишь? – спрашивает он у Инжу и помогает приподняться. Кладет ладонь на ее живот, растопырив пальцы, и меня бросает в пот. Уж слишком фривольно он ведет себя с посторонней женщиной.

– Тебя жду. Не хочу одна заходить. Ты что-то долго, Саид.

Голос Инжу становится непривычно ласковым и нежным. Я же никак не могу оторвать взгляд от руки Саида. Скольжу вверх и вижу, с какой теплотой он смотрит на внушительный живот Инжу.

– Пробки, – коротко отвечает Саид и хмурится, когда Инжу хватает его за предплечье и с тревогой заглядывает в его глаза.

– Ты не сказал Диларе о нас?

Я сглатываю, услышав то, чего так сильно боялась. Меня прошибает потом, голова кружится, а я всё смотрю, как мазохистка, на мужа и другую женщину. Беременную женщину.

– Не сказал о чем? – выпаливаю я и обхватываю себя руками.

Саид вскидывает голову и резко отдергивает руку от живота Инжу, как только замечает меня. Мрачнеет при виде меня, стискивает челюсти, и на скулах играют желваки, выдавая его смятение и гнев.

– Что ты тут делаешь, Дилара? Ты должна быть дома.

Он прячет Инжу себе за спину, встает ко мне ближе, а мне становится неприятно, что защищает от меня другую женщину. Мое сердце рвано колотится, истекая кровью, а я никогда не была дурочкой, так что не обманываюсь в том, что вижу перед собой. Вот только всё еще надеюсь, что у мужа есть внятные объяснения тому, что я увидела, и всё это лишь плод моего воображения.

– Твоя мать утром позвонила и сказала срочно прийти. Готовить стол для новых родственников. Скажи мне, что я несколько часов пахала на кухне не для того, чтобы организовать стол для твоей второй жены?

Саид ничего не говорит, и это молчание бьет по мне хлеще кнута.

Инжу осторожно выглядывает из-за плеча Саида, и я зажмуриваюсь, не в силах поверить в то, что моя мама была права. Я еще хлебну горя, выйдя замуж за мужчину из семьи Каримовых.

– Я запретил матери звать тебя и что-то говорить, – цедит сквозь зубы Саид и дергает головой. – Всё сложно, Дилара, я тебе потом всё объясню.

– Объяснишь что? Может, Инжу беременна не от тебя?

– Да, беременна.

Беременна…

Беременна…

Мне кажется, что я ослышалась. Это ведь Саид. Мой Саид, который клялся мне в любви и страстно обещал, что между нами никогда не встанет другая, что бы ни не говорила ему мать. Что и одной дочери ему достаточно, а уж о второй жене он и думать не станет. Не предаст меня. Не унизит.

Я хватаю ртом воздух и всё жду, что он ответит иначе. Скажет, что Инжу беременна от другого, не от него. Инжу же, будто подозревая о моих надеждах, выходит из-за спины Саида, и выпячивает живот, скрещивает на нем пальцы и улыбается мне победно, показывая совсем другое лицо. Злое. Торжествующее. С ядовитой ухмылкой гадюки.

Мол, смотри, что я сделала. Украла у тебя мужа, которым ты так гордилась и которого так любила.

Перевожу взгляд на Саида, который буравит меня взглядом, недовольный моим присутствием, словно я мешающийся под ногами балласт. Прежде, чем его губы складываются для ответа, я понимаю, что он скажет то, что навсегда расколет мою жизнь на до и после. И оставит после себя лишь перемолотую труху.

– Это мой ребенок, Дилара. Инжу станет моей второй женой. И это не обсуждается!

От рыка я дергаюсь, как от пощечины, и едва не теряю равновесие. Меня накрывает волной растерянности, и перед этим незнакомцем, вмиг переставшим быть моим мужем, за которого я когда-то вышла замуж вопреки воле родителей, чувствую себя абсолютно нагой и беззащитной.

Не верю… Всё еще цепляюсь за прошлое…

– Ты обещал мне… что никогда… никогда не возьмешь вторую жену… что меня одной тебе всегда будет достаточно… – сбивчиво шепчу я, никак не могу прийти в себя.

Эта новость подкашивает меня сильнее, чем я бы того хотела. Бьет наотмашь, режет на куски и вспарывает внутренности. Хочется лечь на пол и закрыть глаза и уши, чтобы ничего не видеть и не слышать.

Вот только реальность никуда не денется, а мой любимый муж, уверявший меня, что будет мне верен и никогда не подведет, не возьмет свои слова назад и не скажет, что это глупая неудачная шутка.

– Завтра у нас будет никах, – ставит меня в известность Саид и резко кивает на выход. – Иди домой! Тебя тут быть не должно!

Меня душит гнев и обида преданной женщины. Я едва не задыхаюсь от того, что он вот так просто заявляет мне о том, что берет вторую жену, ставит перед фактом, даже не спросив, как положено, моего разрешения.

Я не шевелюсь, и Саид вдруг грубо хватает меня за предплечье и толкает к выходу. Меня трясет от неверия, что прежде ласковый со мной муж ведет себя, как чужак. Никогда раньше он не позволял себе распускать руки.

Я хватаюсь за дверной косяк, неверяще смотрю в лицо Саиду, и тому это категорически не нравится.

Мне уже кажется, что он готов меня ударить. Вот-вот замахнется кулаком…

Но на шум прибегает свекровь и сразу же нападает на меня, спустив всех собак на вечную виновницу всех ее бед. Меня.

– Чего ты встала на пороге, Дилара?! – шипит и расталкивает Саида и Инжу. – А ну быстро на кухню. Тебе еще подавать чай моим гостям!

Заявление свекрови вызывает у меня возмущение, и я снова сжимаю зубы. В груди всё горит, а лицо пылает от унижения, что впервые Саид за меня не заступается, как делал это раньше. Не осаживает мать, не говорит ей, что я в этом доме не служанка, а невестка и его жена, достойная уважительного отношения.

Вот только не в этот раз. Саид стискивает челюсти с такой силой, что я слышу даже скрежет его зубов, но буравит злым взглядом меня, требуя, чтобы я немедленно покинула дом.

Не хочет видеть меня здесь, считает лишней.

Меня трясет от неверия, что всё это и правда происходит со мной. Что муж берет вторую жену, и все об этом знали. Что свекровь специально позвала меня, чтобы побольнее уколоть и указать мне на мое истинное по ее мнению место.

Я часто дышу и моргаю, чтобы смахнуть подкатывающие слезы, но не могу даже убежать, чтобы поскорее оказаться в укромном месте и поплакать, выплеснуть наружу боль, которую здесь лишь высмеют и дадут тумаков, если посмею испортить настроение гостям и хозяевам.

– Она пойдет домой, мама. Ее сюда не приглашали. Какой чай? – произносит грубовато Саид, обращаясь к матери, которая встает поперек двери, чтобы не пропустить меня наружу.

Даже не понимает, что я никуда не уйду без дочери. Это муж не знает, что Амина пришла со мной и играет сейчас наверху, а вот Гюзель Фатиховна, кажется, чувствует свой триумф, с удовольствием собираясь понаблюдать за моим унижением.

– Я слышала ваш разговор, сынок, – смягчается свекровь, говоря с сыном. – Я сразу тебе сказала, что надо было сразу поставить Дилару перед фактом, чтобы она не филонила, а сразу начала готовиться к появлению у тебя жены, которая, наконец, родит тебе наследника. Это ведь счастье для всего нашего рода. Еще один мальчик, долгожданный. К тому же, от дочери уважаемых в городе людей. Хорошие гены всегда в цене, сынок, и твоя первая жена должна это понимать.

Очередной словесный тычок в мою спину.

Я старательно раньше гнала от себя мысли о том, почему свекровь не любит Амину, хоть она ее единственная внучка. Свое негативное отношение к моей семье она перенесла на меня, а потом уже и на Амину. Кривила нос всякий раз, когда дочка тянулась к ней, чувствуя родную кровь. Всячески подчеркивала, что Амина – отрезанный ломоть и дурная кровь. А теперь не стесняется говорить то, что думает, даже при Саиде.

Я резко вскидываю голову и смотрю в глаза мужу, молю его мысленно хотя бы о том, чтобы он не позволял притеснять Амину, ведь она его любимая дочка, но этого не происходит.

Его внимание переключается на Инжу, которая вдруг болезненно стонет и складывается пополам, хватаясь за Саида. Одной рукой придерживает живот и морщится.

– Что такое, дорогая? – спохватывается Гюзель Фатиховна и бежит к ней, грубо толкая меня в сторону.

Я не удерживаю равновесия и заваливаюсь на спину, падая на вешалку и ударяясь виском об угол стоящей обувной тумбочки.

Я вскрикиваю, чувствую режущую боль, касаюсь головы пальцами и с ужасом вижу на них кровь. Перед глазами двоится, но я сжимаю зубы и не издаю больше ни звука. Впрочем, никому нет до этого дела.

Саид придерживает Инжу, которая едва не плачет, жалуясь на боль внизу живота, а свекровь скачет вокруг нее, то подавая подушку, то вызывая Ольгу, чтобы принесла воды, то требует, чтобы кто-то немедленно вызвал скорую.

Я неаккуратно, словно гусыня, привстаю, ощущая боль по всему телу и горящую адским пламенем обиду в груди.

Саид даже не обернулся на грохот, когда я упала, всё свое внимание сосредоточил на беременной Инжу.

Только она кидает на меня насмешливый взгляд исподлобья, и я единственная замечаю, как дергается от победной ухмылки ее губа.

Меня обдает испариной, и в голове возникает четкое понимание, что она отличная актриса, которая разыграла свою партию, чтобы добиться своего.

Она подстроила это специально, изображая боль и угрозу выкидыша или преждевременных родов, чтобы показать мне, что она выиграла.

Что это она теперь главная невестка семейства Каримовых.

Та, кто носит наследника Саида.

Та, на чьей стороне свекровь, недолюбливающая меня и желающая избавиться от неодобренной ею невестки.

– Саид, – шепчу я надрывно, всё еще цепляясь за прошлое.

Он уже ударил мне в спину ножом, нарушив свои клятвы верности и обещания никогда не становиться причиной моего несчастья, но что-то во мне всё еще надеется, что он не бросит меня в беде. Не отвернется от меня, поможет хотя бы встать на ноги, но вместо этого, кинув на меня мимолетный равнодушный взгляд, он берет Инжу на руки и несет на второй этаж, куда его ведет свекровь.

Я же остаюсь лежать на ворохе вещей и чужой грязной обуви.

Кое-как встаю, чувствуя, как раскалывается голова и начинает запоздало болеть тело.

Мне хочется реветь в голос, устроить скандал и закатить истерику с битьем посуды, но я держу эмоции в себе, не в силах показать, как мне плохо. Ноги трясутся, руки подрагивают, а сердце бьется о грудную клетку, словно пойманный зверь в силках.

– Дилара, как ты? – подскакивает ко мне Оля, выходя из кухни.

От ее сочувствующего взгляда мне становится невыносимо, но я благодарна ей за то, что не прошла мимо, не сделала вид, что всё нормально, что только я в этом доме не права.

Пожалуй, в этой семье лишь Оля понимает меня, как никто другой. Она ведь тоже не особо любимая невестка, но в отличие от меня способна постоять за себя и поставить свекровь на место колкими фразами, насмешками, от которых та теряется, ведь привыкла быть в семьей главной женщиной.

Я же заложница своего воспитания, которое не позволяет мне не то что повысить взгляда на Гюзель Фатиховну, но и кинуть на нее косой взгляд.

В то время, как Оля даже своего мужа Ахмета перетянула на свою сторону, не позволив сделать из себя домохозяйку и послушную жену. Вот он бы никогда не посмел привести в дом вторую жену. Оля бы точно устроила ему разнос и побежала бы подавать на развод, не раздумывая.

– Кажется, я бровь рассекла, – шиплю я слегка, когда она пальцами касается раны на моей голове.

– Мне очень жаль, не ожидала такого от Саида. Тот же Булат и то больше похож на двоеженца, – говорит она и качает неверяще головой. Она, как и я, потрясена происходящим.

В доме поднимается гвалт, все носятся туда-сюда. Кто-то вызывает скорую, опасаясь, что у Инжу произойдет выкидыш, а я чувствую себя не в своей тарелке. Лишней в этой доме. Нежеланной гостьей, кому здесь не место. Никогда не было место.

Оля помогает мне встать на ноги, когда мимо проходит обеспокоенные состоянием Инжу ее родственницы. Шепчутся, чуть ли не тыча в меня пальцем. Казалось, большего унижения и не представить, но я молча сглатываю и с благодарностью принимаю от Оли стакан прохладной воды.

Не решаюсь подняться наверх, так как смотреть на то, как мой муж крутится вокруг другой женщины, выше моих сил. Вот только забываю об этом сразу же и подрываюсь, услышав плач своего ребенка. Его я узнаю из тысячи других. Жалобный. Переливчатый. С нотками обиды и несправедливости.

– Негодная девчонка, что ты наделала?! – истошно кричит свекровь, и я резво поднимаюсь по лестнице, не обращая внимания на ноющее тело.

Сверху всего три комнаты, и одна отдана под детскую, где я и застаю свекровь.

Гюзель Фатиховна нависает над Аминой и дергает ее за ухо, чуть ли не брызжа слюной от ядовитого гнева.

– Кто разрешал тебе играться с моими украшениями, дрянная мерзавка? Посмотри только, что ты наделала?

У Амины раскраснелось личико и опухли глаза от слез, и она продолжает надрывно плакать, вставая на носочки и пытаясь отцепить пальцы старой карги от своего уха. Мое сердце обливается кровью от этой сцены, и я застываю на секунду, подмечая хитрые улыбки мальчишек, ее внуков от Асии, второй невестки и жены Булата. Та же стоит в сторонке и улыбается, чувствуя свое превосходство.

Краем глаза вижу, что в одной из спален над Инжу воркует толпа народа, включая и Саида, который не обращает внимания на крики матери. Словно ему всё равно. Он самоустранился, позволяя матери вытворять всё, что ей вздумается. Она же чувствует свою расширяющуюся власть и творит всё то, чего не позволяла себе раньше.

Всё это длится всего пару секунд, и я наконец отмираю, кидаясь к свекрови и отталкивая ее от своей кровиночки.

– Звездочка моя, мама рядом, мама не позволит тебя обижать, – шепчу я Амине и прижимаю к своей груди.

Чувствую, как ее начинает трясти сильнее, и она плачет еще горше. И эти детские слезы моего ребенка превращают меня в раненого озлобленного зверя.

Я всегда старалась проявлять кротость и смирение, чтобы никто не посмел сказать, что у меня нет воспитания. Что родители не научили меня уважать старших и вести себя в обществе. Но никто не оценил, лишь стали чаще вытирать об меня ноги.

– Ты посмотри, что она натворила?! – шипит мне в лицо свекровь, когда я поднимаю на нее гневный взгляд. Прищуриваюсь, сжимая зубы, и вижу в ответ лишь ее озлобленную ухмылку.

Она переносит на меня свои женские обиды молодости, никак не может успокоиться, что когда-то ее возлюбленный, в которого она была влюблена, выбрал не ее, умницу-красавицу, а мою маму. Женился на той, кто была люба его сердцу, а на Гюзель даже не обращал внимания. Впоследствии Гюзель Фатиховна вышла и сама замуж, причем за влиятельного мужчину, отца Саида – Шамиля Каримова.

Не знаю, что случилось после, но к тому моменту, когда я родилась, между двумя семьями воцарилась стойкая неприязнь, причины которой ни мне, ни Саиду до сих пор неизвестны. Его даже в нашем доме принимали с неохотой, выговаривали брату, что он водит дружбу с сыном недостойных людей.

Правы были родители, восставшие против моего брака. Предрекала мама, что счастливой я с этой семьей не стану. Я зря не слушала, вот только понимаю это только сейчас. Когда уже ничего изменить нельзя.

– И что сделала такого моя дочь, что вы позволяете себе распускать руки? – цежу я сквозь зубы, глядя на свекровь едва ли не волчьим взглядом.

Как мать, я готова растерзать ее на куски, но вбитые в меня с детства нормы поведения не позволяют себе грубить ей или залепить затрещину, которую она несомненно заслуживает.

Свекровь недовольно поджимает губы, но сразу не отвечает мне, кидает осторожный взгляд мне за спину. А вскоре сбоку вырастает фигура Саида.

– Папочка, – тихо, с какой-то опаской шепчет Амина, но когда муж опускает на нее свой взгляд, я едва не отшатываюсь.

В нем нет той любви и нежности, что была там буквально несколько дней назад. Какая-то мука и внутреннее терзание, которые разрывают его в клочья.

Меня трясет от того холода, которое вдруг следом мелькает во взгляде Саида, и я прижимаю к себе дочь сильнее. Ноги дрожат, и я не рискую выпрямиться, продолжая искать оплот своего спокойствия в объятиях Амины.

Дочка обычно всегда бежала к отцу, как только он приходил с работы, прыгала на него с визгом и хохотом, а в этот раз будто чувствует, что что-то не так. Настороженно замирает и не двигается с места.

Не идет к отцу, не ищет у него защиты. Ее тело всё окаменело, а плечики напряглись, но взгляд, который она вопреки его хмурому лицу и мрачному виду не отводит, выдает ее истинные эмоции. Обида. Надежда. Тоска.

Правду говорят, что дети всё понимают гораздо раньше. Чувствуют накаленную обстановку и изменившееся настроение у взрослых. И замирают, не зная, как себя вести, чтобы тебя не тронули.

– Папочка? – повторяет Амина, когда Саид никак не реагирует на ее первый призыв.

Саид на этот раз не теряется, просто стискивает челюсти и резко отводит взгляд на мать.

– Что здесь происходит, мама? Что за скандал? – спрашивает он у Гюзель Фатиховны, и даже я слышу в его голосе предупреждение.

Пусть он и предал меня, вонзил нож в спину, как-то странно ведет себя с нашей дочерью, словно возводит между ней и собой каменную стену, но в стороне во время истерики матери не остается. И у меня возрождается к нему хоть капля уважения.

– Иди к Инжу, сынок, это женские разговоры, тебе ни к чему вмешиваться, – наигранно ласково говорит свекровь сыну и улыбается. – С гостями и твоей женой я сама разберусь, а ты дождись скорой и езжай с моей невесткой в больницу. Вдруг проблемы какие, я очень переживаю за Инжу. Вдруг с внуком что-то случилось из-за этой мерзавки.

Свекровь, не стесняясь, кивает на меня и поджимает в недовольстве губы, а стоящая в стороне Асия ухмыляется, глядя на всё, как на представление.

Мальчишки, увидев дядю Саида, помалкивают и испуганно переглядываются, и у меня не остается сомнений, что это они что-то натворили и обвинили мою Амину.

А Гюзель Фатиховна, как обычно, не стала долго разбираться и спустила всех собак на нелюбимую внучку. Воспользовалась тем, что фокус Саида смещается на другую женщину, и мы с дочкой остаемся перед ней, как на ладони. Без защиты.

– Что случилось? Я еще раз спрашиваю! – цедит сквозь зубы Саид и сжимает кулаки.

От него веет яростью, и даже Амина снова прячет свое лицо на моей груди. Мне приходится кое-как встать на ноги с ней на руках, так как сидеть и смотреть на свекровь снизу вверх мне претит.

Она же, услышав в голосе сына недовольные требовательные нотки, не терпящие возражений и увиливаний, цокает и качает головой. Но и выгнать его не может, видит, что сын на грани скандала.

– Эта малолетняя… – выплевывает она, но Саид одергивает ее резким взмахом ладони в воздухе. Хотя бы дочь оскорблять не позволяет.

– Амина. Ее зовут Амина!

– Амина, – поправляет себя Гюзель Фатиховна и становится алой, словно спелый помидор, – порвала мое жемчужное ожерелье. Кто это всё теперь собирать будет?

– Мамочка, это не я, я не трогала, – всхлипывает дочка, поднимает голову от моего плеча и смотрит на меня с надеждой. Проверяет, верю ли я ее словам.

– Я-то думала, куда делось с прошлого раза мое бриллиантовое колье, а теперь и сомнений нет, – торжествующе продолжает свекровь и кивает на бусины на полу. – Ты воспитала воровку!

– Это не я! Это мальчишки! Я ничегошеньки не трогала! – в истерике кричит Амина и дергает ногами.

Выдвинутое обвинение становится для нее последней каплей. Она всхлипывает надрывно, разрывая мне сердце, и я с тоской смотрю на напряженную спину Саида впереди.

Он молчит.

Даже не обернется, чтобы посмотреть, в порядке ли дочка, не нуждается ли в его поддержке.

Нет.

Он ведет себя, как чужой человек. Передо мной сейчас стоит не тот решительный и волевой мужчина, который едва ли не похитил меня из отчего дома, чтобы сделать своей женой.

Нет.

Не он.

– Еще и врунья! Мои внуки – приличные мальчики и никогда не возьмут чужого! – продолжает кричать, как бешеная, свекровь, едва не брызжет слюной вокруг.

– Это не мы, мы ничего не трогали, – поддакивают мальчишки, осмелев от поддержки бабушки, и им вторит торжествующая Асия, которой выпадает, наконец, возможность поставить меня на место. Не нравится ей, что я, как младшая невестка, никогда не подчинялась ей, вот и пользуется тем, что может мне насолить.

– Мои сыновья – не девки, украшения им ни к чему, – резко произносит она и вздергивает подбородок, прищуривая и без того узкие глаза. – Вот узнает Булат о таком обвинении, будет оскорблен! Мы растим настоящих мужчин!

– Видишь, что эта девка из семьи Билаловых творит, сынок? Хочет рассорить нашу дружную семью, а ты еще и защищал ее! Ты только посмотри, она и дочь такую же нам воспитала! – кричит снова свекровь, когда ее слова подтверждают невестка и внуки. – А я говорила тебе, что дурная кровь Билаловых испортит наши гены!

Ее буквально потряхивает от гнева и набирающей обороты истерики, глаза выпучены, а скулы напряжены, делая ее лицо угловатым и страшным. Обнажается истинное лицо, которое она устала скрывать. Как и настоящее отношение ко мне и моей семье.

Она не понимает, что Амина – маленький ребенок, говорит с ней и обвиняет ее, как взрослую, и это становится уже красной линией для самой меня.

Во рту образовывается горечь, и я вдруг чувствую за собой вину, что из-за моего страха скандалов дочка повторяла за мной и тоже молча терпела паршивое к себе отношение со стороны бабушки.

Я не научила ее защищать себя.

Не показала, что нужно уважать в первую очередь себя.

Тряпка. Потому что я тряпка…

– Мамочка, это не я, не я, не я, – протягивает надрывно Амина и навзрыд жалобно плачет, отчего у меня в груди поселяется тоска и агония, пожаром распространяющаяся по всему телу.

– Я знаю, звездочка моя, ты ни в чем не виновата, – шепчу я дочери и смотрю ей прямо в глаза, проверяя, прислушивается ли она к моим словам. – Всё будет хорошо. Подожди меня пока внизу, побудь на кухне с тетей Олей. Я поговорю с бабушкой и папой, а потом мы пойдем домой, хорошо?

Я не хочу, чтобы дочка и дальше слушала необоснованные обвинения со стороны Гюзель Фатиховны, которая ее совсем не любит и при любой возможности раздает ей тычки.

Дочка немного успокаивается, когда чувствует мою поддержку, покорно спускается на пол и перед уходом снова болезненно всматривается в спину отца. В надежде, что он обернется и тоже скажет ей, что он верит ей, что не даст в обиду, ведь она папина звездочка.

Мне уже кажется, что этого так и не произойдет, как вдруг Саид и правда оборачивается, но я едва сдерживаюсь, чтобы не отшатнуться. Лицо его становится искажено от напряжения, мышцы сжаты, а глаза превращаются в безжизненное дно некогда полноводного озера.

– Немедленно собери бусины, Амина, – бросает резко дочери, не обращая внимания на ее слезы, а затем подлетает ко мне, грубо впивается пальцами в предплечье, причиняя физическую боль, и толкает к выходу. – А ты немедленно идешь на кухню и приготовишь всё к чаю. Ты невестка этого дома! Будь добра выполнять свои обязанности, раз материнские исполнить не можешь! И натяни на лицо улыбку!

Мне будто отвесили хлесткую пощечину.

Когда он сказал, что берет себе вторую жену, которая родит ему сына, мне казалось, большего унижения и представить себе сложно. Но он находит, чем меня удивить.

Не доверяет словам дочери. Обвиняет ее так же, как это сделала его мать. Даже не разбирается, поверив чужим наветам.

А меня отправляет прислуживать его сватам. Родственникам его второй жены. Улыбаться им, наливать чай и делать вид, что всё в порядке. Тихо-молча глотать слезы и обиду, не показывать, что внутри я на самом деле умираю.

– Чай не горячий, – фыркает мать Инжу, Салима Ильдаровна.

Полноватая, в длинном платье, закрывающем кисти рук и икры, она поправляет платок одной рукой, когда он съезжает набок, второй протягивает мне пиалу с недопитым чаем с таким недовольным видом, словно я ей туда плюнула.

Раньше она хорошо относилась ко мне, никогда не третировала и даже одобряла нашу дружбу с Инжу в школе, так как мои родители были уважаемыми и состоятельными людьми в нашем городе.

Сейчас же передо мной сидит стервозная мать моей соперницы, которая всем видом показывает, что я никчемная и нерадивая невестка. Даже не стесняется сделать мне следом еще одно замечание вслух, когда я, сжав зубы, забираю у нее из рук чашку.

– Нерасторопная первая жена у Саида, Гюзель, – цокает она и кривит губы. – Вот моя Инжу – послушная дочь, которая всё по дому делать умеет. Станет тебе отличной помощницей и любимой невесткой, Гюзель.

Она уж слишком сильно старается угодить новой сватье, постоянно называет ее по имени, будто смакует его. Я не удивлена, так как семья Хасановых хоть и ворочает большими деньгами, но уважением в городе не пользуется.

х старший сын, поговаривают, взял силой дочь высокопоставленного чиновника из Москвы, и сел в тюрьму, так что долгое время они вообще были не рукопожатными. И то, что происходит сегодня, никак не укладывается в моей голове.

Видимо, Гюзель Фатиховна так сильно ненавидит меня, что готова даже сесть за один стол с теми, кого раньше называла не иначе, как вторым сортом. И мать Инжу сразу чувствует болевую точку и давит на нее, пытаясь втереться к моей свекрови в доверие.

– И не говори, Салима, – фыркает Гюзель Фатиховна и режет меня темным взглядом. – Мало того, что девку родила, так теперь бесплодной стала. Еще неизвестно, от чего. Вон, у Дамировых старшая дочка гуляла по молодости, семью порочила, а теперь ей тридцать, никак забеременеть не может.

Я стоически терплю эти скрытые за, казалось бы, простыми разговорами оскорбления, но ни у кого нет сомнений в том, что это намек на то, что я не смогла родить Саиду сына, потому что ему неверна. Он был моим первым и единственным мужчиной, но я молчу, гашу в себе гнев и ярость, напоминаю, что делаю это для дочери, которая заперта наверху.

Свекровь устроила настоящую истерику с картинным обмороком и больным сердцем, да так натурально отыграла роль безутешной оскорбленной женщины, что на ее плач сбежались все сыновья и муж.

Гюзель Фатиховна редко использовала козырь здоровья и своего самочувствия, поэтому никто и не заподозрил, что она лжет и притворяется. Кроме меня и Оли, которая видит ее насквозь.

Вот только Саиду этого не объяснишь, да и слушать он мне не стал. Запер Амину с детьми и Асией в детской и запретил мне приближаться к комнате, пока я не успокою его мать. Та как-то умело убедила всех, что ей горько, что у нас такая не дружная семья, а я отказываюсь помогать ей с гостями.

Уж не знаю, как, но Саид, до этого считавший, что мне этом празднике жизни не место, кивнул и схватил меня грубо за локоть и практически спустил с лестницы вниз, в сторону кухни.

– Пока мать не будет довольна, домой не пойдешь! – рявкнул он, кивая на стол.

– Как же Амина? – простонала я тихо, не в силах говорить громче.

Меня буквально колотило от осознания того, что я стала заложницей в этом доме и буквально служанкой на побегушках у свекрови. Будь я решительнее, как Оле, дала бы всем им жесткий отпор, не побоялась бы скандала и криков, устроила бы разнос семье и Саиду при гостях. Но я, чувствуя отвращение к себе и своей слабости, опустила взгляд, пряча от мужа свои слезы, и медленно кивнула.

В другой ситуации я бы сумела подобрать ключик к сердцу Саида, ведь раньше мне казалось, что я его знаю, но сейчас даже не стала и пытаться. Не только потому, что считала свои попытки бесполезными. У меня язык не повернулся бы сказать ему хоть что-то приятное.

Он потерял право на мою ласку и любовь час назад, когда растоптал мои чувства, а своим ультиматумом и вовсе смешал мою гордость с грязью.

Но больше всего в тот момент я ненавидела себя. За то, что позволила унижать себя и свою дочь. Вот только что я могла против толпы агрессивно настроенного против меня народа? И некому мне помочь. Ни одного родного лица рядом, кто мог бы заступиться за меня, мое достоинство и мою честь.

Будь здесь кто-то из братьев, всё было бы по-другому, но отец запретил им приходить ко мне, наказывая за то, что посмела пойти против его воли. Ослушалась отцовского запрета, который должен был быть для меня нерушимым, словно каменные своды.

– Ты права, Гюзель, гены играют не последнюю роль, – цокает вдруг едва ли не над ухом громко мать Инжу. – Как говорится, от осинки не родятся апельсинки. Ох и крикливая у твоей невестки дочка. У меня аж уши заложило. Мы такого своим детям и внукам не позволяем. Они у нас все воспитанные.

– И не говори. Думаю отдать девчонку в какой-нибудь коррекционный центр, чтобы ее там научили уму-разуму. А потом и в школу-интернат подальше от дома. Когда родится наш внучек, не хочу, чтобы она представляла для него угрозу.

Свекровь цокает, а я снова с силой сжимаю зубы. Благо, кроме Салимы и Гюзель почти никто не трогает меня и не задевает. Родственницы Инжу как-то притихли, словно им неловко от моего унижения, не знают, куда себя девать от стыда за свою семью, а вот мужчины семьи Каримовых отводят взгляды и делают вид, что меня тут нет. Им самим неудобно, что их жена и мать оскорбляет члена семьи при посторонних, но и как-то пресечь они этот беспредел не решаются.

В этот момент я слышу, как кто-то грузно спускается со второго этажа. Уже по шагам узнаю Саида и беременную, еле как передвигающуюся Инжу. От госпитализации, когда приехала скорая, она отказалась, и что-то мне подсказывает, что ничего у нее не болело. Наверняка она разыграла ту сцену специально, чтобы привлечь к себе внимание и вызвать жалость. Показать мне, что мое мнение больше здесь никого не волнует.

Пока все смотрят на них, с тревогой посматривая на Инжу, которая охает и делает вид, что ей плохо, я незаметно наливаю в чай Салиме и свекрови остатки чая с чужих чашек. Добавляю кипятка и с усмешкой передаю им их пиалушки. Пусть наслаждаются чаем невестки этого дома.

Сверху царит полная тишина. Ни звука не раздается, пугая меня отсутствием детского галдежа и шума, к которому я привыкла.

Нервно посматривая на потолок, я стараюсь прислушиваться в надежде, что я просто на несколько секунд оглохла от стресса, но разговоры за столом слышны мне прекрасно.

– А она у тебя здоровая, Гюзель? На Айшу похожа, соседову дочку, такая же блаженная, сама с собой целыми днями разговаривает и по двору шатается, – цокает снова мать Инжу, но в этот раз ее оскорбления слышит Саид, который в отличие от других мужчин молчит и не вступает с ними в праздные разговоры о том, какое торжество закатить и кого позвать.

– Следите за языком, вы говорите о моей жене, – цедит Саид сквозь зубы, и за столом воцаряется молчание.

– Сынок, ты чего грубишь нашим… – пытается сгладить ситуацию свекровь и улыбается, отчего ее золотые коронки на восьмерках сверкают на свету ламп.

– Дилара – моя законная жена. Первая жена, к которой вы должны относиться с уважением.

Голос Саида звучит устрашающе и холодно, отчего даже у меня по телу расползаются мурашки. Он прищуривается, оглядывая всех за столом, словно проверяет, кто готов сказать ему хоть слово против.

Наши взгляды встречаются, и на секунду мне кажется, что передо мной снова сидит мой Саид.

Тот самый, что варил мне суп, когда я болела и не могла встать с кровати.

Тот самый, что подрывался во время моей беременности по первому зову и летел в ближайший супермаркет.

Тот самый, что дарил мне часто незначительные подарки, приятные моему сердцу, просто потому, что они напомнили ему обо мне.

Он никогда не заставлял меня подавать ему завтрак прямо в постель, как это делает его брат Булат, любимейший мамин сынок. Наша семья, несмотря на то, что мы оба из довольно патриархальных кланов, всегда старалась быть современной и развивающейся.

Мы не делили обязанности на женские и домашние. Конечно, в силу того, что я находилась в декрете, а Саид работал, всё по дому сейчас делала я, но он никогда не брезговал помочь мне, если я что-то не успевала. Мог и пропылесосить, и приготовить легкий ужин. Не попрекал меня куском хлеба и не утверждал, что место женщины на кухне, как и подобает испокон веков.

Но секунда проходит, наваждение испаряется, и передо мной снова сидит зверь, готовый растерзать меня.

Мои руки трясутся, когда я наливаю чай в очередную пиалу, а затем расплескиваю чай по столу и себе на колени, услышав сверху грохот и плач. Сначала мне в панике кажется, что это обижают мою девочку, которую я не сумела защитить, а затем до меня доходит, что это ревет кто-то из мальчишек Асии. Слышится даже ругань между пацанами, в то время как Амины совсем не слышно.

– Мне нужно проверить, как там дочка, – сипло произношу я с непривычки, так как давно молчу, и в горле пересохло. Еще не хватало тут со всеми чаи распивать, когда мое материнское сердце кровоточит ходит ходуном не на своем месте.

– Сиди! – резко выплевывает Гюзель Фатиховна и стреляет глазами на Олю, которая сидит в стороне, чтобы быть у меня на подхвате. Приносит второй вскипевший чайник, меняя его на мой остывший, подкладывает сладости в тарелки, играет роль “принеси-подай”.

Она не ропщет, уже привыкнув к таким порядкам в доме свекрови, но судя по ее жесткому взгляду и напряженной спине ее мужа Ахмета, дома его ждет выволочка и выторгованное обещание еще долго не приходить в дом к его родителям.

– Ольга, сходи и приведи девчонку, пусть тоже присоединяется, – говорит свекровь и кивает наверх, после чего Оля подрывается и прищуривается, глядя на женщину с подозрением.

Я же воодушевилась, что мне не придется прорываться на второй этаж, чтобы вызволить ее. С первого этажа до выхода рукой подать, так что мы просто сбежим и больше сюда не вернемся.

Во рту появляется горечь, когда я думаю о том, что дома у нас с ней больше нет.

Я не смогу жить в том доме, где мы живем с Саидом, зная, что теперь у него вторая жена. В отличие от него, я не обольщалась насчет нее и знала, какой хитрой змеей она была с самого детства. Всегда строила из себя невинную овечку, в то время как сама строила козни и не раз подставляла меня.

Не счесть, сколько слез я пролила из-за нее в подушку, а теперь она взялась за меня по-крупному.

Украла у меня мужа и…

Я опускаю глаза на ее живот, который прекрасно виден, когда она сидит и бесстыдно облокачивается о Саида.

… и сына, о котором я так мечтала…

– Садись около Инжу, Амина, – слышу я вдруг ласковый голос свекрови и цепенею, удивленная, как быстро она меняет тактику поведения. Либо она нездорова, либо и правда хорошо играет разные роли.

Я перевожу взгляд на Амину, которую за руку ведет Оля, и уже хочу подорваться, как вдруг у меня отказывают ноги. Затекли, вызывая неприятные ощущения, и я вынужденно замираю, привыкая к новому положению тела.

– Познакомься, Амина, это твоя вторая мама Инжу, она скоро родит тебе братика, – продолжает соловьем разливаться свекровь, и никто ее не останавливает.

Я уже открываю рот, чтобы возразить и наконец взорваться. Мало того, что ко мне она относится, как к наемной прислуге, так еще и дочку втягивает во взрослые игры, не думая о детской психике.

– Мама! – предостерегающе произносит Саид.

На его скулах играют желваки, и он всем видом демонстрирует, что его не устраивает присутствие ребенка за столом. Вот только я замечаю, что на дочь он даже не смотрит, старательно делает вид, что ее нет.

От этого на сердце становится горько и больно, ведь я до сих пор помню, что когда она родилась, он ликовал и искренне благодарил меня за дочь. Не спал ночами, когда у нее болел животик, резались зубки. Давал мне поспать, а сам качал Амину на руках.

И тем резче контраст с тем, каким он был, и каким предстает сейчас.

Равнодушным отцом, которому плевать на свою дочь.

Амина жмется к ноге Оли и волчонком посматривает на Инжу, не понимая, что происходит. Я же наконец выпрямляюсь и иду к ней, не собираясь больше идти на поводу у этой ненормальной семейки. Дочка видит меня и сияет от облегчения, но затем мы обе с ней снова смотрим на свекровь.

– Ты будешь помогать Инжу ухаживать за своим братиком, Амина, ты старшая сестра. Ты ведь хорошая девочка? – игнорирует она сына, меня и остальных, и вкрадчиво спрашивает у Амины.

Меня же будто бьют под дых.

Хорошая девочка должна быть идеальной и всем угождать. Быть послушной и немногословной, молчать, когда требуется, и говорить только с разрешения старших.

Хорошая девочка должна быть удобной…

Удобной…

Я сжимаю кулаки и отпускаю все свои установки, вбитые в меня с детства. Пусть я стала одной из этих женщин, которые позволяют вытирать об себя ноги, но дочь превратить в прислугу второй жены мужа я не дам. И плевать, что скажут обо мне и моей семье в городе.

Моя кровь буквально кипит от обиды и подкативших к глазам слез, застилавших мне обзор на всё семейство Каримовых, которые ведут себя так, будто второй брак для мужчины – это в порядке вещей.

Конечно, я выросла в среде, где явление вторых и третьих жен не порицалось и было вполне обычным, но в моей семье такое было не принято.

Пусть брак родителей когда-то и случился по договору, но со временем они прониклись друг к другу уважением и полюбили. Отец никогда бы не посмел унизить мать тем, что привел бы в дом вторую жену.

Это в арабских странах принято, что для каждой из четырех жен, которые разрешены по шариату, мужчина должен купить отдельный дом и обеспечить теми же условиями и благосостоянием, что и любой другой.

Если бы мы жили так, как и было когда-то предписано, то муж спросил бы разрешения взять вторую жену у первой, не стал бы ее ставить перед фактом.

Но реальность такова, что мужчины, избалованные вседозволенностью и деньгами, творят что им вздумается. А даже если у них нет финансов, чтобы обеспечить даже одну семью, не то что вторую или третью, они пользуются тем, что женщина сидит дома и воспитывает детей, не обладает правом голоса и полностью зависит от мужа. Не может даже уйти, потребовать развода, так как в отчем доме ее не примут, а денег, чтобы вырастить детей и прокормить их и себя у нее зачастую нет.

Я с детства насмотрелась на семьи одноклассниц, где матери считали мужей чуть ли не богами, заглядывали им в рот и боялись хоть слово сказать поперек. И боялась… Боялась, что мне не повезет так же, как когда-то повезло маме. Отец позволял ей абсолютно всё, чего бы она не захотела. Не ограничивал и не следил строго за тратами.

А теперь… Все мои надежды, что я проживу такую же счастливую жизнь, будучи за мужем, как за каменной стеной, вмиг рухнули.

Больше всего я опасалась, что буду одной из тех молчаливых женщин, которые терпят унижения и позволяют обижать своих детей.

Чуть было не стала…

– Моя дочь не станет прислугой для вашего внука! – цежу я сквозь зубы, оскалившись и глядя на свекровь с болезненным гневом.

Прячу дочку себе за спину, чувствуя, как сильно дрожит ее тело. Становится горько и тошно от того, что она плачет беззвучно, чтобы никто не заметил ее слез. Боится, что наругают за проявление нежелательных в этом доме для свекрови эмоций.

– Ты всё не так поняла, Дилара, – вклинивается в разговор Инжу и касается одновременно руки Саида.

Я не могу не обратить внимание на движение ее пальцев, которые поглаживают его по кисти. Она вся жмется к нему, словно хочет поставить на нем печать принадлежности, чтобы все знали, что она с ним спит. Что именно он автор ее живота.

– И что же я не так поняла? – едва не шиплю я, когда моя грудная клетка ходит ходуном от гнева и раздражения.

Все в этом доме принимают меня то ли за дурочку, то ли за умалишенную. Смотрят, как на ненормальную, будто не понимая причин моей обиды.

– Ты не сердись на нашу маму, – снова добавляет она, и мне так и хочется закричать, что Гюзель Фатиховна мне не мать, а свекровь, которая меня недолюбливает и при любом удобном случае вставляет между ребер иглу, желая меня ранить.

– Я сама решу, какие мне эмоции испытывать!

– Это была моя идея, чтобы какое-то время Амина пожила с нами, – уже неуверенно снова произносит Инжу и каким-то беспомощным и неуверенным взглядом смотрит снизу вверх на Саида.

Мой муж же всё это время молчит и буравит взглядом Амину, которая выглядывает из-за моих ног, цепляясь пальцами мне в бедра. Становится неприятно, что он пропускает чужие оскорбления в нашу с дочкой сторону мимо ушей, но я не удивлена, что не понимает двойного дна в словах Инжу и своей матери.

Кажется, ему уже всё равно, что меня унижают в этом доме.

Он даже не хотел видеть меня здесь сегодня. Пытался выгнать, грубо толкая к выходу.

Если бы не дочь, я ушла бы еще тогда. Пусть и было бы обидно, что он поступил со мной так бездушно, но я бы хоть не испытывала позора, обслуживая гостей его матери и родственников Инжу.

Когда до меня доходят ее слова, мне будто отвешивают пощечину. Хлесткую. Резкую. Неожиданную и отрезвляющую.

– С нами? – повторяю я за ней, как эхо.

– Саид не сказал тебе? – чересчур жалостливым голосом интересуется Инжу, и я готова расцарапать ей лицо в кровь, в то время как остальные смотрят на нее, как на ангела, спустившегося с небес.

– Не сказал что?!

– Он купил нам дом напротив вашего. Ты же не против, что он поживет со мной до родов? Я, конечно, не буду возражать и стану после родов делить его с тобой поровну, ведь у вас тоже дочка, да и по шариату так положено, но сейчас мне как никогда нужна его поддержка, ведь у меня третий триместр уже. Вот я и предложила ему, чтобы Амина пожила с нами. Мы подготовим ее к тому, что у нее родится братик, да и она не будет обделена вниманием отца.

Она продолжает расписывать, как всё будет хорошо, когда мы договоримся о том, как будем делить мужа и мою дочь, а у меня кружится голова.

Инжу делает упор на то, что не будет обижаться и готова отправлять ко мне Саида, ведь я тоже его жена, а я едва не хохочу, чувствуя, будто мир вокруг меня сошел с ума. Перевернулся с ног на голову, лишившись разума и логики.

К глазам после ее слов подкатывают слезы горечи от очередного предательства. Я перевожу взгляд на Саида, пытаясь отыскать в нем хоть отголоски моего мужа, которого я когда-то полюбила и считала благородным мужчиной, но встречаюсь с айсбергом, которому нет никакого дела до моих эмоций.

Инжу же улыбается, и, кажется, только я вижу, каким злым торжеством горят ее глаза. Пользуясь тем, что все одобряют ее действия, добивает меня окончательно.

– А ты сможешь приходить к нам в гости, Дилара. Наконец, снова понянчишь малыша. Ты ведь уже бесплодна, тебе это только в радость… Ой… Прости, я не хотела тебя обидеть.

Я отшатываюсь.

Она бьет по-больному.

И всё это под маской напускного сочувствия.

У меня спирает дыхание, а под ребрами словно проворачивают прутья, разрывая мои внутренности в кровавые клочья.

Я крепко сжимаю руку Амины и отступаю.

Нет.

Ни за что.

Она отобрала у меня Саида, но дочь я ей не отдам.

Когда мы с Аминой выходим из дома, Саид порывается вдруг отвезти нас, но на него наседает мать, а на второй руке повисает Инжу, которая начинает плакать и причитать, что это она во всем виновата.

Строит из себя жертву, играя на мужских чувствах, и мне противно не то что смотреть, но и слушать, как она умело манипулирует моим мужем.

Моя машина стоит за пределами двора, так как свекровь никогда не разрешает мне парковаться внутри, причитает, что она занимает место, а портить свои клумбы, которые вообще находятся в пяти метрах слева от дорожки, никому не позволит.

Вот только запрет распространяется лишь на меня.

Поджав губы, я быстро беру дочку крепче за руку и практически бегу в сторону ворот, опасаясь, что нас могут остановить.

Нет никаких сил больше находиться в обществе семейства Каримовых, которые решили, видимо, что я для них с сегодняшнего дня не просто девочка для битья, но и второсортная жена и невестка.

Бракованная.

Не способная родить сына и продолжить их род.

А значит, и церемониться со мной больше не надо и притворяться, что я хоть что-то для них значу.

Не покидает чувство, что все эти годы Саид умело притворялся любящим мужем и отцом, чтобы в один день растоптать меня и скинуть с небес на землю, чтобы мне было побольнее.

Унизить род Билаловых через поколение.

Вонзить нам нож в спину и всем растрепать, что их дочь – пустоцвет, который ни на что большее, чем работа по дому, не годится. Что их внучка, в чьих венах течет кровь Билаловых, станет прислуживать наследнику Каримовых от второй жены.

И это даже не мои страхи или фантазии. Свекровь с удовольствием рассказала новым сватам о моем якобы бесплодии. Опозорила меня с одной единственной целью. Знала, что мать Инжу – первая сплетница в городе. Так что завтра все будут знать самые мельчайшие и грязные подробности про меня и семью Билаловых. Мою семью.

Не удивлюсь, если всё это был тщательно продуманный план Гюзель Фатиховны, которая даже спустя несколько десятков лет никак не успокоится, не желает отпустить обиду отвергнутой женщины.

Становится страшно, что даже наш брак с Саидом – ее изощренный план мести, но даже для нее это слишком. Разве стал бы нормальный человек делать подобное? Вести себя так жестоко и мерзко, как не относятся даже к самому злейшему врагу?

Я еле сдерживаю слезы, пытаюсь сглотнуть ком в горле и вдохнуть побольше кислорода в легкие, чтобы не расплакаться, но это невероятно трудно, так как сегодня мой мир просто-напросто рушится, оставляя часть моей души под завалами.

– Мама, папа теперь тоже нас не любит? Считает, что мы грязные? – вдруг слышу я тихий жалобный голосок Амины, когда я усаживаю ее в детское кресло на заднем сиденье машины.

Замираю, отвлекаясь от собственных уничижительных мыслей, от которых мне становится еще хуже и горше, и в неприятном удивлении смотрю на дочь.

Ее нижняя губа дрожит, щечки покраснели, а глаза мокрые, словно и она вот-вот расплачется от обиды и чужого глумления.

Ее черные волосы, заплетенные в косу, растрепаны и торчат во все стороны, отчего она еще сильнее напоминает мне раненого жестокими людьми вороненка, и это меня отрезвляет.

Заставляет взять эмоции под контроль.

– Ну что ты, звездочка моя, конечно, нет, – как можно ласковее произношу я и наклоняюсь над дочкой. – Просто папа плохо себя чувствует, приболел, поэтому такой злой.

Я, конечно, понимала, что после сегодняшнего скандала у нее в голове появятся вопросы, но у меня совсем не было времени, чтобы понять, как себя вести и что говорить.

Отец мало того, что ни разу ее не приобнял, даже делал вид, что ее не существует, так еще и привел в дом какую-то женщину и заявил, что у нее появится братик, которого она обязана любить.

Конечно, ребенок подумает о худшем. Посчитает, что это он виноват, будет думать, как заслужить прощение. Но такой судьбы я своей дочери не хотела.

В этот момент ненавижу Саида сильнее.

Неужели нельзя было вести себя, как взрослый? Не переносить на свою дочь гнев, направленный на меня.

Урод. Какой же он урод…

– С чего ты взяла, что он считает, что мы грязные? Мы ведь с тобой каждый день моемся, – улыбаюсь я, в то время как у самой сердце кровью обливается от мыслей, что я вру.

Я совсем не уверена, что Саид нас любит. Сегодня я увидела его в другом свете. Жестоким. Равнодушным. Бессердечным. Но никак не любящим и уж тем более добрым.

– Бабушка часто говорит, что в нас течет грязная кровь, – шепчет Амина и тем самым поднимает бурю в моей груди. Меня бросает в жар и пот, а в ушах шумит, отчего даже кружится голова.

– Бабушка так шутит, – шепчу я, а сама готова придушить мать Саида, но пока всё это лишь в моих фантазиях.

Никто не даст мне к ней и пальцем прикоснуться в ее же доме.

Многочисленные сыновья Гюзель Фатиховны, скорее, сломают мне руку, чем дадут дать ей не то что затрещину, но даже тычок.

– И про братика тоже шутит? – с надеждой спрашивает Амина, но я сглатываю ком под ее внимательным взглядом, в котором я вижу ожидание положительного ответа.

Не решаюсь соврать в этот раз.

Настроение Саида сменится.

Он так грубо вел себя с дочкой наверняка из-за недовольства мной, так как был раздражен из-за моего непрошеного присутствия при знакомстве семьи с беременной Инжу.

А вот ребенок в ее утробе никуда не денется.

Родится в срок и будет радовать своих родителей и бабушек с дедушками своим полом и “чистой” кровью, о которой так грезила Гюзель Фатиховна.

И тогда Амина поймет, что я жестоко ее обманула.

Нет.

Так разрушить ее доверие я не могу.

– Нет, звездочка моя, не шутит, – вздыхаю я и приглаживаю растрепанные волосенки дочери. – У твоего папы от другой тети скоро родится сын, но это не значит, что папа будет любить тебя меньше.

– Но бабушка будет, она меня вообще не любит, – бурчит Амина, и мне на это нечего сказать. Даже врать не хочу, чтобы ее успокоить. Она и не поверит, ведь и сама своим детским сердечком всё понимает.

– Главное, что я тебя люблю, – тихо говорю я, надеясь до нее достучаться, но она поджимает обиженно губы и вдруг произносит то, что заставляет меня оцепенеть.

– Если бы я родилась мальчиком, меня бы все любили. И эта тетя не появилась бы! Почему я родилась девочкой?

Она пока не поднимает вопрос про другую тетю Инжу, не понимает еще, что означает “вторая жена”, но делает свои уж слишком недетские выводы.

Неправильные и причиняющие мне боль.

Такой виноватой я себя в жизни еще никогда не ощущала.

Если бы только я выбрала себе в мужья не Саида…

А мужчину из другой семьи, которая приняла бы не только меня, но и моего ребенка…

Тогда бы Амине не пришлось страдать от нелюбви бабушки и ее бесконечных напоминаний, что мальчики гораздо лучше девочек.

И она не захотела бы родиться мальчиком, о котором так грезит свекровь.

Я хочу убедить ее, что и девочкой быть неплохо, как вдруг слышу резкий стук двери, а затем приближающиеся шаги. Сердце начинает стучать с такой частотой, что у меня закладывает уши, и я резко отстраняюсь от дочери и захлопываю дверь.

А когда сажусь на водительское сиденье и завожу машину, вижу, как в нашу сторону бежит Саид.

Злой.

С хмурым взглядом и сведенными к переносице бровями.

Сжимает кулаки и выглядит так, будто хочет схватить меня за шиворот и потащить обратно в дом, чтобы снова заставить подчиняться его матери или же будущей жене.

Я вжимаю ногу в педаль газа как раз в тот момент, когда он подходит к двери с моей стороны и уже тянется ее открыть.

Машина резко трогается с места, а я с облегчением смотрю в зеркало заднего вида, где отражается оставшийся на месте Саид.

Ему больше не удастся унизить меня или заставить подчиняться.

Любящая семья.

Верный и внимательный муж.

Иллюзия счастливой жизни.

Всё это остается в прошлом.

И мне там больше нет места.

Домой я больше не вернусь.

Ни за что и никогда не переступлю порог дома, в котором когда-то была счастлива.

Меня всё еще потряхивает от выброса адреналина в кровь, но я обеими руками держу руль и внимательно смотрю на дорогу.

Пусть это не трасса, а улицы между частными двухэтажными домами, никогда не знаешь, откуда внезапно может выскочить пешеход.

Родители живут в другом конце коттеджного поселка, так что я радуюсь тому, что не пришла к свекрам пешком, а взяла машину. Иначе мы бы с дочкой не сумели выбраться, и Саид перехватил бы нас, никуда не отпустив.

Ему никогда не нравилось ходить в гости к моим родителям, где, как они всегда говорил, его не уважают и всячески дают понять, что не принимают его в семью.

Я едва не усмехаюсь от этой мысли. Сейчас бы многое отдала за то, чтобы вернуть ему его же слова.

Будто бы меня в семье Каримовых считали своей.

Нет.

Я для них была и остаюсь швалью, о которую можно и нужно вытирать ноги. И это моя вина, что я позволяла так с собой обращаться.

Периодически поглядываю в зеркало заднего вида на дочь, но Амина всю дорогу молчит, даже не радуется, когда мы подъезжаем к знакомым воротам.

Пусть мы с Саидом и Аминой не так уж и часто навещаем моих родителей, но она всегда в такие дни была воодушевлена, ведь в этом доме ее любят и никогда не шпыняют.

Невольно вспоминаю ее убежденность, что если бы она родилась мальчиком, то ее бы все любили, и замечаю работу мыслей в ее глазах.

– Солнышко, что у тебя в руке? – спрашиваю я, кивая на сжатый кулачок.

Она даже не разжимает пальцы всю дорогу, словно в ладони что-то настолько важное, что она боится потерять свое сокровище.

Вместо ответа Амина поджимает губы и опускает голову, скрывая от меня выражение своего лица, и вызывает тем самым тревогу.

Я паркуюсь чуть подальше от ворот, чтобы не загораживать проезд, и разворачиваюсь, отстегивая на ходу ремень безопасности.

– Амина, – произношу осторожно, но не строго, чтобы не напугать дочь.

Она всё равно вздрагивает, а затем ее плечи начинают трястись, словно она плачет.

Я выскакиваю из машины и открываю пассажирскую дверь с ее стороны. Касаюсь ее лица и заставляю посмотреть на меня. Так и есть. Заплаканное личико, опухшие веки и щеки. И слезы, которыми наполнены ее глаза.

Я сглатываю ком и не нахожусь с тем, что сказать, и просто трогаю ее сжатый кулачок. Она нехотя разжимает его, и на ее ладони я вижу жемчужную бусину. Одну из тех, что Саид заставил собирать ее по всей комнате.

– Я не брала украшения. Я не воровка! – едва не кричит Амина, и я прижимаю ее к себе.

Поглаживая по голове, убеждаю ее, что верю ей. Думаю, именно это и нужно дочери. Знать, что хотя бы мать не верит мальчишкам, которые и обвинили ее в воровстве.

Во двор мы заходим, когда она успокаивается и становится вдруг аморфной. Сказывается стресс, но именно это меня и беспокоит. Она хоть и маленькая, но мысли в ее голове совсем недетские.

Машин во дворе нет, а это значит, что мужчин дома нет. Только охрана, патрулирующая территорию, и мама.

Я чувствую облегчение, так как мне бы поговорить с ней тет-а-тет.

Отец не поймет меня, когда я скажу ему о предстоящем разводе, а вот мама сумеет убедить его не пороть горячку. Сейчас отчий дом – то единственное место, куда мы с Аминой можем вернуться.

Вид матери в привычном глазу образе – в длинном закрытом платье синего цвета, однотонным белым платком на голове, который полностью прикрывает волосы, – вызывает теплые чувства, словно я наконец оказалась дома. По-настоящему дома.

– Дилара? Почему не предупредили, что навестите нас? Отца с братьями нет, но я бы хоть сказала Наире приготовить что-нибудь вкусное к вашему приезду, как раз сейчас обедать садимся, – удивляется мама и улыбается при виде нас.

Сразу же целует Амину в щечку, пока не замечая ее расстроенного личика. Несмотря на то, что у нее есть и другие внуки, от сыновей, моих братьев, детей она не делит. Относится ко всем одинаково ласково и справедливо.

– Мы с Аминой одни, мам. А от обеда не откажемся, мы с утра ничего не ели.

– Ты никогда не приходила к нам без мужа, дочка, что-то случилось? – настороженно подмечает мама, когда открывает входную дверь, но внутрь нас пропускает.

Лицо ее сразу мрачнеет, когда я не отвечаю на ее комментарий и просто отвожу стыдливо взгляд.

Когда мы разуваемся, я снова смотрю на мамино лицо и с неприятным удивлением вижу, что улыбка с ее лица спадает, как не бывало. От хорошего настроения не остается и следа.

Я прогоняю плохие мысли прочь, так как всю дорогу и так накручиваю себя.

Замечаю мамину помощницу Наиру и прикусываю губу, раздумывая, как бы рассказать всё матери наедине. Вот только она меня опережает, буквально читает мои мысли и намерения, пока я не успеваю даже рта раскрыть.

– Я надеюсь, что вы с мужем просто поссорились, и ты приехала ко мне просить совета, как помириться? – спрашивает она, как только отправляет Амину мыть руки перед обедом.

Вопрос матери звучит предостерегающе. Будто она заранее предупреждает меня, что примет только это объяснение.

Я не удивлена, что она сразу считала причину моего приезда. Мама всегда была женщиной проницательной и мудрой, и в этот раз чутье ее не подводит.

– Нет, мама, мы с Саидом не поругались. Он привел в дом вторую жену, и я не стану терпеть такого унижения. В понедельник подаю на развод.

Воцаряется напряженная тишина.

Недолгая и, как оказалось, благословенная.

– Не вздумай разводиться, Дилара! – шипит мама, заставив меня отшатнуться от вида ее искаженного негодованием лица. – Отец не допустит такого позора в нашем роду. Хоть что делай, но ты должна остаться замужней женщиной. Билаловы не разводятся!

Мама непреклонна. Поправляет свой платок и хмуро щурится, разглядывая меня с осуждением.

И ее взгляд, полный неодобрения, окончательно деморализует и ставит меня на колени.

Я пришла к ней поделиться своими страхами и болью, что муж ко мне охладел и так гнусно предал, но не получила в ответ никакой поддержки.

С горечью сжимаю зубы и с болью смотрю в лицо матери.

– Саид привел в дом вторую жену, мам. Как я могу сохранять этот брак? – с горечью произношу, глядя ей в лицо. Женщине, которая родила меня, а сейчас не желала слушать моих доводом.

Я всё еще с надеждой пытаюсь достучаться до нее, до она сурово сжимает зубы и резко качает головой из стороны в сторону.

– Я знаю, дочь. Но что изменилось? Инжу носит ребенка Саида уже месяцев семь, а ты взбрыкнула только сейчас, когда он решил взять на себя ответственность за нее и будущего ребенка?

В ушах у меня шумит, и мне даже кажется, что я ослышалась.

Откуда мама знаешь, что беременной от Саида оказалась именно моя одноклассница Инжу? Даже я не знала этого до сегодняшнего дня.

– Мама… – хриплю я, чувствуя, как грудная клетка сжимается, а сама я хватаюсь рукой за шею, боюсь вдруг, что не смогу дышать. Хватаю ртом воздух и неверяще продолжаю смотреть на маму.

– Только не говори, что не знала, – отвечает она грубовато и даже как-то зло. Никогда еще не видела ее в таком гневе, а уж чтобы он был направлен на меня, такое мне даже в страшном сне не могло присниться.

– Откуда ты узнала? Почему не открыла мне глаза? – шепчу я надрывно и прислоняюсь к стене.

Ноги не держат, коленки дрожат, а дыхание до того прерывистое, что пульс учащается, заставляя мое тело лихорадочно дрожать, словно в преддверии панической атаки. Давно их у меня не было.

– Весь город знает, с кем проводит время Саид Каримов. Но хорошая женщина не лезет в чужой брак, я тебя ведь этому учила, Дилара, – сурово произносит мама, сжимает в пальцах ткань платья у бедра, а затем кивает помощнице, когда из уборной выходит Амина.

Наира умело увлекает дочку в кухню, посулив сладости перед обедом, пока никто не видит, а я боюсь обернуться. Не хочу, чтобы дочь снова увидела меня слабой и никчемной.

Если в доме свекрови я еще как-то держалась, то оказавшись в отчем доме и получив очередную пощечину, окончательно падаю. Мне будто напополам ломают хребет. С хрустом и треском.

– Хорошая женщина всегда знает, что происходит в жизни мужа, – повторяю я ее наказ, с которым она провожала меня в супружескую жизнь.

Тогда ее наставления я восприняла, как советы от матери дочери, а сейчас смотрю на них под другим углом.

Они кажутся мне неправильными и искаженными, уродующими мою действительность.

– Я плохая жена, мама, ты это хотела сказать? Но разве Саид не плохой муж, что предал меня, взял вторую жену, не поставив меня в известность, не спросив разрешения, как подобает по традициям? – снова я пытаюсь воззвать к ее сочувствию, но тщетно.

– Я тебе с детства внушала, что в жизни всё не так, как на бумаге, Дилара. Мужчина – глава семьи, у него стресс, и женщина должна закрывать глаза на его слабости, – чуть мягче снова говорит мама, и я едва не отшатываюсь, чувствуя, как меня снова начинает трясти.

На этот раз от возмущения от ее слов и убежденности, что мужчина в жизни женщины чуть ли бог, которого она должна боготворить и уважать.

– И что ты предлагаешь? Чтобы я закрыла глаза на предательство Саида и жила дальше, как ни в чем не бывало? – с горечью выплевываю я, не скрывая своей язвительности и обиды.

Мама прищуривается и какое-то время молчит, изучает меня и тяжко вздыхает. Пытается даже приобнять, но я отхожу. На физическом уровне не хочу, чтобы она меня касалась. Не после того, как оттолкнула меня, когда я так хотела получить ее поддержку.

Становится неприятно.

Она говорит с таким уверенным и непоколебимым видом, словно сама так и делает. Закрывает глаза на похождения отца. Позволяет ему эти “слабости” на стороне, прикрываясь тем, что участь каждой женщины – сохранить брак ради детей и мнения общества.

– Ты знаешь своего отца, он не пустит тебя на порог. Ты сама выбрала выйти замуж за сына Гюзель, так что терпи молча, как мы все терпим, такова наша женская доля. И не смотри так на меня, я тебе дельный совет даю. У тебя малолетняя дочь, ее еще нужно поднимать. Или хочешь опозорить нашу семью еще сильнее? Чтобы мы с отцом со стыда сгорели, что у нас есть разведенка в семье?

Я молчу, так как знаю свою мать. Это бесполезно. Что бы я ни сказала, на всё у нее один ответ. А я всего лишь пришла в то место, которое считала домом. Где надеялась получить хотя бы моральную поддержку.

Подруг у меня не было, так как я выросла в строгой патриархальной семье с традиционным уклоном, и большую часть свободного времени проводила дома. Женщинам нашей семьи запрещалось выходить из дома без сопровождения мужчин, а отец и трое старших братьев чаще пропадали на работе.

Так что в отличие от своих одноклассниц, я не ходила с ровесниками в кино, на свидания или экскурсии, если кто-то из старших был занят. И встреча с Саидом, моим будущим мужем, стала для меня глотком свежего воздуха.

Высокий. Темноволосый. Статный. Уверенный в себе. Саид всегда был таким, излучал превосходство и собранность, что и привлекло когда-то мое внимание. Будучи бизнес-партнером моего старшего брата Амира, он часто бывал в нашем доме, где я наблюдала за ним лишь украдкой.

Уже после я узнала, что и он меня приметил сразу, строил планы, как ко мне подступиться и завоевать.

Он как-то умел убеждать Амира брать меня с собой на их вылазки в горы или на сплавы по реке, так что благодаря Саиду я узнала, что такое настоящая свобода. Неудивительно, что я влюбилась в него без памяти, а когда он сделал мне предложение, не раздумывая, согласилась.

Мой отец пророчил меня в жены сыну своего друга детства, нашего круга и нашей крови, так что мой выбор сразу не одобрил и запер в доме, чтобы я подумала над своим поведением. Досталось тогда и Амиру, который проворонил под своим носом мою неуместную для них влюбленность.

Отец выгнал Саида с порога, даже не став слушать его заверения, что он сумеет позаботиться обо мне, и уже договорился о моем скоропалительном браке, но от незавидной участи меня тогда спасла Амина, которая так сильно хотела появиться на свет, что поспешила обосноваться в моем животе.

Повезло, что мать жениха оказалась подозрительной и строгих нравов, потребовала проверку моей невинности и не зря. Я оказалась беременной от Саида, и отцу не оставалось ничего другого, как отдать меня замуж за того, кто, как он до сих пор считает, обесчестил его дочь.

Поэтому я и надеялась, что родители будут рады, что я разочаровалась в браке и собираюсь вернуться домой. Саид ведь никогда им не нравился.

Я думала, что мама, узнав о второй жене и выкрутасах свекрови обнимет меня, успокоит и убедит, что они с отцом всегда помогут мне и дочери, что будут рады, если мы вернемся домой, что не позволят родной дочери быть униженной.

И как я могла забыть, что добрая и ласковая она только тогда, когда все вокруг живут по традициям и строго установленным правилам?

Как могла обмануться и поверить, что найду у нее утешение?

Всё, что волнует Бану Газизовну Билалову, это репутация. И мнение главы семьи, ее мужа и моего отца.

– …хочешь опозорить нашу семью еще сильнее? Чтобы мы с отцом со стыда сгорели, что у нас есть разведенка в семье?

Слова матери и ее обвиняющий тон до сих пор стоят в ушах, а она продолжает смотреть на меня, требуя ответа.

– Сейчас двадцать первый век на дворе, мама, что в этом такого?

Я нахожу в себе силы на ответ, но вызываю у нее лишь раздражение. Она хмурит брови, поджимает губы и качает головой.

– Неважно, какой на дворе век, дочка. Быть разведенкой в наших краях – позор. Хочешь навлечь его на наши с отцом седые головы? А то, что взял Саид вторую жену, так будь умнее. Сделай так, чтобы он тебя больше ценил, а к Инжу со временем остыл. Роди ему сына, как того хочет каждый мужчина.

– Ты же знаешь, я не могу, – шепчу с обидой, ведь и она бьет по-больному.

– Тогда чего удивляешься, что Саид нашел ту, что может? Всем нужен наследник, продолжатель фамилии, так испокон веков заведено, и не нам традиции нарушать.

– То есть если бы отец привел в дом вторую жену, ты бы стерпела? – задаю я встречный вопрос и касаюсь ладонями своих щек. Они горят, и мне бы остудить их в ванной, но я не могу и с места сдвинуться, до того ошеломлена таким разговором с матерью.

– Муж не может вторую жену привести в дом к первой. Обязан ей другой дом купить, негоже двум женщинам на одной территории хозяйничать. Тогда мира не будет в семье, – недовольно цокает мама и тянет руку к моей голове, но я отшатываюсь. Не хочу, чтобы она меня касалась. – Разве ж муж сказал тебе готовить спальню для Инжу?

– Нет. Купил ей отдельный дом, – цежу я сквозь зубы, вспыхнув после воспоминаний о пережитом в доме свекрови унижении.

– Умный мужик Саид, в отца пошел, не в мать.

Странно слышать от матери похвалу в сторону мужа, ведь и она недолюбливает его, так как он – сын ее заклятой подруги Гюзель.

– Ты себя слышишь, мама? Твою дочь унижают, а внучку хотят сделать прислужницей при наследнике Саида, а ты твердишь о том, что вам с отцом будет стыдно, если я разведусь, – с горечью произношу я и с какой-то надеждой смотрю на мать.

Она меньше меня ростом на полголовы, но несмотря на это, мне кажется, что это она смотрит на меня сверху вниз.

– Не говори глупостей. Амина – девочка и обязана помогать по дому, в будущем ей эти навыки пригодятся. Да и ты, если была бы постарше мальчиков, помогала бы мне с их воспитанием.

– Не припоминаю, чтобы старшие братья со мной возились. Наоборот, с десяти лет я прибиралась в их комнатах, хотя они были уже взрослые, – выплевываю с обидой, ведь мне всегда казалось такое положение вещей несправедливым.

Конечно, братья всегда ко мне хорошо относились, никогда не обижали, но в доме они ничем не помогали. Из них растили помощников отцу, в то время как меня мать использовала в качестве рабсилы. У нас были горничные с самого моего детства, но мать лично муштровала меня, чтобы я была хорошей хозяйкой и в будущем не посрамила их с отцом.

– Дочь – это лицо и честь семьи, Дилара, И наши лицо и честь всегда должны чистыми и благородными, – любил всегда строго повторять отец, и эта мысль вдалбливалась в меня с самого детства. Я не смела роптать, ведь его слово в доме – закон, но как же тяжко было осознавать, что в других семьях всё по-другому. По-современному.

– С какой стати моя дочь должна помогать любовнице ее отца?! – едва не кричу я в истерике, начиная окончательно выходить из себя.

Меня буквально колотит, а сердце бьется о ребра, обтачивая их до остроты.

– Не кричи на меня. Не в своем доме находишься, – осекает меня холодно мать и прищуривается. Дает понять, что не потерпит такого поведения с моей стороны в собственном доме.

– Мама, зачем ты так со мной? Я ведь твоя дочь, – стону я и сжимаю зубы, сдерживая рвущиеся наружу слезы.

– Как только ты вышла замуж, стала дочерью Гюзель, Дилара. Стала частью семьи Каримовых. Признаю, с Аминой перегнула, но и настраивать дочку против новых детей Саида не смей. Испортишь ей жизнь, привьешь современные манеры, и тогда девчонка отобьется от рук. Никто ее не возьмет тогда замуж, такой ты ей хочешь судьбы?

Мама голоса не повышает, но говорит достаточно жестко, чтобы меня приструнить.

Я же будто теряю ориентир и вся скукоживаюсь, даже голову опускаю, не в силах достучаться до родной матери, которая должна быть на моей стороне.

В этот момент слышу вдруг шум во дворе и резко вскидываю голову. Сердце заходится ходуном, тело покрывается холодным потом, а в голове бьется мысль, что если это отец, то он, науськанный матерью, может взять меня за волосы и вернуть мужу, чтобы не позорила их род.

Уже ничему не удивлюсь. Не после того, как моя собственная мать, которая вынашивала меня девять месяцев, готова заставить меня страдить, лишь бы я не позорила их фамилию.

Я отступаю, впиваясь ногтями в кожу ладоней, и со страхом смотрю на дверь, но когда мама выглядывает в окно, всё оказывается гораздо хуже, чем я предполагала.

– Твой муж за тобой приехал. Пообедаете, раз пришли, а потом вернетесь к Саиду. Ты меня услышала? Дурить не будешь?

Мать повторяет свой вопрос, когда видит, что я сжимаю зубы. Мое лицо превращается в оскаленную восковую маску, но затем она меня тормошит, больно щипая за бок.

– Разве я тебя так воспитывала, Дилара? Совсем родителей не уважаешь? – шипит она. – Отец никогда не позволит тебе развестись, а я предлагаю тебе наиболее лучший вариант. Уезжай с мужем, пока отец не узнал о твоих выкрутасах. Хочешь опозорить наш род и стать первой разведенкой? Не бывать такого в нашем роду. Ты знаешь, как таких падших женщин называют. Хочешь, чтобы на твою дочь в школе потом пальцем показывали, что ее мать – потаскуха?

Мать говорит словами собственной свекрови.

Она не знает, но я помню, как в детстве, когда мне было пять, папина младшая сестра просила родителей поддержать ее, так как муж бьет ее и детей, и она больше не может с ним жить. Тогда у нее было перебинтовано лицо, и уже много позже я узнаю, что в очередной раз он, придя домой нетрезвым, ударом вывихнул ей челюсть.

Помню, как мать тогда украдкой сказала отцу, что так не делается, и что родители должны как-то повлиять на мужа дочери, а теперь, когда ее собственная дочь встречается лицом к лицу с предательством, рассуждает с таким же равнодушием, как когда-то мать отца.

Она мрачнеет, когда замечает мое изменившееся лицо. Отчего-то чувствую, что она понимает, о чем я думаю.

– Не сравнивай эти ситуации, Дилара. Саид хорошо к тебе относится. Не бьет, не пьет, обеспечивает. Да и я изменилась. Тогда была молодая и глупая, думала эгоистично, а сейчас думаю о всей нашей семье. Неужели ты не понимаешь, как твой развод ударит по нашей репутации? С отцом откажутся иметь дело, и его бизнес начнет угасать. Подумай о моих внучках и своих племянницах. Они перестануть котироваться на рынке невест, ни одна уважающая себя не возьмет их в жены своим сыновьям.

Мама считает, что этого достаточно, чтобы оправдать свою жестокость. Умом я понимаю, чем она руководствуется, ведь сама была воспитана в подобной среде, впитала ее с молоком матери, а вот сердце кровоточит, преданное самым близким, как я считала, человеком на свете.

– Я схожу в уборную, приведу себя в порядок, – бормочу я и отвожу взгляд, не в силах больше смотреть этой женщине в глаза.

Внутри будто что-то с треском ломается и болит, и я ухожу, чтобы хотя бы ненадолго скрыться в ванной комнате и побыть наедине с собой.

До зуда на коже хочется остаться одной и прореветься, впиваясь пальцами в волосы и яростно крича, чтобы выплеснуть скопившиеся невыраженные эмоции, которые сейчас сжирают меня изнутри и отравляют мою кровь. Но я отчетливо понимаю, что не могу себе этого позволить.

Когда закрываюсь в ванной, умываю лицо холодной водой и смотрю в зеркало, пытаясь понять, когда моя жизнь пошла наперекосяк. Неужели одна я была слепой всё это время и не замечала, что командировки мужа, его задержки на работе, всё это было враньем и предлогом, чтобы напропалую изменять и делать вид, что всё в порядке?

Никак не отпускает мысль, почему жениться на Инжу он решил сейчас. Срок ведь у нее уже внушительный. Раз хотел так сильно сделать ее второй женой, мог бы взять на себя ответственность гораздо раньше, когда живота еще не было видно.

Все эти мысли крутятся в голове и беспокоят, словно рой жужжащих пчел, и от этого начинают пульсировать виски.

Хочется закрыться и сделать вид, что снаружи меня не ждет очередное разочарование и противостояние с мужем, который не постыдился приехать за мной и Аминой в родительский дом.

С горечью хмыкаю, осознавая, что ему, как мужчине, стыдиться в нашем обществе нечего. Его не станут осуждать ни при каком раскладе. Мужчины похвалят, а женщины скажут, что так живут все. И что я обнаглела, ведь Саид, в отличие от многих наших мужчин, не стал приводить меня в дом к родителям, а обеспечил своим, несмотря на то, что у нас принят совсем другой уклад.

Всё завязано на уважении и почитании старших, где невестка – рабочая сила для всей семьи.

Когда тянуть становится уже невозможным, в душе начинает ворочаться беспокойство. А что если он приехал не за мной, а за Аминой? Вдруг он согласен на развод и хочет теперь отобрать дочь?

Все будут на его стороне, ведь по нашим обычаям после развода дети остаются с отцом, а в случае смерти отца, отбираются у матери и воспитываются родом отца. И я ничего не смогу сделать.

Отец не станет портить отношения с общиной и создавать вопиющий прецедент. Ведь тогда он поставит под угрозу и свою семью, в которой каждая невестка решит, что и она сможет отсудить детей в случае развода.

Ведомая страхом, я практически вылетаю из уборной и спешу в сторону голосов. Саид мирно сидит за столом в гостиной и пьет чай, ведет беседу с матерью и выглядит таким спокойным, словно не он буквально час назад унижал меня вместе со своей новоиспеченной женой.

В панике оглядываюсь в поисках Амины и с облегчением замечаю ее сидящей возле моей матери. Она вяло ковыряется в тарелке, ничего не ест, но это и не удивительно. Ребенок испытал стресс и потерял аппетит, как и я, впрочем.

– Дилара, – мрачно произносит Саид при виде меня, и я вижу, что он тщательно сдерживает гнев, не позволяя себе проявить неуважение при хозяйке чужого дома.

– Долго ты, дочка, мы с Саидом как раз успели обсудить предстоящие праздники, – недовольно говорит мама, но я не обращаю на нее внимание. Смиряюсь с тем, что поддержки мне от нее не получить.

– Что именно? – настороженно спрашиваю я, чувствуя подвох, когда до меня доходит смысл ее слов.

– Собирайся, Дилара. Я отвезу вас с дочкой в деревню к родственникам на недельку. Родители отца давно хотят повидаться с правнучкой, Аминой, надо уважить их.

Внутри меня всё холодеет.

Пока мама кивает и рассуждает о том, что молодежь нынче пошла неуважительная, не ценит ни традиций, ни обычаев, а Саид, напротив, хороший сын и дед.

Мне хочется язвительно добавить, что из него получился никчемный муж и отец, но я прикусываю язык. В этот момент как раз в дом вваливается толпа: отец с братьями вернулись с работы.

В доме воцаряется галдеж, когда мужчины приветствуют друг друга, а я в отчаянии прикусываю щеку до крови.

Саид будто специально подогнал время так, что я не смогу отказаться от этой поездки. Не знаю, что он сказал матери, что она так одобряще кивает ему и смотрит с осуждением на меня, но я не сомневаюсь, какую цель он преследует.

Мало того, что унизил меня своим вторым браком, так теперь хочет показать мне, что его власть надо мной настолько большая, что он с легкостью может сослать меня в деревню, с глаз долой, как это делали раньше мужчины, которые не хотели больше видеть своих жен.

Отсылает меня и дочь, чтобы спокойно провести свой медовый месяц. Мерзавец.

При отце и братьях приходится держать лицо. Мать периодически поглядывает на меня предостерегающе и взглядом показывает, чтобы я не дурила и не делала глупостей.

Отец замечает наши переглядывания и хмурится, с каким-то недовольством глядя на мать. Я впервые замечаю, чтобы он смотрел на нее таким образом. Обычно всегда ласковый и добрый, сегодня он со своей женой груб. Не оскорбляет, но игнорирует, словно за что-то наказывает.

В груди у меня всё переворачивается и холодеет, и я без конца провожу языком по губам, никак не могу остановиться. Всегда так делаю, когда нервничаю, так что прикусываю губу, чувствуя во рту солоноватый привкус.

Неужели отец по нашему с мамой поведению догадывается, что здесь происходило до их прихода домой? Мама пообещала, что ничего отцу не расскажет, а я варюсь в пламени собственных эмоций, чувствуя, с каждой проведенной здесь лишней минутой задыхаюсь.

– Мы пойдем, у меня еще дела в городе, – говорит вдруг Саид и встает из-за стола первым.

Отец же даже не замечает, что в этот раз Амина не бежит к нему радостно на ручки, как делала это раньше, а вся скукоживается на стульчике и играет сама с собой, перебирая пальчики.

Я вскакиваю следом и хватаю дочку, которая покорно слезает со стула и семенит за мной. Прощаться с матерью у меня настроения нет, я даже видеть свою семью не могу, физически больно осознавать, что они мои такие же мучители, как и Каримовы. В чем вообще смысл рода, если он тебя не защищает? Выдали замуж и практически забыли, воспринимая, как отрезанный ломоть. Выходит, что у женщины в наших краях есть множество обязанностей, но никаких прав. Разве это справедливо?

– Мамочка, – тихо шепчет Амина, поднимая на меня взгляд, когда мы выходим во двор.

Погода за это время испортилась. Ветер усилился, а в небе затянулись тучи, полностью повторяя мое внутреннее мрачное упадническое состояние.

– Да, солнышко?

– Мы домой? – спрашивает она и продолжает сжимать кулачок.

Всё то время, что мы провели у моих родителей, она его так и не разжала, словно не желая расставаться с жемчужиной, и я не пытаюсь ее отобрать. Не уверена, что это хорошо, что в ее руках – напоминание о несправедливости, но я не решаюсь насильно отобрать эту несчастную бусину.

Я не знаю, что ответить дочери, так как не знаю намерений Саида. Даст ли он нам собрать вещи, или отвезет в деревню, которая находится за двести километров от города, в чем есть.

Я сжимаю зубы и привстаю, прижимая дочь к себе и поглаживая ее по голове в успокаивающем жесте. Мне хочется оградить ее от неприятностей и несправедливости, но я отчетливо осознаю, что прямо сейчас я ничего не могу сделать.

Без поддержки. Без денег. Без друзей. Без связей.

Но это не значит, что я буду покорно подчиняться, как делала это раньше. Вот только позволить себе прямо сейчас взбрыкнуть и объявить во всеуслышание о разводе, я не могу. По нашим обычаям и шариату ребенок при разводе останется с отцом. То есть с Саидом и… Инжу, которая уже не прочь отобрать мою дочь и сделать ее своей прислугой и нянькой для своего еще нерожденного сыночка.

– Садитесь в машину, – слегка грубовато говорит Саид, появляясь за моей спиной, и я вздрагиваю. Знала, что он выйдет следом, прощаясь с моими братьями и отцом, а всё равно надеялась оттянуть момент отъезда как можно дольше.

– Я на своей, – говорю я, а сама не оборачиваюсь. Нет сил смотреть на мужа. Хочется закрыть глаза и сделать вид, что его здесь нет, но это будет глупо и по-детски, так что я стараюсь говорить ровно, чтобы никто не услышал, что я напряжена.

– Скажу водителю, он потом тачку к дому пригонит.

Я сжимаю свободную руку в кулак, впиваясь пальцами в ладонь, чувствую приближение Саида, когда он встает слишком плотно к моей спине, как вдруг из дома выходит Амир со своим ценным мнением.

– Балуешь ты мою сестру, брат. Я вот когда женюсь, своей машину водить не разрешу. Женщина должна о домашнем очаге думать, а не машиной управлять. Так, глядишь, не заметишь, как она уже и о бизнесе своем думать начнет, дом и детей забросит. Всё начинается с мелочей, брат.

– Я сам разберусь со своей женой, брат, – холодно осекает Амира Саид, а я хватаю Амину и увожу ее со двора, чтобы не слушать их разговор.

Мне неприятно слушать рассуждения родного старшего брата, как следует обращаться с женой и что ей запрещать, а что разрешать, так что я просто ухожу. Пусть некрасиво и не попрощавшись с семьей, но это уже просто выше моих сил.

Ругаться и спорить смысла сейчас нет, так что я забираю сумку из своей машины и сажусь вместе с дрожащей Аминой на заднее сиденье автомобиля Саида. Обнимаю дочь и зарываюсь лицом в ее волосы, пытаясь хоть так успокоиться и унять свое нервное состояние.

Чувствую на себе взгляды матери из окна, даже не поднимая головы, а когда она звонит мне на телефон, просто сбрасываю и отключаю гаджет. Знаю, что она скажет, но больше не могу слушать, как быть хорошей дочерью и женой.

Что-то во мне неуловимо ломается. Ниточка, которая связывала с матерью, обрывается, и я ощущаю себя настолько одиноко, что в душе образовывается пустота. Как никогда раньше, понимаю, что я в этом мире одна и положиться могу только на себя.

Когда со стороны водительского сиденья открывается дверца и внутрь садится Саид, в салоне возникает напряжение. Я вынужденно поднимаю взгляд, встречаясь с его глазами в зеркале заднего вида, и поджимаю губы.

Раз поддержки у меня никакой не будет, значит, нужно подготовиться. Усыпить бдительность мужа, обеспечить себе тыл и только тогда уходить. Но и улыбаться, делая вид, что его обман и предательство – всего лишь пустяк, я не смогу.

– Дилара, я отвезу сейчас вас домой. Собери вещи и будь готова к шести вечера. Побудете у моих родственников недельку-другую, пока я решу кое-какие дела в городе.

Мне хочется закричать, что я знаю, о каких делах идет речь, но я сжимаю зубы и молчу. Не хочу ругаться при дочери, которая и без того дрожит и уж слишком долго молчит, замкнувшись в себе.

Этот раунд Инжу выиграла. Добилась своего. А уж что это была ее идея – отправить меня с дочерью из города куда подальше, чтобы я не испортила ее никах и медовый месяц, – я не сомневаюсь.

Родители свекра – люди неплохие и не злые, так что время, проведенное у них, становится для нас с дочкой глотком свежего воздуха, а для меня лично возможностью успокоиться и начать думать головой, а не сердцем.

Боль от предательства не утихает, но притупляется, вытесненная самым главным чувством в жизни каждой женщины. Материнским инстинктом.

К Лейсан Идрисовна, бабушке Саида, я изначально обращаюсь “аби”, а к его дедушке, Анзору Аббасовичу – бабай. Так что и в этот раз проблем с этим не возникает.

Амине идет на пользу деревенский горный воздух, так что она с удовольствием встает по утрам и бегает с аби доить корову. Пользы от нее особо никакой, но старой женщине в радость, когда рядом крутится правнучка.

И аби, и бабай принимают нас с радостью, ведь сын у них один-единственный, и тот навещает их редко. Удивляются, конечно, когда Саид привозит нас, ведь, как я и думала, ни о каких договоренностях речи не шло. Но с ним никто не спорит, так что нас с удобствами размещают в свободной комнате.

Чистое свежее белье, просторная спальня, вкусный завтрак по утрам. Я чувствую себя здесь дома больше, чем у собственных родителей.

– Идем чай пить, дочка, – зовет меня в один из дней аби, пока бабай уехал на лошади вместе с Аминой осмотреть окрестности и проверить пастуха, который выгуливает их овец на пастбище.

Все эти дни, что мы проводим у пожилых родственников Саида, никто не задает мне неудобных вопросов, но я чувствую, какими любопытными взглядами порой меня провожает его бабушка.

Затянув платок на голове, я иду в кухню и ступаю по полу со скрипом. Полы деревянные, так что мое приближение аби слышит заблаговременно.

Круглый низкий стол уже накрыт, но я так опустошена, что даже не обращаю внимания на чак-чак, по которому всегда сходила с ума. Самое мое любимое лакомство с детства сейчас вызывает у меня неприятные ассоциации. Весь первый месяц после заключения нашего брака с Саидом я старалась его удивить и готовила этот пресловутый чак-чак, который он нахваливал, и я всегда старалась пуще прежнего, чтобы сделать мужу приятное.

Присаживаюсь, подогнув под себя ноги, и поднимаю взгляд, предчувствуя, что от разговора мне уже не отвертеться.

Саид ничего своим родственникам не сказал, просто поставил их перед фактом, что мы поживем у них немного, так как у Амины проблемы со здоровьем, и ей нужен чистый воздух и деревенское молоко, а старики и рады были, не став выпытывать у внука информацию.

– Вижу, неспокойно у тебя на сердце, Дилара, – со вздохом начинает аби и ставит передо мной пиалу с горячим горным чаем.

Они с мужем хоть уже и пожилые, а всё еще сами порой наравне с нанятыми работниками управляются с хозяйством и даже собирают травы, предпочитая их городской химии, как они говорят.

Я помешиваю сахар в чае и прикусываю губу. Знаю, что аби и бабай – люди старой формации и наверняка не поймут моей обиды на мужа, но аби едва ли не первая, кто интересуется, что со мной. Даже маме, кажется, было всё равно, что творится у меня на сердце.

– Болит оно у меня аби. Кровоточит и ноет, – признаюсь я со вздохом, как на духу, и опускаю взгляд в пол.

От ласкового тона женщины меня пробивает на слезы, но я боюсь расплакаться. Не обманываюсь и понимаю, что Лейсан Идрисовна и Анзор Аббасович – в первую очередь, родственники Саида, всегда будут на его стороне, не позволят мне разрушить его репутацию.

– Что эта ведьма Гюзель опять натворила?

Аби хмурится, а я поднимаю голову и смотрю на нее с удивлением. Даже дар речи теряю, впервые услышав от нее подобное оскорбление. Заметив мою обескураженность, старушка смеется и качает головой.

– Я же мать Шамиля, Дилара, не забывай об этом. Его жена Гюзель терпеть меня не может, я ведь ее свекровь. Как невестка, ты уже, наверное, должна ее понять. Единственного сына отдалила от семьи, так что и Шамиля, и внуков мы с мужем видим так редко, что даже перед соседями стыдно, что не смогли свой род усилить. Вынуждены на старости лет доживать свой век в одиночестве. Только привычным укладом и физическим трудом справляемся.

– Я не знала, что вы бы хотели видеть родственников чаще. Гюзель Фатиховна говорила, что вы терпеть не можете гостей, – бормочу я, вспомнив вдруг, что моя собственная свекровь и правда всегда ставила палки в колеса сыновьям и невесткам, если те порывались приехать в горный аул к аби и бабаю.

В наших краях такой расклад вызывает удивление, ведь обычно сыновья и правда близки со старшими родичами, слушают их наказа даже во взрослом возрасте, но насколько я помню, когда родители Шамиля Анзоровича переехали в родной аул, Гюзель Фатиховна умело оплела мужа паутиной, отдалив его от родителей.

– Вот же хитрая лиса эта старая карга, – цокает и качает головой аби. – Мы, наоборот, на все праздники к нам зазываем всех, подарки передаем, ждем всех в любое время. Так что когда Саид привез тебя и Амину к нам, мы с мужем были приятно удивлены. Но я ведь вижу, что беспокоит тебя что-то, слышу, как ты плачешь по ночам, когда думаешь, что все спят. Открое мне свое сердце, дочка, и самой полегчает.

Ей удается убедить меня открыться, и я сжимаю зубы, собираясь с духом. Мне казалось, что все уже знают о том, как со мной поступил Саид, но не удивлюсь, если родители его отца – последние, с кем родственники поделятся известием об очередной свадьбе в семье. Ведь в жизни сыновей главную роль играет как раз их мать, Гюзель Фатиховна, которая сама решает, кого посвещать в произошедшие в семье изменения.

– У Саида недавно был никах, аби, я об этом узнала за день до торжества, – признаюсь я как на духу. – Чтобы мы с дочкой не мешались ему, он привез нас сюда, подальше от новой жены. Если честно, я даже не знаю, не навсегда ли мы тут. Вы не подумайте, нам у вас нравится, просто…

– Не оправдывайся, дочка, – резко говорит аби и кладет ладони на мои скрещенные на столе пальцы. – Тебе не за что извиняться, ты законная жена Саида. Как перед Аллахом, так и перед законом. Так что это ему должно быть стыдно, что он отселил жену и дочь, чтобы угодить своей новой зазнобе.

Пожилая женщина сердится, отчего морщины на ее лице становятся глубже и заметнее, а затем качает головой.

– Не примем мы этот брак, дочка. Пусть Саид не ждет от нас благословения! А ты не бойся, завтра же мы с Анзором отвезем вас в город да поглядим на новую невестку дома Каримовых. Что ж, мы хотели годика через два в город перебраться, но раз такое дело, пора нам с Анзором на покой, поближе к сыну и невестке. Пусть выполняет свой долг перед нашим родом.

Дорога обратно до города кажется мне целой вечностью.

Анзор Аббасович, несмотря на пожилой возраст, уверенно ведет отечественный внедорожник, который приобрел еще лет двадцать назад. как мне говорил когда-то Саид, его дед – приверженец отечественного производства и не особо любит перемены.

– Месяц, Лейсан, не больше, – говорит он жене, когда она убеждает его оставить хозяйство на работников и других родственников, а самим пожить под крылом сына.

– Мне хватит, – отвечает аби и довольно кивает.

Амина же, наоборот, расстраивается, что мы уезжаем. Ей понравилось в горной деревне, где столько живности, сколько в городе она и не мечтала увидеть. К тому же, никто ее не одергивал, не запрещал шалить, как подобает ребенку ее возраста, и она даже не поднимает всё это время вопроса об отце и бабушке.

Чем ближе мы подъезжаем к городу, тем сильнее я нервничаю и беспокоюсь, какая реакция будет у Саида и свекрови. За себя боюсь не так, как за Амину, ведь они своими грубыми необдуманными словами могут обидеть ее, но чем больше думаю о том, что боюсь Каримовых, тем сильнее злюсь.

Я уже давно не маленькая девчонка, которая боится родителей, но Гюзель Фатиховна так долго унижала меня, расшатывая мою нервную систему, что не так-то просто выбраться из скорлупы и стать самостоятельной.

Я ведь с тех пор, как закончила университет, так ни дня и не работала, так что, не имея дохода и своего жилья, я по-прежнему завишу от Саида и его семьи, как бы сильно не хотела быть независимой, как та же Оля.

Какой же дурочкой я была, когда повелась на уговоры Саида, что он обеспечит нас с дочерью, и мне лучше сидеть в декрете и ни о чем не переживать. Заниматься дочерью и домом, ведь ему нравится приходить в чистое уютное жилище и видеть меня радостной и красивой, а не уставшей трудягой, которых ему хватает лицезреть в своем офисе.

– Место настоящей женщины – дома, Дилара. Работают только те, у кого мужчины не в состоянии позаботиться ни о них, ни о своих детях. Те, чьи мужья – неудачники, не мужики.

Саид придерживается такого же мнения, что и остальные его братья. Тогда, несколько лет назад, это мне казалось романтичным, а Саид виделся в рыцарском свете, настоящим мужчиной, который не боится взять на себя ответственность. А сейчас… Я осознаю, что всё это золотая клетка, где у меня нет права на голос и свое мнение.

Амина в дороге засыпает, а я смотрю невидяще в окно и всё прокручиваю в голове поведение мужа, которое изменилось до неузнаваемости. Неужели разлюбил и показал истинное лицо?

В моем окружении не было ни одного развода, так что даже и совета мне попросить не у кого. Разве что…

У жены старшего брата Саида Ольги отец ушел из семьи, когда ей было десять. К женщине, у которой было двое своих дочерей примерно возраста Оли. Появлялся сначала раз в неделю, потом в месяц, а затем и вовсе пропал с радаров, ограничившись поздравлениями по телефону раз в год на ее день рождения.

Он ушел к женщине, которая жила на соседней улице, но несмотря на это, у мужчины не было времени на родную дочь. Зато падчериц регулярно снабжал гаджетами, возил на курорты и обеспечил каждой по квартире.

– Мужчина любит детей до тех пор, пока любит их мать, Дилара, – сказала мне как-то грустно Оля. – И только материнская любовь бескорыстная и не зависит от внешних факторов. Так что я не могу себе позволить сидеть дома и не работать. Я всегда начеку. Ради своих детей.

Именно так она ответила мне, когда я хотела понять, почему она даже до конца декрета не досидела и вышла на работу, сдав ребенка в детский сад. Помню, эта новость вызвала агрессию у нашей свекрови Гюзель Фатиховны, которая считает, что до школы ребенок должен оставаться под постоянными присмотром матери.

У меня и у самой возникала периодически мысль, что Амине не мешало бы начать ходить в детский сад, но Саид и свекровь всегда были против, опасаясь, что она начнет постоянно болеть.

Я же переживала, что ей нужно общение со сверстниками, ведь ее двоюродные братишки лишь издеваются над ней и в свой круг не принимают, сами растут невоспитанными зверенышами.

Решено. Первым делом отдам дочку в детский сад, устроюсь на работу, обеспечу себе подушку безопасности и потом уже подам на развод. Раз поддержки мне искать негде, рассчитывать я могу только на саму себя.

Я настолько сильно погружаюсь в себя и свои переживания о будущем, что не замечаю, как мы въезжаем во двор свекра и свекрови. А когда опомнилась, ворота за нами уже закрываются, и мы с Аминой оказываемся в западне.

– Я думала, вы завезете меня с дочкой к себе, – подаю я голос, подаваясь корпусом вперед.

Вижу, как младший сын свекров Дамир закрывает ворота и идет к нам, а на крыльце стоит Гюзель Фатиховна, зябко кутаясь в шаль. Не спешит спускаться вниз и приветствовать родителей мужа, который выскакивает следом и, улыбаясь, идет к машине.

– Не переживай, дочка, мы вас в обиду не дадим. Посидим все вместе, а потом мы с Анзором отвезем вас к себе. Раз мы приехали, уважь и ты нас, не уходи. Сегодня будет сбор всей семьи, мы хотим посмотреть на новую жену Саида, – говорит аби и мягко успокаивающе улыбается мне.

Меня немного отпускает напряжение, и касаюсь руки Амины, чтобы ее разбудить. Утомилась в дороге моя девочка.

Пока дочка хнычет, недовольно ведет ножкой, свекры выходят из салона и принимают приветствия младших. Шамиль Анзорович крутится вокруг родителей, сетует, что не предупредили заранее, но вот его отец, Анзор Аббасович, всё это время молчит. Сверлит недовольно взглядом сына сверху вниз, сцепив зубы. Всем видом показывает, как недоволен его поведением.

– Чего это ты в халате, Гюзель? Снова отлеживала бока до самого обеда? Как была бездельницей, так ею и осталась, – насмешливо говорит Лейсан Идрисовна, и я едва не прыскаю со смеху, когда вижу вытянутое лицо свекрови.

Впервые вижу, чтобы она проглотила чужой упрек, и неожиданно ее вынужденно смирное поведение доставляет мне удовольствие.

Никогда раньше я не видела, чтобы кто-то мог заставить молчать саму Гюзель Фатиховну. Обычно ядовитая, словно черная вдова, в этот раз свои укусы смерти она держит при себе. Только сверкает на меня гневным взглядом, в котором горит отчаяние, ведь сделать она ничего сейчас не может.

Как бы сильно она все эти годы не старалась стать главой семьи и отдалить мужа от его родителей, как только они приезжают, она вынужденно прикусывает свой острый язычок, будто лишается права на голос. Как никак, она тоже невестка дома Каримовых, как бы ни пыталась командовать мной и остальными невестками.

Шамиль Анзорович улыбается при виде своих родителей и уделяет им всё свое внимание, не кинув на жену даже одного взгляда. Она несколько раз пыталась позвать его в другую комнату, чтобы явно поговорить о чем-то, чтобы не прыгать перед свекрами на задних лапках, но отец Саида лишь отмахивался каждый раз, а когда рявкнул, даже я выпрямилась на своем месте около аби.

– Иди на кухню, женщина, и не мешай мне вести мужские разговоры с отцом!

Даже у любимой невестки Гюзель Асии вытягивается от шока лицо, ведь в доме свекор обычно ведет себя спокойно, я бы даже сказала тихо. Конечно, каждая из невесток проявляет к нему уважение, но не боится. Все прислушиваются лишь к Гюзель Фатиховне, опасаясь ее тяжелого нрава и дрянного характера, который сегодня не имеет никакого значения.

– Шамиль, – растерянно произносит она, когда отходит от крика мужа. Даже сыновья, собравшиеся все за столом, переглядываются друг с другом, но молчат. Словом мужчины в доме в наших краях – это закон. Если они сейчас вмешаются, то создадут прецедент, а никто из них не хочет, чтобы в их семьях главной была жена.

Единственными, кто еще не прибыл в отчий дом, так это Саид с Инжу, так что я постоянно оглядываюсь в сторону двери, с каким-то страхом жду их прихода и в то же время надеюсь, что они не явятся на зов аби и бабая, проигнорируют. Вот только я не настолько глупа, чтобы обольщаться, что новая невестка рода Каримовых не воспользуется возможностью закрепиться в этой семье с корнями, чтобы никто не мог больше сдвинуть ее с места любимой невестки Гюзель Фатиховны и хоть и второй, но куда более значимой жены Саиды. Как никак, в отличие от меня, она носит под сердцем наследника Саида. Долгожданного мальчика, которого я родить не смогла.

Словно чувствуя мой упаднический настрой, аби хватает меня за руку и прижимает к своему бедру. Я улыбаюсь ей слегка, чтобы не расстраивать пожилую женщину, а затем поправляю платок на голове.

Смотрю на Амину, которая удобно устроилась между аби и бабаем, привалившись к последнему, и чувствует себя спокойно, зная, что никто не посмеет ее тронуть. Как ребенок, она чувствует, что они в этом доме обладают куда большим влиянием, чем Гюзель Фатиховна, которая злобно поглядывает на нас всякий раз, когда появляется в гостиной, где все мы сидим за низким круглым столом, на котором настаивают самые старшие члены семьи.

Моя же свекровь наоборот всегда недолюбливала старые порядки, предпочитая вести городской образ жизни, за исключением того, что всегда требовала к себе слепого уважения со стороны младших, особенно жен сыновей.

– Дилара, идем! На кухне много дел! – резко произносит она, не в силах больше терпеть мое безделье, как по ее мнению.

Скалится, показывая истинное лицо, и на мгновение меня обдает испариной. Как бы я ни старалась отгородиться и убедить себя, что больше я не член семьи, не ее рабыня, и бояться мне нечего, а волна страха всё равно прокатывается по телу. Вот что значит сила привычки. Рефлекс, от которого не избавиться по щелчку пальцев.

– Сама займись этим, у тебя еще три невестки есть, справишься, – говорит с легкой насмешкой Лейсан Идрисовна и хватает меня за руку, прижимая ее к себе с такой силой, словно думает, что я сейчас подорвусь и побегу обслуживать всё семейство на кухне.

– Лесайн Идрисовна, Дилара – жена Саида и моя невестка, а потому ее место на кухне, а не чуть ли во главе стола! – цедит сквозь зубы Гюзель Фатиховна и зло прищуривается. Но на аби этот взгляд не действует, она смотрит в ответ так холодно, что даже ее невестка отшатывается и, пряча собственный взгляд, ретируется на кухню, хотя раньше никогда этого не делала.

С тех пор, как ее сыновья начали жениться, она появлялась на кухне лишь для того, чтобы проконтролировать, как хорошо невестки выполняют ее поручение, а еще критиковать чужую стряпню и указать на ошибки. Ей нравится поучать других, возвышая себя, а сейчас она натыкается на силу куда более значимую, чем она сама, так что она вынуждена и сама побыть невесткой, как и полагается жене единственного сына аби и бабая.

Сомневаюсь, что она так уж утруждается чем-то на кухне, скорее, помыкает другими невестками – Асией и Олей, в то время как Инжу непростительно опаздывает.

Я даже не удивляюсь, что когда раздается звонок во входную дверь, первой подрывается с кухни Гюзель Фатиховна. Бежит сломя голову и волосы назад, ведь на кухне явно не хватает рук.

Стоит Саиду войти внутрь, таща на буксире Инжу, которая слишком демонстративно выпячивает живот, словно бы желая с порога показать родителям свекра, что она беременна наследником, а потому ее следует холить и лелеять, как Гюзель Фатиховна грубо хватает Инжу за руку и тащит ее на кухню, едва позволил снять обувь.

– Мама? – растерянно спрашивает вслух Инжу и оглядывается на Саида, который не смотрит на нее, а сразу же находит взглядом меня и буравит, словно пытается вскрыть мою голову и узнать крутящиеся там мысли.

– Будешь готовить чак-чак! Времени нет, так что не болтай зазря. Видишь, у нас гости! – рявкает на нее Гюзель Фатиховна, раздраконенная тем, что ее собственная свекровь нагло помыкает ей и указывает, что делать, от чего она уже успела отвыкнуть.

– Но я ведь беременна, почему Дилара не может этим заняться?

Инжу сопротивляется, не желая пропадать на кухне, пока всё самое интересное происходит в гостиной, недовольно посматривает на меня, и я выпрямляюсь, с улыбкой глядя на то, как ее опускают с небес на землю. Почему-то не сомневалась, что она считала, что к ней в этой семье будут относиться иначе, чем к другим невесткам. Холить, лелеять и позволять бездельничать.

Инжу – моя одноклассница и бывшая “подруга”, так что я прекрасно знаю, что домашние дела она терпеть не может, всё детство скидывало свои обязанности на младшую сестренку, которая всегда была более домовита.

Инжу же неряшливая, привыкла, что кто-то делает ее дела за нее, так что сейчас не понимает, почему ее хотят заставить пахать на кухне.

– Беременная – не больная! А ну подчинилась! – злится и выходит из себя Гюзель Фатиховна и грубо толкает новую невестку в плечо, а затем отвешивает оплеуху, заталкивая на кухню, где вовсю кипит работа.

Саид при ударе хмуро поглядывает на мать, качает головой, но та фыркает и закрывает перед его носом дверь, явно не собираясь выслушивать еще нотации и от сына. Он же несколько секунд смотрит на закрытую дверь, но не вмешивается, вызывая во мне противоречивые эмоции.

С одной стороны, неприятно, что он беспокоится об Инжу, а с другой, злит, что позволяет матери обижать ее. Не потому, что Инжу мне нравится, а из-за того, что в свекрови слишком много власти в этой семье. Становится неотвратимо понятно, что тягаться с ней ни у кого не выйдет.

Мое сердце начинает грохотать, а переживания горьким комом оседают поперек горла, мешая сделать полноценный глубокий вдох, так что я сижу на своем месте, не в силах сдвинуться, когда Саид садится рядом.

В нос ударяет его парфюм, который вызывает во мне теплые приятные воспоминания о том, что когда-то втроем мы были счастливой семьей. Вот только теперь этот терпкий аромат ассоциируется у меня с разочарованием и отчаянием.

Отодвигаюсь как можно дальше от Саида и придвигаюсь ближе к аби, которая смеется в этот момент над шуткой Шамиля. Игнорирует внука, который здоровается с ней и бабаем. Последний же даже руки ему не подает, отчего Саид выглядит потрясенным и растерянным, садится обратно на место и молчит. Полностью переводит свой взгляд на меня, заставляя то краснеть, то потеть. Но я держусь на голой силе воли и сижу, отвернувшись, следую примеру аби и бабая.

Саид сейчас для них пустое место, и от этого в груди разливается тепло. Что хоть кто-то в этой семье может меня защитить.

Мое ликование преждевременно, но понимаю я это слишком поздно. Когда Саид грубо хватает меня за предплечье и заставляет подняться. Не успеваю я опомниться, как он тащит меня за собой, не слушая ничьих возражений.

Сглатываю, когда он толкает меня внутрь одной из комнат, а затем закрывает дверь на замок. Оборачивается и оскаливается, не собираясь со мной церемониться.

– Что ты наговорила им, Дилара?! Как посмела отравить разум родителей отца? Не боишься, что я расскажу им правду о тебе и твоей распущенности?!

Саид продолжает рычать, дергает меня из стороны в сторону, а я никак не реагирую. Нахожусь под впечатлением от его угроз. Не понимаю, о чем он говорит, и оттого мне становится страшнее, чем до этого.

– О какой еще распущенности? – выдыхаю я, зацепившись за последнюю фразу. А затем жду его ответа, затаив дыхание.

Я слышу, как по ту сторону двери раздаются возмущенные крики и причитания, кто-то дергает ручку, безуспешно пытаясь ворваться внутрь, но это бесполезно. Саид закрыл дверь на замок, а затем еще и воткнул спинку стула под ручку, чтобы у других не было и шанса прорваться к нам и помешать нашему разговору тет-а-тет.

За Амину я спокойна, ведь она осталась рядом с аби и бабаем, которые не дадут ее в обиду свекрови, которая наверняка захочет оторваться на ней, пока меня нет рядом.

В ушах оглушительно тихо, несмотря на то, что вокруг не тишина. Просто я сосредоточена на Саиде и его обвинении, которое настолько кощунственно, что сбивает меня с толку.

Я даже хватаю ртом воздух и громко выдыхаю, пытаясь унять стук сердца и беспокойство в груди, от которого всю меня будто скрючивает и зажимает в тисках. Словно я оказываюсь в темном подвале без света и свежего воздуха. Кружится голова, а перед глазами плывут мушки, мешая мне осознать, что именно имеет в виду Саид.

Он не шутит. Предельно серьезно продолжает смотреть на меня не отрываясь и даже прищуривается, будто пытается подловить меня на лжи или лукавстве. Хочет увидеть правду и услышать от меня ответ на свой вопрос, пропитанный такой гнилью и гнусностью, что меня тянет блевать. От ситуации. От него. От его поступков и мыслей.

Распущенная женщина. Вот кем он меня считает. Перекладывает с больной головы на здоровую. Обвиняет в своих же грехах, переворачивая всё вверх дном.

Я настолько ошеломлена, что даже не сразу нахожусь ни с ответом, ни с возмущением. Внутри меня ноющая пустота, от которой никуда не деться. Ничем ее не заполнить, не прикрыть. Только жить с осознанием того, что мой собственный муж, который убеждал меня в том, что любит, что доверяет, на самом деле всё это время притворялся и считал меня не пойми кем.

– Что ты себе позволяешь?! Не смей меня оскорблять, перекидывая на меня собственные грехи! – выплевываю я, наконец, когда ко мне возвращается хваленое самообладание, которое позволило пережить мне самый страшный день в моей жизни. Тот самый, когда я узнала, что мой любимый и любящий муж привел в дом вторую жену. Беременную долгожданным наследником, которого я дать была их семье не в состоянии.

– Собственные? Ничего не путаешь, Дилара?

Саид криво ухмыляется и дергает верхней губой, словно презирает меня. Я отшатываюсь, казалось, вижу его в первый раз. Думала, что худшее, что могло случиться между нами, уже в прошлом, даже начала не то что забывать, ведь забыть это невозможно, а смиряться с неизбежным, но сейчас…

Он просто рвет меня на части, не жалея, перестает скрывать всё то, что творится у него внутри. А там скрывается настоящая темная бездна, которая затягивает меня всё глубже и глубже.

– Черт, не хотел же… – рычит он и хватает стул, отпинывая его к стене. Тот с грохотом ударяется и падает обратно на пол. От силы удара гнется ножка стула, и я вздрагиваю, отступая на несколько шагов назад от мужа.

Таким злым я вижу его впервые. Он и раньше выходил из себя, особенно после тяжелого трудового дня, но никогда не позволял себе что-то бить или крушить. Нет. Держал себя в руках, в каком бы состоянии ни был.

– Объяснись, Саид! – выкрикиваю я, чувствуя, что это мой последний шанс узнать, что на самом деле с ним происходит.

В глубине души я не верю, что человек может просто так кардинально измениться. Разлюбить ни за что жену, перестать обращать внимание на дочь, ведь видеть ее без гнева не в состоянии. Пусть я и старалась всё это время не смотреть на него, а в последние дни не думать о том, через какое унижение мне пришлось пройти, но всё равно постоянно возвращалась мыслями к поведению Саида. И нет-нет подмечала детали, которые ускользнули от меня по началу.

То, как Саид старательно отводил взгляд от нашей дочери Амины. Делал вид, что ее нет поблизости. Словно ему физически больно было смотреть на нее. Она вызывала в нем боль до желваков на скулах сжатой челюсти.

Еще до того, как Саид открывает рот, я уже знаю, о чем он в этот момент думает. Ведь доказательства на лицо.

– Кто отец Амины, Дилара? С кем ты спала, дрянь?! – рычит Саид и вдруг делает резкий шаг ко мне.

Я отступаю снова, но в этот раз упираюсь спиной в стену. Дальше деваться некуда, так что когда Саид бьет кулаками с обеих сторон от моей головы, я лишь вздрагиваю. Зажмуриваюсь ненадолго, а затем поднимаю подбородок, не собираясь тушеваться перед неверным мужем, который решил обвинить меня в том, чего я не совершала.

– Что за чушь ты несешь? Амина – твоя дочь, в этом нет никаких сомнений! С чего ты вообще взял… – на секунду я замолкаю, а затем вижу ответ в его глазах. – Ну да. Твоя мать снова напридумывала себя, что я гулящая девка, которая недостойна быть женой ее любимого сына.

Становится горько и неприятно, что многолетние слова матери нашли в нем отклик. Ее яд пророс в нем, пуская корни, и он ни разу не поделился со мной сомнениями. Позволил ей наполнить свою голову опилками, сделал свои выводы и поставил на мне клеймо изменщицы, повесившей на нем чужого ребенка.

– Очередная ложь, – ухмыляется Саид, а затем достает из кармана телефон. – Чего стоят твои лживые слова, Дилара? Думала, я тебе на слово поверю? Я бы никогда не стал голословно обвинять тебя в неверности, я не глупец. Давно сделал тест ДНК.

Он открывает в телефоне документ, а затем показывает его мне. Буквально тычет им в лицо.

Я не сразу вижу напечатанный там текст, моргаю несколько раз, чувствуя, как к глазам подступают слезы, а затем дыхание окончательно сбивается.

Каримова Амина Саидовна…

Каримов Саид Анзорович…

Вероятность отцовства… ноль процентов.

После обвинений Саида я ни минуты не могла находиться в доме его матери, где ни мне, ни моей дочери не были рады, так что оттолкнула мужа, затем стул и выскочила из комнаты, как ошпаренная.

Брошенные мне в лицо обвинения заставляли гореть мои щеки, но у меня даже слов не было, чтобы хоть что-то ответить Саиду.

В отличие от него, я этому тесту ни на грош не верю, но понимаю, что слушать он меня бы не стал. Нет, может, сделал бы вид, ведь требовал от меня объяснений, вот только все мои слова были бы как об стену горох. Он уже сделал выводы, принял их и не собирался верить ни мне, ни кому бы то ни было еще.

Он лишь хотел обличить меня в предательстве и многолетней лжи, вытащить из меня признание, которого просто быть не могло, ведь я ему не изменяла. Была верна с самого первого дня нашей встречи. Досталась ему девочкой, никем не тронутой и невинной, а теперь он смеет бросать мне в лицо такие гнусные обвинения, смыть которые можно лишь кровью.

Не слушай причитаний аби и бабая, я схватила Амину, которая только рада была убраться из этого логова как можно дальше, и мы ушли к себе домой.

Саид на этот раз не пошел вслед за нами. Не останавливал нас.

Дом, который он купил для нас, когда мы только поженились, находился неподалеку, так что довольно скоро мы оказались во дворе, и я смогла закрыть ворота, чувствуя, что они отсекли меня от неприятных личностей. Словно я оказалась под защитой родных стен.

На удивление, внутри я обнаружила свою машину, но лишь хмыкнула, что Саид, даже думая о том, что я изменница и гулящая женщина, всё равно озаботился, чтобы вернуть мне автомобиль, который остался у родителей. Либо не захотел терять деньги, пришла мне в голову и эта мысль, но я не стала на этом циклиться.

Мне срочно нужна была передышка, ведь за все эти дни я успела настропалить себя и разворошить весь спектр чувств в себе до такой степени, что мне было уже просто тяжело дышать.

– Мама? – в легком страхе спрашивает меня Амина, когда мы оказываемся дома, и она ощущает себя здесь куда более уверенно, чем в гостях.

Для нас обоих этот дом крепость, и это единственное, за что я Саиду если не благодарна, то хотя бы полна признательности, что он не привел сюда беременную Инжу. Ее нога не переступала порога этого дома, а у Гюзель Фатиховны не было привычки часто посещать нас, так как она любила командовать невестками на своей территории. Так что несмотря на мои страхи, которые терзали меня, во мне нет отвращения или отторжения, когда я касаюсь родных стен и мебели, словно они наполняют меня силой, которой мне всё это время не хватало.

Я держу в голове мысль о плане, в котором нам с дочкой так или иначе придется оставить жилье Саиду, но это будет нескоро, иллюзий я не питаю.

– Да, звездочка моя? – улыбаюсь я Амине и ставлю перед ней печенье и стакан теплого молока. Себе же наливаю ароматный чай, по которому скучала, и даже ненадолго прикрываю глаза. Неописуемое блаженство находиться на собственной кухне, где я сама всё обставила с такой любовью, что было бы жаль отдавать свой дом второй жене мужа.

– Папа теперь будет жить с той пузатой тетей? – спрашивает Амина, и я еле сдерживаю тяжкий вздох.

У меня было несколько дней, чтобы придумать, как успокоить дочку, но никаких идей в голову до сих пор так и не приходит. Я верчусь вокруг своей оси в одном кругу, никак не могу сдвинуться с мертвой точки, и от этого внутри всё кипит от негодования и отчаяния, но и поделать с этим я ничего не в силах.

Пока мы были в гостях у аби и бабая, Амина отвлекалась на скот, новую местность и новых людей, с которыми ее познакомил бабай, она, казалось, позабыла о причинах, по которым мы уехали из города, но когда мы возвращаемся, она снова видит, что отец, как раньше, не спешит ее обнять и подбросить вверх на своих сильных руках, а отстраняется, увеличивая между ними дистанцию.

И если теперь после ложного теста ДНК мне всё становится понятно, то вот ей этого объяснить я не смогу. Не говорить же ребенку о том, что отец считает ее не своей дочерью, а чужой. И держит возле себя лишь потому, что ему гордость не позволяет прогнать нас с позором из дома, ведь тогда ему придется выглядеть в чужих глазах мужчиной, которому жена не просто наставила рога, а еще и родила ребенка от любовника.

Что-то подсказывает мне, что он не отпустит нас, пока не узнает, кто отец Амины. Не понимает, что кто-то его гнусно обманул с этим тестом, и я не удивлюсь, что это происки Гузель Фатиховны. Но если это она, то почему до сих пор молчит? Она бы первая кинула в меня камень, крикнув, что я грешница.

– Да, звездочка моя, папа теперь будет жить в другом доме, но нам ведь и вдвоем хорошо, правда? – выдыхаю я и улыбаюсь дочери, стараясь не показывать, как мне тяжело даются слова. Я совсем не представляю, как дальше сложится наша жизнь, оттого мне и страшно, но я не имею права ни на страх, ни на ошибку. В первую очередь, я мать, которая должна позаботиться о благополучии своего ребенка.

– Папа будет приходить, когда у него не будет работы, он тебя любит, – к концу мой голос звучит неуверенно, так как врать мне претит, но не могу же я сказать ей, что не знаю, увидит ли она Саида, как своего отца, вообще.

– Пусть вообще не приходит! – бурчит Амина, допивает молоко, отчего над ее губой возникают молочные усы, и уходит.

Я хочу ее догнать, но интуиция шепчет оставить ее в покое. Она ведь похожа на меня, так что ей нужно побыть одной, чтобы выплакаться и успокоиться.

Я же остаюсь со своими мыслями наедине.

Снова возвращаюсь к воспоминаниям о том, что произошло между мной и Саидом.

Первый порыв, который возникает после того, как он в лицо тыкал мне сделанным тестом, который показал, что Амина не является его дочкой, это доказать ему, что это ложь, что он должен сделать еще несколько тестов в разных клиниках, ведь врачи могли и ошибиться, но я искореняю эту мысль на корню, когда вспоминаю внушительный живот Инжу, у которой уже наверняка идет третий триместр.

Не имеет значения, что думает Саид. Это не меняет того факта, что он мне изменил. Даже если я сделаю всё, чтобы доказать, что Амина – его дочь, в чем я не сомневаюсь, Инжу с ее ребенком уже никуда не денутся.

И чем больше я думаю обо всей этой ситуации, тем сильнее укрепляюсь в мысли, что оно и к лучшему.

Раз Саид считает, что Амина – не его дочь, то с легкостью отпустит нас, когда я подам на развод. Не станет претендовать на нее. А даже если захочет насолить, то я сама расскажу всем о результате этого теста на отцовство.

“Пришли мне результаты, пожалуйста,” – пишу я ему насилу, чтобы на руках у меня было доказательство, которое перечеркнет его претензии на нашу дочь.

Нет.

В ту самую минуту, когда он засомневался, что она его, он и потерял право называться ее отцом. Так что я заталкиваю стыд глубоко внутрь и вздергиваю подбородок, не собираясь менять своего решения.

Я не стану с ним спорить. Так что он никогда не узнает правды. Настоящей, от которой сам отказался. Как от меня и Амины.

Уложив дочку в постель, я подхожу к окну, привлеченная ярким светом фар из дома напротив. К дому подъехала машина, которую тяжело разглядеть из-за слепящего света, но я всё равно стою у окна, слегка отодвигая портьеры, чтобы меня не было видно, и с интересом посматриваю на новых хозяев. Прошлые съехали еще полгода назад, и дом всё это время пустует, так что мне любопытно, кто теперь будет жить напротив.

Вскоре фары выключаются, мотор автомобиля глохнет, и с пассажирского сиденья выходят люди. Семейная пара – мужчина и беременная женщина с внушительным животом, который видно даже через запахнутую шубу.

Женщина открывает калитку и оборачивается, что-то говоря мужчине, а вот последний не отвечает, а вдруг поднимает голову и смотрит аккурат в мое окно. Словно чувствует мой взгляд даже с такого расстояния.

Я едва не отшатываюсь, пойманная на подглядывании, но не отхожу, надеясь, что он меня не видит. Я ведь стою с краю, чуть сбоку от окна, но мужчина всё продолжает смотреть, отчего мне становится неуютно, но я продолжаю разглядывать его. В конце концов, ему надоедает, и он разворачивается, входя во двор дома вслед за своей женой.

Ворота открываются, и он возвращается, садясь в машину и въезжая на ней к себе во двор. Что-то в его жестах и движениях кажется мне неуловимо знакомым, но из-за плохого освещения его лица мне не разглядеть.

Женщина скрывается внутри дома, и на крыльце зажигается дополнительное освещение, но она входит, разворачиваясь ко мне спиной, так что я успеваю заметить только черную копну волос, когда она снимает на ходу шапку.

Безучастно смотрю на чужую жизнь, да так увлекаюсь, что не замечаю, как мужчина поднимается на крыльцо, а затем снова оборачивается, разглядывая мое окно. Будто пытается то ли увидеть меня, то ли понять, что происходит в моем доме.

Телосложение у него крупное, осанка прямая, шаг широкий. Это говорит о нем, как об уверенном в себе человеке, который привык руководить.

Сердце сжимается, словно его охватывает чужой кулак, и я сглатываю, стараясь не думать о том, какое поразительное сходство между ним и Саидом. Вот кого он напоминает мне своими повадками и походкой.

Нехорошее предчувствие возникает в груди, и я, затаив ненадолго дыхание, поднимаю взгляд выше. К самому лицу, которое теперь слишком хорошо видно под освещением ламп сверху.

Конечно, между нами слишком большое расстояние, чтобы я могла рассмотреть всё в деталях, но когда вижу лицо мужчины, который выкупил соседний дом, гулко сглатываю. Не сомневаюсь, что это Саид.

Неужели он так хотел унизить меня? Специально купил для второй жены дом напротив, чтобы я могла каждый день наблюдать за их жизнью?

Смотреть, как Саид каждое утро целует другую, завтракает с ней, гладит живот в трепетном ожидании долгожданного пополнения. Как уезжает по утрам на работу, а затем возвращается к Инжу, игнорируя меня и нашу общую дочь, которой придется видеть его, только руку протяни, но при этом не иметь возможности кинуться к нему объятия, провести с ним время, как дочери с отцом. А затем изо дня в день наблюдать, как он играется с новым сынишкой от новой жены.

Неужели Саид настолько жесток и мстителен, что специально всё подстроил так, зная, что мне некуда деваться. Ведь ни работы, ни сбережений у меня нет, а семья назад меня не примет. И что-то мне подсказывает, что даже если бы он меня бил и издевался надо мной и дочерью, моя семья закрыла бы на это глаза. Ведь это стыд и позор на их головы – иметь в дочерях разведенку, которая не сумела сохранить свой брак.

Сжимаю зубы и отпускаю портьеры, отсекая себя от взгляда Саида, который продолжает смотреть на окно. Хватит.

И чего я так расстраиваюсь? Знала ведь, что им движет, уже успела убедиться, какой он жестокий мужчина. Стоило ли ждать того, что он проявит благородство и поселит Инжу подальше от меня? Не удивлюсь, если это идея свекрови. Даже знаю, какие аргументы она использовала, надеясь испортить мне настроение. Будь ее воля, наверняка предпочла бы увидеть в этот момент мое лицо, чтобы насладиться собственным триумфом.

Поколебавшись, я всё же ухожу в спальню, но даже лечь в нашу общую с Саидом кровать не могу. Всё здесь напоминает о нем. Запах на подушке, который раньше был для меня родным. Шкаф, в котором всё еще лежат его вещи. Тумба, на которой он оставляет на ночь часы и телефон.

Так и не пересилив себя, я решаю эту ночь провести на диване на первом этаже. И на удивление, практически сразу засыпаю.

Глаза открываю среди ночи, когда чувствую, как кто-то меня несильно тормошит. Не сразу осознаю, что происходит, так как по ощущениям, проспала всего ничего, но когда вижу перед собой дрожащую дочку, укутанную собственным одеялком, встаю.

– Мам, мне холодно, – жалобно шепчет Амина и прижимается ко мне, вклиниваясь между ног.

Я и сама чувствую, что температура в доме понизилась, все-таки зима на улице, так что встаю с постели, оставляя дочку на диване на своем нагретом месте.

– Полежи, звездочка, я пока проверю батареи.

Проверка меня не радует. В доме отключено отопление, и я вдруг понимаю, что совсем не знаю, что в таких случаях нужно делать. Всеми проблемами такого рода всегда занимался Саид, и я никогда о таком не беспокоилась, зная, что он всё решит.

Побродив по дому и попробовав разные варианты решения проблемы, я вынужденно признаю, что я в этом вопросе полный ноль. Не будь у меня на руках маленькой дочери, я бы никогда не стала обращаться к предателю-мужу за помощью, но наблюдая за тем, как дрожит Амина и стучит зубами от холода, перешагиваю через свою гордость и всё же набираю мужа.

Раз он живет напротив, то сможет прийти в кратчайшие сроки и починить отопление.

Гудки идут, но он всё не берет трубку. Я всё больше нервничаю и уже хочу бросить эту затею, взять дочь в охапку и провести ночь в машине, как Саид всё же принимает звонок.

– Саид, у нас в доме отключилось отопление. Кажется, сломался котел, ты не мог бы…

Мне претит просить его о помощи, делая вид, будто между нами ничего не произошло, но иного выхода нет. Будь это день, я бы решила вопрос по-другому, но сейчас ночь.

Я уже жду, что Саид проигнорирует мою просьбу и откажется помогать, лишь укрепив мою веру в то, что я правильно поступаю, решая не убеждать его, что Амина – его дочь, как вдруг слышу голос Инжу.

– Ты нормальная вообще, звонить Саиду среди ночи? Сейчас мое время, как его жены, а ты жди своего, поняла? Не звони сюда больше. Все вопросы только через меня. Всё ясно?

Инжу говорит с гонором, чувствуя свое превосходство, и я скрежещу зубами, не в силах сделать то, чего мне хочется сильнее всего. Влепить ей хлесткую пощечину, чтобы привести в чувство.

Она ведет себя слишком нагло, зная, что свекровь на ее стороне, в то время как я числюсь нелюбимой невесткой. Да и сама Инжу, такая вежливая со мной в первый день, становится язвительной и грубой, увидев, как со мной обращается Саид.

Пытается вот так поставить меня на место, решив перетянуть на себя одеяло и стать главной женщиной в жизни Саида, а меня и мою дочь отодвинуть на второй план.

Унижает меня сейчас своей фразой, демонстрируя, что, пусть я и первая жена, но права голоса у меня нет. Пытается поставить на место, которое я заслуживаю по ее мнению.

Я же злюсь, но в то же время удивляюсь ее поведению. Неужели она и правда верит, что я стану перед ней лебезить и скакать на задних лапках? Подчиняться ее бредовым приказам и ждать ее разрешения поговорить с собственным мужем?

Если так, то она просто наивная идиотка, поверившая в свою безнаказанность. Будь на моем месте другая, более слабая и держащаяся за мужа, как единственный оплот безопасности, может, и пошла бы на уступки, но я бороться за внимание Саида не собираюсь.

– Не много ли берешь на себя, Инжу? – насмешливо, наконец, отвечаю я ей, слыша, как она пыхтит в трубку.

Подхожу снова к окну и вижу, что в их доме не горит свет. Видимо, она забрала телефон Саида тайно и опасалась, что он проснется, пока она говорит со мной по телефону. Даже голос хоть и звучит злобно, а всё равно выдает, как тихо и вкрадчиво она пытается передать свой гнев на расстоянии.

– Чего тебе надо?! – шипит она полушепотом. – Я же сказала ждать своего времени! Что тебе непонятно?!

– С какой стати я буду тебе подчиняться, Инжу? Немедленно передай трубку Саиду. Ты его плохо знаешь, так что не жди, что он тебе за это по головке погладит.

– А это уже не твое дело! Сама разберусь со своим мужем!

– Нашим.

Не думала, что произносить эти слова будет таким приятным занятием.

Я уже смирилась с потерей Саида, так что в груди даже ничего не екает, а вот Инжу сам факт того, что она вторая жена, беспокоит, вон как она злится и часто дышит, не сумев унять сердцебиение.

– Саид спит, – елейным голоском говорит она, беря себя в руки. – Так устал после нашей бурной ночи, что даже проснуться не может. А тебе что, так завидно, что ты никак угомониться не можешь и звонишь посреди ночи? Неужели у тебя совсем самоуважения нет, Дилара? А может, ты всю ночь следила за нами через бинокль, м? Не увиливай и не притворяйся, я видела, как ты смотрела на нас из окна.

– Не тебе говорить о самоуважении, Инжу. Это ведь ты, а не я, пошла к мужчине второй женой. Что, нравится мои объедки подбирать? Помнится, в школе ты часто доедала за мной обеды. Помнится мне, тебе даже прозвище Тарелочница дали.

Я бы никогда не позволила себе насмехаться на этим, но Инжу переходит границы, так что и я решаю больше не оставаться в стороне, а начать нападать. Такие, как она, иного не понимают.

– Ты! – снова рычит она.

Я даже будто наяву вижу, как ее лицо краснеет и становится одутловатым, а глаза выпучены, словно у глупой рыбки. Из меня вырывается смешок, который я не стараюсь прятать, уже жду, что она разразится гневной тирадой, как вдруг по ту сторону трубки звучит какой-то шум. А после я слышу голос Саида, который замечает пропажу собственного телефона.

Инжу что-то лепечет, оправдываясь тем, что не хотела его будить, но он, кажется, не слушает, что-то рявкает, а затем отбирает смартфон.

– Но, Саид, сейчас мое время! Я пожалуюсь имаму и родителям, что ты не уделяешь его мне, а бегаешь к бывшей жене! – верещит Инжу уже во всю мощь глотки.

– Закрой свой рот! – цедит Саид, и я слышу его голос отчетливее. – Никогда больше не смей трогать мой телефон и уж тем более отвечать на мои звонки.

Я слышу жалобный плач Инжу, но меня он не трогает.

– Что случилось, Дилара?

Голос Саида звенит от напряжения, и я в очередной раз вздыхаю, что приходится обращаться к нему за просьбой. В иной ситуации я бы никогда этого не сделала, но когда кидаю взгляд на дрожащую под одеялами дочку, затем передергиваю плечами от холода и затыкаю гордость оплеухой.

– Котел сломался, и отопление не работает. Дай мне номера круглосуточных служб, я сама вызову ремонтника.

– Я сейчас буду. Никуда не уходите.

Саид не слушает моих возражений и отключается. В окно я вижу, как в соседнем доме включается свет, фигура Инжу то и дело мелькает в комнатах, когда она бегает вслед за мужем и заламывает руки, пытаясь воззвать к его жалости, но он не обращает на нее никакого внимания.

– Мамочка, – отвлекает меня от наблюдения дочка.

Я подрываюсь и присаживаюсь к ней на диван, поглаживая по волосам и пытаясь приободрить ее.

– Что, звездочка моя?

– Можно мне какао?

– Конечно. Ты пока полежи, а я приготовлю тебе какао с печеньками, хорошо?

Амина кивает и откидывается на подушку. Я поправляю край одеяла, натягивая ей по подбородок, и иду в сторону кухни. Тянусь к выключателю, но после щелчка ничего не происходит.

Всё это время я бродила по дому с фонариком, чтобы не включать свет, так как после сна могла появиться резь в глазах, а теперь, когда мне нужно заняться делом, осознаю, что случилось с котлом на самом деле. У нас в доме пропало электричество, причем, неизвестно когда. Судя по горящему свету в доме напротив, дело не в перебоях на линии, и от этого вдруг мне становится немного страшно.

– Сразу после отключения электричества нужно отключить котел от розеток, Дилара. Иначе дом может взлететь на воздух.

Вспоминаю предупреждение Саида и холодею.

В голове начинают вертеться пугающие мысли, но подумать об этом я не успеваю. В этот момент открывается входная дверь, открытая вторым ключом, и внутрь входит Саид.

Я уже было хочу сказать ему об отключении электричества, как вдруг из-за его спины появляется Инжу, цепко оглядываются помещение в поисках меня.

Она подбоченивается, и меня едва не разбирает истерический смех от того, что она следует за Саидом, как коршун.

– Нужно отключить котел от розеток и проверить, что не так со светом, Саид, – говорю я, не собираясь терпеть его дольше положенного, а сама наблюдаю за Инжу, чье присутствие мне неприятно.

Не рассматривай я ее, может, не увидела бы, как вдруг на ее лице мелькает страх. Она отступает, будто о чем-то вспомнив, и начинает как-то воровато оглядываться по сторонам. А у меня возникает нехорошее предчувствие, что она ко всей этой ситуации как-то причастна.

Пока Саид уходит на улицу, так как котел расположен в котельной, откуда отдельный вход с заднего двора, Инжу остается в доме со мной и Аминой. Дочке я даю печенье и не холодный сок из шкафа, отправляя ее сидеть за столом при свете свечей и с телефоном, чтобы ей было чем заняться, а сама остаюсь в гостиной с Инжу.

Не хочу, чтобы дочка слышала, о чем мы будем говорить. Желания проводить время с Инжу у меня нет, но я не сомневаюсь, что он обязательно скажем что-то неприятное, желая ужалить меня и причинить боль.

Я и не знала, что она превратится в такую гадюку. Если бы знала, не дружила бы с ней, но прошлого не воротить, так что я стараюсь не думать о прошлом. Особенно о том времени, когда я считала ее довольной близкой подругой.

– Тебе пора домой, – насмешливо произношу я, решая не тушеваться.

Это мой дом, и Инжу здесь даже не гостья. Ее никто не звал, и делать вид, что всё в порядке, я не собираюсь.

– Я сама решу, что мне делать. Не смей мне указывать! – шипит она, но меня ее грубый тон не трогает.

Она даже переодеться не успела, стоит передо мной в одной пижаме и шубе, лохматая спросонья, но всё равно качает права, едва ли не уперев руки в бока. Напоминает мне в этот момент свекровь, а не молодую девчонку. Так вот наверное почему Гюзель Фатиховна так полюбила ее, увидела в ней себя.

– Обувь сняла, или вон пошла! – цежу я сквозь зубы, увидев ее в грязных уггах, снег с которой плавится прямо на мой пол.

– Не переломишься, уберешься за мной, – ухмыляется Инжу и делает шаг вперед, вставая прямо на ковер.

Перед глазами встает красная пелена, и я хватаю ее за плечо, толкая к двери и не собираясь терпеть оскорбления в собственном доме.

– Ты кем себя возомнила? Решила, раз теперь женушкой Саида стала, можешь и мной помыкать? Видимо, забыла свое место?

В этот момент я остро жалею, что мы не из тюркского народа, где принято делить жен на старшую и младшую. Первая всегда имеет больший вес и почет в семье, руководит ею в отсутствие мужа. Мы же с Инжу как бы равны, но она считает иначе, так как носит под сердцем наследника. Буквально тычет меня этим в лицо, желая унизить еще сильнее, чем прежде.

– Скоро у меня родится сын, Дилара, и посмотрим, как ты запоешь. Если не станешь меня слушаться, то я быстро сделаю так, что твоя дочка станет никем в семье Каримовых. Ты же не хочешь оставить доченьку без поддержки, м?

– Закрой свой поганый рот и пошла вон. Тебя никто не звал, а раз ты так неуверенна в себе и боишься потерять Саида, жди его на улице. Как там говорят у тюрков? Старшая жена – приказ бога, младшая жена – хвост собаки. Вот и подождешь около будки, как псина, где тебе самое место.

Я никогда не позволяю себе так грубо и неуважительно общаться с людьми, как бы сильно они мне не нравились, но что толку вести себя, как нормальный член общества, если тебя не только оскорбляют в лицо, но еще и плюют в душу, желая задеть и дочь?

Последние дни, где всё встает на свои места, я остро понимаю, что только я могу теперь позаботиться о себе и дочери, а значит, пора менять свой покладистый характер и становиться волчицей. До этого мне еще далеко, так как менять привычки, вбитые в тебя с детства, тяжело. Особенно когда находишься в среде, где женщина должна быть хранительницей очага во что бы то ни стало, даже терпеть похождения мужа и унижения от его семьи.

– Руки убери! Я беременна вообще-то! – визжит Инжу, когда я тащу ее на буксире к выходу, пока она сопротивляется и упирается ногами в пол.

Будь моя воля, я бы с удовольствием дала ей пинка под зад, открыв дверь, чтобы она упала в снег лицом, пропахав телом утоптанную грязную землю, но она никогда не забывала о том, что она на сносях.

– И что? Не хрустальная, не сломаешься. Мне до твоего положения нет никакого дела, Инжу, и пора бы тебе уяснить, что я тебе не прислуга, чтобы отплясывать вокруг тебя, так что прикрой рот и иди к себе. Это мой дом, и я тебя видеть у себя не желаю.

Я не толкаю ее, как хотела бы, но вывожу наружу, не собираясь терпеть ее оскорбления в собственном доме.

– Не твой! – звонким голосом возражает Инжу и прищуривается. Запахивает шубу и гордо задирает подбородок. – Это дом Саида, а значит, и мой тоже. Я видела документы, он на него записан!

Она бросает мне эти слова в лицо с таким апломбом, будто хочет заставить меня скрежетать зубами и отступить, позволяя ей топтаться у себя не только в душе, но и в жилище. Я не одета для такой погоды, так что ветер бьет мне в лицо, но я продолжаю стоять с открытой дверью, чтобы кое-что прояснить.

– И? Копалась в его документах? – усмехаюсь я, скрещивая на груди руки.

Стараюсь не показывать, как мне неприятно, что Саид перевез бумаги в дом напротив, пока нас с Аминой не было. Тем самым ясно дал мне понять, что жить теперь будет там. Видимо, вещи забирать не станет. Старое пусть остается в старой жизни, а новые он купит.

– Тебе-то что? – фырчит она. – Я ведь права. А вот наш дом он сразу на меня записал, как только мы никах сделали.

Она хвастается, желая показать разницу между нами. Возвыситься и продемонстрировать свою значимость. Видимо, с самооценкой у нее совсем туго, раз таким способом хочет выделиться. Мерзкая особа, аж во рту появляется горечь.

И тем приятнее мне показать ей действительность.

– Никах по закону ничего не значит. В случае смерти Саида мы с Аминой станем его наследницами, а вот ты ничего не получишь, – выплевываю я, не контролируя себя.

Чувствую себя не в своей тарелке, озвучивая мелькнувшие в голове мысли, хоть зла мужу и не желаю. Пусть он и предал меня, но не опущусь до того, чтобы желать ему плохого.

– По закону ты ему никто!

– Мой сын…

Она пыхтит, но я не даю ей договорить.

– Еще надо доказать, что это сын Саида. Зная тебя, не удивлюсь, если ты покувыркалась с половиной города, а потом решила повесить на него своего ребенка. Тест ДНК всё решит.

Она замолкает, услышав меня, и как-то странно дергается, кладет руки на выпуклый живот, и я замечаю ее колебания. Явно ей не понравились мои угрозы, которые я сказала наобум, просто чтобы заткнуть ту, что разрушила мою семейную жизнь.

– По себе судишь, Дилара? Мне-то известно, что твоя дочка – жалкий нагулыш, которого я решила приютить у себя, чтобы не лишать любви отца, даже позволила бы ей ухаживать за мной и малышом, а ты вон как себя ведешь… Ни капли благодарности…

Она и правда верит в том, что говорит, но я половину ее фраз не слышу. Бледнею, когда она намекает, что знает, что Амина по тесту ДНК – не дочь Саида. Неужели он ей рассказала? Неужели она настолько много для нее значит, что он обсуждает с ней меня и Амину?

Я убеждаю себя, что мне всё равно, ничего не отвечаю, но в этот момент слышу хруст снега. Саид идет с заднего двора.

– Не трогай меня, прошу! Не бей! Только не по животу, Дилара! – вдруг жалобно стонет Инжу и ложится на снег, поднимая руки, будто кто-то ее бьет.

Я же не сразу распознаю, что происходит, и делаю шаг вперед, наклоняясь над Инжу, когда запоздало осознаю, что она подставила меня перед Саидом, который быстро выбегает из-за дома и несется к нам.

Со стороны выглядит, что я толкнула ее с крыльца и занесла над ней руку.

Вот же дрянь! Всё просчитала!

– Не верится, что я воспитала такую жестокую дочь! – восклицает мама надо мной, когда я лежу в кровати. Видит, что я сплю, но специально стоит над душой и причитает, чтобы я вставала и слушала ее недовольство.

Мы с Аминой, как только стало ясно, что придется ждать по меньшей мере два-три дня, прежде чем восстановят электропроводку в доме, приехали в дом к моим родителям, так как ночевать и жить под одной крышей с Гюзель Фатиховной было выше моих сил.

Я ожидала, что Саид насильно отправит нас к своей матери на правах законного мужа и не позволит даже временно вернуться в отчий дом, но на удивление он не удостоил меня ни словом. Просто кивнул, когда я сказала, куда мы с дочкой направляемся.

Сам же повез Инжу в больницу, оттолкнув меня так грубо, что я едва не упала, ударившись головой о ступеньки.

Он ничего не сказал мне, не стал ругаться, даже обращать на меня внимание, но я нутром чувствовала, что он поверил игре Инжу и решил, что я и правда способна ударить беременную женщину, к тому же, по животу. Ни одна нормальная мать никогда такого не сделает.

Ночью, когда мы вынужденно приехали к родителям, чтобы пожить какое-то время в моей старой комнате, никто не задавал нам никаких вопросов. Отцу было достаточно моих объяснений, что в доме холодно из-за неисправности проводки, а вот мать с самого утра, видимо, узнала все новости. Не удивлюсь, если сплетни о ночном якобы происшествии уже разошлась по городу, а мать всегда в курсе всех сплетен.

– И как мне теперь людям в глаза смотреть? – снова слышу я голос матери и со вздохом открываю глаза. Она не даст мне поспать и будет стоять надо мной, настойчиво будя до тех пор, пока я не встану.

Мама всегда была настырной, добивалась своего. Если не прямо, то манипуляциями, которые вызывали во мне подспудный гнев, который я держала в себе. Вздумай я взбрыкнуть, мигом оказалась бы под домашним арестом, так как она по отношению ко мне всегда была сурова.

Нет. Мать меня любила, даже баловала, но только пока я придерживалась общественных правил и считалась хорошей девочкой. Вот только мне надоело быть такой. Удобной для всех.

– Как раньше смотрела, так и продолжишь, – говорю я грубее, чем обычно.

Голова раскалывается, и я сонно моргаю, чувствуя, что лишний час сна мне не помешает. Вот только слишком хорошо знаю родительницу. Если сама встала, другим поспать не даст, особенно если недовольна тобой и хочет снова начать поучать.

Ей только волю дай, чтобы указать тебе на твои ошибки, но я вдруг понимаю, что даже выдав меня замуж, она до сих пор воспринимает меня несмышленым ребенком. Тем, кто от нее зависит.

– Ты как со мной разговариваешь, Дилара? – с возмущением шипит она и резко хватает одеяло, которым я укрывалась. Оно слетает с постели, оставляя меня в одном персиковом пеньюаре до середины бедер.

Не знаю, что еще она хотела сказать, но увидев меня, замолкает. Оглядывает сверху до низу и открывает рот, у нее чуть челюсть не падает от удивления.

“Скромность – главное качество женщины, Дилара. Ты должна быть приличной девушкой в любой ситуации. Помни, из какой ты семьи”.

Эти слова от нее я слышала каждый раз, когда до нее доходили сплетни про опозоренные детьми семьи.

Всю жизнь она боялась, что кто-то из детей навлечет на семью позор.

– Я сейчас позову отца, и ты повторишь ему эти слова в лицо. Пусть видит, что из себя представляет его дочь! – едва ли не визжит мама, и я морщусь, так как голова начинает раскалываться сильнее.

Амина встала пораньше и убежала вниз, к дядьям и дедушке, которые были ранними пташками и поднимались часов в шесть утра даже в выходные, так что криков бабушки не слышит. Не уповаю на то, что мама не стала бы рычать на меня при дочери.

– И что я из себя представляю, мама? Говори, как оно есть, что тебе там наговорили про меня? Чему ты в очередной раз поверила? В этот раз не скрываешь этого, как в прошлый, хоть за это тебе благодарна.

Я встаю прямо перед ней, даже не надеясь поспать еще хоть немного, и прямо смотрю на нее, не отводя свой взгляд. Вступаю с ней в прямое противостояние впервые, насколько себя помню, ведь больше так продолжаться не может. Во мне клокочет обида, и я не хочу ее больше подавлять и копить в себе негатив и боль, что даже родная семья меня не поддерживает.

– А ты мне еще поязви тут! Не доросла еще на мать прыгать!

– А чего ты от меня ждала после того, как набросилась на меня ни свет, ни заря? Думаешь, не знаю тебя? Вижу же, что ты уже поверила всем слухам, которые распускает про меня эта семейка, хочешь добить меня, испортить мне жизнь окончательно? Не поддерживаешь меня, не поддерживай, но прекрати обвинять. Я взрослая женщина, уже сама мать.

– Взрослая? Вот как ты заговорила? Тогда что ты делаешь в отчем дома, раз такая взрослая?!

Я не отвечаю. Смотрю на нее и не узнаю ту маму, которая пекла для меня морковный пирог, когда я болела, так как он у меня самый любимый. Передо мной другой человек, которому претит, что у меня есть собственное мнение. Видимо, я была для нее любимой дочкой, пока хорошо себя вела и не создавала проблем.

– И правда, что я здесь забыла, – бормочу я и переодеваюсь, хватая то, что попадается мне под руку обратно в сумку. Большинство вещей не было распаковано, оно и к лучшему, не придется долго собираться.

– Куда ты? – спрашивает гневно мама, но я не обращаю на нее внимание и спускаюсь вниз.

– Больше ноги моей не будет в этом доме! – кричу я ей, не выдержав накала эмоций, которые душат меня, а затем вбегаю в гостиную на первом этаже, где сидит вся семья. – Амина, одевайся, мы едем в гостиницу. И побыстрее!

Прикусываю язык, когда вижу, как ее глаза наполняются слезами из-за моей несдержанности. Дочка прижимается к моему отцу, своему дедушке, а отец в это время хмурится, переводя взгляд с меня на жену, которая спускается следом.

– Что тут происходит, Бану? Что ты сказала Диларе? Я же просил тебя не будить ее.

Отец, судя по виду, явно ни о чем не в курсе, и мать решает ее просветить.

– Если бы ты знал, что наделала твоя дочь, не вставал бы на ее сторону!

Я держу в руках сумку и сжимаю лямку, не в силах отвернуться от отца, который сводит брови к переносице и ждет объяснений от жены. Амир уводит Амину на кухню, посулив ей гору мороженого, чтобы она не стала свидетельницей скандала, и я ему за это благодарна. Сама же настолько опустошена, что не могу и с места сдвинуться.

– Она пыталась убить беременную жену Саида!

Не знаю, какой реакции ожидала мама, но вот отцовская удивляет нас обоих.

– О чем ты, Бану? Какая еще жена у Саида появилась?

– Ты не знаешь? – удивленно протягивает мама и как-то мнется. – Саид привел в дом второй женой Инжу Хасанову, недавно был никах.

Отец был зол на меня за то, что я ослушалась его наказа и вопреки его воли вышла замуж за Саида, но со временем смирился. В тот день, когда родилась Амина, мне было позволено приходить снова в отчий дом, но вот братьям навещать меня в доме Каримовых он запретил.

Политика невмешательства, как наказание для непутевой дочери, которая не слушается отца. В свое время, это и стало еще одной причиной гнева Гюзель Фатиховны, которая постоянно ворчала, что у всех сваты как сваты, а у нее – не уважающие их род высокомерные Билаловы.

Сомневаюсь, что она была бы рада, если бы они приходили в гости, но сам факт того, что родители жены сына игнорируют их, ее уязвлял. Это ведь она хотела быть главной, задирать нос повыше и смотреть на них свысока. Гонять меня, чтобы родители видели, что я теперь – ее рабыня, которой она может помыкать.

Не получив когда-то моего отца, хотела хотя бы так отомстить моей матери, но ничего не вышло.

И сейчас я отцу за это решение даже благодарна, но вот не обольщаюсь насчет того, что он меня поддержит, когда узнает, что я хочу получить развод.

– Почему я узнаю об этом последним?! – рычит отец, когда до него доходит, что сказала мама.

Она бледнеет, ее губы дрожат, а на глаза наворачиваются слезы. Руки прижимает к груди, и даже отсюда видно, как они трясутся. Я же понимаю, что мама отличная актриса, которая умело играет на отцовских чувствах. Хотя в детстве мне казалось, что это он был тем, кто расстраивал ее. Надо же, как всё иначе смотрится в разном возрасте под другим углом.

– Не увиливай от ответа, Бану, я тебя знаю больше сорока лет, так что твои липовые слезы на этот раз не подействует. Ты луна моего сердца, но сейчас ты перегибаешь, пытаясь скрыть от меня правду. Говори!

Я вздрагиваю от отцовского крика, в то время мама наоборот успокаивается и выпрямляется. На ее лице жесткое выражение – губы сжаты в тонкую линию, глаза мечут молнии.

– А не поздно ли ты спохватился, Хамит, интересоваться жизнью наших детей? Ну взял Саид в жены вторую, не всё ли равно? Он ей отдельный дом купил, всё честь по чести, как по шариату заведено. Тебе какое дело до него? Он тебе не сын, чтобы перед тобой отчитываться.

Мама спускается вниз, но к отцу не подходит, а я даже вмешаться не могу, настолько она меня неприятно удивляет. Говорит так, будто находится на стороне Саида, чего я никак не могу понять и принять.

Становится неуютно, но я прислоняюсь к стене и продолжаю смотреть, надеясь, что это неправда, и мама просто неправильно выразилась.

– Ты что такое говоришь, Бану? – говорит отец, злится на жену. – Не всё ли равно? Может, и мне тогда привести в дом вторую жену, ты также отреагируешь? Хочешь побывать в шкуре нашей дочери? О ней ты вообще хоть когда-нибудь думаешь?!

Отец впервые заступается за меня. Конечно, мама никогда меня не била, но моим воспитанием всегда занималась именно она. Не отцовское это дело, любила она приговаривать, и папа не возражал, все силы кидая на сыновей.

– Ты не посмеешь! – шипит мама и сжимает кулаки. Ее лицо становится таким бледным, что на нем яркими пятнами выделяются только горящие злобой глаза. Никогда еще я не видела ее такой пугающей.

– По шариату ведь заведено, – ухмыляется отец, в этот раз не поддаваясь на манипуляции жены.

Никогда не думала, что он всё видит и понимает. А теперь осознаю, что просто хотел мира в семье и шел у матери на поводу. Но всякому терпению приходит конец.

– Не сравнивай нас, Хамит! Ты даже не знаешь, что твоя дочурка удумала! Знал бы, так не говорил бы! – возмущается мама и вскидывает голову. Хочет что-то еще сказать, но прикусывает язык.

Отец устало вздыхает, потирая переносицу, у него явно болит голова от визгов жены, и я его понимаю. Я не выспалась, а теперь вынуждена снова слушать, какая я плохая дочь и жена.

– О чем говорит твоя мать, Дилара? Сядь, дочка, и расскажи мне, что происходит. У вас в доме правда нет электричества или ты что-то скрываешь? Саид бьет тебя?

Отец встает напротив, когда я сажусь, нависает надо мной, но за руки не хватает, хотя явно хочет поскорее увидеть их, чтобы разглядеть синяки. Но их нет, так как муж меня никогда не бил.

– Электричества и правда нет, папа.

– А дом? Твой муж привел вторую жену к тебе или поселил отдельно? Всё так, как говорит твоя мать?

– Да.

Я не особо откровенничаю, знаю, что всё это неважно. Пусть отец злится, а мать права. Развод в нашем обществе порицается, и отец не позволит мне опозорить их.

– Ты давала свое согласие на вторую жену?

Голос отца звучит глухо и сухо, но я не вижу его лица. Опускаю голову и смотрю в пол, перебирая пальцы.

– Нет.

– А говоришь, Бану, по шариату всё, – слегка посмеивается отец, но в голосе не веселье. Разочарование.

Я зажмуриваюсь и тру грудную клетку со стороны сердца, так как оно колет, и не особо вслушиваюсь в то, что говорит мама. Снова истерит, словно ей воткнули иглу под кожу. Никак не угомонится, выходит из себя, удивляя не только меня, но даже отца.

– Прекрати, Бану, строить из себя жертву! Ты почему не сказала мне, что Саид собрался унизить нашу дочь, раз знала об этом заранее? Каримовы в очередной раз топчут нас в землю, а ты говоришь мне в лицо, что всё хорошо?!

– Твоя дочь знала, в какую семью шла, Хамит. Мы ее предупреждали, что Каримовы нам не друзья, а она ослушалась нашего наказа, а теперь пусть терпит, не позорит нас.

– Наша дочь, Бану, наша!

– А ты что молчишь, Дилара? Стыдно отцу признаться, что ты хочешь стать разведенкой и пойти по рукам?

Я тяжело дышу, едва не задыхаясь, когда мать снова накидывается на меня, но в этот раз не только словесно. Хватает меня за руку и вздергивает вверх с дивана. Ноги меня не держат, голова кружится, и я чувствую, как перед глазами всё темнеет. Сердце бешено стучит, за грудиной тянет и болит, и я вдруг теряю сознание и связь с реальностью. Слышу лишь напоследок шипение матери, которое явно адресовано мне.

– Ты испортила мне жизнь, мерзавка. Я так старалась вытравить кровь этой твари из твоих жил…

В себя я прихожу от громких споров. В теле чувствуется слабость, и я еле-еле открываю глаза, щурясь от слишком яркого света.

Я нахожусь в больничной палате, обложенная со всех сторон медицинскими приборами, которые так характерно шумят, что я не задаюсь вопросом, где же я.

– Ни о какой выписке не может идти и речи. Вашей дочери нужно остаться под наблюдением хотя бы пару дней, – слышу я суровый голос мужчины, судя по всему, врача.

– Дома и стены лечат, доктор. Мы в состоянии нанять дочери сиделку и приходящего врача. Незачем ей находиться здесь, вдали от семьи.

Голос матери звучит недовольно, словно она уже не в первый раз пытается прогнуть под себя врача и убедить его, что нужно сделать так, как она хочет.

– Я уже говорил с вашим мужем, Бану Газизовна. Он ясно дал понять, что о выписке вашей дочери не может быть и речи, – твердо отвечает ей врач, уже слегка раздражающийся от ее настойчивости.

Я же не понимаю, что происходит, и мне это не нравится. Радует, что отец тоже в больнице, и дочка наверняка сейчас с ним.

– Сейчас приедет муж моей дочери, уважаемый в городе человек. Саид Каримов. Он и решит, где его жене будет лучше.

Мама цедит каждое слово сквозь зубы, но меня больше всего удивляет не то, что она не желает, чтобы я оставалась в больнице, а что ее голос при упоминании моего мужа звучит ласково, словно он ее сын, а я ее невестка. Хотя всё как раз ровно наоборот.

И почему она так тепло к нему относится? Он ведь сын Гюзель Фатиховны, которую она ненавидит.

Сглатываю горький ком и, окончательно привыкнув к свету, привстаю, отчего кушетка, на которой я лежу, скрипит. Звук привлекает внимание врача и матери, они стоят неподалеку. Наверное, говорят не в полную силу, чтобы не переполошить всю больницу, но у меня слух обострен, так что я всё прекрасно расслышала.

Как и слова матери мне в ухо, когда я потеряла сознание.

Не знаю, может, она надеялась, что я не услышу, или что не пойму ее, но я помню всё так отчетливо, словно это было минуту назад.

– Ты испортила мне жизнь, мерзавка. Я так старалась вытравить кровь этой твари из твоих жил…

Эти слова, полные яда, всё еще стоят в моих ушах, отравляя мой разум безумными догадками, от которых хочется накрыться одеялом и прикрыть уши, чтобы сделать вид, что я этого не слышала.

Мне всегда казалось, что мама беспокоилась обо мне и давала любовь, на которую была способна. Конечно, я видела, что старших братьев она любит сильнее, но списывала это на то, что они мальчики, продолжатели рода. Так часто бывает в семьях по типу нашей, когда больше внимания уделяется мужчинам, но никак не девочкам. А уж когда родилась Амина, мама была рада больше всех. Вела себя с ней так, будто она ей куда роднее, чем я. Именно тогда я и решила, что мама меня любит, раз так балует внучку и думает о ней чаще, чем о себе.

Но ее слова и действия, сочащаяся в словах ненависть перечеркивают всё то хорошее, что я от нее видела.

Приходится признать суровую реальность, где мамина любовь никогда не была обращена в мою сторону. Неужели я не ее дочь? Другого объяснения у меня просто-напросто нет.

Может, отец изменил ей, но решил не жениться, а привел в дом новорожденную меня, чувствуя ответственность за свой проступок?

Ответ на этот вопрос я могла получить только от родителей. Братья, даже если что-то знали, никогда ни в чем не признаются, так как не пойдут против отца и матери.

– Доктор, – прошептала я, увидев, как мать ринулась в мою сторону.

Как-то рефлекторно я подняла руки, словно тело само по себе отреагировало, опасаясь, что она нападет на меня, и это не укрылось от взгляда врача. Он как-то споро оттеснил ее, окликнул медсестру, а затем начал меня осматривать.

– Что со мной?

– Переутомление, вызванное стрессом, спровоцировало у вас снижение артериального давления и обморок, Дилара Хамитовна.

Мать заскрежетала зубами и скривилась, и я заметила выражение ее лица, когда она думала, что на нее никто не смотрел.

– У вас повышенная аритмия, давление нам удалось стабилизировать, но я рекомендую вам остаться под нашим наблюдением на пару дней, чтобы понаблюдать ваше состояние в динамике и исключить куда более серьезные недуги.

– У меня маленький ребенок, и я не уверена… – забормотала я, не желая оставлять ни с кем Амину.

Матери теперь доверия не было, а с Саидом я ее ни за что не оставлю. Инжу ее сживет со свету, а Саиду будет всё равно, он ведь не считает ее больше своей дочерью.

– У вас ведь есть муж, он вполне может присмотреть за ребенком. У вас ведь не грудничок? Судя по карте, – врач листает документы в руках, – вашей дочери четыре года.

– Глупости это! – повышает голос мама и снова выходит на первый план. – Дилара сказала же вам, что не может остаться в больнице, ей нужно домой! У нее муж и ребенок, ей надо следить за домом и вести хозяйство, а не прохлаждаться в больнице и симулировать болезнь!

Мама в этот момент выглядит неадекватной, даже врач посматривает на нее таким взглядом, будто хочет вызвать бравых санитаров, чтобы скрутили ее и отвели на обследование в психиатрическое отделение.

Я и сама удивлена, ведь никогда раньше такой взвинченной ее не видела. Она всё время нервно постукивает ногой по полу и поглядывает на выход, словно чего-то боится. Отца и братьев при этом поблизости не наблюдается, как и дочери, и я начинаю вдруг нервничать. Может, что-то случилось, пока я была без сознания?

– Ваш отец и братья сдают кровь на анализ. Переживали за вас и решили подстраховаться на случай, если вам понадобится переливание крови.

– Со мной что-то серьезное?

Я сразу же распереживалась, так как думала, что это обычный обморок, вызванный стресс, ведь врач мне прямо так и сказал, но он спешит успокоить меня, чтобы я не нервничала лишний раз.

– Нет, просто подозревали, что у вас анемия, и хотя я несколько раз предупредил, что переливания не понадобится, но ваших родственников не остановить.

В отличие от врача, мать не улыбается. Ее лицо искажено напряжением, а в глазах притаился страх. И когда в палату вдруг входит одна из медсестер, пряча от моей матери взгляд, даже я настораживаюсь.

Вскоре на пороге палаты появляется хмурый отец, но на меня не смотрит. Его внимание приковано к матери.

– От кого ты родила Дилару?

Я задерживаю дыхание, боюсь пропустить что-то важное, но мать не отвечает отцу и выводит его в коридор. Причитает, что он опозорил ее перед больницей, несет всякую ересь, и что такие разговоры должны проводиться наедине.

Мое сердце колотится так быстро, что у меня болит за грудиной, а в ушах шумит, но я не издаю ни звука.

Я едва сдерживаю слезы, чувствуя, что моя жизнь рушится. Отец никогда не стал бы задавать таких вопросов, не имея веских доказательств, и от этого мне горько.

В голове полная каша, так как из-за отношения ко мне матери я могла бы скорее предположить совсем иной исход. Что это она мне не мать, а не наоборот.

– Вы знаете, в больнице я точно не смогу остаться, можно меня выписать?

Я поднимаю взгляд на врача, который никак не показывает, что он услышал то, что не предназначалось для его ушей, в то время как медсестра, наоборот, посматривает на меня с интересом.

– Приходите завтра для осмотра, – кивает врач, тяжко вздыхая, но у меня нет иного выбора.

Когда я выхожу в коридор, вижу родителей в конце коридора. Отец выглядит мрачным, губы его поджаты, а кулаки сжимаются с такой силой, словно он едва сдерживается, чтобы не пробить ими больничную стену.

Братья, завидев меня в коридоре, вскакивают со скамьи и переглядываются, словно что-то скрывают, и я напрягаюсь.

– Мама! – кричит Амина, вставая следом за дядьками. Ильхан и Валид стоят по бокам, в то время как Амир чуть впереди, как всегда, хочет принять удар на себя.

– Ты в порядке, звездочка?

Я наклоняюсь, прижимая дочку к себе, и в глазах слегка темнеет.

– Дядя Валид купил мне мороженое.

Я осуждающе смотрю на брата, который слишком балует Амину.

– А ты, мамочка? Ты сильно болеешь?

Ее глаза наполняются слезами, и я целую ее, пытаясь успокоить, чтобы она не расплакалась.

– Со мной ничего страшного, Амина. Я просто кашу не поела утром, поэтому была такая слабая.

– Ты так больше не делай, мамочка, я не хочу, чтобы ты болела.

Голос дочери слегка взволнован, она вцепляется в меня, будто боится отпускать, и я опускаюсь полностью на корточки, давая ей то, что ей так сильно нужно. В последнее время произошло столько событий, что не только у меня идет голова кругом.

Все так зациклены на своих взрослых проблемах, что никто не замечает, что творится в голове у маленькой девочки, чей мир окончательно разрушен.

– Конечно, звездочка, я постараюсь, – шепчу я, так как голос осип, и я боюсь, что расплачусь. Нельзя делать этого при дочери, иначе последует моему примеру, и тогда водопад слез будет не остановить.

– Может, еще по мороженому, племяшка? – говорит вдруг Валид, младший из трех братьев.

Он особенно привязан к Амине, любит детей, и дочка тянется к нему. Вот только в этот раз отрицательно качает головой, не хочет меня отпускать, словно боится, что со мной снова что-то случится.

Я поднимаю голову, чувствуя по напряженности братьев, что что-то не так. Они все смотрят вправо, напряжены и хмуры, словно видят кого-то, кто им не особо нравится.

Прослеживаю за их взглядом и вижу Саида, который стоит неподалеку и переглядывается с Амиром. Между ними словно происходит безмолвный диалог, от которого волоски на теле встают дыбом, и я сама приподнимаюсь, прижимая к себе дочь. Она вцепляется в меня и обхватывает ногами и руками, боится, что я пропаду, но я не могу говорить с мужем при ней.

– Звездочка, хочешь шоколадку?

– Нет, не хочу! Мамочка, не уходи!

Голосок у нее становится звонким и капризным, а сама она испуганно вцепляется в меня крепче, не желая расставаться ни на миг, и у меня возникают сомнения, как лучше поступить.

– Аминочка, мы отойдем к во-о-он тому автомату с шоколадками и купим тебе всё, что ты захочешь. Всё это время ты сможешь видеть маму, пока она говорит с папой. Идет?

Валид умеет найти подход к детям, так что Амина поднимает голову и крутит головой в разные стороны. То на дядю смотрит, то на автомат с шоколадками, то на меня. На Саида же кидает один мимолетный взгляд и на этом всё.

– Я буду тут, звездочка, в пределах твоей видимости, хорошо? – говорю я как можно ласковее и спокойнее, улыбаюсь Амине, и она всё-таки кивает. Отпускает меня и берет за руку Валида, но всё время оглядывается, боится, что ее обманут.

Я встаю и хочу уже отойти к Саиду, но меня за руку хватает Амир.

– Ты уверена, что хочешь говорить с ним, Дилара? Я могу его выгнать.

Амир впервые так зло говорит о Саиде, и я непонимающе замираю.

– Отец всё равно выгонит меня сегодня из дома, а нам с Аминой больше некуда идти.

– Не выгонит. Отец, как узнал, что сделал Саид, на уши всех юристов поднял. Так что забудь о Саиде, вас ждет развод. Отец не позволит унижать свою дочь.

– Но мама сказала…

– С матерью у отца свой разговор, – цедит сквозь зубы Амир и хмурится, отчего кажется старше своего возраста.

– Почему ты не сказала обо всем раньше, Дилара? Неужели не доверяешь нам, своей семье? – говорит мне за спиной Ильхан, и его голос звучит так обиженно, что мне становится стыдно.

– Я думала, вы все знаете… Как мама… – шепчу я, едва сдерживая слезы.

– Если бы знали, давно бы забрали тебя с племяшкой домой.

Не верится, что они меня поддерживают, что готовы выгнать Саида и не дать ему приблизиться ко мне и дочери, но есть кое-что, что они точно должны сдать. До того, как семья Саида растреплет обо мне нехорошие сплетни по всему городу. Вот только сделать это лучше, когда муж уйдет. Не хочу мордобоя на глазах у дочери.

Когда подхожу к Саиду, выглядит он серьезным, в глазах решимость, но заговорить первой мне не удается. Он действует первым и протягивает мне бумаги, не собираясь разводить церемонии.

– Это документы на развод. Ознакомься и, если согласна, подпиши.

– Это документы на развод. Ознакомься и, если согласна, подпиши.

Саид говорит уверенно и твердо, не сомневается и ни капли не колеблется. Не знаю, почему, но мне становится неприятно от его поведения. Он всё сам решил, сам всему поверил, даже не удосужился прийти ко мне и поговорить со мной, чтобы всё обсудить. Неужели за годы нашего брака я не заслужила хотя бы объяснений с его стороны?

В этот момент моя обида достигает апогея, и я опускаю ненадолго голову, чтобы он не увидел моих слез. Не хочу казаться ему слабой. Не хочу выглядеть ничтожной и мелкой, когда он выглядит победителем, который требует от меня развода.

– И это всё, что ты можешь мне сказать? – выпаливаю я и сжимаю эти документы в кулаке, не обращая внимания, что смяла их. Плевать. Его адвокаты распечатают новый договор, если на то пошло.

– А чего ты ждала после тех выкрутасов? – спокойно говорит Саид, лишь вздергивает бровь. Ничто в его поведении не говорит о том, что он хотя бы зол. И именно это его спокойствие выводит меня из себя, заставляет злиться сильнее, чем я хотела бы.

– Выкрутасов? Про что ты?

Я прищуриваюсь, жду, когда он перестанет намекать и скажет всё прямо. Никаких недосказанностей не позволю. Раз требует развод, обвиняя во всем меня, то пусть объяснится, не будет трусом.

– Я долго думал насчет твоего предательства и даже хотел закрыть на него глаза. Не хотел портить тебе репутацию и жизнь Амине, я ведь воспитывал ее столько лет, успел к ней привязаться, но то, что ты пыталась покалечить Инжу и нашего с ней ребенка, уже не смогу тебе простить. Здесь ты перешла черту. Даже подстроила проблему с электричеством, чтобы заманить нас к себе. Не думал я, что женился на такой двуличной стерве.

Саид качает головой, и в его взгляде я вижу разочарование. От этого я дергаюсь внутри, хотя внешне стараюсь этого не показывать. До чего же горько, что собственный муж, которого я считала лучшим другом, так подло со мной поступает.

С одной стороны, мне хочется прокричать, что я ни в чем не виновата, и что он идиот, раз поверил россказням Инжу, но я прикусываю губу и сдерживаюсь.

Он недостоин моих оправданий.

– Я была о тебе лучшего мнения, Саид, а ты ничем не лучше других, такое же полное ничтожество, – ухмыляюсь я, не собираясь скрывать своих эмоций.

В этот момент во мне не просто что-то ломается, я полностью теряю ориентиры. Если до этого хотела временно сохранить брак, чтобы создать себе подушку безопасности, то теперь полностью отбрасываю эту мысль.

– Держи себя в руках, Дилара. Лучше прочитай договор. Я оставляю вам дом, проявляю благородство, даже не стану публично тебя унижать и заставлять тебя и твою дочь проходить через суды. Дом и два миллиона будут твоими, если спокойно подпишешь документы и не станешь претендовать ни на что большее. Плюс, не устраиваешь никаких скандалов.

Мне так сильно хочется швырнуть ему эти бумаги в лицо, чтобы он подавился своим имуществом, но в этот момент я вспоминаю о дочери. Разве могу я с ней так поступить?

Смотрю на отца с матерью, которые тихо ругаются в конце коридора, оборачиваюсь и вижу Амину, которая посматривает на нас с каким-то испугом.

К черту гордость. К черту желание самоутвердиться и доказать что-то Саиду. Я не могу так поступить с Аминой, которая нуждается во мне.

– Хорошо, я изучу документы и подпишу их, – глухо произношу я, но в лицо мужу не смотрю.

– Я буду ходатайствовать, чтобы меня выписали из свидетельства о рождении Амины, так что надеюсь, что ты балаган из этого устраивать не станешь.

– Не стану, – качаю я головой, но в глубине души надеюсь, что когда-нибудь он обо всем пожалеет. Вот только будет поздно. Слишком поздно…

Саид еще несколько секунд смотрит на меня, а затем, наконец, уходит. И когда его фигура исчезает с поля зрения, с меня спадает напряжение. Я даже не замечала, какой настороженной была всё это время.

– Что случилось, Дилара? О чем вы говорили? – спрашивает меня Амир, подходит ближе, когда я остаюсь одна.

– Мы с Саидом разводимся, – отвечаю я.

– Он бросает тебя с ребенком? Пусть только попробует, я ему…

– Не нужно, Амир. Это было обоюдное решение о разводе.

Я сжимаю зубы, стараясь не расплакаться, но глубоко внутри себя ненавижу себя. За слабость, за несамостоятельность. Будь я сильнее, отказалась бы от дома и денег, но сейчас я в таком положении, что мне не до гордости. На что-то надо растить дочь, пока я встану на ноги.

– Не оправдала я ожиданий семьи, – горько хмыкаю я, увидев, что отец, что-то прорычав, ударяет кулаком по стене, а затем уходит, оставив мать одну. Никто из братьев к ней не подходит, но и она на нас не обращает внимания. Бежит за мужем, словно позабыв о своих детях.

– О чем ты, Дилара? – спрашивает снова Амир, пока Ильхан топчется рядом. Оба выглядят хмурыми и обеспокоенными, но на удивление, разочарования в них я не вижу.

– Из-за моего развода на семью падет тень позора, мама ясно мне это сказала, да и… Я, может, вообще не ваша сестра…

До меня постепенно доходит вся та правда, что вскрылась недавно. Из-за прихода Саида и его требований о разводе, я забыла о том, что произошло полчаса назад.

Отец обвинил маму в измене, что родила она меня от другого мужчины.

– Что за глупости ты несешь, Дилара? Ты была нашей младшей сестрой, ею и останешься.

– Но мама…

– Мама натворила делов, но тебя это не касается. Ты наша семья, этого не изменить. Так что забудь обо всем и предоставь родителям самим во всем разобраться. Может, не всё так плохо, как мы думаем.

Ильхан вздыхает, услышав слова брата, взъерошивает волосы, и я уверена, что он тоже, как и я, сомневается, что всё будет в семье как прежде.

Амир пытается меня поддержать, забирает договор, сказав, что сам его изучит, подключит адвокатов семьи, а затем вдруг задает вопрос, который меня оскорбляет.

– Скажи, Дилара, Амина…. Она дочь Саида или…

Я поджимаю губы, злюсь на брата, что и он мог поверить в то, что я из тех женщин, которые изменяют.

– Амир!

– Понял. Прости, сестра, но я должен был уточнить. Ты уверена, что хочешь, чтобы Саида выписали из свидетельства о рождении Амины? Раз он отец, то обязан…

– Он свой выбор сделал, Амир, так что не лезь в это, хорошо?

Амиру явно не нравится мое решение, но он ничего не говорит. Я же оборачиваюсь и раздумываю, что теперь нам с Аминой делать.

Мама ясно дала понять, что ненавидит меня, и когда я думаю об этом, мне в голову вдруг приходит ужасная мысль, от которой становится тошно. А изменяла ли мама отцу добровольно? Что если… Что если ее взяли силой?

Не знаю, до чего я могла додуматься, но в этот момент отец звонит Амиру, требуя, чтобы мы все приехали домой. Намечается серьезный разговор, где явно всё должно проясниться.

Амина, утомленная поездкой в больницу, засыпает по дороге домой. Я же раздумываю о том, правильно ли поступила, уехав из больницы. Вот только выбора как такового у меня не было, так как не хочу оставлять ни с кем дочь. Сейчас я нужна ей как никогда.

Валид, как только мы приезжаем домой, относит Амину наверх, а когда спускается, мы все вместе идем в гостиную на первом этаже, где слышно, как суетится вокруг отца мама.

– Почему вы так долго? – нападает она на нас, когда видит на пороге. Судя по испуганному взгляду, ей страшно оставаться наедине с мужем.

Отец де выглядит мрачным и в то же время каким-то опустошенным, словно из него высосали остатки жизни. Мне даже кажется, что визуально он осунулся, скулы впали, а лицо стало похоже на обтянутый кожей скелет.

Когда он переводит взгляд на нас, то сразу останавливается на мне, и в его глазах я вижу неподдельную боль и тоску. Я едва не отшатываюсь, чувствуя себя лишней, но держу себя в руках и просто сжимаю зубы, стараясь себя подбодрить.

Я ведь знала, на что шла, когда ехала сюда. Знала, что от предстоящего разговора мне ждать ничего хорошего не придется.

– Присаживайтесь, дети, в ногах правды нет.

Голос у отца уставший, но звучит твердо, не оставляя сомнений, кто в этом доме хозяин.

– Хамит, может, не надо?

Мама делает попытку остановить его, явно не хочет предстоящего разговора, но отец даже не смотрит на нее. Видно, что вне себя от злости, в воздухе так и витает напряжение, от которого у меня волоски на теле дыбом.

– Сядь, Бану, и не мельтеши! – говорит он всё равно, машет рукой, чтобы она не носилась вокруг.

Я сажусь на диван с краю, чувствуя, что вот-вот моя жизнь изменится, но сейчас во мне страха больше, чем когда я узнала об измене мужа. Ведь в тот момент я думала, что за моей спиной горой стоит моя семья. А в этот момент я не ощущаю почвы под ногами и трясусь вся, как осиновый лист на ветру, который вот-вот оторвется от дерева в свободное плаванье.

Пусть братья и заверили меня, что не бросят, но слово главы семейства всегда закон, и всё зависит от того, какое решение примет наш отец. Отец ли?

Мне всё еще кажется, что это ложь, которую мать придумала непонятно зачем, но она ведь ничего ему не говорила. Это он всё выяснил, и теперь мне предстояло узнать, в чем дело.

– Ты в порядке, Дилара? Может, хочешь прилечь? – спрашивает вдруг меня отец, и в его голосе я не слышу ненависти. Мне казалось, что свое недовольство он перекинет и на меня, ведь зол на мать, решит, что я – главная проблема семьи, но на удивление этого не происходит. Ненадолго это приносит мне облегчение, но в ту же секунду острый взгляд матери впивается в меня, как тысяча иголок, пронзая кожу, и я ежусь, чувствуя себя как никогда уязвимой.

– Всё хорошо, отец, я посижу, – отвечаю я слегка хриплым голосом.

Воцаряется недолгая пауза, отец собирается с мыслями. Он никогда не был склонен рубить сгоряча, всегда всё долго обдумывал, прежде чем принять решение. Так что даже в этот раз не спешит.

– Твои братья уже в курсе, Дилара, так что я тебе кое-что расскажу. Я вспылил в больнице и не должен был говорить этого при тебе, но ты наверное уже догадалась, что по анализам нашей крови я тебе отцом быть не могу. У твоей матери третья группа крови, а у меня вторая, так что ребенок с первой у нас родиться не мог.

– У меня первая группа, – бормочу я тихо, но в тишине меня прекрасно слышно.

– Да. Биологически ты не моя дочь.

– Что теперь? – вскидываю я голову, голос мой звенит от напряжения, и я сжимаю зубы, стараясь держать себя в руках.

Братья молчат, но выглядят хмурыми, тоже не смотрят на мать. Все уже сделали свои выводы, и я не понимаю, зачем я тут дальше сижу.

– Мама изменила тебе с другим мужчиной, отец? – вдруг подает голос Ильхан и тем самым привлекает к себе всеобщее внимание.

Он говорит то, что боялся сказать каждый из нас. Он же не сумел сдержать своей обиды и злости, и я его понимаю. Братья всегда любили мать, и она отвечала им тем же, и новость о том, что она не такая святая, как они думали, их просто убивает.

Отец с матерью переглядываются, и мама смотрит на него умоляюще, словно о чем-то просит, но он вдруг качает головой. Отказывается ее покрывать.

– Не изменяла, сын. Она сделала кое-что гораздо хуже.

– Что может быть хуже предательства, отец?

Амир вскидывает голову и сжимает кулаки, но не встает, контролирует желание вскочить и добиться правды быстро и во что бы то ни стало.

– Сама скажешь, или это сделать мне?

Отец обращается к своей жене, которая сидит рядом, а я ничего не понимаю. Что вообще происходит?

– Зачем ворошить прошлое, Хамит? – снова делает попытку остановить мужа Бану Билалова, но он непреклонен.

– Ты совершила преступление, Бану, которое срока давности не имеет. В тюрьму ты не сядешь, я не позволю своей жене попасть за решетку, но семья должна знать правду. То, что ты скрывала больше двадцати лет.

– Я сделала это ради тебя, ради нашей семьи! – кричит мама, и на ее глазах проступают слезы.

Мне становится ее немного жаль, так как кажется, что она не в себе, ведь ведет себя совсем не так, как обычно, но я вовремя одергиваю себя, напоминая, что она меня ненавидит.

– Бану! – покрикивает отец, и она прекращает свою истерику. Всё еще может контролировать себя.

– Так что случилось, мам? – подталкивает ее Амир и слегка подается вперед.

Я же начинаю понимать, что происходит, но тоже жду ее объяснений, чтобы прояснить для себя причину ее ненависти ко мне. Ведь просто так она появиться у матери к ребенку не может.

– Когда я забеременела четвертым ребенком, врачи говорили, что у нас с вашим отцом родится девочка, – начинает говорить мама и опускает голову, пряча от нас свое лицо. – Когда меня положили в больницу на сохранение, он был в отъезде, а вы гостили у бабушки с дедушкой, так что рожала я одна и… Не знаю, что пошло не так, но ребенок не выжил…

Мама поднимает голову и смотрит на отца, но взгляд на этот раз выглядит обвиняющим. А затем она говорит то, что по-настоящему удивляет всех нас.

– У тебя тогда появилась другая женщина, Хамит, и я украла девочку у другой женщины только для того, чтобы сохранить нашу семью. Если бы ты узнал, что наш ребенок умер, то бросил бы меня с тремя детьми и ушел к ней. Так что я сделала это лишь для того, чтобы у моих детей был отец!

Откровение матери вызывает у всех ступор. Все молчат, не в силах переварить сказанное, в то время как отец смотрит на мать таким тяжелым взглядом, что я быстро осознаю, что она сказала лишнее. Видимо, договаривались они о другом, но мама не сумела удержать в себе эмоции, которые она скрывала от всех больше двадцати лет.

В ее голосе я слышу горечь, которую понять может только женщина, и на несколько секунд мне и правда становится ее немного жаль. И судя по взгляду отца, она не соврала, сказав о том, что у отца была другая женщина. Вот только новость о том, что он хотел к ней уйти, вызывает недоверие. Но я держу свое мнение при себе, боюсь будто даже подать голос.

Вся моя жизнь рушится со всех сторон, и я ощущаю себя настолько уязвимой, что мне хочется лечь под одеяло и подтянуть колени к груди. Говорят, что если человек спит в такой позе, то подсознательно хочет вернуться в те времена, когда он был плодом в животе матери. В тот период, когда он чувствовал себя в наибольшей безопасности.

Я снова смотрю на маму и чувствую боль очередного предательства. В груди режет от обиды и неверия, что эта женщина, которую я всю жизнь звала мамой, мне никто. Люби она меня и не скажи те ужасные слова, когда я потеряла сознание, может, во мне бы ничего не надломилось, но я уже знаю, что она ненавидит меня, не испытывает ко мне материнской любви, хоть и воспитывала все эти годы, никак не показывая свою ненависть.

– Кто они? – сипло выдыхаю я, нарушая могильную тишину, которую никто не спешит прервать.

Все будто боятся хоть что-то сказать, настолько потрясены происходящим.

– Что? – нервно спрашивает ма… нет, Бану. Мамой у меня больше язык не повернется ее назвать.

Все смотрят в этот момент на меня, так что никто не видит, как воровато бегают ее глаза. Видно, что отвечать мне она не хочет. Уж не знаю, как она провернула воровство ребенка, но догадываюсь, что приплатила кому-то из медицинского персонала и просто подменила детей. Так что другая семейная пара похоронила чужого ребенка, так никогда и не узнав, что у них родилась здоровая девочка.

– Мои родители. Кто они? У кого ты меня украла?

Любая на моем месте задала бы этот вопрос, так что я не становлюсь исключением. Это та соломинка, за которую я цепляюсь, гадая, кем были мои биологические родители. Обрадуются ли они тому, что я жива?

Этот вопрос волнует меня куда сильнее, чем остальные. За эти часы я уже смирилась с тем, что Бану меня не любит, что ни мужу, ни кому больше я не нужна.

– Об этом мы и хотели с вами поговорить, дети, – отвечает вместо жены отец, устало вздыхает и буквально припечатывает меня взглядом к дивану. Смотрит на меня, словно на неразумное дитя, и я даже сглатываю, так как становится непривычно. Давно этого его взгляда не видела.

– Мама совершила преступление, отец, и что нам теперь делать? На нее могут подать в суд, разразится большой скандал, – говорит Амир и хмурится, в то время как Ильхан и Валид растерянно переглядываются, совершенно не зная, как им реагировать.

– Давайте по порядку, – кивает отец и снова смотрит на меня. – Дилара, я хочу тебе сказать, что это ничего не меняет. Ты была нашей дочерью и ею останешься, мы любили тебя и всегда будем любить. Хочу, чтобы ты знала, что ты наша дочь, и ничто не способно этого изменить. Твоя мама поступила плохо, но прошло больше двадцати лет, ничего уже не изменить, и я надеюсь, что ты простишь нас обоих за то, что…

Его голос слегка хрипит, и он ненадолго замолкает. Я неверяще смотрю на выражение его лица и могу поклясться, что он на грани того, чтобы заплакать. Никогда не видела, чтобы отец плакал, и мое сердце стучит сильнее, вся кровь приливает к лицу.

Его боль передается и мне, и я сглатываю горький ком, от которого першит в горле, но взгляда от отца не отвожу.

Он говорит искренне, впервые напрямую выражает свои эмоции и показывает любовь ко мне, но единственное, в чем он ошибается и даже не подозревает этого, так это в чувствах своей жены. Вот она как раз его любви ко мне не разделяет, но все слова застревают у меня в горле. Язык не поворачивается открыть ему глаза, так что я молчу, чтобы не обострять конфликт.

– Папа, я… – выдыхаю я, собираясь сказать, что я люблю его, но не могу выдавить из себя ни слова. Он всегда был эмоционально сдержанным человеком, так что и я не привыкла демонстрировать свои чувства.

– Я хочу попросить кое-что, Дилара. Останься нашей дочерью.

Просьба заводит меня в тупик, и я молчу, жду, когда он пояснит свои слова.

– Это слишком нагло с моей стороны, но… Я бы хотел, чтобы вы забыли о сегодняшнем дне. Чтобы всё это осталось в тайне и никогда не вышло наружу.

– Что ты имеешь в виду, отец? Просишь, чтобы Дилара не искала своих биологических родителей, которых наша мать лишила дочери?

На этот раз недовольство проявляет Валид. Для него эта ситуация как будто оказывается куда болезненней, чем для других, и я вижу, как его буквально трясет от гнева. Он даже встает, сжимая ладони в кулаки, и мрачно взирает на родителей, чего раньше себе не позволял.

Всё внутри меня противится просьбе отца, но я вдруг понимаю, что не могу сказать ему прямо в лицо, что хочу найти своих родителей. Свою маму…

– Я подарила Диларе любящую семью, Валид, – горячо спорит с ним мама, в ее взгляде решимость и уверенность в своей правоте. – Думаешь, я бы стала забирать дочь у приличной семьи?

У меня перехватывает дыхание, бросает в жар, и я с затаенным страхом жду, что она скажет дальше. Она ведь делает паузу не просто так, обводит всех при этом взглядом и останавливает на мне. И только я, кажется, вижу в ее глазах злорадство. Будто я испортила ей жизнь.

– Мать – психически неуравновешенная шизофреничка, а отец – алкоголик. Такой ты жизни хотела, Дилара? Разве не должна сказать мне спасибо, что я привела тебя в обеспеченную семью, которая дала тебе будущее?

– Мать – психически неуравновешенная шизофреничка, а отец – алкоголик. Такой ты жизни хотела, Дилара? Разве не должна сказать мне спасибо, что я привела тебя в обеспеченную семью, которая дала тебе будущее?

Жестокие слова матери до сих пор терроризируют мой разум, не оставляя меня ни на секунду. Я почти всю ночь беспокойно ворочаюсь в постели, радуясь, что у дочери сон крепкий, и она не просыпается от моих тревожных метаний.

Идти нам с ней пока некуда, так как Саид электрику не починил, а сейчас не лето, чтобы я рисковала здоровьем дочери. Будь я одна, может, психанула бы и вернулась в дом, чтобы побыть одной и залечить раны. Переосмыслить всё, что произошло со мной за последние несколько дней.

И если развод не оказался для меня неожиданностью, то вот новость о том, что родители мне вовсе не родители, настолько выбивает из колеи, что я совершенно не понимаю, что делать дальше. Как теперь жить с мыслью, что где-то в мире есть люди, которые могли стать моей семьей.

В груди червоточина, разум кипит, а меня никак не отпускает мысль о том, правду ли мне сказала мать. Что мать больна, а отец страдает алкоголизмом. Вот только зачем ей врать? Она явно меня недолюбливает и была бы рада, если бы я навсегда исчезла из ее жизни. Но они с отцом, наоборот, против того, чтобы я искала свою родню.

Утром, когда я встаю даже раньше Амины, и выхожу из комнаты, чтобы выйти на улицу и подышать свежим воздухом, рядом неожиданно появляется Амир.

– Как ты, Дилара?

Не то чтобы я горела желанием общаться, но собственные мысли настолько отравляют мой разум, что его компания становится благословением.

– А сам как думаешь? Муж требует развода, так как его новая жена ждет наследника, родители мне не родители, как оказалось, а я – без пяти минут неработающая мать-одиночка. Просто супер.

Я редко позволяла себе язвить, но сейчас не сдерживаюсь. Меня будто загнали в тупик, и я пока не знаю, как из него выбраться.

– Всё не так плохо, как ты думаешь, сестренка. У тебя есть мы, твоя семья, и мы всегда тебя поддержим.

– Отец отойдет от новости о поступке матери и вскоре поймет, какой позор я навлекаю на них своим разводом. Мы же не в столице живем, Амир, здесь каждая собака друг друга знает, не то что люди. Вот начнут о нас шептаться, отец выгонит нас с дочкой, как мама и говорила.

– О чем тебе говорила мама?

Голос у Амира напряженный, он явно насторожен, но я не обращаю на это внимания.

– Что отец никогда не допустит, чтобы в семье была разведенка.

– Не думай об этом, Дилара. Мама слишком сильно печется о традициях и общественном мнении. Отцу же важно, чтобы ты была счастлива и тебя никто не обижал. Если бы ты сразу пришла с проблемой к нему, он бы в любом случае тебя поддержал.

– Но мама лучше…

– Мама совсем не знает отца, Дилара. Неужели ты не видишь?

Вопрос обескураживает, ведь я все эти годы считала нашу семью крепкой и образцовой, но за эти сутки с глаз будто пелена спадает. Всё оказывается совсем не так, как я себе представляла.

– Я люблю маму, сестренка, но смотрю на всё трезвым взглядом. Не хотел тебе этого говорить, но думаю, придется. Помнишь, этим летом мама якобы в санаторий подлечить здоровье ездила?

– Да, конечно.

– Ни в каком санатории она не была. Мы отправили ее на лечение в клинику.

– О чем ты?

Я поднимаю голову, глядя на старшего брата снизу вверх, никак не могу уложить в голове то, что он мне сейчас сказал.

Амир вздыхает и проводит ладонью по лицу, словно собирается с мыслями и не уверен, стоит ли говорить мне всю правду. Но я устала находиться в неведении, потому трогаю его за руку, пытаясь привлечь внимание к себе, и качаю головой, намекая, что не потерплю больше никаких секретов.

– Когда мама была беременна тобой… – осекается он в конце, – точнее…

– Я поняла.

– В общем, в тот период у отца и правда была другая женщина, и он хотел взять ее второй женой… Ты всего не знаешь, так что прошу тебя, не осуждай его… Мама ведь говорила тебе, что у них был брак по любви, верно? Но это не совсем так… Брак организовали их родители, так как мама была влюблена в отца. Он не собирался на ней жениться, даже не обращал на нее особого внимания, но… У нее с юности уже были проблемы с головой, так что она стала угрожать своим родителям, что если они не организуют этот брак, она сведет счеты с жизнью. Она ведь была у них единственной дочкой, так что вскоре почти весь город гулял на их свадьбе.

– Так вот оно что… А мама говорила совсем другое… – шепчу я, чувствуя себя так потерянно, будто меня обманули. Впрочем, так оно и было ведь, я всю жизнь жила в искусственной среде, где всё вокруг меня было обманом.

– Отец смирился со временем, сначала я родился, потом Валид, затем Ильхан, но… Как это бывает, он встретил женщину, которую полюбил и решил сделать второй женой, но мама, когда узнала, уже была беременной. Стала угрожать, что сделает что-то с собой и ребенком, если он уйдет или женится второй раз. Так что я не думаю, что она сказала нам вчера всю правду.

– Хочешь сказать, она украла у меня другой пары, чтобы шантажировать отца?

У меня перехватывает дыхание, и к концу голос сипит, ведь я вот-вот готова расплакаться от осознания того, что я была всю жизнь лишь инструментом для достижения целей матери. Она использовала меня, чтобы удержать подле себя мужчину и контролировать его.

Даже удивляюсь тому, что отец все эти годы любил меня. Вот только… Я лишний раз убеждаюсь, что он и правда меня любил. Иначе не стал бы идти на поводу у жены.

– А причем тут прошлое лето, Амир?

Я хмурюсь, когда вспоминаю начало разговора. Стараюсь перевести тему, чтобы и правда не расплакаться, так как сил на это просто нет. Я должна быть сильной, а вместо этого раскисла тут, никак в себя прийти не могу.

– Отец не бросил ту женщину, все эти годы она жила в пригороде. Летом мать узнала об этом и слетела с катушек, перестала пить таблетки. Ты жила у себя, поэтому не заметила этих перемен. В клинике ее подлечили, но в последнее время она снова ведет себя странно.

– Я заметила… – бормочу я, начиная понимать, что с ней происходит. Вот почему мне казалось, что раньше она была другим человеком.

Сердце сжимается в надежде, что ее нынешнее поведение – результат отсутствия лечения, а не ее истинное ко мне отношение. Неприятно думать, что женщина, которая тебя вырастила, всю жизнь тебя ненавидела.

– Я к чему рассказал тебе всё это, Дилара. Ты не обижайся на родителей, ты ни в чем не виновата. Главное, запомни, что я сказал. Мы одна семья. Мы всегда будем рядом и поможем, чем сможем. О разводе тоже не беспокойся, я уже поднял своих юристов заняться этим вопросом. А насчет твоих биологических родителей…

– Я не буду их искать, Амир.

Это решение дается мне тяжелее всего, но пока я не в состоянии рушить то, что у меня осталось от моей жизни. Мне сейчас нужна хоть какая-то опора, чтобы встать на ноги. Разворошить прошлое я всегда успею.

На заседание суда по бракоразводному процессу Саид даже не пришел. Отправил вместо себя адвоката, который представлял его интересы и даже подал заявление об оспаривании отцовства с требованием провести анализ ДНК.

– Скорее всего, суд удовлетворит ходатайство и назначит экспертизу, но заставить вас явиться на нее вас никто не может, – заранее предупредил меня о таком исходе дела адвокат, которого мне нанял Амир.

– А если мы с Аминой не придем?

– В этом случае порадовать мне вас нечем. С большей вероятностью запрос вашего мужа будет удовлетворен, а его отцовство опровергнуто. Лучше будет сдать анализы, если вы уверены, что ребенок…

– Не нужно. Мы с дочерью никуда не пойдем.

– Но Амир Хамитович…

– Ваша клиентка – я, а не Амир Хамитович. Саид не является отцом моего ребенка, так что если суд встанет на его сторону, тем лучше. С домом и деньгами всё в силе?

– Да, Саид Шамильевич подписал соглашение касательно отступных и имущества, так что с этим проблем не возникнет.

Адвокат со мной не спорит и не настаивает больше ни на чем, но хоть его взгляд и не выражает никаких эмоций, я чувствую, что мои действия он не одобряет. Я же стою на своем и решений менять не собираюсь. Как только спустя несколько дней благодаря связям брата и самого Саида, которому не терпится снова стать свободным мужчиной, получаю развод, сразу же выставляю дом на продажу.

Всё это время мы с дочкой живем у родителей, с которыми я не знаю, как себя вести, так что я хочу как можно скорее решить вопрос с жильем и уехать как можно дальше, чтобы начать новую жизнь.

Все эти дни мать избегает меня, словно не может смотреть мне в глаза, а отец, как обычно, пропадает на работе. Единственные, с кем отношения никак не изменились, так это братья, которым, казалось, было неважно, находимся ли мы в кровном родстве.

– Ты уверена, что хочешь уехать, Дилар? Никто ведь вас с Аминой не гонит, – говорит мне однажды Валид, который переживает из-за нашего предстоящего отъезда сильнее всего.

– Уверена, Валид. В этом городе нам спокойной жизни не дадут. Ты разве не слышал, что матери без конца ее подружки и знакомые звонят? Стервятники слетаются, чтобы полакомиться сплетнями, разве это жизнь? Это сейчас Амина маленькая, а как в школу пойдет, так ее безотцовщиной называть будут, а что еще хуже, могут начать и травить. Что ж я за мать буду, если позволю издеваться над своим ребенком и заставлять ее страдать? Да и семья Инжу и Саида меня в покое не оставят. Не место нам больше здесь, Валид.

– Это Саиду в городе не место, – цедит сквозь зубы брат, недовольный тем, что всё обернулось вот так.

– Ты не расстраивайся, мы ведь всё равно видеться будем. Вы ведь в столицу по делам часто приезжаете, так что даже соскучиться по нам не успеете, как мы вскоре увидимся.

– Удивлен, что отец разрешил тебе переехать.

Я молчу, хоть у меня и есть предположения на этот счет. Отцу, в отличие от матери, стыдно передо мной, поэтому он и не возражает против моего отъезда. Даже наоборот, готов купить нам с дочкой в Москве квартиру и помочь с трудоустройством. Я слышала их разговор с матерью пару дней назад, как она отговаривала его от этого поступка, напирала на то, что меня надо повторно выдать замуж хоть за кого-нибудь, чтобы скрыть позор, сбагрить в какое-нибудь село, выждать, когда всё уляжется, но отец проявил твердость. Даже повысил на нее голос, велев замолчать и прекратить городить ерунду.

– Мне кажется, он, наоборот, рад моему отъезду, Валид, – говорю я, чувствуя, что так оно и есть.

Ему неловко видеть меня, поэтому он практически перестал появляться дома. Свои же чувства я пока не осознаю. Обидно ли мне, что ничего уже не будет, как прежде, или я рада тому, что многое в моей жизни прояснилось? Лишь время покажет.

– Никто не хочет вас отпускать. Отец тебя любит, Дилара, несмотря на то, что…

Валид сглатывает, не договаривает, но мне и так всё понятно. Ни к чему снова ворошить прошлое, которое и без того было растревожено.

– А мама? – задаю я ему вопрос не в бровь, а в глаз.

Он отводит взгляд, ему неловко, но вместе с тем и врать мне в лицо он не может. И без того сам понимает, как она ко мне относится. Он всегда был самым внимательным и чувствительным из всех моих трех братьев, так что наверняка замечал, как разнится отношение матери к ним, ее мальчикам, и ко мне, единственной и желанной, казалось бы, девочке.

– Мама не может тебя не любить,, – как-то неуверенно всё же отвечает он, а затем добавляет, – со следующей недели отец приставит к ней медсестру, которая будет следить, чтобы она регулярно принимала лекарства. Как только всё наладится, уверен, она первая к тебе приедет и попросит прощения. Ты ведь знаешь, что… Что ты нам всем не чужая.

– Всё хорошо, Валид, не беспокойся обо мне, я в порядке, – вздыхаю я и не собираюсь развивать эту тему.

Гадаю в этот момент, знает ли он о том, что у отца есть другая любимая женщина, которая живет отдельно, или Амир не посвятил его в эти семейные проблемы? В любом случае, не считаю нужным говорить об этом.

Отказываться от квартиры, которую отец подарил мне, не собираюсь, а деньги, вырученные от продажи дома, который мне остался после развода, положила на счет, чтобы обеспечить будущее Амины.

В день отъезда, когда мы с дочкой сидим на чемоданах, я всё время оборачиваюсь в надежде, что мама выйдет, чтобы проводить нас. Пусть я и знаю, что она меня не любит, но мое сердце не желает этого принимать. Как никак, все эти годы я считала ее своей родной мамой, которая никогда не пожелает мне плохого.

Поколебавшись, я всё же хочу попрощаться с ней лично, посмотреть ей в глаза впервые с того разговора, когда наша семья разделилась на до и после.

Оказавшись у ее спальни, я сначала стучу, а, не дождавшись ответа, всё равно вхожу, не собираясь отступать.

– Мы можем поговорить? Мама…. – последнее я произношу неуверенно, скорее, по привычке.

Она сидит ко мне спиной, недовольно сразу же дергает плечом.

– Не называй меня так. Ты мне не дочь!

Становится неуютно от ее резкости, но я не ухожу. Пусть сердце и кровоточит, но я не смогу уехать, оставив между нами недосказанности.

– Почему?

– Что почему?!

– Почему ты меня так ненавидишь? Разве я сделала тебе что-то плохое? Я ведь не виновата, что… что я не твоя дочь…

Голос мой против воли хрипит, я не контролирую своих эмоций. Сама от себя такого не ожидала, но глупо было ожидать, что смогу сохранять самообладание, оказавшись перед матерью. Она не оборачивается, и я этому даже рада. Словно я сама не готова смотреть ей глаза в глаза.

– А чему мне радоваться? – глухо произносит она, когда я мнусь, думая, что она разговор продолжать не намерена. – Хамит остался в семье только из-за тебя. Всё пекся о своей принцессе, хотел для тебя самого лучшего, выделял среди наших с ним сыновей. Ты была для него светом в окошке, и с каждым годом я всё больше понимала, что ты – та опора, на которой держится наш брак. Он…

Мама всхлипывает, и я было дергаюсь, чтобы тронуть ее и как-то успокоить, но осекаюсь и продолжаю стоять на месте. Вряд ли ей понравятся мои прикосновения.

– Ты была его любимицей, а я… Я никем…

Так вот оно в чем дело. Ревность. Вот что она ко мне испытывает. Вот та самая причина ее ненависти ко мне.

– Мам, я…

– Хватит так меня называть! – истерично кричит она и, наконец, оборачивается ко мне, заставляя отшатнуться от взгляда, в котором явственно проступает неприязнь.

Вот только в глубине ее глаз я вижу и боль, которую она хоть и пыталась скрыть, но это у нее не получилось.

– Ты хоть знаешь, как это мучительно наблюдать, когда твой ребенок воспи…

Она проглатывает последние слова, словно сболтнула лишнего, а вот я не особо обращаю внимания на ее оговорку. Управляй мной сейчас разум, насела бы на нее, чтобы она высказала всё, что хотела, но в этот момент мной руководят кипящие во мне эмоции.

– Надеюсь, тебе полегчало, ма… Бану.

– Уезжай от греха подальше, Дилара, и никогда сюда не возвращайся. Так будет лучше для всех.

Я сглатываю и молчу, проглатывая собственные обиды, которые клокочут во мне, словно я – жерло вулкана.

Сердце мое стучит, на глаза наворачиваются слезы, и я часто моргаю, чтобы позорно не расплакаться перед женщиной, которую несмотря ни на что люблю.

Кажется, что мы больше никогда не увидимся, но знала бы я, как сильно ошибаюсь…

Полгода спустя

– Дилара Хамитовна, я выслал вам на почту новый договор, переведите его и согласуйте с юристами.

Перед уходом на деловую встречу, шеф, как обычно, раздает указания, и вскоре в офисе остается становится чуть оживленнее. Я же, наоборот, остаюсь сидеть за столом и сразу приступаю к переводу. Хочу успеть закончить чуть раньше и сводить дочку в торговый центр.

Она уже второй день просит у меня новую курточку, а я не нарадуюсь тому, что последние недели она наконец оттаивает и перестает спрашивать об отце.

Даже воспитательница говорит, что дочка стала играть с другими детьми и перестала от них отгораживаться. Это не может не радовать мое материнское сердце.

– Дилар, ты бы хоть пару минут отдохнула от монитора, а то мне иногда кажется, что ты змея.

От работы вдруг отвлекает голос Нади, одной из коллег, с которой я сдружилась сильнее, чем с остальными. Она, как и я, была матерью-одиночкой, ее дочка была ровесницей моей Амины, и они, на удивление, хорошо общаются, что стало решающим фактором открыться мне новому общению.

– Почему змея?

Я сохраняю файл, отправляю его по почту отделу юристов, а сама зажмуриваюсь, чувствуя, что слегка побаливают глаза. На Надю не обижаюсь, за это время успела изучить ее характер.

– Так змеи ведь не моргают, у них нет век. Так и ты, как только приступаешь к своему переводу, почти не моргаешь. Пойдем лучше, кофе выпьем, а то у меня уже сил нет. Всю пятую точку отсидела, аж ноги подкашиваются.

Надя вытягивается вверх, хрустит косточками, и я киваю, отлипая от своего кресла. Наши столы в опен-спейсе расположены рядом, так что мы постоянно вместе, и в первое время, благодаря Надиной общительности, я не чувствовала себя не на своем месте.

Когда мы с дочкой только переехали в столицу, мне казалось, что у меня ничего не получится, как бы я ни старалась храбриться, но мне повезло. Пусть не сразу, но мне удалось устроиться в эту компанию по международным перевозкам на стажировку в качестве помощника переводчика, а благодаря моим знаниям и навыкам после испытательного срока меня зачислили в штат.

Так что мне даже почти не пришлось прикасаться к деньгам, которые я получила после развода. Это было особым предметом моей гордости, ведь это доказывало, что я могу обеспечить себя и дочь и без помощи бывшего мужа, о котором я за все эти полгода ничего не слышала.

– Ты видела, как на тебя Гринёв посматривает? – подмигнула мне Надя, когда мы отошли к кофейному аппарату.

– Он на всех так посматривает.

Я едва не закатываю глаза, когда коллега в очередной раз пытается меня с кем-то свести, выискивая симпатию там, где ее и в помине нет.

– Ну не скажи, сегодня он с тобой контактировал дольше, чем с другими.

– Не придумывай. Мы обсуждали мой перевод, так что в этом нет ничего необычного. Лучше расскажи, как ты сходила на свидание с тем… фитнес-тренером, да?

Я грамотно перевожу разговор на интересующую ее тему, так что она быстро забывает об этом дотошном Гринёве.

Когда юристы без правок принимают договор, я уже было хочу спокойно пройтись до садика пешком, чтобы проветриться, как вдруг мне звонит воспитательница.

– Дилара Хамитовна…

Она как-то странно мнется, и я чую неладное.

– Что произошло, что-то с Аминой? Ей плохо? Я сейчас буду.

Я сразу же начинаю переживать, что кто-то обидел мою дочку, ведь она была девочкой скромной и сама никогда не конфликтовала, так что когда воспитательница говорит, что в детском саду произошла драка, я немедленно вызываю такси, чувствуя, как внутри всё горит от переживаний.

Спустя десять минут я буквально влетаю в здание сада, ощущая, как тело покрыто холодной испариной. К счастью, Амина сидит на скамейке около своего шкафчика полностью одетая, вся насупленная, но на первый взгляд, на ней нет травм.

– Мама! – восклицает она, увидев меня.

Я прижимаю ее к себе, кручу во все стороны, пытаясь понять, нет ли у нее никаких царапин или переломов, хоть разумом и понимаю, что воспитательница меня бы сразу предупредила об этом.

– Солнышко, у тебя ничего не болит?

Стараюсь говорить как можно ласковее, чтобы не передавать Амине собственное беспокойство.

– Не болит, – как-то яростно качает она головой, а затем прищуривается, выпятив нижнюю губу, будто вот-вот расплачется. – Мама, а когда мы поедем домой? Я к папе хочу!

Застываю, словно ледяная статуя, все мои эмоции в один момент замораживаются, а я не знаю, что сказать. Мне казалось, что дочка перестала думать о возвращении, как вдруг она снова поднимает тему, которую я обсуждать не хочу. Вот что мне ей сказать? Я ведь не смогу рассказать ей о том, что ее папа ей больше не папа. Что он им просто не хочет быть.

– Солнышко, мы же уже говорили об этом. Теперь здесь наш дом.

– Нет! Я хочу к папе!

Ее глаза наполняются влагой, и у меня сердце разрывается от боли, когда я вижу, как страдает мой ребенок.

– Амина, я…

– К папе хочу! К папе! Он никогда не дал бы меня в обиду! Никогда!

Она вскакивает со своего места и бьет меня кулачками по груди и плечам, ведь я продолжаю сидеть перед ней на корточках. Прижимаю ее к себе, чувствуя, как она брыкается и плачет, сама же не знаю, как ее успокоить, лишь крепче сжимаю, надеясь, что она выплачется и успокоится.

Спустя пару минут так и происходит, раздаются лишь всхлипы, которые бьют по мне сильнее, чем что бы то ни было.

Я начинаю догадываться, что произошло, киваю воспитательнице, которая появилась в раздевалке, что скоро подойду, а сама поглаживаю дочь по спине, пытаясь передать ей свою любовь и тепло.

– Солнышко, ты подожди меня здесь, пока я с Василисой Павловной поговорю, хорошо? Я тебе мультики включу.

Я даю дочери свой телефон, дожидаюсь ее кивка и встаю, направляясь к воспитательнице. Она выглядит обеспокоенной, в глазах видна вина, и я слегка ослабляю гнев.

– Что произошло, Василиса Павловна? Кто обидел мою дочь?

– Понимаете, тут такое дело… Амина побила Гордея, его отца я тоже вызвала, он будет с минуты на минуту.

Хмурюсь. Не верится, что дочка могла проявить агрессию, но в этот момент замечаю в углу мальчика с красной щекой, заклеенной пластырем.

– А что конкретно произошло? Амина у меня спокойный ребенок, просто так не стала бы кого-то обижать. Наоборот…

– Поэтому я и вызвала отца Гордея, чтобы обсудить сложившуюся ситуацию. Дело в том, что Гордей обзывал Амину безотцовщиной и лгуньей.

Оказалось, что дочка об отце разговаривать перестала лишь со мной, а в детском саду всем говорила, что у нее лучший папа на свете. И что живет он в другом городе временно, по работе, а скоро приедет и будет отводить ее в сад.

С каждым словом воспитательницы я мрачнею, чувствуя, как грохочет от тревоги сердце.

– Я бы рекомендовала отвести Амину к психологу, Дилара Хамитовна. Понимаю, вы с мужем в разводе, но больше всего в таких ситуациях страдают дети. С отцом Гордея я поговорю, чтобы он объяснил сыну, что так вести себя нельзя, но вам всё равно нужно будет с ним переговорить. У ребенка расцарапана щека из-за падения, он ударился об угол стола.

– Да-да, конечно, я понимаю.

С одной стороны, мне жаль ребенка, а с другой, я зла на всю ситуацию в целом. Когда приходит Макар Власович, отец Гордея, выглядит он злым и хмурым, отчего в первый момент напоминает мне Саида. По коже аж мурашки проходят, вызывая у меня подспудный страх, что в мою жизнь ворвалось прошлое.

Когда я приглядываюсь, выдыхаю с облегчением. Выглядят они по-разному, ведь Макар – русоволосый и голубоглазый, и в смущение меня ввела его массивная фигура и энергетика уверенного в себе человека. Черты лица мужчины грубые, лицо выдает суровость, а взгляд и сжатые губы – немногословность и мрачность.

– Что Гордей в очередной раз натворил?

Голубые глаза холодно скользнули по мне, затем сверкнули гневом при виде сына, и я едва не отшатываюсь от его реакции. Сердце мое стучит сильнее, ладони потеют, и весь мой гнев на нерадивого отца, который не объяснил сыну, что обзывать других нельзя, куда-то пропадает. Что-то мне подсказывает, что этот Макар воспитывает сына в строгости и поблажек ему не делает. Становится даже жаль ребенка, который явно просто хочет привлечь внимание своего отца.

– Вы поговорите с сыном, Макар Власович, это ведь уже не первый инцидент и… – говорит воспитательница, вводя его в курс дела, но мне кажется, что мужчина не особо проникается его словами. Машет небрежно рукой, чтобы девушка замолчала, а затем смотрит на меня.

– Сколько?

Голос грубый, с низкими нотками, от которых мне становится не по себе. Я теряюсь, не понимая, что он от меня хочет.

– Что сколько?

– Сколько вы хотите, чтобы замять этот инцидент? Десять тысяч? Двадцать?

Мужчина предлагает мне деньги с такой наглостью и уверенностью, что я приму их, что я моментально снова начинаю злиться. Сжимаю зубы и стискиваю ладони в кулаки, желая влепить ему пощечину. В этот момент он как никогда сильно напоминает мне Саида, который вот также всё измерял деньгами, что перед глазами появляется красная пелена. Особенно когда я вижу, как глаза мальчика, который слышит своего отца, слезятся от обиды.

– Считаете, что от всего можно откупиться деньгами?! От своего ребенка вы также откупаетесь?! Засуньте себе свои деньги…

Меня буквально трясет от снисхождения, которое я вижу в глазах этого Макара, так что я просто разворачиваюсь и ухожу, не собираясь тратить на него время. Боюсь сорваться и высказать ему в лицо то, что хотела когда-то сказать Саиду.

Макар Власович ничем не лучше моего бывшего мужа. Ему также плевать на своего ребенка, как и Саиду, чье призрачное присутствие до сих пор отравляет мне с дочкой жизнь.

– Мама, ты не будешь ругаться? Наказывать меня? – спрашивает дочка, когда мы выходим из садика.

Я стараюсь не показывать ей, как сильно меня трясет от гнева, но она явно чувствует мое настроение. Мой же собственный мир покрывается трещинами, на лбу проступает холодный пот, когда я сталкиваюсь с реальностью, с которой не знаю, как совладать.

– Конечно, нет, звездочка моя, – вздыхаю я и снова присаживаюсь на корточки, чтобы наши лица были на одном уровне.

Ее вопрос бьет меня прямо в сердце своим острием. Но прямо сейчас мне нужно дать понять ей, что слова других детей, если кто-то еще посмеет ее обидеть, ничего не значат.

– Ты ведь просто защищала себя, Амина, когда твой друг тебя обидел.

– Он мне не друг! Он плохой!

– Он не плохой, Амина, просто он… Он не понимает, что так нельзя говорить. Я говорила с воспитательницей, отцом Гордея, так что больше он к тебе приставать не будет. Главное, больше не бей его, хорошо? Он мог сильно пораниться, его могли увезти в больницу.

Нижняя губа дочери дрожит, и я сама трясусь, пытаясь понять, правильно ли я поступаю. Может, как хорошая мать, я должна была сказать ей что-то другое? Но разве могу я потакать насилию?

– Папа Гордея пришел в садик, – бормочет Амина себе тихо под нос, но я хорошо слышу каждое ее слово. – А мой папа не пришел, потому что я плохо себя вела? Я плохая?

Она поднимает голову и смотрит мне прямо в глаза, отчего я цепенею и сглатываю, чувствуя, как тревожно бьется сердце прямо в ушах. Ее глаза, полные страха и сомнений, и эта боль вторит моей.

Я не могу, не знаю, как объяснить дочери, что она не виновата в том, что отец больше не вернется. Что теперь мы остались с ней вдвоем.

– Конечно, нет, звездочка моя. Просто твой папа остался жить в родном городе, а мы переехали. Он тебя любит, но расстояние между нами так велико, что он просто не успел бы приехать, понимаешь?

В этот момент я жалею, что тогда пошла на поводу у своих эмоций и гордости, позволила случиться несправедливости и оставить дочку без отца. В душе поселяются сомнения, правильно ли я поступила… Не поздно ли хоть что-то исправить? Разве имею я право лишать дочери отца лишь из-за своей обиды? Ведь если я буду настаивать, суд проведет повторную экспертизу ДНК, и справедливость восторжествует. Вот только… Готова ли я к тому, что Саид снова может появиться в моей жизни?

– Тогда зачем мы переехали сюда, мама? Я хочу, чтобы папа жил рядом! Это из-за тебя он не приходит!

Амина кричит, плачет, а затем убегает. Я бегу за ней, чувствуя, как по собственным щекам текут слезы, и успеваю в последний момент, когда она чуть не выбегает на проезжую часть.

– Амина, звездочка моя, иди ко мне, – бормочу я, прижимая ребенка к себе. – Прости меня, прости, прости, прости.

Мои эмоции выходят наружу, и я позволяю себе поплакать вместе с дочкой. Не знаю, сколько времени проходит, но в себя я прихожу, когда вижу боковым зрением, что из садика выходит тот самый Макар. Сын его плетется позади, понурив голову. Видно, что ему прилетела основательная взбучка от отца, но я так сильно не хочу снова пересекаться с этим неприятным типом Макаром, что беру дочку на руки и практически бегу прочь, в сторону остановки.

Амина так выматывается от собственной истерики, что практически засыпает на моих руках, а я перевожу дух, сидя на скамейке у остановки.

– Папочка, – сквозь сон говорит она, и я зажмуриваюсь, принимая решение, о котором, возможно, скоро пожалею.

Не знаю, сложно ли будет подать заявление на восстановление отцовства, но я вдруг осознаю, что поступила опрометчиво, когда пошла на поводу у семейки Саида и лишила дочери отца.

Конечно, все эти полгода Саид даже не попытался связаться со мной, ничего не спросил про дочку, которую воспитывал целых четыре года, просто взял и вычеркнул ее из своей жизни, так что я всё еще считаю, что моей Амины он недостоин.

Но вместе с тем я понимаю, что когда дочь повзрослеет, будет обвинять во всем меня. Ведь я знаю, что Саид – сто процентов ее отец, что бы там не говорила липовая экспертиза.

– Садитесь в машину, мы вас подвезем, – раздается вдруг едва ли не в приказное тоне знакомый голос. Макар Власович Плесецкий собственной персоной.

Внедорожник, который останавливается около нас, подходит ему как нельзя кстати. Черный, большой и такой же мрачный, как и его хозяин.

– Спасибо, мы на автобусе, – цежу я сквозь зубы, не собираясь садиться в машину этого циничного грубияна.

– Со спящим ребенком на руках?

Макар вздергивает бровь, окидывает меня скептичным взглядом, но я лишь вздергиваю подбородок, даю понять, что я ему подчиняться не обязана.

Я много чего ожидала, но когда Плесецкий просто открывает дверь и выходит из машины, подходя ко мне и нависая, теряю дар речи.

– Я должен перед вами извиниться за свое поведение, Дилара, я был неоправданно груб. Позвольте подвезти вас до дома в качестве извинений. Подумайте о дочери, она не в состоянии трястись в общественном транспорте.

В его словах есть доля истины, и судя по выражению лица, извинения даются ему довольно тяжело. Я колеблюсь, но когда смотрю на спящую дочь, решаю все-таки не отказываться от предложения.

– Для Вас Дилара Хамитовна, – поправляю я его, чтобы обозначить дистанцию, и с неудовольствием подмечаю, как дернулись его губы, а в глазах появились смешинки.

Кажется, его мое поведение развеселило.

– Давайте мне ребенка, Дилара Хамитовна, я помогу.

– Я сама!

Он не настаивает, так что вскоре мы с дочкой оказываемся на заднем сиденье внедорожника, и я замечаю, что лицо у Гордея, сына Макара, опухшее и красное, будто он долго плакал. Он насупливается, когда замечает мой взгляд на себе, и букой отворачивается, словно не хочет показывать своей слабости.

В этот момент ребенок мне напоминает своего отца. Отчего-то кажется, что такой мужчина, как Макар, не привык выглядеть перед людьми слабаком.

– Что нужно сказать, Гордей? – строго спрашивает Макар у сына, когда снова садится за руль и выезжает на ближайшую полосу движения.

– Здравствуйте, – бурчит мальчик, но не поворачивается.

К счастью, мне не приходится наблюдать жесткие методы воспитания Макара, он отстает от ребенка и следит за дорогой. И только спустя пять минут я спохватываюсь.

– Куда вы едете? Я же адрес вам не сказала.

– Он у меня есть.

Ответ короткий, без пояснений.

Вдоль позвоночника проходит дрожь, и я настораживаюсь.

– Откуда?

– Неужели вы думаете, что такой человек, как я, не имеет досье на всех родителей в саду, куда ходит мой единственный сын?

Вопрос не требует от меня ответа, он скорее риторический. Вижу, что Гордей дергается, но по-прежнему молча смотрит в окно.

Кажется, воспитательница упоминала, что Плесецкий – крупный бизнесмен, который редко приходит в сад, ведь ребенком чаще занимаются няни, но я и предположить не могла, что он настолько параноик, что собрал на всех родителей в саду досье.

И с этим ненормальным я села со своей дочкой в одну машину. Идиотка…

Макар молча высаживает меня с проснувшейся Аминой у подъезда и уезжает, хоть я и ожидала какой-то подвох с его стороны. Коротко извинившись за свое поведение в саду, он обещает поговорить с сыном о его поведении, а затем будто забывает о моем существовании. Слегка неприятно, но я всё равно чувствую облегчение.

Я беру дочку на руки и несу домой, где она быстро ужинает и снова засыпает. Мне же есть о чем подумать.

Братья часто пишут мне, интересуются нашими с дочкой делами, уговаривают приехать в родной город хотя бы навестить родителей, но я не могу себя пересилить. Знаю, что мать моему приезду не обрадуется, а сама я навязываться не хочу. Как и возвращаться в прошлое.

Наш город по сравнению со столицей небольшой, поэтому многие семьи там общаются между собой, даже мне уже давно перемыли косточки за спиной, так что я не горю желанием оказаться снова в эпицентре сплетен и осуждения.

Братья щадят мне, не говорят о том, что у них происходят, да и многого сами не знают, но я в курсе многих событий от своей бывшей одноклассницы Эльмиры. Она, пожалуй, единственная, с кем я поддерживаю отношения после окончания школы.

Стоило о ней вспомнить, как тут же раздается звонок.

– Привет, Мира. Как прошло твое собеседование?

Она только недавно сумела убедить мужа, чтобы он разрешил ей устроиться на работу, и если раньше я к такой новости отнеслась бы, как к чему-то обыденному, то после полугода жизни в столице, где ни одной женщине в моем окружении не пришлось спрашивать ни у кого разрешения, чтобы делать то, чего ей хочется, мое мнение кардинально меняется. Но я держу свое мнение при себе, понимая, что каждый живет так, как привык.

– Приступаю к понедельнику, Дилар. Конечно, только на полставки, иначе мой не согласился бы, но уже прогресс. Я так рада, что теперь смогу деткам помогать, по профессии работать. Ты сама как? Как Амина?

Я вздыхаю, но, поколебавшись, всё же рассказываю ей о сегодняшнем происшествии, после чего тема как-то сама собой касается моего бывшего. Саида.

– Слушай, Дилар, тут такое дело…

Мира как-то странно мнется, словно не знает, стоит ли мне говорить, и я напрягаюсь, чувствуя грядущие неприятности пятой точкой.

– Не томи, Мир, ты же знаешь, что чем дольше ты молчишь, тем сильнее я себя накручиваю.

– Это касается Инжу. Я вроде как считаю, что мне не следует молчать, а с другой стороны… Не знаю, нужно ли тебе всё это. Ты только начала двигаться вперед, а теперь я как будто снова затягиваю тебя назад, к нам.

Голос Миры звучит виновато.

– Не говори глупости. Если что-то знаешь, говори, я обещаю, что расстраиваться не стану. Она какие-то сплетни нехорошие про меня распускает?

Вопреки моим стараниям, сердце гулко бьется. Вроде как я далеко, но всё равно неприятно, что даже спустя время Инжу никак не оставит меня в покое. Знаю, что после моего отъезда она разболтала всем, что я изменила Саиду, и именно поэтому он выгнал меня с позором из дома, из-за чего мне даже с дочкой пришлось бежать из города, дабы избежать пересудов.

– Нет. Все теперь, наоборот, о ней судачат. Сама же себе и вырыла она колодец, Дилар. Саид выгнал ее из дома с ребенком, с позором родителям вернул. Она из дому уже третий день не выходит, боится на людях показаться. Отец, поговаривают, хочет ее в деревню отправить, выдать замуж за какого-то пастуха. С глаз долой, чтобы позор смыть.

– Саид выгнал Инжу с сыном? Почему?

Чувствую, что без свекрови здесь не обошлось, но оказывается, что впервые она ни причем.

– Я точно не знаю, но вот моя золовка медсестрой в роддоме работает, говорит, что ребеночек их с проблемами родился, операция ему нужна какая-то уж больно сложная, вот родителей и проверяли на совместимость. Так и выяснилось, что Инжу мать своему сыну, а вот Саид ему не отец. Говорят, скандал был в больнице страшный, даже полицию вызывали. Родители Инжу поначалу отреклись от нее, сама понимаешь, у них еще дочка на выданье, но бабка не позволила ее на улицу выкинуть, заставила сына договориться о судьбе Инжу. В общем, твоя бывшая свекровь теперь по всему городу сокрушается, что ее сыну с женами не везет, а ей с невестками.

Сжимаю зубы, когда речь заходит о Гюзель Фатиховне. Единственные, по ком я иногда скучаю – это по аби и бабаю, родителям бывшего свекра, но с тех пор, как я сменила номер, я так ни разу и не решилась им позвонить. Понимала, что, скорее всего, они, в отличие от свекрови и самого Саида, не поверят тому липовому тесту и убедят меня всё заново перепроверить, потому так ни разу и не связалась с ними. Стыдно, конечно, ведь они приняли меня, как родную, защищали перед Гюзель Фатиховной, а я уехала, так и не попрощавшись.

– И почему я не удивлена, – тихо бормочу я, переваривая новости.

– Семейка у них та еще, за последние полгода скандалы за скандалом. Может, и хорошо, что ты решилась и уехала, не стала цепляться за Саида. Ты сильная, Дилара, по секрету скажу, я тебе иногда даже завидую. Не знаю, чтобы я делала, если бы мой муж в дом вторую жену привел и меня перед фактом поставил, что я теперь буду не единственной. А ты развелась и уехала строить карьеру, не каждая из наших на такое пошла бы. Вон, Инжу ведь тоже могла бы, а она покорно согласилась выйти замуж по договоренности, лишь бы родители не выгнали ее на улицу.

Не знаю, как я ко всему этому отношусь, но единственный, кого мне жаль, так это ребенка Инжу. Кроха ведь не виноват в том, что его мать оказалась гулящей и родила его не пойми от кого. В груди ворочается было забытая боль, ведь я невольно думаю о том, а что было бы, если бы Инжу в нашей жизни с Саидом не было бы?

Качаю резко головой, выбрасывая эти мысли из головы.

Всё к лучшему, Мира права. Зато я узнала истинное лицо Саида, и мне не приходится сейчас жить в фальшивом браке, как на пороховой бочке, не зная, что произойдет завтра. Зато сейчас я сама зарабатываю, сама управляю своей судьбой и не обязана терпеть унижения ради того, чтобы просто сохранить брак.

– Мать Саида почему-то тебя во всем виноватой считает, кажется, у нее крыша едет, Дилар.

– Не удивлена, – хмыкаю я. – Мне кажется, в ее собственном мирке я – главный источник всех ее проблем, даже если уже не имею к ней никакого отношения.

– Кстати, еще и Оля… Ой, мой вернулся с работы, Дилар, я тебе потом перезвоню.

Мира спешно бросает трубку, оставив меня сидеть в недоумении, но я не сильно заморачиваюсь, иду на плач проснувшейся дочери. Ей приснился кошмар, и я стараюсь ее успокоить, снова укладывая спать, а сама всё равно вольно-невольно возвращаюсь мыслями к бывшей семье мужа.

Должна бы чувствовать злорадство, что Саиду и Инжу всё вернулось бумерангом, но нет. Внутри одна лишь горечь. И стоило вот оно того? Разводиться со мной, лишать себя родной дочери, поверив не пойми чему, и всё ради чего? Чтобы оказаться женатым на женщине, которая, действительно, хотела повесить на тебя ребенка.

Не знаю, до чего я так могла додуматься, и как сильно разозлиться, но когда я уже хочу лечь спать, мне снова звонят. Но это не Мира перезванивает. Нет. На экране высвечивается имя той, с кем я не общалась полгода.

Оля. Жена Ахмета, старшего брата Саида.

Перед тем, как все-таки принять вызов, я вспоминаю вдруг, что Мира что-то хотела мне про нее рассказать, и чертыхаюсь, что теперь мне приходится гадать, что же еще такого произошло, что жена Ахмета вдруг решила со мной снова заобщаться.

Не сказать, что мы были лучшими подругами, ведь были слишком разными, но и не враждовали. Довольно неплохо общались, но особой близости между нами не было, так что я как-то не обиделась, что наше общение прервалось.

А теперь она мне вдруг звонит.

Под ребрами ноет, словно это предвестник неприятностей, но я вздыхаю и решаюсь ей ответить.

– Дилара, привет, я тебя не отвлекаю? Можешь уделить мне минутку?

Ольга тараторит, словно боится, что я откажусь с ней говорить и брошу трубку, но она не вызывает у меня злости. Мы никогда с ней не конфликтовали, наоборот, поддерживали друг друга, насколько позволяло нам общение, так что я не грублю ей. Позвони мне та же Асия, чьи сыновья издевались над моей дочкой, я бы послала ее на все четыре стороны и даже не испытала бы муки совести.

– Ты прости, что я вот так тебе на голову свалилась, выпросила твой новый номер у твоего брата, не сердись на него, понимаю, что ты не хочешь ни с кем из нас общаться после того, что Саид сделал, но я сейчас в Москве и… Мы не могли бы встретиться и кое о чем поговорить? Я бы хотела тебе кое-что показать и сказать, но это не телефонный разговор.

Я хмурюсь, а затем вздыхаю. А ведь и правда. Я ведь сама не сказала Оле, что у меня другой номер телефона, поэтому она и не звонила ни разу. А теперь заморочилась, нашла мои контакты.

Я, конечно, удивлена, что она делает в Москве, ведь вряд ли муж отпустил бы ее одну, но допрос ей не устраиваю. Будет еще время всё узнать.

– Давай завтра в обед? Я тебе скину адрес кафе около своей работы.

Оля соглашается, наш разговор заканчивается, и я иду спать, но ворочаюсь, гадая, что такого она хочет мне сказать, что ей нужна личная встреча.

Внутри свербит всё от нехорошего предчувствия, что это что-то, связанное с бывшей семейкой, Саидом или его матерью, но я всё равно решаюсь встретиться завтра с Олей. За это ведь меня не побьют, а я себе не прощу потом, если вдруг ей нужна помощь. Мало ли, вдруг она тоже развелась, и ей некуда податься.

Пусть мы и не были близки, но она неплохая женщина. Вряд ли она попала в такую же ситуацию, что и я, ведь в отличие от меня она боевая и за словом в карман не лезет, может за себя постоять, оттого мне и непонятно, чего ждать от этой встречи спустя полгода после отъезда.

К обеду следующего дня, когда я вхожу в кафе, Оля уже сидит за столиком у окна и замечает меня первой, активно машет рукой и зовет меня по имени. Некоторые оглядываются, смотрят, кто тут такой голосистый, и мне становится слегка неловко. Я не привыкла привлекать к себе внимание, а Оле будто всё равно, ее чужое мнение и любопытные взгляды не пугают.

– Спасибо, что пришла. Я боялась, что ты не захочешь меня видеть.

Я сажусь напротив, чувствую при этом напряжение. Оно меня не отпускает с самого утра.

– Мы вроде с тобой не ругались.

Я делаю слабую попытку улыбнуться, но выходит плохо. Слишком заметно, что я переживаю.

– Как ты сама, Дилара? Как Амина? Вам… всего хватает?

Ее голос неожиданно обрывается, и она отводит взгляд, словно ей стыдно. Я пожимаю плечами, отвечаю, не вдаваясь в подробности. Делаю заказ и снова смотрю на Олю, всё жду, что сейчас за спиной появится Саид и снова начнет трепать мне нервы.

Догадываюсь, конечно, что Олю привел сюда не праздный интерес, она явно хочет передать мне что-то важное, но не решается так быстро перейти к сути разговора.

– Да, я работаю, отец квартиру нам купил, так что мы не бедствуем. У твоей свекрови от таких новостей, наверное, инфаркт случится, так она будет разочарована тем, что я не спилась и не пошла по рукам после развода.

Я хмыкаю, прекрасно осведомленная, какие слухи она обо мне распускает. Не знаю, чего добивается, до сих пор продолжая костерить меня. Неужели так сильно зациклена на мне и ненавидит?

– Ты же знаешь, я ей не соглядатай, – морщится Оля, и мне становится стыдно. Знаю ведь, что и Ольгу Гюзель Фатиховна недолюбливает.

Минут десять мы больше не затрагивает тему семьи, и у меня появляется передышка, чтобы успокоиться.

– У Ахмета дела в городе, да и я хотела столицу посмотреть, рада, что появилась возможность и с тобой увидеться. Ты не волнуйся, Ахмет не придет, я не стала ему говорить о нашей встрече.

– Что-то случилось?

Оля мнется, а затем достает телефон и что-то там ищет.

– Ты ведь знаешь, что Саид развелся с Инжу?

Сердце, на удивление, не болит, и я киваю.

– Я хотела тебе одно аудио показать, Дилар, думаю, ты должна это услышать. Дело в том, что Инжу, пока беременна была, ходила к моему мастеру по маникюру. Моя сестра двоюродная, если ты помнишь. В общем, она с подружкой разговаривала, особо не таясь, и Лера, сестра моя, записала для меня кое-что. Знает про ситуацию в семье, так что…

Оля пожимает плечами и включает запись, подталкивая ко мне телефон. Я же беру его в руки, словно ядовитую змею. Уверена, что услышанное мне не понравится, но раз Оля считает, что мне это нужно, то я послушаю.

– Она такая идиотка, просто взяла и развелась, Саида из свидетельства о рождении выписала. Я бы так никогда не поступила, – звучит противный надменный голос Инжу, который я ни за что не забыла бы. – Но тем лучше для меня, никаких конкурентов за наследство. Саид – богатенький буратино, подает большие надежды, может, мы и в столицу переедем, станем вертеться в кругу богатеев из списка Форбс.

– А не боишься, что узнает, что ты провернула? – раздается уже незнакомый женский голос, видимо, подруги Инжу. – Девчонка-то подрастет, захочет папку своего узнать, а там и всплывет, кем она ему приходится. Что дочка его родная. Тогда погонит тебя твой Саид поганой метлой.

– Не каркай! Эта Дилара свалила, больше не вернется, слишком гордая, что я, не знаю ее, что ли. Как никак, дружили в школе.

Дальше они болтают о какой-то ерунде, и я отдаю телефон Оле, а сама сижу бледная, как мел, чувствую, как в груди грохочет сердце.

Я думала, что всё это козни свекрови, которая меня ненавидит, а оказалось, что Саид был обманут даже не своей матерью, а собственной любовницей, которая как раз и наставила ему рога, попытавшись повесить на него своего ребенка. В то время как родная дочь Саида была вычеркнута из его жизни.

Становится горько и обидно, и я опускаю голову, но стараюсь быстрее придти в себя. Это ведь неважно, кто на самом деле испортил мне жизнь. Важно лишь то, что Саид сам поверил во всё это, и этого уже не изменить.

– Спасибо, что показала мне это, Оль, но Саид сам сделал свой выбор. Если ты пришла убедить меня бороться, то напрасно. Он унизил меня, и я никогда не забуду этого. Ты, как никто другой, должна понять меня.

– Я понимаю, Дилара, я здесь не для того, чтобы уговорить тебя сойтись с Саидом. Ты права, ведь он взрослый мужик, своя голова на плечах есть, просто… Ты прости, конечно, что я вообще вмешиваюсь, но ты ведь знаешь, какая у меня была своя история. Я росла без отца, потому что мать выгнала его, когда я была маленькая, запретила ему видеться со мной, постоянно натравливала на него опеку и органы, так что я до двадцати лет считала, что отец бросил именно меня, а не мать. Я знаю, что такое не иметь отца. Когда тебя дразнят оборванкой и безотцовщиной, когда мать упахивается на трех работах, а мне приходится ходить в не раз штопаных капронках, ведь на новые нет и не будет денег. У тебя есть семья, в отличие от меня, которая тебя поддержит, и я рада, что тебе повезло, но я не простила бы себе, если бы не поговорила с тобой.

– У меня другая ситуация, – чуть резче, чем хотела бы, говорю я. – Саид сам отказался от дочери, никто его не заставлял. И ты это знаешь. Все знают.

– Мне всё равно на Саида, Дилар, я беспокоюсь за Амину, вижу в ней… себя, – чуть тише продолжает Оля, отводит взгляд на окно, и мне становится ее жаль. В этот момент она будто возвращается в детство, так что я не злюсь на нее за вмешательство.

– Я не говорю, что ты должна сама ехать к Саиду, но… Если вдруг так получится, что он одумается, подумай над тем, что я сказала. Я бы сама никогда не простила предательство и измену, не стала бы давать второй шанс, потому и тебе такого не советую, но вот насчет общения Саида и Амины… Подумай о дочке, чего она хочет, за что тебе будет благодарна, а за что будет ненавидеть. Что ты не поборолась, не стала даже пытаться отстоять ее право иметь отца.

Доля правды в словах Оли есть, но я слишком взбудоражена, чтобы это принять.

Оля больше не наседает, так что мы спокойно обедаем, а вот мне есть о чем подумать. Конечно, первое время, как только мы переехали в Москву, я думала о том, как поведу себя, если Саид приедет и станет просить прощения. Что одумается и поймет, как был неправ. Даже мечтала, что молча выслушаю его, а затем прогоню, плюнув сначала в лицо. Но теперь, когда страсти улеглись, и настали обычные будни, когда мы с дочкой сталкиваемся с суровой реальностью, с издевательствами и попыткой обидеть ее, я вдруг четко осознаю, что должна я думать не о себе.

К сожалению, Оля права. Никогда я сама не обращусь к Саиду, но вот если он изъявит желание стать для Амины отцом, дам ему второй шанс. Не подпущу к себе близко, но мучить дочь не стану. А уже после, когда она повзрослеет, сама поймет, сумеет отделить зерна от плевел. А пока она маленькая, общение будет проходить строго на моих условиях и под моим присмотром.

– О восстановлении родительских прав не может идти и речи, – цежу я сквозь зубы, распалившись, пока Оля не ушла. – Пусть Саид об этом и не мечтает. Моя дочь – не мячик, который можно отфутболить и вернуть, когда захотел. Так и передай ему, если уж у него мозги на место встанут. Или ты уже показала ему эту запись?

Я вижу, что Оле не нравится мой тон, всё же характер у меня за эти полгода изменился, но молчит, не скандалит, понимает, что я сама на взводе.

– Не показывала, но Ахмет о ней знает. Сама понимаешь, он сам ее брату покажет, как мы домой вернемся.

– Одно утешает. Если что, я смогу диктовать условия. Не позволю больше Гюзель Фатиховне унижать мою девочку, пусть вообще держится подальше, старая карга.

Из меня вылезает всё то, что я держала в себе полгода. Не с кем было особо обсудить то, что со мной произошло, так что появление Ольги становится для меня триггером.

– И не говори, – морщится Оля, но затем спохватывается. – Вряд ли ей сейчас будет дело до этого, Дилар. У нее с почками проблемами, она же загремела в больницу недавно, у нее почечная недостаточность, всё серьезно. Мы же чего приехали в столицу, Ахмет приехал консультироваться с врачами, чтобы мать в Москву перевезти. Возможно, ей потребуется пересадка почки. Свекор настаивает, чтобы все сдали кровь на анализ, чтобы проверить совместимость.

Оля хмурится, а вот я не знаю, как мне реагировать. Свекровь мне много зла сделала, испортила мне репутацию, но мне, как человеку, всё равно ее жаль.

Цепляюсь за слова Оли и мрачнею. Чую, скоро всё семейство Каримовых приедет в Москву.

– Ты же не собираешься жертвовать своей почкой ради бывшей свекрови?

Надя нависает надо мной, грозно сложив на груди руки.

Она знала до этого, что у меня был не самый приятный развод и муж-изменщик, но в подробности до этого дня я ее не посвящала. С той встречи с Олей в кафе проходит уже несколько дней, а я до сих пор думаю об этом, поэтому решила поделиться с Надей.

– Во-первых, я вряд ли подойду, мы же не родственницы, а во-вторых, с чего ты решила, что я стану ее спасательным жилетом?

– Больно напряженная ты в последние дни, Дилара. Даже если такая мысль и пришла к тебе в голову, или не дай бог, кто-то из родни бывшего мужа еще свяжется с тобой, попросит о такой услуге, ты гони их всех в шею. А можешь и меня позвать, я сама их пошлю от твоего имени.

Надя настроена воинственно. Такая она по характеру, не терпит несправедливости.

– Хорошо, так и сделаю, – улыбаюсь я.

Настрой Нади передается и мне, так что я приободряюсь, заставляя себя перестать переживать из-за возможной встречи с бывшим и его семьей.

Не знаю, когда Ольга и ее муж покажут ту запись Саиду, но я буквально чувствую, как тикают часики, отмеряя мне всё меньше времени. За эти дни мне нужно взять себя в руки.

Никому, кроме Нади, я больше об этой ситуации не рассказываю, но после нашего разговора мне становится значительно легче. Исчезает чувство, словно я одна против всего мира.

На работе, как назло, цейтнот, так что мне приходится позвонить воспитательницу и попросить оставить дочку в вечерней группе. Тот мальчик Гордей к ней не пристает и вообще обходит ее стороной, и я радуюсь тому, что его отец все-таки поговорил с ним. С остальными детьми у Амины отношения ровные, так что пропустив всего пару дней в садике, сейчас она в него ходит снова с удовольствием.

В отличие от меня, она чуть более общительная, и если ее не задевают, поддерживает с другими общение. Не такая стеснительная, какой была я в саду и школе. Да и сейчас не сказать, что у меня много друзей, я мало кого подпускаю к себе близко.

Закончив все срочные дела, я выбегаю из офиса и мчусь в детский сад, предполагая, что Амина будет обижаться, что сегодня я забираю ее позже обычного. Мы должны были сходить с ней в кафе поесть пиццы, но я пообещаю ей, что сделаем это на выходных. К счастью, она отходчивая и обижаться на меня долго не будет.

– Вы одни из последних сегодня, – улыбается при виде меня воспитательница, но глаза ее выглядят обеспокоенными.

– Что-то снова произошло?

Я настораживаюсь, предчувствуя проблемы, но она качает головой.

– Нет, у Амины всё хорошо, она сегодня даже кашу без возмущений съела. Просто я переживаю за Гордея. Его няня опаздывает, даже не предупредила, и я беспокоюсь, вдруг что случилось. Да и Макар Власович телефон не поднимает.

Я заглядываю девушке за спину и вижу, что в саду остались только двое. Амина и Гордей. Оба сидят по разные стороны и даже не смотрят друг на другу, каждый играет со своими игрушками, делая вид, что другого здесь нет.

Хмурюсь, так как такое поведение мне тоже не нравится со стороны обоих, но я Гордею ведь не мать и не родственница, чтобы заставлять их мириться. Вряд ли Плесецкому понравится, если я буду контачить с его сыном.

– А кто сегодня мальчика привел? Где его мама?

Злюсь на себя, что лезу не в свое дело, но не могу почему-то просто забрать дочь, развернуться и уйти. Становится жаль ребенка, которого родители забыли в детском саду. Для него, как и для любого малыша, это лютый стресс, который я никому не пожелаю испытать. Есть, конечно, вероятность, что что-то случилось нехорошее, потому я тем более не могу это просто проигнорировать.

– Гордея привела, как обычно, няня. Уже четвертая за эти три месяца по счету, – качает головой воспитательница. – Маму я ни разу не видела, сколько мальчик к нам ходит. Говорят, там какая-то некрасивая история, но я не знаю подробностей. Но факт есть факт, им занимается нанятый Макаром Власовичем персонал.

Мне не нравится, что девушка настолько откровенна, такая кому угодно всё что угодно может разболтать, но не отчитывать же ее, когда я сама горю желанием узнать, что же происходит.

– Давайте еще раз его отцу позвоним. Должен же он забить тревогу, что его ребенка до сих пор домой не привели.

Мы пытаемся дозвониться несколько раз, но никто трубку не берет. Воспитательница явно нервничает, постоянно поглядывает на часы, куда-то спешит.

Я колеблюсь пару минут, а затем принимаю решение, за которое потом, возможно, получу по голове.

– Вы куда-то торопитесь? – интересуюсь для начала, подталкивая девушку к нужному мне выводу.

– Мне нужно сегодня домой ехать на выходные, мама упала и подвернула лодыжку, за ней ухаживать некому. С понедельника я в отпуске, а через два часа у меня поезд. Уже не знаю, что делать.

– Дайте мне номер Плесецкого, я сама с ним свяжусь. А пока давайте Гордей пойдет со мной и Аминой. Не останется же он здесь ночевать с охранником.

– Думаете, что его вообще не заберут?

Воспитательница посматривает с сомнением то на меня, то на мальчика, но иного выхода и она не видит.

– Мало ли, что случилось. Я напишу Макару Власовичу, что его сын со мной, не думаю, что он будет злиться. Это ведь няня, которую он нанял, не выполняет своих обязанностей. Да и потом, а вдруг что случилось, и Гордея к утру не заберут? Придется вызывать опеку, потом Плесецкому тяжко будет забрать ребенка обратно. Мы же этого не хотим? У детского сада могут потом возникнуть проблемы.

Будь девушка постарше и поопытнее, не торопилась бы никуда, сразу бы вызвала полицию и опеку, но мне жаль Гордея. Нехорошо оказаться в лапах опеки, когда у тебя есть отец. А уж где его мать, это не мое дело. Пусть потом со всеми проблемами Плесецкий разбирается сам.

– Ладно, – выдыхает воспитательница. – Но я не знаю, пойдет ли с вами Гордей, он мальчик упрямый.

Она оказывается права, тот и правда никуда идти не хочет, смотрит с надеждой в окно, разглядывая, не приедет ли вот-вот отец. Соглашается со мной пойти только когда я обещаю ему, что утром мы все вместе съездим в его дом, если отец к ночи его не заберет.

Я бы и сейчас его отвезла бы, так как адрес на свой страх и риск дает воспитательница, но уже поздно, и я не рискну ехать неизвестно куда в такое время суток, да еще и с двумя детьми.

Гордей и Амина друг с другом не разговаривают, только поглядывают исподлобья, и я понимаю, что мне нужно их как-то примирить. Оба они упрямые, своенравные, и это явно будет непросто.

Накормив их ужином, отправляю поиграть в гостиную, а сама снова пытаюсь дозвониться до Плесецкого. В итоге оставляю ему сообщение, чтобы не волновался насчет сына, а сама постоянно гипнотизирую телефон.

Переживаю, а вдруг он и правда не объявится, и что мне тогда делать с мальчиком? Я ведь не знаю его родственников, а отвечать на любые мои вопросы он отказывается.

Дети засыпают под мультики, и я уже хочу их перенести с дивана на кровать, как вдруг телефон наконец оживает. Звонит Плесецкий.

– И года не прошло, – слегка язвлю я и прикусываю сразу же язык. Я ведь пока не знаю, что произошло, так чего раздухарилась? Просто до сих пор сильно первое впечатление от этого грубияна, а его никуда не деть. Видится он мне никудышным деспотом-отцом.

– С Гордеем всё в порядке?

Он не особо церемонится, даже не здоровается, но в голосе я слышу беспокойство настоящего отца, так что смягчаюсь.

– Он покушал и сейчас спит. Вы хотите за ним приехать? Адрес вы знаете, но лучше уже, наверное, будет забрать его утром.

– При всем желании, Дилара, я бы не смог его сейчас забрать. Я в командировке, вылететь смогу в ближайшие часы, прилечу утром. Вас не затруднить приютить моего сына на это время? Я заплачу вам за неудобства столько, сколько скажете.

– Снова вы про деньги, – начинаю я злиться, но быстро успокаиваю себя. В такой ситуации я бы тоже предлагала что угодно, чтобы мой ребенок не остался на улице. – Не нужно никаких денег, Гордей побудет у меня сколько потребуется. И что с вашей няней? Она не забрала его из детского сада, также не делается.

Я сразу меняю тему, так как и сама, как мать маленькой девочки, злюсь на безответственность женщины, уж не знаю, кто она.

– Я нанял ее в агентстве. Засужу их к чертям. Уже четвертая няня не выполняет своих обязанностей! – цедит сквозь зубы Плесецкий, его злость чувствуется даже через такое расстояние.

С одной стороны, я допускаю мысль, что могло случиться что угодно, женщина могла попасть в ДТП, а с другой… Агентство же должно контролировать как-то всё это. Так что в ответ на угрозы Плесецкого молчу, не собираясь вмешиваться.

Разговор сворачивается, я укрываю детей и иду спать сама. Утром же просыпаюсь раньше всех и отчего-то первым делом привожу себя в порядок. Гораздо тщательнее смотрюсь в зеркало, чем обычно, даже волосы распускаю, хотя обычно делаю пучок.

Сердце колотится, я постоянно смотрю на время, а сама ругаю себя на чем свет стоит. Зачем вот я навожу марафет? Не всё ли равно, что подумает обо мне Плесецкий? Вот только, как бы я ни убеждала себя, что он интереса для меня не вызывает, волосы к его приходу я всё равно оставляю распущенными.

Макар Плесецкий на моей небольшой кухне смотрится великаном. Помещение кажется игрушечным, а сам он в своем костюме явно не с масс-маркета подходит к моей квартире, как пятое колесо к телеге.

Нет. Сама квартира расположена в хорошем районе, отец не поскупился и купил мне трешку, но вот ремонт здесь был лет двадцать назад, если не больше. Так что мне в какой-то момент даже становится стыдно, но я быстро пресекаю неуместные эмоции. Мне ведь нечего стыдиться, у меня в квартире чисто и вкусно пахнет едой.

Из-за собственных переживаний всю злость я выплескиваю на ни в чем не повинного Плесецкого.

– С вашей стороны это верх безответственности. Неужели вы даже не звоните своим няням или хотя бы не пишете, чтобы узнать, дома ли ваш сын, накормлен ли, всё ли в порядке. А что если они под машину попали, когда из сада шли?

Я накидываюсь на него, но понимаю, что частично мой гнева вызван и собственным страхом. Я не представляю, смогла ли бы доверить Амину посторонним людям. Если уж она не нужна семье со стороны отца, что уж говорить про наемный персонал.

– Я пользуюсь исключительно услугами агентств с высоким рейтингом, по рекомендации уважаемых мной людей, чьему мнению привык доверять, – цедит сквозь зубы Плесецкий. Явно не привык, чтобы его отчитывали, как мальчишку.

Дети пока спят, так что я угощаю его чаем, параллельно готовя овсяную кашу на молоке.

– Подвело вас ваше агентство. Вы хоть дозвонились до них? Что там случилось?

– Дозвонился, – кивает Макар и делает глоток обжигающе горячего чая. – Они принесли извинения, вернули деньги, но толку? Такое происходит впервые, и они сами не понимают, что случилось. Может, вы и правы. Что-то могло случиться с няней, мне она показалась женщиной ответственной.

– Сколько ей лет?

Меня смутила его оговорка про женщину. Почему-то я думала, что такой бизнесмен, как Плесецкий, нанимает скорее молодых девушек.

– Почти пятьдесят.

Я вздергиваю бровь от удивления.

– С некоторых пор весь мой наемный персонал строго старше сорока, – усмехается он, отвечает на мой невысказанный вопрос.

– Почему?

С моей стороны бестактно спрашивать такое, но, видимо, Макар Власович слишком устал, чтобы анализировать уместность или неуместность моего поведения.

– Девушки детородного возраста чаще устраиваются работать на мужчин моего положения с одной целью. Найти себе папика или мужа. Кто на что способен.

Некоторое время я молчу, а затем спохватываюсь, чуть не забыв про овсянку. Проверяю детей, а они, оказывается, уже проснулись, и тихонько играют с игрушками Амины.

– Папа пришел? Мне надо собираться?

Гордей спросонья выглядит нахохлившимся воробышком, и я не могу не отметить, что он не особо горит желанием уезжать домой. Становится его жаль, ведь воспитательница похоже была права насчет его матери. Отец же занят работой и оставляет его на попечение посторонних людей, и мальчику явно не хватает внимания и любви.

Так что мне становится понятно его поведение в саду, ведь своими выходками он пытается привлечь внимание своего отца. Это как сигнал СОС, который его отец, кажется, не замечает.

Таковы, наверное, все мужчины. Им кажется, что достаточно зарабатывать деньги и обеспечивать детей, а всё остальное неважно.

– Сначала покушаем кашу, а потом будешь собираться. А пока умывайтесь, детки. Амина, покажи всё Гордею, хорошо?

Дочка с серьезным видом кивает, а вот Гордей нехотя идет за ней. Видно, еще не помирились.

– Гордей кашу не ест, весь в меня пошел, – усмехается Макар, когда я раскладываю овсянку по тарелкам, и я едва сдерживаю улыбку. Ну хоть что-то отец знает о своем сыне.

– А вы пример ему подайте, и тогда всё он будет есть. Тут главное как, не детей воспитывать надо, а себя. Они с нас пример берут.

Мой голос становится менторским, и я уверенно кладу одну из тарелок около Плесецкого, не слушая его возражений, что он мужик и каши по утрам не ест.

– Вы не встанете со стола, пока не съедите всё до последней крошки.

Не знаю, что на меня находит. Но Плесецкий на удивление перестает артачиться и вместе с сыном, который с удивлением поглядывает на него, доедает кашу.

Меня же накрывает странными эмоциями. Давно позабытыми. Когда-то я также готовила с утра завтрак для всей семьи. Для себя, Амины и Саида.

В сердце слегка кольнуло при этих воспоминаниях, ведь несмотря на предательство, когда-то мы и правда были счастливы.

Чувство возникает вдруг, словно это когда-то было не со мной, а с кем-то другим. Хотела я этого или нет, но за эти полгода я изменилась, но вот заботливая женщина во мне умереть не смогла, как бы я ее не вытравливала. Может, оно и хорошо, ведь рано или поздно я снова захочу выйти замуж. Нехорошо будет, если я стану вести себя, как стерва. Дуть на воду, обжегшись на молоке.

Дети, позавтракав, убегают обратно в детскую. И если Амина просто стесняется малознакомого дядю на нашей кухне, то вот Гордей явно чего-то боится.

– Совсем вы сына запугали, – говорю я вдруг вслух, и мои слова Плесецкому явно не нравятся.

– С воспитанием своего сына я разберусь сам, Дилара Хамитовна! – жестко осекает он меня, и я дергаюсь, чувствуя, как пылают щеки.

Он четко очертил границы, за которые мне заступать нельзя, и я молча киваю, сглатывая ком. Неприятно получать щелчком по носу, но мне и правда не стоило комментировать методы его воспитания.

Между нами повисает неловкость, и когда раздается трель дверного звонка, я с облегченным вздохом практически выбегаю из кухни. Даже не задумываюсь о том, кто мог придти в такую рань, да еще и в субботу.

Открываю дверь и сталкиваюсь лицом к лицу с тем, чье появление хоть и было вопросом времени, всё равно оказалось неожиданным.

– Ты? – выдыхаю я и хочу уже было в порыве гнева закрыть дверь, как он хватает ее с той стороны и открывает нараспашку.

– Нам нужно поговорить, Дилара. И ты впустишь меня в квартиру, я хочу увидеть свою дочь!

Он рявкает так, будто это я виновата в том, что они не виделись полгода. Словно это я отняла у него права на отцовство. В груди разливается горечь, тело сжимается будто обручем, и я сиплю, не в силах ему ответить.

На шум выбегают дети, а следом из кухни появляется Плесецкий. Я ошиблась, посчитав, что он той же комплекции, что Саид. Нет. Он гораздо крупнее.

Глаза бывшего мужа при виде другого мужчины в моей квартире наливаются кровью, и я делаю шаг назад. Слишком хорошо помню, как безобразно он себя ведет, когда выходит из себя.

Становится страшно, и я задвигаю детей себе за спину, чтобы они не стали свидетелями мордобоя.

– Не успела развод получить, как по рукам пошла?! – рычит Саид, бычась, и уверенным шагом полноправного хозяина входит в мою квартиру.

Я отступаю, заставляя детей отойти подальше, но сказать ничего при этом не могу. Язык будто прирос к нёбу, и всё, что я могу – это испуганным взглядом наблюдать за тем, как в мою квартиру вламывается мой бывший, которого бы век не видеть.

– Пошел вон по-хорошему, мужик, пока я тебе при детях челюсть не свернул, – угроза из уст Саида звучит устрашающе, и любой на месте Плесецкого бы испугался.

Обычно мужчины, на которых наезжал Саид, всегда шли на попятную, стоило им увидеть его комплекцию или узнать его имя, но в случае с Макаром эта стратегия, как оказалось, не работает. Ему всё равно, кто такой Саид, из какой он семьи и зачем пришел. Всё, что его волнует – это то, что незнакомый ему мужик врывается в квартиру и необоснованное качает права.

– Что это за недоразвитый, Дилара? Мне спустить его с лестницы? – с какой-то ленцой спрашивает у меня Плесецкий и профессиональным взглядом охватывает Саида. Будто решает, как его быстро уложить мордой в пол так, чтобы не испугать детей.

Ему нужно лишь мое разрешение, но я не отвечаю на его вопрос, даже кивнуть не могу.

– Я ее муж, а ты кто такой и что тут забыл?!

Меня охватывает такое возмущение от наглости Саида, что оцепенение как рукой снимает.

– Бывший муж! Бывший! – цежу я, а сама пытаюсь затолкать детей в комнату и запереть ее. Удается с трудом, так как Гордей упрямством явно пошел в отца, даже его позу скопировал, а вот Амина неверяще смотрит на Саида. Затем, когда первая волна радости спадает, она срывается с места и бежит к отцу.

– Папа! Папа! Ты вернулся!

Дочка обхватывает отцовские колени и едва ли не плачет, даже всхлипывает от радости, просится к нему на руки. Саид нехотя отводит взгляд от Плесецкого и берет Амину на руки, прижимает ее к себе и с такой жадностью вдыхает ее детский запах, что еще полгода назад эта сцена растопила бы мое омертвевшее сердце. Сейчас же в нем не остается никаких эмоций, и я с удивлением обнаруживаю, что кроме отвращения, бывший муж не вызывает у меня других чувств.

Я презираю его за его малодушный поступок, больше не вижу его мужчиной. Он не мужчина. Нет. Передо мной стоит жалкий мужчинка, недостойный не то что прощения, даже обычного понимания.

– Я так по тебе скучал, дочка.

Даже его слова не трогают меня, только злят сильнее, что я ничего не могу поделать с реакцией Амины. Она так сильно хотела увидеть отца, снова почувствовать себя папиной дочкой, что я даже не могу подлететь и оторвать ее от Саида.

– Ты больше не уедешь? Ты останешься с нами?

Гордей сзади меня сопит, Плесецкий стоит хмурый между мной и Саидом, а я не знаю, что предпринять. Амина предотвратила драку, но вместе с тем поставила меня в безвыходное положение. Теперь я не могу выгнать бывшего мужа, ведь тогда дочка меня возненавидит. Решит, что это я виновата в том, что папа ушел.

– Я вернулся, дочка, и никуда больше не уйду!

В начале голос Саида звучит ласково для дочери, но заканчивает он жестко, глядя почему-то на Плесецкого. Тот уверенно и спокойно встречает его взгляд, и я его еще больше зауважала. Видно по нему, что человек он не взрывной, привык думать сначала головой, умеет держать эмоции в узде. Для бизнесмена это хорошее качество, особенно достойное настоящего мужчины.

– Не трогай моего папу! – звонко кричит Амина, сходу уловив напряжение между Саидом и Макаром.

– Пусть он уйдет, он выгоняет моего папу! – тычет она пальцем в Плесецкого, и в этот момент я так сильно ненавижу Саида, что даже словами не передать.

– Дилара? – смотрит Макар на меня вопросительно, подзывает к себе Гордея, и тот сразу же подбегает к отцу, прячась за его штаниной. Саид его пугает одним своим видом, и он посматривает на него снизу вверх насупленно. Хоть и маленький, тоже понимает, что происходит. Пусть дети не осознают, в чем конкретно дело, но улавливают эмоции своих отцов.

Я же стою как между молотом и наковальней. И Плесецкого остаться просить – неприлично и глупо, ведь он мне по сути никто, не обязан вообще впрягаться в мои проблемы с бывшим мужем, и выгонять его – стыдно.

– Всё хорошо, Макар Власович, Саид Шамильевич – мой бывший муж и отец Амины.

Я киваю, уверяя его, что всё будет в порядке, но он всё равно внимательно смотрит на меня с прищуром. Не верит. Но и возразить мне не может. Мы знакомы с ним всего ничего. Я просто приютила его сына на ночь, а он пришел его забрать. Ничего больше.

– Мой номер у вас есть. Понадобится решить вопрос с телом, звоните.

Я надеюсь, что это ироничная шутка с его стороны, но голос уж слишком серьезный. Пугает даже, и я задаюсь вопросом, на что может пойти такой человек, как Плесецкий, чтобы решить проблему.

Когда за Макаром и его сыном Гордеем захлопывается входная дверь, мы с Саидом и Аминой остаемся в квартире одни. Я громко сглатываю, чувствуя, как пересохло горло, и не знаю, что сказать. В идеале – выгнать бы Саида, да только Амина так прилипла к нему, что не отодрать. А при ней я этого сделать не могу, она явно закатит истерику.

Пока не получит дозу внимания от отца, никуда не уйдет. Так что следующий час мне приходится терпеть его присутствие и слушать планы, которые они с дочкой строят на выходные.

– Я по тебе так соскучилась, папа, но у меня кроватка маленькая, ты туда не поместишься, – с умным видом говорит счастливая дочка спустя час, а затем с хитринкой посматривает на меня. – А вот у мамы кровать большая, вы там оба поместитесь.

Мне приходится уйти в кухню и греметь посудой, чтобы не вспылить при дочери и не высказать Саиду всё, что я думаю насчет его манипуляций с ребенком. Думает, я не вижу, что он настраивает Амину на то, чтобы она убедила меня, что ему место в нашей жизни? Как бы не так.

Злость такой силы бурлит во мне, что у меня даже чувство возникает, что я горю. Щеки пылают, руки дрожат, пока я мою посуду и убираю со стола.

Когда меня одолевает гнев, всегда занимаюсь уборкой. Это меня хоть как-то успокаивает, не дает злости выйти наружу.

Слышу из зала голоса дочери и Саида. Амина восторженно рассказывает отцу о том, что с ней произошло за эти полгода, а он молча слушает, изредка вставляя какие-то комментарии.

В груди у меня жмет, и на глаза наворачиваются слезы. Выключаю воду, но еще долго стою у раковины, пытаясь осмыслить, что сейчас происходит. Когда-то я мечтала, что история с Инжу окажется кошмаром, я проснусь, и всё будет даже лучше, чем прежде. Что Саид будет играть с Аминой, пока я хлопочу на кухне. Что свекровь образумится и примет внучку, перестанет выделять на ее фоне других внуков и не даст им больше ее обижать. Так много, а что если…

Вот только реальность неумолима, я отчетливо понимаю, что ничего, как прежде, уже не будет. И не потому, что это невозможно. А потому… что я этого просто не хочу.

– Всё же было так хорошо, – шепчу я тихо себе под нос и медленно подхожу к окну. Открываю его и вдыхаю свежий воздух, наполняя им легкие.

Мне нужно остыть, ведь с таким вспыльчивым человеком, как Саид, лучше говорить на холодную голову. Опустив глаза, с удивлением замечаю машину Плесецкого у подъезда. Сомнений нет, это она и стоит на том же месте, словно они с Гордеем так и не уехали.

Беру в руки телефон и вижу входящую от него СМСку.

“Я буду здесь, пока вы не напишете, что всё в порядке”.

Становится приятно, что незнакомый мне по сути мужчина беспокоится обо мне больше, чем когда-то муж.

– Это он тебе написывает? – звучит вдруг сзади грозный рык Саида.

Вздрагиваю от неожиданности. Он так бесшумно вошел в кухню, что я ничего не услышала, хотя здесь полная тишина. От его резкого появление аж мороз по коже.

Я не отвечаю ничего, молча оборачиваюсь и будто впервые вижу Каримова. Пусть мы и были когда-то женаты, даже, казалось, любили друг друга, а у меня складывается ощущение, что этого мужчину я вижу впервые. Настолько разительный контраст между тем Саидом, за которого я когда-то вышла.

– Собираешься молчать и игнорировать меня? Ты знаешь, что я настойчив и умею добиваться своего, Дилара. Лучше не зли меня и отвечай на вопрос.

Он говорит со мной грубовато. Будто до сих пор считает меня своей женой и имеет право на ревность.

Ревность. Это именно она и есть. Замечаю этот характерный блеск в его карих глазах, сжатые зубы, искаженные напряженные скулы. Мышцы тела натянуты, как перед дракой. И если бы раньше я рассмеялась в лицо тому, кто сказал бы мне, что лучше бежать, ведь такой может и ударить, то сейчас уже не знаю, что и думать.

Такой Саид Каримов мне незнаком.

– Вам какое дело, Саид Шамильевич? – вздергиваю бровь, переходя на вы, чтобы воздвинуть между нами стену и увеличить дистанцию, которую он нагло сократил, нарушив мое личное пространство.

– Злишься? – прищурившись, усмехается он. – Имеешь право, не спорю, но ты знаешь, что я нетерпеливый. Покапризничай и прекращай это дело. У меня нервы не железные.

– О каких капризах идет речь? – холодно спрашиваю я, но вопрос больше риторический.

Поднимаю подбородок, но всё равно сжимаю ладони, впиваясь ногтями в кожу. Так сильно меня злит поведение Саида. Ведет себя так, будто мы просто повздорили по пустякам, и в этом еще и я виновата. Каков наглец.

– Хватит ершиться, Дилара, ты ведь не такая, я знаю. Давай спокойно всё обсудим. Я пришел вернуть тебя и дочь.

Меня так сильно потрясает его уверенность, что он совершает благое дело, что я мигом забываю о холодности.

– Мы в тебе не нуждаемся, Саид. Увидел дочь? Молодец. Теперь уходи и не смей больше переступать порог моего дома без разрешения. Я тебя не приглашала, ты незваный и нежеланный гость! – шиплю тихо, чтобы дочка не услышала.

Она и так понимает больше, чем я бы того хотела. Но в силу своей детской наивности считает, что маму и папу можно помирить, уложив в одну постель, и тогда всё будет, как она мечтает. Мы с Саидом станем полноценной парой, и в ее жизни снова появится отец.

– Спокойного разговора не получится, как я вижу! – цедит сквозь зубы Каримов, и я еще больше вспыхиваю.

– А чего ты ожидал? Думал, я буду ждать тебя с распростертыми объятиями, пока ты нагуляешься?! Ты предал нас с Аминой, а теперь заявляешься, как ни в чем не бывало и требуешь, чтобы всё было, как раньше? Ты серьезно? Ты вообще нормальный?!

– Ты знаешь, что меня ввели в заблуждение. Если бы не Инжу…

– Не сваливай с больной головы на здоровую. Не смей обвинять кого-то в своей ошибке. Если бы ты хотел знать правду, еще полгода назад всё проверил бы, а не прыгал бы сразу в койку к другой женщине.

Я не знаю точно, что случилось на самом деле, но предполагаю, что Инжу уже была беременна, когда решила оклеветать меня, а затем, скорее всего, воспользовалась возможностью и прыгнула в постель к безутешному Саиду, надеясь повесить на него ребенка. Вот только я не смягчаюсь. Наоборот, считаю это отягчающим фактором, который низводит Саида на самое дно.

– Что мне сделать, чтобы ты меня простила? – неожиданно спокойно вдруг говорит он, в глазах я впервые за этот час вижу сожаление и боль, но его эмоции меня не трогают.

Я вообще будто ледяная становлюсь, ничего не чувствую. Только досаду, что он снова появился в нашей жизни и хочет перевернуть всё вверх дном. А у меня ведь только всё в жизни устаканилось.

– Ничего, Саид. Я не стала просить Макара тебя с лестницы скинуть только из-за дочери. Если бы Амина так не страдала из-за твоего отсутствия, я бы тебя к ней на пушечный выстрел не подпустила. Ты прав, я уже обо всем знаю несколько дней, так что обдумала всё и приняла решение, которое не подлежит обсуждению. Ты либо принимаешь мои условия, либо проваливаешь.

Я не пытаюсь говорить с ним вежливо. Он этого недостоин. Морщится, но не отвечает мне. Чувствует, что я своем праве. Он ведь сам отказался от отцовства, это его вина и проблема.

– Ты можешь встречаться с дочкой на нейтральной территории в заранее оговоренные часы. О восстановлении отцовства забудь, я тебе этого не позволю. Раз так любишь дочь, то тебе это вообще должно быть неважно, – добавляю в конце, увидев, как он возмущенно вскидывает голову.

– Что еще? – цедит недовольно, но сдерживает себя. Похвально, но я не оценю. Знаю, какой он на самом деле, сейчас ведь прячется под маской, в которую я когда-то верила всецело, как наивная идиотка.

– Общение с твоими родственниками категорически исключено. Особенно со свекровью.

– Это мы еще обсудим.

– Ты не понял, Саид. Это не предложение. Это ультиматум.

– Мама может умереть в ближайшие месяцы, Дилара, она старая женщина и имеет право увидеться с внучкой.

– Нет, не имеет! – слишком звонко звучит мой голос. – Она издевалась над моей дочкой, считала ее нагулянной и оскорбляла в лицо и при мне, а ты ничего все эти годы не делал. Позволял ей измываться над нами. Так что если ты собираешься отвести Амину к своей матери, то забудь обо всем нашем разговоре. Увидел дочь, а теперь проваливай. Она обойдется и без такого отца.

Не знаю, что Саид видит в моем решительном взгляде, может, непоколебимость, но нехотя кивает, не уходит. Я же чувствую, что мне придется следить в оба глаза, чтобы он не вздумал нарушить условия нашего соглашения.

– Хорошо, пока что я согласен, Дилара.

– Если хочешь увидеться с дочерью, то пиши мне об этом заранее, минимум за сутки предупреждай. И если у нас никаких дел не будет, можете куда-нибудь сходить вдвоем. Она будет рада.

– Идет. Завтра у тебя есть дела?

– Нет, – осторожно отвечаю я, чувствуя какой-то подвох.

– Тогда завтра пойдем в зоопарк, я уже пообещал Амине, что мы пойдем втроем.

– Я никуда не пойду. А что обещал… это твои проблемы.

– Не будешь следить за нами? – усмехается он как-то довольно и хитро, что я напрягаюсь, и не зря. – Как же ты тогда узнаешь, что я не нарушил нашу сделку? Вдруг поведу ее к семье? Они ведь все в Москве сейчас. Или украду? Увезу за границу?

Черт. Какой же урод. Даже тут меня переиграл.

На следующий день, когда я отвожу дочь в сад, впервые опоздав, еле как успеваю застать Плесецкого, когда он как раз садится в машину, чтобы уехать.

– Макар Власович! – тихо шепчу я, не сумев крикнуть, но на удивление, мужчина меня слышит и даже оборачивается.

– Вас подвезти? – вдруг спрашивает меня и кивает на пассажирское сиденье.

Так обыденно задает вопрос, будто мы каждый день общаемся, что я даже теряюсь и просто молча киваю. Может, оно и к лучшему. Поговорим без свидетелей. Все-таки многие родители друг друга здесь знают, не хочу, чтобы все они были в курсе проблем в моей семье.

– Я хотела бы перед вами извиниться за вчерашнее, Макар Власович…

– Макар, просто Макар.

Он кидает на меня нечитаемый взгляд, продолжает уверенно держать руль, выезжая на полосу, и я киваю.

– Д-да, Макар, – слегка неуверенно повторяю я, так как он сбивает меня с мысли.

Я ведь всё утро репетировала извинения, а сейчас и двух слов связать не получается.

Древесный аромат его парфюма забивает легкие, и я расслабляюсь, даже плыву. Уж очень запах приятный и ему подходит.

Аура у Плесецкого обманчиво спокойная, но я не заблуждаюсь. Знаю, что когда нужно, он может проявить жесткость в ответ на агрессию. Не тушуется в стрессовых ситуациях и знает, как себя вести в экстренных. Другого склада характера люди в большом бизнесе не задерживаются.

– Так и что, Дилара?

– Что?

– Вы хотели за что-то извиниться.

Его губы слегка дергаются в полуулыбке, но вид у него при этом остается напряженный. Плечи под рубашкой массивные, аж мускулы выделяются. Он задумчив и явно чем-то озабочен, но при этом ни голосом, ни выражением глаз не выдает своего внутреннего состояния. Такое самообладание вызывает уважение.

Я вот так не могу. Если в растрепанных чувствах, то все об этом сразу узнают. Я ведь начинаю дергаться и огрызаться, не в силах сдержать переполняющие меня эмоции, особенно если они негативные.

Может, это от того, что я женщина?

Впрочем, Саид тот же не умеет себя сдерживать, сразу начинает рычать, орать, кидаться, чуть что не по его или не так, как он приказал. Просто не привык, когда что-то идет не так, как он запланировал.

Макар же явно другой. Всегда просчитывает ходы наперед, оценивает возможные риски и последствия.

Они как инь и янь. Противоположности, которые создают такой контраст, что он явно виден. Холодный разум против вспыльчивой натуры.

Морщусь, когда невольно вспоминаю о бывшем муже. И когда уже перестану всех сравнивать с ним?

– А вот этого не надо, Дилара, я этого не потерплю! – жестко произносит Макар, заставив меня удивленно замереть. Неужели я это вслух сказала?

Он и до этого не казался мне пай-мальчиком, а с этим тоном и подавно не оставляет сомнений, что этот мужчина привык приказывать и подчинять. Никаких полумер.

– О чем вы? Я же не успела ничего сказать.

– У вас всё на лице написано. Вы как открытая книга, Дилара. Повторю один раз и только. Когда говорите со мной, думать вы можете только обо мне. Никаких бывших мужей и прочих мужчин. Ясно?

Поджав губы, некоторое время молчу. Он ведет себя слегка неадекватно. Не понимаю, чего добивается и почему вдруг так реагирует. Мы вообще едва знакомы, а он уже условия мне выставляет.

Так и хочется сказать ему, чтобы остановил машину и высадил меня на дороге, но я делаю пару глубоких вдохов и уговариваю себя не горячиться. В последнее время совсем не контролирую себя, готова взорваться на ровном месте. Совсем на меня такое поведение не похоже, но я пока не способна его проанализировать. Разобраться бы с тем, что в моей жизни происходит, не то что с эмоциями.

– Я о бывшем муже и хотела с вами поговорить, Макар. Извиниться за то, что вчера произошло. Я не думала, что Саид вот так может заявиться и испортить нам утро. Думала, он хотя бы предупредит о своем визите заранее.

Некоторое время в салоне царит тишина.

Макар хмуро поглядывает вперед на дорогу, я же пытаюсь понять, что у него сейчас на уме. Ведет он себя по меньшей мере странно. Будто не просто отец мальчика, который по случайности ходит в тот же сад, что и моя дочь, а мужчина, которому я уже успела пообещать больше, чем просто общение.

– Давно вы разведены? – следует от него вдруг вопрос.

Мне бы осадить его и сказать, что это не его дело, но я неожиданно не злюсь. Охотно делюсь с ним.

– Полгода как.

– Часто видитесь?

– Вчера впервые после развода.

– Играете?

– Что? – переспрашиваю с недоумением.

Макар останавливается на перекрестке, когда загорается красный, переводит холодный взгляд на меня.

– Ваш бывший ведет себя не как бывший. Скорее, как настоящий и будущий. Для чего вы развелись? Хотели заставить его плясать под вашу дудку?

Он будто вымещает на мне злость, и я стискиваю ладони в кулаки, ощущая себя так, будто он залепил мне пощечину. Необоснованно причем.

– Что вы себе позволяете? Не делайте вид, что знаете меня и мои помыслы, Макар, – цежу я сквозь зубы. Не намерена терпеть оскорбления от малознакомого мужчины. – Это совершенно не ваше дело, почему я развелась и какие отношения меня связывают с бывшим мужем.

– То есть, все-таки отношения есть? – усмехается он и прищуривается как-то зло, даже бровь будто дергается.

– Остановите машину! – кричу я и дергаю нервно за ручку двери. Она не поддается. Видимо, он заблокировал ее сразу, как я села.

– На мосту остановка запрещена.

– Значит, сразу после! Я не намерена выслушивать ваши претензии! Я извинилась перед вами, и на этом всё! Немедленно выпустите меня! – снова кричу я, когда мы проезжаем мост, а машина продолжает уверенно двигаться вперед.

Плесецкий и не думает выполнять мою просьбу.

– Сказал, довезу вас, значит, довезу, – невозмутимо парирует он, совсем не беспокоясь из-за моих криков. Они его, кажется, совсем не волнует.

Минуту назад казалось, что он был зол, а сейчас выглядит так холодно и отрешенно, будто всё это время мы говорили не о моей личной жизни, а об инвестициях и фьючерсах.

От таких перемен мне становится страшно, и оставшийся путь до офиса моей работы я сижу тихо, как мышка. Даже желание поскандалить и закатить ему истерику пропадает. В сущности, вот что я о нем знаю? Ничего.

Макар Плесецкий для меня загадка и темная личность.

Но одно я знаю точно.

Это наша с ним последняя встреча.

От такого, как он, надо держаться подальше.

– Папочка, я хочу мороженое, – хлопая глазками, щебечет Амина.

Вьет из него веревки, как раньше, зная, что он не сможет ей отказать. Мне же наблюдать за самодовольной рожей Саида просто противно. Аж злость берет верх, когда вижу, что он ведет себя так, будто всё это норма, и не было полугода тишины с его стороны. Словно мы не развелись, а жили порознь.

– Шоколадное, как обычно?

– Да, папочка.

Сердце смягчается, когда я слышу, что дочка в очередной раз называет его папой. Она практически не умолкает, словно пытается наверстать расставание за один день. Цепляется за отцы, ни на секунду не отпуская его руку. Боится, что он снова исчезнет.

Только дочь примиряет меня с тем фактом, что Саид находится рядом. Благо, не пытается вовлечь меня в общение, но смотрит так, будто уже сто раз раздел меня и нагнул. Неприятно.

Раньше, еще когда мы не были замужем, такие горячие взгляды воспринимались мной по-особенному. Сердечко мое шалило, к лицу приливала кровь, а сама я не знала, куда деть глаза от стеснения.

Сейчас же ничего внутри не екает, я чувствую одно лишь раздражение.

– Всё еще дуешься? – спрашивает вдруг Саид, когда дочка садится на стульчик, чтобы ей сделали аквагрим. Держит нас обоих в поле зрения, готовая в любой момент сорваться с места, если Саид куда-то решит уйти. Вон как глаза насторожены. Аж сердце щемит от реакций родной кровиночки.

– Дуюсь? – усмехаюсь тихо, а сама стараюсь контролировать выражение лица. Дочь ведь наблюдает. – Много на себя не бери, Саид. Наша история закончена, ты сам поставил в ней жирную точку, и возвращаться к старому я не могу и не хочу. Мне это больше не интересно.

– Попроще разговаривай со мной.

– Давай договоримся, Саид. Всё, что теперь нас связывает – это дочь. Если бы не желание Амины общаться с тобой, глаза б мои тебя век не видели. И не смей рот мне закрывать, я тебе не жена больше.

Он прищуривается, сжимает челюсти, но какое-то время молчит. За прошедшие полгода его характер основательно испортился, но меня не интересуют причины, я просто осознаю, что терпеть его не обязана.

– Ошибаешься, – вдруг флегматично заявляет он, его даже будто отпускает.

Я же вдруг начинаю тревожиться, чувствуя какой-то подвох, о котором забыла.

– Не ошибаюсь, – упрямо парирую.

– Если я сказал, что ошибаешься, значит, ошибаешься! – рявкает, но негромко, оглядывается на дочку.

Я же едва сдерживаю желание ударить его между ног, чтобы сбить с него эту горделивую спесь. Уже и забыла, каково это – когда с твоим мнением не считаются. То, от чего сбежала из родного города, решив начать жизнь с нуля.

Молчу, не собираясь больше продолжать неприятный разговор. Мало ли, что Саиду в голову взбрело. Пусть качает свои права сколько хочет, но я могу его просто игнорировать.

– Неожиданная встреча, – вдруг звучит рядом знакомый голос.

Ко мне незаметно подходит Макар Плесецкий, да так близко, что они оба с Саидом, казалось, зажимают меня с двух сторон. Чувствую себя не просто неуютно, а эдакой дюймовочкой среди двух великанов, которые мало того, что пышут тут своим тестореном, так еще и смотрят друг на друга поверх моей головы с агрессией.

И если Саид – пылающее пламя, то Макар – холодные росчерки молнии.

– Вы пришли сюда с сыном? – улыбаюсь я, пытаясь разрядить обстановку, хотя тянуть губы в стороны мне хочется меньше всего.

Я до сих пор помню его странный допрос, от которого мне было неуютно, но выбирая между ним и Саидом, я бы, конечно, предпочла остаться в обществе Макара.

– Гордей уже неделю просится в этот парк, – кивает Макар, а когда я опускаю взгляд и вижу насупленного ребенка, начинаю сомневаться в его словах. Впрочем, когда Гордей замечает Амину, тут же тянет отца к второй освободившейся девушке, которая тоже занимается аквагримом.

– Хочу бэтмена, – уверенно заявляет мальчишка и косится при этом одним глазом на Амину.

– Чо уставился? – дерзко заявляет ему дочка, и я едва в осадок не выпадаю. Обычно она очень вежливая девочка.

– А чо нельзя? Не дыши на меня!

Между детьми возникает перепалка, но девушки встают между ними, отсекая друг от друга, и на время устанавливается благословенная тишина.

– Невоспитанный, весь в отца, – цедит Саид, скрещивая на груди руки, смотрит при этом на Макара. Детский сад какой-то.

К чести Плесецкого, он не пытается самоутвердиться за счет детей и не отвечает Саиду в таком же духе, просто щерится, будто не прочь откусить Каримову голову.

– Настоящего мужика из него ращу, – холодно отвечает Макар. – Чтобы не вырос подлецом, слабым на передок.

В этот момент я пью воду из бутылки, чтобы хоть немного успокоиться, и едва не кашляю, поперхнувшись. Кажется, кое-кто завел досье на моего бывшего мужа. С одной стороны, напрягает. С другой, не удивлена. Он ведь говорил, что его служба безопасности знает всё о родителях детей, которые ходят в детский сад с его сыном.

– Рад, что встретил вас сегодня, Дилара. Жду вас в понедельник к двенадцати по этому адресу, – дает мне визитку.

– Что это? У меня работа. В девять собрание.

Я растеряна, так как вообще не пойму, что происходит.

– Ах да, вы же еще не в курсе. В девять будет собрание по поводу смены руководства вашей компании. Вам нужды знакомиться с новым начальством нет.

У меня голова кругом от таких новостей, но он говорит так уверенно, что я отчего-то не сомневаюсь, что он не врет.

– Что это значит?

– Я выкупил вашу компанию, Дилара, так что в Кассиопее вы больше не работаете.

– Меня увольняют? – выдыхаю, в горле ком, ведь таких трудов мне стоило найти эту работу и закрепиться на ней. А теперь вот так просто говорят, что на работу я могу больше не выходить. Даже как-то пропускаю мимо ушей новость о том, что новый хозяин предприятия – Плесецкий.

– Переводят в головной офис, Дилара, – качает головой Макар, глаза его сверкают холодной сталью. – В понедельник я лично введу вас в курс дела.

Меня обдает испариной, и я глупо моргаю, пытаясь осознать, что он говорит. Выходит так, что Плесецкий купил компанию, в которой я работаю, а теперь лично сообщает мне о том, что я теперь буду работать в головном офисе. С ним.

О Саиде в этот момент я как-то забываю, а вот он о нас нет. Он выдвигается вперед и снова бычится.

– Моя жена на тебя, хмырь, работать не будет. Ей вообще нет нужды работать!

– Это не тебе решать, Саид, – вспыхиваю на этот раз уже я, и теперь просто из принципа буду работать на Плесецкого, каким бы странным и пугающим он мне не казался.

Остро вдруг осознаю, что если уволюсь, то это будет плюс для Саида, который наверняка захочет прижать меня этим и отобрать дочь, чтобы заставить меня быть снова с ним.

– Ты моя жена!

– Бывшая, – холодно пресекает дальнейшие попытки Саида Плесецкий и резко встает между нами, отчего я даже чувствую к нему благодарность.

– Не лезь, мужик, я могу и сломать тебя, да только пацана твоего жаль, если батю его тут пополам переломаю.

– Уверен? Смотри, себе хребет не переломай.

Плесецкий и бровью не ведет, не реагирует на угрозы, явно не боится.

Обстановка накаляется, и я сглатываю, в панике оглядываясь по сторонам и выискивая, есть ли кто-то, кто сможет остановить драку, если она вдруг возникнет.

– Отец, ты обещал меня в тир сводить, стрелять научить, – звучит вдруг настороженный голос Гордея, сына Макара. Ему уже сделали аквагрим, и появляется он весьма вовремя.

– Тир? – усмехается Саид – Да такой столичный хлыщ, как ты, вряд ли что тяжелее ручки в руке держал. Хоть одну цель выбить сможешь?

– Недооценка противника – главная ошибка всех моих конкурентов.

Макар прищуривается, дергая плечом, а вот я холодею. Что-то мне подсказывает, что все те, кто были его конкурентами, давно разорены или работают на него.

– Папа, я тоже хочу в тир! – кричит Амина, повисая на ноге отца, а затем недобрым взглядом смотрит на Гордей. – А мой папка лучше твоего стреляет. Спорим?

– Мой папка – лучший! Спорим!

– Нет, мой!

– Мой!

Дети снова спорят друг с другом, повышая сопернический дух, и мы впятером идет к тиру. Я плетусь в конце, не понимая, как так вообще вышло, но вряд ли кто смог бы ответить мне на этот вопрос.

Дети воодушевлены и поддевают друг друга, каждый считает своего отца лучшим во всем. Их отцы в это время подсчитывают выданные пули и подготавливают оружие. Я же не знаю, как остановить творящийся беспредел и благодарю провидение, что мы сейчас находимся в парке аттракционов в игровом тире, где используют пневматику, а не в настоящем, где – боевые пистолеты.

Иначе Макар и Саид явно уже давно перестреляли бы друг друга.

– Дети, давайте чуть подальше отойдем.

Я беру за руки Амину и Гордея, чтобы мы встали чуть поодаль, так как они стоят прямо возле отцов и подпрыгивают прямо им под руки, так как их рост не позволяет видеть мишень.

Они, к счастью, не сопротивляются и позволяют мне увести себя подальше. Думают просто, что я дала им обзор, хотя на самом деле я просто побоялась, что кто-то из мужчин может вспылить, полезет в драку и случайно заденет кого-то из детей.

– Папа мне вон ту обезьянку подарит, а ты уйдешь ни с чем! Ха-ха-ха, ха-ха-ха, – дразнится Амина, показывая Гордею язык, и я слегка дергаю ее на себя.

– Амина, так нельзя.

– А ты сама обезьяна! – отвечает ей в том же духе мальчик, и я едва не ахаю.

– Гордей, так тоже нельзя. Немедленно оба извинились друг перед другом!

Мой голос звучит строго, но они не слушаются. Насупились и поджали губы, словно взрослые. В этот момент первым стреляет Саид, четко попадая по мишени, затем победным взглядом смотрит на Макара, мол, выкуси, доходяга.

– Папочка, давай! – кричит Амина, даже подпрыгивает, но я не отпускаю ее руку. Мало ли, еще вырвется и подбежит к отцу. Лучше к нему сейчас не приближаться.

Гордей же в момент выстрела Макара весь собирается и сжимается, как пружина, а затем ликующе кричит следом, когда и его пуля попадает по мишени.

– Еще посмотрим, кто уйдет с игрушкой! Бе-бе-бе.

Я едва не закатываю глаза, чувствуя, что сегодняшний день закончится дикой усталостью.

– Так, дети, вы либо извинитесь друг перед другом, либо я вас сейчас отсюда уведу, и никто из вас никакой игрушки не получит.

Я не знаю, как совладать с ними обоими, так как раньше мне не приходилось разнимать детей. К двоюродным братьям Амины меня никогда не подпускала свекровь, устраивая скандал прежде, чем я могла хотя бы с ними поговорить, чтобы не обижали мою дочь, но сейчас не могу оставить всё это на самотек.

– Ты мне не мама! – топает ногой Гордей, толкает меня, пытается вырвать руку из моей хватки, но я была к этому готова и держу его. Он, конечно, маленький такой мужичок в душе, но всё равно при этом ребенок, так что я могу с ним совладать.

– Не трогай мою маму, она сама лучшая! А ну иди сюда, да я тебя… – злится Амина и пытается ударить мальчишку, но я в последний момент вклиниваюсь между ними.

Еще не хватало, чтобы дети подрались. Ясно же, что они сейчас копируют поведение конкурирующих непонятно почему отцом. И если Саида я еще могу понять, он до сих пор считает меня своей собственностью и ревнует, то вот Плесецкий для меня – та еще загадка.

– Так, дети, раз не хотите мириться, стойте тихо и ждите, когда ваши отцы отстреляются. Молча, иначе никто из вас не получит мороженого.

Видимо, последнее для них звучит, как аргумент. Даже Гордей замолкает, насупившись.

В это время мужчины уже потратили каждый по пять пуль, каждый сбил все пять мишеней. Оба напряжены и молчат, но видно по позам, что настроены друг к другу агрессивно.

– Семь-семь.

– Девять-девять.

Никто из них не допускает осечки, и я чувствую облегчение. Как только станет десять-десять, постараюсь вклиниться между ними и не допустить продолжение состязания. Неужели они оба не понимают, что могут нанести детям травму? Проиграет кто-то из них, и один из детей будет чувствовать разочарование. И ладно бы, если проиграл бы сам, так за отца. Есть в этом что-то неприятное и… неправильное.

Для меня мой отец всегда был самым сильным, самым справедливым, самым лучшим… И свое детство благодаря ему я вспоминаю с чувством теплоты. И не хочу, чтобы этого лишились дети.

И если с Аминой на случай проигрыша Саида я сама поговорю, сумею убедить, что это всего лишь игра, то вот как быть с Макаром, не знаю. Я ведь не могу повлиять на то, как он общается со своим сыном. В сущности, я вообще ничего о нем не знаю, кроме того, что он лютый трудоголик.

– Промах! – говорит работник тира, и я вижу, как зло сжимает кулаки Саид, бросает небрежно оружие и отходит чуть в сторону, прожигая взглядом соперника.

– Твой папка не лучший, – тихо шипит Гордей, и глаза Амины наполняются слезам.

– Остался еще один выстрел, – говорю я чуть громче. – Дети, уверена, будет ничья.

– Как это? – растерянно спрашивает дочка, не понимая пока значение этого слова.

– Это значит, что победила дружба!

Не знаю, услышал ли меня Плесецкий, или это была чистая случайность, но он тоже промахивается.

– Девять-девять. Еще пули берем? – с улыбкой спрашивает работник, поглядывая на Саида и Макара с явной уверенностью, что они не откажутся.

Настает мой черед вмешаться.

– Нет, не берем! Дети проголодались!

Вряд ли я выдержу еще и трапезу в обществе сплошного тестостерона, но сейчас это меньшее из зол. Саид с Макаром переглядываются, и первым реагирует на мое предложение Плесецкий.

– Неподалеку есть отличный ресторан, с детской зоной, – кивает он, вызывая победную усмешку на губах Саида, но он ошибается, считая, что победил в этой битве. Это как раз Макар сейчас поступает по-взрослому, думает о детях больше, прислушивается ко мне. В груди аж тепло разливается, что меня не отталкивают, не говорят, что я несу глупости.

– А игрушку? – грустно спрашивает Амина, глядя на ту обезьянку.

Макар выкупает двух самых больших зверей, второй из которых мишка, а затем растерянно смотрит на меня.

– Чур мне мишку, – первым отмирает Гордей, глядя на Амину снисходительно, и та едва не прыгает от счастья.

Я же в этот момент смотрю на сына Плесецкого и вдруг замечаю невероятное сходство. И не только во внешности, но и во взгляде. Он и правда перенимает поведение отца. Поскольку дети в этот раз не спорят, даже не ругаются, я ощущаю облегчение. Неужели буря миновала?

На следующее утро я стою перед зданием своего офиса, неуверенно сжимая лямку сумки. Амину отвела в садик чуть пораньше, чтобы успеть придти на работу за полчаса до начала рабочего дня.

Плесецкий вчера, конечно, сказал, чтобы я пришла уже в свой новый офис ближе к обеду, но я всё равно надеюсь, что это была шутка. Вот только такой, как он, вряд ли шутит в таких вопросах.

В любом случае, отлынивать от работы я не собираюсь. Пока не выйдет официальный приказ о моем переводе в головной офис, никуда я не пойду.

– Что-то ты сегодня рано, Дилар. Чего не заходишь? – звучит рядом голос Нади. Она зевает, прикрывая рот, и с тоской поглядывает на стекла бизнес-центра. Тоже не любит понедельники и просыпаться в шесть утра, чтобы успеть и сына собрать, и себя заставить бодрствовать.

– Да как-то тревожно. Ты не слышала ничего о том, что у нас новый владелец?

Смотрю на нее в надежде, что она что-то знает. Она ведь дольше меня работает и практически всех в офисе знает. Может, кто-то где-то проболтался.

Надя пожимает плечами, и я уже было расстраиваюсь, как вдруг она хмурится.

– Вообще… Секретарша нашего генерального как-то обмолвилась, что дела у нас идут из рук вон плохо, кто-то поглотить нас хочет, но она любит шуму и паники навести, так что я давно на ее слова внимания не обращаю. Она ведь женщина предпенсионного возраста, постоянно боится, что компания разорится, или зарплату перестанут выплачивать, как в девяностые. А почему спрашиваешь? Тоже сплетни эти слышала?

Едва тяжко не вздыхаю, когда понимаю, что эти слухи гуляют не просто так.

– Можно и так сказать.

Я неопределенно веду плечами, не желая вдаваться в подробности, но Надя быстро теряет к разговору интерес. Ее интересует кое-что другое. Вон как аж глаза загораются.

– Ты мне, Дилар, лучше скажи, что там с твоим бывшим. Нарисовался уже на горизонте, или ты всё еще как на пороховой бочке.

– Нарисовался, не сотрешь, – вздыхаю я, но опускаю подробности про Плесецкого.

Не предупреди он меня о том, что теперь он наш самый большой начальник, вывалила бы на Надю все подробности и даже совета спросила бы, а так… Не хочется сплетничать о новом боссе.

– Почку требует?

– Какую почку?

Хмурюсь, не понимая темы разговора.

– Ну, для матери своей.

– А, – догоняю, наконец. – Нет, про мать его мы вообще не говорили. Да и я выставила условие, что с Аминой общаться сможет только если его мать на горизонте не появится.

– Да ты кремень, не ожидала от тебя. Ну и правильно, нечего позволять себя топтать бывшему.

Надя уважительно цокает, посматривая на меня одобряюще, а вот я чувствую себя какой-то злодейкой. Вот вроде бы всё правильно сделала, защитив себя и дочь, а на душе всё равно кошки когтями скребут.

– Что-то веселой ты не выглядишь, Дилар.

– Да просто Амина так обрадовалась появлению Саида, что я теперь и не знаю, как сказать ей, что жить с нами он не будет. Что станет воскресным папой и…

– И?

Надя будто чувствует, о чем я хочу с ней поговорить, прищуривается, как кошка, и хватает меня за предплечье.

– Просто я подумала… Когда-нибудь я ведь встречу… ну… мужчину… Как она к нему отнесется? Она ведь Саида боготворит, а с ним я ни за что и никогда… В общем, не быть нам вместе, что бы он там себе не навоображал.

Морщусь, вспомнив, какие собственнические замашки он проявлял на выходных. Даже на ужине, когда мы были с детьми и Плесецким, вечно пытался задеть последнего. Макар, конечно, по сравнению с Саидом, совсем другого плана мужчина. Умеет осадить холодно и бесстрастно так, что только завидовать и остается.

– Так это хорошо, Дилар.

– Что хорошего? – снова смотрю на Надю.

– Что ты рассматриваешь вариант, что снова выйдешь замуж. Оно ведь как часто бывает. Обжегшись на молоке, на воду дуешь. Вот сестра моя старшая как развелась пятнадцать лет назад, так одна и кукует. Ни одного мужчину к себе не подпускает, всех кобелями и предателями считает. Таких, конечно, много, но лично я верю, что бывают такие мужчины, которые до гроба тебе верны. Вот например…

Она еще что-то щебечет, а я радуюсь, что не стала говорить ей о странных притязаниях Плесецкого. Чего доброго, она начнет выдумывать черте что, да еще и в офисе, где полным-полно лишних ушей. А мне потом обтекать придется.

Пока она говорит, мы заходим в офис и поднимаемся на лифте на свой этаж. Вполуха слушаю ее, а сама параллельно гадаю, пришел ли уже Плесецкий или задерживается.

Приподнятое настроение Нади слегка усмиряет мою тревогу, и я стараюсь абстрагироваться и не поглядывать беспокойно на время каждые две минуты. Получается плохо, но бодрящий кофе слегка помогает.

Включаю компьютер, открываю почту и просматриваю правки и вопросы от юристов. Собрание скоро начнется, и я хочу самое основное сделать сейчас, чтобы потом не витать в облаках.

К девяти все выдвигаются в конференц-зал, и еще до того, как войти, я чувствую присутствие Макара Плесецкого. Он стоит возле нашего генерального с бесстрастным и холодным выражением на лице. Не знай я его, решила бы, что он сухарь, который только и делает, что работает… Впрочем… Это не так уж далеко от истины и сейчас.

Почему-то кажется, что как только я вхожу, первым делом его взгляд выцепляет из толпы меня, хоть я и прячусь за чужими спинами.

Я будто потею, поправляю ворот блузки, который в этот момент будто начинает меня душить, так что речь генерального не слышу, настолько пульс долбит в ушах.

– Плесецкий Макар Власович, – звучит баритон нового владельца, и в этот момент все звуки разом возвращаются.

Я слышу, как женщины тихо шепчутся, гадая, женат ли мужчина, или его сердце свободно. Отчего-то эти разговоры раздражают, и я сама себе боюсь ответить на вопрос, почему.

– … кадровые перестановки… Буду вызывать в кабинет по одному… – доносится до меня снова голос Плесецкого, и на этот раз шушуканья вокруг прекращаются. Все начинают испуганно жаться друг к другу, каждый опасается за свое место.

Когда все расходятся, взгляд Макара словно пригвождает меня к полу, и я замираю, словно испуганный зверек. И есть что-то в его глазах такое, что наталкивает меня на мысль, что меня вызовут в кабинет самой последней.

Я была права насчет того, что после собрания не смогу сосредоточиться на работе. И я такая не одна. Офис разворошен, как улей, со всех сторон звучат опасения, что их уволят, а у них дети, звери, ипотеки, кредиты, родители, свадьбы на носу. У каждого есть причина, по которой он не хочет быть уволенным.

И только я одна, казалось, думаю совсем о другом.

– Не думаю, что тебя уволят, Дилар, таких переводчиков усидчивых и грамотных сейчас днем с огнем не сыскать, – подбадривает меня Надя, неправильно поняв причину моего беспокойства. – А этот Плесецкий хорош чертяка. Правда поговаривают, что ребенок есть маленький, а это значит, что и мать на горизонте где-то отсвечивает.

– А что про мать говорит? – спрашиваю я как бы невзначай, а сама жду с нетерпением ответа.

– Что она…

– Епифанцева! – кричит секретарша генерального, и Надя подрывается, поправляя юбку.

Уходит, скорчив мне испуганную рожицу, а я бестолково продолжаю клацать по клавишам, хотя монитор перед глазами расплывается.

Когда Надя возвращается веселая, у меня аж от сердце отлегает, хотя я уже настроилась попросить за нее у Плесецкого, чтобы не увольнял. У нее ведь тоже маленький ребенок. Вряд ли, конечно, он прислушался бы ко мне, но не попробовать я не могла.

– Билалова!

Встаю и на ватных ногах иду в кабинет генерального, который тот освободил для мини-собеседований с новым начальством. Сердце работает, как бесперебойный моторчик, ладони потеют, хотя я наверняка знаю, что меня не увольняют. Просто это будет наша первая встреча с Плесецким после того злополучного ужина.

Пару раз я порывалась вчера написать ему извинения за поведение Саида, но так и не решилась.

После стука вхожу в кабинет, не чувствуя пола под собой, и сталкиваюсь с внимательным взглядом Макара. Он не сидит в кресле, как я ожидала. Нет. Расположился на диванчике и вдруг… Похлопал по обивке около себя.

– Присаживайтесь, Дилара, у меня к вам всего один вопрос.

– Вы всех сотрудников собеседуете на диване? – вылетает у меня осторожное. – Или только девушек?

– Только вас, – с ухмылкой произносит Макар и наклоняет голову набок. – Неужто ревнуете?

Ослабляет галстук, отчего выглядит куда менее серьезным, чем на собрании. Даже лоб у него разглаживается и глаза теплеют.

– Куда уж мне вас ревновать? Я ведь ваша подчиненная, а не содержанка.

Не знаю, почему вырвалось именно это неприглядное слово. Я ожидала, что он разозлится и поставит меня на место, но этого неожиданно не происходит.

– Это пока, – флегматично пожимает он плечами, и я останавливаюсь на полпути к нему.

Вроде сидит он, а ощущение, что снизу вверх на него смотрю я. Внутренности скручивает, и я не понимаю, что с ним происходят за перемены. Он флиртует или… проверяет меня на профпригодность? Если подхвачу флирт, то уволит. Если проявлю себя, как профессионал, оставит.

– Сложные у вас шутки, Макар Власович. Это и был ваш вопрос? Если да, то ответ на него – нет, не ревную.

– Вы всегда игнорируете приказы начальства, Дилара?

– Вы мне пока заданий не давали.

– Красавица, – говорит он вдруг, а я замираю, чувствуя, как сердце ходит ходуном в груди. Пульс, кажется, подскакивает до ста за секунду, аж тело бросает в пот.

– Ч-что?

– У вас очень красивое имя, – игнорирует он мой ответ, находится на своей волне. – Ди-ла-ра. Означает возлюбленная и красавица. Та, что радует сердце. Вы ведь будете радовать мое сердце?

Я настолько обескуражена и смущена, что стою с полуоткрытым ртом, как дурочка, и молчу. Никогда не думала, что фраза “потеряла дар речи” не фигуральное выражение.

– Макар Власович, что там с приказом-то? – сглотнув, пытаюсь я перевести разговор на деловой лад.

Мне казалось, что я придумала себе тот его допрос в машине, нафантазировала то, чего нет. Даже ругала себя, что совсем с ума схожу и вижу того, чего и в помине нет. А теперь не отвертеться. Он всё прямыми словами сказал. Это самый что ни на есть флирт. Бессмысленный и беспощадный.

– С приказом? – лениво повторяет он за мной и улыбается одним уголком губ. Явно играет на моих нервах, не жалея меня. – Ах да, с приказом. Моя визитка у вас с собой?

Он наклоняет голову набок, глядя на меня с таким интересом и ожиданием, будто я вот-вот развернусь и сбегу из кабинета сломя голову.

Сжав зубы, я стараюсь взять себя в руки и качаю головой, пожимая плечами.

– В сумочке. А она на моем рабочем месте.

– Бывшем рабочем месте. Не спорьте, приказ выйдет с минуты на минуту, – добавляет он в конце, когда видит на моем лице возмущение. – Давайте договоримся на будущее. Если я что-то говорю делать, надо делать это молча и беспрекословно. Я вам что в субботу сказал? Придти к двенадцати по адресу, указанному на визитке.

– Вы мне позавчера были не начальство, – возражаю я, разозленная его уверенностью в том, что я должна молчать и просто делать то, что он мне скажет. Нашелся тут барин.

– Я бы с этим поспорил, но не стану, – ухмыляется он, испытывая мои нервную систему и терпение на прочность.

Я стою перед ним, так и не решившись присесть рядом на диван, и не знаю, что сказать. Мне казалось, мне зададут вопросы касательно моей работы и отпустят, но, как назло, мы с Плесецким знакомы, и это играет мне не на руку. Смешивать работу и личную жизнь – плохая идея.

– Чай? Кофе? Воды? – интересуется вдруг Макар и встает, отчего я едва не отшатываюсь.

Я, конечно, знала и видела, что он довольно крупный, он ведь сидел со мной на моей кухне, но отчего-то сейчас его комплекция кажется мне просто-напросто громадной в рамках этого кабинета. Может, дело в том, что это не моя территория, а его? Он ведь тут хозяин, в то время как в квартире я, как мне казалось, контролировала ситуацию.

– Нет, спасибо. Будут какие-то вопросы по моей работе? – задаю вопрос я сама, чтобы вырулить в безопасное русло.

Раньше мне не доводилось быть в такой неловкой ситуации, а вот Плесецкий, кажется, в любой ситуации чувствует себя хозяином положения. Будто впитал такое отношение к себе и другим с молоком матери.

– По вашей работе, Дилара Хамитовна, у меня есть отчеты и ваше досье. Я, как хороший руководитель, предпочел бы заглянуть куда более глубже, узнать, что скрывается за сухими строчками вашего резюме.

Он играет со мной, как кошка с мышкой, а я не малолетка, чтобы не понимать очевидного.

– Макар Власович, давайте начистоту. Что вам нужно?

– Ц-ц-ц, – цокает он. – Зачем же так грубо и прямо? Разве тебе не нравится прелюдия?

Морщусь от этой пошлятины.

– Не знаю, чего вы от меня ждете…

– Разве? – он вздергивает в притворном удивлении бровь.

– … но этого не будет.

– Знаете, что отличает хорошего бизнесмена от плохого?

Он так быстро скачет от темы к теме, что я не поспеваю за ним. Ощущение, будто извилины моего мозга движутся с невероятным скрипом.

– И что же? – спрашиваю я то, что он от меня ждет.

– Хороший бизнесмен знает, что “нет” можно превратить в “да”. Главное, правильно задать вопрос.

– И какой же ваш вопрос?

– А разве вы торопитесь? – усмехается, а затем снова переводит тему. – Вы завтракали?

– Нет, но… – пытаюсь отказаться, уже предполагая, к чему он клонит, но легче остановить бронебойный танк, чем Плесецкого.

– Собирайтесь, Дилара Хамитовна, я ангажирую вас в ресторан. Возражения не принимаются.

– Собирайтесь, Дилара Хамитовна, я ангажирую вас в ресторан. Возражения не принимаются.

Несколько лет назад такая напористость со стороны мужчины меня бы напугала, но сейчас я будто была уже другим человеком. Это Саид поначалу меня долго соблазнял, мучал намеками и только после того, как влюбил меня в себя, начал действовать.

В случае же с Плесецким всё совсем наоборот. Он, кажется, не из тех, кто долго кружит вокруг своей добычи, примеряясь, с какого бока лучше надкусить.

Макар, скорее, из той породы мужчин, которые видят цель и сразу идут к ней, не собираясь ждать у моря погоды и прикидывать, как и что лучше сделать.

Пришел. Увидел. Победил. Вот его девиз. Сотрудники уже успели пошушукаться, обмениваясь сплетнями о новом владельце, которого в мире бизнеса прозвали акулой.

Вот только и я не какая-то наивная девчонка, которая всего боится. За последние полгода у меня отросли крылья, и я не собиралась больше никому позволять их обрезать.

– Макар Власович, уж не знаю, что вы задумали, но я не собираюсь идти у вас на поводу и спать с вами. Если вам нужна любовница, откройте дверь, любая прибежит на ваш зов, – цежу я сквозь зубы, когда, наконец, ко мне возвращается дар речи.

Он так напорист, что я не сразу нашлась, что ему ответить, но к счастью, вовремя спохватываюсь, дав ему отпор. Таким, как он, палец в рот не клади – по локоть откусит и не подавится.

– Уверены? – вздергивает он вдруг бровь. Даже слегка улыбается, хотя я думала, что после моих слов разозлится. Мужчины не любят, когда им отказывают, и вряд он исключение. Так мне казалось минуту назад.

– Что прибегут? Более чем, – киваю я, ведь у меня есть глаза и уши. – Вы привлекательны, богаты, недурны собой. Лакомый кусочек для женщины.

– Я не об этом, – качает он головой. – Уверены, что знаете, что я задумал? Неужели мысли мои читаете?

– Н-нет.

– Тогда с чего вы взяли, что я тащу вас в постель?

Чувствую себя загнанной в угол. Он ставит меня в неловкое положение, и я сглатываю, отвожу взгляд. Неловкость зашкаливает, и я злюсь на себя, что не отказала ему как-то по-другому.

– Мне показалось, что…

– Что?

Он провокационно подается вперед, и я наконец понимаю, что он просто проверяет мою нервную систему на прочность.

– Что… Что вы хотите пригласить меня в ресторан, – заканчиваю я, так и не придумав колкий ответ.

Да и что я теряю? Спать с ним меня никто не заставит, даже он сам, а я сейчас и правда голодна. Заодно поем и уже после придумаю, как подвести его к мысли, что он просто-напросто теряет со мной время.

Ехать снова в машине с Плесецким оказывается той еще задачей. Он хоть и молчит, но постоянно привлекает к себе мое внимание.

Слишком спокойный за рулем, уверенный и расслабленный. Эдакий большой кот, поймавший добычу, а потому позволивший себе временный отдых.

– Дыру прожжешь, – звучит вдруг его насмешливый голос, и я чуть не вскакиваю к потолку, будто мы наехали на кочку. Уж слишком неожиданны его слова.

– Я… Я не пялилась, – говорю я очередную глупость и едва не стону, чувствуя себя какой-то малолетней дурочкой. Хотя, казалось бы, уже мама, достаточно взрослая женщина на мой взгляд, а всё равно теряюсь на фоне Макара.

– Нравлюсь?

Вот он вроде много не говорит, а такое ощущение, что слова его вес имеют, всегда всё по делу.

– Я же уже говорила, вы привлекательный мужчина.

– Привлекательных много, Дилара. Конкретно я тебе нравлюсь?

– Чисто внешне? – выдавливаю я из себя, не хочу отчего-то врать.

Почему-то кажется, что Плесецкий вранье не приемлет. Я для него сразу же попаду в ранг посторонних, и хоть я и хочу отвадить его притязания, ловлю себя вдруг на мысли, что не готова к тому, что он будет смотреть на меня так же, как и на других.

Чертыхаюсь, начиная осознавать, что он отравил своим присутствием мой разум, раз я беспокоюсь о том, как он ко мне будет относиться. И вот что теперь с этим делать?!

– Да, вы… мне нравитесь.

– Ты.

– Что?

– Когда мы не на работе, можешь обращаться ко мне на ты и просто Макар.

– Не думаю, что это уместно и…

– Я сам решаю, что уместно, а что нет, – жестко осаждает он, и я злюсь. Говорит со мной иногда, как солдафон какой-то. Аж выбешивает..

Думаю внезапно о том, что Саид в браке себе такого не позволял. Это уже после, когда ему вожжа под хвост попала, он начал разбрасываться приказами, будто я ему служанка, оттого я наверное и была потрясена до глубины души. Уж слишком разным он мне показался до и после. И дело не только в предательстве, но и в характере.

– Зачем вы… ты перевел меня в головной офис? – задаю я вопрос, но осекаюсь, после чего поправляю себе. Чувствую, лучше сейчас Плесецкого не злить, если я хочу получить конструктивные ответы на свои вопросы.

– Ты хороший и трудолюбивый специалист. Не без ошибок, конечно, работаешь, но все мы так когда-то начинали. Знаешь, как я добился высот?

– Как? – спрашиваю я скорее по инерции.

– Вижу насквозь людей. Кто ленивый, кто добивается своего, используя чужой труд, кто живучий и пробьет себе дорогу, кто умный, но зазнавшийся, и это его погубит. Много таких “кто”. В основной массе люди предпочитают отбывать срок на работе, бегут домой, мало кто горит своим делом, тем ценнее самородки, которых главное поймать в начале карьеры, пока в них горит запал.

– И я…

– Ты как раз из таких, Дилара. И я хочу видеть тебя в своей команде.

– Но…

– Давай сразу проясним. Я привык не смешивать работу и личное, но ты сначала сразу стала для меня личным, а уже после я узнал, что работаешь в компании, которую я собираюсь купить. Не увольнять же мне тебя?

В его голосе звучит ирония, и я хмурюсь.

– Можно было бы поставить работу выше личного.

– Не можно, – отрицательно качает он головой, разбивая мои надежды в пух и прах. – Что я хотел сказать. То, что я твой начальник, не обязывает тебя ответить мне согласием. Я не тиран какой-то и не самодур. Но в то же время привык добиваться своего. Дай мне месяц. Если за этот месяц не проникнешься ко мне чувствами, эта история для нас обоих закончится. Ты продолжишь работать так же, как и сейчас, но я к тебе не лезу.

Его предложение кажется ловушкой, но в то же время мне и придраться не к чему. Так что я соглашаюсь, а когда вижу его довольную ухмылку, чувствую себя так, будто меня обманули, а я не знаю, в чем.

Ресторан оказывается не таким пафосным, как я себе представляла, так что немного успокаиваюсь и решаю не нервничать. Раз уж я согласилась на предложение Плесецкого, то ни к чему теперь переживать.

– Почему я? – спрашиваю, как только мы делаем заказ и остаемся наедине.

Обычно я не привыкла говорить о таком прямо в лоб, но с ним почему-то всё меняется. Да и я уже не мелкая наивная девчонка, только закончившая школу.

– Зацепила, – пожимает плечами Макар и взглядом как будто ласкает мое лицо.

Без пиджака он выглядит чуть расслабленнее, даже мышцы лица не так напряжены, как в офисе. Там он был собранным и серьезным, а здесь будто позволяет себе ослабить вожжи.

– И всё?

Мое недоумение можно понять, ведь не каждый день ты нравишься начальнику. Конечно, предложи он мне просто переспать, я бы залепила ему пощечину и в этот же день написала бы заявление на увольнение, но что-то мне подсказывает, что Плесецкий не настолько примитивен. И его словам о том, что он обычно не смешивает работу и личную жизнь, верю, как бы это ни казалось странно в свете его притязаний.

– Мужчине, который знает, чего хочет, достаточно и одного взгляда, чтобы понять, что он хочет женщину.

– Я не про… постель, – пытаюсь я завуалировать другое слово и сглатываю. Делаю глоток воды и прочищаю горло. Непривычно говорить о таких вещах с практически незнакомым мужчиной.

– И я не про… постель.

Несмотря на то, что он не улыбается, по его глазам вижу, что наш разговор его забавляет.

– Вы не собираетесь облегчать мне задачу, да?

– Ты, – снова поправляет он и выжидающе смотрит. Не собирается отвечать или продолжать, пока я не скажу то, что он от меня требует.

Сжимаю зубы, слегка раздражаясь от того, что попала из огня в полымя. От одного властного мужчины к другому. Плесецкий, как по мне, даже более строг. Характер у него явно жестче, чем у Саида.

– Ты, – киваю я, уступая. Но это не злит. Все-таки, как бы я ни пыталась строить из себя стерву, а характер у меня мягкий и податливый, словно пластилин. Но только до тех пор, пока меня не пытаются унизить или оскорбить. Перестала уже даже переживать по этому поводу.

– Первое, на что обращает внимание мужчина, это на внешность. Ум, характер – это всё уже второй и третий этап, но в наших кругах последнее и вовсе не обязательно.

Он пожимает плечами и продолжает внимательно наблюдать за мной, ждет моей реакции. Ему, кажется, нравится меня дразнить и смотреть, в каких ситуациях я выйду из себя.

Проверяет, вдруг отчетливо понимаю я. Ведь именно в стрессовых ситуациях человек проявляет свое истинное лицо.

– Если бы тебя это не волновало так же, как и других, мы бы тут не сидели, Макар, разве нет? Достаточно щелкнуть пальцами, и ряд из моделей выстроится на должность твоего… секретаря.

Он улыбается, когда я в очередной раз не называю вещи своими именами, но его это даже забавляет. Ощущаю себя в этот момент обезьянкой в зоопарке.

– Я взрослый, давно состоявшийся мужчина, Дилара. Перебесился в плане женщин, так что мимолетные отношения меня не интересуют. Я ищу… искал кое-что другое.

Он делает оговорку, но не случайно, а специально, как бы давая мне понять, что больше таких поисков не ведет.

– И откуда я могу быть уверена, что ты говоришь правду, а всё это, – обвожу взглядом его и ресторан, – не способ затащить меня в постель?

Вздергиваю бровь, сама его провоцирую, но он не ведется. Я всё жду, когда он разозлится из-за моего упрямства, но спокойствия ему не занимать. Выдержка до того железная, что этому только позавидовать.

– Если бы я хотел только переспать с тобой, так бы и сказал. В личным взаимоотношениях я предпочитаю прямолинейность и честность, и от тебя, Дилара, жду того же.

В этот момент он выглядит чуть более напряженным, и я настораживаюсь, чувствуя, что вот оно – то самое слабое место, на которое мне стоит обратить внимание.

– Почему? Что такого в том, если кто-то из пары оставляет некоторые тайны при себе?

Не то чтобы у меня были тайны, хотя в нашем случае вся моя жизнь – это тайна, ведь мы друг друга не знаем, но я всё равно задаю этот вопрос. Условно дергаю тигра за усы.

Кажется даже, что он вот-вот взорвется, но он снова берет себя в руки, разочаровывая меня, и подается вперед.

– Слышала уже сплетни, гуляющие по детсаду?

Вопрос с его стороны весьма неожиданный, и это сбивает меня на несколько секунд с толку.

– Что?

– Про офис не буду спрашивать, ты ведь в головном еще ни с кем не знакома, но город у нас хоть и большой, но наш круг довольно тесный, почти все друг друга знают. Так что не удивлюсь, что в детском саду ты что-то да слышала.

Краснею, ведь так оно и есть.

Макар смотрит на меня и испытующе, словно чего-то от меня ждет.

Мне бы соврать, так как кажется, что он меня проверяет, но я этого отчего-то не делаю. Не имею привычки лгать и не хочу делать это на постоянке.

– Слышала.

– И что же?

Ему и правда это интересно, вон как глаза горят. Вот только я никак не могу понять, что именно вызывает этот интерес. Сам слух или моя интерпретация.

– Что вы разведены и… жена вас бросила.

Мне даже кажется, что вот он, тот момент, когда он разозлится, но былое напряжение его неожиданно покидает.

– Так и есть, но не совсем. Мать Гордея изменила мне с фитнес-тренером и сбежала с любовником за границу. Банальность. Но в целом слух верный.

Краснею из-за этих подробностей, так как совсем не ожидала, что он в первое же официальное свидание, на мой взгляд, вывалит на меня такие подробности.

В этот момент приносят наш заказ, отчего образуется спасительная пауза в разговоре, и у меня есть возможность переварить эти новости.

– А Гордей? – спрашиваю я, чувствуя, что ступаю по тонкому льду, который может в любой момент треснуть.

– Он был мал и почти ничего не помнит. Три года прошло.

– А его мама… не навещает его?

– Она умерла.

Закрываю рот и какое-то время молчу, не зная, что сказать. На секунду кажется, что он имел в виду, что после побега она умерла конкретно для них, но он быстро развеивает мои предположения.

– В первую же неделю после побега они с любовником разбились на лыжном курорте, – пожимает он плечами.

– Мне жаль.

Какое-то время мы молча едим, и каждый раз, когда я хочу сменить тему разговору, слова застревают у меня в горле. Так что всё, что я делаю, это украдкой посматриваю на Макара и гадаю, что происходит у него внутри.

– Дыру во мне прожжешь, – улыбается он, слегка ослабляя обстановку, что мне даже дышать становится легче. – Нравлюсь?

Вопрос провокационный, и я даже краснею, так как не привыкла к такой бесстыдной откровенности и прямолинейности. Но и врать не хочу, так что киваю, ведь это правда. Как мужчина, внешне да и своим характером он и правда вызывает у меня интерес. Чисто женский, иррациональный. Не могу это контролировать, от этого и злюсь на саму себя, но при этом и поделать с собой ничего не могу.

– Поэтому ты такой трудоголик? – зачем-то спрашиваю я, возвращаясь к разговору о прошлом.

Он морщится, но всё равно отвечает.

– Я привык делать дела хорошо, полностью отдаваясь процессу. Всё или ничего, можно сказать, мой девиз. Давай сразу проясним. Брак у меня был больше по расчету, чем из-за чувств, так что о любви там речи не идет.

– Что?

Никогда не понимала, зачем люди женятся, если не из-за чувств, и это удивление, видимо, хорошо написано на моем лице, вон как поднимает настроение Плесецкому.

– Не все такие, как ты, Дилара. Именно этим ты меня и привлекаешь. Всё или ничего, это как раз про тебя, только в контексте отношений.

– Вы объединяли капиталы, поэтому женились?

Я ожидала чего угодно, но никак не того, что он рассмеется, будто я сморозила глупость.

– Нет. Лера просто залетела, а я решил оставить ребенка и женился. Возраст был уже такой, что можно было и наследниками обзаводиться. На тот момент мне показалось, что ее кандидатура на роль жены довольно неплоха. Не из маргинальной семьи, не пьет, не курит. Чем не жена?

Он пожимает плечами, но я вижу, что раздражен своим выбором. Даже сглатываю снова, когда он смотрит на меня ничего не выражающим взглядом.

– А сейчас?

Не знаю, зачем вообще задаю этот вопрос, но не могу удержаться.

– О прошлом, Дилара, не жалею, ведь у меня есть Гордей.

За этот ответ уважаю его всё сильнее, это ведь бальзам на душу женщины, которая и сама мать, любящая своего ребенка.

– Но вот касательно выбора своей женщины… Теперь я понимаю, какую совершил ошибку, решив, что настоящие чувства это не про меня.

– Мы знакомы всего ничего, чтобы говорить о чувствах.

– Я сколотил свой капитал благодаря чутью и интуиции. Умению определять, насколько выгодно будет инвестировать в тот или иной проект. Так что прекрасно вижу, что ты, Дилара, тот проект, в который я готов инвестировать очень много.

В этот момент наши взгляды встречаются, и мы оба понимаем, что речь далеко не о деньгах.

Не в силах выдержать его напор, я краснею, отвожу взгляд и, извинившись, ретируюсь в уборную. Мне срочно нужно остудиться, иначе я просто сгорю в этом пламени.

Когда я выхожу обратно в зал уже куда более спокойная и рассудительная, провидение решает, что спокойствие мне может только сниться. Прямо напротив меня стоит Саид собственной персоной, который в последнее время мне как кость в горле.

– Не стыдно по мужикам шляться при живом-то муже? – выплевывает он, словно я и правда ему изменяю.

– Тебе память изменяет? Мы разведены!

Злюсь, что он раз за разом появляется в поле моего зрения, никак не желая уяснить, что между нами всё кончено.

– Я же уже говорил тебе, что ты ошибаешься, – зло произносит он и выпрямляется, отчего кажется мне куда крупнее. Буквально пригвождает меня лапищей к стену, да так, что мне не вырваться.

– Отпусти, Саид, меня ждут!

– Видел я, кто тебя ждет. Такие теперь в твоем вкусе, а? Надеешься, что он будет тебе верен? Не будет налево гулять? Да они в этой Москве распущенные и гуляки похлеще нашего!

– По своему окружению судишь? – раздается вдруг сзади Саида холодный голос, а затем его, словно пушинку, сметает с моего пути, будто и не было его.

Я стою, в шоке наблюдая за Макаром, который явно готов утрамбовать Саида около туалете в бетонный пол.

– Руку убрал! – рявкает Саид и отстраняется, явно не обладая чувством самосохранения. Впрочем, трусом в плане физической расправы его никогда нельзя было назвать.

– Дилара, иди пока за стол, я разберусь с твоим бывшим мужем и вернусь.

– Она никуда не пойдет! – злится пуще прежнего Саида и выставляет вперед руку, но я юркаю под ней, прячась за спину Макара. С ним чувствую себя куда более защищенной. Чувствую, что он меня в обиду бывшему не даст, и это такое приятное ощущение, что внутри всё дрожит и трепещет.

– Дилара – моя женщина. С этого момента все коммуникации через меня. Я ясно выразился или тебе по-другому втолковать, что к чему?

Макар даже голос ни разу на Саида не повысил и говорит четко, уверенно, без гнева, что мне это весьма импонирует.

– Дилара – моя жена, так что не лезь в чужую семью, Плесецкий!

Саид, видимо, уже осведомлен, кто перед ним стоит, поэтому и не нападет. А раньше, стоило ему меня приревновать, он сразу же кулаками размахивать лез. Удивительно, как влияет на его поведение чужая репутация.

– Я тебе не жена, – снова пищу я, на этот раз из-за спины Макара. В этот раз он не говорит мне идти за стол, и я ему за это благодарна.

– Мы разведены только на бумаха, Дилара, но ты забыла, что у нас не расторгнут никах, – издевательски протягивает Саид и ухмыляется победно, явно не сомневается, что для это имеет огромное значение. – Штамп в паспорте поставить не проблема, а вот что скажет твоя семья, что ты шляешься при живом муже по чужим рукам…

Ему не дают договорить. Гордей одной фразой заставляет его заткнуться.

– За языком следи, пока его тебе не укоротили.

Не знаю, почему, но Саид бледнеет, но я как-то не акцентирую на этом внимание после, взбудораженная тем, что он сказал до этого. Ведь я и правда забыла про никах.

– Я… – сглотнув, выдавливаю из себя, словно затравленный зверек, настолько я растеряна. – Тогда я требую расторжение никаха!

– Я расторгну никах за сто миллионов, – злобно говорит Саид, уверенный в том, что я такой суммы не найду. Вот только не подозревает, что зря открыл свой рот.

Все эти дни у меня никак не выходит из головы условие, которое выставил Саид.

Сто миллионов за расторжение нашего никаха. Немыслимая, неподъемная для меня сумма, которую я никогда не смогу собрать.

– Я могу заплатить ему при свидетелям, Дилара, никто его за язык не тянул, – предлагает мне после Макар. – Я бы предпочел молча заплатить ему, но не хочу делать что-то за твоей спиной. Прямолинейность и честность, помнишь?

Я благодарна ему за то, что он не стал этого делать в обход моего согласия, так что отрицательно качаю головой, а сама при этом чувствую благодарность к Плесецкому.

– Это слишком большая сумма, Макар. Не хочу тебя утруждать.

– Никакой проблемы для меня нет, Дилара. Не обеднею. Человек я достаточно состоятельный, так что эта сумма не нанесет особого ущерба для моего кошелька. В любом случае, для меня этот никах не имеет никакого значения, но если ты переживаешь из-за мнения своей семьи, я в любой момент могу заплатить Саиду, избавившись от этой проблемы.

Я колеблюсь где-то с минуту, а затем решаю ему открыться.

– Мнение семьи с некоторых пор меня мало волнует, Макар.

Не знаю, почему, но рассказываю ему то, что произошло за последние полгода, включая и причину развода с Саидом. Отчего-то кажется, что о многом он уже в курсе, ведь у него есть на меня досье, но вижу, что его взгляд меняется. Он благодарен мне за то, что я поделилась с ним личным.

– Хочешь, я найду твоих биологических родителей?

Не даю сразу ответ, тоже размышляю.

– Давай вернемся к этому разговору позже, Макар? Я пока не готова дать свой ответ. Сама не знаю, нужно ли мне это.

– Боишься?

– Да. Вдруг они… еще хуже… Мама говорила, что они алкоголики.

– Не всем стоит верить на слово. Одно твое “да”, и я снаряжу своих людей начать копать в этом направлении.

Не знаю, почему, но эта встреча с Саидой становится переломной в нашем общении с Макаром. Я как-то расслабляюсь с ним и перестаю подозревать во всех смертных грехах, позволяю себе плыть по течению и просто принимать ухаживания Макара, не думая о том, что будет после.

Стараюсь просто выбросить из головы любые свои установки, по которым могла бы назвать тысячу и одну причину, почему нам с ним не стоит быть вместе.

Конечно, на работе в офисе мы общаемся строго на вы и в рамках делового общения, что меня устраивает, так что никто там и не подозревает, что у нас с Плесецким намечаются отношения.

Каждое утро при этом они с Гордеем заезжают за мной и Аминой, словно мы семья. Поначалу я пыталась уговорить его высаживать нас за остановку до детского сада, чтобы нас не видели вместе, но стоило ему взглянуть на меня ироничным взглядом, как все слова застревали в горле.

Амина тоже была насторожена в первые дни, но постепенно привыкла, и они с Гордеем даже стали по дороге вместе смотреть мультики. Они одного возраста, так что и вкусы пока у них совпадают.

Так что спустя время мы с дочкой привыкаем к тому, что нам больше не нужно спешить на автобус и идти пешком от остановки до сада.

Конечно, охранник и воспитательница замечают, что мы приходим вместе, но чувство такта не дает им задавать нам провокационных вопросов. Либо холодное, словно высеченное из мрамора лицо Макара не располагает к проявлению чужого интереса.

– Папа, а теперь так будет всегда? – спрашивает однажды Гордей, когда мы в очередной раз едем отвозить их с Аминой. В его голосе звучит надежда, и я вздыхаю, украдкой глядя на Плесецкого.

Меня и саму радует, что теперь он больше внимания уделяет сыну, но не уверена, как долго это продлится. В то же время и ребенка расстраивать не хочется.

– Как? – спрашивает Макар у сына, и я едва глаза не закатываю от его недогадливости.

– Ты рядом, забираешь меня из сада и возишь, – уже куда тише говорит Гордей и опускает голову, и мне как никогда сильно хочется погладить его по волосам, вот только я жестко пристегнута ремнем безопасности к переднему сиденью и не могу нормально развернуться и дотянуться до него.

Амина будто чувствует мой порыв и берет мальчишку за руку, а тот ее впервые не отталкивает. Кажется, ребенок оттаивает, начинает привыкать к тому, что папа не скидывает его больше на нянек.

Отчего-то в груди вспыхивает злость на Плесецкого, что довел ребенка едва ли не до слез своим трудоголизмом, и я кидаю на него рассерженный взгляд, каким может смотреть только та, что сама является матерью.

Он ловит мой взгляд и озадачивается, хмурит брови. Мы уже не раз говорили о том, что детям нужно уделять внимание, когда они маленькие. Я даже пару раз прочитала ему лекцию о том, что деньгами отцовскую любовь не купишь, и что сыну нужно его время, а не финансы.

Уж не знаю, сумела ли я достучаться до Макара, но по вечерам мы теперь ужинаем вчетвером, вместе с детьми.

С одной стороны, я осознаю, что тем самым рискую, ведь и дети привыкают быть вместе с нами, а это значит, что если мы с Макаром поймем, что мы друг другу не пара, то им тяжелее будет отвыкать. А с другой, мы ведь детям не говорим, что мы теперь семья. К счастью, Амина пока не спрашивает ни о чем, а Саида рядом нет, чтобы сказать ей что-то, что заставит ее начать саботировать эти встречи.

В последнее время Саида с нами вообще нет. Он как сквозь землю провалился. Поначалу я даже решила, что это Макар воплотил свою угрозу в жизнь, но после звонка Оли, бывшей невестки, всё встает на свои места.

У бывшей свекрови, Гюзель Фатиховны, наметились осложнения, так что вся семья днюет и ночует у ее палаты, опасаясь худшего, пока ждут подходящего донора. Никто из детей, как оказалось, ей не подходит для пересадки.

Встряхнув головой, возвращаюсь в реальность и замечаю, что дети заметно повеселели, а это значит, Гордей подобрал правильные слова, чтобы успокоить сына.

Как только дети бегут в группу, мы садимся обратно в машину, и Макар вдруг кладет свою руку мне на бедро. Сначала я краснею, но его ладонь не убираю. Одной рукой он управляет машиной, держась за руль, а вторую руку так и продолжает держать на моем бедре. Как бы показывает, что я принадлежу ему.

– Ты делаешь прогресс с Гордеем, Макар, – говорю я, нарушая тишину.

– Когда рядом та самая, всё как-то ладно получается.

– Ты специально это говоришь, льстец, – закатываю я глаза.

Пусть он пока только учится показывать сыну, что он для него важен, но я всегда знала, что он его любит. Просто ему было тяжело воспитывать ребенка одному, да еще и с его тягой к работе найти подход к маленькому сыну, в то время как рядом не было матери, которая могла бы навести между отцом и ребенком мосты.

Как-то незаметно этой связующей ниточкой становлюсь я, сама не замечая, как Макар плавно и незаметно для меня вводит меня в свою жизнь, делая мою роль практически незаменимой.

Конечно, я не совсем слепая, замечаю со временем, как он делает это всё умело, словно паук, оплетающий сети вокруг жертвы, но не сопротивляюсь.

С ним оказывается довольно легко, хотя раньше мне казалось, что у него тяжелый характер. Как начальник, он довольно требовательный, но за прошедшие три недели я успела влиться в коллектив, а потому знаю то, что он никогда бы не рассказал сам.

Пусть он и требует от сотрудников такого же трудоголизма и ответственности, но при этом не относится к ним наплевательски.

Компания всегда помогает работникам в трудные жизненные ситуации. У одной из кадровичек заболела мать, и компания оплатила той операцию. А это о многом говорит, ведь всё зависит от владельца.

– Как насчет взять недельный отпуск и отправиться на море вчетвером? – спрашивает меня Макар, когда мы выходим из офиса и садимся в его машину. У него отдельный лифт на парковку в закрытой зоне, так что никто не видит нас вдвоем, но иногда мне кажется, что остальные догадываются. Вот только никто не шушукается и не сплетничает, поэтому я не сильно напрягаюсь.

– Хочешь козырем светануть, Плесецкий? – ухмыляюсь я, ведь из выторгованного им месяца осталась как раз неделя.

Он не спрашивает о моем ответе ему заранее, а я сама не завожу этот разговор, хотя уже склоняюсь к тому, что соглашусь попробовать построить с ним отношения. В конце концов, я практически ничего не теряю, а вот за то время, что мы сближаемся, узнаю его с совершенно новой стороны, которая мне очень нравится.

– В любви и на войне все средства хороши, – пожимает плечами довольный Макар, а вот я от поездки отказываюсь.

– Может, позже.

Он молчит, но улыбается, так что я отворачиваюсь, сдерживая собственную улыбку. Он ведь не мог не понять, на что я намекаю, не сдержавшись.

– Тогда завтра, как обычно, в детский центр? – снова спрашивает он спустя минут пять.

– Ты специально это делаешь, да? Через детей заходишь?

Не то чтобы я была против, так как не представляю, что могла бы оставить Амину на няню, а сама уйти на свидание с мужиком.

– Дети – неотъемлемая часть нашей жизни. Мы и так мало времени с ними проводим, а насчет нас двоих… Пока ведь рано переходить на третью базу, верно? Про хоум-ран пока молчу.

– Ты меня всё больше удивляешь, Макар.

– После заката солнца я марафонец, а не спринтер.

Он подмигивает мне, выруливая на дорогу, а я краснею, не привыкшая еще к таким откровенным разговорам.

– Не знала, что ты бегаешь по ночам, – бормочу я, используя знаменитую фразу одной телеведущей, а затем слышу, как тихо смеется Макар.

– Завтра, кстати, я Амину взять не смогу с собой. Саид уже пообещал ей, что сводит ее в кино.

– Я так понимаю, ты с ними не собираешься?

Макар настораживается.

– Надеюсь, что Саид будет благоразумен и не станет ее похищать.

– Я выставлю незаметную охрану.

Я колеблюсь, но киваю, не сопротивляясь. Речь ведь о безопасности моей дочки, а встречаться с Саидом я больше не хочу.

Уж не знаю, говорил ли Макар с ним, но Саид больше не пишет мне гадостей и даже не звонит. Все эти три недели звонит самой Амине, так что она не сильно капризничает, что он не приходит.

– Заеду за тобой завтра к двенадцати. С утра не смогу, дела.

– Какие?

На удивление, он не злится из-за моего интереса. А я едва не прикусываю язык, услышав свой собственнический голос. Не припомню, чтобы вела себя также, когда была замужем за Саидом.

– В больницу нужно заехать, кровь сдать.

– Что-то случилось? Ты заболел?

– Нет. Просто у знакомых сын попал в аварию, требуется переливание. Группа крови не особо распространенная, четвертая положительная. Хоть и универсальный реципиент, но сама понимаешь, лучше, когда переливают схожу, а не всё подряд.

Хмурюсь, так как трагедии, связанные с детьми, заставляют сжиматься мое собственное сердце.

– А можно мне с тобой? У меня тоже четвертая положительная, ничем не болела, думаю, тоже подойду.

– Конечно, я буду рад.

Взгляд, который кидает на меня Макар, заставляет покраснеть, и я отворачиваюсь, чувствуя себя неловко. Странно, но за это время мы даже ни разу не поцеловались, но когда мы подъезжаем к садику за детьми, он будто читает мои мысли.

Наклоняется, хватает меня за подбородок, и его губы вдруг требовательно касаются моих. И если до этого мне казалось, что будучи разведенкой я всё знаю о поцелуях, то он напрочь развеивает мои заблуждения.

Жар его дыхания опаляет, а я неожиданно для самой себя теряю самообладание, полностью растворяясь в этом жадном поцелуе. В животе буквально, казалось, порхают бабочки, а внизу живота всё сжимается, заставляя меня изнывать от желания.

Боже… Мне на секунду даже кажется, что я девственница.

Вот что значит подходящий мужчина.

На следующее утро мы с Макаром оказываемся в больнице не единственными. У его знакомых много друзей, готовых оказать помощь в такой непростой ситуации.

– Я отойду поговорить с другом, посидишь тут пока? – спрашивает Макар, и я киваю, сидя в очереди.

Стараюсь не показывать ему своего напряжения, но он сам настолько чем-то обеспокоен, что и не замечает. Я же говорю ему того, что по какой-то случайности мы оказываемся в больнице, где лежит Гюзель Фатиховна.

Просто когда мы заходили, я заметила на парковке братьев Саида, но они, к счастью, не обратили на меня внимание. Так что в очереди я теперь сижу, как иголках, надеясь не увидеть никого из прошлого. И не желаю, чтобы с ними столкнулся и Макар.

Из-за стресса не сразу слышу, что у меня звонит телефон. А когда смотрю на экран, замираю. Этот номер я узнаю из тысячи, но никогда не думала, что еще когда-нибудь увижу его в собственных вызовах.

Медленно принимаю его и подношу телефон к уху. Молчу, не в силах поздороваться с матерью.

– Здравствуй, Дилара, – холодно говорит она, отчего у меня болезненно всё сжимается в груди, и я сглатываю ком, опасаясь расплакаться.

Не думала, что меня до сих пор задевает ее ко мне отношение, но оказывается, что эта боль вряд ли когда-нибудь пройдет, разве что притупится.

– Здравствуй, ма… Бану, – выдыхаю я, поправляя себя. – Удивлена твоему звонку.

– Хамит настоял.

– Ясно.

Мы обе молчим, словно нам и правда нечего сказать друг другу. Отец мне сам периодически звонит, как и братья, интересуется делами, как там внучка, здоровьем, в то время как от мамы за эти семь месяцев не было никаких вестей.

Иногда я порывалась спросить у братьев, как она там, но каждый раз осекала себя, напоминая, что она не хочет моего внимания.

– Где ты? – спрашивает она для галочки.

– В больнице.

– Зачем? – странно настораживается она, передавая этот настрой и мне.

– Кровь сдавать.

– Не надо!

Хмурюсь. Не нравится мне ее реакция. Она ведь даже не знает, для чего и почему, а вон как в штыки воспринимает, будто и не было этих месяцев полного отсутствия общения между нами.

– В чем дело? Почему?

– Не нужно, Дилара. Эта старая карга все-таки убедила тебя пройти тест на совместимость? Не вздумай отдавать ей почку!

Выдыхаю. Догадываюсь теперь, о чем она говорит.

– С каких пор тебя интересует моя судьба?

Мама молчит, слышно, как сжимает зубы.

– Ты, скорее всего, подойдешь. Хочешь навсегда полуинвалидом остаться? Имей в виду, рожать после не сможешь, а ни один мужчина тебя такой замуж не возьмет. Все хотят детей.

Я осознаю, что как бы она не убеждала меня, что не любит меня, а по-своему беспокоится. Вот только делает это так, как умеет. Пугает, угрожает, говорит гадости.

– С чего ты взяла, что я…

– Если делаешь это назло мне, то подумай о дочери. Хочешь всю жизнь на таблетках прожить и умереть раньше срока? Я, конечно, знала, что Гюзель – та еще скорпиониха, но не думала, что настолько. Пусть других своих детей проверяет, а тебя в покое оставит. Не она тебя воспитывала, так что на такую щедрость права не имеет.

Кажется, мама меня уже не слушает, говорит будто сама с собой, а затем вдруг заявляет, что сама с этой гадиной свяжется и всё решит.

С одной стороны, мне немного приятно, что она неравнодушна, а с другой, в этот момент я чувствую себя одинокой. Ведь она мне не мать, сама призналась, что не любит. И только когда она неожиданно бросает трубку, до меня доходят до конца ее экспрессивная речь. Вот что она имела в виду?

Неприятная догадка возникает в голове, и как бы я ее не гнала от себя куда подальше, она никак не желает оставлять меня в покое. Неужели…

Додумать мысль мне не дает медсестра, когда подходит моя очередь сдавать кровь.

– Вам нужно будет восполнить потерю крови, Дилара Хамитовна, так что ешьте побольше мяса, молочки, морепродукты, – дают мне совет после сдачи крови, и я бессмысленно киваю, думаю совсем о другом.

В теле легкая слабость, так что при выходе из процедурного кабинета я сажусь обратно на скамью и прислоняюсь затылком к стене.

Как бы я ни хотела, чтобы мои догадки оказались неправильными, я всё никак не могу избавиться от мысли, что имела в виду мать. Может ли быть такое, что мои биологические родители – это Каримовы? Мои бывшие свекры.

А если так, то выходит, что Саид… сын Билаловых?

В голове такая каша, что раскалывается голова, так что когда мне снова звонят, я поднимаю трубку, не глядя на звонившего. И зря.

– Дилара? – звучит вдруг какой-то растерянный голос бывшей свекрови.

Я моментально подбираюсь и выпрямляюсь, чувствуя, как мобилизуются все резервы организма.

– Слушаю.

Сердце колотится, как бешеное, а я даже не в силах сразу закончить разговор, ведь обещала себе, что больше не буду с ней контактировать ни за какие посулы или деньги. Вот только оглушающая новость, которая меня поражает, не дает мне этого сделать. Отчего-то мне кажется, что интуиция меня не подводит, а я больше не хочу прятать голову в песок и отмахиваться от неприглядной правды.

И Гюзель Фатиховна, судя по всему, придерживается того же мнения.

– Мы могли бы поговорить с глазу на глаз? Нам… – небольшая заминка с ее стороны, – нужно встретиться.

– Не думаю, что нам есть, о чем говорить, – упрямо говорю я, так как в душе до сих пор живет обида и гнев за все те унижения, что мне пришлось пережить.

– Прошу тебя, это… важно.

Прикрываю ненадолго глаза и киваю, хотя она этого не видит.

– Я зайду к вам в палату, как освобожусь, – даю ей понять, что я недалеко.

Если бы Гюзель Фатиховна наехала на меня, я бы и слушать ее не стала, но голос ее звучит как-то потерянно, с нотками отчаяния и горечи.

Возникает мысль, что она хочет о чем-то меня попросить, но мама была не права, посчитав, что я собираюсь сдавать кровь для бывшей свекрови.

Свекровь в палате оказывается одна.

Внутрь я вхожу с какой-то опаской, будто там меня поджидает настоящая гюрза, но пересиливаю себя и подхожу к женщине поближе, к самой койке.

Выглядит она исхудавшей, изможденной и на вид больной. Впрочем, другие в больнице и не лежат. По-человечески мне ее, конечно, жаль, но и жертвовать собой ради нее я не буду.

– Считаешь, я заслужила? – спрашивает она вдруг неожиданно, вызывая у меня удивление.

В ее глазах я впервые не вижу ненависти, скорее, какую-то горечь и досаду. Но никак не раскаяние, что меня не особо поражает. Она такая, какая есть, и вряд ли уже изменится, даже несмотря на внешние обстоятельства, которые многих ставят на колени.

– А что вы хотите от меня услышать? Что я буду злорадствовать? Нет. Мне жаль, что так вышло, болезней никому не пожелаешь.

Я пожимаю плечами и присаживаюсь на единственный стульчик у ее койки. Палата, судя по всему, у нее одноместная, так что никто нашему разговору тет-а-тет не помешает.

Она молчит, но внимательно изучает мое лицо, но при этом никакого удивления на ее лице нет.

– Мне Бану звонила, – говорит она после нескольких минут тишины.

– Я догадалась.

– Давно знаешь?

– Что вы моя мать? Только что узнала.

– Не вижу радости на твоем лице, – морщится она, хотя и сама не пылает какими-то нежными чувствами ко мне.

– А должна кидаться к вам на шею и кричать, как долго я вас ждала? – фыркаю, а сама сжимаю ладони в кулаки.

Пусть я уже много месяцев знаю, что мои родители мне не родные, а всё равно оказываюсь не готова встретиться лицом к лицу с той, кто меня родила.

– Это, скорее, я должна спрашивать, почему вы не удивлены после звонка Бану, – киваю я, чувствуя себя так, будто по мне каток проехался. – Так что задам вам встречный вопрос. Как давно вы сами знаете, что я ваша дочь? И откуда?

Не знаю, что ожидала от нее услышать, но никак не того, что она выдаст.

– Всегда, – равнодушно пожимает она плечами, даже не подозревая, какой болезненный стон я сдерживаю.

– Тогда почему…

Я веду пальцами в воздухе, не зная, как объяснить ей то, что у меня на душе, но не показать, как сильно она меня ранит. Это не та женщина, которой я могу продемонстрировать свою боль. Она не поймет, только сделает мне больнее, испытав при этом удовольствие.

Я не обманываюсь ее состоянием и понимаю, что такие на колени не встают и прощения не просят. Слишком гордая она женщина, что не добавляет мне спокойствия. Еще более потерянной только ощущаю себя.

– Я изначально была против того, чтобы Саид на тебе женился, – признается она, хотя я и без этого знаю ее отношение к нашему браку. – Каждый раз, когда смотрю на тебя, чувствую стыд, и за это же тебя ненавижу. Моя плоть и кровь, воспитанная ненавистной мне женщиной, я постоянно вижу ее в тебе, хоть это и невозможно генетически. Ты переняла от нее больше, чем мне бы того хотелось. И я всегда боялась, что рано или поздно Бану откроет рот и расскажет тебе правду. И тогда вся моя тщательно выстроенная жизнь превратилась бы в ад.

Она честна со мной, и я вижу, что не врет. Но легче мне от этого не становится.

Мне ее не понять, ведь я не представляю, чтобы я ненавидела свою Амину. Она ведь моя звездочка, без которой я не представляю своей жизни.

Выходит, что я не нужна ни одной из своих матерей, чувствую себя всеми брошенной и несчастной, но тщательно скрываю свои чувства от этой женщины. Она не оценит. Не пожалеет. Только пнет, растоптав окончательно.

– Раз ты теперь в курсе… Ты ведь должна понимать, что близкими нам не стать, Дилара. Но кое-что я для тебя сделать могу.

– Что же?

– Я поговорю с Саидом, он от тебя отстанет. Но Дилара – его дочь, запретить ему с ней видеться я не могу, сама должна понимать.

– Но?

– Ты проницательна, в меня пошла, – удовлетворенно кивает она, но мне наоборот неприятно, хочется помыться и мочалкой всё тело протереть после общения с ней. – Я сделаю это для тебя, облегчив твою дальнейшую жизнь, но есть условие.

– Почку я вам не отдам, – предупреждаю сразу, но она кривится, будто я предложила ей помои. Неприятная все-таки она женщина.

– Условие иное.

Драматичная пауза.

– Никто не узнает ни о нашем разговоре, ни о том, кто есть кто. Особенно Саид.

– Хотите, чтобы я скрывала от него, что вы ему не мать?

Она сжимает зубы, явно злится, но не может себе больше позволить меня унижать. Ведь теперь у меня на руках козырь, который заставляет ее сдерживаться. Она боится, что Саид узнает правду. В груди горечь, что его, неродного сына, она любит больше. Но повлиять я на это не могу, так что стараюсь не принимать ее слова близко к сердцу.

– Вы так и не сказали, откуда знаете, что нас с Саидом поменяли местами.

– Я всё видела, – пожимает Гюзель Фатиховна плечами. – Бану не заметила меня, так что до сегодняшнего дня не подозревала, что я всю жизнь знала, что она поменяла наших детей. Не знаю, зачем ей это нужно было, но мне всё равно.

– Тогда почему шум не подняли? Я ведь ваша… дочь.

– Ты не поймешь, – резко выпаливает она, словно выпускает защитные иглы. Щерится, отчего скулы ее заостряются, делая ее вид куда болезненнее.

Я молчу, знаю, что расскажет. Больше ей не с кем поделиться.

– Шамиль – хороший муж, – заговаривает она снова, как и предполагала, – но мое сердце еще в школе было отдано Хамиту. Твоя мать украла у меня любимого, и я ей никогда этого не прощу.

Еще до того, как она продолжает, я догадываюсь, какими причинами она руководствовалась из-за своей болезненной безответной любви.

– Саид – сын Хамита. Ты даже не представляешь, как сильно он похож на него в молодости. Удивлена, что Хамит этого до сих пор не понял, – с какой-то горечью продолжает Гюзель. – Саид стал моей отдушиной в несчастливом браке. Все считают, что любимый сын у меня Дамир, но… Я просто всегда боялась, что остальные догадаются, кто он, если я буду уделять ему больше внимания, чем другим сыновьям. Я их всех люблю, но Саид… Он особенный.

Между нами повисает тишина. Недолгая.

Она явно хочет поскорее свернуть разговор, потому сразу переходит снова к делу.

– Я люблю своего сына и не хочу его терять, Дилара. Знаю, что у тебя новый мужчина и новая жизнь. Хочешь, чтобы Саид не мешал? Пойди мне навстречу, и тогда я помогу тебе.

Я рассматриваю ее в последний раз, понимая, что больше видеть ее не хочу. Отпускаю и ненависть, и боль, чтобы не лелеять их всю оставшуюся жизнь.

– Я ничего никому не скажу, но не ради вас и вашего спокойствия, – заговариваю, наконец. – Но вы всё равно повлияете на Саида, как и обещали. Посмотрим, умеет ли держать слово Гюзель Фатиховна Каримова.

Я резко встаю и ухожу, так ни разу и не обернувшись.

Эта женщина для меня теперь в прошлом.

Болеют оба Плесецких демонстративно и капризно. Сразу видно, что отец и сын.

Мне же приятно о них заботиться, готовить кашки-супы, давать таблетки по расписанию и пшикать горло, так как оба категорически отказываются лечиться. Приходится с ними обоими вести себя, как с маленькими.

Своей руководящей дланью Плесецкий дает мне внеплановый отпуск на неделю, так что все эти дни мы с Аминой живем с ними. А дочка и не против, каждый раз радуется, что здесь есть и приставка, и большой экран, и даже качели, прикрепленные к потолку. Раздолье для ребенка ее возраста.

Так, сама не заметив, я перевожу сюда все наши вещи, а как только двое Плесецких выздоравливают, об обратном переезде уже не идет и речи.

– Никуда не отпущу, – сурово “угрожает” мне Макар, притворно хмурясь, а я и не думаю о диверсии. Мне приятно, что иногда он ведет себя, как варвар – на плечо, по заднице ладошкой и в пещеру.

Вскоре вся компания знает, что я женщина владельца, так как Плесецкий даже и не собирался скрывать своих намерений в отношении меня, а уж когда я переехала к нему, и мы оба вышли на работу, стал при всех приходить ко мне в кабинет и собственнически кивать, глядя на часы, что пора обедать. За этим он, кстати, неукоснительно следит, не веря мне на слово, что я не голодна.

– Ты еще больший трудоголик, чем я, Дилара. Так и до истощения недалеко, а мне очень нравятся мои формы, – рычит игриво мне Макар, когда мы одни едем в лифте вниз, и я хихикаю, словно девчонка.

– Твои? – вздернув бровь, протягиваю я.

– Мои-мои!

Как только мы добираемся до хоум-рана, Макар открывается мне с новых граней. Ненасытный, даже местами озабоченный, он будто никак не может насытиться мной, постоянно лапает и сжимает меня, заставляя чувствовать себя самой желанной и чувственной. От этого всё во мне трепещет, и я сильнее привязываюсь к Плесецкому. И не сразу замечаю, что в какой-то момент мы перестаем пользоваться защитой, настолько сильно одурманена его флюидами.

А когда опомнилась, была уже на втором месяце беременности.

А этому властному пластилину только того и надо было, так что в головном офисе я не проработала и года, как вышла в декрет.

Сдавшись под напором Плесецкого, я все-таки соглашаюсь на тихую роспись и торжество в узком кругу, куда мы приглашаем только самых близких, включая Надю, которая была моей подругой все эти месяцы.

Родители самого Макара живут за пару тысяч километров, так что надолго не задерживаются в городе, но оказываются простыми и приятными людьми, которые тепло принимают и меня, и Амину.

Макар – копия своего отца, так что я уже заранее знаю, как он будет выглядеть в старости. А вот мама – миниатюрная улыбчивая женщина, которая явно любит детей, работала всю жизнь воспитательницей в детском саду. Сразу же находит общий язык с Аминой, и для меня этот фактор оказывается решающим, чтобы я окончательно успокоилась насчет того, как меня примет семья Плесецких.

В отличие от меня, у самого Макара ни братьев, ни сестер нет, а вот с моей стороны приезжают не только мои братья, но даже отец с матерью, которая хоть ничего мне и не говорит, но я вижу по ее глазам, что, несмотря на свой нрав, какие-то чувства да ко мне испытывает.

Макар нравится моей семьей, отец даже говорит мне наедине, что наконец я нашла настоящего мужчину, за которым буду, как за каменной стеной, и это оказывается для меня весомым доводом, говорящим о том, что выбор я сделала правильный.

Отцу мало кто нравится, а в этом случае он даже не смотрит на то, что Макар не нашей крови.

Что касается Гюзель Фатиховны, то она слово свое сдержала. Уж не знаю, о чем говорила с Саидом и как его убеждала, а больше он меня не беспокоил и на расторжение никаха согласился быстро, так что к моменту, когда мы с Макаром поженились, я была полностью свободная от любых обязательств женщина.

Бывшей свекрови донора все-таки нашли, операция прошла успешно, о чем мне сам потом рассказал Саид в присутствии Плесецкого, а вот Амина довольно быстро в силу детского возраста привыкла, что теперь у нее два папы.

Она быстрее Гордея стала называть Макара папой, а вот Гордей меня мамой назвал уже ближе к родам, словно все эти месяцы подспудно ждал, что и я уйду, как его мама когда-то.

Макар настаивал на совместных родах, так что еле как его отговорила от этой затеи, убедив, что он больше будет нужен детям. Они ведь тоже будут переживать, а приходящая няня только добавит им стресса. Гордей так вообще их всех на дух не переваривает после целой череды нанятого персонала в прошлом.

Но вот от грандиозной выписки, которую Макар организовывает, мне отвертеться не удается.

– Папина принцесса достойна лучших воспоминаний, – сказал, как отрезал, Макар и нанял целую команду фотографов и видеографов, которые запечатлели нашу крошку во всех ракурсах.

– Она такая крошечная, мамочка, но на меня совсем не похожа, – вздыхает Амина, когда впервые видит свою сестренку. Макар слегка опускается, чтобы детям было хорошо видно личико нашей дочери Гордею и Амине, а те и рады, вытягивают шеи и встают на носочки, с интересом изучая новорожденную.

– Зато на меня похожа, – горделиво выпячивает грудь колесом Гордей и касается пальцам щечки ребенка. – А как мы ее назовем?

Мы с Макаром смотрим друг на друга и синхронно называем имя.

– Диана.

Это был наш компромисс. Чтобы и нашим, и вашим, ведь имя универсальное, да и нравится нам обоим.

– А братика когда нам подарите? – вдруг с хитрецой выспрашивает Амина и щурится, хитровато переглядываясь с Гордеем. Вот же слаженная банда подрастает, не скажешь даже, что когда-то их невозможно было примирить.

– А это от нашей мамы зависит, – протягивает Макар и посматривает на меня с улыбкой. – Еще троих нам не хватает, Дилара Хамитовна, как считаете?

Плесецкому дай волю, так он бы устраивал мне декрет за декретом, уж очень ему понравилась мысль моего отца, которую тот вложил ему при первой встрече.

– Семья должна быть большая и сплоченная. Больше забот многократно, но и счастья сторицей прибавится.

Я молчу, ничего не отвечая сговорившимся Плесецким и одной Билаловой. Фамилию Амине мы так и не поменяли, да и я осталась при своей, чтобы дочка была в семье не в меньшинстве.

Сколько бы Саид не настаивал, что он официально должен числиться отцом Амины, я пока не спешу ответить ему согласием.

Пройдут годы, Амина подрастет и сама решит, хочет ли быть Каримовой или Плесецкой, ведь Макар в любой момент готов удочерить ее, считает ее своей дочерью. Мне приятно, но…

Поживем – увидим.

А пока…

Я живу настоящим и радуюсь тому, что когда-то сделала пусть и рискованный, но верный выбор, который привел меня к тому, кто делает меня по-настоящему счастливой.

Не думаю о том, что будет в будущем. Ни к чему переживать о том, что, возможно, никогда не случится, но может испортить мне “здесь и сейчас”.

Одно знаю точно.

У меня есть мои дети, и они самое большое счастье в моей жизни. И ради них я готова вытерпеть многое и не жалею о том, что когда-то было в прошлом.

Они мое прошлое, настоящее и будущее.